Вы находитесь на странице: 1из 205

В1.

ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 1

(Кликабельно.)

Если позволительно говорить об истории русской мысли, то таковая может быть


представлена в виде череды биографий. Совершенно невозможно говорить о
развитии русской «национальной идеи», то есть о самостоятельном развитии
духа. Впрочем, сомнительно, что это вообще возможно. Разве что история
немецкой мысли XVIII-первой половины XX вв. может дать материал для
убедительной стилизации подобного рода (примерно в том смысле, в котором
геометрия послужила филологическим каркасом для этики Спинозы).

Можно говорить об истории мировой философии, потому что при таком масштабе
исчезает даже планетарная привязка. Скорее всего, развитие философии у
других разумных существ будет так же совпадать с нашим циклом, как развитие
математики.

Но нация есть нечто слишком дробное, собственно это некоторая ошибка,


отклонение от общемирового стандарта, индивидуальный «почерк». Отсюда
вытекает неизбежность, но также и неизбежная двусмысленность любого
национализма. Национализм – генерализация частности. Или, иными словами,
сведение истории нации к индивидуальной биографии.
Постоянно воспроизводящийся сюжет русской жизни это столкновение русской
личности, - слабой и артистичной, - с тусклой реальностью мировой периферии. В
этом забавность, но также и трагичность судьбы русского человека. Во внешнем
хаосе событий его жизни есть некоторая логика, и это логика всё более
увеличивающихся неудач, которые самим фактом своего постоянного
возрастания говорят о тенденции противоположенной - о грандиозном масштабе
русской истории, её хрустальной наивности, просветляющей переусложнённую и
излишне абстрактную духовную жизнь Западной Европы, и делающей, таким
образом, и её более цельной. Неведомая сила создаёт и создаёт новые
поколения русских личностей, иногда наделённых исключительными
способностями, но эта же сила швыряет их о стену непонимания, азиатской
косности и инерции. Чтобы сначала уничтожить, а затем обречь на загробный
триумф в вечернем мире Европы.

Наверно именно это придает смысл бессмысленной русской истории: хаос и


неудача русского мира оправдывается естественной драмой индивидуальной
судьбы: имеющей начало, развитие, кульминацию и развязку. То есть меру.

Гоголь в статье 1835 года сказал, что «Пушкин это русский человек в его
развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет». Николай Васильевич
всю жизнь питал пагубное пристрастие к нежинским риторическим фигурам, часто
заводившим его не туда, куда надо, причём далеко. Однако довольно нелепая
статья была написана в нужное время и, в общем, корявую фразу можно
исправить до классической степени фундаментального обобщения:

«Пушкин это судьба гениальной русской личности в ближайшие двести лет».

II

Обстоятельства жизни Александра Пушкина известны хорошо и стали элементом


национального образования. Излагая биографическую канву, обращу внимание
на любопытные частности, обычно не замечаемые, и на некоторые события,
официальная интерпретация которых неудовлетворительна.

Прадедом Пушкина был эфиоп Абрам Ганнибал, что всегда подчёркивается, и


вполне справедливо: во внешности поэта угадываются африканские черты, эти
же черты есть в его характере. Однако женой Абрама Ганнибала была шведка
Кристина фон Шеберх, и западной крови в Пушкине ровно столько, сколько
африканской. 75% - русская кровь, 12,5% - африканская, 12,5% - шведская. К
этому можно добавить, что жена Пушкина, Наталья Гончарова, на 25% была
немкой.

Любопытно, что и сам Пушкин, и его современники усматривали в доле


африканской крови черту скорее западную. Во Франции белые колонисты,
родившиеся в колониях, именовались креолами, а система пласажа позволяла
усыновлять детей, рожденных от чёрных содержанок. Креолкой была жена
Наполеона Жозефина Богарне, креолом считался французский поэт Эварист
Парни, которому подражал молодой Пушкин. А современник Пушкина Дюма
вообще был квартероном. Поэтому, делая комплименты матери Пушкина,
поклонники именовали, её «прекрасной креолкой». Кстати, сам Абрам Ганнибал
длительное время жил во Франции и получил там профессию военного инженера.
То есть для русского глаза был скорее представителем западной цивилизации,
«Обамой».
Мать Пушкина в молодости.

Поэтому в лицее Пушкину дали прозвище «Француз» в том числе из-за


африканской крови. Но главное потому, что он французом и был. Дело не в
совершенном владении французским языком, на котором он писал свои детские
стихи, а в самом характере.

У маленького Саши было поведение французского школьника и типично


французское остроумие. Он со смехом рассказывал, что его младший брат
Николай, умерший в 6 лет, перед смертью показал ему язык. Когда старшая
сестра поссорилась с матерью и заявила: «Повешусь, а прощения просить не
буду», - Саша стал вбивать в стену гвоздь, чтобы сестренке было удобно
вешаться.
Мать Пушкина в зрелом возрасте.

Как французы вели себя и родители: прохладное отношение к сыну


маскировалось внешними проявлениями «самой дружеской симпатии», и
дополнялось стремлением побыстрее сбагрить ребенка в интернат.

В общем пуркуа па, но это составляло разительный контраст с образом жизни


родителей – богатых и безалаберных помещиков, не умеющих управлять
хозяйством, бестолково тратящих деньги, содержащих 15 человек дворни –
лентяев и бездельников, и отдавших имения на откуп ворам-управляющим.

Подобное великолепие должно было уравновешиваться старомосковской


задушевностью а ля семейство Ростовых, но задушевности не было.
Отец Пушкина был человеком совершенно ничтожным. Невозможно поверить,
что это не ироничная стилизация, написанная через сто лет, а портрет с
натуры. Тут прекрасно всё – одежда, рукопись в руках, стол писателя с
перьями, собака, цилиндр. Это готовый Козьма Прутков.

Дело в том, что Сергей Львович, как и его брат Василий, принадлежали к
межеумочному поколению людей, вполне культурных, но живущих в стране, где
культура находилась ещё в стадии формирования. Они были вынуждены
говорить по-французски просто потому, что в русском ещё не было понятийного
аппарата для выражения сложных чувств и мыслей. Русский язык только
предстояло доделать. С этой задачей их сын и племянник справился блестяще, в
том числе потому, что, благодаря французскому, был в положении русского
человека конца 19 века. За Пушкиным была великая французская литература,
которую он читал не как иностранец, а как француз. И которая дала ему лексику,
строй мыслей, привычки, даже повадки. Именно потому, что он был человеком
совершенно культурным, по своей культуре он не был русским. С нашей точки
зрения, - то есть с точки зрения людей, прошедших пушкинскую школу.

Пушкин сказал в 1825 году:

«Русский метафизический язык находится у нас еще в диком состоянии. Дай


бог ему когда-нибудь образоваться наподобие французского (ясного точного
языка прозы — т. е. языка мыслей)».

Французский тогда был языком межнационального общения европейцев, а


уровень развития французской литературы, а равно сопутствующей
промышленности, лет на 50 обгонял Германию и Англию (не говоря о других
странах). Знающий французский язык мог также читать достаточно хорошие
переводы немцев и англичан, и следить за общеевропейским литературным
процессом по блестящей парижской критике.

Братья Пушкины (Сергей и Василий) отличались галломанией даже на общем


российском фоне того времени. И у того, и у другого была большая библиотека
французских книг и склонность к французской болтовне. В доме Сергея Львовича
ставились домашние спектакли на французском языке, с чего маленький Саша и
начал своё приобщение к литературным занятиям.

Дядя Пушкина говорил как француз, одевался как француз, выглядел как
француз и вел себя как француз. В отличие от брата, он был неплохим
литератором второго плана, имеющим хорошие литературные знакомства.
Большая часть его произведений – полупорнографические стихи в духе Пирона.
Именно Василий Львович привёз Александра из Москвы поступать в Лицей.

В эту эпоху возникла знаменитая французская поговорка: «поскреби русского – и


увидишь татарина». Русских надо было именно скрести, потому что внешне они
часто производили впечатление больших французов, чем сами французы. В этом
было их отличие от образованных немцев или англичан, которые хорошо зная
французский, всё-таки говорили на нём как немцы или англичане. Но если немцы
и англичане были носителями общеевропейской культуры, пускай с налётом
провинциализма, то за душой у тогдашних русских не было ничего. Ноль.

Вы говорите с человеком, он вам твердит зады современной культуры – удачно и


к месту. Постепенно вы замечете, что он повторяется. Говорите про климат – он
про глобальное потепление, вы про кинематограф - он про политкорректность, вы
про террористов - он про мультикультуризм. Далее идёт экология, холокост,
полёты на Марс, покемоны. Ещё дальше – ноль. Всё правильно, всё не вызывает
отторжения и изобличает человека культурного, но любые попытки выйти за
пределы элементарного тезауруса натыкаются даже не на раздражение, а на
растерянность. У человека нет слов.

Бон мо пушкинского светского общества: «Скажите, NN глупа или нет? – Не знаю,


я говорил с ней на французском».

У Пушкина были плохие отношения с семьёй. Отец был холоден, мать его не
любила, сестра вместе с мужем считала конкурентом в претензиях на
наследство. У него были хорошие отношения с братом Львом.

По иронии судьбы, как это обычно и бывает, брат Пушкина, добрый, но


абсолютно заурядный человек, обладал поэтической внешностью. Александр
выглядел как злая карикатура на голубоглазого и светловолосого херувима, и,
вдобавок, мать имела жестокость судить о сыновьях исключительно по их
внешности. Лев был любимчиком, а Саше всякое лыко ставили в строку.
Нельзя сказать, что мать была к нему просто равнодушна. Она его
ненавидела, успехи Александра ее бесили и заставляли ещё больше любить (и
жалеть) младшего сына.

23-летний Пушкин написал 17-летнему Льву развёрнутое письмо старшего брата,


где учил его жизни. На французском языке, и со стилистическими фигурами:

«Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого


начала думай о них всё самое плохое, что только можно вообразить: ты не
слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое,
я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их
самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких
предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе
неприятности при вступлении твоем в свет.

Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же


остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были
любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше
всего этого ожидаем.

Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно


будет тобой овладевать; люди этого не понимают и охотно принимают за
угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.

Никогда не принимай одолжений. Одолжение чаще всего — предательство.—


Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает.

Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня не хватает


решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я
могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу
только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть
ею…

Никогда не забывай умышленной обиды,— будь немногословен или вовсе


смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление.

Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не


старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей
резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные
ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения.

Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как
кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться
бесчестным или прослыть таковым.

Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценой горького


опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден. Они
могут избавить тебя от дней тоски и бешенства».

В этих словах, вероятно, есть резон. Пожалуй, они даже отражают жизненную
позицию Пушкина, которой он неудачно пытался следовать (как сказал Вяземский
– «вбил себе в голову»).

Но, в общем, эта французская трескотня не имеет никакого отношения к


реальности. Лев не мог принять подобный жизненный урок, потому что был
добродушным бонвиваном. А если бы он этот урок принял, то первым делом от
этого пострадал бы его старший брат, вовсе не стремящийся увидеть во Льве
холодного эгоиста. Лев начал с того, что показал письмо знакомым, чем поставил
Александра в неудобное положение. А потом провалил денежные поручения
брата, использовав полученные деньги по своему усмотрению и сделав
всеобщим достоянием рукописи стихов, которые он должен был отдать в
публикацию.

По-французски же всё было правильно.


III

С 1811 по 1817 год Пушкин учился в только что основанном Царскосельском


лицее. По своему типу это учебное заведение больше всего напоминало
Смольный институт благородных девиц. С учениками нянчились, они находились
в полной изоляции от родителей, это было единственное заведение, где
мальчиков не пороли. Учебная программа Лицея была оторвана от жизни, упор
делался на гуманитарные предметы, включая стихосложение и рисование.
Главное, учеников не отпускали к родителям даже на каникулы. В дальнейшем
режим был смягчён, а педагоги приобрели необходимый опыт. Но, в общем,
пушкинский лицей выпустил «институток». Неудивительно, что они мерли как
мухи, и к 1837 году из 30 выпускников умерло 9.

Лично Пушкин был человеком умным, к тому же из-за «креольства» быстро


созрел, и к концу учёбы ни в грош не ставил директора Лицея Энгельгардта.
Энгельгардт дал следующую письменную характеристику почти 16-летнему
Пушкину:

«Высшая и конечная цель Пушкина – блестеть, и именно поэзией; но едва ли


найдет она у него прочное основание, потому что он боится всякого
серьезного учения, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины,
совершенно поверхностный, французский ум. Это еще самое лучшее, что
можно сказать о Пушкине. Его сердце холодно и пусто: в нем нет ни любви, ни
религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское
сердце. Нежные и юношеские чувствования унижены в нем воображением,
оскверненным всеми эротическими произведениями французской литературы,
которые он при поступлении в лицей знал почти наизусть, как достойное
приобретение первоначального воспитания».

Пушкин дал бы следующую характеристику Энгельгардту:

«Высшая и конечная цель Энгельгардта – устроение материального


благополучия своей семьи путём образцовой службы в казенном заведении.
Обладая однобоким и неподвижным умом немецкого педанта, он стремится вести
задушевные беседы со своими воспитанниками, не принимая в расчёт того, что
они взрослеют, а кроме того сильно отличаются между собой по степени
развития. Что годится для одного, у другого вызывает усмешку. Нельзя вести
высоконравственные беседы, и одновременно шарить по личным вещам,
подслушивать разговоры и вскрывать личную переписку. Что позволительно
тупоголовому немцу, не должно быть основанием деятельности серьёзного
воспитателя».

Но французский ум Пушкина в условиях «институтского» ограничения


информации был беспомощным и делал логически правильные умозаключения
на основании фрагментов реальности, произвольно вырванных из контекста
жизни. Не говоря о том, что умозаключений часто и не было. Были риторические
фигуры, взятые «на вырост» из другой культуры.

Прилежная институтка должна играть на клавикордах и вышивать крестиком. А


что должен делать прилежный «институт»? Очевидно, пить, играть в карты,
ходить по борделям, стрелять из пистолета и фехтовать. Всё это молодой
Пушкин делал с большим усердием, избрав в учителя гусар, казармы которых
находились поблизости от лицея.
В общем, в подобном поведении была своя логика, только в этой логике зияли
пробелы. Для Пушкина гусары были эпическими персонажами, быть гусаром
было круто и весело. Вероятно это была правда. Но не вся правда.

Пушкин был совершенное дитя, гусары стали водить его по публичным домам,
где проституток он воспринимал как взрослых женщин, которые ему достались за
деньги. С тетенькой можно было делать что угодно. Сказать встань на стол – она
встанет. Сказать залезь под стол – она залезет. Это было очень забавно.
Проститутки отвечали на его вопросы, этими вопросами он доводил их до слёз.
Просил рассказать хистори, потом уговаривал бросить бордель, давал на это
деньги (спьяну). Протрезвев, всё забывал.

Вот мой Онегин на свободе;


Острижен по последней моде,
Как dandy лондонский одет -
И наконец увидел свет.

Начав взрослую жизнь, Пушкин тут же собрал букет венерических заболеваний –


к счастью вовремя вылеченных. Александр усиленно изображал себя любителем
выпить, тогда как особого пристрастия к вину у него не было, к тому же опьянев,
он становился невыносим.

В карты он нормально играть так и не научился, проигрывая всё, вплоть до


рукописей «Евгения Онегина» и сборника стихов об одном экземпляре, на
издание которого уже была объявлена подписка. Если его не обирали до нитки,
то только потому, что использовали как живца для заманивания более крупных
клиентов. Именно картёжники финансировали его поездку на Кавказ в конце 20-х
– с целью потрошения местных игроков.
Пушкин волочился за замужними дамами, но это приводило к смешным и
нелепым историям. Обладая уродливой внешностью, он справедливо играл от
противного: одевался в нелепые костюмы, стригся наголо, ходил в гигантских
шароварах и прозрачных панталонах, носил фески и рассказывал небылицы об
амурных успехах. Но Байрона из него не получалось. Молодого Пушкина любят
изображать в виде формановского Моцарта, но скорее это смесь Бетховена и
героя «Заводного апельсина».
Герой «Заводного апельсина» создал банду, которая ходила в белой одежде с
бронированными подгузниками, носила котелки и трости, клеила на один глаз
накладные ресницы и пила морковный сокмолоко. Молоко называли по-русски,
вообще сленг членов организации наполовину состоял из русских слов, включая
как безобидные «руки» «ноги», так и матерную ругань. Глава банды, обладая
деструктивным поведением, тем не менее, был фанатом Бетховена, особенно
его девятой симфонии. Когда его «вылечили», он также потерял дар
понимания музыки, и Бетховен стал вызывать у него рвоту.

Главное, Пушкин совершенно не разбирался в людях, поэтому легко становился


жертвой розыгрышей и обманов. Во время южной ссылки (1820-1824) он нашел
себе «друга» - Александра Раевского. Раевский был любовником графини
Воронцовой, жены царского наместника и начальника Пушкина. Воронцова с
помощью Раевского разыграла поэта, тот стал открыто ухаживать, она
жаловалась мужу и тем самым маскировала очень серьёзную связь с Раевским (у
них был общий ребёнок). Интрига привела к печальным последствиям: по
настоянию разгневанного Воронцова режим опалы изменился: из крупного
европейского города Пушкина выслали в деревенскую глушь. На юге России
Пушкин мог совершать длительные путешествия, из Михайловского не мог
выехать даже в ближайший Псков и, не умри Александр I, просидел бы там
крепко лет десять.

В2. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 2
Художник пытается изобразить убийство Петром Каховским генерала
Милорадовича, будто бы прибывшего уговаривать восставших декабристов.
(Кликабельно.)

IV (Отступление про декабристов)

События междуцарствия 1825 года изучены крайне плохо. До 1917 года это была
государственная легенда, затверженная до стадии суры корана. Из-за
потрясающей абсурдности она вообще не подлежит какому-либо анализу. Мол,
было так. А почему, как – не ваше дело. После 1917 года получилось ещё хуже:
Россия перестала быть самостоятельным государством, а доставшаяся в
наследство интерпретация «восстания» послужила элементом Краткого курса
ВКП(б) – плюсового (от создания партии до современности) и минусового (от
мальчика из пещеры Тешик-Таш до создания партии).

Сколько можно судить по внешней фактографии, события разворачивались


следующим образом.

19 ноября 1825 года умер Александр I. Императором стал его наследник,


цесаревич Константин. Ему присягли члены императорской фамилии,
правительство, гвардия, началось печатание официальных бланков с его
титулом.
Константин I

Проблема заключалась в том, что Константин одновременно являлся (де факто)


польским королём. У него был свой двор в Варшаве и отдельная польская армия.
Он был также женат на польской аристократке. Прибытие нового императора в
Петербург означало, что туда же прибудет варшавский аппарат и составит костяк
новой администрации. С другой стороны, армия Константина (опора его власти)
останется в Польше.

Петербургские Романовы – вдова Павла I Мария Федоровна (66 лет) и её


младшие дети Николай (29 лет) и Михаил (27 лет), были настроены против
Константина (46 лет), но формально не могли ничего поделать. 47-летний
Александр I умер слишком внезапно (и, добавим, при невыясненных
обстоятельствах).

В этих условиях начался торг и импровизации. Между варшавским и


петербургским двором стал курсировать младший Романов - Михаил. В
Петербурге, признав императором Константина I, одновременно потребовали его
немедленного прибытия в Петербург, хотя требовать от самодержца никто ничего
не мог.
У Павла I родилось два сына, потом шесть дочерей, потом ещё два сына.
Между первой и второй парой сыновей была разница в 17 лет. На этой
картине изображено четыре императора: в центре Павел, слева Александр I и
Константин I, рядом с матерью-императрицей Николай I. Рядом с Павлом I
младший сын Михаил. Он наиболее близок к отцу не случайно. Это
единственный ребенок Павла, родившийся после его восшествия на престол
(т.е. «порфирородный»), что не давало прямого наследования, но имело особое
династическое значение.

Вероятно, Константин соглашался передать общероссийский трон Николаю с


условием практически полной независимости Польши, включая прирезку ряда
восточных территорий, аннексированных Россией. При этом сам Константин
официально короновался бы королём Польши, но оставался вассалом русского
царя.

Интересные переговоры были прерваны 13 декабря, когда на заседании


Госсовета Николай внезапно объявил, что он император и уже является
императором с даты смерти Александра I. Константина I нет, и не было. На 14
число была назначена "переприсяга" гвардии.
С самого начала Александра и Константина воспитывали как своеобразный
тандем. В нарушение правил они были оба провозглашены наследниками
(«цесаревичами»). На этой картине в аллегорической форме представлен
проект решения «восточного вопроса». Саша разрубает гордиев узел, а Костя
водружает православный стяг Константинополя.
Тандем сохранялся вплоть до начала царствования Александра, и продолжился
далее, так как, после воцарения бездетного старшего брата, Константин
остался наследником престола.

14 декабря доверенное лицо Константина I военный генерал-губернатор


Петербурга Милорадович решил подавить восстание. Учитывая, что Николай I не
предпринимал пока каких-либо репрессивных мер, речь шла тоже о
демонстрации силы. Гвардия отказалась присягать Николаю, и ряд её частей
вышел на Сенатскую площадь. Предполагалось, что в этой ситуации Николай
отыграет назад и торг продолжится.
Ещё одна версия убийства Милорадовича. На этот раз его убивает не
джентльмен в штатском, а трудящийся.

Николай I, однако, моментально убил Милорадовича (затем свалив убийство на


«декабрьских заговорщиков») и блокировал части, намеревающиеся
присоединиться к выступившим. После этого операция устрашения (и тем более
вооружённого подавления мятежа) потеряла смысл, но поскольку у
константиновцев теперь не было командира и они сами слабо понимали что
происходит (был просто отдан приказ по военным ложам), войска продолжали
стоять на площади. Не было человека, способного отдать приказ разойтись. К
вечеру константиновцы были разогнаны выстрелами пушек. Начались аресты.

Иными словами:

1. Николай I и был декабристом, совершившим государственный переворот


14.12.1825 года.

2. Представителям военного масонства, выступившим на защиту законного


императора, задним числом приписали ниспровержение монархии, и даже
замыслы убийства всей императорской семьи. Для этого использовалась ничего
не значащая либеральная риторика масонских лож, характерная для
царствования Александра I (прозванного Пушкиным «якобинцем на троне»), а
также материалы следствия, проводившегося с заранее предопределенным
результатом.
Ещё одна художественная версия убийства Милорадовича. На этот раз
стреляет калика перехожий с котомкой. Как это ни парадоксально, это
наиболее правдоподобный вариант (стреляли, правда, в спину). Вокруг
Милорадовича была толпа, кто стрелял, никто не видел. На следствии вину на
себя взял Каховский, но его показания настолько фантастичны, что не
выдерживают никакой критики. Кроме всего прочего в этот день несчастный
умудрился убить командира лейб-гвардии Гренадерского полка, пожить в
гостинице и подарить случайному человеку окровавленный кинжал на память.
По официальной версии Милорадович появился на Сенатской площади
спонтанно, по приказу случайно наткнувшегося на него Николая I, а перед
смертью зачем-то отдал Николаю свою шпагу, которую ему вручил
Константин (то есть сдался), отпустил всех крестьян на волю (лишил семью
наследства) и… попросил помиловать Каховского, которого он опознал на
площади как сына своего сослуживца (то есть Каховский в него не только не
стрелял, а его по просьбе самой жертвы надо отпустить). Каховский после
ареста был под личной опекой Николая, а перед смертью четверо других
осуждённых не подали ему руки.

Выставление событий 14 декабря в виде попытки полоумной революции а ля


Франция 1789 было крайне важно и для Николая, и для Константина. Константин
таким образом открещивался от неудачных легитимистов, изображая их
сборищем сумасшедших и санкюлотов, использовавших его имя (без его ведома)
для своих никому не понятных целей. А Николай представлял безжалостный
расстрел гвардии (!) восстановлением законного порядка.

В результате, к началу 1826 года всё вернулось в состояние статус кво, с той
только разницей, что императором был не Александр, а Николай, а наследником
престола - не Константин, а Михаил.

Александр I скоропостижно скончался в Таганроге от крымской лихорадки.


Болезнь началась с того, что государь стал бриться, случайно порезался и
упал в обморок. Супруга, действительно тяжело болевшая, скончалась через
полгода на пути из Таганрога в Петербург. На гравюре показано, как ангелы
поднимают её в рай, а в раю её уже ждет незабвенный супруг. В римской тоге
и рядом с Петром I.

Окончанием смуты следует считать объявление приговора декабристам и


коронацию в Москве, куда, наконец, прибыл Константин. Это лето 1826 года.
Современники отмечали, что Константин «понуро брёл» рядом с Николаем.
Уезжая из Москвы, он сказал, что был на собственных похоронах.

Тем не менее, Константин сохранил своё влияние в Польше, и добился, чтобы


там не велось настоящее следствие по делу 14 декабря. Несомненно, он же
настоял на том, чтобы польско-украинский состав декабристов был скрыт
(поляками и украинцами там было ¾). Более того, Константин даже укрепил
власть, официально заняв пост наместника Польши.

Вообще, с точки зрения этнической, борьба между Константином и Николаем


была борьбой «славян» (то есть поляков и недостаточно русифицированных
украинцев) и «немцев» (прибалтийских немцев и шведов). Для формирующейся
русской нации победа николаевцев была более предпочтительной. Что и
показали дальнейшие события.

Летом 1824 года Пушкина выслали в родовое имение Михайловское, где он


встретил от отца стандартный французский прием. Первым делом Сергей
Львович договорился с тайной полицией, что будет стучать на бесконечно
любимого сына. Вторым делом, начал плакать, что общение с бесконечно
любимым сыном как бы бросает тень на незапятнанную репутацию отца, доселе
ничем не скомпрометированную. И, наконец, третьим делом, спровоцировал с
сыном публичный скандал, после чего заявил соседям-помещикам, что сын его
избил и грозится убить. После этого французский папА, выполнив свой
гражданский долг, уехал в Москву, и с сыном не встречался. Разумеется, до тех
пор, пока Пушкин не удостоился монаршьего расположения. После этого
прошедший французскую науку Сергей Львович стал громко хвалить стихи
великого поэта и хвастаться своим отцовством. А потом и клянчить деньги – но
это уже черта скорее русская.

Жить в Михайловском было довольно тоскливо, Александр Сергеевич стал


рассылать просьбы о прощении и о дозволении выехать за границу, для чего
придумал смертельно больную ногу. Императорскому величеству было
благоугодно всемилостивейшее разрешить выехать для операции ноги в Псков.

Понятно, что весть о смерти Александра и воцарении Константина была принята


Пушкиным с восторгом. Он писал в письме за десять дней до 14 декабря:

«Как верный подданный, должен я, конечно, печалиться о смерти государя; но,


как поэт, радуюсь восшествию на престол Константина I. В нем очень много
романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем
Барклаем напоминают Генриха V. — К тому ж он умен, а с умными людьми все
как-то лучше; словом, я надеюсь от него много хорошего. Как бы хорошо было,
если бы нынешней зимой я был (в Петербурге)».

Конечно, Пушкин пересаливает, зная, что его переписка вскрывается, но явно


надеется на амнистию.

Сведения о восстании декабристов вызвали у Пушкина ужас, но не потому, что он


был причастен к «заговору», а из опасений, что под горячую руку начнут мести
всех.

Выждав месяц-полтора и убедившись, что никто по его душу не пришёл, Пушкин


пишет письмо Жуковскому:

«Вероятно правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с


возмутителями 14 декабря связей политических не имел, – но оно в журналах
объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не
объявили о том полиции. Но кто же кроме правительства и полиции не знал о
нем? О заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей
безвинности… Кажется, можно сказать царю: ваше величество, если Пушкин
не замешан, то нельзя ли наконец позволить ему вернуться?»

В этом же письме Пушкин гарантирует собственную лояльность и готов заключить


с правительством условия, на основании которых его бы могли выпустить в
Петербург. На что Жуковский советует выждать несколько месяцев и пока не
напоминать о себе без нужды.

Действительно, как только всё утряслось (декабристов повесили и сослали, и


началась подготовка к коронационным торжествам), Пушкина внезапно доставили
в Москву. Николай имел длительную беседу с поэтом, остался ею доволен, и
заявил, что «беседовал с умнейшим человеком России». Николай стал личным
цензором Пушкина (колоссальная привилегия в абсолютистском государстве), и
приставил к нему шефа жандармов Бенкендорфа, ранг которого заранее
исключал ор и мелочные придирки. Александр Сергеевич и Александр
Христофорович по мере необходимости вежливо беседовали и решали
возникшие вопросы. В основном речь шла о просьбах и претензиях Пушкина.
Когда он сватался к Гончаровой, будущая тёща крайне недоверчиво отнеслась к
ухаживаниям «опасного вольнодумца». Пушкин попросил Бенкендорфа написать
для Гончаровых своеобразное рекомендательное письмо, и тут же его получил:

«Я имел счастье представить Императору письмо, которое вам угодно было


мне написать 16 числа сего месяца. Его Императорское Величество, с
благосклонным удовлетворением приняв известие о вашей предстоящей
женитьбе, удостоил заметить по сему случаю, что Он надеется, что вы,
конечно, хорошо допросили себя раньше, чем сделать этот шаг, и нашли в
себе качества сердца и характера, какие необходимы для того, чтобы
составить счастье женщины, - и в особенности такой милой, интересной
женщины, как m-lle Гончарова.

Что касается вашего личного положения по отношению к правительству, - я


могу вам только повторить то, что уже говорил вам столько раз; я нахожу
его совершенно соответствующим вашим интересам; в нем не может быть
ничего ложного или сомнительного, если, разумеется, вы сами не пожелаете
сделать его таковым. Его Величество Император, в совершенном отеческом
попечении о вас, милостивый государь, удостоил поручить мне, генералу
Бенкендорфу, - не как шефу жандармов, а как человеку, к которому Ему угодно
относиться с доверием, - наблюдать за вами и руководительствовать своими
советами; никогда никакая полиция не получала распоряжения следить за вами.
Советы, которые я вам от времени до времени давал, как друг, могли вам
быть только полезны, - я надеюсь, что вы всегда и впредь будете в этом
убеждаться.- В чем же то недоверие, которое будто бы можно в этом
отношении найти в вашем положении? Я уполномочиваю вас, милостивый
государь, показать это письмо всем тем, кому, по вашему мнению, должно его
показать».

Чем руководствовался Николай, прощая опального поэта? Конечно, это был


широкий жест, рассчитанный на увеличение своей популярности: «Старая власть
поэта сослала, новая вызволила из ссылки и приблизила». Особенно выгодно это
выглядело на фоне недавних репрессий, и здесь мы находим более глубокую
причину действий Николая (этот человек никогда не руководствовался чувствами,
да к тому же был чужд литературы).
Юный Николай чем-то похож на Пушкина (кстати, Лицей первоначально
задумывался как учебное заведение для Николая). На многие вещи они
смотрели одинаково. Николай был, несомненно, человеком французской
культуры, хотя и с налётом тевтонской дубоватости. В подростковом
возрасте он составил шутливое завещание (разумеется, на французском
языке), где среди прочих были следующие пункты: «Совсем не обладая
средствами, имея лишь 2 рубля и 80 копеек серебром, я завещаю их черти
кому»; «пусть из моей кожи сделают барабан для Измайловского полка»;
«завещаю себя заморозить, а потом похоронить в могиле с нашатырем».
Завещание заканчивалось так: «А теперь я вынужден, откланяться и уйти в
другой мир, вы можете передать письма, однако, прошу не обременять меня
посылками, поскольку мой экипаж будет слишком маленьким». Примечательно,
что Николя ошибся и вместо «копеек» написал «су» (мелкая французская
монета того времени).

У Николая не было ничего личного к декабристам, потому что он прекрасно


понимал, что никаких декабристов не было. Была сеть кружков по интересам,
большей частью оформленная в виде масонских лож, переведенных указом
Александра I в полулегальное положение. На этом фоне существовало несколько
конспираций – например филоэллинов, инспирированных русской тайной
полицией. Или «славян», находящихся под эгидой Константина I. Все эти люди
вошли в конфронтацию с Николаем не по своей воле, а в силу династических
обстоятельств. Как писал укрывшийся в Англии Николай Тургенев:

«Я всегда почитал общество более шуточным нежели сериозным занятием…


Могут спросить меня: но зачем все эти тайные общества, если ты видел, что
это вздор? Что могу я отвечать на это? Иные для развлечения играют в
карты, иные пляшут, иные играют в жмурки, иные собираются в разговорах
проводить время. Я принадлежу к числу сих последних. Что теперь из этих
разговоров делают преступление – мог ли я это предвидеть?»

Реально «декабристами» были поляки – религиозные фанатики, готовые по


первому свистку выкалывать глаза и резать всех, на кого укажет «верховная
хунта». На Украине накал зверства был слабее на два порядка. Местные
«славяне» могли вяло поддержать польских инсургентов и организовать
несколько локальных выступлений. Ещё на два порядка было слабее в
Петербурге. Эти могли сделать то, что сделали – встали строем и попросили
прочесть их петицию в Госсовете. А в Москве сидели грибоедовские персонажи –
Репетилов давал шутовские характеристики совершенно реальным людям.

Но именно поляков, прикрываемых Константином, в 1825-1826 году трогать было


нельзя. А тогда зачем всё? Вот Николай и указал следственной комиссии: «Не
искать виновных, но каждому дать возможность оправдаться». Режим сосланных
декабристов был очень мягким, в дальнейшем условия наказания несколько раз
смягчались. Родственников декабристов старались не ограничивать в правах.

В этой обстановке Николай рассчитывал, что Пушкин будет главным ходатаем по


делу декабристов, что даст возможность властям проявлять разумную гуманность
и постепенно восстанавливать отношения с либеральной оппозицией.

Пушкин этой роли совершенно не понял и поставил себя в двусмысленное


положение. Он как щенок набросился на Николая и измазал его своими слюнями.

Прибытие Пушкина в Москву произвело фурор, поэт оказался на вершине своей


популярности. Со времен «Руслана и Людмилы» (1820) Пушкин был самым
популярным поэтом России, ссылка добавила ему венец опального правдолюбца,
и вот после страшного междуцарствия поэт появился в Москве. Это было нечто
невероятное:

«Впечатление, произведенное на публику появлением Пушкина в московском


театре, после возвращения из ссылки, может сравниться только с волнением
толпы в зале Дворянского собрания, когда вошел в нее А. П. Ермолов, только
что оставивший кавказскую армию. Мгновенно разнеслась по зале весть, что
Пушкин в театре; имя его повторялось в каком-то общем гуле; все лица, все
бинокли обращены были на одного человека, стоявшего между рядами и
окруженного густою толпою».

Начались попойки, неизбежные карты и «рассеянный образ жизни». Но в отличие


от прошлого царствования Пушкин стал публично поднимать тосты за государя
императора, а потом и писать проправительственные вирши:

Нет, я не льстец, когда царю


Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:


Он бодро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.
О нет, хоть юность в нем кипит,
Но не жесток в нем дух державный:
Тому, кого карает явно,
Он втайне милости творит.

Текла в изгнаньe жизнь моя,


Влачил я с милыми разлуку,
Но он мне царственную руку
Простер — и с вами снова я.

Во мне почтил он вдохновенье,


Освободил он мысль мою,
И я ль, в сердечном умиленье,
Ему хвалы не воспою?

Николай, будучи цензором Пушкина, запретил эти стихи к публикации, сочтя их


признаком дурного тона.

Ничтожный Языков совершенно правильно написал:

«Стихи Пушкина «К друзьям» – просто дрянь. Этакими стихами никого не


выхвалишь, никому не польстишь, и доказательством тонкого вкуса в ныне
царствующем государе есть то, что он не позволил их напечатать».

С этого времени начинается всё увеличивающаяся деградация пушкинской


популярности. Странно сказать, но Пушкин навсегда остался человеком
александровского времени, в николаевской России он медленно, но верно
превращался в анахронизм.

VI

Согласно декабристскому мифу, начало которому положил Герцен:

«Люди, с которыми в двадцатых годах расправился Николай, были, в точном


значении слова, умственным цветом нации: их вдохновение и труд обещали
русской культуре богатые плоды впереди. В начале двадцатых годов, до
рокового 14 декабря 1825 года, на собраниях научных и литературных
обществ, в редакциях альманахов и журналов, в аудиториях Московского
университета деятельно, бодро и молодо звучали голоса будущих декабристов
- поэтов, критиков, историков, физиков, преобразователей флота,
мореплавателей и путешественников. После разгрома восстания умственная
температура образованного русского общества заметно понизилась: Николай
и его жандармерия изъяли из культурной жизни столиц передовой отряд
литераторов и ученых».

Тем не менее, никаких «передовых учёных» среди декабристов не было, и начало


николаевской эпохи ознаменовалось как раз резким повышением
интеллектуальной температуры. 1825 год это завершение русского 18 века и
последний рецидив эпохи дворцовых переворотов. Декабристы били друг другу
пощёчины на очных ставках, Бестужев-Рюмин сидя в каменном мешке в кандалах
дошёл до тюремных панегириков человеколюбию Николая I. Всё это гиштории
времен очаковских и покоренья Крыма после декабристов ушли в прошлое.
В нравственной жизни русского общества, и так очень динамичной, произошло
два колоссальных скачка. Первый это царствование Екатерины Великой, после
которой государственные перевороты были ещё возможны, но стала невозможна
их «детская непосредственность». Убийцы Павла I своё дело сделали, но
прекрасно понимали, что это преступление. Виват никто не кричал, бокалы об пол
не бил. Второй скачок это царствование Александра I, после которого
нелегитимность была приравнена к нелегальности. Фактически 1825 год был coup
d'État, но оформленным И С ТОЙ, И С ДРУГОЙ СТОРОНЫ в виде легальной
передачи власти. Иначе было уже невозможно.

Николай I в начале своего царствования

Точно так же «люди Александра» принципиально отличалось от «людей


Николая», хотя между ними могла быть разница всего в десятилетие. При
Александре «мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», при Николае
люди были при деле.

Младший родственник Дельвига вспоминал свои впечатления от встречи с 30-


летними лицеистами:

«Раз вздумалось Пушкину, Дельвигу, Яковлеву и нескольким другим их


сверстникам по летам показать младшему поколению, т. е. мне 17-летнему и
брату моему Александру 20-летнему, как они вели себя в наши годы, и до какой
степени молодежь сделалась вялою сравнительно с прежней. Была уже темная
августовская ночь. Мы все зашли в трактир на Крестовском острове; с нами
была и жена Дельвига. На террасе трактира сидел какой-то господин
совершенно одиноким. Вдруг Дельвигу вздумалось, что это сидит шпион и что
его надо прогнать. Когда на это требование не поддались ни брат, ни я,
Дельвиг сам пошел заглядывать на тихо сидевшего господина то с правой, то
с левой стороны, возвращался к нам с остротами насчет того же господина и
снова отправлялся к нему. Брат и я всячески упрашивали Дельвига перестать
этот маневр. Что, ежели этот господин даст пощечину? Но наши
благоразумные уговоры ни к чему не повели. Дельвиг довел сидевшего на
террасе господина своим приставаньем до того, что последний ушел. Если бы
Дельвиг послушался нас, то, конечно, Пушкин или кто-либо другой из бывших с
нами их сверстников по возрасту заменили бы его. Тем страннее покажется
эта сцена, что она происходила в присутствии жены Дельвига, которую надо
было беречь, тем более, что она кормила своею грудью трехмесячную дочь.
Прогнав неизвестного господина с террасы трактира, мы пошли гурьбою по
дорожкам Крестовского острова, и некоторые из гурьбы приставали разными
способами к проходящим мужчинам, а когда брат Александр и я старались их
остановить, Пушкин и Дельвиг нам рассказывали о прогулках, которые они по
выпуске из лицея совершали по петербургским улицам, и об их разных при этом
проказах, и глумились над нами, юношами, не только ни к кому не
придирающимися, но даже останавливающими других, которые десятью и
более годами нас старее. Я решительно удостоверяю, что они не были пьяны,
а просто захотелось им встряхнуть старинкою и показать ее нам, молодому
поколению, как бы в укор нашему более серьезному и обдуманному поведению. Я
упомянул об этой прогулке собственно для того, чтобы дать понять о
перемене, обнаружившейся в молодых людях в истекшие десять лет».

