Вы находитесь на странице: 1из 424

О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

John Lewis Gaddis

On Grand
Strategy
Джон Льюис Гэддис

О большой
стратегии
Перевод с английского
ОЛЕГА ФИЛИППОВА
И АННЫ ШОЛОМИЦКОЙ

ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНСТИТУТА ГАЙДАРА


МОСКВА · 2021
УДК 355
ББК 68.4
Г98

Гэддис, Джон Льюис


Г98 О  большой стратегии [Текст]  / Перевод с  английского
Олега Филиппова (предисловие, главы 6–10) и Анны Шо-
ломицкой (главы 1–5). — Москва : Издательство Институ-
та Гайдара, 2021. — 424 с. — ISBN 978-5-93255-588-0

Джон Льюис Гэддис, известный американский историк


и автор книги «Холодная война», удостоившейся самых по-
ложительных критических отзывов, уже почти два десяти-
летия ведет вместе со своими коллегами Чарльзом Хиллом
и Полом Кеннеди семинар по большой стратегии в Йель-
ском университете. В своей новой работе Гэддис рассказы-
вает о том, чему он научился за эти годы, высказывая глу-
бокие и остроумные мысли.
На  огромном историческом интервале от  античности
до  Второй мировой войны Гэддис анализирует теорию
и практику большой стратегии на примерах Геродота, Фу-
кидида, Сунь-цзы, Октавиана Августа, Августина Блажен-
ного, Макиавелли, Елизаветы I, Филиппа II, отцов-основа-
телей США, Клаузевица, Толстого, Линкольна, Вильсона,
Франклина Д. Рузвельта и Исайи Берлина.

ON GRAND STRATEGY
Copyright © 2018, John Lewis Gaddis
All rights reserved
© Издательство Института Гайдара, 2021
Содержание

Предисловие · 9
Глава 1. Переход через Геллеспонт · 14
Глава 2. Длинные стены · 44
Глава 3. Учителя и привязки · 82
Глава 4. Душа и государство · 115
Глава 5. Государь как осевая фигура · 146
Глава 6. Два Новых Света · 181
Глава 7. Величайшие мастера большой
стратегии · 218
Глава 8. Величайший президент · 252
Глава 9. Последняя и лучшая надежда · 296
Глава 10. Исайя · 342
Примечания · 363
Посвящается
Николасу Брейди (выпуск 1952 года),
Чарльзу Джонсону (выпуск 1954 года)
и Генри («Сэму») Чонси-младшему
(выпуск 1957 года) —
большим стратегам
Предисловие

Я  понимаю, что  название книги может вызвать


у многих недоумение. Тем не менее тут есть преце-
денты: я  могу, например, назвать книгу «О  тира-
нии» Тимоти Снайдера, моего коллеги с историче-
ского факультета Йельского университета. А Сенека,
еще задолго до него, написал книгу «О скоротечно-
сти жизни». Но  больше всего меня смущают воз-
можные возражения поклонников Карла фон Клау-
зевица, к числу которых отношусь и я сам. Его труд
«О войне», опубликованный посмертно (1832), стал
образцом для всех позднейших авторов, пишущих
на тему войны и связанную с ней необходимым об-
разом тему большой стратегии. Мое оправдание
в  написании еще одной подобной книги состоит
лишь в ее краткости (которая, кстати, не была силь-
ной стороной Клаузевица: эта книга охватывает
больше лет, чем его труд, при  половине объема
последнего).
Книга выросла из  двух моих встреч с  вопроса-
ми большой стратегии, отделенных друг от  друга
четвертью века. Первой из них стал курс «Страте-
гия и политика», который я вел в Военно-морском
колледже с  1975  года по  1977  год при  обстоятель-
ствах, описанных в конце второй главы, второй —
мое ежегодное участие в  качестве преподавате-
ля в  семинаре Йельского университета «Вопросы
большой стратегии» с 2002 года по настоящее вре-
мя. Оба курса всегда строились в  большей степе-
ни на  классических текстах и  разборе историче-

9
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ских примеров, чем на изучении теории. Но если


семинары в Ньюпорте, занимавшие один семестр,
были в основном ориентированы на офицеров, на-
ходящихся примерно в середине их военной карь-
еры, то на курс в Йельском университете, который
занимает два семестра, зачисляются студенты-ба-
калавры, студенты-магистранты и  слушатели спе-
циализированных учебных заведений, а также один
подполковник Сухопутных войск США и один под-
полковник Корпуса морской пехоты, находящиеся
на действительной военной службе1.
Оба курса ведутся на коллегиальной основе: каж-
дый из тематических разделов семинара в Ньюпор-
те обычно ведут один гражданский и один военный
преподаватель; в Йельском университете состав пре-
подавателей может быть разным. Мы с моими кол-
легами Чарльзом Хиллом и Полом Кеннеди с само-
го начала работали «тройкой»: мы вели все занятия
вместе, споря друг с другом перед студентами и да-
вая им индивидуальные консультации (не  всегда
согласованные друг с другом). При этом мы умуд-
ряемся оставаться соседями и близкими друзьями.
Учреждение в  2006  году программы Брейди-
Джонсона «Большая стратегия» позволило нам
включить в  число преподавателей специалистов-
практиков: среди них были Дэвид Брукс, Уол-
тер Рассел Мид, Джон Негропонте, Пегги Нунан,
Виктория Нуланд, Пол Солман, Джейк Салливен
и  Ивен Волфсон. К  работе над  курсом привлека-
лись и  другие преподаватели Йельского универ-
ситета: Скотт Бурман (факультет социологии),
Элизабет Брэдли (до  2016  года — школа изучения
проблем здравоохранения, в 2016–2017 годах — ди-
ректор программы Брейди-Джонсона, в  настоя-
щее время — президент колледжа Вассар), Беверли
Гейдж (исторический факультет, с 2017 года — ди-
ректор программы Брейди-Джонсона), Брайан
Гарстен (факультет политологии, гуманитарный
факультет), Нуно Монтейро (факультет политоло-

10
ПРЕДИСЛОВИЕ

гии), Кристина Талберт-Слэгл (исследования в об-


ласти эпидемиологии и здравоохранения) и Адам
Туз (ранее — исторический факультет, ныне — про-
фессор Колумбийского университета).
Коллеги научили меня очень многому, и  это
еще одна из  причин, почему я  чувствую себя обя-
занным рассказать, чему именно я  у  них научил-
ся. Это происходило неформально, через восприя-
тие их основных идей, и  вполне самобытно, так
что  мои учителя не  несут никакой ответственно-
сти за  результаты: они  лишь дали первый толчок
моему движению по  этому пути и  уже не  могли
влиять на  него в  дальнейшем. Ища «сквозные»
закономерности, сохраняющие свое действие не-
зависимо от  времени, пространства и  масштаба2,
я  чувствовал себя вправе временно «снимать» их
ограничения для  целей сравнительного анализа
и  даже простой беседы: в  книге Августин может
иногда разговаривать с  Макиавелли, а  Клаузевиц
с  Толстым. Последний, в  свою очередь, был на-
стоящим мастером воображения, который дал мне
больше всех; но мне также немало помогли Верги-
лий, Шекспир и Ф. Скотт Фицджеральд. Наконец,
я часто возвращался к идеям сэра Исайи Берлина3,
с которым я познакомился, когда бывал в Оксфор-
де в 1992–1993 годах. Надеюсь, что ему было бы при-
ятно, что его считают мастером большой стратегии.
Знаю, что он нашел бы это забавным.
Мой литературный агент Эндрю Уайли и  мой
редактор Скотт Мойерс больше верили в эту кни-
гу, чем я  сам, когда начал ее писать. Вновь рабо-
тать с ними было для меня большим удовольстви-
ем, как  и  еще раз воспользоваться помощью всей
группы блестящих профессионалов издательства
Penguin: Энн Годофф, Кристофера Ричардса, Мии
Каунсил, Мэтью Бойда, Брюса Гиффордса, Деборы
Вейс Гелин и Юлианы Киан.
Я  особенно признателен студентам Йельского
университета, посещавшим мой семинар «„Лисы“

11
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

и  „ежи“» осенью 2017  года, которые устроили


жесткий и  трезвый тест-драйв для  каждой главы
этой книги: Моргану Агиар-Лукандеру, Патрику
Байндеру, Роберту Бринкману, Алессандро Бурат-
ти, Диего Фернандесу-Пагесу, Роберту Хендерсо-
ну, Скотту Хиксу, Джеку Хильдеру, Генри Айсема-
ну, Индии Джун, Деклану Кункелю, Бену Маллету,
Александеру Петрилло, Маршаллу Ранкину, Нико-
ласу Релига, Гранту Ричардсону, Картеру Скотту,
Саре Сеймур, Дэвиду Шаймеру и Джареду Смиту.
Мне также помогали студенты, ведущие свои науч-
ные проекты: Купер Д’Агостино, Мэтью Ллойд-То-
мас, Дэвид Маккуллох III, Кэмпбелл Шнебли-Сван-
сон и Натаниэл Зелински.
Президенты Йельского университета Ричард
Левин и  Питер Салови с  самого начала активно
поддержали идею преподавания проблем большой
стратегии. То же самое касается их специального по-
мощника и одного из первых слушателей семинара
Теда Виттенштейна. Нам помогли удержать верный
курс заместители директоров Сектора изучения
проблем международной безопасности и Програм-
мы Брейди-Джонсона: Уилл Хичкок, Тэд Бромунд,
покойный Минь Луонг, Джеффри Манкофф, Райан
Ирвин, Аманда Бем, Джереми Фридман, Кристофер
Миллер, Эван Уилсон и Иэн Джонсон, а также со-
трудники, работающие в  университетском конфе-
ренц-центре на Хилхауз, 31 — Лиз Вастакис, Катлин
Гало, Майк Сконечны и Игорь Бирюков. Моя жена
Тони Дорфман — преподаватель, ученый, настав-
ник молодежи, актриса, сценарист, режиссер теа-
тральных постановок и  опер барокко, литератур-
ный и выпускающий редактор, отменный кулинар,
ночной психотерапевт и любовь всей моей жизни,
которая уже двадцать (!) лет помогает мне сохра-
нять физическое и душевное здоровье.
Это посвящение — также дань моего уважения
двум выдающимся благотворителям нашей про-
граммы и  одному ее мудрому координатору: их

12
ПРЕДИСЛОВИЕ

кругозор, щедрость и  всегда ценные советы  —


не  в  последнюю очередь их совет «учить людей
здравому смыслу» — были нашим якорем и компа-
сом, да и самим кораблем, на котором мы плывем.