Лицеисты дразнят немца-булочника. Рисунок однокашника Пушкина.


О разнице между двумя царствованиями можно судить по судьбе Сперанского.
Гениальный манипулятор Александр сначала наделил его большими
полномочиями, достигшими максимума в период франко-русского альянса.
Сперанский сыграл огромную роль в развитии российского государственного
аппарата, но в 1812 году, незадолго до начала вторжения Наполеона, был снят со
всех постов и отправлен в ссылку. Через несколько лет он стал губернатором
удалённой губернии, потом генерал-губернатором Сибири, а закончил свою
карьеру в комиссии по военным поселениям, где трудился рука об руку с
глуповатым Аракчеевым.

В этих перемещениях была своя неевклидова логика. Например, Александр


прекрасно понимал, что каждая реформа Сперанского в отдельности очень
полезна для государства, но корпус реформ в целом неумолимо втягивает
Россию в эру конституционного правления, к чему население совершенно не
готово. Это понимал и Наполеон, усердно хваливший Сперанского перед
Александром. Наполеон считал себя гениальным дипломатом, но не заметил, что
его русский друг говорит по-французски гораздо лучше. Звездный час
Сперанского накануне 1812 года был иллюминацией для наивного корсиканца.

Но при Александре Сперанский крутился как белка в калейдоскопе и временами


терял нить политического сюжета. Другое дело Николай. Сперанский был
назначен им кодифицировать законы Российской империи и работать над
совершенствованием российского юридического образования. Это было именно
то, что надо. Здесь КПД Сперанского достиг 100%. Он работал долго, хорошо,
ровно, достиг исключительных результатов и отличий. Никто его из одной лузы в
другую не гонял.

В3. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 3
1831 год. Атака польской кавалерии. Свой «Революционный этюд» Шопен
написал сразу после окончания польского восстания, как утешение и надежду
на то, что рано или поздно русские будут разгромлены. Это музыкальное
произведение стало одним из наиболее исполняемых в Советской России. В 20-
х годах в СССР тщательно собрали и издали большим тиражом все
русофобские стихи Мицкевича, а советский посол во Франции заявил, что его
послание «Друзьям-москалям» адресовано через головы нескольких поколений
большевикам и наконец нашло своего адресата – «друзья» уничтожили
проклятую российскую империю. (Кликабельно.)

VII (Отступление про польское восстание)

Проблемой Николая была дурно понятая «честность» в политике. Следование


своему слову и недвусмысленные декларации действительно способствуют
увеличению престижа, но эта тактика в двух случаях ошибочна. Первый случай,
когда речь идёт о недоговороспособных людях (для того времени это поляки или
греки) и второй случай, когда ставки тактического уровня достигают масштабов
стратегии. Крыса всё время кого-то покусывает. Королевская кобра кусает очень
редко. Но кусает. Кого надо и когда надо. Европейский политик будет двадцать
лет делать то, что обещал. На двадцать первый год он пообещает вступить в
войну на одной стороне, а вступит на другой. Подобный «гроссполитик», был ясен
Александру I уже в семилетнем возрасте, а Николаю I раскрылся только на
смертном одре.

После коронации лета 1826 года между Николаем и Константином наступило


хрупкое перемирие. Фактически период 1826-1831 это шестилетнее
двоецарствие. Формально императором был Николай, но Константин годился ему
в отцы и был опытнее раз в десять. К тому же новый император был узурпатором
и все это понимали. Младший брат Михаил поддержал Николая, но у него
сохранились хорошие отношения и с Константином. Гарантом равновесия
являлась императрица-мать, она умерла в 1828 году.

Для упрочения своего положения Николай развязал две войны – персидскую


1826-1828 и турецкую 1828-1829. К ярости Константина он эти войны выиграл.
Надо сказать, что экс-император всё это время не только каркал под руку, но и
совершил акт государственной измены, не исполнив приказ Николая о посылке
польской армии в европейскую Турцию.

В мае 1829 года Николай I короновался в Варшаве и де-юре стал польским


королём. Следует учесть, что в Польше была конституция и парламент – русская
власть вполне признавала эти институты (которые и были созданы во многом по
её инициативе). Точно так же «варварская» Россия в 1814 приветствовала
ограничения монархии во Франции и отрицательно отнеслась к узурпации прав
парламента Карлом X.

Николай всячески демонстрировал в Варшаве, что он не только российский


император, но и польский король. Коронация прошла в католическом соборе и
корону Николай принял из рук главы местной католической церкви. Наследник
престола мальчик Александр (будущий Александр II) прекрасно говорил по-
польски и был одет в форму польского офицера. Николай произнёс речь в
парламенте и изобразил удар в спину со стороны польской армии отважной
помощью – оказывается, во время войны на Балканах поляки охраняли форпост
империи.

И т.д. и т.п. Но эту «широкую политику» перешибали два факта. Константин


понимал, что речь идет о перехвате управления, и всячески дезавуировал
поведение Николая перед местной элитой. А во-вторых, поляки это не немцы. С
обманщиками и прощелыгами бессмысленно устанавливать рациональные
отношения.

Николай отказался передать Польше Литву и Украину, сказав, что внутренняя


граница незыблема и не подлежит пересмотру. Это была грубая ошибка, тут же
использованная Константином.

В сторону замечу, что наиболее эффективной политикой по отношению к Польше


была политика Александра I. Александр был гениальным дипломатом. Он не
просто врал, а врал сложно, многослойно, с упреждением, и всегда крайне
рационально. Если крупнейшими дипломатами первой четверти 19 века
традиционно считаются Талейран и Меттерних, то это проявление не менее
традиционной русофобии. Главным дипломатом был Александр I, достигший
грандиозных успехов малой кровью и въехавший в Париж на горбу европейцев. И
при этом ещё изобразивший себя на Венском конгрессе наивным альтруистом,
которого обманывают все, кому не лень.
Александр вырос в условиях династического противостояния между отцом и
бабкой, когда его могли убить в любую минуту. Затем он умудрился
поучаствовать в убийстве отца, сохранить при этом хорошие отношения с
матерью и избавиться от заговорщиков так, чтобы это не спровоцировало его
собственное убийство. Дальше – больше. Этот человек видел всё, учитывал всё и
всю жизнь совершал ходы по диагонали через всё поле. Несложная душа поляков
была ему ясна как 2х2.

Говоря о буффонаде декабризма, обязательно упоминают Якушкина, который


ещё в 1817 году вызывался убить Александра I. При этом забывают уточнить, А
ЗА ЧТО. Оказывается за то, что Александр намеревался присоединить западные
губернии России к Польше и перенести царский двор из Петербурга в Варшаву. А
ДЛЯ ЧЕГО Якушкин афишировал это НАМЕРЕНИЕ? Очевидно для того, чтобы
Александр Павлович, беседуя с любезным братом Константином, валил все
промедления с доставкой обоза подарков в Варшаву на мифических русских
варваров, непонимающих культуры. Сердце Александра Павловича в Польше, он
бы рад и всё будет, будет скоро, но не сейчас. Сейчас надо немного потерпеть. А
то после 1812 у русских варваров эйфория. Так и передайте.

Будь жив Александр Благословенный, не было бы ни выступления декабристов,


ни польского восстания 1830-1831 года. До восстания 1864 года он бы не дожил,
но проживи после 1825 ещё лет 20, не было бы и его. Пожертвовали же
современные поляки своей независимостью за чашечку кофе. Да ещё разрушили
собственную экономику, дали убить правительство и подписались на серию
будущих военных конфликтов. За чашечку кофе.

Вскоре после отъезда Николая из Польши началось восстание. Восставшие


действовали в два смычка. Местные декабристы (главной движущей силой
которых стал полк польской армии, лично набранный Константином) вышли из
казарм, вооружили чернь и стали грабить и убивать русских. Всех: женщин,
стариков, детей. При этом Константин притворно «бежал» и начал пакостить
русской армии с тыла. Отдавал заведомо нелепые приказы, передавал данные о
дислокации русской армии, морочил голову фантастическими депешами в
Петербург. При этом он беспрепятственно встречался с руководством польских
повстанцев и даже открыто пел на фортеплясах гимн «Еще польска не сгинела»
под аккомпанемент своей польской супруги.

Апофеозом мазеповщины стало генеральное сражение в феврале 1831 года.


Русские войска разбили поляков на голову, путь на Варшаву был свободен, но
Константин отдал приказ фельдмаршалу Дибичу прекратить военные действия. В
результате этого преступного приказа война продолжалась еще 7 месяцев.
Поскольку Дибич был главой русской армии, он не обязан был подчиняться
Константину, так что и с его стороны речь, скорее всего, шла не о недомыслии, а
о предательстве.

На что надеялись восставшие? Геополитическая ситуация выглядела следующим


образом. В этот период Россия доминировала в Европе и стремилась
поддерживать статус кво через систему международных договоров и тайных
организаций высшей аристократии.

Летом 1830 года во Франции произошёл государственный переворот без ведома


России. Это нарушило систему международных отношений, и Россия решила
совместно с королём Пруссии вести во Францию войска и восстановить законный
порядок. Но переворот произошёл относительно легитимно, власть была
передана другому члену королевского дома, и король Пруссии счёл ситуацию
недостаточной для начала военных действий. Тогда от королевства Нидерландов
откололась («внезапно») Бельгия, которую тут же поддержал новый король
Франции. Казус белли появился. Русские стали сосредотачивать войска, чтобы
вместе с Пруссией ударить по Брюсселю и Парижу. В походе должна была
принять участие и польская армия. Вот в этих условиях и началась польская
«революция» - по сговору Парижа и Лондона с Варшавой, то есть с
Константином.

Главная задача восстания была в нейтрализации русской экспедиции в Европу.


Она была блестяще выполнена. Всё остальное Лондон и Париж волновало мало,
в дальнейшем «угнетение» поляков Россией (но отнюдь не Германией, например)
стало козырной картой западной демагогии и послужило поводом создания
международной террористической организации наподобие Аль-Каеды, с до сих
пор не понятным составом и целями («Интернационал»).

Лично Константин надеялся выступить примирителем и занять польский престол


при уже совсем номинальным сюзеренитете Петербурга (Николая лишили
польской короны указом от 13 января 1831 года). То есть поляки устанавливают
контроль над польской автономией, затем начинают вторжение в западные
области России и тут Константин, выступающий как бы на стороне Николая,
предлагает компромисс.

План не совсем утопичный, так как у поляков была разветвлённая конспирация в


России и, что особенно опасно, в русской армии. Проблема заключалась в
Николае. По своему характеру он был типичным пруссаком (а его жена – просто
была дочерью прусского короля). Не обладая дипломатическими талантами
Александра, он обладал способностями военными. Действовал точно, в пределах
необходимой обороны, умно и безжалостно.
Убедившись, что в случае Польши речь идёт не о недомыслии или халатности, а
о прямой государственной измене, Николай принял свои меры.

29 мая он отравил Дибича, 15 июня Константина, а 27 августа русская армия


вошла в Варшаву. Вдову Константина, княгиню Лович убили 17 ноября, в
годовщину начала польского восстания. Смерть Дибича и Константина культурно
залегендировали холерой, эпидемия которой действительно имела место. Но они
умерли слишком быстро для холеры (менее суток после начала заболевания) при
подозрительном бездействии медиков и без многочисленных смертей вокруг, что
является необходимым признаком «морового поветрия». Смерть Лович вообще
никак не стали объяснять. Написали, что умерла от «усталости» (в возрасте 36
лет).

На этом позитивный потенциал царствования Николая I был исчерпан.


Прагматичный милитарист Николай был создан для экстремальных ситуаций.
Пока существовала ситуация двоевластия, он действовал удивительно удачно.
Собственно его царствование началось с апофеоза – государственный переворот
был проведен образцово, малой кровью и, что особенно важно, формально
легитимно. Точно был рассчитан уровень последующих репрессий. Большие
наказания вызвали бы ненависть аристократии, меньшие – стимулировали
череду внутрироссийских заговоров. То же касалось ювелирно проведённых
восточных компаний и адекватной реакции на польскую измену.

Но в мирной, естественной ситуации “демократического” (то есть само собой)


течения дел Николай постоянно совершал тактические ошибки, которые
накапливались и, в конце концов, привели к стратегическому кризису Крымской
войны.
Николай в последние годы царствования сильно изменился. Лично он был
человеком неприятным и выглядел хуже, чем был на самом деле (таращил
глаза, пыжился и кривлялся – чего было абсолютно ненужно при росте в 190 и в
положении абсолютного монарха). Николай был первым царём постпетровской
России, говорившим по-русски чисто и правильно, но также последним царём,
нерусским по характеру и культуре. Он царствовал 30 лет и всё это время
плавно менялся: от «француза» к «пруссаку». Поэтому в конце концов попал в
положение Вильгельма II в 1914 году. В «нерусскости» Николая проблем не
было – это стандартная ситуация европейского абсолютизма (Англия,
Швеция, Польша), к тому же характер и язык русских в его царствование ещё
достраивался. Проблема была в «прусскости».

Но это уже другая эпоха. Я довольно подробно остановился на начале


царствования Николая I, потому что по династическим, а потом по
идеологическим соображениям здесь произошла фундаментальная аберрация.
Это мешает понять культурный контекст, в котором жил Пушкин. С удовольствием
избежал бы столь пространного отступления, если бы историческая наука
выполнила свою работу.
Адам Мицкевич

VIII

Существует трогательная легенда о «дружбе» между Пушкиным и Адамом


Мицкевичем, распространяемая в основном поляками. Поскольку это поляки,
дружба, по их мнению, заключалась в неизменном признании Пушкиным
культурного и интеллектуального превосходства Мицкевича. Однако Пушкин был
крайне самолюбив и ревнив к литературным соперникам. С Мицкевичем он
познакомился в начале царствования Николая и относился к нему с
подчёркнутым уважением – как к представителю народа почти европейского. Это
соответствовало тогдашнему соотношению интеллектуальных сил поляков и
русских. Россия по многим показателям уже опережала Польшу, например
западные авторы переводились в России быстрее и лучше, но в целом поляки
доминировали. Выходцы из Польши составляли значительную часть российских
литераторов и журналистов, ещё больше было интеллигентов с какой-то частью
польской крови. Можно сказать, что зарождающаяся российская журналистика и
массовая литература в значительной степени была сформирована поляками
(Булгарин и Сенковский). Городская жизнь в Польше (за вычетом Петербурга)
была более развита и имела готовые формы, которые России только предстояло
выработать. Польское дворянство средней руки было также культурнее
соответствующей части дворянства русского.

Наконец территориально Польша была настолько близка Западу, что являлась


его географической частью, так что множество поляков подолгу жило в Германии,
Франции и Англии. В России путешествие в Европу было ещё редкостью.

Словно в насмешку Мицкевич и Пушкин были очень похожи. Оба одного возраста,
оба отчаянно подражали модному тогда Байрону, оба попали в умеренную опалу
за юношеское вольномыслие. И, что уже смешно, оба носили бакенбарды.
Наконец и у того и у другого была примесь чужой расы. У Пушкина - африканской,
что конечно экзотика, а у Мицкевича, как у многих поляков (и тем более русских), -
монголоидной. При этом оба были патриотами своих стран.
Даггеротип, дающий более-менее адекватное представление о том как
Мицкевич выглядел на самом деле.

На этом сходство заканчивается. В конечном счете, оно лишь подчёркивает


принципиальную разницу двух поэтов, двух народов и двух культур.

Польское восстание развело Пушкина и Мицкевича по разные стороны баррикад.


Пушкин написал несколько стихотворений, славящих разгром польских
повстанцев, правда, с оговоркой, что неразумные поляки лишь осуществляли
стратегический замысел европейских славянофобов. Личных нападок на
Мицкевича и вообще на поляков у Пушкина не было. Мицкевич же намекнул (в
вышеупомянутом послании «Москалям») что Пушкин собака, за деньги лающая
на очень хорошего человека, желающего добра и в том числе и самой собаке.

В чём, правда, заключается доброта этого человека конкретно, из стихотворения


неясно. Поэт утверждает, что плещет в хари русским смесью кислоты и яда, но не
для того, чтобы отравить, а для того чтобы коктейль из серной кислоты и
цианистого калия разъел их оковы. Здесь подхваченный националистическим
безумием Мицкевич начинает свой скорбный путь, чувство меры ему изменяет
окончательно, он уподобляет себя змее, закованной в кандалы (!) и дальше
скользит по ступенькам всё ниже и ниже. Ненависть превращается в буффонаду.

Мицкевич упрекает русских за разрушение древнего Рима, считает, что Петербург


идиотский бессмысленный город, построенный дьяволом за счёт ограбления
Польши, уподобляет русских кавалергардов мужикам, закованным в самовары,
простых солдат – глистам, а румяных русских девушек на морозе - варёным
ракам. Даже строительство современных дорог в отсталой и бедной Польше
Мицкевичу кажется проявлением русского варварства:

«Дороги по голым полям пролегли.


Но кто протоптал их? Возов вереницы?
Купцы ль, караваны ли этой земли?
Царь – пальцем по карте – провел их в
столице.
И в Польше, куда бы тот перст ни попал,
Встречался ли замок, иль дом, или хата
Их лом разбивал, их сносила лопата,
И царь по развалинам путь пролагал.»

Мицкевичу показалось недостаточно облить грязью русских, как человек


практичный он решил «дело делать», то есть скомпрометировать Пушкина перед
правительством, и начал стучать (если по-польски - «пукать»).

Значительную часть польской шляхты составляли потомки татар, что


хорошо видно на примере Дзержинского.

В стихотворении «Памятник Петру Великому» он излагает некий диалог с


Пушкиным, где Александр Сергеевич у памятника на Сенатской площади
порицает самовластье Петра и пророчит гибель монархии:

«Царь Петр коня не укротил уздой.


Во весь опор летит скакун литой,
Топча людей, куда-то буйно рвется,
Сметает все, не зная, где предел.
Одним прыжком на край скалы взлетел,
Вот-вот он рухнет вниз и разобьется.
Но век прошел – стоит он, как стоял.
Так водопад из недр гранитных скал
Исторгнется и, скованный морозом,
Висит над бездной, обратившись в лед.
Но если солнце вольности блеснет
И с запада весна придет к России
Что станет с водопадом тирании?»

Впоследствии Вяземский сказал, что присутствовал при этой беседе, более того,
слова о Петре принадлежали ему, но акцент был другой.

Полагаю однако, что слова действительно принадлежали Пушкину, и были


именно таковы. Как радушный чичероне он объяснял памятник Мицкевичу и из
вежливости дал своему рассказу оттенок максимально благоприятный для гостя.
Это была частная беседа порядочных людей.

Порядочность и шовинизм, однако, две вещи несовместные.

Кислоту с ядом, о которой я упоминал выше, Мицкевич в своём послании


«друзьям-москалям» расплескивал из некоего кубка. Этот кубок не поэтическая
фигура, речь идёт о вполне конкретном предмете. Когда поэт уезжал из
Петербурга в 1828 году, русские друзья устроили своему коллеге шумные
проводы и преподнесли серебряный кубок с дарственной надписью и своими
именами.

Можно конечно считать, что до восстания отношение к русским у Мицкевича было


другое. Если это было бы так, эпизод не стоил бы упоминания. Беда в том, что
Адам Михайлович приехал в Россию уже с камнем за пазухой. В это время он
написал поэму «Конрад Валленрод» и посвятил её… Николаю I.

Простодушные (в данном случае это комплимент) русские совершенно не поняли,


что произошло.

В поэме повествуется о мифическом главе Тевтонского ордена, который на


самом деле был скрытым поляком (точнее, «литвином») и предал орден, отдав
преступные приказы, приведшие к гибели армии. То есть в поэме поэтизируется
предательство. Такие сюжеты в русской высокой литературе были невозможны
(представьте, что бедный патриот Сусанин - глава польского отряда), а во-вторых
тему поэмы русские поняли как совместную славянскую борьбу с тевтонами.
Тогда как уже тогда это была отчётливая политическая программа для поляков на
русской службе, в конце концов, приведшая к феномену Дзержинского и
Менжинского, а всего через два года – к резне русских в Польше. Чем Мицкевич
сразу после восстания открыто похвалялся, и, конечно, не кривя душой.

Примечательно, что даже в подобном контексте окружение Пушкина восприняло


полонофобские стихи Александра Сергеевича резко отрицательно. Вяземский
возмущался:

«Курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось, наконец,
наложить лапу на мышь. В поляках было геройство отбиваться от нас так
долго, но мы ДОЛЖНЫ были окончательно перемочь их: следовательно,
нравственная победа все на их стороне… Пушкин в стихах «Клеветникам
России» кажет европейцам шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут
стихов его, следовательно, и отвечать не будут на «вопросы», на которые
отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся
Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы
тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию
нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между
тем тяготеем на ней. «Народные витии», если удалось бы им как-нибудь
проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы
отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем
вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи
подобные вашим. Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши:
«От Перми до Тавриды» и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем
хвастаться, что мы лежим в растяжку, что у нас от мысли до мысли пять
тысяч верст, что физическая Россия - Федора, а нравственная - дура…
Пушкинское «Вы грозны на словах, попробуйте на деле» это похоже на Яшку,
который горланит на мирской сходке: да что вы, да сунься-ка, да где вам, да
мы-то! Неужли Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была бы
смерть. Зачем же говорить нелепости и еще против совести и более всего
без пользы?.. В "Бородинской годовщине" опять те же мысли, или то же
безмыслие. Никогда «народные витии» не говорили и не думали, что 4
миллиона поляков могут пересилить, а видели, что эта борьба обнаружила
немощи «больного, измученного колосса». Вот и все: в этом весь вопрос. Все
прочее физическое событие. Охота вам быть на коленях пред кулаком…
Смешно, когда Пушкин хвастается, что «мы не сожжем Варшавы их». И
вестимо, потому что после нам пришлось же бы застроить ее. Вы так уже
сбились в своем патриотическом восторге, что не знаете на чем решиться:
то у вас Варшава - неприятельский город, то наш посад».

Следует учесть, что матерью Вяземского была ирландка, урождённая О'Рейли (то
есть католичка), а сам он служил в Варшаве у Константина, хорошо знал
польский язык, да собственно и свёл Пушкина и Мицкевича. Но в ещё большей
степени следует принять к сведению, что во время второго польского восстания
(1863-1864), будучи пожилым человеком, умудрённый опытом Вяземский понял,
что Пушкин по отношению к полякам был прав.

Пушкин «быстро считал». Жуковский однажды воскликнул: «Чёрт, как ты это


делаешь! Ты так подбираешь слова в споре, что тебе невозможно возражать».
Картина детского художника Яна Матейко, иллюстрирующая детскую же
книжку Генриха Сенкевича. Сюжет такой: азиатские полчища Хмельницкого и
татарского хана наступают на Польшу, которая «це Европа». Дорогу на
Львов им закрывает видение в виде местного святого. Если встать на
взрослую точку зрения, то окажется, что Сенкевич родом из польских татар,
а восстание Хмельницкого было борьбой татаро-славян друг с другом. То есть
гражданской войной.

Что же Пушкин увидел в Мицкевиче и во всей польской культуре такого, что


русским современникам тогда было не понятно? Он увидел ВАРВАРСТВО,
варварство самодовольное, нерефлектированное. Следовательно, безнадёжное.

Какова должна быть реакция на варварство? Очень просто. Её не должно быть


вообще.

Даже при поверхностном изучении европейской культуры 18 века очевидно, что


её краеугольным камнем является Вольтер. Но почему так произошло и в чем
секрет «вольтерьянства»? На первый взгляд ничего не понятно. Мы видим образ
ехидного старика, критика тогдашней церкви, автора многочисленных
литературных произведений и остроумных афоризмов. Но это всё ерунда и
«особенности характера».
Если разобраться, Вольтер дал западной культуре метод оценки личностей и
явлений. Этот метод сводится к краткой формуле «2/3 и 1/3». Формула китайских
коммунистов «Мао на 2/3 прав, на 1/3 не прав» это Вольтер. Некитайское «Мао на
1/3 прав на 2/3 неправ» - тоже Вольтер. Между этими позициями нет никакой
разницы – это один и тот же взгляд на вещи. Всё остальное архаика, имеющая
право существовать в цивилизованном обществе только в виде рецидивов,
частных случаев и заведомой лжи (военная пропаганда).

Проблема не в том, что Мицкевич не любил Россию и русских, и даже не в том,


что он Россию и русских ненавидел, а в том, что ему не пришло в голову эту
ненависть СКРЫТЬ, подать как внешне объективную оценку.

Он упрекает несчастных русских даже за климат их родины, хотя они в этом так
же не виноваты, как австралийцы, индусы или эскимосы. В свою очередь климат
родной виленщины (сырой и холодный для европейца) в его глазах выглядит
землей обетованной. Ну и всё, дальше можно не говорить. Это ребёнок.

Для русских поведение поляков было понятно и вызывало сочувствие. Отсюда


благородный поступок Павла I, освободившего Костюшко и его товарищей,
рыцарское отношение к полякам, служившим в наполеоновской армии, или
сочувствие к повстанцам 1831 года, характерное для значительной части
российского общества. Для поляков поведение русских было непонятно. И тогда,
и сейчас. Хорошие поступки русских по отношению к поляком они объясняют
исключительно глупостью или коварством, репрессии – бессмысленной
жестокостью.

Пушкин увидел в Мицкевиче не человека европейской культуры, а злобного грека


или армянина, одержимого идеей националистической резни. Что сделало диалог
невозможным. Хотя Александр Сергеевич был мастер полемических
характеристик, в ответ на польское шипение и пукание «русская собака»
написала удивительно мягкое послание:

Он между нами жил


Средь племени ему чужого; злобы
В душе своей к нам не питал, и мы
Его любили. Мирный, благосклонный,
Он посещал беседы наши. С ним
Делились мы и чистыми мечтами
И песнями (он вдохновен был свыше
И свысока взирал на жизнь). Нередко
Он говорил о временах грядущих,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.
Мы жадно слушали поэта. Он
Ушел на запад — и благословеньем
Его мы проводили. Но теперь
Наш мирный гость нам стал врагом — и ядом
Стихи свои, в угоду черни буйной,
Он напояет. Издали до нас
Доходит голос злобного поэта,
Знакомый голос!.. боже! освяти
В нем сердце правдою твоей и миром,
И возврати ему...

Но и эти стихи Пушкин не стал публиковать. Они оборваны на полуслове. Это


слово конечно «рассудок».

Но Пушкин был, конечно, не таким человеком, чтобы спускать азиату его


наглость. Невежд и дураков наказывают. Но, не становясь с ними вровень и лая
на четвереньках, а по-европейски. Об этом в следующей главе.

А пока оcтановлюсь на дальнейшей судьбе Мицкевича. В эмиграции он


действительно повредился в рассудке и стал членом секты товянистов.

Андрей Товянский разработал концепцию польского мессионизма, согласно


которому Польша это Христос. Она распята разделами и взяла на себя грехи
мира. Спасение человечества заключается в возрождении Польши, которое будет
политическим вторым пришествием.

Понятно, что христианства в подобной доктрине очень мало. Христианский


национализм возможен и ход его мысли для всех, кроме поляков, очевиден:
«Польша погрязла в грехе и наказана Господом». Это нормально. Но «Польша-
Христос» это политическое мормонство. Таким людям надо начинать с азов -
ходить в христианскую миссию и слушать проповеди для неофитов, они не
понимают в христианстве ничего.

Очень быстро Товянский дошёл до отрицания христианского богослужения в


храмах и предложил творить молитвы на поле Ватерлоо. По его мнению,
Наполеон был предтечей нового Христа, который почти возродил Польшу, а
последним пророком является сам Товянский. Поэтому книги Товянского
написаны самим Богом.

Главным адептом учения стал Мицкевич, лично отбирая польских эмигрантов


в «небесную сотню» «святой легион», состоящий из 44 избранных. Отбор
проходил путём гипнотических сеансов («в глаза смотреть»). Когда Товянскому и
Мицкевичу стали задавать недоумённые вопросы (известно, что западные
христиане очень любят порассуждать на религиозные темы), это вызвало
характерную для мусульман реакцию: «выколю глаза», «вырву язык», «станешь
короче на голову».

Не удивительно, что сверхтерпимые французские католики вывели Товянского из


храма за ухо, и официально объявили товянизм ересью. Деятельность
Товянского первоначально оплачивалась французскими спецслужбами, но, как
сказал Людовик XVIII в ответ на предложение Нея доставить Наполеона в
железной клетке: «Я вас об этом не просил».

Надо сказать что внешне Товянский производил впечатление тупого,


косноязычного и не очень грамотного человека, каковым несомненно и являлся.
Что Мицкевича и часть польского общества к нему тянуло? Вероятно восточное
варварство, не находящее себе удовлетворения в католическом синкретизме.
Влияние церкви в Польше определяется не столько нравственными постулатами
католицизма, сколько умственной несамостоятельностью поляков и их
склонностью к фанатизму.
(Кликабельно.)

Увы, кроме всего прочего, Мицкевичу было свойственно юродство. Он


специально вербовал в «святой легион» сумасшедших, считая, что их устами
глаголит Бог, проповедовал вредность науки, да и сам всё больше и больше
превращался в юродивого. Если его польское окружение этого не замечало, то
потому что в политическом плане поэт, по их мнению, говорил дельные вещи:
месть москалям и разрушение России были его идеей фикс.
Мицкевич в окрестностях Стамбула. Сзади слева Садык-паша, он же мазепа
Михаил Чайковский. Начал как униат, потом перешел в мусульманство и стал
турецким генералом. Под его началом было несколько полков старообрядцев.
Особенно Чайковский прославился зверствами в православной Греции. Как и
полагается мазепе, далее Чайковский перешёл из мусульманства в
православие, поселился в России и умер позорной смертью (застрелился
глубоким стариком из-за побоев молодой жены-гречанки).

Когда началась Крымская война, Мицкевич поехал в Стамбул организовывать


экспедиционный корпус из поляков и польских евреев (еврейкой была жена
Мицкевича), но вскоре умер. По официальной версии от холеры, которая, как и в
1831 году, действительно имела место, но возможно его отравили
соперничающие польские группировки. Нельзя исключить и версию самоубийства
– несколько месяцев назад у него умерла жена. То, что это сделали русские –
крайне маловероятно уже по ничтожности цели.
Дзержинский/Менжинский

Польское «сейте безумное, подлое, вечное» со временем дало свои всходы.


Советскую тайную полицию, орудие социального и этнического геноцида, на
протяжении первых 16 лет возглавляли польские дворяне и интеллигенты
Дзержинский и Менжинский. Русских они убивали так. После гражданской войны
Дзержинский поехал на поезде уничтожать железнодорожных чиновников. Всех.
Поезд останавливался на каждой станции, несчастных выстраивали на перроне.
Пан Дзержинский начинал допрос:

- Фамилия?
- Иванов, начальник станции, чиновник 6 класса, награждён крестом...
- Каждый из нас кавалер своего креста. К стенке. (Жертву тут же уводят за угол -
расстреливать.) Следующий.
- Помощник начальника станции Улиткин. Вступил в коммунистическую партию.
- Коммунист не значит товарищ. К стенке... Ты?
- Филиппов, кассир. Родственник Крупской, жены Ленина.
- К стенке.

Движется конвейер смерти, не останавливается. Времени у Дзержинского мало.


Сколько таких станций по России. А русское дурачьё придумывает одно и то же.
Уж сколько этих "членов партии" и "родственников" было. Однако вот конвейер
дошёл И ДО РОДСТВЕННИКА.

- Фамилия?
- Савицкий, помощник телеграфиста.
- Хм, Савицкий... - голос Дзержинского меняется. - А Мицкевича Вы читали?
- Читал.
- А что Вам кажется самым лучшим?
- "Пан Тадеуш".
- Отпустить.

Уничтожив образованных русских, созданная польскими «валленродами»


душегубка затем уничтожила и поляков, живших в СССР. А потом и польский
офицерский корпус в Катыни. Ведь ЧК прежде всего организовывалось для
физического уничтожения офицеров. Сначала уничтожили офицеров белых,
потом офицеров, перешедших на службу к красным. А когда местные офицеры
кончились, стали уничтожать офицеров польских. Молох требует жертв.

Но страшно не это. Страшно, что поляки этого не поняли и в гибели своего


правительства в ими же устроенной Катыни не увидели перста Божьего.

Господи, освяти в них сердце правдою Твоей и миром, и возврати...

В4. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 4

Лучшее прижизненное изображение Пушкина у Густава Гиппиуса (1828 год).


Большинство художников при соблюдении внешнего сходства пытались
передать также «вдохновение» или «мечтательность» поэта, что ему было
совершенно не свойственно. Для Пушкина было характерно выражение злобной
сосредоточенности, готовое перейти в насмешку, и умный подвижный взгляд.

IX

«Медный всадник» Пушкина целиком является развернутым ответом Мицкевичу.


Это произведение надо читать, хорошо зная русофобские стихотворения
польского поэта: «Памятник Петру Первому», «Петербург», «Смотр войска» и т.д.
Этот факт известен учёным-филологам, но тщательно скрывается от простых
смертных.

Я уже привёл отрывок из «Памятника». Чтобы показать, насколько всё буквально,


приведу большой фрагмент из «Петербурга». Замечу только, что не следует
обольщаться классической формой этих стихов. Это заслуга русских
переводчиков.

Русский язык и польский очень похожи, особенно если убрать маскировку


псевдолатиницы и писать польские слова кириллическими буквами (как они
первоначально и писались). Но польский язык развивался более-менее
самостийно, и что выросло, то выросло. Русский язык был создан в 18 веке под
ключ, с использованием достижений лучших литературных языков Европы. Как
следствие, писать стихи на русском очень просто – легко находить богатые
рифмы, менять стихотворные размеры и входить во всякого рода фонетические
тонкости. Польский язык по своей фонетике очень неудачен (переизбыток
шипящих), ударение строго фиксировано, что крайне обедняет орнаментовку
стихов и практически уничтожает мужские рифмы (они возможны только в
односложных словах, которых очень мало). Польский язык не годится для силабо-
тонического стихосложения, иными словами поляки пишут стихи так же как
Антиох Кантемир. В принципе силлабическое стихосложение характерно и для
такой развитой поэтической культуры как французская, но мелодика
французского языка, обилие рифм и особенности написания решают проблему с
избытком. В польском проблема не решена и решена быть не может. Польские
стихи это или ритмизированная проза или словесный эквилибр Юлиана Тувима.

Те цитаты, которые я привожу, это не столько Мицкевич, сколько вольный


перевод на русский – из-за своей «сконструированности» язык более западный, и
к тому же ушедший в своем развитии на столетие вперед: Брюсов и Бальмонт
жили уже в 20 веке. Тем не менее, эти переводы вполне адекватно передают ход
мысли Мицкевича и общий ассоциативный ряд.

«А кто столицу русскую воздвиг,


И славянин, в воинственном напоре,
Зачем в пределы чуждые проник,
Где жил чухонец, где царило море?
Не зреет хлеб на той земле сырой,
Здесь ветер, мгла и слякоть постоянно,
И небо шлет лишь холод или зной,
Неверное, как дикий нрав тирана.
Не люди, нет, то царь среди болот
Стал и сказал: «Тут строиться мы будем!»
И заложил империи оплот,
Себе столицу, но не город людям.
Вогнать велел он в недра плывунов
Сто тысяч бревен – целый лес дубовый,
Втоптал тела ста тысяч мужиков,
И стала кровь столицы той основой.
Затем в воза, в подводы, в корабли
Он впряг другие тысячи и сотни,
Чтоб в этот край со всех концов земли
Свозили лес и камень подобротней.
В Париже был – парижских площадей
Подобья сделал. Пожил в Амстердаме
Велел плотины строить. От людей
Он услыхал, что славен Рим дворцами,
Дворцы воздвиг. Венеция пред ним
Сиреной Адриатики предстала
И царь велит строителям своим
Прорыть в столице Севера каналы,
Пустить гондолы и взметнуть мосты,
И вот встают Париж и Лондон новый,
Лишенные, увы! – лишь красоты
И славы той и мудрости торговой.
У зодчих поговорка есть одна;
Рим создан человеческой рукою,
Венеция богами создана;
Но каждый согласился бы со мною,
Что Петербург построил сатана».

Начало «Медного всадника» практически построчный ответ Мицкевичу:

«И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу,
Здесь будет город заложен
На зло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам,
И запируем на просторе.

Прошло сто лет, и юный град,


Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво;

Где прежде финский рыболов,


Печальный пасынок природы,
Один у низких берегов
Бросал в неведомые воды
Свой ветхой невод, ныне там
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами;
Темно-зелеными садами
Ее покрылись острова…

Люблю тебя, Петра творенье,


Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит…»
И т.д.

Пушкин возражает Мицкевичу: Петербург возник не по прихоти деспота, а по


военной и экономической необходимости. Причём это не возражение «вообще», а
Пушкин отвечает на каждую строфу Мицкевича своей строфой. Можно привести
парные строки - совпадение будет полным. Мицкевич воет:

«От стужи здесь не ходят, а бегут.


Охоты нет взглянуть, остановиться.
Зажмурены глаза, бледнеют лица.
Дрожат, стучат зубами, руки трут,
И пар валит из бледных губ столбами
И белыми расходится клубами.»

Пушкин отвечает:

- Что, брат, холодно? А мне не холодно: «мороз и солнце, день чудесный»:

«Люблю зимы твоей жестокой


Недвижный воздух и мороз,
Бег санок вдоль Невы широкой,
Девичьи лица ярче роз…»

И далее по всем пунктам. Мицкевич доводят до умоисступления русские парады,


Пушкин говорит, что ему парады очень нравятся. Мицкевича бесят прямые улицы
и обилие камня, Пушкин этим наслаждается.
Изображения Пушкина и Мицкевича стали элементом государственной
пропаганды России и Польши, и тиражируются бесконечно. Надо сказать, что
при этом Пушкин всегда похож на себя и легко идентифицируется (при всей
разнице уровня исполнения и художественного замысла). Изображения
Мицкевича часто совершенно не похожи на оригинал и показывают, до какой
степени лживости доходит националистическая аберрация у маленьких
народов.
По мнению поляков, на этой картине изображен Мицкевич

Если не знать контекста, то вступление к «Медному всаднику» это торжественная


ода Петербургу как новой столице России и просто городу, для Пушкина родному
и любимому.

Но при сопоставлении с Мицкевичем видно, что это также довольно злое


издевательство, причём издевательство беспроигрышное. Польский поэт
поставил себя в нелепое положение, ругая чужую страну и чужой климат. На это у
туземцев всегда есть несокрушимый ответ. Не нравится Сингапур, его духота и
дожди? А что может быть прекраснее тёплого дождя и тумана, небоскрёбов,
исчезающих в молочном мареве, тропических цветов, наших чудесных девушек?
И глупый чужеземец чувствует себя круглым дураком. Ответить ему ничего
нельзя. Можно начать шипеть про нелюдей и узкоглазых обезьян, но это не
комильфо, а в устах ГОСТЯ так и банальное хамство.

Пушкин отвечает Мицкевичу долго, и эта длительность тоже есть невероятный


сарказм. Мастер эпиграммы, Пушкин мог бы уместить ответ Мицкевичу в одно
четверостишие, но отвечая ему по пунктам, он подчёркивает главный недостаток
Мицкевича-поэта. Это архаичный стихотворец 18 века. Антирусские стихи
Мицкевича неимоверно, неприлично длинны, и в контексте культуры
стихосложения пушкинского времени уже этим достигают обратного результата.

«Рим создан человеческой рукою,


Венеция богами создана;
Но каждый согласился бы со мною,
Что Петербург построил сатана».
Написано прекрасно. Но когда таких строчек ТЫСЯЧА и всё бьют в одно и то же
место, байроновское бон мо превращается в махабхарату деревенского кретина.

Пушкину этого мало. Он прямо уподобляет Мицкевича архаичным графоманам. В


поэме Пушкин заново переписывает описание памятника Петру I,

«Ужасен он в окрестной мгле!


Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?»

Но это взгляд не автора, а героя поэмы, несчастного безумца. А главное Пушкин


делает к своим стихам сноску:

«Смотри описание памятника в Мицкевиче. Оно заимствовано из Рубана — как


замечает сам Мицкевич».

Но Мицкевич не ссылается на Рубана, и навряд ли его читал. К тому же описание


памятника совсем не похоже на этого автора. Мицкевич упоминает в примечании
к «Памятнику Петру» что несколько образов в стихотворении принадлежат
«какому-то местному поэту». Скорее всего, Пушкин процитировал ему «Надпись к
камню, назначенному для подножия статуи императора Петра Великого», и
Мицкевич запомнил содержание. Но Мицкевич не знал, что Василий Рубан это
русское литературное посмешище, екатерининский пиит-графоман.
Если убрать польские ужимки и кривляния, идеологический смысл памятника
Петру I хрустально ясен. Этот памятник был создан французским
скульптором по идее Екатерины II, Дидро и Вольтера. Это мирная статуя, где
военные атрибуты, свойственные конным изваяниям, максимально
редуцированы, нет там и чёткой национальной привязки. По одеянию видно,
что это античный или европейский монарх и только. Единственный атрибут,
указывающий на Россию – медвежья шкура, заменяющая седло, и то это скорее
не символ России, а символ её первобытности, подлежащей укрощению со
стороны европейского закона и порядка. Огромный гранитный постамент
памятника символизирует дикую мощь первобытной природы, которая была
цивилизована человеческим разумом. Это типичный памятник эпохи
просвещения и он с равным основанием мог быть воздвигнут, например, на
берегах Потомака. (Екатерина, кстати и приняла в создании США такое же
непосредственное участие, как и в создании памятника.)

Описывая в своей поэме наводнение 1824 года, Пушкин делает другую сноску,
относящуюся к Мицкевичу:

«Мицкевич прекрасными стихами описал день, предшествовавший


петербургскому наводнению, в одном из лучших своих стихотворений —
«Олешкевич». Жаль только, что описание его не точно. Снегу не было — Нева
не была покрыта льдом. Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок
польского поэта».

Однако «Олешкевич» самое слабое стихотворение петербургского цикла.


Никакого описания наводнения там нет – есть нагромождение поэтических
штампов прошлого века:

«Я слышу: словно чудища морские,


Выходят вихри из полярных льдов.
Борей уж волны воздымать готов
И поднял крылья – тучи грозовые,
И хлябь морская путы порвала,
И ледяные гложет удила,
И влажную подъемлет к небу выю.
Одна лишь цепь еще теснит стихию…»

Подобная «похвала» Мицкевичу контаминирует с такой же «похвалой» в «Медном


всаднике» графоманиссимусу российской словесности графу Хвостову:

«… Граф Хвостов,
Поэт, любимый небесами,
Уж пел бессмертными стихами
Несчастье невских берегов.»

Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы ограничился подобными


филологическими подковырками, малозаметными даже для образованных
читателей.

«Памятник Петру» Мицкевича Пушкина взбесил, потому что поставил в


неудобное положение перед царём и заставил писать целую поэму-оправдание.
А поэты существа очень ленивые, да и вдохновение штука капризная, заставить
его появиться сложно. На счастье Александр Сергеевич был крайне самолюбив и
в своём самолюбии жесток. Это подарило нам великое произведение.

После вступления, где описывается Петербург и история его возникновения, в


«Медном всаднике» идёт основная часть, посвященная описанию наводнения и
судьбы бедного глупого горожанина, потерявшего в результате стихийного
бедствия свою невесту. Молодой человек не выдерживает потрясения и сходит с
ума. Ему кажется, что источник всех зол памятник на Сенатской площади. Он ему
грозит кулаком, но медный Петр Первый в ответ начинает его преследовать.
Наконец изнемождённый герой умирает.

Молодого человека зовут Евгений, и это ни что иное как альтер эго Мицкевича.
Это «ложный Евгений». Настоящий Евгений - Евгений Онегин, альтер эго
Пушкина. «Бедный Евгений» - Мицкевич.

В петербургском цикле Мицкевича постоянно присутствуют какие-то загадочные


поляки – перемигивающиеся и перепукивающиеся пилигримы и волшебники. До
гротеска тема доходит в «Олешкевиче», где поляк-чернокнижник предсказывает,
а может быть и вызывает наводнение, которое на самом деле является
аллегорией библейского армагеддона. Загадочный «пилигрим» стоит в ночи у
царского дворца и видит, как чернокнижник смотрит на царя в освящённом окне и
предсказывает революцию.

Пушкину показалась забавной такая мегаломания, особенно в устах ничтожного


эмигранта, потерявшего в его глазах лицо, и, по слухам, сбрендившего.
Иллюстрация Бенуа к «Медному всаднику»

Теперь посмотрите, что сделал Пушкин.

Сначала он вроде бы включился в диалог с Мицкевичем и стал отстаивать свою


позицию. И, в общем, выиграл – но путём множества мелких ходов, «по очкам».

А потом надел Мицкевичу доску на голову:

- Родион Романович Адам Михайлович, да вы совершенно правы-съ. Жить в


Петербурге положительно невозможно. Умышенный город-съ. Только то, что вы
про бессмыслицу написали, это ерунда. Нужен город был здесь, здесь и
построен. Больше негде было. Государственная целесообразность. Но так это-то
и страшно-съ. Так бы люди гибли от наводнений и климата по ошибке, а они
гибнут ПРАВИЛЬНО. Дилемма-съ. А вы кто у нас, боги-съ? Нет, бедный пиит.
Маленького народа. Который взрослые поделили. Ибо целесообразно. Для
прогресса-съ. Дороги строят. А умирает человек почему? Тоже целесообразно –
дать место будущим поколениям. Так чем же вы недовольны? Или хотите от
памятника убежать? Так невозможно-съ. Достанет и в Париже, и в Стамбуле. Ему
всё равно. Он медный-съ.

К такому развороту событий Мицкевич был совершенно не готов, и вряд ли бы


Пушкина понял. Это уже другой уровень – уровень литературы Достоевского и
Толстого.

Мицкевич решил Пушкина оскорбить и унизить, а Пушкин в ответ его оскорбил и


унизил так, что дальше уже ничего возражать было нельзя. Мицкевич обзывал
Пушкина москалём, а Пушкин назвал Мицкевича человеком. Когда есть москали,
наверно есть надежда что где-то живут и не москали – может же быть такое.
Когда речь идёт о человеке, то никакой надежды уже нет. Дальше отступать
некуда.

Пушкин в шутку «полемизировал» с национализмом озлобленного мещанина, а


потом поднял диалог до степени философского обобщения и мещанин исчез.

Именно в столкновении Пушкина и Мицкевича произошёл выбор судьбы двух


славянских культур. Богатой, могучей и великой культуры русской, и слабой,
провинциальной и вторичной культуры польской. Которая при несомненных
задатках быстро свернула на просёлочную дорогу деревенской «мудрости»:
«умри ты сегодня, а я завтра», «всяк кулик своё болото хвалит» и «у соседа
корова сдохла». Благородный Шопен оказался нереализованным авансом. Его
минор и отсутствие форте оказалось не печалью по прошлому, а предчувствием
тусклого будущего.

Оппозиция Пушкин-Мицкевич должна стать важным элементом русского


литературного образования. Этой теме нужно посвятить урок и после
обстоятельного рассказа учителя школьники должны знать аз-буки:

1. Что такое русофобия, кто её создал и почему. Каковы её приёмы и основные


постулаты.

2. В чём отличие шовинизма (сумасшествия) от патриотизма (рационального


соблюдения собственных интересов).

3. Что такое варварство и почему быть ксенофобом неприлично.

Важным признаком слабой и вторичной культуры является генеральная


персонификация. Из периода становления национального литературного языка
выбирается одна фигура и раздувается в великого отца-основателя. Как правило,
это поэт с более-менее романтической биографией. Иногда его роль в
национальной культуре действительно исключительна, иногда речь идёт о
конвенции, но всегда подобная фигура не имеет никакого значения за пределами
местного ареала. В Румынии это Эминеску, в Венгрии Шандор Петефи, в Польше
– Мицкевич.
Эминеску-Петефи-Мицкевич. Существуют десятки, если не сотни памятников
этим поэтам во всех видах: стоячие, сидячие, лежачие, абстрактые,
конкретные, реалистичные, романтичные, традиционные, модернистские,
классические, провокативные. Памятники часто не похожи на прототип, и
наоборот, очень похожи на культовую фигуру соседей. Такая же картина
наблюдается в других малых государствах.

И наоборот, отсутствие явного лидера есть важное свидетельство


естественности литературного процесса. Это один из характерных признаков
культур мирового значения. Яркий пример – литература Франции. В таких
культурах генеральная персонификация может отодвигаться в доисторические
времена (Гомер в античности, Данте в Италии, Шекспир в Англии), то есть носить
условный характер. Это свидетельствует о сложности развития местной
цивилизации, вступающей в период школьной унификации уже с богатой
литературной традицией.

В этом смысле у русских всё очень плохо. Пушкин это типичный Эминеску. Его
творчество полно заимствований, за пределами России он не популярен, а
внутри страны раздут в «наше всё». Это очень точный маркёр национальной
дефектности и вторичности.

Тем не менее, и это фантасмагорический факт, Пушкин, будучи изначально


элементом типового набора литературного конструктора для отсталых народов,
стал вести себя как человек, имеющий за плечами многосотлетнюю
филологическую культуру. И у него «всё получилось». Его стихотворения
поразительно сложные, часто коварные, обладающие филологической
избыточностью, свойственной зрелым цивилизациям.

Почему это произошло, трудно сказать. Вероятно, Пушкин оказался в нужном


месте в нужное время, а к этому добавились исключительные личные
способности.
Новый (послепетровский) русский язык отчасти был европейским эсперанто, с
самого начала в него были заложены возможности и термины уже состоявшихся
великих языков Европы. С точки зрения культурной, да и этнической, Россия
была Северной Америкой 18 века – русский образованный слой сформировался
как сложный конгломерат пришлых немцев, шведов, французов и т.д., и
славянско-тюркской основы.

Самая русская черта в Пушкине, - его литературная одаренность. Самая


нерусская - его ум (отмечаемый всеми современниками). То, что он вообще был
умён, это уже редкость, но при этом он был умён не как русский.

Умные русские люди склонны к истерическим взбрыкам (Достоевский) или быстро


теряют достоинство и самоуважение (Розанов). Русский интеллект это
эксцентрика, находчивость, умение встать на чужую точку зрения, неожиданные
повороты и импровизации, но также, как это ни парадоксально, крайнее
доктринёрство, приводящее к социальной конфликтности. У Пушкина были
состояния помрачения рассудка (без-умия, когда разум просто «отключается»),
но сам ум его был трезв и соразмерен. Он прожил жизнь шалопая (выражение
Бенкендорфа), обычную для русских и типичную для любого поэта. Но мыслил он
удивительно ясно. Пушкинский ум был исключителен не своей мощью и
интенсивностью (этого не было), а своим строением и настроем. Взвешенностью,
мерой, ироничностью, - иногда злой, но не в той степени, когда эмоции начинают
преобладать над рациональным анализом.

Всего одним черновым этюдом Александр Сергеевич придавил семь поколений


русских политических подростков: от Вяземского до Набокова, и далее – до сего
времени. Это в школах учить:

«Ты просвещением свой разум осветил,


Ты правды чистый свет увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.

Когда безмолвная Варшава поднялась,


И Польша буйством опьянела,
И смертная борьба начлась,
При клике «Польска не згинела!» —

Ты руки потирал от наших неудач,


С лукавым смехом слушал вести,
Когда войска бежали вскачь
И гибло знамя нашей чести.

Но вот окончился Варшавы бунт,


Исчезло пламя в дыме.
Поникнул ты главой и горько возрыдал
Как жид об Иерусалиме».

Это диагноз и приговор на двести лет вперед. Последняя строчка это, конечно, не
поэтический образ, а его надо понимать буквально. Плясал русский дурак вокруг
пожара – и оказался, в конце концов, евреем без рода, без племени, и с
нансеновской бумажкой вместо паспорта. Что хотел, то в результате своего
идиотизма и получил.
Современный памятник маленькому Пушкину. Украинка, лежащая сзади
цыганёнка, видимо няня «Арина Родионовна», которой никогда не было, и у
которой национальный гений будто бы учился русскому языку и народной
мудрости. (Ох уж эти интеллектуалы – всему их учить надо!)

О мыслях Пушкина я поговорю отдельно, а эту главу хочу закончить разбором


«Памятника». Это стихотворение входит в обязательный набор школьного
образования, и на его примере наглядно видно, насколько Пушкин сложнее,
богаче и тоньше, чем это обычно представляется.

Начинается «Памятник» вполне хрестоматийно:

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный,


К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире


Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,


И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык».

Это не что иное, как повторение современным языком стихотворения Державина,


которое в свою очередь является вольным переводом Горация, выполненным
неожиданно хорошо для примитивной стихотворной культуры русского 18 века, но
всё равно безнадежно устаревшим:

«Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,


Металлов тверже он и выше пирамид;
Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
И времени полет его не сокрушит.

Так! — весь я не умру, но часть меня большая,


От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет чтить.

Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных,


Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;
Всяк будет помнить то в народах неисчетных,
Как из безвестности я тем известен стал,»

Ещё один вариант «Арины Родионовны», на этот раз в образе


западноевропейской герцогини. Шпингалет-вундеркинд как бы выходит из её
тела. На самом деле «Арина Родионовна» была ключницей и служанкой (няней)
Пушкина в Михайловском, с нею он познакомился во взрослом возрасте. Старая
сводня любила выпить и поставляла скучающему барину деревенских девок.
Одну из них он обрюхатил и с приплодом отослал в другое имение. В конце
концов, неумная популистская пропаганда дошла до степени исключительной и
решила, что стихи Пушкина, посвящённые его родной бабушке Марии
Алексеевне Ганнибал («Наперсница волшебной старины, друг вымыслов
игривых и печальных»), посвящены пьяной уборщице и шутихе. (Кликабельно.)

Но следующее четверостишье Державина Пушкин не переписывает, а заменяет


оригинальным текстом.

У Державина:

«Что первый я дерзнул в забавном русском слоге


О добродетелях Фелицы возгласить,
В сердечной простоте беседовать о Боге
И истину царям с улыбкой говорить».

У Пушкина:

«И долго буду тем любезен я народу,


Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал».

Державин хвастается торжественными одами в адрес монархов, переложением


проповедей и лёгким вольномыслием. Пушкин гордится помощью политическим
заключённым (кстати, совершенно недостаточной в его положении), призывами к
гражданской свободе и осуждением социального озлобления («пробуждение
добрых чувств» в лексиконе поэта это, конечно, протест против «бунта черни»).

Далее у Державина идёт последнее четверостишие:

«О муза! возгордись заслугой справедливой,


И презрит кто тебя, сама тех презирай;
Непринужденною рукой неторопливой
Чело твое зарей бессмертия венчай».

И вот здесь Пушкин до основания разрушает своё стихотворение.


«Александрийский столб» подрывается как башня 911 и медленно оседает в
дыму и обломках:

«Веленью божию, о муза, будь послушна,


Обиды не страшась, не требуя венца;
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца».

Оказывается, возвеличивание своей роли в поэтическом творчестве это глупость,


похвальба политическими акциями, в общем, тоже. Вместо разрушенного столпа
из камня и меди, встаёт столп света: награда творчества в самом творчестве,
автор не должен спорить с теми, кто его не понимает, и не должен принимать в
расчёт ни крики озлобления, ни дифирамбы.

В этом и награда русских. В чём успех русской литературы, русской литературной


цивилизации? Да в том, что она есть, и это неслыханное счастье. Русские от
рождения обладают великой филологической культурой, позволяющей им видеть
и понимать всё. Таких культур на земле всего три: ещё английская (в метрополии)
и французская. Русская, конечно, немного слабее. Но немецкая культура уже
явно хуже, ещё хуже испанская и итальянская. Дальше просто смешно
сравнивать.

Этим не нужно хвастаться. Но это надо понимать. Это понимание в 20 веке


русские утратили. Но язык жив.

В5. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 5
Картина Григория Чернецова “Парад на Марсовом поле». Эту гигантскую
картину, где с фотографической точностью нарисованы сотни известных
людей, демонстративно не замечают почти двести лет, потому что её
полное название: «Парад и молебствие по случаю окончания военных действий
в Царстве Польском 6 октября 1831 года». Выделен фрагмент, где изображён
Пушкин.

XI

Пушкин очень хорошо чувствовал, что от него ожидают, и легко вписывался в эти
ожидания - и ожидания конкретных людей, и ожидания эпохи. В этом смысле он
был совершенно адекватным человеком и даже человеком расчётливым,
«деловым».

Главная проблема заключалась в том, что он не принимал в расчёт, насколько


требуемое поведение сообразно его природным склонностям и задаткам. Решая
любые художественные задачи, он также пытался произвольным волевым
усилием решить задачи трансформации своего характера и образа жизни, что
было невозможно.

К этому добавлялось стремление нагружать себя некими выдуманными


правилами, идущими в разрез с природным складом души или усугублявшими его
недостатки.

Вяземский вспоминал:

«При всем добросердечии своем Пушкин был довольно злопамятен, и не


столько по врожденному свойству и увлечению, сколько по расчету; он, так
сказать, вменял себе в обязанность, поставил себе за правило помнить зло и
не отпускать должникам своим. Кто был в долгу у него, или кого почитал он,
что в долгу, тот, рано или поздно, расплачивался с ним, волею или неволею.
Для подмоги памяти своей он держался в этом отношении бухгалтерского
порядка: он вел письменный счет своим должникам настоящим или
предполагаемым; он выжидал только случая, когда удобнее взыскать недоимку.
Он не спешил взысканием, но отметка должен не стиралась с имени. Это
буквально было так. На лоскутках бумаги были записаны у него некоторые
имена, ожидавшие очереди своей; иногда были уже заранее заготовлены про
них отметки, как и когда взыскать долг, значившийся за тем или другим… Но
если Пушкин и был злопамятен, то разве мимоходом и беглым почерком пера
напишет он эпиграмму, внесет кого-нибудь в свой "Евгений Онегин" или в
послание, и дело кончено... В действиях, в поступках его не было и тени
злопамятства, он никому не желал повредить».

Трудно представить более неудачный тип поведения. Резкий быстрый ответ


смягчался бы уже тем, что жертва понимала бы, за что её «обслужили». Головное
шизоидное наказание, растянутое на месяцы и годы, оставляло впечатление
безумия и злобной несправедливости. Зачастую своё наказание жертвы
получали, успев перейти в другую фазу и став для поэта выгодными знакомыми и
даже приятелями.

Для самого Пушкина его эпиграммы были шалостью, он до конца не понимал, как
глубоко и тяжело они могут ранить людей. Их запоминали, передавали друг другу
и через неделю весь город хохотал над несчастным. Пушкинское бон мо
оборачивалось тавром, выжигаемом на лбу бедняги. Смерть жертвы не меняла
ничего, мщение продолжалось и после смерти.

Даже корректные и изящные эпиграммы Пушкина были очень обидны, ибо били
не в бровь, а в глаз, и безукоризненной формой оставляли впечатление истины в
последней инстанции. Бедный Карамзин заплакал, когда получил от своего 18-
летнего любимца вот такую квалификацию «Истории государства российского»:

«В его «Истории» изящность, простота


Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута».

Это изящный, простой и беспристрастный щелчок кнута по глазам 50-летнего


добряка.

Но часто эпиграммы Пушкина были, к тому же, неимоверно грубы (что делало их
ещё смешнее).

«В Академии наук
Заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь;
Почему ж он заседает?
Потому что жопа есть».

Это эпиграмма на вице-президента академии наук князя Дондукова-Корсакова.


«Дундук» в русском языке означает «восточный дурак». Своим назначением
Дондуков-Корсаков был обязан протекции министра просвещения Уварова,
известного своими гомосексуальными наклонностями.

Сила пушкинского слова такова, что до сих пор считается непреложной истиной,
что бедный князь был глупым как пробка мужеложцем и хамом. На самом деле у
Дондукова было десять человек детей, это был неглупый, вежливый и
трудолюбивый человек. Узнав об эпиграмме, он не обиделся, а наоборот сделал
много хорошего для пушкинского журнала.

Попав однажды в Академию Наук и смотря на Дондукова, Пушкин толкал своего


приятеля в бок: «Ведь сидит довольный и весёлый, а ведь сидит-то на моей
эпиграмме! ничего, не больно, не вертится!» Вертелся тут Пушкин.

И Дондуков, и Уваров, и Пушкин были людьми одного круга. Пушкин учился в


лицее с братом Дондукова, а Уваров был членом «Арзамаса». Зачем он грубо
оскорбил этих людей, непонятно. Ему ПОКАЗАЛОСЬ, что Дондуков
СПЕЦИАЛЬНО чинит цензурные препоны его стихам, а Уваров СПЕЦИАЛЬНО
критикует его «Историю пугачёвского бунта» (вещь провальную). Эту
мальчишескую выходку Пушкин сделал, имея 35 лет от роду и будучи отцом
семейства.

Подобные выходки (постоянные) делали Пушкина невыносимым, хотя он был


мастером светской беседы и переписки, умел льстить и ловко обходить
неудобные вопросы. Пушкин практически никогда не критиковал произведений
своих друзей и безбожно изворачивался и врал, если каким-то образом его к
этому вынуждали. Все знают фразу Пушкина о том, что «поэзия должна быть
глуповата», но она адресована Вяземскому в таком контексте:

«Твои стихи … слишком умны. — А поэзия, прости господи, должна быть


глуповата… Напиши же мне что-нибудь, моя радость. Я без твоих писем
глупею: это нездорово, хоть я и поэт».

Стихи Вяземского откровенно бездарны. Но у того только что умер маленький


сын. Пушкин хочет приободрить друга и пишет о его стихах, зная насколько для
него важно мнение из уст признанного поэта. Но врать Пушкину неудобно, он
лукавит, смешивает упрёк и комплимент, конфузится и дополняет всё уже явным
и недвусмысленным комплиментом Вяземскому, одновременно немного
кокетничая.

Это типичное поведение Пушкина-критика в частных беседах, продиктованное


естественным складом характера – общительного, добродушного и несколько
легкомысленного.

Зачем к этому было добавлять безумную бухгалтерию мщения? И какова была


цель этой безумной бухгалтерии? Чтобы Пушкина все боялись? Вероятно, так
должен себя вести тиран, рвущийся к власти, или церковный чиновник,
продвигающийся по иезуитской иерархии. Но зачем это поэту?

Александр Сергеевич безукоризненно правильно выстроил отношения с царём и


Бенкендорфом, но сам себе положил вести общение с ними в совершенно
невыносимом тоне. Тон переписки с Бенкендорфом (и с царём, секретарём
которого в данном случае он был) такой:

«Милостивый государь Александр Христофорович. Позвольте мне принести


Вашему превосходительству чувствительную мою благодарность за письмо,
которое удостоился я получить. Снисходительное одобрение государя
императора есть лестнейшая для меня награда, и почитаю за счастие
обязанность мою следовать высочайшему его соизволению. С чувством
глубочайшего почитания и сердечной преданности, честь имею быть
милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейший слуга…»

Добрый робот Бенкендорф только покрякивал от такой «вежливости».


Преувеличенная официальность и преувеличенная любезность это ведь тоже
оскорбление.

Пушкин не понимал, что делает. Содержательно его переписка с Бенкендорфом


состояла из постоянной лжи, многочисленных просьб, как правило,
материального свойства, и, увы, доносов на своих недоброжелателей.

В сочетании с демонстративным канцеляритом это составляло отвратительный


коктейль. Неудивительно, что Бенкендорф считал Пушкина плохим человеком.
Если прочитать сохранившуюся переписку с Бенкендорфом, Пушкин плохой
человек и есть – создаётся именно такое впечатление.

Вместо того, чтобы кривляться на государственном воляпюке, Пушкину стоило бы


вести себя как подобает литератору – то есть выступать в виде человека умного,
увлеченного своим делом, но несколько наивного, просящего совета и дающего
советы (пускай нелепые и нарушающие субординацию, но от чистого сердца). То
есть с Бенкендорфом надо было стремиться установить ЛИЧНЫЕ отношения. Как
он изначально и относился к Пушкину – не как к чиновнику своего ведомства, а
как к известному поэту и человеку, о котором знает и помнит Царь.

Всё это Пушкин, конечно, понимал, но действовал перпендикулярно. Потому что


была у него ТОСКА СМЕРТНАЯ: «Папаша, мне скушно! Мне скушно, папаша!»
Чёртик был в том, что ни Бенкендорфа, ни Николая (что уже гораздо хуже), ни
наступившую эпоху (а это уже непоправимо) Пушкин НЕ ЛЮБИЛ.
Фрагмент картины Чернышёва с Пушкиным. Это единственный прижизненный
портрет поэта в группе, что важно для точной передачи внешнего облика. Но
картина также точно передает ранг Пушкина в восприятии современников. Он
оттеснён фигурой Крылова на второй план и стоит немного позади от
Жуковского, в целом ничем не выделяясь из общей группы литераторов.

Он понимал, кто такой Николай и что было надо Николаю. Более того, он был
согласен и с необходимостью подобного монарха для России, и с резонностью
ожиданий Николая от Пушкина. Беда в том, что сам он был до мозга костей
человеком александровской эпохи, с её бутафорскими «чему-нибудь» и «как-
нибудь», но также широкими жестами, вольными хлебами и обознатушками.

При Александре Пушкин не служил ни одной минуты. Он числился по архиву


министерства иностранных дел, то есть сидел на синекуре для
аристократической молодёжи, не желающей идти в армию или служить
чиновниками. Вся служба заключалась в том, что ему присуждали очередной чин
за выслугу лет и платили 750 рублей в год – хорошая сумма для карманных
расходов дворянского недоросля.

Эта синекура была сохранена и в ссылке. Когда Воронцов, рассерженный


ухаживаниями Пушкина за своей женой, попробовал услать поэта с глаз долой с
чиновничьим поручением, Александр заявил, что я тебе не нанимался, а
жалование это не оплата его работы, а компенсация (недостаточная) тех потерь,
которые он вынужден нести как литератор по милости властей (хотя печататься
Пушкину никто не запрещал). Одновременно он требовал денег с отца,
аргументируя следующим образом:
«Я без денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней
цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти. Всё и
все меня обманывают, – на кого же, кажется, надеяться, если не на ближних и
родных?»

Он понял смену времени в середине 20-х и стал говорить о литературном труде,


службе и т.д., но всё это было достаточно сомнительно вообще для поэта, и
совершенно противопоказано «александровцу» Пушкину лично. В эпоху
Александра Пушкин-поэт процветал даже в псковской глуши, в эпоху Николая он
кис и куксился даже на балах в царских дворцах.
Марсово поле – место славы русского народа, сразу после февральского
переворота 1917 года было специально изгажено. Его изрыли канавами и
наставили столбов, устроив захоронение неопознанных трупов из городского
морга, изображённых «жертвами революции» (бескровной же?). «Чтобы
русские никогда больше не проводили здесь безобразных парадов своей нелепой
и отвратительной армии» (которая в этот же период была отменена
приказом №1 - первым и последним).
«Чтобы больше никогда» - это и есть название «комплекса», до сих пор
украшающего собой центр Петербурга. Поскольку «деятели» русский язык
знали плохо, на монументах, установленных на Марсовом поле, написана какая-
то абракадабра. Шпионы писали «со словарем». Получилось ещё и кладбище
русского языка.

В истории отечественной драматургии считается, что у пьесы Пушкина «Борис


Годунов» несчастливая судьба. Все её постановки были неудачными. Хотя
ставились самыми разными режиссёрами на протяжении полутора столетий и
некоторые из этих режиссёров тужились, как чертёнок в «Сказке о попе и его
работнике Балде». Ларчик, однако, открывается просто. Эта пьеса плохая. Там
есть несколько хороших фрагментов, к тому же усиленных мастерством таких
гениальных чтецов, как Яхонтов, но в целом пьеса ни богу свечка, ни чёрту
кочерга. Пушкин её писал, чтобы показать свою благонамеренность и добиться
прекращения ссылки. Это ему удалось, отрывки были прочитаны Николаю I лично
при аудиенции в Москве и, посоветовавшись с экспертами (экспертом был
Булгарин), царь выразил своё высочайшее одобрение.

На фоне общего фурора, вызванного возвращением Пушкина из ссылки, частная


неудача не была замечена. Но очень скоро общество к Пушкину охладело. 26-
летний поэт (довольно солидный возраст в ту эпоху) уже не был кумиром
молодёжи, а сближение с властями (к тому же на фоне опалы декабристов)
разрушило имидж бесстрашного хулигана и вольнодумца.

В 1828 году поэт пишет поэму «Полтава». Литературное значение этого


произведения спорно. Некоторые фрагменты гениальны, сюжет, выбранный
автором (предательство Мазепы) верно угадан (полемика с одноименной поэмой
Байрона и последовавшей в Европе «мазепоманией», а главное – с Рылеевым,
вслед за Байроном изобразившим Мазепу в «Войнаровском» романтическим
героем). Но композиция поэмы слаба. Её кульминацией является превосходно
написанная сцена полтавского боя, однако это вставка. Реальной кульминации и
развязки нет.

Это общий недостаток крупных произведений Пушкина – кульминация


пропускается, развязка стёрта. «Кавказский пленник» заканчивается тем, что
девушка-горянка кончает с собой, но главный герой видит только круги на воде.
Это постоянный мотив Пушкина. О причинах подобных «кругов на воде» следует
поговорить отдельно. В данном случае важно, что «Полтава» была встречена
публикой холодно, причём более холодно, чем она того заслуживала. В конце
концов, Пушкин был признанным мастером, а одна сцена полтавского боя
искупала всё. О глубинных причинах подобного отношения литературной критики
я тоже скажу позже.

XII

Пытаясь поправить свои финансовые дела в условиях снижающейся


популярности, Пушкин решает заняться изданием периодики. Сначала
(совместно с Дельвигом) «Литературной газеты», а затем журнала
«Современник». Это было грубой ошибкой.

Пушкин был плохим редактором и издателем. В финансовых делах он не


разбирался. Точнее, он очень хорошо продавал свои рукописи, буквально
вымогая богатые гонорары, но не мог совершить правильную калькуляцию
издания, рассчитать тираж и цену. Он не умел эксплуатировать чужой труд,
поэтому большое число проходных статей писал сам. Журнальный бизнес это
работа для стайера, Пушкин же был типичным спринтером с «болдинской
осенью». Будучи человеком обязательным, он тянул и тянул лямку, но с каждым
годом накапливалась усталость и депрессия.

Ещё менее Пушкин подходил для литературных скандалов. Он придавал слишком


большое значение литературным дрязгам, не понимая их коммерческого смысла
(пиар для поднятия тиража), и переходя на личности.

То, что было легко и просто для стоящего над литературной схваткой молодого
аристократа, превращалась в изматывающую борьбу лысеющего литератора с
газетными прощелыгами, которые над ним откровенно потешались.

Пушкин хорохорился и пужал:

«Враги мои, покамест я ни слова...


И, кажется, мой быстрый гнев угас;
Но из виду не выпускаю вас
И выберу когда-нибудь любого:
Не избежит пронзительных когтей,
Как налечу нежданный, беспощадный.
Так в облаках кружится ястреб жадный
И сторожит индеек и гусей».

Ошибочность этой эпиграммы раскрывается в соседстве с эпиграммой другой.


«Поверь: когда слепней и комаров
Вокруг тебя летает рой журнальный,
Не рассуждай, не трать учтивых слов,
Не возражай на писк и шум нахальный:
Ни логикой, ни вкусом, милый друг,
Никак нельзя смирить их род упрямый.
Сердиться грех — но замахнись и вдруг
Прихлопни их проворной эпиграммой».

В результате бедный поэт бегал по скотному двору отечественной журналистики


в образе разгневанного индюка и лупил направо налево скрученной в трубку
газетой. Если газета не помогала, бил палкой.

У Пушкина были нормальные отношения с Булгариным, который перед ним


заискивал как перед знаменитым поэтом. Но Булгарин стал критиковать его
журнальную деятельность, опасаясь конкуренции. Пушкин перешёл на личности и
выдал свою самую знаменитую (но не самую умную) эпиграмму:

«Не то беда, что ты поляк:


Костюшко лях, Мицкевич лях!
Пожалуй, будь себе татарин,—
И тут не вижу я стыда;
Будь жид — и это не беда;
Беда, что ты Видок Фиглярин».

Булгарину этого и надобно было. В очередном номере своей «Северной пчелы»


он поместил заметку:

«Лордство Байрона и аристократические его выходки при образе мыслей Бог


знает каком, свели с ума множество поэтов и стихотворцев в разных странах,
и все они заговорили о пятисотлетнем дворянстве. Какой-то поэт в
Испанской Америке, также подражатель Байрона, происходя от мулата или, не
помню, от мулатки, стал доказывать, что один из его предков был
негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс
между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них
хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что купил негра за бутылку рома.
Думали ли тогда, что в родстве к этому негру признается стихотворец».

Пушкин разъярился и бросился писать «опровержение»:

«В одной газете (почти официальной) сказано было, что прадед мой Абрам
Петрович Ганнибал, крестник и воспитанник Петра Великого, наперсник его
(как видно из собственноручного письма Екатерины II), отец Ганнибала
покорившего Наварин (см. памятник, воздвигнутый в Царском Селе гр. Ф.Г.
Орлову), генерал-аншеф и проч. – был куплен шкипером за бутылку рому.
Прадед мой, если был куплен, то, вероятно, дешево, но достался он шкиперу,
коего имя всякий русский произносит с уважением и не всуе. Простительно
выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории её, ни славы её. Но не
похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших
летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками,
издеваться над гробами праотцев».

Потом, сообразив, что заметка в «Северной пчеле» анонимная, написал


длиннющее стихотворение в стиле Беранже, где мёл всех подряд, а в конце
каждой строфы приговаривал: «Я просто русский мещанин»; «Я, братцы, мелкий
мещанин»; «Я, слава богу, мещанин». Стихотворение заканчивалось так:

«Решил Фиглярин вдохновенный:


Я во дворянстве мещанин.
Что ж он в семье своей почтенной?
Он?.. он в Мещанской дворянин».

На Мещанской улице в Петербурге располагались публичные дома. Эти строчки


во множестве изданий сочинений Пушкина сопровождаются одним и тем же
примечанием (именно с таким порядком слов): «Булгарин был женат на девице из
публичного дома, племяннице содержательницы этого дома».

Пушкину очень нравилось написанное им стихотворение. Он читал его в гостях у


Вяземского, катаясь по паркету, как на коньках: «Я просто русский мещанин»; «я,
братцы, мелкий мещанин».

Как это выглядело со стороны, чудак не понимал. Пушкин действительно был из


родовитого старого дворянства и принадлежал к нему по всем феодальным
правилам того времени – и со стороны отца, и со стороны матери (которая, между
прочим, тоже была на половину Пушкина – из-за троюродного родства с мужем).
Но он вбил себе в голову, что относится к какому-то старорусскому «600-
летнему» дворянству, будто бы оттёртому от денег и власти некими выскочками,
которые понаехали в Петербург в 18 веке. Эти выскочки – парвеню и
интернациональный сброд, о чём он с примерами рассуждает в своем
стихотворении… тут же доказывая, что карнавальный Абрам Ганнибал это
совсем другая статья. Неудивительно, что прочитавший стихотворение Николай I
посмеялся удачным частностям, но оценив общий ход мысли, попросил
Бенкендорфа передать поэту высочайшее мнение:

«В стихах много остроумия, но более всего желчи. Для чести его пера и
особенно ЕГО УМА будет лучше, если он не станет распространять их».

Тролля Булгарина всё это только забавляло, да и для бизнеса было полезно. А у
Пушкина - отнимало душевные силы и время.

XIII (Отступление о Булгарине)

Последнее время в РФ идёт явное обеление светлого образа Фаддея Булгарина.


В связи с этим немного остановлюсь на его подлинной биографии.

По своему происхождению это польский татарин (его полная фамилия – Булгар-


Скандербек). Отец Булгарина во время восстания Костюшко убил из-за угла
русского генерала. После того, как Польша перестала существовать, маленький
Фаддей с матерью переехал в Петербург, где поступил в военное училище. После
его окончания получил чин русского офицера и принимал участие в войнах
против Франции и Швеции. После учреждения Наполеоном вассального
«Великого герцогства Варшавского» оставил русскую службу и перешёл
офицером в польскую армию.
Молодой Булгарин.

Его многолетный соратник по литературным предприятиям Николай Греч (тем не


менее, рассорившийся с ним в конце жизни из-за имущественных споров) так
объясняет этот поступок:

«Он был русским подданным и дворянином, воспитан в казенном заведении на


счет правительства, носил гвардейский мундир и перешел под знамена
неприятельские. С другой стороны, он был поляк, и в этом заключается все
его оправдание. У поляков своя логика, своя математика, составленная из
слияния правил иезуитских с понятиями жидовскими. Наносить всевозможный
вред своему врагу, нападать на него всеми средствами, пользоваться всеми
возможными случайностями, чтоб надоесть ему, оскорблять его правдой и
неправдой и утешаться мыслью, что цель оправдывает средства. Ложь,
обман, лесть, коварство, измена — все эти гнусные средства считаются у
них добродетелями, когда только ведут к предположенной цели. Станем ли
обвинять легавую собаку, что она, по внушению своей натуры, гоняется за
дичью, а кошку, что она ловит мышей? Булгарин оправдывается тем, что он
передался французам в то время (1810), когда… Франция была с Россией в
дружбе и в союзе; но что мешало ему, при начале войны 1812 года, если не
перейти обратно в русскую службу, то удалиться куда-нибудь и остаться
нейтральным? Это советовал ему не только закон чести, но и голос
благоразумия. От этой измены покрыл он себя бесславием и не мог добиться
уважения ни у какой партии».

Читая эту характеристику, следует учитывать, что Греч был немцем, а немцы
поляков ненавидят люто и страшно. С другой стороны не помешало же это
обстоятельство многолетнему сотрудничеству с Булгариным, так что вероятно, в
словах Николая Ивановича есть своя правда.

В составе наполеоновской армии Фаддей Булгарин воевал в Испании, в России и


в Германии, где был пленен пруссаками и направлен в Россию. После окончания
войны всех пленных поляков амнистировали, и Булгарин приехал в Варшаву.
Здесь он явился ко двору цесаревича Константина, который хорошо знал его по
службе в русской армии. Греч так описывает эту встречу:

«Константин Павлович принял его ласково и, указав на прежних товарищей


его, Жандра, Альбрехта и пр., в звездах и лентах, сказал:
— И ты был бы теперь генералом, если б остался у меня. Булгарин отвечал:
— Ваше высочество! Я служил моему отечеству.
— Хорошо, хорошо! — возразил великий князь. — Теперь послужи мне!
Он предложил воротившемуся патриоту любое комендантское место в
Царстве Польском, но Булгарин отказался, объявив, что должен ехать к
матери и привести в порядок расстроенное свое имение. Он действительно
любил и уважал свою мать, и когда, бывало, хотел подкрепить какую-нибудь
колоссальную ложь, то клялся при ее жизни сединами матери, а по смерти ее
тенью. Он свиделся с нею, но имения не нашел, потому, вероятно, что его и не
бывало».

Но зачем же Булгарину было ехать в несуществующее имение и отказываться от


очень лестного предложения вице-короля Польши и наследника престола
Российской Империи?

Логичнее предположить, что Булгарин был принят на службу Константином, и


именно в том качестве, в котором он потом трудился у Николая. Булгарин едет в
Вильно, где участвует в работе местных масонских лож, подготавливающих
передачу Литвы Царству Польскому, а затем в Петербург, где становится видным
членом польской общины.