Дж. Л. Г.
Нью-Хейвен, Коннектикут
Осень 2017 года
ГЛАВА 1
Переход через Геллеспонт

В
Р Е М Я : 480 год до н. э. Место: Абидос, город
на азиатском берегу Геллеспонта, где пролив
сужается и  составляет чуть больше полуто-
ра километров в  ширину. Сцена достойна Голли-
вуда в  его лучшие дни. Ксеркс, царь царей Пер-
сии, как сообщает нам историк Геродот, восходит
на  трон, установленный на  холме, откуда он  мо-
жет обозревать свое полуторамиллионное войско.
Будь там даже десятая часть от  указанного коли-
чества, что, видимо, более соответствует действи-
тельности, эта армия по размеру примерно равня-
лась бы силам Эйзенхауэра в «День Д» в 1944 году.
Моста через  Геллеспонт не  существует и  сегодня,
но  у  Ксеркса их было два: один опирался на  три-
ста шестьдесят, другой — на  триста четырнадцать
связанных вместе кораблей; оба моста были ду-
гообразными: это должно было компенсировать
действие ветра и  течений. Дело в  том, что  самый
первый мост был уничтожен штормом, и  разгне-
ванный царь велел отрубить головы его строите-
лям, а сами воды высечь и заклеймить. Считается,
что где-то на дне пролива до сих пор лежат желез-
ные оковы, которые царь приказал бросить в воду,
чтобы расквитаться со стихией.
В этот день, однако, воды спокойны и Ксеркс до-
волен. Но вдруг в его глазах появляются слезы. Ар-
табан, его дядя и советник, спрашивает, что с ним.
«Посмотри на  все эти тысячи людей, — отвечает
царь, — ведь через сто лет никого из них уже не бу-

14
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

дет в  живых»1. Артабан утешает своего господи-


на, напоминая ему обо всех невзгодах, что делают
жизнь невыносимой, а  смерть — желанным избав-
лением. Ксеркс соглашается с этим, но все же тре-
бует, чтобы Артабан сказал ему как  на  духу: под-
держал ли бы он задуманное предприятие — второе
персидское вторжение в  Грецию за  десять лет, —
если бы они оба не увидели один и тот же страш-
ный сон? Теперь уже задрожал Артабан: «Меня
до сих пор переполняет ужас».
После того как  Артабан отговорил Ксеркса
мстить грекам за поражение Дария, отца Ксеркса,
при Марафоне десятью годами ранее, этот сон по-
сещал Ксеркса дважды. Как  будто предвосхищая
«Гамлета» — тот появится только спустя два тыся-
челетия, — призрак царственного вида, явившийся
ему и  разговаривавший с  ним как  отец, поставил
ему ультиматум: «Если ты сейчас  же не  начнешь
свою войну, то так же быстро, как ты достиг вели-
чия и могущества, их утратишь». Сначала Артабан
посмеялся над этим рассказом и отказался прини-
мать его всерьез, но Ксеркс заставил его поменяться
с ним одеждой и лечь спать на царском ложе. При-
зрак явился снова и привел Артабана в такой ужас,
что  он  проснулся с  громким криком и  немедлен-
но начал призывать царя к новому походу. После
этого Ксеркс отдал необходимые распоряжения.
В  Сардах было собрано огромное войско, на  раз-
валинах Трои принесена в  жертву тысяча коров,
и когда армия уже стояла перед готовыми мостами
у Геллеспонта и готовилась к переправе, царь дал
своему дяде последний шанс высказать свои сомне-
ния, если таковые еще оставались.
Несмотря на виденный кошмар Артабан не мо-
жет сдержаться. Враги, ожидающие впереди, пред-
упреждает он, — это не  только греки, какими  бы
грозными противниками они  ни  были. Это сами
суша и море. Нужно будет пройти по землям, омы-
ваемым Эгейским морем, которые не  могут про-

15
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

кормить столь многочисленную армию. В  шторм


негде будет укрыть корабли, ибо гаваней недоста-
точно. Измождение и даже голод могут наступить
еще раньше, чем доведется провести хотя бы одно
сражение. Благоразумный полководец «страшит-
ся и  обдумывает все, что  может с  ним случиться,
но, когда приходит время действовать, проявля-
ет мужество». Ксеркс терпеливо слушает, но  воз-
ражает, что  «если взвешивать все обстоятельства,
никогда ничего не совершишь. Лучше быть отваж-
ным и преодолевать половину того, что нас пугает,
нежели [просчитывать] все угрозы и избегать всех
последствий. Без  больших опасностей не  бывает
больших побед».
Дело решено. Ксеркс отправляет Артабана обрат-
но управлять империей, а сам устремляет свои по-
мыслы к удвоению ее размеров. Он молит солнце
дать ему сил завоевать не только Грецию, но и всю
Европу. Он велит разбросать миртовые ветви пе-
ред мостами. Он приказывает своим жрецам воску-
рить фимиам. Он также ублаготворяет возлиянием
Геллеспонт: выливает в его воды вино и затем бро-
сает туда золотой кубок, в который оно было нали-
то, золотую чашу, в которой его смешивали, и меч.
Теперь можно было начинать переход, который за-
нял семь дней и семь ночей. Когда на европейском
берегу пролива оказывается сам Ксеркс, он слышит
слова какого-то грека, в ужасе вопрошающего, зачем
Зевс принял обличье персидского монарха и привел
с собой «всех людей мира». Разве не мог он уничто-
жить Грецию сам?2

I
Две тысячи четыреста девятнадцать лет спустя
один оксфордский профессор отвлекся от  своих
занятий, чтобы отправиться на  вечеринку. Исайя
Берлин, которому в  то  время было тридцать лет,

16
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

родился в Риге, вырос в Санкт-Петербурге и, став


в  восьмилетнем возрасте свидетелем большевист-
ской революции, уехал вместе с родителями в Ан-
глию. Там он вполне преуспел, овладел новым язы-
ком, хотя так и не избавился от акцента, блестяще
сдал экзамены в Оксфорд и стал первым в истории
евреем, избранным в  члены ученого совета Кол-
леджа всех душ. К 1939 году он преподавал фило-
софию в Новом колледже (основанном в 1379 году),
постепенно становясь убежденным противником
логического позитивизма (согласно которому ни-
что не имеет значения без воспроизводимой вери-
фикации) и вовсю наслаждаясь жизнью.
Берлин был искрометным собеседником, кото-
рый впитывал новые идеи как  губка и  не  упускал
возможности блеснуть в обществе и узнать что-то
новенькое. На этой вечеринке, точная дата которой
неизвестна, он встретился с Джулианом Эдвардом
Джорджем Аскуитом, вторым графом Оксфордом
и Аскуитом, который заканчивал тогда курс антич-
ной филологии в  Бейлиол-колледж. Лорду Окс-
форду попалась любопытная строчка древнегре-
ческого поэта Архилоха Паросского. Звучала она,
как запомнил ее Берлин, так: «Лис знает много се-
кретов, а еж один, но самый главный»3.
Эти слова сохранились лишь как  отрывок, их
контекст был давно утрачен. Но они уже однажды
привлекли внимание ученого эпохи Возрождения
Эразма Роттердамского4, а  теперь заинтересова-
ли и  Берлина. Может  быть, они  могли  бы стать
принципом классификации великих писателей?
Если да, то  Платон, Данте, Достоевский, Ницше
и Пруст были бы «ежами». Аристотель, Шекспир,
Гете, Пушкин и  Джойс — конечно  же, «лисами».
«Лисой» был и  сам Берлин, питавший недоверие
к  большинству «больших» теорий, вроде логиче-
ского позитивизма, но  чувствовавший себя уют-
но среди менее претенциозных идей5. С  началом
Второй мировой войны Берлин на  время оставил