Во главе всех польских масонских лож тогда стоял Константин (разумеется, с


полного ведома своего старшего брата). Булгарин принял участие в событиях 14
декабря 1825 года на его стороне. Он пошёл на Сенатскую площадь и
намеревался печатать в типографии воззвания к населению, агитирующие за
законного монарха. Перед арестом Рылеев передал ему свой архив, который он
бережно сохранил. То, что Булгарина всё же не арестовали, объясняется
джентльменским соглашением между Николаем и Константином: «поляков не
брать» (при этом тех поляков, которые по тем или иным причинам всё же
попадали под следствие, всеми силами обеляли и стремились как можно быстрее
выпустить – так поступили с племянником Булгарина Демьяном Искрицким).

В этих условиях Булгарин начал своё сотрудничество с III отделением, то есть с


тайной полицией Николая. Как к нему там отнеслись? Так и отнеслись – как к
агенту аналогичной службы Константина, который стал также сотрудничать с
николаевскими жандармами.

Если бы Булгарин был агентом Бенкендорфа, он бы первым делом передал ему


архив Рылеева. Бенкендорф понимал, что Булгарин поляк, что в этом качестве он
не любит русских, и всегда будет действовать в интересах польской общины.
Поэтому он старался оказывать полякам протекцию, постоянно испрашиваемую
Булгариным, и достаточно скептически относился к его доносам на русских. Но с
другой стороны, это-то и было хорошо – отсутствие прочных связей с русской
средой исключало сговор и дезинформацию. Записки Булгарина являлись одним
из основных негласных источников информации о столичных литераторах в 20-е
годы 19 века.

Что произошло с Булгариным после польского восстания 1831 года и устранения


Константина? То и произошло. Бенкендорф разорвал отношения с чужим
агентом.

40-е годы. Булгарин заматерел. Купцы со всем уважением зазывают к себе


знаменитого литератора.

Лично Булгарин был человеком недалеким и плохо образованным, но


обладающим всеми навыками профессионального литератора, а также
владеющим всеми приёмами коммерческой журналистики. Этот гандикап
европейца он использовал до 40-х годов 19 века, то есть до эпохи, когда в
русских столицах сложился самостоятельный рынок литературной периодики. В
условиях реальной конкуренции Булгарин-литератор выглядел бледно и быстро
сошёл на нет. В эпоху Пушкина это был законодатель литературных нравов и
самый успешный писатель для публики (а не для писателей и будущего – как
Пушкин).

В этом таится причина единодушной неприязни к Булгарину со стороны


российских литераторов, тогда либо помещиков-дилетантов, либо затюканных
семинаристов. Очень смешно читать литературные наброски Пушкина, где он
наивно открывает для себя и для России азы троллинга и литературной
полемики: надо или не надо отвечать критикам, что и как отвечать критикам, «у
нас в России до сих пор почитают печатное слово истиной в последней
инстанции», «у нас в России литературная полемика есть род школьного
озорства», у нас России то, у нас в России сё. Для Булгарина «у нас в Польше»
было на 20-40 лет раньше.

В6. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ – 6

XIV

В 30 лет Пушкин женился и Николай не нашёл ничего лучше, как принять


Александра Сергеевича на службу в должности придворного историографа: «Я
хочу, чтобы у Пушкина была своя кастрюлька супа». Это худшее, что мог
придумать хозяйственный немец. Оставшиеся годы поэт прожил с кастрюлей на
голове, как юродивый Миколка. Сидел в архивах, разбирал документы 18 века, в
результате издал никчёмную «Историю пугачёвского бунта», отпечатанную
огромным тиражом за государственный счёт и никем не купленную. Хотя история
разбойника, написанная знаменитым сочинителем, вроде бы была обречена на
успех, книга получилась на удивление занудливой и абсолютно нечитабельной.
Карамзин из Пушкина был никакой, книга была отчётом перед царём, что хлеб
съеден не зря. (Через 70 лет точно также Чехов отчитывался скучнейшим
«Сахалином» перед «прогрессивной общественностью» в том, что он не
реакционер.)

Своя логика в поведении Николая была и это была логика добрых намерений.
Пушкин интересуется историей, написал сочинения о Годунове и Мазепе,
остепенился. Почему бы Александру Сергеевичу не сделать большой аванс, в
надежде что он продолжит славный путь Карамзина?

Этот аванс Пушкин проел, не сделав ничего, и ничего сделать НЕ МОГ. Когда
Жуковский после злополучной дуэли просил Николая сделать для семьи Пушкина
и его памяти то же, что было им сделано для Карамзина, Николай страшно
удивился:

- Разве можно сравнивать великого Карамзина с шалопаем Пушкиным!

И Жуковский не нашёлся что ответить, хотя подлинное значение Пушкина для


русской культуры ему было ясно: Карамзин - трудолюбивый талант, Пушкин –
национальный гений.

И наконец, последней глупостью было приближение Пушкина ко двору. Это


разжигало его тщеславие в среде, где он не мог его удовлетворить, а кроме того
его это просто разоряло. Образ жизни придворного, предполагающий постоянные
большие и зачастую бессмысленные траты, был непосилен для пушкинского
бюджета и оскорбителен для труда литератора.

Взбесившее Пушкина звание камер-юнкера не было настолько унизительным, как


это обычно представляется. Его взбесила тут же увиденная панорама близких и
отдалённых последствий придворной службы.

Мундир камер-юнкера не отличался от мундира камергера, а чина после


реформы Сперанского оба звания не давали. Камер-юнкерами становились вовсе
не безусые юнцы. Например, сверстнику и хорошему знакомому Пушкина
Алексею Алексеевичу Бобринскому камер-юнкерство было пожаловано в 27 лет,
а он был отцом семейства и родственником Николая I. Между 27 годами
Бобринского и 33 годами Пушкина не такая большая разница. Николай физически
не мог сразу пожаловать камергерский ключ Пушкину, потому что у того из-за
опалы Александра I был недостаточный гражданский чин.

Разумеется, волею царя можно было решить всё, но Николай I учитывал


реальный вес Пушкина в тогдашнем обществе. На камергерство он не тянул.
Поэт был в ссоре с множеством уважаемых людей: известных литераторов,
учёных, представителей высшей знати. Его поведение оставляло желать
лучшего. Женившись, он продолжил участвовать в попойках, играть в карты и
грязно волочиться за дамами. Камергерство было синонимом солидного
человека. Ничего солидного в 33-летнем (да и 37-летнем) Пушкине не было. Всё
могла перевесить слава, славы русское образованное общество ВЕЛИКОМУ
Пушкину не дало. «Пожидилось». Выдающийся управленец Николай поступил,
как поступают управленцы. То есть «как просили». На этом факте стоит
остановиться подробнее, и я это сделаю позже.

И наконец, женитьба. Карл Брюллов вспоминал, как незадолго до роковой дуэли


Пушкин зазвал его в гости. Был уже поздний вечер, дети спали. Пушкин выносил
их по одному к гостю: это Машенька, это Сашенька, это Гришенька, это
Наташенька. У Пушкина была тоска в глазах. Брюллов спросил:

- Слушай, а на кой чёрт это тебе нужно?

Пушкин ответил:

- Понимаешь, я и сам не знаю. Как-то так получилось. Я хотел за границу уехать,


меня не пустили. Ну, я и женился.

Жена Пушкина Наталья Гончарова была красавицей из обнищавшей семьи


(Пушкин тайком передал её матери деньги для приданого). Она воспитывалась в
строгих правилах и чёрном теле, была стеснительной скромницей и заботливой
матерью. Пушкина она слушалась и была хорошей женой (насколько это вообще
было возможно при его образе жизни).

Недостаток был один, но обрекший Пушкина на смерть. Натали была дурой.

Она пыталась писать стихи на французском и заставляла их Пушкина читать. При


этом стихов Пушкина она не знала. Натали настояла на совместном визите к
графу Хвостову. В её глазах это был такой же поэт, как и Пушкин, но из-за
графства рангом выше. Полезное знакомство! Как это ни страшно, Пушкин сжал
зубы и нанёс визит идиоту, над которым насмехался ещё подростком. Напомню,
что Хвостов прославился виршами, где зубатые голуби разгрызали веревки, а
ослы лазили на деревья. У человека были проблемы с головой.

Когда Пушкин умирал, то за полчаса до смерти попросил к себе жену, взял её за


руку и, превозмогая боль, сказал несколько слов утешения. Это было прощание.
Натали выскочила из комнаты, хохоча:

- Я вижу, что ему стало лучше! Кризис прошёл, он скоро выздоровеет!

Пушкин пытался оградить жену от жизненных невзгод и относился к ней как к


большому ребенку, каковым она, несомненно, и была.

Но он переоценил свои силы. Женатый человек в ту эпоху обычно поправлял


своё материальное положение. Пушкин получил нищую жену с «приданым» из
двух сестёр, которые поселились в его доме, и жизнь которых надо было
устраивать.
Существует масса прекрасных портретов Гончаровой, но они приходятся на
40-50-е годы. От 30-х годов осталась только одна плохо написанная акварель,
но на ней ей всего 18 лет, после этого Натали родила четверых детей и
выглядела, конечно, иначе. Помещаю портрет 1841 года, как более похожий.
Гончаровой 28 лет. Негритёнок, нарисованный справа, свидетельствует о
колоссальном интеллекте как немца-художника, так и самой вдовы.

По характеру Пушкину вообще не нужна была вторая половина – по деньгам и


заботам он мог как-то справиться только со своей холостой жизнью. Или ему
была нужна жена-друг - как у Вяземского или Карамзина. Такая жена могла бы
предостеречь от необдуманных поступков, сгладить неприятности, взять на себя
часть тягот семейной жизни. Да просто послушать стихи и их понять – для
пишущего человека это счастье.

Помощи от Натали не было никакой и никогда.


Картина Николая Ульянова это редкий случай, когда идеологическая
иллюстрация достигает степени жизненной правды и настоящего искусства.
Так всё и было.

Обремененный постылой литературной подёнщиной, дурацкой службой в


историческом архиве и королевским диснейлендом для слабоумных (они там,
например, кривлялись в «живых картинах») Пушкин остался наедине со своими
мыслями.

Внешне это всё производило впечатление деградации. Но когда Жуковский стал


разбирать архив, оставшийся после его смерти, то увидел, что мышление
Пушкина нисколько не изменилось, и творческий дар не угас:

«Жизнь Пушкина была мучительная, - тем более мучительная, что причины


страданий были все мелкие и внутренние, для всех тайные. Наши врали-
журналисты, ректоры общего мнения в литературе, успели утвердить в
толпе своих прихожан мысль, что Пушкин упал; а Пушкин только что созрел,
как художник, и все шел в гору, как человек, и поэзия мужала с ним вместе. Но
мелочи ежедневной, обыкновенной жизни: они его убили».

К этому можно добавить, что это были необыкновенные мелочи. Пушкин


получился в реторте Лицея, который в свою очередь был частным случаем
фантастического мира, созданного гением Александра I. Как только этот мир стал
при Николае заниматься «делом», Пушкин стал задыхаться от недостатка
кислорода (выражение Александра Блока). Для него были ошибочны все виды
тесных, нефиктивных контактов с «хтоникой» николаевского реального мира, будь
то журнальная полемика, служба учёным чиновником, придворная жизнь или
даже жизнь семейная.

К 30-ти годам Пушкин уже был немолодым человеком. Я упоминал в одной из


предыдущих глав, как его воспринимал младший родственник Дельвига. В 37 лет
Пушкин превратился в беззубого старика. 16-летний сын Вяземского Павел в
ужасе слушал «дедушку»:

«Пушкин удивлялся: «Вы не знаете стихов Баркова и собираетесь вступить в


университет? Это курьезно. Барков - это одно из знаменитейших лиц в
русской литературе... Первые книги, которые выйдут в России без цензуры,
будет полное собрание стихотворений Баркова...» Вообще в это время Пушкин
как будто систематически действовал на мое воображение, чтобы обратить
мое внимание на прекрасный пол и убедить меня в важном значении для
мужчины способности приковывать внимание женщин. Пушкин поучал меня,
что вся задача жизни заключается в этом: все на земле творится, чтобы
обратить на себя внимание женщин. Не довольствуясь поэтическою мыслью,
он учил меня, что в этом деле не следует останавливаться на первом шагу...
Он постоянно давал мне наставление об обращении с женщинами. В то же
время Пушкин сильно отговаривал меня от поступления в университет и
утверждал, что я в университете ничему научиться не могу. Однажды,
соглашаясь с его враждебным взглядом на высшее у нас преподавание наук, я
сказал Пушкину, что поступаю в университет исключительно для изучения
людей. Пушкин расхохотался и сказал: «В университете людей не изучишь, да
едва ли их можно изучить в течение всей жизни. Все, что вы можете
приобрести в университете, - это то, что вы свыкнетесь жить с людьми, и
это много. Если вы так смотрите на вещи, то поступайте в университет; но
едва ли вы в том не раскаетесь!» С другой стороны, Пушкин постоянно и
настойчиво указывал мне на недостаточное мое знакомство с текстами
священного писания и убедительно настаивал на чтении книг Ветхого и
Нового завета. Для нашего поколения, воспитывавшегося в царствование
Николая Павловича, выходки Пушкина уже казались дикими».

Это завершающая сцена феллиниевского «Казановы», когда старый пиит 18 века


выступает перед буршами века 19-го.

Думаю, Пушкин всё понимал с самого начала. Первым его произведением в


Лицее была повесть «Фатам», сюжет которой повторяет фильм «Загадочная
история Бенджамина Баттона». Ребёнок рождается с мудростью старика и
умирает стариком-младенцем.

Почему? Потому что он НЕ ДОЛЖЕН был родиться. Его чудесным рождением


была нарушена естественная канва жизни.
(Кликабельно.)

XV

По поводу дуэли Пушкина и Дантеса существует Литература. Не берусь даже её


классифицировать, обращу лишь внимание на несколько обстоятельств.

1. Пушкин с младых ногтей участвовал во всевозможных дуэльных историях (30(!)


вызовов), этим фактом постоянно бравировал, но, тем не менее, все каким-то
волшебным образом оканчивались ничем. Совсем ничем – у Пушкина к 1837 году
не было ни царапины, у его противников тоже. Между тем дуэльная ссора вещь
очень инерционная, остановить её трудно. Нужна ВЗАИМНАЯ добрая воля, к
тому же затруднённая негативным отношением тогдашнего «общества» к
несостоявшимся дуэлям.

Чтобы показать, КАК тогда стрелялись, приведу один пример. В 1817 году
возникла ссора между кавалергардом Василием Шереметевым и камер-юнкером
Завадовским из-за балерины Истоминой. В ссоре участвовали также Якубович и
Грибоедов, которые должны были стреляться вторым нумером. Первым
выстрелил Шереметев и отстрелил Завадовскому часть воротника. Тот понял, что
его хотели убить и в ответ выстрелил Шереметеву в живот. Шереметев несколько
раз подпрыгнул на месте, а потом рухнул в снег и стал биться как рыба об лёд. К
нему подошли и сказали: «Ну что, Вася, получил репку?» После смерти
Шереметева Якубович вырезал пулю и показал Грибоедову: «Это для тебя!». Но
убивать не стал, а зная, что Грибоедов музыкант, изуродовал ему руку.

Очевидно, бретерство Пушкина было напускной игрой, а противники его жалели.


Убивать или хотя бы ранить знаменитого поэта никому не хотелось. Пока он не
нарвался на иностранцев, которым было плевать.

Типичная «пушкинская дуэль» выглядела так. Молодой пьяный негодяй


кривлялся в театре – наступал сидящим на ноги, загораживал сцену,
отклячивал задницу, мешал слушать пьесу репликами и шиканьем. Когда какой-
нибудь почтенный зритель делал Пушкину замечание, молодой человек
потирал руки. На следующий день он приходил к «обидчику» с двумя
гвардейскими офицерами и вызывал его на дуэль. Одновременно будущие
секунданты давали несчастному понять, что его вызывает тот самый
Пушкин – знаменитый поэт и человек лично известный при дворе. После этого
несчастный терпила лепетал оправдания, а Пушкин куражился дальше: «чтэ?»
«громче, не слышу!», и наконец «удовлетворённый», уходил, не попрощавшись.
Я буквально пересказал историю столкновения с майором Денисевичем. Другие
истории были не лучше, а иногда и хуже.

Секундантом француза Дантеса был француз д'Аршиак, секундантом Пушкина –


француз Данзас. Три француза и один русский встретились, поговорили. Русский
умер. Перед смертью Пушкин послал сказать Дантесу, что он его прощает.
Дантес рассмеялся: «Я его тоже прощаю».

После дуэли Дантес жил долго и хорошо. Прожил 83 года, стал депутатом
парламента и очень богатым человеком. «Старик» Геккерн, которому на момент
дуэли было 44 года, прожил 91 год, окруженный почётом и вниманием.
Жорж Дантес.

После дуэли Дантес уехал во Францию вместе со своей женой Екатериной


Геккерн-Гончаровой. Дура радовалась:

«Я чувствую себя превосходно, уже три недели, как я совершенно поправилась.


Вот что значит хороший климат, не то что, не прогневайся, в вашей ужасной
стране, где мерзнут с первого дня года и почти до последнего. Да
здравствует Франция, наш прекрасный Эльзас, я признаю только его. В самом
деле, я считаю, что, пожив здесь, невозможно больше жить в другом месте,
особенно в России, где можно только прозябать и морально и физически».

Это было написано в 1840 году, после рождения третьего ребенка. Тем не менее,
она умерла в 1843 от послеродовой горячки. Прожив, таким образом, 34 года.
Несмотря на отвратительный российский климат, Натали прожила гораздо
больше.

2. Поводом к дуэли между Пушкиным и Дантесом послужило анонимное послание


следующего содержания:

«Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев в


полном собрании своем, под председательством великого магистра Ордена,
его превосходительства Д.Л.Нарышкина, единогласно выбрали Александра
Пушкина коадъютором великого магистра Ордена Рогоносцев и
историографом ордена. Непременный секретарь: граф И.Борх»

Каким образом это послание могло было быть написано Дантесом или Геккерном,
совершенно непонятно.

В дипломе говорится, что жена Пушкина любовница Николая I. Нарышкин был


мужем многолетней любовницы Александра I, а Борх - мужем любовницы
Николая I. При этом Борх, как и Пушкин, был камер-юнкером, и, вдобавок,
гомосексуалистом. То есть своё камер-юнкерство педераст Пушкин получил в
награду за «труды» фиктивной жены, по этой же причине его сделали
придворным историографом.

Это пасквиль, прежде всего марающий честь царя, и совершенно невозможно


представить, чтобы его написал голландский посол, представлявший интересы
Нидерландов (тогда КРАЙНЕ дружественного России государства, на уровне
полусателлита), находящийся в Петербурге уже 15 лет и пользующийся личным
расположением монарха. Тем более это касается его воспитанника. Достаточно
сказать, что Пушкин жаловался на Геккерна Бенкендорфу, а именно Бенкендорф
освободил Нидерланды от наполеоновской оккупации.

3. Стремясь избежать дуэли, Дантес женился на сестре Гончаровой Екатерине.


Она была старше мужа, бедна и некрасива. Это совершенно фантастическое
развитие событий, никак не вытекающее из того, что было ранее.

Но, как ни парадоксально, это именно то, чего добивался Пушкин с самого начала
своего знакомства с Дантесом. Екатерина Гончарова была фрейлиной, то есть
невестой на выданье, находящейся на попечении императрицы. Пушкин, выводил
её в свет (вместе с другой сестрой), а также приглашал молодёжь к себе домой.
Его жена кокетничала с молодыми людьми, чтобы облегчить знакомство со
своими незамужними сестрами, и все это понимали. Дантес был потенциальным
женихом, в этом качестве с ним и общались. Дантес хорошо понимал ситуацию и
в шутку называл Пушкина «трехбунчужным пашой», то есть «главой гарема с
тремя членами» :) Увлекшись женой Пушкина, Дантес отклонился от ожиданий
Пушкина, а женившись на Екатерине Гончаровой выполнил то, что от него
Пушкин ожидал. Невольно для себя, потому что Екатерина, повторяю, не была
завидной партией.

4. Вследствие этого роковая дуэль была дуэлью родственников, что само по себе
редкость, не говоря о том, что со стороны Пушкина это была дуэль 37-летнего
отца четырёх детей, которому по статусу заниматься такими вещами было
неприлично.

Пушкин, имея огромный опыт расстроившихся дуэлей, был уверен, что его второй
вызов так же не примут, как и первый, тем более что второго вызова и не было.
Он отослал Геккерну письмо с отказом от своего дома, написанное в самых
резких выражениях именно потому, что это уже была ссора родственников.
Согласие на дуэль после этого письма было для Пушкина неожиданностью, он до
конца не верил, что дуэль состоится. Это был шантаж. Александр Сергеевич не
сообразил трёх обстоятельств:

Первое обстоятельство (решающее) - и для Дантеса, и для Геккерна он был


скучным иностранцем, пишущим на варварском языке вероятно не менее
варварские вирши.

Второе обстоятельство – Франция была страной дуэлянтов и сами правила


дуэли, по которой стрелялся Пушкин, были изобретены во Франции. Это
соответствовало французскому характеру. Это не Германия с е ё «мензур-
дуэлями». Нет человека – нет проблем. Кстати сын Дантеса от Екатерины
Гончаровой стал заядлым дуэлянтом. Дантес был офицером и снайпером,
человеком осторожным, но не до такой степени, чтобы нарушить кодекс
дворянской чести.

И, наконец, третье обстоятельство. Дантес не был ни Дантесом, ни Геккерном.


История о том, что гомосексуалист Геккерен усыновил смазливого Дантеса, не
выдерживает критики.

Именно в случае гомосексуальных отношений немотивированное усыновление


есть их афиширование, чего по условиям 19 века тщательно избегали. Да и не
похоже, чтобы Дантес был голубым. У него было четверо детей и репутация
дамского угодника.

Вообще истории знакомства Геккерна и Дантеса нет. То, что рассказывается –


«случайно познакомились в Любеке на пути в Россию и приехали в Петербург на
одном корабле» – во-первых, мало что объясняет, а во-вторых ложь, так как есть
точные даты прибытия и Дантеса, и Геккерна в Петербург. Они совсем разные.

Сама история с усыновлением не имеет прецедентов. У Дантеса был жив отец


(давший согласие на усыновление сына!), а Геккерн последовательно нарушил
все условия законного усыновления в Голландии. Версия о том, что Дантес был
настоящим сыном Геккерна, никак не подтверждается, к тому же Геккерн
действительно был гомосексуалистом.

Абсолютно непонятно благоволение к Дантесу короля Пруссии, который дал ему


рекомендательное письмо в Россию, а затем и благоволение самого Николая,
который дал офицерский чин с нарушением правил, да ещё выплатил денежное
пособие. Участие Дантеса в движении шуанов (французских партизан-
легитимистов) было не более чем легендой, о чём принимавшие решения
монархи конечно знали.

Все эти обстоятельства обнаруживают уровень протекции, совершенно не


соответствующий классу Геккерна, - кроме всего прочего, человека с
подмоченной репутацией.
Вероятнее всего, Дантес был бастардом голландской королевской фамилии.
Только это предположение всё ставит на свои места. Получает смысл и
усыновление – таким образом, Дантес получал голландское подданство,
дворянство и официальное попечительство. Объясняется иррациональное, но
почему-то не вызывающее у современников вопросов, поведение Геккерна: он
просто выполнял личную просьбу своего монарха.

В 1855 году Геккерн писал Дантесу:

«Были три императора (российский, французский, австрийский) и один


молодой француз; один из могущественных монархов изгнал молодого
француза из своего государства, в самый разгар зимы, в открытых санях,
раненого! Два другие государя решили отомстить за француза, один назначил
его сенатором в своем государстве, другой пожаловал ему ленту большого
креста, которую он сам основал за личные заслуги! Вот история бывшего
русского солдата, высланного за границу. Мы отомщены, Жорж!»

Откуда такой гонор-то? С разжалованным Дантесом случайно встретился брат


царя Михаил и потом три дня вздыхал, что молодого человека жалко: «всё
потерял, разжалован в солдаты». А чего жалеть иностранца, убийцу и педераста,
с позором высланного из России? Значит, были на то причины, и было у
Романовых чувство вины. Свои попросили за своего по-родственному, а человек
«попал в историю». Неудобно.
Вильгельм Оранский, с 1840 года король Нидерландов Вильгельм II. Вероятный
отец Дантеса.

5. Говорится, что рассылка диплома была «шалость» аристократической


молодёжи и такие дипломы получали многие. Кто и когда? Если никто больше не
получал, то дипломы написал сам Пушкин. Стиль диплома совершенно
пушкинский: его текст слишком краткий, а содержание - на несколько страниц.
Здесь видны не ослиные уши, а коготь льва. К тому же в дипломе была «улика»
тут же чудесно угаданная Пушкиным и рассказанная знакомым – диплом был
написан на бумаге, использующейся голландским посольством. Всё это слишком
празднично и складно, чтобы быть правдой.

При этом по написанию французских букв видно, что писал диплом русский («u»
как «и» - прописью эти буквы более сходны, но всё-таки не настолько, чтобы
этого не заметить иностранцу).

6. Возникает версия что Дантес (и Геккерн) прикрывали связь Натали Гончаровой


с Николаем. А Пушкин, вроде бы нападая на Дантеса и защищая доброе имя
жены и царя, делал дальнейшие отношения Натали и Николая I невозможными.

Сохранились воспоминания Модеста Корфа, лицейского однокашника Пушкина,


крупного чиновника и почтенного человека. Он передал слова Николая I:

«Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я
искренно любил и теперь люблю, как очень добрую женщину, я раз как-то
разговорился с нею о комеражах (сплетнях), которым ее красота подвергает
ее в обществе; я советовал ей быть сколько можно осторожнее и беречь свою
репутацию и для самой себя, и для счастия мужа, при известной его ревности.
Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мною, он стал
меня благодарить за добрые советы его жене. - Разве ты и мог ожидать от
меня другого? - спросил я. - Не только мог, - ответил он, - но, признаюсь
откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женою. Это было
за три дня до последней его дуэли».

Корф относился к Пушкину со сдержанной неприязнью, но крайне маловероятно,


что эта история им придумана. «Другой стиль».

Признание царю В ГЛАЗА хотя бы в подозрениях такого рода - неслыханная


дерзость. Это не вежливость, и не могло быть вежливостью.

Женитьба Дантеса на фрейлине Екатерине Гончаровой могла произойти только


по высочайшему мнению Николая. То, что Дантес не испугался первого вызова
Пушкина, доказывает его последующая дуэль, да и реакция на отзыв вызова
Пушкина после помолвки. Он тогда добился, чтобы Пушкин дал гарантии его
порядочности, заявив без обиняков: «Решайте сами свадьба или дуэль». Скорее
всего, и первая отмена дуэли и последующее согласие на дуэль со стороны
Дантеса могло произойти только после консультаций Геккерна с Николаем I.

Дуэль получается довольно длинной.

Иными словами, произошло то, что должно было произойти. Пушкин сделал всё
возможное, чтобы подстроиться под требования и нравы новой эпохи. Внешне
всё получалось и шло в требуемом направлении. Внутренне – нарастало
глубокое неприятие жизни, которая Пушкину была совершенно чужда. Виртуозная
мимикрия закончилась гишторией александровской эпохи – прямым конфликтом с
царём на личной почве. То есть именно тем, чего Пушкин боялся больше всего и
от чего всеми силами уходил 12 лет.

Свои взаимоотношения с властью Пушкин начал молодым лицеистом, когда


написал оду голландскому принцу. Сестра Александра I (и Николая) Анна
выходила замуж за сына короля Нидерландов принца Вильгельма Оранского.
Оду должен был написать престарелый придворный пиит, но не справился с
заданием и, по совету Карамзина, обратился к Пушкину. Тот написал стихи за два
часа, их переложили на музыку и пели на свадебных торжествах.

Императрица-мать подарила Пушкину золотые часы, он их тут же раздавил


каблуком (потому что я тебе не нанимался). Оранский это «Оранж» – апельсин. И
Вильгельм Оранский это вероятный отец Дантеса.

Вот такой Стенли Кубрик.

В7. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 7
Литературный банкет в лавке Смирдина. Во главе – Крылов. Между ним и
Пушкиным - оберграфоман Хвостов. Ранг его выше Пушкина, ибо граф,
академик, да и старец (пить за его здоровье раньше Пушкина всё-таки рука
дрогнула). С другой стороны сидит Булгарин, смотрит на нас, чтобы виднее
было видно знаменитость. Тост произносит Греч. Почтительно стоит
Смирдин - потому как хам.

XVI

Горе Пушкина, которое и свело его в могилу - непризнание и неуважение его


гения. У него были друзья и почитатели, были покровители - всё было. Скупая
русская реальность отрезала прозрачный ломтик успеха - смотри не подавись,
дорогой. Сразу после благословения Державина и опьяняющего успеха «Руслана
и Людмилы», реальность начала постепенно спохватываться - не много ли будет?
И под этим вопросом и прошла вся последующая жизнь Пушкина. Какие
проблемы? - Успех - был же, популярность - была же.

Было, но мало. От этого мало он и задохнулся. От завистливого скупердяйства


русской культуры, которая его уморила своей глупостью.

Всё так просто, как вообще просты законы больших чисел. Ну, появился бы
полусумасшедший меценат и подарил Пушкину 100 000. Расчётливый «посол
испанский» для расположения могущественного северного государства стал бы
искать дружбы у местной знаменитости и женил его на своей умной и красивой
дочке, помешенной на «Евгении Онегине». Ну, десяток молодых карьеристов,
бульварных литераторов решили упрочить своё положение в столице,
«примазавшись» к пушкинскому успеху, объявив себя его учениками и
организовав бешеную рекламу «произведений бессмертного пушкинского гения».
Влюблённый наследник-цесаревич впервые прочёл «Я помню чудное
мгновение», прослезился и написал автору восторженное письмо. Начальник
департамента полиции, - тайный графоман, - бледнея и запинаясь, обратился к
Мастеру с нижайшей просьбой личной аудиенции, дабы прочесть свои скромные
опыты. Да мало ли что могло быть...

По закону больших чисел что-нибудь да случилось бы. Но не случилось. И в этом


выразилась черта русского мира страшная.

Один триумф, - не русский шёпот в тёмном коридоре: «знаете ли вы что вы поэт,


и поэт истинный», а триумф Вольтера, Байрона, Вагнера, - искупил бы всё.
Пушкина надо было прокатить по улицам Рима в колеснице с лавровым венком.
НАДО. В ответ монгольская рожица сощурилась: «Не слипница?»

Чтение пьесы Вольтера «Китайский сирота» в салоне г-жи Жофрен.

Да, есть «прОклятые гении». Маргиналы с генетическими отклонениями,


социальные мазохисты, певцы однополой любви, сифилитики на костылях. К
сожалению, исключительные способности соседствуют с аномалиями уже потому,
что находятся за пределами естественной нормы.

Но ситуация с Пушкиным была другая. Всё было на месте - сюжет, герой, место
действия, правильные декорации. Но не было заслуженного триумфа и итога.
Жизнь Пушкина закончилась как «Евгений Онегин» - ничем. То, что произошло в
конце, даже трудно назвать несчастной дуэлью из шестой главы. Дуэль была у
Лермонтова.

Как-то раз в книжной лавке Смирдина собрали литературный ужин. Пригласили


всех известных литераторов, пришло человек 80. Сели за стол. Дальше стали
чествовать. Первый тост – за государя императора, автора самого лучшего
литературного произведения: «Устава цензуры». Ура! Тост подняли, кстати, с
иронией доброй – устав Николая I ограничивал произвол цензоров и был
прогрессивной мерой. Ладно, политика. Дальше пошёл свой брат литератор.

Вторым нумером назначили Крылова. А что же: уважаемый человек, можно


сказать дедушка русской словесности. Так что почёт, виват. Дальше пили за
Жуковского – пиит известный, и тоже человек заслуженный. Четвёртым нумером
пошёл Пушкин. Дальше – совсем ничтожества: дмитриевы, батюшковы, гнедичи.

Пушкин был самолюбив и обидчив, но не думаю, чтобы его «четвёртый нумер»


оскорбил. Он всё знал с самого начала, понимал, с кем имеет дело. И, в общем,
всю жизнь терпел.

Ну а когда Пушкина не стало, стало можно. Пошли заплачки о «солнце русской


поэзии» и дальше-больше. Потому что мертвому гению можно и поклониться.
Тоже обидно, но пережить можно («он мёртв, а мы живы»).

Первая страница номера «Современника», вышедшего после смерти Пушкина.


«Теперь можно, поехали!».

Это Пушкина и убило. Все удары судьбы: семейные неурядицы, приближающаяся


старость, долги, смерть близких людей были «правильными» и «естественными».
Никакого злого рока в них не было. Это естественная мера человеческих
страданий, а Пушкин был мужественным человеком. Но эти горести не
уравновешивались счастливыми случаями. Которые «счастливцу праздному»
были написаны на роду.

Точно так же почти вся прижизненная критика Пушкина верна. Да где-то хромает
композиция, где-то спорные образы, где-то слишком много перечислений. Но
между делом как-то не заметили, что общий уровень пушкинской поэзии делает
мелочной всякую критику. При триумфе триумфатору положен сумасшедший
«оппонент», который бежит у колеса колесницы и орёт околесицу. В известный
момент в России решили, что околесица это главное.

Потом образованный слой России искал убийцу «нашего Саши» чуть ли не в


Зимнем дворце. Так «вы и убили, Родион Романович». «По родственному». Да и
родственного-то ничего не было, как оказалось потом (Писарев). Ненавидели
всегда, и если ненависть не была видна с самого начала, то только потому, что
маскировалась общим вектором развития вторичных культур, норовящих создать
фиктивного культурного лидера. Светлая идея раздуть Пушкина в русского
Шевченко ВНЕШНЕ придавала процессу благопристойный вид. Но если
приглядеться это была попытка превратить Константинополь в Софию,
приведшая, в конце концов, к Стамбулу.

Ещё один «китайский сирота». Король Баварии стоя слушает Рихарда


Вагнера.

Русские ан мас (то есть объединённые в ОБЩЕСТВО) испытывают к Пушкину


подсознательную ненависть. Это происходит по одной простой (до обидности
простой) причине. Пушкин - это царь. Ну, кого можно сравнить с его гением? При
жизни – никого. Любое сравнение это издевательство для подвернувшегося под
руку несчастного.

Выражения «пушкинская плеяда», поэты «золотого века» это шипение


завистливой узкоглазой гадины. Не было никакой плеяды и золотого века.

Лучшие поэты эпохи – Баратынский, Жуковский, Батюшков хуже Пушкина на два


порядка. Они не написали ни одного классического стихотворения. В худшем
случае их иногда называют в русской критике второстепенными поэтами. Но это
третьестепенные поэты и это лучший случай. Ум есть – рифмы нет, рифма есть –
ума нет. Вот и все стихи. Дальше идут Языков, Козлов, Вяземский (молодой),
Рылеев, Кюхельбекер и тутти кванти – это просто любители.

Людвиг II сделал Вагнера миллионером, а свой самый знаменитый замок


построил как подробную архитектурную иллюстрацию к «Парсифалю».

С уровнем Пушкина можно сравнить некоторые стихотворения Лермонтова, поэта


очень неровного, но он стал известным после 1837. Ещё Грибоедов прыгнул
выше головы и написал прекрасную пьесу. Это всё.

То есть Пушкин не просто гениальный русский поэт, а с ним никого рядом не


было. Действительно солнце. А на кой ляд тогда нужен бездарный «союз
писателей» с десятью тысячами восточных дармоедов, если один человек может
«решить проблему и закрыть тему»?

Николай I, холодный прагматик, лишь точно фиксировал общее отношение к


Пушкину. Как я уже говорил, это было отношение менеджера, который давал
сколько, сколько Пушкин заслуживал по мнению подданных. При триумфе
Александр Сергеевич был бы камергером и получил не 40 тысяч, а 200 000. При
падении интереса публики и травле, он не получил бы вообще ничего. Никаких
эмоций в этих отношениях не было из-за несоразмерности величин. Если
Бенкендорф выговаривал, после записки Пушкина об образовании, о
необходимости усердных посредственностей, то это говорилось 26-летнему
талантливому поэту. Если бы Пушкину было 50 лет, и он был бы на дружеской
ноге с Гёте, то тон был бы другой, и содержание было бы другим. Все упрёки
Николаю I в том, что он НЕ ПРИКАЗАЛ любить и лелеять Пушкина, смешны.
Украинский гетман, пожалуй бы, и приказал. Но у русского царя был иной
масштаб. Идеологические фикции ему были не нужны.

XVII

Пушкин – «рыцарь бедный». И этим он удивительно симпатичен, удивительно


мил для русского человека (человека, а не толпы). Творчество Пушкина есть
оправдание и дополнение. Оно даёт защиту и достоинство русской личности.

В 17 лет я отчётливо понял, что некрасив, одинок и несчастен. Что я никому не


нужен в этом мире, и это и есть справедливость. То, чего я достоин и что получаю
по праву. Но я также понял, что никто не запрещает мне любить, пускай эта
любовь и будет несчастной. Чувство любви может наполнить мою жизнь
внутренним смыслом, и с этими светлыми воспоминаниями можно будет жить
дальше – совершенно разумно и достойно.

Идея несчастной отверженной любви окончилась так: свидание было перед


советским институтом (обшарпанное здание, пропахшее щами), вокруг которого
конечно были вырыты какие-то канавы, через которые надо было “перебираться”.
И тут у переправы выбежала маленькая кривоногая сука с гребнем сосков вдоль
лысого пуза, и стала лаять. Лаяла она громко, захлёбываясь, от напряжения
равномерно подпрыгивая на одном и том же месте. Лаяла она именно на меня,
как для института чужого. Этот лай был кульминацией её жизни, звёздным часом.
Было видно, что свои пять лет собака только готовилась к этому 20 сентября
1988 года и, перенапрягшись, дня через два-три умрёт за ненадобностью как
использованный статист. Можно было отойти в сторону и попрощаться, но
девушка продолжала идти вперёд, да вдобавок стала суку объяснять как “нашу
институтскую собачку”, так что собаку и отогнать было неудобно. Прощание было
никакое невозможно, я ушёл, и этого ПОСЛЕДНЕГО ВЗГЛЯДА не было, то есть
его уже не могло быть в моей жизни никогда. Я почувствовал, что молодость
безнадёжно прошла и не оставила мне ничего кроме этого визгливого лая.

А была прекрасная осень, и сам дом был прекрасен – усадьба князей Голицыных
на Волхонке. Девушка была красивой и умной. И я подарил ей рукопись своего
романа.

Но зато у меня был Пушкин и я даже через много лет всё равно мог упрямо
ходить по зимней аллее и вспоминать свою никогда не бывшую любовь:

«Я помню чудное мгновенье:


Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты».
Тихо шёл снег, деревья стояли в инее. В парке никого не было. Я шептал:

«Мне грустно и легко; печаль моя светла;


Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой... Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит — оттого,
Что не любить оно не может».

Я вспоминал прошедшую юность, видел осенние деревья на Волхонке, усадьбу


Голицыных, себя, сидящего на скамейке и плачущего. Но позора не было. Была
светлая грусть, светлое сожаление о неудавшейся жизни. И надежда покоя.

«Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —


Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.


Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег».

Здесь нет рефлексии, нет знаковости символизма, который предусматривает


подлинный личный опыт и лишь придаёт ему порядок, подчиняет определённому
благородному ритму воспоминаний. Нет, это сама жизнь, которую подарил мне и
всем русским пушкинский гений, и без которой наверное и весь русский
символизм не стоит ничего, ибо оборачивается стилизацией пустоты.

Пушкин придаёт русской личности широту и полноту свободной европейской


индивидуальности. Это оправдание и искупление русского «я», совершенная и,
следовательно, совершённая иллюзия его полной и счастливой автономности.
Существует неправильная фокусировка, приводящая к удивительной пошлости
“пушкиноведения”. Не низость жизни Пушкина, недостойная его гениального
дара, а нравственный подвиг несчастного человеческого «я», которое упрямо,
сквозь зубы воссоздало из себя, из собственных снов и грёз великую и
счастливую жизнь, великую гармонию, миллионнократно искупающую весь
русский блеф европеизма.