17
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

своих зверей и не возвращался к ним до 1951 года,


когда он  использовал их как  отправную точку
в  своем эссе о  философии истории Толстого. Че-
рез два года оно вышло небольшой отдельной кни-
гой «Ёж и лиса».
«Ежи», объясняет Берлин, «все и  вся соотно-
сят с  некой ключевой точкой зрения», которая
«придает смысл всему, что  они  говорят и  дела-
ют». «Лисы»  же, напротив, способны «одновре-
менно заниматься многими предметами, зачастую
не  имеющими друг к  другу никакого касатель-
ства, а  то  и  вовсе противоположными, связанны-
ми между собой разве что де-факто». Это различие
просто, но не произвольно: оно задает «точку опо-
ры для того, кто намерен наблюдать и сравнивать,
отправной пункт для  добросовестного исследова-
ния». Возможно, оно даже отражает «одно из глу-
бочайших различий между писателями, мыслите-
лями, а то и вообще между людьми».
Однако высказав эту яркую мысль, Берлин
не  смог многое объяснить с  ее помощью, если
не считать Толстого. Он утверждал, что этот вели-
кий человек стремился быть «ежом»: роман «Вой-
на и мир» должен был, по его мысли, раскрыть за-
коны движения истории. Но Толстой был слишком
честен, чтобы отрицать своеобразие личности и не-
предвиденные обстоятельства, которые противят-
ся подобным обобщениям. Поэтому он  наполнил
свой шедевр едва  ли не  самыми «лисьими» пас-
сажами во  всей мировой литературе, зачаровывая
ими читателей, спокойно пропускающих разбро-
санные по  всей книге исторические рассуждения
в «ежовом» стиле. Разрываемый противоречиями,
к  концу жизни Толстой — «отчаявшийся старик,
которому никто не в состоянии помочь, поскольку
он сам себе выколол глаза и бредет [подобно Эди-
пу] в Колон», — заключает Берлин6.
Если говорить о биографии Толстого, это было
упрощением. Толстой действительно умер на  ни-

18
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

кому не  известной железнодорожной станции


в 1910 году в возрасте 82 лет, уйдя из дома. Однако
вряд ли им двигало отчаяние по поводу оставших-
ся десятки лет назад неувязок в «Войне и мире»7.
Не очевидно также, чтобы Берлин упомянул Эдипа
с какой-то более глубокой целью, а не просто ради
эффектной и  драматичной концовки для  своего
эссе. Пожалуй, слишком драматичной, поскольку
она предполагала непреодолимые различия между
«лисами» и  «ежами». Берлин, казалось, говорил,
что  нужно быть или  одним, или  другим. Нель-
зя быть и тем и другим одновременно и при этом
быть счастливым. Или эффективным. Или просто
цельным.
Поэтому Берлин был удивлен — хотя, пожалуй,
и доволен, как человек, удачно сыгравший озорную
шутку, — когда популярность его зверушек стала ла-
винообразно расти, причем задолго до появления
интернета. Их стали упоминать в журналах и кни-
гах. Появились даже карикатуры, вообще не требо-
вавшие объяснений8. В университетских аудиториях
профессора начали спрашивать у своих студентов:
«Является ли Х [речь могла идти о любой историче-
ской личности или литературном персонаже] „ли-
сой“ или „ежом“?» Студенты начали спрашивать
у своих профессоров: «Что лучше [в этот или любой
другой момент], быть „ежом“ или „лисой?“» И те
и другие начали спрашивать самих себя: «К какому
из этих полюсов должен стремиться я?» Затем: «Смо-
гу ли я там удержаться?» И, наконец: «И кто же я,
в конце концов?»
Благодаря оксфордской вечеринке, фрагменту
из  Архилоха и  эпосу Толстого, Берлин нечаянно
открыл два лучших приема, позволяющих оставить
неизгладимый след в области мысли. Первый — вы-
ражаться в  дельфийской манере — известен всем
прорицателям с  незапамятных времен. Второй —
подражать Эзопу: сделай выразителями своих идей
животных — и они станут бессмертными.

19
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

II
Геродот, живший с  480-х  по  420-е  годы до  н. э.,
мог слышать о  «лисах» и  «ежах» Архилоха
(680–645 годы до н. э.). Он цитировал поэта в дру-
гом контексте и, таким образом, мог знать его стихо-
творение — если оно сохранилось к тому времени, —
в  котором «лисы» и  «ежи» впервые появились9.
Даже если это и не так, трудно читать повествова-
ние Геродота об  Артабане и  Ксерксе, не  чувствуя
в  советнике беспокойную «лису», а  в  монархе —
самоуверенного «ежа».
Артабан говорит о  цене, которую приходит-
ся платить — в  виде огромных усилий, нехватки
еды, нарушения коммуникации, падения боевого
духа и всего остального, что может пойти не так, —
при перемещении любой большой армии через лю-
бое пространство на воде или на суше. Для дости-
жения успеха нужно идти на  слишком большие
риски. Разве Ксеркс не  понимает, что  «бог разит
молнией» только тех, кто замахивается на большие
дела, в то время как малые начинания не вызывают
его раздражения? Артабан призывает Ксеркса ра-
зобрать мосты, распустить армии и отправить всех
домой, где худшее, что их может ждать, — это но-
вые страшные сны.
Ксеркс, оплакивающий тех, кого не будет в жи-
вых через  сто лет, мыслит шире и  дальше. Если
смерть — цена жизни, то  почему  же не  заплатить
меньшую цену за то, что сделает жизнь достойной
памяти? Зачем быть царем царей, если тебя забу-
дут? Укротив Геллеспонт, он уже не может остано-
виться. Мосты должны куда-то вести. Великие ар-
мии имеют с собой все необходимое, чтобы ничего
не могло пойти «не так», а если это все же случит-
ся, чтобы это не  имело значения. «Нас ведет бог,
поэтому, когда мы сами начинаем наши многооб-
разные предприятия, нас ждет успех»10.

20
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

Артабан придает значение внешним условиям,


зная, что ландшафт может помочь армии или со-
здать для  нее трудности, что  флот никогда пол-
ностью не  контролирует море, по  которому идет,
и что предсказать погоду не в состоянии ни один
смертный. Полководцы должны различать ситуа-
ции, в  которых они  могут действовать, и  обстоя-
тельства, которые они  должны принимать, пола-
гаясь только на то искусство, которое допускается
обстоятельствами. Ксеркс же преобразует внешние
условия вокруг себя. Он обращает воду в почву (бо-
лее или  менее твердую), наводя мосты через  Гел-
леспонт. Он обращает твердую землю в воду, про-
рывая канал через полуостров Афон — из «чистой
гордыни», говорит нам Геродот, — чтобы его кораб-
лям не приходилось огибать его11. Царя не волну-
ет, какие обстоятельства он должен принять: он го-
тов сровнять с землей любое препятствие на своем
пути. И доверяет он только божественной деснице,
наделившей его такой властью.
Близорукий Артабан видит прямо перед  собой
столько вещей, что его врагом становится само их
многообразие. Дальнозоркий Ксеркс видит только
дальнюю перспективу, где устремления совпадают
с возможностями: такая простота — это прожектор,
который освещает ему путь. Артабан постоянно
меняет свое мнение. Цель его поворотов и  зигза-
гов, как и у Одиссея, — привести его домой. Ксеркс,
пересекая Геллеспонт, становится Ахиллом. Его
единственным домом станут будущие повествова-
ния о совершенных им деяниях12.
Так что  у  этой «лисы» и  этого «ежа» нет ни-
каких точек соприкосновения. Артабан, предосте-
режения которого не  услышаны, отправляется
на восток от Абидоса и исчезает из книги Геродо-
та, который его больше не упоминает. Ксеркс идет
на запад, взяв с собой свою армию, свой флот и сво-
его историка13, а также всех последующих летопис-
цев персидского нашествия. Геллеспонт, граница

21
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

между континентами, теперь также разделяет два


образа мышления, которые предвосхитил Архилох,
которые потом популяризирует Берлин и которые
в конце XX века будут определены еще точнее бла-
годаря новым достижениям социальных наук.

III
Задавшись целью понять, чем определяется точ-
ность наших прогнозов, Филип Тетлок, американ-
ский исследователь в  области политической пси-
хологии, собрал вместе со  своими помощниками
27 451  прогноз по  вопросам международной поли-
тики за период с 1988 по 2003 год, данный 284 «экс-
пертами»: сотрудниками университетов, государ-
ственных учреждений, исследовательских центров,
международных организаций и  СМИ. Книга Тет-
лока «Экспертное политическое суждение», вы-
шедшая в  2005  году и  полная таблиц, графиков
и уравнений, содержит результаты этого самого об-
стоятельного из когда-либо проводившихся иссле-
дований о том, почему одним людям удается пред-
сказывать будущее, а другим — нет.
«Кто были эксперты — их профессиональный
опыт, статус и  т. д., — едва  ли хоть на  йоту меня-
ло результаты, — делает вывод Тетлок. — Как и то,
что они думали, — были они либералами или кон-
серваторами, реалистами или  институционали-
стами, оптимистами или  пессимистами». Но  то,
«как думали эксперты — их стиль мышления, — име-
ло значение». Важнейшей переменной оказалась
самоидентификация в качестве «лис» или «ежей»,
когда экспертов ознакомили с определениями этих
терминов, по Берлину. Результаты были однознач-
ны: «лисы» оказались намного более искусными
предсказателями событий, чем «ежи», чьи прогно-
зы были близки к  результатам шимпанзе, играю-
щего в дартс.