Если создана странная культура шекспироведения или гётеведения, то


внутренний смысл этих огромных усилий сотен и тысяч интеллектуалов можно
найти в структуре величественного шекспировского мифа, своим масштабом уже
отчасти напоминающего неправду библейскую, или же в масштабе нравственной
задачи Гёте, вполне сопоставимой с размахом Лютера. Но Пушкин, ничтожный
Пушкин со своей короткой и пошлой жизнью, совершенно раздавливается этой
хоть и безуспешной, но постоянной и кропотливой работой тысячи филологов и
историков, научно исследующих какой-то «донжуанский список» (в шутку написал
в альбом нелепый перечень) или зощенковскую «переписку А.С.Пушкина с
Н.Гончаровой».

Но Пушкин вдруг встаёт в рост и говорит:

«Когда для смертного умолкнет шумный день,


И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень
И сон, дневных трудов награда,
В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю».

Ритм и звуковой ряд этого стихотворения опровергает его содержание, но


подтверждает заключение, придавая ему смысл высокой жертвы и покаяния.

Это русский национальный характер, когда необыкновенные высоты духа


проявляются там, где менее всего их можно было ожидать. И в этом
неожиданном возвышении может быть и таится привлекательность русского
характера, довольно жестокого и неприятного. Та «широта души», которая есть
хотя и сниженный, но всё-таки вариант «величия», «героизма». В этой
сниженности может быть и достигающий степени исключительности. Это, так
сказать, «героический героизм». Героизм «несмотря на», наперекор своей судьбе.
Как героический порыв против обыденной пошлости своей жизни. Камикадзе не
как воинственный самурай, поколениями готовящийся к акту заклания, а мелкий
служащий, который двадцать лет перекладывал бумаги, брал мелкие позорные
взятки. А потом встал, положил свой карандашик в аккуратный пенальчик, вышел
со службы, надел комбинезон и шлем, сел в истребитель, начинённый
взрывчаткой, и со всего маха врезался в борт вражеского крейсера.
Картина современного художника, иллюстрирующая последние дни поэта.
Рядом с Пушкиным Жуковский, дальше Вяземский, служанка, жена и Данзас.

XVIII

Последняя дуэль Пушкина мегаломания и буффонада. Последовавшее за ней


мучительное умирание - верх ума и благородства. Умирающий Пушкин не сделал
ни одной ошибки в ситуации, когда обычно никто не может сделать ничего.

Пуля попала в живот, разворотила внутренности и раздробила тазовую кость.


Рана была, безусловно, смертельной, Пушкин это понял, пока его везли с места
дуэли домой. Карету трясло, боль, когда кончился дуэльный азарт, становилась
всё сильнее, началась рвота. Он сказал, что опасается, что его ранили как
Щербачёва. Того ранили тоже в живот и он умер в страшных мучениях через два
дня. Вскоре прибывший врач подтвердил опасения Пушкина.

За оставшиеся два дня Пушкин сделал всё, что мог сделать самый умный и
самый мужественный человек в его обстоятельствах. При невыносимых муках.

Ещё в карете Пушкин дал наставления секунданту, как его внести в дом, чтобы не
было истерики жены. Потом он, чтобы её не испугать, скрывал своё состояние, и
сдерживал крики.

Пушкин позвал своих друзей и сразу сказал, что его жена ни в чём не виновата и
вне подозрений. Это было не объяснение ситуации, а воля умирающего. Друзья
Гончарову недолюбливали. Однажды в гостях кто-то решил прочитать свои стихи
Пушкину, и из вежливости спросил разрешение у Гончаровой. Та сказала:
«Читайте, я всё равно не слушаю». То, что злые языки оставили дурочку в покое,
заслуга умирающего мужа, любящего свою жену и стремящегося оградить её и
детей от пересудов и сплетен.

Пушкин причастился и попросил у царя прощения и также попросил не


наказывать своего секунданта. Николай написал Пушкину записку, где сказал, что
его прощает (дуэль сама по себе была преступлением, кроме того, Пушкин лично
обещал царю не участвовать в дуэлях) и берет попечительство о жене и детях.

Пушкин уничтожил ряд документов и отдал распоряжения о наследстве («все


жене и детям»).

Он сказал жене, что ни в чем её не винит и советует выйти замуж за хорошего


человека через два года траура (что она и сделала – её второй муж был хорошим
отцом приёмным детям, от него она родила ещё троих. Все семеро стали
достойными людьми.)

Пушкин написал список тех, кому был должен без долговых расписок (к 1837 году
он уже был в одном шаге от банкротства). Это было очень важно, так как не
только подтверждало законные претензии, но и лишало оснований претензии
незаконные, обычные в таких случаях.

Главное, Пушкин дождался от царя окончательного решения о судьбе семьи.


Николай I решил все проблемы:

«1. Заплатить долги.


2. Заложенное имение отца очистить от долга.
3. Вдове пенсион и дочерям по замужество.
4. Сыновей в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого по вступление на
службу.
5. Сочинения издать на казённый счёт в пользу вдовы и детей.
6. Единовременно 10 000 рублей».

Всё. И дети, и внуки Пушкина были обеспечены по гроб жизни. А его поэзия
перешла под государственную эгиду – что закончило превращение России в
великое государство Европы. И сделало русских вечными держателями части
акций мировой культуры.
Младшая дочь Пушкина Наталья. Вышла замуж за сына начальника III
отделения, а потом за немецкого принца.

Всего одно неверное слово Пушкина перед смертью и всё могло пойти иначе.
Попечением несчастных детей занялись бы полоумные и нищие родственники,
его семья стала бы объектом нападок негодяев-студентов, а пушкинскую поэзию
стали бы изучать в школах на двадцать лет позже. Тургенев родился в 1818,
Достоевский в 1821, Толстой в 1828. Всех их с младых ногтей ПИЧКАЛИ
Пушкиным. А могло случиться так, что следующее издание Пушкина после 1837
года вышло бы в 1857 – как переиздание устаревшего и подзабытого автора. Что
бы тогда было с русской культурой?

Существует не лишенное оснований исследование Щёголева, который


доказывает подложность воспоминаний Жуковского о последних днях Пушкина.

Жуковский писал:

«Я сказал ему: может быть, я увижу государя: что мне сказать ему от тебя? -
Скажи ему, отвечал он, что мне жаль умереть; был бы весь его… Я
возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня,
он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. Вот как я утешен! -
сказал он. - Скажи государю, что я желаю ему долгого царствования, что я
желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России. Эти
слова говорил слабо, отрывисто, но явственно».

Щёголев сравнил разные редакции этого текста и увидел, что слова о «счастие» и
«вздымании рук» добавлены позднее и в несколько приёмов. В первоначальной
редакции были только слова «мне жаль умереть, был бы весь его».
Это цитата предсмертных слов Вольтера, который просил передать Фридриху
Великому, что ему жаль умирать, а то бы он жил для него (то есть ублажал собой
коронованного кретина). Несомненно, так всё и было, и Жуковский от себя
дополнил первоначальную фразу Пушкина, чтобы исключить всякую
двусмысленность. Но Щёголев неправильно считает, что Пушкин здесь издевался
над Николаем. С простеленным животом и чувством вины перед детьми-
сиротами не до шуток. Эти слова – прощальный привет Жуковскому,
единомышленнику и товарищу по «Арзамасу». Заметка на полях для
посвящённых. Жуковский сарказм сразу понял и оценил – что его лишь укрепило
в намерении помочь другу и единомышленнику. «Помоги, брат» - брат Жуковский
помог.

Картина, сделанная у гроба Пушкина. Это лучшее изображение поэта после


картины Гиппиуса. При жизни его лицо было всегда напряжено, сосредоточено,
после смерти черты разгладились и стали мягкими. «Я жить хочу, чтоб
мыслить и страдать» и «нет счастья на земле, но есть покой и воля». В конце
жизни.

Николай вообще плохо понимал Пушкина. Он поставил условием своей помощи


причастие, когда Пушкин это уже сделал. Николаю казалось, что Пушкин это
«вольнодумец», который превратит своё умирание в подрывающий устои
спектакль, тогда как он был человеком искренне верующим и даже религиозным.
Что знали близкие Александру Сергеевичу люди.

Но даже они не предполагали силы духа и ума Пушкина, явленной им перед


смертью. То есть в «момент истины». Вяземский писал через несколько дней
после его кончины:
«Смерть обнаружила в характере Пушкина все, что было в нем доброго и
прекрасного. Она надлежащим образом осветила всю его жизнь. Все, что было
в ней беспорядочного, бурного, болезненного, особенно в первые годы его
молодости, было данью человеческой слабости, обстоятельствам, людям,
обществу. Пушкин был не понят при жизни не только равнодушными к нему
людьми, но и его друзьями. Признаюсь и прошу в том прощения у его памяти, я
не считал его до такой степени способным ко всему… В жестоких
предсмертных страданиях своих Пушкин был велик твердостью,
самоотвержением, нежною заботливостью о жене своей. Чувствуя, что
смерть близка, он хладнокровно высчитывал шаги ее, но без малейшего
желания порисоваться, похорохориться и подействовать на окружающих».

В8. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 8

Евгений Онегин. Иллюстрация Пушкина. Несколькими росчерками пера передан


тип, характер и сделан намёк на Байрона. Так может рисовать только человек
со всеми задатками профессионального художника.

XIX

«Евгений Онегин», главное произведение Пушкина, - поэма ни о чём. Молодой


дворянин едет в имение, в него влюбляется дочь соседа-помещика. Дворянин к
ней равнодушен. Он от скуки убивает на дуэли приятеля и уезжает в город. Через
несколько лет встречает отвергнутую девушку, это теперь молодая жена
состоятельного человека. Герой пытается за ней ухаживать, но получает отказ.
Всё.

Это НЕИНТЕРЕСНО. Даже не просто неинтересно, а издевательски неинтересно.


Это сюжет «Графа Нулина» и «Домика в Коломне» - изящных шуток, с точки
зрения содержания составляющих с «Евгением Онегиным» своеобразный
триптих. «Ванька дома – Маньки нет, Манька дома – Ваньки нет». Но «Онегин»
это целая книга, а «Нулин» и «Домик» вместе не составят и одной главы поэмы.

Даже подобный пустой сюжет у Пушкина разваливается. Сцена дуэли


немотивированна, это такая же вставка, как сцена боя в «Полтаве», и даже ещё
хуже – убийство Ленского должно привести к развитию характера Онегина,
(положительный герой превращается в отрицательный), но этого нет до слёз.
Автор продолжает любоваться «своим Евгением».

Байрон в образе романтического поэта. Реальный Байрон походил на него так


же, как Пушкин на Евгения Онегина.

Очевидно, что «Евгений Онегин» написан в подражание «Дон Жуану» Байрона, и


с точки зрения авторского «я», ироничного стиля повествования и
многочисленных отступлений это, несомненно, так. Но попробуйте сравнить
содержание двух поэм и вы через две минуты начнёте хохотать.
Действие «Дон Жуана» начинается в Испании середины 18 века. Главный герой,
почти ребёнок, становится любовником подруги матери, и застигнутый её мужем в
спальне, бежит на корабле в Италию. Корабль терпит крушение, пассажиры и
команда гибнет, а юного Дон Жуана выбрасывает на пустынный берег. Его там
находит прекрасная Гайдэ, дочь греческого пирата, и влюбляется. Но вскоре отец
их обнаруживает, пленяет Дон Жуана и везет в Константинополь на невольничий
рынок. Девушка умирает от тоски. В Константинополе герой поэмы переодевается
в женское платье и попадает в гарем султана, где влюбляется в прекрасную
грузинку Дуду. Разоблачённый, он вместе с товарищем по несчастью, английским
офицером, бежит в Измаил, где Суворов ведёт военные действия против турок.
Дон Жуан проявляет чудеса героизма, спасает от лап разъярённых казаков
пятилетнюю турецкую девочку, получает русский орден и направляется
Суворовым в Петербург с победной реляцией. Здесь он, было, становится
фаворитом Екатерины, но вскоре уезжает в Лондон в качестве русского
посланника.

И так далее и тому подобное.

Иллюстрация к «Дон Жуану». Любимая сцена англичан: решают, кого есть.


Молодого человека находят на берегу очаровательные гречанки. Где-то об
этом уже писали, причём давно.

По отсутствию событий «Евгений Онегин» похож на шуточную поэму Байрона


«Беппо». Действие поэмы происходит в Венеции, у знатной горожанки бесследно
исчезает муж, она находит себе постоянного любовника. Но проходит много лет,
и муж появляется в образе турецкого купца. Оказывается его похитили пираты, он
принял мусульманство, разбогател и бежал. Как ни в чём не бывало, жена
начинает с ним кокетничать, спрашивать есть ли у него гарем, мешает ли ему
восточный халат и т.д. «Купец» сбривает бороду и снова становится её мужем. И
другом любовника. При этом все приключения остаются за кадром. Тру-ля-ля.

Но «Беппо», подобно «Домику в Коломне» совсем небольшая вещь и Байрон


никогда не придавал ей серьёзного значения (что было бы и странно).
Существует целое направление среди иллюстраторов Пушкина,
имитирующее наброски поэта. Начало этой традиции положил художник
Николай Васильевич Кузьмин, чьи иллюстрации к «Евгению Онегину»
удостоились золотой медали на всемирной выставке в Париже в 1937 году.

Некоторым утешением литературной критике «Евгения Онегина» могла бы


послужить сатирическая направленность поэмы. Но нет и её. Тоже до слёз. «Дон
Жуан» Байрона по мере написания стал вырождаться в сатирическое
произведение – когда повествование достигло берегов туманной родины автора.
То есть в момент, на котором я остановил пересказ содержания поэмы выше.
После этого развитие сюжета замедляется, и автор принимается зудеть:

«Тут были два талантливых юриста,


Ирландец и шотландец по рожденью, -
Весьма учены и весьма речисты.
Сын Твида был Катон по обхожденью;
Сын Эрина - с душой идеалиста:
Как смелый конь, в порыве вдохновенья
Взвивался на дыбы и что-то "нес",
Когда вставал картофельный вопрос.

Шотландец рассуждал умно и чинно;


Ирландец был мечтателен и дик:
Возвышенно, причудливо, картинно
Звучал его восторженный язык.
Шотландец был похож на клавесины;
Ирландец, как порывистый родник,
Звенел, всегда тревожный и прекрасный,
Эоловою арфой сладкогласной».

Никакого «картофельного вопроса» и полемик между прибалтийскими немцами и


хохлами в «Евгении Онегине» нет. Ещё в самом начале работы над поэмой
Пушкин написал одному из своих корреспондентов:

«Никто более меня не уважает «Дон Жуана»… но в нем ничего нет общего с
«Онегиным». Ты говоришь о сатире англичанина Байрона и сравниваешь ее с
моею, и требуешь от меня таковой же! Нет, моя душа, многого хочешь. Где у
меня «сатира»? о ней и помину нет в «Евгении Онегине». У меня бы
затрещала набережная, если б коснулся я сатиры. Самое слово
«сатирический» не должно бы находиться в предисловии».

(«Набережная» это центр Петербурга, то есть Зимний дворец и правительство.


Слово «сатирический» присутствует в предисловии, анонимно написанным самим
Пушкиным, но в кавычках иронии – см. ниже.)

Вот в этом контексте Белинский заявил (через 8 лет после смерти Пушкина), что
«Евгений Онегин» это «энциклопедия русской жизни»:

«В своей поэме он умел коснуться так многого, намекнуть о столь многом,


что принадлежит исключительно к миру русской природы, к миру русского
общества! "Онегина" можно назвать энциклопедией русской жизни и в высшей
степени народным произведением».

«Энциклопедия намеков» - сильно сказано! Знаменитые «одиннадцать статей о


сочинениях Александра Сергеевича Пушкина» это очень подробные и бесконечно
дробящиеся умствования деревенского учителя. Непонятно «зачем и кому это
нужно», потому что призвание деревенских учителей учить деревенских детей, а
пособия для деревенских учителей пишут городские профессора, но Белинский
не такой уж и дурак. В его статьях можно найти (при желании) некоторый здравый
смысл, особенно когда он пишет о своём, деревенском. Но свой тезис «об
энциклопедии» многословный и по-детски дотошный автор никак не
подтверждает.

Однако «энциклопедия» очень понравилась русской «критической массе» и


пошла в рост как опара.

Ещё удивительный фрагмент из статей Белинского:

«Велик подвиг Пушкина, что он первый в своем романе поэтически воспроизвел


русское общество того времени и в лице Онегина и Ленского показал его
главную, то есть мужскую сторону; но едва ли не выше подвиг нашего поэта в
том, что он первый поэтически воспроизвел, в лице Татьяны, русскую
женщину».

Подобная монументальность напоминает зачин «Зеленой книги» трагически


погибшего арабского просветителя: «Мужчина – человек. Женщина – это тоже
человек».

На самом деле, в «Онегине» не только мало действия, но и описания этого


действия условны и литературны. Мало того, что «энциклопедия» состоит из пяти
страниц, мало того, что эти страницы заполнены не статьями, а «намёками», она
ещё вдобавок и «нерусская».

Набоков в своих комментариях к «Евгению Онегину» пишет:

«Перед нами вовсе не «картина русской жизни», в лучшем случае, это картина,
изображающая небольшую группу русских людей, живущих во втором
десятилетии XIX века, имеющих черты сходства с более очевидными
персонажами западноевропейских романов и помещённых в стилизованную
Россию, которая тут же развалится, если убрать французские подпорки и
если французские переписчики английских и немецких авторов перестанут
подсказывать слова говорящим по-русски героям и героиням. Парадоксально,
но с точки зрения переводчика, единственным существенным русским
элементом романа является именно речь, язык Пушкина, набегающий волнами
и прорывающийся сквозь стихотворную мелодию, подобной которой ещё не
знала Россия».

И в другом месте этих же комментариев:

«Русские критики… за столетие с небольшим скопили скучнейшую в истории


цивилизованного человечества груду комментариев… тысячи страниц были
посвящены Онегину как чего-то там представителю (он и типичный «лишний
человек», и метафизический «денди», и т.п.)… И вот образ, заимствованный
из книг, но блестяще переосмысленный великим поэтом, для которого жизнь и
книга были одно, и помещенный этим поэтом в блестяще воссозданную среду,
и обыгранный этим поэтом в целом ряду композиционных ситуаций –
лирических перевоплощений, гениальных дурачеств, литературных пародий и
т.п., - выдается русскими педантами (Набоков, вероятно, хотел сказать
«гелертерами») за социологическое и историческое явление, характерное для
правления Александра I».

Проблема (ПРОБЛЕМА) Белинского в том, что он не писатель. Основа же


национальной литературной критики это мнения писателей друг о друге, и,
прежде всего, мнения друг о друге писателей выдающихся. К этому идёт ещё
мемуарная литература (15%) и 15% работы текстологов и историков (которыми
худо-бедно критики и могут являться). Как только критики замыкаются друг на
друге, они замещают содержательный разговор продуцированием
идеологических конструкций. Это не то чтобы ненужно, а просто «не туда».

В русской истории литературы вы увидите много высказываний Белинского,


Писарева, Добролюбова и далее о писателях, но очень мало высказываний
Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского и т.д. друг о друге. Очевидно это «не о
том».

К этому можно добавить, что гораздо более интересным фактом являются не


высказывания критиков о профессионалах, а высказывания профессионалов о
критиках. По поводу Белинского Пушкин заметил сквозь зубы:

«Если бы с независимостью мнений и с остроумием своим соединял бы он


более учёности, более начитанности, более уважения к преданию, более
осмотрительности, - словом более зрелости, то мы бы имели в нем критика
весьма замечательного».

Белинский, не будучи писателем, не понимал композиционных и стилистических


задач, стоящих перед профессиональными литераторами. Например, того, что
«сплин», «хандра» главного героя это очень выгодный литературный приём,
позволяющий совершать произвольные перемещения персонажа по пространству
произведения. Почему Чичиков колесил по губернии и встречался с помещиками?
У него было дело – он скупал мёртвые души. Но самое простое «дело» –
безделье и скука. Чичиков мог встречаться с Ноздревым, Собакевичем и
Плюшкиным (и дать, таким образом, читателю ту же периодическую систему
человеческих типов) «просто так». Изменилось бы не так много.

Под скуку Онегина был подведен базис «лишнего человека», не находящего себе
достойного применения в царской России. А почему скучал «лондонский денди»?
Ведь в Англии была конституционная монархия и парламент.

Может быть это просто «скучающий самец», что, собственно, и передаётся


тогдашними эвфемизмами «светский лев» и «светский тигр». И русской
поговоркой про кота и яйца.

Надо сказать, что Набоков довольно много рассуждает в своих комментариях о


недостатках пушкинского «галлоцентризма», приводящего к тому, что на
творчество Байрона наш поэт смотрел через мутные очки посредственных
переводов.

Но недостаток Пушкина в данном случае был и достоинством. Англоцентризм


Набокова был нормален в эпоху англо-французского межвоенья, и давал бонус в
эпоху послевоенного доминирования англо-саксов. Но мир Пушкина И БАЙРОНА
одинаково галлоцентричен. Если Набоков иронизирует над незнанием Пушкиным
немецкого и английского языка, вынуждавшего его читать французские переводы,
то сами тогдашние английские и немецкие авторы в свою очередь находились в
колоссальной зависимости от французской литературы.

Упоминая о «сплине» в своём «Дон Жуане», Байрон тут же ссылается на


французское происхождение термина.

«Итак, охотой занялись мужчины.


Охота в юном возрасте - экстаз,
А позже - средство верное от сплина,
Безделье облегчавшее не раз.
Французское "ennui" («скука» - прим.) не без причины
Так привилось в Британии у нас;
Во Франции нашло себе названье
Зевоты нашей скучное страданье».

Итак, что же такое знаменитый английский сплин? Ни что иное, как ФИЗИЧЕСКОЕ
подражание недостаточно культурных островитян ЛИТЕРАТУРНОМУ ПРИЁМУ
развитой французской цивилизации.
Байрон в образе персонажа французского романа.
Или, - чего уж мелочиться, - Аполлона. Ох уж эти маленькие народы! (В 1800
англичан было менее 9 миллионов и то выросли как на дрожжах.)

А вот это уже ближе к теме. Хотя здесь краснорожему эсквайру всё-таки
попытались сохранить интересную бледность, да и черты явной алкогольной
деградации смягчили елико возможно.
В юности же, до периода алкогольной возмужалости, Байрон был хромоногим
рассеянным студентом с несколько глуповатым лицом. Что, разумеется, так
же не умаляет его поэтического дара, как и мизерабельная внешность
Александра Сергеевича.

Если грузины длительное время были чемпионами мира по шахматам среди


женщин, то англичане завоевали себе место среди законодателей моды – для
мужчин. При этом английский «Коко Шанель» Красавчик Бруммель, которым
англичане до сих пор восторгаются, был сифилитиком с провалившимся носом и
чистил сапоги шампанским.

Точно так же личная жизнь Байрона это подражание очень талантливого, но


также недостаточно образованного английского ботаника приключениям главных
героев современных ему французских романов. Но Бенджамин Констан, при всей
декларируемой автобиографичности, не был похож на главного героя своего
«Адольфа», и точно так же Шатобриан не был похож на героя «Рене». Писатель
очень редко пляшет голый при луне, хотя подобные танцы постоянно описывает в
своих произведениях. Пушкин, вслед за Байроном начал пляски бедер, но быстро
остановился – потому что был более культурен, то есть, в данном случае, лучше
знал культуру Франции и лучше её чувствовал.

Деревенские учителя, в общем, говорят правильные вещи. Однажды подобный


учитель изобрёл на бис логарифмические таблицы. Евгений Онегин
действительно был «лишним человеком», являясь альтер эго «лишнего поэта» -
Александра Пушкина.

Какова причина написания этого произведения? Что этим хотел сказать автор?
Набоков считает, что причина в имманентных свойствах пушкинского гения – но
это не причина, а следствие. Пушкин решил художественную задачу так, как он её
мог решить. Вопрос почему эта задача была поставлена.
С «Евгением Онегиным» Пушкин сел на пол и стал водить пальцем по губам:
блям-блям, блям-блям.

И это было сделано СПЕЦИАЛЬНО. Пушкин стал специально писать ни о чём.


Так же написаны «Домик в Коломне» и «Граф Нулин», и с тем же
ИДЕОЛОГИЧЕСКИМ пафосом.

Смысл «Онегина» раскрывается в черновом наброске предисловия к первой


главе. Пушкин пишет:

«Да будет нам позволено обратить внимание почтеннейшей публики и господ


журналистов на достоинство, ещё новое в сатирическом писателе:
наблюдение строгой благопристойности в шуточном описании нравов.
Ювенал, Петроний, Вольтер и Байрон – далеко не редко не сохранили должного
уважения к читателю и к прекрасному полу. Говорят, что наши дамы
начинают читать по-русски. – Смело предлагаем им произведение, где найдут
они под лёгким покрывалом сатирической веселости наблюдения верные и
занимательные. Другое достоинство, почти столь же важное, приносящее не
малую честь сердечному незлобию нашего автора, есть совершенное
отсутствие оскорбительного перехода на личности. Ибо не должно сие
приписать единственно отеческой бдительности нашей цензуры,
блюстительницы нравов, государственного спокойствия, сколь и заботливо
охраняющей граждан от нападения простодушной клеветы насмешливого
легкомыслия…»

В опубликованном предисловии к началу поэмы Пушкин также писал:

«Несколько песен или глав «Евгения Онегина» уже готовы. Писанные под
влиянием благоприятных обстоятельств, они носят на себе отпечаток
веселости…»

«Благоприятные обстоятельства» это ссылка, отменно замечательно повлиявшая


на добронравие автора, написавшего лёгкое благопристойное произведение,
которое можно смело рекомендовать жёнам и дочерям (парафраз замечания
Пирона, сделанного им искренне, но звучащего издевательски в устах поэта-
порнографа, о чём Пушкин потом написал в одном из примечаний).

Иными словами, «Евгений Онегин» это пустяк для цензуры, которая только и в
состоянии пропускать в печать такие вещи, а также резкое и ершистое, но всё же
извинение подростка. Это «исправление» Пушкина, сосланного на Юг за
политические эпиграммы, о чём он с юродством и говорит в черновике
предисловия.
Мужская мода эпохи Пушкина. Её законодателями были конечно не англичане, а
французы. Англичане в начале 19 века выкроили себе лишь некоторый сектор,
и дальше этого гетто не продвинулись до сих пор. Что тоже неплохо, - у
русских или немцев нет и этого.

Вероятно в подобном случае, всё бы ограничилось одной-двумя-тремя главами,


но Пушкину (и публике) понравилось, и он написал большое произведение. В
общем лучшее из того, что им написано.

И это тоже получилось не случайно. Пушкин почувствовал, что сюжетная линия


для его поэмы не очень важна. Более того, из-за подражательного характера
произведения она только мешает, ибо превращает свободные вариации в унылое
переписывание (НЕИЗБЕЖНОЕ на том уровне русской литературной культуры).

Как это ни странно, именно отсутствие действия и делает «Онегина» так


интересным для чтения. Представьте, что вся поэма написана в стиле
уничтоженной «десятой главы» (сохранённой в отрывках). Там бойко, остроумно
и смело пишется про историю и политику, но ведь это тоска смертная. (Я
полагаю, что Александр Сергеевич вполне понимал, что британский юмор
Байрона и Стерна будет неизбежно заменен на русской почве
зубодробительными виршами.)

«Неинтересный сюжет» лишь усиливает подлинный интерес главного


произведения Пушкина. Это «кубики русского языка». Только это не кубики для
детей, состоящие из букв и слогов, а кубики для подростков и даже взрослых –
кубики фраз, чувств, сравнений, рифм. «Евгений Онегин» это Илиада русского
литературного языка, то, из чего современный русский язык сделан. Читать
«Онегина», заучивать наизусть это настоящее наслаждение.

«Еще амуры, черти, змеи


На сцене скачут и шумят;
Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони —
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он».

Это всё проговаривается, продумывается, прочувствуется, видится и слышится


(ошибку в глаголе исправьте сами). Представьте, что вы не знаете русского языка
и вдруг вам делают инъекцию его совершенного знания. И вы начинаете говорить
по-русски, слышать и понимать русскую речь. Чувствовать её фонетику, ритм,
стиль. Или какому-то разуму дали человеческое тело, и он начинает шикать,
хлопать, прыгать, топать и скакать на одной ножке – всё так здорово, ловко и
необычно. Вот почему изучение «Евгения Онегина» это вершина иностранного
знания русского языка, и вот почему овладевшие русским языком иностранцы так
радуются «Евгению Онегину».
Иллюстраций к «Евгению Онегину» очень много, и что бывает довольно редко,
среди них много удачных. Это рисунок Самокиш-Судковской, художницы конца
19 века. Её упрекали в «излишней красивости», но ведь «Онегин» это в
значительной степени ДЕЙСТВИТЕЛЬНО женский роман и женские
иллюстрации здесь вполне уместны. Мысль, которая привела бы Набокова
(преподавателя литературы в женском колледже) в бешенство.

Ну и конечно, зачем «Евгений Онегин» в переводе, совершенно непонятно. Это


надо спросить у чудака Набокова. Переводить-то двуязычному прозаику и поэту
конечно было очень интересно, это ясно. А вот дальше… Набоковский перевод
не читал никто – как и все другие.

Но есть в «Онегине» и нечто иное. Иначе бы русскую культуру гнуло и ломило в


Хорватию или Польшу. Это «иное» то качество, на которое я обратил внимание,
говоря о структуре пушкинского «Памятника»: ФИЛОЛОГИЧЕСКАЯ
ИЗБЫТОЧНОСТЬ.

Уже первые строчки «Евгения Онегина» для полного понимания требуют


комментариев на несколько страниц.

«Мой дядя самых честных правил,


Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог».

Первая строчка это скрытая цитата из басни Крылова «Осёл и мужик»: «Осёл был
самых честных правил». Осёл, нанятый сторожить капусту в огороде, её не
тронул, но гоняя ворон, передавил копытами. То есть дядя честный дурак,
простак.

(Иногда считается, что выражение «уважать себя заставил» это не только


галлицизм, но и эвфемизм означающий кончину: «заставил всех встать»,
«заставил снять шляпу», «заставил почтить свою память». Это неверно, так как в
конце главы прямо указывается на то, что Онегин едет к умирающему, но ещё не
умершему родственнику.)

Кроме того, целиком четверостишие является прямым подражанием первой главе


«Дон Жуана», где говорится о дяде главного героя:

«Покойный дон Хосе был славный малый…

Он умер, не оставив завещанья,


И стал Жуан наследником всего…»

Начало «Евгения Онегина» заковычено, это передача даже не слов, а мыслей


главного героя:

«Так думал молодой повеса,


Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных».

Но странное дело, если не знать филологического контекста первого


четверостишия, оно будет конечно прочитано неправильно, но это всё равно не
скажется на общем смысле.

Если знать контекст, Пушкин написал: «Евгений считает, что его дядя
прямодушный дурак, по-дурацки (то есть внезапно) заболевший смертельной
болезнью и давший надежду на скорое получение наследства.

Если контекста не знать, то написано следующее: «Евгений считает дядю


высоконравственным человеком, требующим таких же высоких качеств от
родственников и заставляющий их заботиться о своем здоровье».

Продолжение строфы всё ставит на свои места и в том, и в другом случае:

«Его пример другим наука;


Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!»

И «плохой дядя» и «хороший дядя» одинаково бесит племянника.


А вот иллюстрация, несомненно очень бы понравившаяся Александру
Сергеевичу. Ведь это 3D его наброска Онегина.

Первая строфа «Евгения Онегина» подражает стихам Байрона, но одновременно


опирается на национальную традицию (ещё весьма тщедушную). Она также
двусмысленна, но эта двусмысленность щадит невнимательного читателя.

В подобном ключе написана вся поэма. Комментарии (подчёркнуто неполные)


Набокова к этому произведению составили тысячу страниц. Это произведение
сложное и очень продуманное. Сны и предсказания Татьяны предугадывают
дальнейшее развитие сюжета, сцена убийства Ленского и последней встречи
Онегина с Татьяной происходят как бы во сне (в параллельной реальности).
Твёрдое «нет» Татьяны выглядит вовсе не таким твёрдым, как это кажется, и
конечно в целом «Онегин» является таким же сверхлитературным
произведением, как «Дон Кихот» Сервантеса, весь построенный на аллюзиях к
огромному пласту рыцарских романов. В данном случае это любовные романы 18
- начала 19 века.

С точки зрения литературоведа «Евгений Онегин» представляет собой


немыслимый синтез заимствований и оригинальности. Это дьявольская
шкатулка…
«Евгений Онегин» создает иллюзию огромной литературной традиции. Начав с
ЭТОЙ отправной точки, русские КАК БЫ начали свою серьёзную литературу не с
начала 19 века, а как минимум на сто лет раньше. Пушкин уничтожил культурную
фору европейцев. Тогда как реальная традиция, - а «традиция» это прежде всего
живая ткань литературной полемики, - возникла уже после смерти Пушкина.

Благодаря этому странному обстоятельству, русская культура оказывается


автономной (закольцованной). Она может расти сама из себя. В начале 20 века
её смахнули с планеты, в конце 20 исчезли и крошки – как будто не было. Что
изменилось в мире? Ничего. В вечности всё что было русского, конечно,
осталось. А вот живая жизнь…

А что было бы, если бы в 1917 с планеты смахнули всю западную цивилизацию?
А тоже ничего – русским хватило бы себя, чтобы существовать дальше. Никакого
вырождения бы не было. Даже на уничтожение после 1917 русским
потребовалось три поколения унижений и убийств – чтобы окончательно
заткнулись.

Подобная полнота и автономность уже содержится в Пушкине (конечно в


потенциальном виде). Кстати, некоторые сегменты его мира так дальше и не
развернулись, усохнув.

В заключение этой главы я бы посоветовал прочитать «Евгения Онегина» тем,


кто его не читал во взрослом возрасте или не выучил в детстве хотя бы несколько
строф.

Во-первых, вы увидите тот язык, на котором говорите, в его девственной чистоте.


Этот язык создал Пушкин, а «Евгений Онегин» главное произведение поэта и
произведение в максимальной степени послужившее основой современной
русской лексики.
Во-вторых, - особенно это касается людей, склонных к интеллектуальным
абстракциям, - вы увидите, насколько легко и насколько совершенно на нашем
языке можно говорить дву- трех- и даже четырехсмысленности, раскрывающиеся
постепенно, а может быть и никогда, но при этом не нарушающие общего хода
мысли.

Сравнивая Лафонтена (баснописца, а не прозаика) с Крыловым, Пушкин заметил,


что при том, что, конечно, Крылов знаменитому французу подражает, между ними
есть существенная разница. Лафонтен, как и все французы простодушен
(прямодушен, ясен), а Крылов, как все русские, имеет «весёлое лукавство ума».

Или, как грубо сказал семинарист Ключевский, и великороссы и украинцы


обманщики. Только украинцы любят притворяются умными, а русские –
дураками.

В конце концов, первый выпуск александровского Лицея дал двух великих людей:
великого поэта Александра Пушкина и великого дипломата Александра
Горчакова.

Горчаков. Рисунок Пушкина.


В9. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О
ПУШКИНЕ - 9

Михаил Ленин в роли Александра Чацкого.

XX

Пьеса Грибоедова «Горе от ума» вызвала у Пушкина живейший отклик, и он в


одном из писем написал, пожалуй, до сих пор лучшую рецензию на это
произведение. Отрывок оттуда:

«Теперь вопрос. В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо?


ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и
добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно
с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими
замечаниями. Всё, что говорит он, очень умно. Но кому говорит он всё это?
Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это
непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляду знать,
с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и т.п.».

Но «знакомый Грибоедова» это очень расплывчатое определение, и к тому же


определение негативное. Между тем персонажи «Горе от ума» очень
определены, прорисованы. Это или яркие типажи, совершенно узнаваемые, или
просто реальные люди, узнаваемые (современниками) ещё больше. Например,
Толстой-Американец.
Однажды Грибоедов, будучи в театре, щёлкнул кого-то по лысине. Молодого
человека отвели в участок. Там он сказал, что щелбан дал потому, что не
любит лысых. Потом посмотрел на курносого полицейского и добавил: «И
курносых». Грибоедов был внебрачным ребёнком, родившимся до замужества
матери, причём её девичья фамилия была тоже Грибоедова. Грибоедов-муж
был однофамильцем, ранее не знакомым, нищим и сильно пьющим. Потом дату
рождения изменили на пять лет, так что оказалось, что Александр кончил
университет подростком. Потом он сам отодвинул дату рождения назад, что
не имело никаких последствий. Учитывая, что никаких внятных сведений о его
подлинном отце нет, и то, что при сомнительных анкетных данных и наглом
поведении, Грибоедов, тем не менее, пользовался личным расположением
Николая, можно предположить, что его настоящим отцом мог быть очень
высокопоставленный человек.

В этих обстоятельствах именно главный герой должен быть максимально


отчётлив. И Пушкин, столь живо отреагировавший на пьесу, это понял.

Последующие поколения это понимание утратили, так что в начале 70-х Гончаров
недоумевал:

«Вся пьеса представляется каким-то кругом знакомых читателю лиц, и


притом таким определенным и замкнутым, как колода карт. Лица Фамусова,
Молчалина, Скалозуба и другие врезались в память так же твердо, как короли,
валеты и дамы в картах, и у всех сложилось более или менее согласное
понятие о всех лицах, кроме одного - Чацкого. Так все они начертаны верно и
строго и так примелькались всем. Только о Чацком многие недоумевают: что
он такое? Он как будто пятьдесят третья какая-то загадочная карта в
колоде. Если было мало разногласия в понимании других лиц, то о Чацком,
напротив, разноречия не кончились до сих пор и, может быть, не кончатся еще
долго».

Чем занимается Чацкий? Лупит остротами и эпиграммами направо и налево. Всё


очень метко и всё правда. Причина «социальной активности» - личное
раздражение из-за отказа женщины, и общий культурный фон, способный
вывести из себя и человека гораздо более уравновешенного.

Александр Сергеевич Грибоедов был дипломатом, который дал себя убить.


Вообще, первое правило дипломата, как и врача, личная безопасность.
Исключения – понятны, но их в случае Грибоедова не было. Другой Александр
Сергеевич погиб тоже на «дипломатическом поприще», оскорбив дипломата
Геккерна.

Дуэль Грибоедова, в результате которой он выжил только по милости


стрелявшего, есть ослабленный вариант последней дуэли Пушкина.

Чацкий это конечно сам Грибоедов, но, в ещё большей степени, Пушкин. И тот и
другой обогнали своё время. Время русской литературы это 40-е годы. Тогда
сформировалась среда, критика, читательская масса. Да и тип отношений между
писателем и обществом.

Любопытно, что попытки отождествить Чацкого с автором пьесы встречаются


довольно часто, но никому не пришло в голову сыграть Чацкого-Пушкина, хотя
сценический опыт у «Горе от ума» колоссальный.

О ложной параллели Чацкий-Чаадаев, я скажу отдельно (в статье «Что


достаточно знать о Чаадаеве»), а сейчас остановлюсь на полемике между
Пушкиным и Чаадаевым в 1836 году.

Существует масса определений философии, все они хромают. Вероятно, решить


эту задачу невозможно из-за самопротиворечивости. Иначе Мартин Хайдеггер
через 300 лет крайне интенсивного философствования немцев не стал бы читать
лекцию «Что такое философия», к тому же начинающуюся так: «Философия — с
точки зрения здравого человеческого рассудка — есть, по Гегелю, «перевернутый
мир»».

Вместе с тем, интуитивно что такое философия понятно. С точки зрения культуры
это называние вещей своими именами. И только. Но культура не называет вещи
своими именами, она начинается с умолчания. Человеческая культура возникает,
когда появляется набедренная повязка.

«Называние вещей» это или докультурное состояние – хамство, или


сверхкультурное состояние – философия. Философия как элемент культуры это
история философии, её можно преподавать с университетских кафедр, она не
опасна. Но вырванная профессорами из культурного контекста, она перестает
быть философией.