22
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

Пораженный этими результатами, Тетлок попы-


тался выяснить, чем отличались его «лисы» от его
«ежей». «Лисы» опирались в  своих прогнозах
на  интуитивное «совмещение разнообразных ис-
точников информации», а не на выводы, получен-
ные на основе каких-то «основополагающих схем».
Они  сомневались в  том, что  «туманный предмет
политики» когда-либо мог бы стать «объектом точ-
ной науки». Лучшим из  них было «свойственно
рассуждать с самоиронией», «не принимая ни одну
мысль без критики». Однако они обычно слишком
умствовали (слишком тщательно обосновывая свои
утверждения), чтобы удержать внимание аудито-
рии. Ведущие ток-шоу редко приглашали их по-
вторно. Люди, от которых что-то зависит, считали,
что у них нет времени их выслушивать.
«Ежам» Тетлока, напротив, чужда была само-
ирония, и они отметали всякую критику. Агрессив-
но используя широкие формулировки, они «в не-
терпении щетинились на  тех, кто „не  сечет“».
Когда вырытые ими интеллектуальные ямы ста-
новились слишком глубокими, они просто-напро-
сто рыли глубже. Они  становились «пленниками
своих предубеждений» и  своего самодовольства.
Их громкие и  яркие заявления хорошо было ци-
тировать, но имели мало общего с тем, что проис-
ходило потом.
На  основе всего этого Тетлок вывел «теорию
правильных суждений», согласно которой «са-
мокритичные мыслители лучше понимают про-
тиворечивую динамику развивающихся ситуаций,
более осторожны в оценке собственных прогности-
ческих способностей, лучше помнят свои ошибки,
менее склонны к их оправданию, более расположе-
ны к  своевременному пересмотру своих представ-
лений и — благодаря всем этим положительным
качествам  — имеют больше шансов реалистично
оценивать вероятность будущих событий»14. Ины-
ми словами, у «лис» получается лучше.

23
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

IV
Критерием хорошей теории является ее способ-
ность объяснять прошлое — ведь только при этом
условии мы можем доверять ее возможным выводам
о будущем. Однако «прошлое» Тетлока составляло
полтора десятилетия, в течение которых он прово-
дил свой эксперимент. Геродот нам дает возмож-
ность применить заключения Тетлока — правда,
без такого аккуратного учета ограничивающих усло-
вий — к эпохе, весьма далекой от нашей. Несмотря
на расстояние, они на удивление хорошо работают.
Переправившись через Геллеспонт, Ксеркс начал
свое продвижение, уверенный в том, что размеры его
армии и великолепие его свиты сделают сопротив-
ление бесполезным: «даже если бы все греки и, более
того, все люди, живущие в западных странах, собра-
лись вместе, они не смогли бы сразиться со мной».
Пока Ксеркс двигался через Фракию, Македонию
и Фессалию, все вроде бы шло по плану, хотя про-
движение неизбежно было очень медленным.
Его армия была столь велика, что выпивала це-
лые реки и озера до того, как все ее части переправ-
лялись на другой берег. Львы (все еще многочис-
ленные в этой местности) распробовали верблюдов,
на которых везли припасы. И даже покладистые
греки были просто не в состоянии удовлетворить
кулинарные запросы Ксеркса: один из них принес
благодарность богам за то, что царь обедает лишь
один раз в день, потому что, если бы от его горо-
да потребовали обеспечить столь же обильный за-
втрак, как и обед, который требовал Ксеркс, его жи-
телям осталось бы или бежать, или быть «стертыми
в пыль, испытав то, что еще не выпадало на долю
ни одного народа на земле»15.
Ксерксу также было не  под  силу и  выровнять
весь рельеф. Чтобы попасть в Аттику, персам нуж-
но было пройти через узкий Фермопильский про-

24
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

ход, и  именно там спартанцы Леонида — намно-


го меньший по численности и наскоро собранный
отряд — задержали его армию на  несколько дней.
Ни сам Леонид, ни его элитные «триста спартан-
цев» не  спаслись, но  их отказ сдаться показал,
что  Ксеркс уже не  мог добиваться задуманного
одним устрашением. Тем временем шторма, под-
нявшиеся в конце лета на Эгейском море, утюжи-
ли корабли его флота, пока афиняне, выполняя
приказ полководца Фемистокла, эвакуировали го-
род. Это поставило Ксеркса перед  той  же дилем-
мой, перед  которой оказался Наполеон в  Москве
в 1812 году: что делать, если ты, захватив город, на-
шел его уже брошенным, да еще накануне зимы?
Царь царей, действуя в  своем стиле, применил
новые меры устрашения. Он  сжег Акрополь, а  за-
тем водрузил еще один трон еще на  одном холме
с видом на еще одно водное пространство и приго-
товился наблюдать за тем, как остатки его флота до-
вершат его триумф. Конечно, дым, поднимавший-
ся от самого священного храма Афин, не добавлял
боевого настроя афинским гребцам. Но  это был
пролив у острова Саламина, команды трирем были
хорошо обучены, а  дельфийский оракул обещал
афинянам безопасность за  «деревянными стена-
ми», и, наверное, он имел в виду именно те стены,
что умеют плавать. И на глазах у Ксеркса греки пу-
стили на дно его флот и перебили уцелевших вои-
нов — которых в любом случае не научили плавать.
Теперь у царя не было выбора, и он вынужден был
с  большим опозданием последовать совету своего
дяди и возвратиться домой16.
Фемистокл ускорил отступление царя, распро-
странив слухи о том, что следующая цель афинян —
это мосты через  Геллеспонт. Испуганный Ксеркс
поспешил форсировать пролив в  обратном на-
правлении, бросив свои деморализованные армии
на произвол судьбы. Потом греки разгромили пер-
сов при Платеях, но еще одно возмездие находчи-

25
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

во поручили драматургу. В трагедии Эсхила «Пер-


сы», впервые поставленной через восемь лет после
битвы при  Саламине, Ксеркс, в  изорванной оде-
жде, едва волоча ноги, является в собственную сто-
лицу под горестные стенания тех самых жителей,
что прежде бурно славили его, и слышит слова при-
зрака Дария, уже пристыженного ранее: «Не зано-
сись, смертный, не к лицу тебе»17.
Геродот использовал пьесу Эсхила в своей «Ис-
тории»18. Может быть, он опирался на него и тогда,
когда писал о снах Ксеркса (в которых ему являет-
ся если не призрак, то по крайней мере дух Дария),
которые вообще побудили его идти к Геллеспонту?
Мы не можем знать это наверняка: духи — весьма ту-
манная материя. И все же забавно вообразить себе,
как эта тень, чьей бы она ни была, воспользовалась
своими сверхъестественными способностями, что-
бы заглянуть в будущее и услышать, а затем вернуть-
ся и передать безутешному царю царей предостере-
жение профессора Тетлока о том, как часто «лисы»
оказываются правы, а «ежи» остаются в дураках.

V
Вторжение Ксеркса в Грецию — это ранний, но очень
наглядный исторический пример «ежового» пове-
дения. Быть царем царей что-нибудь да  значило:
если Ксеркс смог собрать величайшую в  истории
армию, обратив воду Геллеспонта в твердь, а сушу
на  полуострове Афон в  воду, то  было  ли вообще
на свете что-то, что было бы ему не под силу? По-
чему бы после покорения Греции не захватить всю
Европу? Почему бы даже, как он спросил себя од-
нажды, не построить «Персидскую империю до са-
мого Зевсова неба»?19
Но Ксерксу не удалось, как это обычно случает-
ся с  «ежами», правильно соотнести цели и  сред-
ства. Поскольку цели существуют лишь в  вообра-

26
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

жении, они могут быть бесконечно разнообразны:


почему  бы, например, не  водрузить трон с  пре-
красным видом на  Землю прямо на  Луне? Сред-
ства же до обидного конечны: это реальные войска
на суше, корабли на море и матросы для этих ко-
раблей. Чтобы чего-то добиться, нужно соединять
цели со средствами. Но их никогда нельзя путать.
Ксеркс считал, что его возможности могут быть
ограничены только его устремлениями. Он надеял-
ся на лучшее, полагая, что оно же будет и худшим.
Он  жил только настоящим, отрезая себя от  про-
шлого, где живет опыт, и от будущего, где прячут-
ся неожиданности20. Если бы Ксеркс улавливал эти
различия, он бы понял, что его армия и флот про-
сто-напросто не могли доставить все необходимое
даже для того, чтобы только начать его вторжение
в  Грецию. Если  бы царь не  сумел уговорить тех,
кого он завоевывал, снабжать его армию (что было
непросто), его войско скоро начало  бы страдать
от голода, жажды или усталости (даже если бы его
самого это не  коснулось). Сопротивление немно-
гих, как  при  Фермопилах, поколебало  бы уверен-
ность многих. К тому же близилась зима.
Но  и  в  том, чтобы следовать советам «лисы»
Артабана, были свои риски. Он мог предупредить
Ксеркса, что ожидает его на другом берегу Геллес-
понта: выпиваемых реках, голодных львах, внезап-
ных штормах, озлобленных местных жителях, неис-
товых бойцах, загадочных предсказаниях, яростных
гребцах и тех, кто утонет, не умея плавать: посколь-
ку причины всего этого были постижимы, их след-
ствия были предсказуемы. Но только о частностях,
поскольку даже самый внимательный наблюда-
тель не может предвидеть, как они повлияют на си-
туацию в совокупности. Действуя совместно, малые
вещи могут давать непредсказуемо большие резуль-
таты — и все же лидеры не могут позволить неопре-
деленности парализовать себя. Они должны казать-
ся знающими, что делают, даже если это не так.

27
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Ксеркс довел этот принцип до  беспощадной


крайности. Когда лидиец Пифий дал царю все вой-
ско и всю казну, которые тот потребовал для сво-
его похода, кроме своего старшего сына, которого
просил оставить при нем, Ксеркс нашел незабывае-
мый способ продемонстрировать твердость своих
намерений: он велел рассечь юношу пополам, а за-
тем приказал своей армии пройти между окровав-
ленными половинами его тела21. Это не  оставило
сомнений касательно решимости Ксеркса, но  эта
(в буквальном смысле слова) красная черта отреза-
ла ему путь обратно. Теперь он едва ли смог бы пе-
редумать, даже если бы захотел.
Трагедия Ксеркса и Артабана заключалась в том,
что  каждому из  них не  хватало качеств другого.
Царь, подобно «ежам» Тетлока, способен был дер-
жать внимание слушателей, но  то  и  дело попа-
дал в ямы. Его советник, подобно «лисам» Тетло-
ка, обходил ямы, но  не  мог удержать аудиторию.
Ксеркс был прав. Стремясь предвидеть все, риску-
ешь не  достичь ничего. Но  прав был и  Артабан.
Если ты не подготовился ко всему, что может слу-
читься, что-то из этого всего обязательно случится.

VI
Ни  Ксеркс, ни  Артабан, таким образом, не  про-
шли  бы тест на  «первоклассный ум», который
Ф. Скотт Фицджеральд определил в  1936  году как
«способность одновременно удерживать в  созна-
нии две прямо противоположные идеи и при этом
не терять другой способности — действовать»22. Воз-
можно, что  в  этих словах Фицджеральда не  было
ничего, кроме упрека, адресованного самому себе.
Его писательская карьера к этому времени была уже
на закате, а через четыре года он умер от алкоголиз-
ма, болезни сердца и горечи забвения, которое было
еще мучительнее из-за былой славы. Ему было все-

28
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

го 44 года23. Но таинственная многозначность это-


го афоризма, как  и  афоризма Берлина о  «лисах»
и «ежах», сделала его бессмертным. Ему позавидо-
вал бы сам дельфийский оракул24.
Одна из возможных интерпретаций этой опре-
деленной Фицджеральдом оппозиции состоит
в  том, чтобы использовать лучшие и  отбрасывать
худшие аспекты каждой из двух противоположно-
стей, то есть искать именно тот компромисс, кото-
рый не удался Ксерксу и Артабану двадцать четы-
ре века назад. Но как это возможно? Легко понять,
что два ума могут прийти к противоположным вы-
водам, но  как  противоположности могут мирно
уживаться в уме одного человека? Этого явно нель-
зя было сказать об уме самого Фицджеральда, про-
жившего такую  же мучительную жизнь, как  Тол-
стой, но вдвое более краткую.
Лучший ответ на этот вопрос дал, как это ни па-
радоксально, Берлин, посвятивший значительную
часть своей более продолжительной и счастливой
жизни примирению конфликтов, существующих
в отдельных умах. В мире, который предстает перед
нами в обычном опыте, писал он, мы сталкиваемся
с выбором между «конечными целями, претендую-
щими на абсолютность, и, осуществляя одну из них,
неизбежно жертвуем другой». Мы реже выбираем
между явными альтернативами — например, доб-
ром и злом, и чаще — между одним и другим бла-
гом, которые мы  не  можем иметь одновременно.
«Можно заботиться о  спасении души, можно со-
здавать великое и  славное государство или  ему
служить, — писал Берлин, — но  нельзя заниматься
и  тем и  другим одновременно». Или, выражаясь
языком, понятным любому ребенку, ты не можешь
съесть все вкусняшки, полученные на  Хэллоуин,
чтобы тебя потом не стошнило.
Мы решаем эти дилеммы, растягивая их во време-
ни. Мы стремимся к одним целям сейчас, другие от-
кладываем на потом, а третьи признаем недостижи-

29
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

мыми. Мы выбираем, что чему соответствует, а потом


решаем, чего и когда мы можем достичь. Это может
быть непросто: Берлин подчеркивал «необходимость
и мучительность выбора». Но если бы исчез выбор,
добавлял он, вместе с ним исчезла бы и «свобода вы-
бора», и, следовательно, свобода как таковая25.
Как же тогда нам быть с утверждением Берлина
в  его эссе о  Толстом, что  «люди вообще» делятся
на «лис» и «ежей»? Должны ли мы определять себя
как  «лису» или  «ежа», как  Тетлок просил своих
экспертов? Берлин признал, незадолго до смерти,
что это необязательно. «Некоторые люди не явля-
ются ни „лисами“, ни „ежами“, а некоторые явля-
ются и тем, и другим». Он просто играл в «интел-
лектуальную игру». Остальные же восприняли это
слишком серьезно26.
Это объяснение имело смысл в общем контек-
сте мысли Берлина, ибо о каком выборе могла бы
идти речь, если бы мы сидели, подобно животным,
по клеткам27 своих категорий (что делало бы наше
поведение совершенно предсказуемым)? Если,
как утверждал Фицджеральд, уму необходимо ви-
деть противоположности, если свобода есть выбор,
как считал Берлин, то приоритеты нельзя расста-
вить заранее. Они должны отражать, кто мы есть,
но вместе с тем и переживаемый нами опыт: мы мог-
ли бы знать заранее первое, но не всегда второе. Нам
необходимо сочетать в пределах одного сознания
(нашего собственного) свойственное «ежам» чув-
ство направления и  свойственную «лисам» вос-
приимчивость к происходящему вокруг. Сохраняя
при этом способность действовать.

VII
Но где — кроме как в переиначенном названии про-
изведения Джейн Остин — можно найти такое со-
единение «разума и чувствительности»? Она дает

30
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

нам подсказку, ибо только повествование способ-


но показать развитие дилеммы во времени. Недо-
статочно представить варианты выбора как  срезы
под микроскопом. Нам нужно видеть процесс из-
менения, и  мы  достигаем этого только воссозда-
вая прошлое в историях, биографиях, поэмах, пье-
сах, романах или фильмах. Лучшие из них делают
изображение и  более резким, и  более туманным:
они спрессовывают происходящее, чтобы яснее по-
казать границу между научением и развлечением,
и  вместе с  тем размывают ее. Другими словами,
они  представляют собой драматизации. А  главное
требование к драматизации — она не должна быть
скучной.
Фильм Стивена Спилберга «Линкольн» (2012) —
это один из  лучших образцов драматизации.
В  фильме показано, как  президент, которого иг-
рает Дэниел Дэй-Льюис, стремится реализовать
положение Декларации независимости о  том,
что  все люди созданы равными: можно  ли найти
более похвальную цель для  «ежа»? Но  для  того,
чтобы отменить рабство, Линкольну нужно про-
вести тринадцатую поправку через  упирающуюся
палату представителей, и  здесь он  совершает са-
мые что  ни  на  есть «лисьи» маневры. Он  прибе-
гает к сделкам, взяткам, лести, выкручиванию рук
и прямой лжи: зритель почти чувствует в зале за-
пах табачного дыма, висящего во  всех помещени-
ях по ходу фильма28.
Когда Таддеус Стивенс (Томми Ли Джонс) спра-
шивает президента, как он может применять для до-
стижения столь благородной цели столь низкие
приемы, Линкольн рассказывает, чему научила его
в юности работа землемера:

Компас прямо укажет тебе направление на север


от того места, где ты стоишь, но ничего не скажет
тебе о болотах, пустынях и ущельях, которые по-
падутся тебе по пути. Если, стремясь достигнуть

31
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

намеченной цели, ты бросишься прямо вперед,


и в итоге просто увязнешь в болоте, то какой тебе
был толк от того, что ты знал, где север29?

Когда я  смотрел этот фильм, у  меня возникло


странное чувство, будто рядом со мной сидит Бер-
лин, который в  конце этой сцены наклоняется
ко  мне и  торжествующе шепчет: «Видишь? Лин-
кольн знает, когда нужно быть „ежом“ (сверяясь
с компасом), а когда „лисой“ (обходя болото)!».
На  самом деле Линкольн, насколько мне из-
вестно, никогда ничего такого не  говорил, а  Бер-
лин, к  сожалению, не  видел фильма Спилберга.
Но в сценарии Тони Кушнера мы видим фицдже-
ральдовское соединение ума, противоположных
идей и  способности действовать: Линкольн одно-
временно держит в уме долгосрочные устремления
и  текущие задачи. Он  увязывает «лис» и  «ежей»
Берлина с  его  же центральной идеей о  неизбеж-
ности — и непредсказуемости — выбора: Линкольн
не может знать заранее, какие сделки ему нужно бу-
дет заключить, пока он не увидит, какие результа-
ты принесут предыдущие. В фильме снова и снова
большое увязывается с малым: Линкольн понима-
ет, что итоги голосования в палате и, следователь-
но, будущее рабства в Америке запросто могут зави-
сеть от того, кто получит должность почтмейстера
в какой-нибудь деревне.
Таким образом, в «Линкольне» Спилберга пока-
заны и развернутые во времени действия (Берлин),
и  сосуществование противоположностей в  про-
странстве (Фицджеральд), и  смена масштаба (мо-
жет быть, Толстой?). Ведь оба Линкольна — и изо-
браженный в  фильме, и  реальный, интуитивно
понимали то, что  старался показать нам Толстой
своей эпической драмой: все связано со всем. Мо-
жет быть, именно поэтому великий писатель, редко
видевший «величие» в лидерах, посмертно вознес
хвалу убитому президенту30.