Философ это человек, обладающий крайне высоким уровнем интеллекта, но


также по тем или иным причинам игнорирующий культурный контекст эпохи. Что
человек с высоким IQ делает редко.

С чего должна начинаться национальная философия? Она не может, как это


происходит в случае литературы, опираться на национальную традицию других
народов. Это будет «история философии». В начале должен быть
индивидуальный экзистенциальный опыт (предусматривающий уже высокий
уровень развития индивидуализма) или «философическая» констатация
национального убожества. Внутри культуры первокласснику говорят, что он
замечательный мальчик, отменно хорошо учащийся в школе; вне культуры
говорят, что это слабоумная личинка хомо сапиенса, который в смысле развития
интеллекта проходит три-четыре фазы полного превращения – как у насекомых.
Нужно ли это выслушивать зареванному первокласснику – большой вопрос.
Отсюда трагикомическая история любой национальной философии. Датская
философия началась с сентенций молодого сифилитика, без объяснения
подлинных причин отказавшегося жениться на любимой и влюблённой в него
девушке. Французская философия зародилась в печке, куда залез погреться
уродливый офицер. И т.д. и т.п.
В книге, которую держит Декарт, написано «mundus est fаbula», то есть «мир
выдуман».

Русская философия началась с того, что сорокалетний идиот сел на землю и стал
щелкать пальцем об щеку: чпокк-чпокк. Но в отличие от пушкинского «блям-
блям», на котором была построена затем отечественная литература, на
чаадаевском «чпокк» никакой традиции не получилось.

В 1836 году Пётр Яковлевич Чаадаев опубликовал в журнале «Телескоп» свое


«Философическое письмо».

Чтобы не утомлять читателя, изложу коленца «телескопической мысли»


адекватным языком:

Любезная сударыня! Получая эпистолы от вас сколь благостные, сколь и


печальные, уверяюсь токмо в том, что одному Богу, проливающиму на нас свои
попечительные благодеяния, обязаны мы порядку и смыслу жизни насущной. Но
сия истина, обычная народам культурным, придерживающимся умственной
диэты, ещё недоступна нашим соотечественникам.

В самом деле, что есть Россия? Мы никогда не шли вместе с другими


народами, мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человечества,
ни к Западу, ни к Востоку. Мы живем как бы вне времени, и всемирное
просвещение не коснулось нас.

Сия мысль почитается у нас новостью, но давно известна во всех прочих


странах, в том числе и ещё менее образованных, чем наше общество.
Печальное зрелище!

Вы пишете в эпистолах, что больны душою, но болезнь драгоценного и


преисполненного всяческими достоинствами сердца вашего разве не
проистекает из того, что нас нельзя назвать даже кочевниками! Оглянитесь
окрест. И дикие племена номадов привязаны к своим пустыням, а жители
русских городов не имеют ни семейного очага, ни прочных установлений, ни,
наконец, самого строя мыслей, благоприличного представителям рода
людского. О, пагуба вселенной!

Мы явились в мир как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с


людьми, нам предшествующими. Наши умы не браздятся неизгладимыми
следами последовательного движения идей, потому что мы заимствуем идеи
уже развитые и тут же их вытесняем идеями еще новыми. Что есть сии идеи
в наших руках? Гремушка ребенка!

Народы существа нравственные, как и люди. Они образуются веками, как люди
годами. Но мы народ исключительный, принадлежа к нациям, которые не
составляют еще необходимой части человечества, а существуют для того,
чтобы преподать какой-то урок миру. Бедные!

Но нельзя сравнить русских и с народами первобытными. У древних германцев,


кельтов, скандинавов были друиды, барды, скальды. А посмотрите на народы
Северной Америки, коих сейчас истребляет материальное просвещение
Соединенных Штатов: между ними есть люди дивного глубокомыслия. Что же
у нас? Никогда и ничего. Что в русских от человека? Только лицо.

Идеи Запада это идеи долга, закона, правды, порядка. Это не история или
психология, а физиологические отправления жизни европейца. Есть ли оные
отправления у русских? Ни мало нет, ибо почитать сей народ можно не
зверями даже, а токмо растениями.

Даже в нашей физиогномии я нахожу что-то неподвижное, бездумное,


холодное, как у низшей расы, не способный ни к силлогизмам, ни даже к
спасительному обычаю, предохраняющему неспособного человека от
отсутствия ума.

Ведомые злою судьбою, мы заимствовали первые семена нравственного и


умственного просвещения у растленной, презираемой всеми Византии. А в это
же время все народы Европы находились под животворящим началом единства,
даваемой им истинной верой. Чуждые этому великому началу мы сделались
добычею завоевателей. Несмотря на название христиан, мы не тронулись с
места, тогда как лучезарный Запад гордо шёл по пути, начертанному его
Божественным Основателем. Мир пересоздался, а мы прозябали в наших
лачугах из бревен и глины.

Вы возразите, но разве мы не христиане? Без сомнения: разве абиссинцы не


христиане же?

Но я уже утомил вас столь сложными и пространными рассуждениями.


Оправдание мое в том, что предмет, мною затронутый, требует многих
томов, и было бы опрометчиво написать всё в одном письме, даже и столь
обширном. То, что написано, лишь часть истины, и о многом пришлось мне
умолчать, ещё щадя чувства соотечественников.

Вот практически всё, что написал Чаадаев, и именно таким стилем и на таком
уровне.
Является ли это философией? Несомненно. Более того, это начало
философского умозрения нации и начало удивительно оригинальное.

Как я уже сказал выше, национальная философия начинается с художественных


опытов или схоластических интуиций. До уровня философии русская литература
дошла в 60-70-х годах, и русские поняли, что это философия ещё через
двадцать-тридцать лет. Русское «когито эрго сум» случилось (учитывая общий
уровень развития цивилизации), очень рано – в 1836 году. И тут же погибло, не
имея никаких последствий.

По двум причинам. Во-первых, из-за своей фантастической грубости. Признание


собственной интеллектуальной недостаточности дело нехитрое, об этом в
истории национальных философий писано немало. Но никто, говоря о своем
народе, не доходил до такой степени ксенофобии, причём ксенофобии
безнадёжной и беспросветной. Формула Чаадаева: «Русские тупые звери, их
вообще нет, скоро они сдохнут в назидание прочим народам, но это я ещё
смягчаю». Хочется дальше, но дальше уже некуда. Рекорд!

Допустим, Гете писал о своем народе так:

«Германия ничто, хотя каждый немец в отдельности значит многое. Впрочем,


они внушают себе как раз обратное. Подобно евреям, немцы должны быть
рассеяны по всему свету. Только тогда сможет полностью развиться тьма
хороших свойств, заложенных в них, и при этом на благо всем другим народам.
«Сколько голов, столько умов» - вот настоящий девиз нашей нации… Немцами
владеет порок, заставляющий их уничтожать все, что достигнуто. Их
требования всегда преувеличены, но выживают они только за счет своей
умеренности…»

Это написано человеком, достигшим общеевропейской известности, и самые


горькие слова здесь всё же уравновешиваются признанием несомненных
достоинств германской нации. Наконец, всё написано достаточно художественно.

Чаадаев для европейцев пустое место, он ничего не написал, и его мысли


абсолютно плоские. Это Брежнев, который поднялся и прочитал доклад о
ничтожестве СССР. С украинским геканьем и старческим чмоканьем. «Чпокк».

При этом в зале сидела точно такая же брежневская публика.

Русские научились говорить прозой к середине 19 века, русская философия это


конец этого века. Всё развивалось очень быстрыми, сказочными темпами, но
именно поэтому каждое десятилетие назад это другая эпоха. Когда в 1826 году в
Михайловское приехал фельдъегерь и повёз Пушкина к царю (небритого, в мятом
костюме, в пуху), власти не удосужились предупредить, что везут опального поэта
не на расправу, а вовсе даже наоборот. Дубоголовым жандармам такие
«тонкости» не пришли в голову. Арина Родионовна решила принять меры, и
чтобы спасти своего хозяина, выбросила в отхожую яму дорогой французский сыр
с плесенью, который, по её мнению, компрометировал барина в глазах властей.
Между Ариной Родионовной и Николаем I здесь разница небольшая. Почему
Пушкин и написал свою знаменитую фразу: «Черт догадал меня родиться в
России с душою и талантом!».

Истинный масштаб идиотизма постигается в контексте – где и когда это было


сказано. Полностью фраза звучит так:

«У меня душа в пятки уходит, как вспомню, что я стал выпускать журнал
(«Современник» - Д.Г.). Будучи еще порядочным человеком, я получал уж
полицейские выговоры и мне говорили: «вы обманщик», и тому подобное. Что
же теперь со мной будет? Мордвинов (управляющий тайной полицией Д.Г.)
будет на меня смотреть, как на Фаддея Булгарина и Николая Полевого, как на
шпиона: черт догадал меня родиться в России с душою и талантом! Весело,
нечего сказать».

Более того, эти слова были адресованы жене… потому что письма
перлюстрировались. Натали было «всё равно», а жандармы бы прочитали, и
доложили Беннендорфу его охи и ахи по поводу цензуры. То есть это косвенный
протест. Записка в собственном портмоне: «положи лопатник на место!» Диалог с
властями через личную переписку, которую они вскрывают! «Весело, нечего
сказать».

Гомерический Кюхельбекер, устами младенца сказал замечательную фразу о


том, что Пушкин похож на свою Татьяну из восьмой главы «Евгения Онегина»: он
полон любви к свободе, но скрывает свои чувства, так как «вышел замуж за
Николая» (выражение Набокова).

Здесь всё прекрасно. И то, что совершенно и демонстративно аполитичную вещь


Кюхельбекер всё равно трактует в духе политического догматизма, и то, что
написано это в тюрьме, куда он попал, сам не понимая, в каких событиях
участвовал и кому это было нужно (русские этого не понимают и сейчас, поймут к
2025 году, то есть через 200 лет), а главное то, что аллегория лицейского изгоя
«Кюхли» имеет глубокий смысл, если представить, что компромисс Пушкина с
Николаем был компромиссом с уровнем тогдашнего российского общества.

Этому уровню Николай соответствовал идеально.


Петр Чаадаев.

На «Философическое письмо» Чаадаева Пушкин написал развёрнутый ответ. Я


его приведу полностью, не столько из-за содержания, вполне тривиального,
сколько для сравнения способа и характера аргументации. (Для облегчения
чтения я пронумеровал аргументы.)

«1. Я далеко не во всем согласен с Вами. Нет сомнения, что (православие)


отъединило нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в
одном из великих событий, которые ее потрясали; но у нас было свое особое
предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили
монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы
и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская
цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести
совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами,
сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим
мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от
всяких помех.

2. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист,


что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг,
разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею
во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли
евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы
Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана,
было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и,
конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда
человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее
наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и
все. То есть оно не принадлежит к «хорошему обществу».

3. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не


могу с Вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы
- разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной
деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское
нашествие - печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее
могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба
Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в
Ипатьевском монастыре, - как, неужели все это не история, а лишь бледный и
полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная
история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А
Александр, который привел вас в Париж? И (положа руку на сердце) разве не
находите Вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то
такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит
нас вне Европы?»

Далее идет риторический антитезис:

«4. Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем,


что вижу вокруг себя; как литератора - меня раздражают, как человек с
предрассудками - я оскорблен, - но клянусь честью, что ни за что на свете я не
хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории
наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».

И синтез, переходящий в сочувственное предупреждение:

«5. Вышло предлинное письмо. Поспорив с Вами, я должен Вам сказать, что
многое в Вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться,
что наша общественная жизнь - грустная вещь. Что это отсутствие
общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и
истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству -
поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это
громко. Но боюсь, как бы ваши исторические воззрения Вам не повредили...»

Пушкин смягчил свой вердикт и исключил из пятого пункта письма следующую


фразу:

«Вам надо было бы прибавить (не в качестве уступки цензуре, но как правду),
что правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы
грубо и цинично оно ни было, только от него зависело бы стать во сто крат
хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания».

Комизм ситуации в том, что это разговор француза с русским, хотя человеком
западной культуры тут себя считает Чаадаев. Петр Яковлевич полагал свои
опыты философскими размышлениями. Но философ видит предмет со всех
сторон, учитывает «за» и «против», и излагает свои мысли, предвидя и упреждая
возможные возражения. У Чаадаева никакого диалога нет совсем. Это
ученическое сочинение по риторике, и даже хуже. Сочинение по риторике
автоматически предполагает кручение шарманки в другую сторону. Тема «О
ничтожестве России» должна на завтра дополняться темой «О величии России»,
и учитель должен ставить за риторический диптих единую оценку. В этом смысл
риторики. Уловки типа «О теперешнем ничтожестве и будущем величии» не
принимаются – это уход от темы.

В сущности, Пушкин говорит с Чаадаевым как с ребёнком, просто выставляя


риторические контраргументы. И при этом прекрасно понимая, что синтеза у
собеседника нет, и не будет.

Но и подобного диалога не состоялось, письмо осталось неотправленным.


Николай рассыпал бисер Пушкина: закрыл «Телескоп», сослал его главного
редактора в провинцию, а Чаадаева повелел объявить сумасшедшим.

Произошёл недолёт и перелёт. Философский дебют Чаадаева был настолько туп,


что исключил любую полемику. Таким образом, Чаадаев был и причиной и
следствием собственных деклараций. О посмотрел в зеркало и увидел
Бенкендорфа, который в ответ на его мнение выдвинул мнение другое:

«А я так полагаю, что прошедшее России удивительно, ее настоящее более


чем великолепно, что же касается будущего, то оно выше всего, что может
нарисовать себе самое смелое воображение».

Александр Бенкендорф. Тоже философ.

В самом деле, что мы можем сказать о любом человеке? Прежде всего, то, что
его жизнь заурядна и бессмысленна, и прежде всего, то, что эта же жизнь
удивительна и преисполнена высшего смысла. Ошибка здесь невозможна -
оперируя таким масштабом, вы не ошибетесь никогда. И глупец Чаадаев и его
трусливый товарищ Бенкендорф, испугавшийся царского гнева, оказались
одинаково правы. Последующая история России это чудовищный урок миру и эта
же история - грандиозный прорыв в будущее.

Как с этой хтоникой мог общаться зрелый и ироничный ум Пушкина? Никак. Он и


не общался. Полемики между Пушкиным и Чаадаевым не должно было быть. Её
и не было.

Вот такое «горе от ума». Следующая попытка самостоятельных рассуждений


была предпринята в России через 25 лет и с успехом едва ли не худшим.

Русские создали странную цивилизацию. Её основа – художественная


литература. Великая литература - русских до поры до времени спасала. (Иногда
мне кажется, что ещё и спасёт). Всё остальное, за исключением музыки, и
нескольких учёных-одиночек было из рук вон плохо. Уже в литературной критике
– страшный провал. Это Балканы. Что, конечно, плохо, но художественная
литература дает совершенную иллюзию культуры, на её основании всё равно
можно было строить независимую цивилизацию (целый мир). Получилось очень
хрупко, с провалом ряда сегментов, но тем не менее…

Можно ли написать историю румынской или боливийской культуры? Это будет


набор вторичных штампов, интересных разве что в сравнении. С Россией в
общем то же самое. Но если написать историю русской литературы, то получится
история Великой Культуры, сопоставимой с культурой Франции или Италии.
Вероятно, это единственный способ написания истории русской мысли.
XXI

Современником Пушкина был французский историк и культуролог Жюль Мишле.


Мишле при жизни пользовался необыкновенной популярностью, имея репутацию
не только академического учёного, но и вдохновенного романтика, певца
человеческой свободы. Ипполит Тэн назвал его одним из величайших поэтов
Франции, написавших «лирическую эпопею своей родины». Ещё Мишле был
очень жалостливым и всё время писал о бедняжках-трудящихся.

Этот человек писал также, что русские это зловонная азиатская мразь, само
общение с которой позор для европейца; что у чистокровных русских нет ничего
общего с Европой, а во многом и с Азией; что это самая отвратительная раса на
земле, а в общем - вообще не люди, потому что, если приглядеться, у них взгляд
ящерицы. (В подтверждение своих слов он, кстати, не преминул пару раз
сослаться на Чаадаева.)
Жюль Мишле: «В лагерную пыль тебя, ящерица русская. В глаза смотреть!»

В это же время ящерица Лев Толстой писал свои севастопольские рассказы, суть
которых раскрывается в сопоставлении с литературной продукцией другой
стороны, то есть крымскими корреспонденциями французов, англичан и турок.
Корреспонденция тюркоевропейцев отличалась от Мишле часто в худшую
сторону, ибо борец с русскими рептилоидами был всё-таки профессором, а не
пехотным офицером.

Толстой не написал о противниках ни одного плохого слова. Патриотический


понос с другой стороны изобиловал вот такими красотами:

«Сержант Бонд, преследуя противника, получил удар штыком от пленника:


тот сделал вид, что сдается, а затем нанес ему рану самым подлым образом.
Бонд хотел было зарубить его на месте, но подоспевший офицер велел ему
пощадить негодяя. В этот момент показался отряд казаков, и наши ребята
были вынуждены отступить, так что этот русский успел удрать.
Удивительно, что Бонд стал единственным пострадавшим кавалеристом с
нашей стороны. Мы даже ни одной лошади не потеряли. И это при том, что
мы трижды подвергались орудийному обстрелу и один раз — ружейному».

Можно конечно сказать, что Толстой был графом, а Мишле сыном вонючего
крестьянина, и да, великого писателя по ту сторону севастопольских баррикад не
случилось, но думаю, это мало что объясняет.

Суть в другом. Говоря о трагической дуэли Пушкина, я заметил, что это было
дело, в котором участвовали три француза и один русский. Пушкин сидел на
пенечке, тупо смотрел перед собой, а французы снег утаптывали, чтобы ему
стреляться удобно было. Заботились.

То, что они все вместе «убили нашего Пушкина» – это националистическая
ерунда. Ничего подобного у секундантов и в мыслях не было. И положа руку на
сердце, конечно русские в два раза глупее и в пять раз жёстче французов.

Просто мы для французов чужие. Совсем. Прилетели инопланетяне с Альфы


Центавра - умные, тонкие, хорошие. И случайно оторвали вам кисть руки. Просто
у них на корабле ровный салатовый цвет означает то же, что на земле - красный
мигающий. Вы облокотились на какую-то зелёную штуковину и потеряли сознание
от боли. Инопланетяне не подумали. Обо всём не подумаешь, всё не
предусмотришь. Подумаешь о близком - о своих детях, например. Тут и думать не
надо - инстинкт сработает. Вот этого инстинкта любви, «вшитого
предохранителя», у Европы по отношению к России не было никогда. Чужая
религия, чужие обычаи, чужая природа, чужой народ.

Европа давила нас, просто потому, что была чужой. Ломала, коверкала ДРУГУЮ
культуру. А у русских не было иммунитета, так как для них Европа была родная и
русская культура всегда мыслилась как элемент культуры европейцев. Эта
«однонаправленная любовь» многое объясняет.

Европейская цивилизация была русским очень близка. Настолько, чтобы давить


своей равнодушной колоссальной тушей, уже своим объёмом снимающей любые
обвинения в персональной ответственности.

Европейский индивидуализм для русского глаза всегда имел оттенок безличный,


мертвенный. Европа была коммунистична: анонимна, гладка (не зацепишь) и
могущественна. Во взаимодействии культур Европы и России мы видим
проявление законов даже не животной, а растительной жизни: большое дерево,
чахнувшее в тени старшего гиганта. И это гораздо страшнее и безнадёжнее
чьего-то злого умысла, заговора. Тут природа. Даже не природа, а “физика”.
Виновата ли Европа в несчастиях России? На 100%. Кто виноват персонально?
Никто.

Французский броненосный крейсер «Жюль Мишле» 1904 года выпуска.


Водоизмещение 13 тысяч тонн, мощность 30 тысяч лошадиных сил, экипаж
около 800 человек. Основной калибр: 4 башенных орудия 194 мм, 12 орудий 164
мм. 24 вспомогательных орудия в 47 мм. 2 торпедных аппарата.
«Люди забыли эту истину, — сказал Лис. — Но ты не должен ее забывать. Мы
всегда будем в ответе за тех, кого приручили».

В10. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 10
(Кликабельно.)

XXII (Начало)

И всё-таки: почему? Почему в России появился Пушкин? Все ссылки на


гениальность это уход от ответа. Не могло быть такого человека без
соответствующего уровня культуры. Был бы Чаадаев с «аз-буки».

Так, может быть, культура была, просто мы её не видим? Пушкин никогда не был
в одиночестве. Он был одинок в смысле своих исключительных способностей. Но
у него были друзья, которые его вполне понимали, с которыми он беседовал
всерьёз. Это Карамзин, Жуковский, Вяземский, Бестужев. Они-то откуда
возникли?

Однажды Пушкин воскликнул: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень


рабского уничижения в его поступи и речи?»

Вероятно это так, если сравнить крестьян-великороссов с совсем забитыми


украинцами и поляками, но, в общем, это шовинизм.

Вяземскому это надоело, и однажды он сказал:

- Слушай, ты бы съездил хотя бы в Любек (первый порт из Петербурга, через


который русские обычно попадали в Европу), а потом и рассуждал.

Пушкин расхохотался и бросился обнимать Вяземского. И вот это уже серьёзно.

Однажды Карамзин готовился к приёму у царя и надевал орденскую ленту перед


зеркалом. В его доме был молодой Пушкин. Карамзин посмотрел вбок и не мог
сдержать смеха. Александр прыснул, и они стали хохотать вместе.

А вот это СОВСЕМ серьёзно. Пушкину тогда было 16-18 лет, а Карамзину 50. Это
был придворный вельможа.

И Карамзин, и Пушкин входили в литературное общество «Арзамас», основанное


Жуковским.

В отечественном литературоведении об «Арзамасе» написано довольно много,


даже изданы его издевательские протоколы. Но всё что написано, очень
неудачно.

Вольные и невольные «декабристоманы» изображают общество своеобразным


предбанником системы масонских заговорщицких организаций. На самом деле
никогда не существовавших в России до такой степени, что Пестель был
государственным инспектором по деятельности карбонариев и лично добился в
1821 году прекращения работ греческой гетерии в России. При этом в состав
«преступной организации» Пестеля (обычной военной ложи со стандартной
либеральной болтовнёй) входил Лев Витгенштейн - сын его главного начальника,
командующего второй армией. Кем же был Лев? Флигель-адъютантом
Александра I, а затем, после его кончины… Николая I. Итак, первые декабристы
найдены!
Лев Витгенштейн по показаниям декабристов вместе с Пестелем готовил
убийство Александра I. Что не помешало его близости к Николаю I, а затем к
Александру II, а также и к королю Пруссии. Вот как далеко простирались
щупальца зловещей декабристской организации!

Николай Иванович Тургенев, деятельный член того, что по решению Константина


I и Николая I задним числом назвали «декабризмом», в момент начала шитья
дела жил за границей, его хотели подписать на каторгу или виселицу, но не
дотянулись, и он написал правду – и о декабризме и об «Арзамасе». Цитируемый
ниже фрагмент написан через 22 года после событий 1825 года и Тургеневу нет
никакой нужды что-то искажать. К тому же по своему характеру это был честный,
прямой человек, иногда попадавший из-за своей наивности впросак.

«На заседаниях литературного общества «Арзамас» я бывал гораздо чаще,


чем на заседаниях «Союза Благоденствия». Споры и беседы, не всегда
ограничивающиеся здесь сферой литературной, вполне могли предоставить
человеку столь «честному» и «добросовестному», каков составитель
донесения следственной комиссии (по делу декабристов), основания возвести
их в ранг политических дебатов. Уподобившись автору этого донесения, было
бы легко изобразить эти заседания в точно таком же свете, в каком
представил он собрания «Союза Благоденствия» и прийти к сходным выводам.
А между тем, чтобы составить верное представление о собраниях «Союза
Благоденствия», автору донесения довольно было вспомнить заседания этого
литературного общества, коего он был самым деятельным, а главное, самым
болтливым членом».

Люди более информированные (и более добросовестные), чем «децемберманы»,


впадают в другую крайность. Они изображают «Арзамас» эфемерной
литературной шуткой, не имеющей серьёзного значения. Именно такой точки
зрения придерживался Набоков. По его мнению, это было собрание примитивных
остряков, просуществовавшее перу лет и бесследно исчезнувшее.

Общество де было создано для борьбы с также не имевшей большого значения


«Беседой любителей русского слова», выступающей с критикой Жуковского и
Карамзина, и вскоре обе группировки исчезли, не оказав никакого влияния на
литературный процесс.

Существует ещё более радикальная точка зрения. «Арзамас» возник в 1815 году
в результате придворного пересменка. Александр задержался в Европе, в
столицах дурачились и не знали что делать. Цензура в растерянности запретила
любую критику театральных постановок, критика перешла в гостиные. Царь
вернулся, нелепый запрет упразднили, и все вернулось на круги своя.

Действительно непосредственным поводом создания «Арзамаса» послужила


постановка пьесы князя Александра Шаховского «Урок кокеткам или Липецкие
воды», где высмеивался (вполне безобидно) Жуковский. Граф Дмитрий Блудов в
ответ написал памфлет «Видение в арзамасском трактире, изданное обществом
учёных людей» (Липецк и Арзамас и тогда были провинциальным захолустьем).
Идею подхватил сам Жуковский и организовал, в пику Шишкову и его академии,
«Арзамасское общество безвестных людей» или сокращённо «Арзамас». Там был
свой устав, ритуалы, речи, протоколы и обычаи – всё, в отличие от
высмеиваемых шишковцев, пародийное.

Только вот в «Арзамас» входили люди уж больно «безвестные». Я перечислю


нескольких:

Во-первых, вышеупомянутый Дмитрий Блудов. Во времена создания «Арзамаса»


дипломат, затем заместитель министра народного просвещения, министр
внутренних дел, министр юстиции и т.д., а на склоне лет – президент Академии
наук. Именно Блудова имел в виду Николай Тургенев в процитированном выше
отрывке (он неосновательно считал его одним из главных виновников своей
опалы). У всех в «Арзамасе» были свои прозвища, взятые из баллад Жуковского.
Блудов был «Кассандрой».

Во-вторых, сам Николай Тургенев. Тогда это был близкий сотрудник


реформатора Пруссии Генриха Штейна и видный экономист. («Варвик»).

В-третьих, Жуковский. Человек уже близкий ко двору, а вскоре ставший главным


воспитателем наследника престола, будущего Александра II. («Светлана»).

Считается что Жуковский (следите за руками) незаконнорожденный сын 67-


летнего помещика Афанасия Бунина от пленной турчанки Елизаветы
Турчаниновой. Фамилию и отчество поэт получил от крестного, который его
затем усыновил. Но настоящая жена Афанасия Бунина взяла его в свою семью,
так как незадолго до этого умер её сын. Однако все эти манипуляции не
давали Жуковскому дворянства, поэтому он номинально был приписан
ребенком в полк, и получил дворянство в 6 лет, когда стал прапорщиком. Всё
это слишком сложно, чтобы быть правдой. Жуковский получил
привилегированное воспитание и с младых ногтей входил в круг российской
аристократии, где его считали ровней. В дальнейшем он фактически стал
членом семьи Романовых.
В-четвертых, Карамзин, государственный историограф Российской империи,
человек сформировавший современную государственную легенду России, и
существенную часть языка, на котором мы говорим («впечатление», «влияние»,
«трогательный», «занимательный», «моральный», «эстетический»,
«сосредоточить», «промышленность», «эпоха», «сцена», «гармония»,
«катастрофа», «будущность», «тротуар», «кучер», «благотворительность»,
«вольнодумство», «достопримечательность», «влюбленность», «утонченность»,
«человечность», «первоклассный» - все эти слова придумал или ввёл в состав
нашего языка Карамзин).

В-пятых, Александр Пушкин – гениальный поэт, заложивший краеугольный


камень современной русской культуры («Сверчок»).

В-шестых, Сергей Уваров – президент Академии Наук (уже в то время), далее


министр просвещения и государственный идеолог. («Старушка»)

В-седьмых, Дмитрий Дашков, министр юстиции и начальник II отделения


собственной Его Императорского Величества канцелярии («Че» «Чу»).

Всего в общество входило около 25 человек, в том числе дядя Пушкина («Вот»
или «Вотрушка»), Батюшков («Ахилл»), Вяземский («Асмодей») и Вигель («Ивиков
Журавль»). Но уже перечисленной семерки достаточно, чтобы оценить масштаб
«кружка».

Представьте, что ваш собеседник на вопрос кто он такой, говорит: «Да,


собственно, никто». А потом, пытаясь сказать хоть что-то, добавляет, что
является членом какого-то «шуточного общества». И вдруг вы из дальнейших
снисходительных расспросов понимаете, что в «шуточное общество» входит
министр внутренних дел, министр культуры, президент национальной академии
наук, пара лауреатов нобелевской премии и начальник начальника вашего
начальника. Будет ли тогда это общество восприниматься вами как общество
бездельников и шутов, и не будет ли членство в подобной организации пределом
ваших карьерных мечтаний?

Ганс Христиан Андерсен написал в автобиографии, что был одиноким ребенком


бедного башмачника, и у него в детстве совсем не было друзей. У будущего
автора «Гадкого Утёнка» был только один товарищ, с которым он постоянно играл
– наследник престола.
Этот портрет Жуковского сделан художником Евграфом фон Рейтерном. В
возрасте 59 лет поэт женился на его 19-летней дочери. Дочь от этого брака
стала фрейлиной, а затем гражданской женой одного из великих князей.
Родившийся у них сын получил титул графа Белёвского-Жуковского, по имени
Белевского уезда, в котором было имение Афанасия Бунина. Таким образом,
круг замкнулся: непризнанный сын великого князя, получил фамилию по месту
жительства непризнанного отца Жуковского, при этом фамилия самого
Жуковского не принадлежала человеку, который был его отцом.

Как проходили заседания «Арзамаса»? Заседание открывал


председательствующий в красном колпаке (символ революции и вольномыслия),
читались шутливые доклады, потом начинался ужин и свободная беседа. На
ужине всегда поедался арзамасский гусь, а сами члены собрания именовали себя
«гражданами гусями». Это было движение гусей. У гусей был Друг – Карамзин.
Сам он не имел гусиного прозвища, но «Арзамас» в целом был полуанаграммой
его фамилии. Для общения друг с другом гуси разработали особый язык, который
называли «галиматьёй».

У «Арзамаса» (если полностью – «Нового Арзамаса», то есть «Арзамаса-2»,


первый Арзамас - это город) были враги, с которыми он боролся. Враги
назывались «халдеями». Халдеев много и они вездесущи. Халдеи могут тайно
проникать в гусиное общество, их надо выявлять, брать на карандаш и с позором
изгонять из утиного святилища. Гнездилищем халдеев является «Беседа
губителей русского слова».
(Здесь позволю себе некоторое лирическое отступление. Вы никогда не
задумывались, откуда взялась безумная фразеология борьбы с троцкистско-
бухаринскими людоедами, шпионами всех разведок, подмешивающими гвозди в
макароны и битое стекло в сливочное масло? Ведь все эти обвинения заведомо
пародийны и носят совершенно шутовской характер – в отличие от чудовищных
результатов большевистских «чисток». И не есть ли сталинские показательные
процессы безумный синтез тайного, но столь же абсурдного следствия над
декабристами, со стилистикой и фразеологией «Арзамаса»? Как будто какая-то
дьявольская сила заставила Жуковского и его гусей поставить показательный
спектакль судилища над оклеветанными товарищами.)

Вот пример арзамасских наказаний за пропуски гусиных заседаний без


уважительных причин:

«а) за одно неявление к должности его превосходительству члену ослушнику


делается жестокий выговор и на хребте его творится беззаконие.

б) за два неявления его превосходительство член ослушник изгоняется из


Нового Арзамаса и не иначе может быть в него быть опять принят, как со
следующим обрядом:

1. Он узнает стороною о назначенном дне, часе и месте заседания.


2. Является туда незваный без ведома членов и ожидает их прибытия в какой-
нибудь отдалённой комнате так, чтобы они не могли подозревать его
присутствия.

3. Собравшемуся Арзамасу, входит он в палату заседания со смирением


раскаяния, на четвереньках, показывая тем, что он своим нерадением к
должности совершенно оскотинился.

4. Тихо, без всякого шума, подымается он на задние ноги и таким образом


мало-помалу доходит до человеческого образа; садится поодаль от других, на
самый край стула, и не позволяет себе глядеть ни на которого из
присутствующих.

5. По свистку президента начинает говорить самому себе надгробную речь


(признав себя предварительно покойником из Беседы и на всякий случай заняв у
одного из них для сохранения нужной благопристойности имя); он говорит
негромко, дрожащим голосом робости и раскаяния; потом сам себе
ответствует, хвалит самого себя с заметною недоверчивостью к похвалам
своим; сам себе кланяется и сам за себя краснеет.

6. Члены между тем все сидят к нему задом, показывают величественную


гордость оскорбленных сердец, холодное невнимание, часто кашляют и
сморкаются, дабы заглушить голос оратора.

7. Во все время заседания виновный сидит в белом колпаке, молча, с


потупленным взором; может кашлять только тихо в кулак, а сморкаться,
спрятав голову под стол.

8. За ужином лишается он своего участка гуся.

9. По окончании ужина президент благословляет его лапкою гуся, нарочно


очищенною для сего, и дарит его сею лапкою.

10. Тут член возрождённый может свободно глядеть, говорить, кашлять и


сморкаться.

11. Поднявши голову, с гордостью гуся проходит он три раза взад и вперед по
горнице, а члены между тем восклицают торжественно: экой гусь!».

При приеме в гусиное общество соискатель должен был прочитать надгробную


речь над одним из халдеев. (Так пародировалась идея «академии бессмертных»,
куда новый член мог вступить только после смерти одного из членов.)

Это иногда придавало заседаниям мрачноватый и злобный оттенок («русские


шутят»), что нашло отражение в намёке на «Арзамас» в «Евгении Онегине».
Татьяне снится страшный (и вещий) сон:

«Опомнилась, глядит Татьяна:


Медведя нет; она в сенях;
За дверью крик и звон стакана,
Как на больших похоронах;
Не видя тут ни капли толку,
Глядит она тихонько в щелку,
И что же видит?.. за столом
Сидят чудовища кругом:
Один в рогах с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный и гордый,
Там карла с хвостиком, а вот
Полужуравль и полукот.

Еще страшней, еще чуднее:


Вот рак верхом на пауке,
Вот череп на гусиной шее
Вертится в красном колпаке,
Вот мельница вприсядку пляшет
И крыльями трещит и машет;
Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,
Людская молвь и конской топ!
Но что подумала Татьяна,
Когда узнала меж гостей
Того, кто мил и страшен ей,
Героя нашего романа!
Онегин за столом сидит
И в дверь украдкою глядит.

Он знак подаст — и все хлопочут;


Он пьет — все пьют и все кричат;
Он засмеется — все хохочут;
Нахмурит брови — все молчат;
Он там хозяин, это ясно:
И Тане уж не так ужасно,
И, любопытная, теперь
Немного растворила дверь...»

Обрядовую основу «Арзамаса» составляла дикая и подлая травля оппонентов.


Она десятикратно и даже стократно превышала степень полемики Шишкова и Ко
с карамзинистами, но в отличие от них делалась как пародия, причём двойная.
Это была пародия и на самих шишковцев, и на их полемику.

Все это прекрасно понимали (и не случайно даже Пушкин потом поддерживал


хорошие отношения и с Шишковым, и с Шаховским), но всё равно шло так
хорошо, что чувство меры отказывало (ибо «русские люди»).

После «надгробной речи» Дмитрия Блудова, прочитанной им над беседовцем, тот


умер (за что Блудову и дали прозвище «Кассандра»). В общем, это происшествие
вызвало одобрительные смешки.
Сама светлая идея отпевания (то есть превращения дураков в дураков отпетых),
сначала была апробирована в реальности. Ещё до создания «Арзамаса» Дашков
прочел издевательскую хвалебную речь на принятие в «Вольное общество
любителей словесности, наук и художеств» графомана Хвостова:

«Нынешний день пребудет всегда незабвенным в летописях нашего Общества:


ныне в первый раз восседает с нами краса и честь Российского Парнаса,
счастливый любимец Аонид и Феба, Гений единственный по быстрому своему
парению и по разнообразию тьмочисленных произведений. Тщетно мрачные
облака сокрывали на время сияние солнца: оно расторгнуло их и снова озарило
землю; так и зависть тщетно старалась помрачить блистательный полет
почтеннейшего Сочлена нашего Его Сиятельства графа Дмитрия Ивановича
Хвостова. Труды его необъятны: единый взор на них утомляет память и
воображение, а знамения побед его изумляю нас, поражают. Он вознесся
превыше Пиндара, унизил Горация, посрамил Лафонтена, победил Мольера,
уничтожил Расина… Пусть другие снискивают себе имя в словесности
происками и услаждаются наёмными рукоплесканиями: но его путеводителями
были всегда скромность и унижение самого себя. Академия Российская,
Московский, Харьковский и Виленский университеты, Вольное Экономическое
общество, Беседа Любителей Русского слова, наконец и наше Общество,
гордятся его именем… В его творениях самые простые описания
оживотворяются волшебной кистию воображения и превышают все
возможные описания других стихотворцев. Раскроем ли неподражаемые его
притчи: разум наш поражен прелестями басен: «Бот», «Двое плешивых»,
«Старик и трое молодых», «Два голубя»! Какая кисть! какие описания! какая
простота!.. В последней басне русский Лафонтен очевидно превзошёл
француза, наделив своего голубка острыми зубами для разгрызания сетей, в
которых он запутался. Вот истинная Поэзия, творящая новый мир, новую
природу!»
После этого Дашкова с позором выгнали из Вольного общества (где он одно
время был председателем), это и было началом «Арзамаса».

(Эта глава получилась слишком большой и не умещается в лимит постов ЖЖ.


Её окончание в следующей части. Я и так пошёл на компромисс, т.к. глава
ХХIII, посвященная лицейскому братству, настолько тесно связана с главой
XXII, что их следовало бы объединить.)

В11. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 11

Граф Хвостов.

XXII (Окончание)

Зачем было в Общество принимать Хвостова, никто из его членов объяснить не


мог. Хвостов сам по себе был хорошим человеком и неплохим чиновником. Но он
был сумасшедшим. Зачем было принимать в вольное (то есть частное)
литературное общество (а до этого в Российскую академию и т.д.) человека,
который своим существованием подрывал его устои и превращал участников в
посмешище, объяснить невозможно. То есть аргументов была масса и все они по
одиночке имели свой маленький резон, но за этими чахлыми деревцами вставал
лес безумия. Литературный престиж Хвостова был ни на чем не основан, и даже
наоборот, его деятельность этот престиж подрывала, что всем было очевидно.
Всем кроме русских.

В Америке начала 20 века действовала Флоренс Дженкинс, прославившаяся тем,


что не имея ни слуха, ни голоса (но имея много денег), выступала на оперной
сцене. Понятно, что Америка страна больших возможностей, но никто ведь не
избирал её в Национальную консерваторию. Туда приглашали по уму и таланту.

Надо заметить, что в случае Хвостова не было ни огромной административной


протекции, ни колоссального подкупа. Он был просто настырный и этого для
русских условий оказалось достаточно.

Речь, таким образом, шла о знаменитой славянской глупости. Славяне славятся


среди европейских народов рекордно низким уровнем интеллекта. Из
выдающихся умов Европы романские народы и народы германские составляют
90%, а славяне 10%, причём в значительной степени это метисы
западноевропейцев (Шопен, Чайковский, Станиславский). При этом по
численности все три группы равны.

Среди славян с преобладанием 10:1 доминируют русские, это лишь частично


объясняется их многочисленностью (особенно если учесть больший процент
тюрков в России). Более важными факторами являлись экстремальные условия
обитания, обеспечивающие постоянную дарвиновскую селекцию славян, а также
полиэтнический характер формирования русского правящего слоя.
Императорская Россия это Великая Армия, а офицерский корпус российской
армии был ноевым ковчегом для европейского дворянства. Мицкевич завистливо
шипел по поводу русских коллег по славянскому несчастью.