32
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

VIII
Переходы от одного масштаба к другому в «Войне
и  мире» по-прежнему изумляют читателей. Тол-
стой переносит нас во  внутренний мир Наташи
на  ее первом балу, Пьера, оказавшегося на  дуэли
и оставшегося в живых, князя Болконского и графа
Ростова, самого сурового и  самого снисходитель-
ного из отцов в современной литературе. Но затем
масштаб меняется («камера» Толстого «отъезжа-
ет») и вместо деталей личной жизни людей мы ви-
дим целые армии, проносящиеся через Европу; по-
том новое приближение — и в фокусе оказываются
командующие ими императоры и офицеры; еще бо-
лее крупный план — и мы видим портреты обычных
солдат, которые жили, шагали строем и сражались
в этих армиях. После Бородино «камера» Толсто-
го снова «отъезжает», показывая объятую пожа-
ром Москву, затем приближается вновь, и  мы  ви-
дим людей, покидающих горящий город, и  среди
них — тяжело раненный князь Андрей, умирающий
на руках у Наташи, которую он полюбил за три года
и за сотню страниц до этого на ее первом балу.
Толстой словно говорит нам: смотрим  ли мы
на действительность сверху вниз или снизу вверх,
на неопределенном количестве уровней существу-
ет бесконечное множество возможностей, и  все
они существуют одновременно. Некоторые из них
предсказуемы, большинство — нет, и только и к их
изображению может подступиться лишь драмати-
зация, свободная от рабской зависимости от теорий
и архивов, на которую обречены ученые31. И все же
обычным людям чаще всего удается их уловить.
В  своем эссе о  Толстом Берлин попытался объяс-
нить, как это возможно:

История, и  только история, только сумма кон-


кретных событий, произошедших в  определен-

33
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ном месте в определенное время, — сумма реаль-


ного опыта реально существовавших людей в их
отношении друг к другу и к трехмерному, эмпи-
рически воспринимаемому физическому миру!
Только здесь и следует искать строительный ма-
териал для  настоящих ответов, которые понят-
ны и без каких-то особенных чувств или качеств,
не свойственных обычным людям32.

Это довольно замысловатый пассаж даже для Бер-


лина, который редко считал простоту изложения
достоинством. Но мне кажется, что здесь он гово-
рит о восприимчивости к окружающему, для кото-
рой одинаково важны время, пространство и мас-
штаб. Ее никогда не  было у  Ксеркса, несмотря
на  все старания Артабана. Толстой приблизился
к ней, пусть только в романе. Но Линкольн — у ко-
торого не было своего Артабана и которому не дове-
лось прочесть «Войну и мир» — каким-то образом,
кажется, достиг ее, идя путем обычного здравого
смысла, столь необычного среди великих лидеров.

IX
Под здравым смыслом я имею в виду ту легкость,
которая в  большинстве случаев позволяет нам
справляться с трудностями. Мы обычно знаем, куда
направляемся, но  постоянно корректируем свой
маршрут, чтобы обойти неожиданные препятствия,
в том числе те, которые ставят у нас на пути другие,
двигаясь к собственным целям. Мои студенты, на-
пример, умудряются, не отрываясь от электронных
устройств, которые, кажется, уже приросли у  них
к ладоням или ушам, ловко избегать столкновений
с  фонарными столбами, испуганными преподава-
телями и своими товарищами, передвигающимися
таким же способом. Не все мы обладаем такой лов-
костью, но нет ничего необычного в том, что наше
сознание способно одновременно ощущать теку-

34
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

щую ситуацию вокруг и  сохранять долгосрочное


ощущение направления. Мы живем с этими проти-
воположностями каждый день.
Психолог Даниэль Канеман объясняет эту спо-
собность тем, что  мы  неосознанно используем
мышление двух типов. «Быстрое» мышление ин-
туитивно, импульсивно и зачастую эмоционально.
Оно обеспечивает при необходимости мгновенное
действие: благодаря ему мы не налетаем на предме-
ты или не даем им налетать на нас. «Медленное»
мышление осознанно, целенаправленно и, как пра-
вило, имеет логический характер. Оно не  обяза-
тельно должно завершаться действием: это тот
способ, которым мы  постигаем явления. Тетлок
усматривает аналогию этого различия в человече-
ском геноме и  объясняет ее на  примере зверушек
Берлина:

«Лисы» оказались лучше приспособлены к выжи-


ванию в быстро меняющихся условиях, где пре-
имущество получают те, кто быстро отказывается
от  плохих идей. «Ежи» оказались лучше при-
способлены к  выживанию в  статичных услови-
ях, где преимущество дает упорство в следовании
однажды найденным верным формулам. Наш
вид — homo sapiens — преуспел благодаря владе-
нию обеими моделями поведения33.

Таким образом, мы обязаны своим существованием


тому, что живы до сих пор, той скорости, с которой
мы способны переключаться между быстрым и мед-
ленным мышлением — между поведением «лис»
и  поведением «ежей». Ведь если  бы мы  никогда
не ушли дальше мнения о самих себе как о чем-то
большом и целом, мы оказались бы даже не в боло-
те, о котором говорил Линкольн, а в битумных озе-
рах вместе с мамонтами.
Но  почему  же такая гибкость не  свойственна
властителям? Почему на  дальнем конце истории
Ксеркс и  Артабан так плохо понимали ее необхо-

35
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

димость? Почему на  ее ближнем конце эксперты


Тетлока с  такой готовностью относили себя либо
к «лисам», либо к «ежам», но не к тем и другим од-
новременно? И почему мы считаем правление Лин-
кольна выдающимся, если все, что он делал, обыч-
ные люди делают каждый день? Здравый смысл
в  этом отношении подобен кислороду: чем выше,
тем его меньше. «С большой силой приходит боль-
шая ответственность», — напомнил Человеку-пау-
ку дядя Бен в известной сцене,34 — но также и опас-
ность совершения глупостей.

X
Их и  должна предотвращать большая стратегия.
Я определю этот термин в контексте данной кни-
ги как  соотнесение потенциально бесконечных
устремлений с неизбежно ограниченными возмож-
ностями. Если вы ставите перед собой цели, кото-
рых нельзя достичь имеющимися у  вас средства-
ми, то рано или поздно вам придется ограничить
масштаб ваших целей, чтобы они  соответствова-
ли вашим средствам. Расширение возможностей
может помочь вам достичь большего числа целей,
но не всех, поскольку цели могут быть бесконечны-
ми, средства же — никогда. Как бы вы ни провели
эту линию, всегда останется какая-то связь между
реальным и воображаемым (тем местом, где вы на-
ходитесь сейчас, и тем местом, куда вы хотите по-
пасть). У вас нет стратегии, пока вы не соединили
эти точки — как  бы они  ни  различались — приме-
нительно к  той конкретной ситуации, в  которой
вы действуете.
В  какой  же момент оказывается необходимым
прилагательное «большая»? Это, на  мой взгляд,
связано с тем, что поставлено на карту. В вашей сту-
денческой жизни не произойдет фундаментальных
перемен, если вы поспите завтра утром на двадцать

36
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

минут больше, а  расплатой за  это станет холод-


ный сэндвич по  пути на  лекцию вместо горячего
завтрака. Однако ставки возрастают, если учесть,
чему вы учитесь на этих занятиях, как это связано
с  другими учебными предметами, какую вы выбе-
рете специализацию и  какую затем получите сте-
пень, как вы можете использовать это в профессии
и в кого вы можете влюбиться в процессе. Страте-
гии становятся крупнее, даже не выходя за преде-
лы субъективного восприятия. Неверно говорить
поэтому, что большая стратегия может быть у госу-
дарства, но таковой не может быть у отдельного че-
ловека. Соотнесение обязательно не только во вре-
мени и пространстве, но и в масштабе.
И  все  же понятие «большой стратегии» тради-
ционно ассоциируется с планированием и ведени-
ем войн. Это не  удивительно, учитывая тот факт,
что первые описания отношений устремлений и воз-
можностей появились в  связи с  необходимостью
проведения военных операций. «Помыслим, какое
из дел сих последствие будет? — наставляет ахейцев
мудрый Нестор у Гомера в критический момент за-
тянувшейся осады Трои. — Может быть разум по-
может»35. Но  необходимость такого соотнесения
восходит к гораздо более древнему прошлому — ве-
роятно, к первому предку человека, прикидываю-
щему, как заполучить желаемое при помощи имею-
щихся у него средств36.
Если не считать жизни после смерти, то наибо-
лее общим устремлением людей всегда было, без-
условно, сохранение жизни. Все прочие задачи —
от  простых (поиск пропитания, крова и  одежды)
до  самых сложных (управление великими импе-
риями) — требовали применения все более слож-
ных стратегий. Определить, что является успехом,
всегда было трудно, но здесь помогала сама ограни-
ченность средств. Дело в том, что, хотя удовлетво-
рение — это в конечном счете состояние сознания,
для его достижения нужно потратить реальные ре-

37
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

сурсы — именно поэтому всегда возникала необ-


ходимость соотнесения целей и средств, а значит,
и стратегии.