«Кто их офицеры? Немецкий барон.


В карете ездой наслаждается он,
Чувствительно Шиллера песнь напевает.
И плеткою встречных солдат наставляет.
Француз либеральную песню свистит
Бродячий философ, чиновный бандит…»

Однако вернемся к «Арзамасу». Он был подлинной русской академией,


убежищем от унылой славянской глупости «хлыстовых» (Хвостова граждане-гуси
переименовали в «Хлыстова», намекая на юродство и на то, что при Павле I он
был обер-прокурором священного синода).

Русские интересный народ, иногда они могут удивить, но очень часто рядом с
говорящим русским загорается и начинает мигать табличка «DANGER». Вдруг
русские достигают какой-то немыслимой степени глупости, находящейся далеко
за пределами границы патологии. Зачем, например, они выдумали легенду о
Распутине, оклеветали своего царя, выигрывающего мировую войну, заявили что
он якобы отказался от престола, и стали… убивать пожарников. Во всём мире
пожарник фигура неприкосновенная, это всеобщий любимец (справка: на Земле
из-за большого количества кислорода в атмосфере процессы окисления идут
быстро и бурно). Бедные пожарники не понимали, что происходит. ЗА ЧТО?
Людей убивали на улицах. За то, что пожарники.

Как с этим бороться? В лоб ничего не сделаешь, IQ прописан генетически, людей


с катастрофически низким IQ у русских для белого народа очень много.
Настолько много, что они прорываются через фильтры социальной селекции
наверх, и что ещё хуже, окружающие относятся к ПАТОЛОГИЧЕСКОЙ глупости
членов элиты с поразительной терпимостью.

Хвостова никто никуда не назначал. За него ГОЛОСОВАЛИ. И рук голосовавшим


никто не выкручивал. «Ну и что, что дурак? Человек-то хороший. Надо принять».
Ну вот как-то так и получилось. А Пушкину дали камер-юнкера и заставили
кланяться. Тоже как-то так.

Бороться, тем не менее, можно. И «текнолоджи» борьбы со славянской глупостью


была создана. Хвостов, после издевательского «поздравления» Дашкова,
подошёл и сказал:

- Ты думаешь, я не понял, что ты не всерьёз говоришь? А я понял. Я умный. Ты у


меня, мудак, отсюда к ебене матери… в 24 часа… Понял?

Дашков понял:

1. Никогда и ни при каких условиях не говорить со «славянами». Это потеря лица.


С детьми всерьёз не говорят. Если говорят, они из детей (в общем, безобидных и
часто даже милых), превращаются в агрессивных дебилов.

2. Накопившуюся ненависть и презрение к «славянам» надо изливать за


закрытыми дверями, причём обращать всё в шутку и карнавал. Иначе будет себе
хуже – злоба и ненависть до добра не доводят.

3. Управлять «славянами» надо тайно. На уровне коротких, как удары хлыста,


приказов, исходящих от верховной власти – персонифицированной, но
безличной.

Казус с шишковско-хвостовской Академией так и решили – уже после смерти


Пушкина. В 1841 году Николай I издал указ о «разукрупнении и слиянии»
шишковской богадельни. Французской «Академии бессмертных» у русских не
получилось и лавочку «Российской академии» (то есть академию русского языка)
слили с «Императорской академией», при этом в академики перевели только 16
человек из шестидесяти. Указ был подписан 19 октября (в лицейскую годовщину),
и министром просвещения тогда был арзамасец Сергей Уваров («Старушка»).
Дашков в надгробной речи над очередным халдеем сказал (1815 год):

«Мудрецы всех веков учили нас помнить о смерти и презирать суету жизни
человеческой. Но кто из них собственным примером утвердил спасительное
своё учение? Кто из них никогда не ослеплялся блеском величия и славы? Они
показали нам истинный путь к высокой цели НИЧТОЖЕСТВА, нам
предназначенной; а сами не умели по оному следовать, и все стремились к
мечтательному бессмертию. Пагубный призрак сей владычествовал над
вселенною. Нашему веку, нашему любезному Отечеству свыше назначено было
явить знаменитый пример современникам, пример великодушного,
добровольного отречения от всякой славы, от всякой известности. В то
время когда ослепленные наши сограждане безрассудно проливали кровь свою,
надеясь вечно жить в потомстве, в то самое время великие подвижники, о коих
говорить дерзаю, начали и совершили неподражаемое дело своё. Другие
жертвовали своею жизнью: они принесли в жертву имена и труды свои;
соорудили на основаниях незыблемый храм, единственный в летописях мира, -
храм СВЯЩЕННОГО ЗАБВЕНИЯ – и поспешили затвориться в нем. Там,
незнаемы человеками, готовят они целительный бальзам, приносящий нам
отраду и успокоение.… Кто в сем верном изображении не узнает достойных
апостолов ничтожества и забвения, почтеннейших Любителей русского
слова?... На вратах их храма начертана таинственная надпись: «СОН,
СМЕРТЬ И НЕБЫТИЕ!» - надпись, изобличающая безумие тех, кто бессмертие
избрали своим девизом (девиз французской академии – «бессмертные».)…
Здесь навсегда погребены усопшие чада Беседы… и бледная дочь Хаоса,
старая колдунья Славена, восседает на истлевших памятниках… А во главе
всего предводительствует седой славенофил Еродий (т.е. Шишков – Д.Г.)».
Нетрудно видеть, что это «Программа» Чаадаева, изложенная им ВСЕРЬЕЗ
через 25 лет. Историки недоумевают, как это в 40-х годах тайная полиция
отнесла Петра Яковлевича к славянофилам. Но ничего удивительного в этом нет.
Славянофил это «дурофил». Шишков (собственно Шишко) завалил
возглавляемую им академию русского языка работой по изучению бесценной
филологической культуры поляков, чехов и сербов, мешая тем самым изучать
русский язык и языки культурных народов Европы. Под его руководством была
проделана огромная и совершенно бессмысленная работа, затормозившая
развитие русской культуры на 20 лет. Поскольку Чаадаев дурак, его власти
естественно отнесли к «любителям глупости».

И западничество и славянофильство это продукты «самостийной» деятельности


восточноевропейских самоделкиных, и, в этом смысле, два сапога – пара. Здесь
идеологические догмы дошли до степени противоречия с элементарным здравым
смыслом.

В дальнейшем я не раз остановлюсь на трагикомической и местами безумной


истории «русской мысли», представляющий разительный контраст с историей
великой русской литературы. Наиболее отчётливо этот контраст проявляется при
постоянно неудачных попытках западников и славянофилов выступать на ниве
отечественной словесности.

Над унылой вереницей аксаковых, хомяковых, тютчевых, и якобы противостоящих


им таких же зануд чернышевских и соловьёвых нависает нерукотворный
«Памятник» Хвостова:

«Восьмидесяти лет старик простосердечный,


Я памятник себе воздвигнул прочный, вечный:
Мой памятник, друзья, мой памятник альбом;
Пишите, милые, и сердцем и умом,
Пишите взапуски, пишите, что угодно;
Пускай перо и кисть играют здесь свободно,
Рисует нежность чувств стыдлива красота,
Промолвит дружбы в нем невинной простота;
Я не прошу похвал, я жду любви совета:
Хвостова помните, забудьте вы поэта».

Иностранцам трудно понять восторженные отзывы русских об «Арзамасе», так


как на Западе метрополия и колонии были географически разнесены до степени
«за морем-океаном» или по крайней мере, как в Америке, между ними была
чёткая расовая граница.

«Арзамас» был русским «антигетто» для умных. Вяземский писал:

«Наша российская жизнь есть смерть. Какая-то усыпительная мгла


царствует в воздухе, и мы дышим ничтожеством. Я приеду освежиться в
«Арзамасе» и отдохнуть от смерти».

Достала ведьма Словена!

Карамзин плакал:
«В Петербурге всех любезнее для меня арзамасцы: вот истинная Русская
Академия, составленная из молодых людей умных и с талантом. Жаль только,
что нет их ни в Москве, ни в Арзамасе».

(В Москве, кстати, потом инсталлировали дочернюю организацию.)

«Арзамас» не распускался в 1818, такие общества обычно существуют, пока


живы их члены. Со временем заседания перестали собираться, но граждане гуси
помнили о гусином братстве и всю жизнь использовали гусиную лексику.

В 1831 году Вяземскому дали чин камергера. Пушкин пишет поздравление:

«Услыша о сем радостным для «Арзамаса» событии, мы, царскосельские


арзамасцы, положили созвать торжественное собрание. Все присутствующие
члены собрались немедленно, в числе двух. Председателем по жребию избран г-
н Жуковский, секретарем я, Сверчок. Протокол собрания будет немедленно
доставлен Вашему арзамасскому и камергерскому превосходительству
(такоже и сиятельству). Спрашивали, члены: зачем Асмодей (арзамасское
прозвище Вяземского – Д.Г.) не является ни в одном периодическом издании?..»

В 1834 году Пушкин принял решение подать в отставку и уехать в деревню, что
вызвало гнев Николая. Жуковский понял, что его друг попал в беду, и перешел на
гусиную галиматью:

«Я никак не воображал, чтобы была еще возможность поправить то, что ты


так безрассудно соблаговолил напакостить. Если не воспользуешься этою
возможностию, то будешь то щетинистое животное, которое питается
желудями и своим хрюканьем оскорбляет слух всякого благовоспитанного
человека; без галиматьи, поступишь дурно и глупо, повредишь себе на целую
жизнь и заслужишь свое и друзей своих неодобрение».

Далее Жуковский делает приписку и прилагает копию письма без «лексики»:

«Может быть захочешь показать Бенкендорфу письмо мое. Вот экземпляр без
галиматьи».

После смерти Пушкина Жуковский пишет министру просвещения Уварову


очередную «галиматью». Момент трагический, для Жуковского смерть друга
ужасна, но он пишет гражданину гусю Уварову на гусином языке, чтобы тот
увидел в Пушкине старого друга по «Арзамасу», забыл былые распри и оказал
протекцию:

«Старушка, вот официальное письмо, при нем и сие небольшое арзамасское


завывание; а при сем арзамасском завывании и статья о смерти Пушкина…
Благоволите, батюшка Старушка, устремить на сии гусиным пером
исчерканные страницы те части бытия вашего, в коих со времен Адама
заключается зрительная способность сынов человеческих. Прочитайте со
свойственным Вам благоразумием, столь приличным министру просвещения,
избранному на сие высокое место доверенностью монарха, страницы,
истекшие из-под пера моего, и благоволите сунуть сие творение в раскрытую
пасть цензуры, сей гладной коровы, пасущейся на тучных пажитях
литературы и жующей жвачку с каким-то философским самоотвержением;
благоволите предписать сей корове, чтобы она поскорее изжевала статью
мою и поскорее её выплюнула, дабы я мог немедленно передать блевоту в
тиснение в «Современнике». Впрочем, желаю Вам всякого благополучия, а за
скорое исполнение просьбы моей пришлю Вам из Арзамаса, в коем надеюсь
быть, жирную гусиную гузку, с коей честь имею быть. Светлана».

Неискушённым в политике и филологии людям может показаться, что подобное


остроумие, иногда плоское и вымученное, является необъяснимым заскоком, тем
более в устах «романтика» Жуковского.

На самом деле Жуковский был умным и расчётливым дипломатом (что


неопровержимо доказывает хотя бы его придворная карьера) и делал то, что
надо было делать.

Он понимал, что по условиям России за «хи-хи - ха-ха» рано или поздно придётся
отвечать. Так ответили члены «серьёзных» литературных и политических клубов,
которым навесили горб декабризма. Едкие характеристики завсегдатаев таких
собраний в «Горе от ума» по советской традиции принято относить каким-то
другим, «ложным» декабристам, тогда как это были декабристы те самые, и
современники Грибоедова это прекрасно понимали. Других декабристов в России
не было (и быть не могло). Грибоедов хохотал:

Репетилов:

Поздравь меня, теперь с людьми я знаюсь


С умнейшими!! - всю ночь не рыщу напролет.

Чацкий:

Вот нынче, например?

Репетилов:

Что ночь одна, - не в счет,


Зато спроси, где был?

Чацкий:

И сам я догадаюсь.
Чай, в клубе?

Репетилов:

В Английском. Чтоб исповедь начать:


Из шумного я заседанья.
Пожалуйста молчи, я слово дал молчать;
У нас есть общество, и тайные собранья
По четвергам. Секретнейший союз...

Чацкий:

Ах! я, братец, боюсь.


Как? в клубе?

Репетилов:
Именно.

Чацкий:

Вот меры чрезвычайны,


Чтоб взашеи прогнать и вас, и ваши тайны.

Репетилов:

Напрасно страх тебя берет,


Вслух, громко говорим, никто не разберет.

После 14 декабря 1825 года подобных горе-конспираторов свезли в


Петропавловскую крепость и объявили государственными заговорщиками. Чему
из них никто и не сопротивлялся, потому что власти сделали то же самое, что они
делали раньше – изобразили игру в бирюльки и политический карнавал
«всамделишной» радикальной оппозицией западного типа. Арзамасцы
действительно играли в бирюльки и более того, обертывали шутовством
реальную критику государственных ошибок, но власти при всём желании гусям
ничего пришить не смогли. С гусей оказались взятки гладки, к тому же они
возмущённо шипели.

Жуковский написал Николаю в 1827 году иезуитскую записку, выгораживающую


Николая Тургенева. Царь понял, что его водят за нос, но махнул рукой. Прежде
всего потому, что вместе с Константином Павловичем сам водил за нос русскую
аристократию, изображая СВОЮ игру без правил нарушением правил со стороны
аристократии (которая за правилами следила и нарушающих правила
безжалостно убивала весь 18 век).

Жуковский писал Николаю, что при желании было бы легко превратить


«Арзамас» в декабристскую организацию, ведь в его состав входил Муравьев, а
тактикой последнего было нагромождение идеологических фикций:

«Арзамас был составлен из людей, имевших в России известность: сам


Карамзин бывал на их заседаниях и от души смеялся, слушая шутовские их
речи и протоколы. Сия ложь была бы неизбежным приговором арзамассцев: они
бы признаны были заговорщиками, а общество их ветвью общества
преступного, Северного или Южного. И если бы с таким предубеждением
прочтены были протоколы и все бумаги арзамасского общества, то они
только бы подтвердили сие мнение. Никто бы не поверил, что можно
собираться раз в неделю для того только, чтобы читать галиматью. Фразы,
не имеющие для посторонних никакого смысла, показались бы тайными,
имеющими свой ключ, известный одним членам. Имя «Новый Арзамас», кое
давало себе общество, получило бы смысл республики. А в Беседе русского
слова и Академии, над коими забавлялись члены, увидели бы Россию и
правительство…»
Таким образом, пародийная лексика «Арзамаса» была «защитой от дурака». С её
помощью проводилась селекция членов и исключались политические доносы. По
крайней мере их делать становилось очень трудно. Поэтому «Арзамас» аккуратно
вёл издевательские протоколы своих заседаний, из которых, разумеется,
исключались все политические намёки и тем более политическая прямая речь. А
её там, конечно, было едва ли не больше, чем в декабристских говорильнях.

Не менее важной функцией карнавальной лексики была защита друг от друга. В


Арзамасе собирались «большие люди», а всё большое небезопасно. Лошадь уже
страшна, а к самому мирному слону лучше не подходить. Между людьми
существует гигантские социальные и интеллектуальные перепады. Поэтому
отсутствие серьёзного общения предохраняет от травм на производстве.

Почему важной частью дипломатии являются кулуарные анекдоты и треп ни о


чём? Потому что дипломаты очень коварны, за ними стоят целые государства и
их общение всегда имеет последствия. Иногда необратимые. Поэтому забивать
сваи не надо. Надо шутить. В случае чего есть шанс увернуться и отшутиться.

Почему воспитатель наследника престола Жуковский после смерти Пушкина


написал «дурацкое» письмо министру просвещения Уварову? Потому что такому
письму нельзя дать ход, его нельзя никому показать. Не выполнить просьбу в
такой форме тоже затруднительно. Ведь это же не «давление на министра», не
так ли? Уваров был в последние годы личным врагом Пушкина. Но Жуковский
прижал его к стенке.
Из протоколов «Арзамаса»: «На прошлом заседании недоставало одного
любезного, двуличного арзамасца. О нем гласит предание, что он в тот
славный вечер просидел у мышеловки, называемом Институтом. Там ловят
юных мышонков женского пола, кормят их сахаром познаний и чудотворно
превращают в людей, разумея сие слово в его истинном смысле. Там, ко
всеобщему удивлению, оказалось, что одна проворная, миловидная мышка, с
блестящими глазками, рождена от почтенных родителей его
превосходительства Резвого Кота; и его превосходительство, предавшись
сладостному влечению природы, позабыл об Арзамасе. Но Арзамас на него не
рассердится, ибо он любит его сестрицу мышку, ибо он любит все природное,
кроме природной глупости Беседы».

И, наконец, юмористический характер «Арзамаса» являлся защитой от общего


уровня общества, ещё неразвитого и неспособного понять самого себя.

Это «почтенные друзья-товарищи гуси» понимали совершенно ясно. Вяземский


писал:

«В старой Италии было множество подобных академий, шуточных по


названию и некоторым обрядам своим, но не менее того обратившихся на
пользу языка и литературы».

Вот в эту итальянскую академию и был перенесен пинцетом пятнадцатилетний


сверчок Пушкин.
Пушкин получился потому, что литературой в России занимался не служилый
люд, а высшая аристократия. То есть Россия это и была литература. Этой
литературе не была нужна политическая свобода – она сама была свободой –
свободой аристократии, данной ей по рождению и закрепленной в манифесте
Петра III о вольности дворянства.

Аристократия в силу своей природы порождала из себя формы


аристократической организации – тайной, всевластной и стоящей над
идеологической схваткой. А если в эту схватку вовлекающейся, то привносящей
туда равнодушное превосходство, превращающее идеологический догматизм в
пародию. Поэтому «литературный кружок» в России начала 19 века состоял из
князей и министров, а поэт (и гусь) Жуковский – оказался великим диктатором,
создавшим с разрешения Николая I, но по своей воле, внутренний мир и личность
Александра II. Повеление Николая I было вызвано ясным осознанием проблемы.
Царь не понимал литературы и искусства, но был также европейским
аристократом, осознающим недостаточность собственного образования, которую
он решил исправить в сыне-наследнике.

«Светлана» принимает экзамен у наследника престола. Жуковский был не


просто учителем Александра II, но также «директором школы», который
подбирал ему всех преподавателей.

Историки России всегда делают уклон в сторону бюрократического, а не


аристократического подхода, забывая, что Романовы это органичная часть
высшей космополитической аристократии Европы, а русское титулованное
дворянство совершенно равнородно национальным аристократиям Германии,
Италии или Великобритании.

Из-за того, что аристократия и государственное чиновничество в России были


почти идентичны (из-за табели о рангах), Россия была самым
привилегированным для интеллектуалов и самым свободным государством
Европы. Это дало колоссальный результат, но к сожалению только в
«аристократических» областях, принципиально требующих дилетантизма – в
литературе и в музыке.

Вот почему Пушкин вёл себя как совершенно свободный человек, выросший в
свободном же обществе. Так и было на самом деле: ему не пришлось тратить
огромные нравственные усилия на создание своего внутреннего мира и
осуществление (хоть какое-то) своего творческого Дара.

В12. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 12

XXIII

Культура карнавала, это старая культура, перегруженная ассоциациями, культура


осени.

Лицей Пушкина был создан по образу французского Лицея, основанного в конце


правления Людовика XVI. Это была «светская Сорбонна» для детей
аристократов. Душой французского Лицея являлся профессор литературы Жан-
Франсуа де Лагарп (не путать со швейцарцем Лагарпом, воспитателем
Александра I). Де Лагарп был другом Вольтера и написал прекрасный учебник по
литературе, который тоже назывался «Лицеем». По этому «Лицею» и велось
преподавание в лицее Пушкина, совершенно литературоцентричном учебном
заведении.

То есть в совершенстве знающий французский Пушкин был вдобавок перемещен


на шесть лет в кусочек Франции (кстати, французский там преподавал младший
брат Марата).

В сущности пушкинский лицей был ещё одним «Арзамасом» - «антигетто».


Пушкин это сознавал совершенно ясно:

«Друзья мои, прекрасен наш союз!


Он, как душа, неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен,
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село».

Речь шла о союзе как тайной организации. Все лицеисты носили одинаковые
чугунные кольца, - в знак того, что связаны узами братства в единую цепь. 19
октября они каждый год собирались на лицейскую годовщину. Те, кто не могли
присоединиться, праздновали в одиночку. Празднование проходило в виде
торжественного заседания – с речами и протоколами, а также с обильной
трапезой и возлияниями. Лицеисты первого выпуска именовали себя не «гусями»,
а «скотобратцами», у них были свои прозвища и особые номера по номерам
келий.

Праздник лицея был осенним праздником, а Пушкин, как известно, поэт осени.
Осень это сожаление о потерянной молодости, но также плодородная зрелость,
подведение итогов и предчувствие будущих невзгод. К которым осенью надо
загодя готовиться.

Об этом и знаменитое лицейское стихотворение Пушкина, написанное в 1825


году, в период смены эпох:

Оно начинается с описания осени:

«Роняет лес багряный свой убор,


Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор».

И заканчивается предвидением смерти последнего лицеиста:

«Пируйте же, пока еще мы тут!


Увы, наш круг час от часу редеет;
Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему…
Кому ж из нас под старость день Лицея
Торжествовать придется одному?

Несчастный друг! средь новых поколений


Докучный гость и лишний, и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой…»

Последним «скотобратцем» оказался князь Горчаков. Он встретил в одиночестве


19 октября 1882 года. Это была 65 годовщина Лицея.

Горчаков был канцлером, это высший гражданский чин Российской империи.


Всего в России кацлеров было 12 человек, после Горчакова чин никому не
присуждался 50 лет, вплоть до 1917 года.

Одним из последних писем Пушкина перед смертью было письмо о сохранении в


неприкосновенности лицейских правил:

«Я согласен с мнением №39. Нечего для двадцатипятилетнего юбилея


изменять старинные обычаи Лицея. Это было бы худое предзнаменование.
Сказано, что и последний лицеист ОДИН будет праздновать 19 октября. Об
этом не худо напомнить. №14».

Для Пушкина это было очень важно. Я думаю, что это своеобразное
литературное завещание поэта: «Скотобратцы, миленькие, держитесь без меня».
Без Пушкина конечно получалось не очень. Но держались, и время от времени
собирались – хотя бы пунктиром и намёткой поддерживая Легенду и Тайну,
которые только и могли обеспечить преемственность культуры в ещё глупой
стране, и в стране, которой, судя по всему, ещё предстояли «цивилизационные
срывы». Едва ли не фатальные.

Я писал ранее, что Пушкин не только «наше всё», а ещё и часть его мира усохла
или не развернулась, как должно.

Пушкин чувствовал, что надо создать бастион культуры, и сделал всё, что было в
его силах.

Этих сил оказалось в данном случае недостаточно. Первый выпуск Лицея


оказался последним. А могло быть Тайное Братство, поддерживающее
преемственность культуры в российской «Метроколонии». Это то великое и
гениальное, что в пушкинском мире русские не поняли до конца, а потом и просто
забыли – ещё задолго до 1917 года. Что во многом и предопределило
последующие события.

Лицейское братство, соединенное с «Арзамасом» могло составить тайную


литературную организацию, обеспечивающую связь между старой аристократией
и нарождающимся сословием русских интеллектуалов. Основой работ нужно
было взять легендирование пушкинского выпуска лицея. Неофитам, в основном
молодым лицеистам, сообщались бы устные предания (большая часть их была
потом забыта, а что-то профанировалось в общедоступных воспоминаниях.) Для
работ в стенах Лицея должны была быть устроена тайная комната, а система
ритуалов дополнена. Члены союза кроме реальной протекции должны были
также подвергаться реальным наказаниям за несоблюдение дисциплины. Эта
технология развита в системах университетских лож Европы и Америки, но в
России была представлена достаточно слабо. Что, в общем, терпимо, но системы
национального масонства не было в сердцевине русского литературного мира – а
вот это уже очень плохо. Иван Тургенев входил в литературную ложу Парижа, а
не Москвы.

Получилось так конечно не случайно. Например, и Арзамас и Лицейское братство


вызвали прямо-таки шизофреническую злобу у немца Греча и у поляка
Булгарина.

Они поняли что создаётся система русского расового господства, и подняли


невообразимый лай.

Греч просто назвал Арзамас сектой, а его членов религиозными фанатиками,


способными на любую подлость для утоления своей иррациональной злобы по
адресу литературных противников. Поскольку концепция «фанатизма» вступила в
противоречие с элементарными фактами (например, с тем, что большинство
арзамасцев в дальнейшем поддерживали хорошие отношения с шишковцами),
немец её дополнил «русским свинством». Мол, фанатики врагов ненавидели, но
из-за холуйства и беспринципности одновременно заискивали.

Такая реакция отчасти объясняется досадой на то, что самого Греча в Арзамас
не пригласили за худородностью, хотя он конечно был неглуп, остроумен, да и
поддерживал арзамасскую идеологию. Но чтобы так кривляться, у него был
слишком высокий градус. А уж Булгарин, будучи русофобом, так и прекрасно
понимал, что происходит, и ставил русским палки в колёса вполне сознательно.
О «Арзамасе» и лицеистах им были направлены обширные записки в тайную
полицию:

«Арзамасское общество было не литературное и не политическое в тесном


значении сих слов, но в настоящем своем существовании клонилось само собою
и к той, и к другой цели… Оно было шуточное, забавное… но принесло вред,
особенно Лицею. Сие общество составляли люди, из коих почти все… были или
дети членов Новиковской мартинистской секты, или воспитанники её членов,
или товарищи и друзья и родственники сих воспитанников».

«Главная характеристическая черта членов Арзамасского общества, по


которой и теперь можно отличить их между миллионами людей есть:
чрезвычайно надменный тон, резкость в суждениях, самонадеянность… Сергей
Уваров и Николай Тургенев суть два прототипа духа сего общества. Всё, что
не ими выдумано, - «дрянь»; каждый человек, который не пристает безусловно
к их мнению, - «скотина»; каждая мера правительства, в которой они не
принимают участия – «мерзкая»; каждый человек, осмеливающийся спорить с
ними, - «дурак» и «смешон»».

«В свете называется «лицейским духом» когда молодой человек не уважает


старших, обходится фамильярно с начальниками, высокомерно с равными,
презрительно с низшими, исключая тех случаев когда для фанфаронады
надобно показаться любителем «равенства». Молодой вертопрах должен при
сем порицать насмешливо все поступки особ, занимающих значительные
места, все меры правительства, знать наизусть или сам быть сочинителем
эпиграмм, пасквилей и песен предосудительных на русском языке, а на
французском – знать все самые дерзкие и возмутительные стихи и места
самые сильные из революционных сочинений. Сверх того он должен толковать
о конституциях, палатах, выборах, парламентах; казаться неверующим
христианским догматам, и более всего представляться филантропом и
русским патриотом».

Донос имел позитивную часть, Булгарин предлагал меры по улучшению русской


культуры. Во-первых, главой лицея он предложил сделать польского полковника
Феликса Эдмундовича Костолом-Одержинского, чтобы тот вышибал кулачищами
вольномыслие из русских недорослей. В Польше же Булгарин советовал царю
действовать максимально бережно и попечительно. Например студент Оноприй
Шпион-Иудковский написал на стене: «Режь москалей!». Молодой человек
написал это по наивности, в общем из прекраснодушных побуждений. С плеча
рубить нельзя. Шпион-Иудковского надо отпустить домой, к маме. Ведь в общем
правильно же написал.

Как вы понимаете, при этом Булгарин был членом масонских лож, и вместе с
Гречем входил в Вильне в шуточное общество «шубравцев» («оболтусов»),
которое являлось полным аналогом «Арзамаса». Шубравцы существовали в то
же время, что и «Арзамас», были связаны с национальным масонством (с
польскими филаретами и филоматами), и более того, шубравцы имели филиал в
самом Петербурге, где накануне польского восстания издавали журнал
«Баламут».

Так что доносы Булгарина были борьбой с конкурирующей фирмой. Фаддей


Венедиктович понимал, что делал, и совершенно сознательно стремился в меру
своих сил уничтожить русский «Арзамас» и русское лицейское братство.
В этом между арзамасскими гусями и виленскими оболтусами были
существенные различия. Гуси доносов на оболтусов не писали, а Пушкин так и
специально ходатайствовал перед Бенкендорфом за филомата Мицкевича.
Арзамас объединял властных и ответственных людей, а Шубравство – глупых
буршей-националистов, водящих людоедские хороводы:

Жилы тоби разорваты,


Тупа-туп, разорваты,
Буркалы москалю вырываты,
Тупа-туп вырываты.

Змиёю за сердце кусаты,


Тупа-туп, кусаты.
В могилу москаля закопаты.
Тупа-туп, закопаты.

Вот и весь польско-украинский «юмор». Социальный ранг юмористов: мелкий


журналист, студент, офицерик. Стукач.

Это пар, уходящий в свисток. А потенциальная мощь «Арзамаса» была


совершенно другая, ему могла быть суждена в русских условиях большая
будущность.

Герб шубравского «юмористического общества». Что-то не очень весело.

В 1861 году некто Александр Клеванов, третьестепенный историк и неплохой


переводчик, опубликовал пересказ книги Эдуарда Целлера, посвящённой, в свою
очередь, изложению философии Платона. Пересказ совершенно безобидный, ни
на что не претендующий. Но у 20-летнего Писарева это вызвало взрыв
ненависти, он начал мести всех. Не глядя отшвырнув пинком 35-летнего
Клеванова, и дав подзатыльник настырному немцу Целлеру (47-летнему
профессору), Писарев начал творить шемякин суд над Платоном, мелким
подлецом, которого за 2500 лет никто не раскусил, потому что не читал. А он,
Писарев, читал (по Клеванову), и на этого Платона, а заодно и на всю писаную
историю человеческой мысли, плевал.

Стиль изложения: «в общем Платон не так уж и глуп», «портвейн», «книжки


читать все мастера, а ты дело сделай».

Спорить с этим невежественным бредом было ненужно совершенно, и история


полемики того времени это показала. Осторожно увещевать, задавать косвенные
вопросы, даже иронизировать – как об стенку горох. Не тот уровень. Писал
Писарев для гимназистов, а гимназисты читали его статьи как коран. «Ни убавить,
ни прибавить». Их можно понять, потому что Писарев удивительно точно завис на
13-ти годах, но имел степень артикуляции, свойственную взрослому человеку и
даже журналисту. Что на фоне общей непуганности создавало для его наивных
читателей большие проблемы.

Редкое фото бритого Писарева. Лицо человека подвижно, но всегда можно


найти выражение, наиболее точно выражающее его внутреннее состояние.
«Душу». За паранджой бороды многое не видно, поэтому следует искать
портреты, где человечек голенький, а ля натурель. Многое становится ясно.

Не по уму активничающему засранцу можно было бы переломать рёбра в


подворотне, но практика идеологической жизни показывает, что мученичество,
если и останавливает дурака (что бывает далеко не всегда), одновременно
укрепляет невежество его последователей. Подлинность страданий делает
подлинными убеждения мученика даже в случае бреда.

В общем, это и произошло. Правительство посадило Писарева в тюрьму за


статью, заканчивающуюся так:
«Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть. То,
что мертво и гнило, должно само собой свалиться в могилу. Нам остается
только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы».

Сама статья являлась блестящим примером славяно-мусульманской логики.


Некий читатель написал открытое письмо Герцену, где упрекал его в
нетерпимости к чужому мнению и диктаторских замашках. Письмо Герцен
отказался публиковать в своём издании, и читатель издал его отдельной
брошюрой. Татарский демократ Писарев сразу же заявил, что автор (пожилой
барон, крупный чиновник министерства финансов, пишущий под псевдонимом
Шадо-Феротти) агент тайной полиции, клевещущий на великого человека. А то,
что он такую мразь отказался печатать, так это правильно:

«Да какой же порядочный редактор журнала пустит к себе Шедо-Ферроти с


его остроумием, с его казенным либерализмом и его пристрастием к III
Отделению? Герцен не думает запрещать писать кому бы то ни было, но и не
думает также открывать в "Колоколе" богадельню для нравственных уродов и
умственных паралитиков, подобных Шедо-Ферроти. Панегирист III Отделения
требует, чтобы его статьям было отведено место в "Колоколе"; в случае
отказа он грозит Герцену, что будет издавать свои произведения отдельно с
надписью: "запрещено цензурою "Колокола". Вот испугал-то! Да все статьи …
представителей русской вицмундирной мысли запрещены цензурою здравого
смысла. Приступая к изданию своего журнала, Герцен вовсе не хотел сделать
из него клоаку всяких нечистот и нелепостей. Эпиграфом к "Полярной звезде"
он взял стих Пушкина: "Да здравствует разум!" (В этот момент Писарев ещё не
читал Пушкина, и не открыл для себя, что это талантливый пустозвон.)… Всякие
попытки мирить разум с нелепостью, всякое требование уступок со стороны
разума (нравственности) противоречит основной идее деятельности Герцена.
Если бы даже Шедо-Ферроти был просто честный простачок, верующий в
возможность помирить стремления к лучшему с существованием нашего
средневекового правительства, то и тогда Герцен, как человек, искренно и
честно служащий своей идее, не мог бы поместить в "Колоколе" его
старушечью болтовню. Но теперь, когда все знают, что он наемный агент III
Отделения, теперь его претензии печатать свои литературные доносы в
"Колоколе" кажутся нам в то же время смешными и возмутительными по своей
беспримерной наглости».

И тут же Писарев открывает псевдоним автора «старушечьей болтовни», а потом


и начинает призывать к погромам и убийствам. То есть, пытаясь доказать, что
интеллигентный немец дурак, негодяй и подлец, неопровержимо доказывает что
дурак, негодяй и подлец тут сам татарин.

Но пребывание Писарева в тюрьме лишь увеличивало его популярность. Сидя в


одиночной камере на шёлковой подушке, он рассылал по всей России
гениальные фетвы, провозглашающие мусульманскую демократию («убью»,
«зарежу», «шелудивый осёл», «услада вселенной», «я умный»).

Можно было бы вместо тюрьмы действовать пряником, но подкуп таких деятелей


это что-то вроде раздачи пособия преступникам в надежде, что они перестанут
нарушать закон и займутся делом. Займутся – на вольных-то хлебах. Мало не
покажется.

Тем не менее ключик к решению проблемы найти было можно.


Однажды дядя Пушкина написал спьяну похабную графоманию в стиле “одна
блядует в 20 лет, другая в 46”. Возмущённые выходкой арзамасцы заочно
приговорили Василия Львовича к публичному сожительству со свиньёй.
Потрясённый дядя написал сквозь слёзы стихотворное послание с рядом
действительно сильных строф: «я оскорбил ваш вкус – вы оскорбили друга», - так
что арзамасцам стало нехорошо, и они перед милым Василием Львовичем долго
извинялись. Но пыл дядя умерил.

На писаревскую галиматью надобно было написать галиматью арзамасскую:

«Поелику любезный друг и товарищ скотобратец Писарев употребляет поносные


выражения по адресу великих умов человечества, собрание постановляет:

1. Именовать Писарева Какаревым.

2. Обязать вышепереименованного брата ходить впредь на заседания в армяке и


лаптях, и запретить употреблять слова лексикона российского, кроме слов
“однако”, “надыть”, “мы”, “того”, “эко”, “дык” и “кваску бы”.

3. Учинить на хребте вышепереименованного брата беззаконие, благоприличное


для хамского сословия, и совершать оное на каждом собрании вплоть до полного
исправления».

Вот это бы подействовало мгновенно. Сопротивляться НЕ ПРИШЛО БЫ ДАЖЕ В


ГОЛОВУ. Уже потому, что с улыбочками, с шуточками это говорили бы во-первых,
министр просвещения, во-вторых, товарищ министра внутренних дел, в третьих,
только что вернувшийся посланник России в Североамериканских Соединенных
Штатах, в четвёртых редактор и издатель лучшего в России толстого журнала, в
пятых, Тургенев, в шестых, миллионер, в седьмых, великий князь, и прочие
милые, хорошие, добрые люди, товарищи, друзья. Которые Писарева любят,
ценят, которые Писарева до себя подняли, и вот только немножко на него
сердятся, переживают, что «лира исторгла неверный звук».

Ведь Писарев это не Добролюбов или Чернышевский. Писаревы известная


дворянская фамилия, Дмитрий Иванович вырос в имении, получил хорошее
домашнее воспитание. Просто споткнулся по молодости. Не смог найти
«мышонка женского пола», сахар рассыпал, занервничал. Ничего страшного.
Талантливому молодому человеку можно помочь.

Но бедный чудак орудовал на свой страх и риск, всю молодость провёл в тюрьме,
а потом его утопила в Финском заливе какая-то гнусная баба. Чисто сделала,
вокруг ведьмы мужики дохли как мухи.
Украинская аферистка Мария Виленская, она же Марко Вовчок, она же
Маркович, она же Лобач-Жученко. После смерти Писарева (которого была
старше на 7 лет) имитировала сумасшествие, по суду признана плагиатором
и мошенницей. Писарев был влюбчив и кривлялся перед женщинами как ребёнок.
Ухаживать он совершенно не умел, в женской психологии не разбирался. Между
тем, третируемый им Пушкин написал своеобразную энциклопедию любовных
чувств – стихотворений сорок, в которых описывались все типы любовных
отношений: первая влюблённость, флирт, кокетство, ревность, измена,
соперничество, разочарование, страсть, свидание, пикап. Настоящая
периодическая система «науки страсти нежной». Прочитав эти стихи, чудак
заревел как раненый морж: «Это что такое, куда? Стишки про ножки. Зачем? В
печь». А орал он тут на своего спасителя. Ему бы прочитать «лирику» не
торопясь, да ещё стихотворения три-четыре выучить. Прожил бы
счастливую и долгую жизнь – все курсистки были от Писарева без ума.

Писарев смеялся над пушкинской «Сценой из Фауста». Дураками выходили все: и


Пушкин, и Гёте, и Фауст. И Мефистофель. Сцена у Пушкина заканчивается так:

«Фауст: Всё утопить.


Мефистофель: Сейчас.»
Ну, что, Пысарев, купаться будем?

Что произошло дальше? В начале 20-го века при Академии Наук был основан
Пушкинский дом – научный центр по изучению пушкинского наследия. На фоне
своей музейной и издательской деятельности Пушкинский дом постепенно
превратился в академический институт русской литературы. Таким образом,
современная версия русской художественной культуры является версией
пушкинской: и Толстым, и Достоевским, и Чеховым занимаются, по сути,
пушкинисты, а основой (точнее, затравкой) литературных библиотечных фондов
АН являются пушкинские материалы.

В общем, это соответствует месту и значению Пушкина в истории отечественной


культуры. А с другой стороны, это же обстоятельство превращает историю
«Пушкинского дома» в символ того, что сделали со всей нашей страной в 20-м
веке.

Люди, точнее силы, пришедшие к власти в России после 1917 года, русских и
русскую культуру ненавидели, но элементарные задачи колониального
управления заставляли их сохранять язык (для оболванивающей пропаганды и
коротких приказов), для языка надо было также сохранять языкознание,
филологические нормы и, в той или иной степени, литературу. К сожалению для
этих сил, литературоцентричность русского мира, столь облегчившая задачу
полного подчинения русских, одновременно создавала непреодолимые трудности
для перерождения русской нации в народ третьего мира. Сохранили язык =>
сохранили филологию => сохранили литературу => сохранили историю и
культурную преемственность => сохранили Россию и русский народ.

Русские, зациклившись на литературе в 19 веке, и создав себе этим в 20 веке


неимоверные трудности, одновременно как будто понимали, что их мир обречен
на фатальную неудачу, аналогичную гибели античности, и сделали всё
возможное и невозможное, чтобы генетический и культурный код нации был
абсолютно подготовлен к выживанию в постнуклеарном вакууме. Русская
культура это не дома, памятники, механизмы, дороги, технологии. Русская
культура это слово. Слово это последнее что забывает человек, и первое что он
вспоминает, приходя в сознание. Литературная цивилизация очень живучая.

«В оный день, когда над миром новым


Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,


Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,


Как домашний, подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку


Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно


Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это - Бог.

Мы ему поставили пределом


Скудные пределы естества.
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова».

После этого стихотворения Гумилёва мгновенно убили. Но пчёлы русских слов


продолжали жужжать в небе. С ними бросились бороться, сделали реформу
орфографии, изменяли алфавит, были проекты полного уничтожения русского
языка и перехода на эсперанто, 15 лет русский упорно готовили к переводу на
латиницу. Но всё это была стрельба из пушки по насекомым. Негодяи были
приговорены к изощрённейшему мучительству: свою отвратительную дрянь они
были вынуждены произносить на Великом, Совершенном, а к началу 20-го века и
Изощрённом русском языке. Который самим фактом своего существования
превращал все их «мысли» в буффонаду. Вот почему Ленин был картавым,
Сталин говорил по-русски с фантастическим акцентом, Хрущёв придуривался на
деревенском суржике, Брежнев чмокал и гекал, а Горбачёв нёс казацкую
околесицу. Всё что они говорили, невозможно было сказать по-русски. На худой
конец надо было заикаться, как Молотов или Рыков.

Для полуобразованных евреев, кавказцев и прочих украинцев русский создавал


неразрешимую проблему. Представьте, что в Алжире, Ливии или Танзании
говорят только на французском, итальянском и английском. Это огромная
проблема, а при наличии старой «метропольной» инфраструктуры – проблема
неразрешимая. Ведь на языке не только говорят. На языке думают. Мысли – их
структура, качество и даже интенсивность, - в значительной мере задаются
степенью развития языка.

Разумеется, у людей, изнемогавших в непосильной борьбе с отвратительным


русским языком, особую ненависть вызывал Пушкин. Вначале по краеугольному
камню стали бить кувалдами, по всей стране прошла компания дискредитации
«дворянского рифмоплёта». Булгаков стал осознавать себя русским литератором
летом 1920 года, когда Владикавказ заняли красные и первым делом устроили
дискуссию о ненужности и вреде Пушкина. Выступление Булгакова 1 июля на
диспуте с докладом в защиту поэта и есть начало деятельности Булгакова-
писателя.

Владислав Ходасевич в своей знаменитой речи на пушкинском вечере в доме


литераторов в феврале 1921 года, сказал, что наступает затмение, и в грядущей
ночи имя Пушкина послужит паролем, по которому образованные люди будут
узнавать друг друга. В это же время умирающий Александр Блок написал своё
последнее стихотворение, оно было посвящено Пушкинскому дому:

«Пушкин! «Тайную свободу»


Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!

Вот зачем такой знакомый


И родной для сердца звук –
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук.
Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему».

У истоков Пушкинского дома стоял крупный учёный Борис Модзалевский. Именно


благодаря Модзалевскому в Петербург попала коллекция Александра Отто-
Онегина. Онегин был незаконнорожденным сыном Александра II, в его судьбе
большое участие принимал Жуковский, тоже бастард. Пушкинский дом, как и
самого Пушкина советская власть, в конце концов, решила сохранить, поэтому
Модзалевский отделался кратковременной отсидкой в тюрьме ГПУ. Его
обвинили… в воровстве. Сына Модзалевского, крупного филолога-пушкиниста, в
1948 году убили и выбросили с поезда Москва-Ленинград.
Александр Онегин.
Борис Модзалевский

Следующим директором Пушкинского Дома стал историк и академик АН Сергей


Фёдорович Платонов. В 1929 году судьба столкнула его с неким «Фигатнером».

Помните анекдот:

- Я не могу нормально жить и работать, из окна моей квартиры видна женская


раздевалка.
– Так от вас ничего же не видно?
– Да, а вы на шкаф залезьте!

Директор Пушкинского дома на шкафу стал вести бессмысленные разговоры с


каким-то тупым ублюдком. Это коронный номер русских – встреча и общение
людей, которые не должны встречаться. Никогда. Просто плевок в сторону
«Фигатнера» это уже культурный сбой, ЧП. Просто видеть таких субъектов, хотя
бы мельком и в зеркале – НЕ НУЖНО. В нормальном обществе платоновы и
фигатнеры не общаются друг с другом совершенно – в этом и состоит одна из
основных функций культуры. Сначала Платонов стал жаловаться: «Уберите от
меня этого полуинтеллигента, я не понимаю, о чём он говорит». А «Фигатнер»
говорил очень много. Например, что Платонов с преступными целями сохранил в
Пушкинском доме подлинник отречения Николая II. А его десять лет «ищут
пожарники, ищут милиция, ищут фотографы в нашей столиции». Платонов,
принимая на хранение в академический архив массу документов, принял с
очередной порцией бумаг и странное «отречение», по всей видимости, копию или
прямую фальшивку, сделал пометку в картотеке и забыл. Фигатнерам показалось
заманчиво сделать из этого факта, во-первых, подтверждение легенды с
отречением, а во-вторых, изобразить Академию наук паучьим гнездом
отвратительных русских погромщиков-монархистов.

Начались допросы, тюрьмы, издевательства над детьми. На одном из допросов


Платонов, устало приложив ладонь к глазам, сказал:
- Понимаешь, еврей, мне 70 лет, а тебе 30. Поэтому я не доживу, до того дня,
когда русский крестьянин свернёт тебе твою глупую азиатскую башку. А ты
доживёшь.

Платонов умер через два года, а ещё через пять подмели Фигатнера со
товарищи.

1937 год. Фотография на память для архива «Пушкинского дома». «Юрий»


«Петрович» Фигатнер. Образование низшее, уголовник. После революции член
Президиума ЦКК ВКП(б) – «совести партии».
Платонов был образованнейшим человеком, но русские плохие историки. В его
курсе лекций эпоха двоевластия 1825-1831 года никак не описывается, похоже,
он не понимал, что тогда происходило. Что ещё хуже, в платоновском курсе, -
достаточно подробном, - польское восстание 1831 года не упоминается
вообще. Подобная поразительная наивность неизбежно должна была
закончиться задушевными разговорами на шкафу. «Ты этого хотел, Жорж
Данден».

Дальше Пушкинским домом стали заведовать коммунистические каменевы и


луначарские, а потом пришла и советская генерация.
Алексей Бушмин.

Например с 1955 года с перерывами тридцать лет Пушкинский дом возглавлял


Алексей Сергеевич Бушмин. Всё как полагается: родился в селе Левая Россошь,
закончил Воронежский ветеринарный институт, затем военно-политическую
академию имени Ленина. Филолог от Бога, куда там Набокову. Салтыковым-
Щедриным всю жизнь занимался, особенно его «сказками». «Мы рождены, чтоб
сказку сделать былью».

Однако вернемся к Арзамасу. В благополучно усохшем арзамасском ответвлении


пушкинского мифа наша цивилизация потеряла могущественнейший культурный
инструмент - аппарат филологического искажения и подавления несовершенной и
дефективно развивающейся русской личности.

Механизм диктатуры интеллектуальной аристократии (или аристократов-


интеллектуалов) начал давать сбои в 40-х годах XIX века, когда, по иронии
судьбы и появилась сформировавшаяся национальная литература. Приводные
ремни стали рваться в 60-е годы, дальше отчуждение нарастало. По мере своего
развития, великая русская литература всё более отчуждалась от великого
русского государства, хотя до последнего момента в составе российских
литераторов было много аристократов (Толстые, Набоков). Но эти аристократы
уже были настроены против своего государства и не считали себя его частью.
Возникшая связь не была закреплена: «Арзамас-2», не перешел в «Арзамас-3»,
«Арзамас-4», «Арзамас-5», «Арзамас-16». А первый лицейский выпуск сам
дрогнул в традиции и не передал её последующим лицеистам, сведя всё к
элементарной протекции закрытой привилегированной школы. Которая была
важна, но не могла заменить собой Легенды.

Однако, не смотря на то, что всех этих людей уничтожили, схема организации
осталась. Из-за литературного характера отечественной культуры её можно
возродить. Искусство вечно, поэтому всегда возможно возрождение. Потенциал
Пушкина не был выработан до конца, но он сохранен.

Таких людей в России сто лет назад расстреляли по спискам. Брали


справочник «Выпускники Императорского лицея» с домашними адресами и
телефонами, и расстреливали.

Русская литература успела стать частью национального образования и через это


элементом культурного кода нации. Всё получилось. Этот сегмент культурного
кода не работает. Но сам код есть. «Пушкин с нами».

В13. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О


ПУШКИНЕ - 13
Будущий царь Николай II в образе Евгения Онегина.

XXIV

Розанов сказал (в статье о проекте Пушкинского дома), что творчество Пушкина


настолько многогранно и всеобъемлюще, что образованному человеку можно всю
жизнь читать только его произведения. Это не вызовет ни обеднения личности,
ни утомления. Это действительно так, и Розанов совершенно прав, считая миры
Гоголя, Лермонтова и т.д. частным развитием сегментов пушкинской вселенной.

Действительно, что такое всё творчество Тургенева как не развитие пары


ироничных строф «Евгения Онегина»:

«Быть может, волею небес,


Я перестану быть поэтом,
В меня вселится новый бес,
И, Фебовы презрев угрозы,
Унижусь до смиренной прозы;
Тогда роман на старый лад
Займет веселый мой закат.
Не муки тайные злодейства
Я грозно в нем изображу,
Но просто вам перескажу
Преданья русского семейства,
Любви пленительные сны
Да нравы нашей старины.
Перескажу простые речи
Отца иль дяди-старика,
Детей условленные встречи
У старых лип, у ручейка;
Несчастной ревности мученья,
Разлуку, слезы примиренья,
Поссорю вновь, и наконец
Я поведу их под венец...»

А что такое произведения Достоевского, как не развитие (вполне осознанное) тем


«Медного всадника» и онегинских же строк:

«Все предрассудки истребя,


Мы почитаем всех нулями,
А единицами - себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно…»

Но даже если все пушкинские темы «раздать» десятку великих русских


писателей, многое ещё останется. Пушкин колоссален, это действительно
«античность».

Опубликованный после его смерти фрагмент «В начале жизни» это осколок


огромной античной статуи с навсегда утраченным общим смыслом, но всё равно
являющейся совершенным произведением искусства. Для меня лично это символ
культурной среды, в которой вырос Пушкин, его отношение к морализирующей
христианской цивилизации как к собирательному образу матери, которой у него (в
духовном смысле) не было, и символ грандиозного дуализма его личности:
чувственной, впечатлительной, исключительно точной в своих эмоциях, но,
одновременно, точной и в умозаключениях – быстрых, верных и беспощадных.

«Старик Державин нас заметил


И, в гроб сходя, благословил».

Затем кудрявый мальчик подрос и в 25 лет погладил благодетеля по головке:

«…перечел я Державина всего, и вот мое окончательное мнение. Этот чудак


не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка (вот почему он и ниже
Ломоносова). Он не имел понятия ни о слоге, ни о гармонии — ни даже о
правилах стихосложения. Вот почему он и должен бесить всякое разборчивое
ухо. Он не только не выдерживает «оды», но не может выдержать и строфы.
Что ж в нем: «мысли, картины и движения истинно поэтические»; читая его,
кажется, читаешь дурной, вольный перевод с какого-то чудесного подлинника.
Ей-богу, его гений думал по-татарски — а русской грамоты не знал за
недосугом. Державин, со временем переведенный, изумит Европу, а мы из
гордости народной не скажем всего, что мы знаем об нем (не говоря уж о его
государственной службе). У Державина должно сохранить будет од восемь да
несколько отрывков, а прочее сжечь. Гений его можно сравнить с гением
Суворова — жаль, что наш поэт слишком часто кричал петухом…»

Всё так, и возразить нечего.

Всё, что касается чувств пушкинского мира, а также мышления «образного»,


русские подхватили и развили ещё дальше. Ясно, что у Пушкина не было ни
глубины психологизма Достоевского, ни умения Чехова строить
экзистенциальные шифрограммы из тупого и алогичного лего обыденной жизни.

Но что касается «мышления словами», то тут последующие поколения русских


споткнулись сильно. «Дионисийская» сторона пушкинского мира это 5+.
«Апполонийская» это 3-. В сущности, ни один русский писатель не был по-
настоящему умён. Разве что Розанов, если ему
простить болтливость перманентную возгонку листажа.

Пушкин, несомненно, был «философом», если под философией понимать умение


называть вещи своими именами. Последующие поколения русских
интеллектуалов показали, что они «не философы» до такой степени, что
способны нагло и подло лгать не только другим в глаза, но и себе – в душу.

Что бы сказал Александр Сергеевич, узнав о коллизии с Пушкинским домом и


прощальным стихотворением Блока?

Очевидно, во-первых, он бы правильно оценил литературное значение этого


стихотворения. Оно равно нулю. Это «непустой для сердца пук» в «сине-розовом
тумане», совершенно недостойный пера Блока, поэта, несомненно,
выдающегося.

Что касается содержания общественной деятельности Блока, то в 1917 году он


вошёл в состав «чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний
европейских чиновников в России» и вскоре, на основании своей трагикомической
работы в сём татарском кружке по интересам, опубликовал смехотворный
«Атчот». Блок не смог закончить юридический факультет университета, никогда и
нигде не работал, и не понимал, чем вообще занимаются чиновники, тем более
руководители департаментов и министерств. Он не знал правил
документооборота, как проводятся совещания, как отдаются и исполняются
распоряжения. Сомневаюсь, чтобы он даже смог перечислить министерства
Российской Империи. В международной политике Блок разбирался как слепой
щенок. Тем не менее, чудак обо всём имел своё мнение и не сомневался, что
управление колоссальным современным государством не требует абсолютно
никакой квалификации, а находящиеся на службе люди (в значительной степени
этнические немцы, французы и прочие европейцы) некомпетентны и «воруют».
Составленный Блоком азиатский пасквиль.

Кроме того, Блок почему-то решил, что в феврале 1917 года в России произошла
волшебная «бескровная революция», тогда как на самом деле в это время группа
диверсантов уничтожила руководство Балтийского флота. В течение двух дней
были расстреляны, утоплены, сожжены заживо, забиты насмерть ломами и
кувалдами несколько сот офицеров и адмиралов, командующих стратегическими
дредноутами, крейсерами и эсминцами. В течение последующих ста лет об этом
событии ничего неизвестно, кто руководил восстанием непонятно, все документы
засекречены. После захвата Балтийского флота, фактически отрезавшего
столицу даже от воинских частей, контролируемых анекдотическим «временным
правительством», в течение полугода шла инсценировка «демократического
процесса», а затем фронт был сдан немцам.

После этого Блок заявил, что он всегда симпатизировал немцам и рад, что
немецкие части скоро будут в Петрограде. Это конечно было сказано в сердцах,
но также очевидно, что до 1917 года Блок был полудезертиром и укрывался от
мобилизации на фронт, используя протекцию оппозиционеров-германофилов.

Вот такой ответ Блоку из «Пушкинского дома».

И ещё. Конечно «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман» и
«Байрон и мерзок не так как вы - иначе», но всему есть пределы. Зачем сто лет
писать, что Блок умер от голода-астмы-гриппа-переутомления-инфаркта, когда он
умер от сифилиса, давшего осложнение на головной мозг. Отметки о лечении
есть в его сохранившихся записных книжках. У Блока начался распад личности и
агрессивный бред, все это видели, симптомы были хрестоматийными, так чего
ваньку ломать?
От сифилиса умер великий Бодлер, но во Франции никому не пришло в голову
СТО ЛЕТ врать, что он умер от ангины или геморроя. И конечно никто во Франции
не стал бы назначать «прОклятого поэта» секретарём комиссии по
расследованию злоупотреблений кабинета министров.

Когда умер Добролюбов, Некрасов написал бездарные, но проникновенные


строки о святом девственнике:

«Сознательно мирские наслажденья


Ты отвергал, ты чистоту хранил,
Ты жажде сердца не дал утоленья;
Как женщину, ты родину любил…»

Добролюбов, однако, был хамоватым зубоскалом, куражащимся над Тургеневым,


а что касаемо «чистоты сердца», то этот семинарист сожительствовал с
проституткой. Не хочется говорить плохое об умершем соратнике? Похвально!
Так ПРОМОЛЧИ. Зачем же НАГЛО ВРАТЬ над открытой могилой, и перед лицом
людей, которые всё прекрасно знают?

«Учился в здании», я считаю, прекрасная формулировка. Бинго.

А в 1910 году вся Россия хоронила совесть нации великого законника Сергея
Муромцева, первого председателя Государственной Думы. Читались
проникновенные речи, возлагались пышные венки, намекалось что совесть нации
умерла «от царизма». А ведь Муромцев сдох на проститутке в гостиничном
номере и его труп нашли без трусов. Люди же дошли до такой степени наглости,
что трусы ещё и объясняли. Оказывается Муромцев в гостинице «работал с
документами» (воскресным вечером), чтобы семья не отвлекала.
После открытия первой государственной Думы Муромцев заявил, что Дума не
может ошибаться. Учитывая, что Муромцев был профессором права и
считался крупным учёным, это означало, что реальное время начало
парламентаризма в России 30-40-е годы 20 века. В 00-10-х у русских просто не
было для подобного рода деятельности подготовленных кадров.

Ну, умер как гусар, «завидовать будем», только зачем тогда из «гусара» лепить
нравственный авторитет и немой укор «европейским ворам»? Ты и вор, татарин.
И даже хуже. Потому что просто азиат он и ворует по-азиатски: «я жулик, ничего
не могу поделать». А ты воруешь с европейской миной нравственного авторитета.
С сохранением лица. Которого нет. Такой человек называется шарлатан,
шарлатан хуже вора. Вора видно и от него можно уберечься. Шарлатан на
высокой должности может принести вред тысячам и даже миллионам людей.

Десятью годами ранее той же смертью умер президент Франции 60-летний


Феликс Фор. Любовница делала ему в кабинете минет и тут случилось страшное.
При похоронах европейцы соблюли приличия, но никто не рвался в могилу и не
верещал о том, что распалась связь времен.

Зачем вот это-то:

«Он не был тем, что называется «добрым малым», в нём не было ни


фамильярности, ни панибратства. Он был всегда трезв и целомудренно
застенчив. Не кутил, не любил карт, никогда никто не слыхал от него ничего
циничного, ни одного грубого выражения, ни одного хотя бы сомнительного
рассказа и или грязного анекдота, так часто, почти неизбежно окрашивающих
разговоры молодых людей, - так называемые «мужские разговоры». В каком бы
обществе он не находился, при нём чувствовался как бы приток чистого
воздуха. Он освежал сгущённую атмосферу одним своим присутствием…
Основы семейной жизни особенно выявлялись у Сергея Андреевича в том его
свойстве, которое я назвал бы чувством «благочестия»… Признание
человеческого достоинства было непререкаемой жизненной аксиомой Сергея
Андреевича. Он никогда и ни над кем не глумился... Он бывал нравственно
брезглив до болезненности и тщательно скрывал столь мешавшее ему
чувство под пологом холодности, принимаемой посторонними за надменность
и гордость. Этой основной черте характера сопутствовала застенчивость.
Нежная, тонко чувствовавшая природа его была подобна растению – мимозе.
Чуть тронь – свернётся. Эта застенчивость как бы невольно застилала от
него внешние впечатления и, одевая, прикрывала его самого от нескромных
взглядов, затрудняя, почти прекращая жизненный обмен в известных областях
отношений… Чем сложнее натура, чем интимнее недоступная наблюдению
область, тем опрометчивее и злее судит пошлость, которая не прощает
людям исключительным выдающихся свойств, всегда стремясь низвести
недоступное пониманию к низменному уровню своему. Зато пошлость и
расправилась с ним по-своему… Но Москва смела весь сор мелких чувств и
суждений на пути к вечности избранника своего. Могучая, громадная волна
любви народной, отдавая земле тело, подняла память об усопшем на высоту
недосягаемую. Глас народа – глас Божий!» (Из сборника, посвященного памяти
Муромцева.)

Не стыдно? – НЕТ!
Похороны Муромцева. Многотысячная колонна у стен Московского
университета.

А откуда у русской интеллигенции начала 20 века возникла чудовищная


жестокость? Интеллигентный и мягкий Андрей Белый со смехом рассказывал, как
в 1905 году сидел на крыше университета с гигантской бутылью серной кислоты и
ждал полицейских, чтобы им сверху кислоту на голову лить. Для него это было
смешно. Какие же репрессии были со стороны отвратительных европейцев по
отношению к Белому? Два раза паспорт проверили? И за это шпарить кислотой
законопослушного отца семейства, простого служащего, которого начальство
послало утихомирить дебоширящих (с камнями, кастетами и револьверами)
леваков-студентов?

Когда в Москве взорвали великого князя Сергия, а его жена, обезумевшая от


горя, ползала по мостовой, и собирала останки, расслабленных от хохота
профессоров водили по университетским коридорам под руки, они обмочились от
юмора: «Господа, великий князь, наконец, пораскинул мозгами!»

Вот за это вам, татарским гадинам, вашим детям и внукам горб история и
подарила: носите, заслужили. Ковыляйте, нравственные калеки, по Каляевской
улице к светлому будущему. К убийце Каляеву в тюрьму пришла вдова Сергия,
великая княгиня Елизавета и сказала, что она его прощает, ибо он не ведает, что
сотворил. Уголовник сначала испугался, чего-то мычал про боженьку, а потом
стал биться головой об стену: «Развели как фраера, провокация русских» (Каляев
был поляком).
Николай II – Евгений и Елизавета – Татьяна играют заключительную сцену
«Евгения Онегина». Елизавета выучила русский язык и через 6 лет говорила на
нём без акцента. Она очень радовалась, что сыграла Татьяну и называла
Николая «милым Онегиным».

Потом её и Николая убили, убили и их семьи. Клеветали сто лет. А Николай и


Елизавета в результате стали святыми. Вот такие чудеса. Только понять, что к
чему, глупым и жестоким соотечественникам потребовалось столетие. И этих
людей нет. Будут ли ещё в русской истории – большой вопрос.
Десять новомучеников 20 века на стене Вестминстерского собора.
Четвёртая слева Елизавета Федоровна, жена Сергия и сестра последней
русской императрицы, - рядом с Матрином Лютером Кингом. Русские из 1905
года сложили руки рупором и подсказывают исправление ошибки: «Каляев,
Каляева надо!» Ведь боролся за демократию, и кому как не просвещённым
европейцам понять нравственный подвиг верующего христианина и мученика
Каляева. Тем более в конституционной Англии. Цэ Европа! Но не слышат
великих русских демократов и мучеников в 21 веке. «Нет правды на земле».

Всё это сейчас ясно многим, через некоторое время будет ясно всем. Но это же
было ясно Пушкину 200 лет назад. Однако пушкинское понимание от поколения к
поколению не передавалось, а наоборот гасло. Глаза заволакивало плёнкой
азиатского безумия, начиналось меречение, хороводы.

XXV

Из великих русских писателей только Пушкин писал для детей (баптистские


экзерсисы Толстого не в счёт). Своими сказками он дал образцы детской
литературы, на которых воспитывались поколения. В 40-50-х годах Пушкин,
вероятно, превратился бы в русского Гримма. Это удивительно нормальное
развитие писательского дара, совпадающее с отцовством. Уже Гоголь потерял
это ощущение детскости. Невозможно представить себе ребенка, читающего
гоголевские тексты не тайком из папиного книжного шкафа и не по школьному
принуждению, а среди бела дня и добровольно. Дальше - больше.

Детская литература занимательна и дидактична, у детского писателя должно


быть простое рациональное мышление. (Вот почему ужасна английская детская
литература – литература взрослых писателей-неудачников, живущих в
литературно неудачной стране, и стремящихся хотя бы за счёт детей стать
писателями преуспевающими и живущими в литературно преуспевающей же, -
благодаря им и неразумным детям-читателям, - Англии.)

Поскольку с «простым рациональным мышлением» у соотечественников


Александра Сергеевича получалось не очень, - и чем дальше, тем больше, -
пушкинские сказки, весёлые и ЗАБАВНЫЕ (удивительно точное слово),
воспринимались ВЗРОСЛЫМИ удивительно уныло.

А в случае с «Коньком-Горбунком» так и совсем никак – до сих пор считается, что


эта пушкинская мистификация, обусловленная цензурными претензиями царя,
принадлежит некоему «Ершову». (Кто это?)

Пушкинская «Сказка о золотом петушке» это волшебная, в чём-то ироничная (но


отнюдь не в степени «иероико-комической») история – переложение шутливой
«Легенды об арабском звездочёте» Ирвинга, в отличие от «Петушка» излишне
запутанной и растянутой.

Русские сто лет морщили циклопический лоб, силясь понять, что же тут хотел
сказать Пушкин. А что хотел, то и сказал – это забавная сказка для детей и их
родителей (как и положено литературному блокбастеру). Милая глуповатая
история, написанная для глуповатых (маленьких) читателей, показалась русским
грандиозным и непонятным Мифом. Римский-Корсаков через 75 лет написал
оперу, где пушкинскую Загадку разгадал. Оказывается это была сатира на
монархию и Романовых. «Понял».

В советское время оглупление достигло степени предельной. В 1969 году в


примечаниях к собранию сочинений советские литературоведы писали:

«В «Сказке о царе Салтане» Пушкин использовал народный образ идеального,


счастливого морского государства. На острове, где княжит Гвидон, «все
богаты, изоб нет, везде палаты», чудесная белочка своими золотыми
скорлупками и изумрудными ядрами создает богатство острова, надежная
волшебная охрана, тридцать три богатыря, выходящие из моря, охраняют его
от внешних врагов. У Пушкина, как в народном творчестве (на что указал
М.Горький в докладе на Первом съезде писателей), чудеса, волшебные
предметы и действия выражают мечту народа об овладении природой для
счастливой жизни».

То есть, фактически, «коммунизЬм». Белка она как?

«Золотой грызет орех,


Изумрудец вынимает,
А скорлупку собирает,
кучки равные кладет
И с присвисточкой поёт
При честном при всем народе:
«Во саду ли, в огороде»».

Хозяйственный князь пустил полезную белку в дело (как советская власть –


Пушкина):

«Князь для белочки потом


Выстроил хрустальный дом,
Караул к нему приставил
И при том дьякА заставил
Строгий счёт орехам весть.
Князю прибыль, белке честь».

«Социализм это учёт и контроль». Хозяйственные руководители везучего острова

«Из скорлупок льют монету


Да пускают в ход по свету»

Степень экономической проработки модели общенародного просперити тут


приближается к идеям Маркса и Энгельса. Дело, как это обычно у немцев, за
малым – где белку взять. А Пушкин предвидел.
Знаменитый памятник Опекушина – первый литературный памятник,
поставленный в России, изображал Пушкина стоящим в задумчивой позе перед
Страстным монастырём. Поза выражала не то чтобы смирение, но явное
видение открывающейся перспективы. Что придавало одинокой фигуре
масштаб. Потом монастырь изуродовали, заодно разрушили и большинство
скульптур Опекушина. Самого скульптора ограбили и вместе с семьёй выгнали
из дома побираться по людям.

В своё время я долго не мог понять – а чего советские, говоря о Пушкине,


сюсюкают и улыбаются. Это человек страшный уже огромным размером того, что
он создал, многие его произведения достигают степени предсмертного прозрения
и реквиема. А потом догадался – они считают Пушкина детским поэтом. Не
только потому, что ничего кроме его сказок не читали, но и потому что основной
корпус пушкинских произведений понять не в состоянии.

Весьма вероятно, что именно благодаря «сказкам» Пушкин не выпал в СССР из


обоймы действительно читаемых русских писателей. Ведь советская культура,
будучи антиподом культуры русской, не только достигла степени детского
миропонимания, но восполнила формальные недостатки культуры
дореволюционной. Там где был плюс, появился минус. Но там где изначально
были минусы, появились плюсы. Например, в СССР возникла массовая детская
литература. 9/10 детский книг русских это книги советского периода.
Полнота пушкинского мира позволила ему существовать в советском мире - в её
сегменте детской литературы.

Этого показалось мало: напротив памятника повесили гигантское зеркало,


чтобы Пушкин любовался на свою «революционную лирику». Затем монастырь
разрушили до основания, Пушкина на всякий случай развернули к историческому
месту спиной, и, наконец, на месте разрушенного монастыря построили
кинотеатр «Россия» (Россия – это кинотеатр.). Всё переломали – а Пушкина
тронуть не посмели. Хотя видно, что свербило очень.

Есть этому и другое объяснение: Пушкин удивительно жив.

Его переписка, сохраненная только во фрагментах, умещается в два небольших


тома, но там есть всё: ум, искренность, простодушие, хитрость, грубость,
философская глубина, наивность, лесть, государственный канцелярит, эзопов
язык, сплетни, практицизм, безалаберность, коварство и прозорливость. Поэтому
читать можно всем, каждый найдет что-то своё. Отсюда очень ясное у всех,
соприкасающихся с пушкинским словом, чувство пушкинской Личности, живого
человека, непосредственного в своих переживаниях и в своих мыслях. Очень
быстро к Пушкину «привыкаешь», возникает ощущение, что с этим человеком вы
общались лично и появляется желание с Пушкиным встретиться. А потом
Пушкина, своё понимание его личности, защитить от других. У каждого из нас
свой Пушкин.

Полнота пушкинского мира превращает его личность в камертон русской


культуры. Попросите человека пять минут поговорить о Пушкине, и вы узнаете об
этом человеке ВСЁ. Уровень образования, характер, темперамент,
национальность, мечты и сны, то, что он о себе скрывает, и то, что о себе не
знает, что он врёт, в чём его сильные стороны и где слабости, да и просто -
хороший человек или нет. С первого предложения это визитная карточка, а
дальше - самая подробная самохарактеристика.

И конечно невозможно себе даже помыслить культурного русского, относящегося


к Пушкину плохо. Набоков терпеть не мог Достоевского, Достоевский - Тургенева,
Тургенев - Толстого. Это нормально. Но чтобы русскому не любить Пушкина…
Это надо быть Писаревым или подростком (что, в общем, одно и то же).
Проблема подростка в том, что он не любит себя.

Есенин со своей компанией в Царском Селе. Думаю, Александр Сергеевич не


против. Кутнуть по молодости он любил, а от крестьянина-поэта был бы,
конечно, в восторге.

Однако вернемся к самохарактеристике. Когда я начал писать (а было это лет 30


назад), меня сразу поразила возможность определения личности через диалог.
Оказалось, что объём художественного текста превосходит простое изложение на
порядок. Не надо ничего писать о человеке, достаточно написать, как он
отвечает:

- Здравствуйте, добрый день!


- Завали пасть, урод!

Вот и всё. Показан уровень культуры, время действия, социальная


принадлежность. И самое удивительное, что художественный текст и не нужно
выдумывать, всё это существует в реальности. Человек о себе скажет всё сам.
Надо только немного помочь.

В 2014 году одна из газет провела опрос о значении Пушкина в русской культуре.
Лауреат нобелевской премии по физике Жорес Алфёров ответил:

«Я обожаю у Пушкина и прозу, и стихи. Лирика у него вся целиком


потрясающая. Но абсолютная классика — это «Евгений Онегин», настоящая
энциклопедия русской жизни, актуальная и в наши дни».

Дальше шло ещё несколько абзацев, но их не нужно. Первые три предложения –


абсолютный и безнадёжный приговор: словарный запас, культурный потолок,
степень социальной сервильности. «Умному достаточно».

На этот же вопрос ответил Эдуард Лимонов. Опять несколько первых


предложений и перед нами маленький литературный шедевр:

«Приговор мой будет звучать резко: ленивый, не очень любопытный, модный


для своего времени Пушкин никак не тянет на нашего национального гения.
Почему ленивый? Ну, съездил в Молдавию, к Раевскому на Кавказ, в Арзрум — и
всё! За 37 лет. А ведь в его время были настоящие бродяги и авантюристы!
Один Фёдор Толстой-Американец чего стоит!»

Невозможно представить, что человек написал всё это САМ, что это не
художественный вымысел.

«Не тянет на гения», Молдавия вместо Бессарабии, ссылка названа «поездкой»,


Крым, Одесса, Поволжье забыты. Лимонов не знает, что Пушкин был егозой и
довёл присматривающего за ним Бенкендорфа до умоисступления: «Месье
Пушкин, вы всегда в пути!». Лимонов не понимает, что простое курсирование
Пушкина между Москвой и Петербургом по обстоятельствам того времени это
постоянные перелёты «Нью-Йорк – Мельбурн» помноженные на три. Лимонов не
знает, что Пушкин всю жизнь рвался за границу, и его туда не выпускали по
политическим причинам, что Толстой-Американец видел в Пушкине родственную
душу и, например, по просьбе Александра Сергеевича вел переговоры о его
браке с Гончаровой (степень доверия близкого друга).

Лимонов не знает знаменитой фразы Пушкина обращённой к своему доброму


народу: «Мы ленивы и не любопытны», звучащей в контексте и в его устах
конечно как «ВЫ ленивы и нелюбопытны». Сам Пушкин был в высшей степени
трудолюбив и любознателен - на уровне взрыва.

А главное, Лимонов, кроме всего прочего, считающий себя поэтом (!), не знаком с
пушкинскими стихами. А ведь Пушкин, мир, в котором родился и вырос Лимонов,
описал одним стихотворением. ЦЕЛИКОМ.

«Не дай мне бог сойти с ума.


Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад:

Когда б оставили меня


На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез.

И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса;
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.

Да вот беда: сойди с ума,


И страшен будешь как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку как зверька
Дразнить тебя придут.

А ночью слышать буду я


Не голос яркий соловья,
Не шум глухой дубров —
А крик товарищей моих,
Да брань смотрителей ночных,
Да визг, да звон оков».

Это и есть история России в 20 веке.

«Широка страна моя родная,


Много в ней лесов, полей и рек,
Я другой такой станы не знаю,
Где так вольно дышит человек».
(Кликабельно.)
Трижды герой мира Глеб Яковлевич/Абрамович Мельников/Дубинин использовал
для изготовления «окончательной бумаги, брони» фотографию фельдмаршала
Монтгомери Аламейнского.
(Кликабельно.)

Однако историю взаимоотношений Пушкина с миром советских детей я хочу


завершить на оптимистической ноте.

В среде советской интеллигенции жил-был булгаковский персонаж Иван


Бездомный Валентин Непомнящий. Всё как полагается: новиоп-шестидесятник,
родители коммунисты-журналисты, далее активная комсомольская работа,
диссидентство, «синявские-даниэли» и дальше очевидно всё должно было пойти
по накатанной колее: «брайтон бич», «эта страна», «свиньи» и т.д. Вплоть до
вытья на луну и Канатчиковой дачи.

Но этому помешало одно небольшое обстоятельство. Молодой человек при


самых неблагоприятных социально-генетических данных решил посвятить себя
изучению пушкинского наследия. Всерьёз. И стал личностью. Его работы
интересно читать. Я читал немного, но то, что читал, мне показалось интересным
и важным. Я например узнал, что последняя строфа «Во глубине сибирских руд»:

«Оковы тяжкие падут,


Темницы рухнут — и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут».

означает не социальную революцию, а прощение декабристов и возвращение им


дворянства (на церемонии гражданской казни у декабристов-офицеров ломали
шпаги). В общем, очевидно же, но инерция школьной интерпретации мешала
посмотреть трезвым взглядом.

Непомнящий дал интерпретацию «Евгения Онегина» как назидательного


нравоучения, где главный герой – отрицательный персонаж, получающий
возмездие за душевную чёрствость. Эта концепция представляется мне глубоко
ошибочной, но она умна, доказательна и её интересно оспаривать. Это
достойный уровень диалога, характеризующей её автора с самой лучшей
стороны. Благодаря Пушкину Непомнящий стал культурным и умным человеком.
САМ, без чьей-либо помощи.

XXVI

На этом позволю себе остановиться. Вероятно, я сказал о Пушкине слишком


много, выйдя за школьный лимит («что НЕОБХОДИМО знать»). Но мне лично
кажется, что я не сказал ещё очень многого. Например, о прорисовке Пушкиным
первых контуров русского индивидуального сознания, ещё аморфного и
расплывчатого. Я не написал о важной для Пушкина и всей последующей русской
культуры проблеме сочетания романтизма и реализма. На этом и ещё многом я
постараюсь остановиться в разделах, посвящённых творчеству других писателей
– например, Лермонтова.

Любое исследование о Пушкине всегда будет неполным, и всегда будет


заканчиваться на полуслове. Пушкинский мир совершенен.

Удивительно, я специально спрашивал многих образованных людей, даже


филологов, чем заканчивается «Евгений Онегин». Какие там последние строчки.
И никто не мог вспомнить. Фабулу, сюжет, общий финал, конечно, все знали,
многое могли процитировать.

Но чем заканчивается поэма?

«Блажен, кто праздник жизни рано


Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим».

Со своим романом Пушкин, собственно, «мудрил», не знал, что делать. У него не


было заранее замысла, это был блеф. «На авось». Имитация романной формы,
тогда в России не существующей. Он писал рывками, и в разное время своей
быстро изменяющейся жизни. Получилось буриме, кое-как оконченное. Это
имитация действия, поворотов сюжетной линии, привела к странному
искусственному миру: пространству романа и, шире, – пространству русской
литературы, русской души. Не совсем настоящей в своём целомудрии, иначе
называемом юродством, обаянием, актёрством и артистизмом. Русская судьба
распадается на главы романа. А поскольку это роман в стихах, то эти главы
связаны весьма произвольно. Здесь инерция потока жизни заменяет внутреннее
единство. Русский в 20 и 25 лет также мало связан сам с собой, как в 10 лет и 15.
Татьяна другая. И Онегин другой. И Пушкин. А пожалуй, и милый русский
читатель. И этот калейдоскоп имеет естественный «трагический поворот» -
просто потому, что жизнь вращается, и с ней вращается и судьба людей,
подчиняющаяся естественным законам разрушения и смерти. А поскольку
стеклышки в калейдоскопе не связаны друг с другом, то это изменение имеет
зловещую и злорадную повторяемость: безответная любовь Татьяны и
безответная любовь Онегина; могила отца и могила сына Ленского; вещий сон
Татьяны и вещий бред Онегина; дуэль Ленского и дуэль Пушкина. Недописанный
конец его романа и конец его оборванной им же жизни. Здесь недостатки,
«грамматические ошибки» «Онегина» оборачиваются грамматическими ошибками
русской жизни. Оборачиваются русской судьбой. Чеховской безлепицей русской
жизни. Русским счастьем, которое всегда так близко, так возможно, и которого
нет. И не будет уже никогда.

Эти строки я написал много-много лет назад. Как и большую часть


публикуемых заметок о Пушкине. Прошёл 21 год, сейчас, надеюсь, это будет
кому-то интересно. Когда Муромцеву дали градус, то сообщили библейский
пароль: «Сторож, близок ли рассвет? – Ещё темно, но утро близко!».
Несчастный стал ходить по коридорам и биться лбом об стены: «Сторож,
близок ли рассвет?». И сам себе отвечал: «Ещё темно, но утро близко!»
Оказалось «близко» это сто лет. Историю не обманешь. Как говорят немцы:
«Каждому овощу своё время».
Латона и её дети: Солнце (Аполлон) и Луна (Артемида)

«И часто я украдкой убегал


В великолепный мрак чужого сада,
Под свод искусственный порфирных скал.

Там нежила меня теней прохлада;


Я предавал мечтам свой юный ум,
И праздномыслить было мне отрада.

Любил я светлых вод и листьев шум,


И белые в тени дерев кумиры,
И в ликах их печать недвижных дум.

Всё — мраморные циркули и лиры,


Мечи и свитки в мраморных руках,
На главах лавры, на плечах порфиры —

Все наводило сладкий некий страх


Мне на сердце; и слезы вдохновенья,
При виде их, рождались на глазах».