XI
Так возможно  ли научить большой стратегии
или по крайней мере здравому смыслу, на котором
она держится? Если Линкольн, формальное обра-
зование которого было меньше, чем у любого друго-
го президента США, узнал все, что ему было нужно,
из  книг, которые подбирал сам, и  из  осмысления
собственного опыта, то разве мы не можем посту-
пать так же?37 Ответ прост: Линкольн был гений,
а большинство из нас — нет. Шекспира, судя по все-
му, никто не учил писать. Значит ли это, что учите-
ля не нужны вообще?
Важно помнить еще и о том, что у Линкольна —
как и у Шекспира — была целая жизнь на то, что-
бы стать теми, кем они стали. У сегодняшних мо-
лодых людей нет этого времени: сегодня общество
жестко разделяет этапы получения общего обра-
зования, профессиональной подготовки, карьеры
в организации, управленческой работы в ней и жиз-
ни на  пенсии. Это усугубляет проблему, на  кото-
рую уже давно указывал Генри Киссинджер: «ин-
теллектуальный капитал», накопленный лидерами
прежде, чем они  достигнут вершины, — это все,
на что они могут опереться, будучи на вершине38.
Теперь у людей меньше времени для освоения но-
вого, чем было у Линкольна.
Получается, что именно высшая школа должна
воспитывать умы студентов, пока она владеет их
вниманием. Но и в академических кругах нет един-
ства. Образовался разрыв между изучением исто-
рии и построением теории, хотя для соотнесения
целей со средствами нужно и то и другое. Истори-
ки, понимая, что в их науке наиболее плодотворны

38
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

исследования в специальных областях, обычно из-


бегают обобщений, без которых не бывает теории:
тем самым они  лишают себя способов упрощения
своей сложной материи, которые позволяют нам
ориентироваться в  ней. Теоретики, которым хо-
чется, чтобы их воспринимали как  «ученых», ис-
следующих общество методами точных наук, стре-
мятся к  «воспроизводимости» результатов: это
приводит к упрощению сложных вещей ради пред-
сказуемости. Оба этих лагеря не учитывают взаимо-
связи между общим и частным — между универсаль-
ным и локальным знанием — составляющие основу
стратегического мышления. Кроме того, предста-
вители обеих групп слишком часто плохо пишут,
усугубляя недостатки метода невнятностью изло-
жения39.
Есть, однако, и более старый способ, посредством
которого история и  теория действовали сообща.
Макиавелли намекает на  него в  письме-посвяще-
нии к  своему произведению «Государь». Превы-
ше всего, пишет он, я ценю «познания мои в том,
что  касается деяний великих людей, приобретен-
ные мною многолетним опытом в делах настоящих
и непрестанным изучением дел минувших». Он из-
ложил их квинтэссенцию в «небольшой книжке»,
которая позволила бы «[его светлости Лоренцо Ме-
дичи] за ничтожное время усвоить все выношенное
мной [Макиавелли] на протяжении долгих лет сре-
ди стольких скорбей и опасностей»40.
Карл фон Клаузевиц развивает метод Макиа-
велли более полно в своем монументальном, хотя
и незавершенном, классическом труде «О войне»41.
Сама по себе история, пишет он, представляет со-
бой лишь долгую череду рассказов. Это не означает,
что  они  бесполезны, поскольку теория, понимае-
мая как  самая суть дела, избавляет вас от  необхо-
димости выслушивать их все снова. Для этого нет
времени, когда вы готовитесь к битве или начинае-
те любое другое рискованное предприятие. Но вы

39
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

не можете и просто бродить кругом, как Пьер у Тол-


стого на  Бородинском поле. Поэтому-то и  нужно
обучение.
Хорошо обученный солдат, безусловно, будет
действовать эффективнее, чем совсем не  подго-
товленный, но  что  есть «обучение» в  понимании
Клаузевица? Это способность пользоваться прин-
ципами, применявшимися в разное время и в раз-
ных местах, позволяющая вам понимать, что было
и  что  не  было действенно в  прошлом. Затем вы
применяете их к имеющейся ситуации, и здесь уже
идет речь о масштабе. В результате вы имеете план,
опирающийся на прошлое, привязанный к настоя-
щему и  направленный на  достижение некоторой
цели в будущем.
Сражение, однако, не  развивается по  плану
во  всех отношениях. Его результат будет зависеть
не только от действий другой стороны — от «извест-
ных неизвестных», согласно знаменитой фразе быв-
шего министра обороны США Дональда Рамсфел-
да42 — но и от «неизвестных неизвестных», то есть
всего того, что  может пойти не  так еще до  вашей
встречи с противником. Все вместе эти факторы со-
ставляют то, что Клаузевиц называл «трением» —
столкновение теории с  реальностью, о  котором
много веков назад Артабан пытался предупредить
Ксеркса у Геллеспонта.
Поэтому единственное решение состоит в  им-
провизации, но  это означает не  просто придумы-
вать решения на  ходу. Возможно, вы будете при-
держиваться плана, возможно, вы его измените,
а  может быть, и  полностью отвергнете. Но, ка-
ковы  бы ни  были неизвестные, отделяющие вас
от цели, вы, подобно Линкольну, будете знать свой
азимут. В вашей памяти будет целый арсенал вари-
антов действий, известных вам, говоря словами Ма-
киавелли, благодаря опыту, приобретенному весь-
ма дорогой ценой теми, кто жил до вас. Остальное
зависит от вас.

40
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

XII
Суда, пересекающие Геллеспонт в  наши дни, все
еще соединяют поля сражений, как когда-то мосты
Ксеркса: чуть южнее по  азиатскому берегу нахо-
дится Троя, а на европейском берегу, даже ближе —
Галлиполи. Но сегодня это паромы, а перевозимые
ими армии — туристы, пользующиеся тем, что поля
сражений, разделяемые тридцатью веками, нахо-
дятся лишь в пятидесяти километрах друг от друга.
У них даже остается время для осмотра Троянского
коня в Чанаккале — не подлинного, конечно, а эле-
мента реквизита, оставшегося после съемок филь-
ма 2004 года с участием Брэда Питта.
Открывающиеся им виды не  так величествен-
ны, как зрелище, которое наблюдал Ксеркс со сво-
его возвышения в  480 году до  н. э., но  позволяют
сделать важный вывод: сегодня опыт реальных
сражений приобрести сложнее, чем даже в  недав-
нем прошлом. Чем  бы это ни  объяснялось: стра-
хом того, что  мировая война может уничтожить
всех участников, возвращением малых войн, в ко-
торых ведущие их страны участвуют не так тоталь-
но, как  раньше, или  простым везением — сегодня
на полях сражений оказывается меньше людей, чем
в прошлом. Им на смену приходят туристы.
Но  идея обучения, развитая Клаузевицем, со-
храняет всю свою актуальность. Это лучшая защи-
та от нарастания глупости стратегий с нарастани-
ем масштаба задач: проблемы, которая возможна
как  в  мирное, так и  в  военное время. Единствен-
ный способ совмещать явные противоположности
планирования и импровизации — это учить здраво-
му смыслу и умению понимать, когда следует быть
«ежом», а когда «лисой». Где же, если не в армии
или  (лишь частично) в  высшей школе или  в  про-
фессиональной жизни после нее, сегодняшние мо-
лодые люди могут получить такое образование?

41
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

«Битва при  Ватерлоо была выиграна на  спор-


тивных площадках Итона», не  сказал, но  опреде-
ленно должен был бы сказать герцог Веллингтон,
этот главный источник афоризмов Викторианской
эпохи43. Ведь помимо войны и  подготовки к  ней
именно в  соревновательном спорте наиболее ха-
рактерным образом проявляется это сочетание
квинтэссенции прошлого, планируемого настоя-
щего и неопределенного будущего, о которых пи-
сал Клаузевиц. В наши дни, когда мода на подтя-
нутость и  спортивную форму намного выше, чем
в  эпоху выдающегося герцога, игровыми видами
спорта занимается больше людей, чем когда  бы
то ни было. Но что вам это дает и какое отношение
это имеет к большой стратегии?
Дело в том, что вы учитесь игре с помощью тре-
нера, который занимается тем  же «обучением»,
какое проводили сержанты «учебки» во  времена
обязательной военной службы: он  объясняет вам
принципы игры, развивает выносливость, следит
за  дисциплиной, учит взаимодействовать в  игре,
проигрывать и восстанавливаться после проигры-
ша. Но, как только игра началась, ваш тренер может
только кричать или хмуриться, находясь в стороне.
Вы и ваши товарищи по команде предоставлены са-
мим себе. И все же вы добьетесь большего, если у вас
был тренер: не  случайно зарплаты тренеров в  не-
которых американских университетах превышают
зарплаты ректоров, которые их нанимают.
Но означает ли что-либо из сказанного выше,
что в игре вы были либо «ежом», либо «лисой»? Ве-
роятно, вы сочли бы этот вопрос глупым, посколь-
ку вы были и тем и другим: у вас был план, подо-
бающий «ежу», вы корректировали его ситуатив-
но, как подобает «лисе», и выиграли или проиграли
в зависимости от того, насколько он сработал. Огля-
дываясь назад, вам трудно было бы сказать, в какой
момент вы были «ежом», а в какой — «лисой». Дей-
ствуя, вы удерживали в уме противоположные идеи.

42
П Е Р Е Х О Д Ч Е Р Е З  Г Е Л Л Е С П О Н Т

В большинстве жизненных ситуаций все проис-


ходит почти так  же, и  мы  делаем этот выбор ин-
стинктивно или почти инстинктивно. Но с ростом
наших полномочий и влияния на людей мы боль-
ше задумываемся о собственных действиях. Когда
за вами наблюдает много людей, действие становит-
ся публичным действом. Теперь уже важна репута-
ция, а это ограничивает свободу действий. Лидеры,
добравшиеся до вершины — как Ксеркс или экспер-
ты Тетлока — могут становиться пленниками соб-
ственного превосходства, оказываясь запертыми
в границах роли, из которой уже не могут выйти.
Таким образом, эта книга о  «Геллеспонтах со-
знания», пролегающих между таким лидерством
и здравым смыслом. Между этими двумя берегами
необходимы свободно проходимые и частые мости-
ки, ибо только свободное движение между ними
делает возможной большую стратегию: правиль-
ную увязку целей и  средств. Но  течения быстры,
ветра переменчивы, а мосты — хрупки. И хотя сего-
дня нам уже не нужно запугивать или задабривать
море, как это делал Ксеркс, но, изучая то, как мно-
гие после него справлялись с  этими противоре-
чиями логики и  лидерства, мы, наверное, можем
лучше подготовить себя к переходу тех «Геллеспон-
тов», которые рано или  поздно встретятся на  на-
шем пути.
ГЛАВА 2
Длинные стены

С
В Ы С О Т Ы они могли бы показаться гигант-
ской костью, которую какой-нибудь сытый
бог, сидящий намного севернее, на  Олим-
пе, чисто обглодал и  лениво швырнул через  всю
южную Аттику. Один ее конец, похожий на сустав,
опирался на скалистый утес, другой доходил прак-
тически до моря. Ее длина была около десяти ки-
лометров, но  из-за утолщений на  каждом конце
ее периметр достигал двадцати семи километров.
Утолщения соединяла невероятно тонкая косточ-
ка в  шесть с  половиной километров длиной: по-
ставленная вертикально, такая структура слома-
лась бы под собственным весом. Но такое никому
не пришло бы в голову, потому что это были сте-
ны — самые длинные из  когда-либо окружавших
два города1.
В  Афинах, лежащих на  их северо-восточном
конце, к  моменту окончания их строительства
в 457 году до н. э. жило порядка двухсот тысяч че-
ловек. В  Пирее, на  юго-западном конце, жителей
было меньше, а  места больше: для  Афин это был
порт средиземноморской торговли, а также строи-
тельная, ремонтная и провиантская база их военно-
го флота, «деревянные стены» которого принесли
победу при  Саламине двадцать три года тому на-
зад. Уже много лет после того, как Афины утратили
свое завоеванное тогда первенство, историк Плу-
тарх увидел в  зданиях и  общественных простран-
ствах города «цвет новизны», как будто «эти про-

44
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

изведения проникнуты дыханием вечной юности,


имеют нестареющую душу». Надо всем этим ца-
рил перестроенный Акрополь — все еще со  следа-
ми пожара, устроенного персами, — возвышающий-
ся на своем утесе, где он стоит и сегодня, пережив
с тех пор множество других бед и злоключений.
Стены, соединявшие Афины и Пирей, отстояли
друг от друга примерно на тридцать метров: доста-
точно широко, чтобы вместить двусторонний поток
людей, животных, повозок, товаров и ценностей,
и достаточно узко, чтобы их можно было оборонять.
Это были внушительные стены — примерно полто-
ра метра в толщину и семь с половиной в высоту —
но они странным образом не вязались с теми граци-
озными постройками, на страже которых стояли.
Камни торчали в растворе вкривь и вкось. Наружу
выступали сломанные колонны и куски надгробных
плит. Официальным объяснением было увековече-
ние памяти: все это должно было напоминать о бес-
чинствах Ксеркса всякому, кто шел мимо этих стен:
ему о них напоминали его предки2.
Ксеркс, пересекая Геллеспонт, взял с собой все,
кроме большой стратегии: ведь если его устремле-
ния были его возможностями, зачем заботиться о со-
ответствии одного другому? Он узнал, что такое
нехватка необходимого только после того, как его
научили этому суша, море, ненастье и греки со сво-
им оракулом. Считая все свои карты сильными,
он не приберег ни одной из них про запас, и когда
проиграла одна, остальные постигла та же участь.
В итоге он потерял, по сегодняшним расчетам, бо-
лее девятисот трирем и четверть миллиона человек3.
Греки  же, напротив, знали одну лишь нужду.
В  отличие от  персов, империя которых прости-
ралась от Эгейского моря до Индии, они занима-
ли небольшой скалистый полуостров, на  котором
ресурсы были разбросаны крайне неравномерно,
а управлять людьми было очень сложно. Большие
и малые города должны были защищаться сами: ни-

45
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

какой царь царей не мог сделать это за них. Суще-


ствовали союзы и даже колонии, но обязательства
были расплывчаты, а лояльность никогда не была
чем-то постоянным. Это делало Грецию ареной
всевозможного соперничества, а  потому и  полем
применения самых разных стратегий4. После вой-
ны с Ксерксом две из них приобрели особое значе-
ние. Они различались во всех аспектах — за исклю-
чением того, что нужда требовала специализации.

I
Спартанцы, которые сражались при  Фермопилах
до  последнего бойца, издавна были воинами. Их
родиной был Пелопоннес, но они были привязаны
к нему не так, как бывают привязаны аграрии: сель-
ским хозяйством занимались рабы (илоты); страте-
гия спартанцев состояла в том, чтобы сделать свою
армию лучшей в Греции. Не имея никакой другой
цели, они не оставили после себя даже приличных
руин. Как профессиональные военные они непре-
рывно тренировались, чтобы редко вступать в бой.
Битву при Марафоне в 490 году до н. э. они просто
пропустили, потому что отмечали праздник луны.
Но ярость спартанцев в бою, когда они по-настоя-
щему выходили из себя (как при вторжении Ксерк-
са), с лихвой компенсировала их численность. Вот
почему, несмотря на Фермопилы, Афины доверили
им свою оборону на суше. Когда и она была прорва-
на, сообщает нам Фукидид, афиняне «со всем своим
добром... сели на корабли и стали мореходами»5.
Они были мореходами и раньше, и их торговые
корабли ходили от Атлантического океана до Чер-
ного моря. Афиняне также разбогатели на доходах
от  зависимых территорий и  их платежах за  воен-
ную помощь, а также от добычи серебра в близле-
жащем районе Аттики. Это дало им возможность
построить флот, который базировался на  Сала-

46
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

мине. Но  деревянных стен на  море Фемистоклу


оказалось мало: он  хотел воздвигнуть огромные
стены на суше. Окружив Афины и Пирей, они пре-
вратили  бы эти города в  остров — неприступный
для нападения с суши, получающий все необходи-
мое с моря, готовый пустить в дело флот, столь же
грозный, как и войско спартанцев6.
Таким образом, спартанцы и афиняне стали ти-
грами и акулами: каждый вид господствовал в сво-
ей «зоне обитания»7. В этот момент здравый смысл
явно подсказывал идею сотрудничества: серьезная
и зримая персидская угроза продолжала существо-
вать. Вместо этого произошло нечто, не  имевшее
никакого смысла. Греки украсили спасенную ими
цивилизацию незабываемыми творениями — а  за-
тем разрушили ее почти до основания8.

II
Пелопоннесская война, которая шла между Афи-
нами, Спартой и  их союзниками с  431  по  404  год
до  н. э., имела одну общую черту со  значительно
более краткой войной между греками и  персами:
у каждой из них был свой великий летописец. Фу-
кидид, однако, предупреждал своих читателей,
что  он  не  Геродот. В  своей истории он  воздер-
жится от  красивостей, грешащих против истины.
Он  писал, что  из-за «отсутствия в  нем всего бас-
нословного», возможно, его исследование «пока-
жется малопривлекательным», однако он  надеет-
ся, что его труд будет тем же, что Плутарх увидел
в остатках Афин: неподвластным времени творени-
ем, «достоянием навеки». Будет достаточно, писал
Фукидид, если его историю сочтут полезной те, кто
захочет «исследовать достоверность прошлых и  воз-
можность будущих событий (могущих когда-нибудь по-
вториться по свойству человеческой природы в том же
или сходном виде)»9.

47
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Прошлое и  будущее у  Фукидида не  более рав-


ны друг другу, чем возможности и  устремления
в стратегии; но между ними есть связь. О прошлом
мы  можем узнать только из  ненадежных источ-
ников, в  том числе из  наших собственных воспо-
минаний. Будущего мы  не  можем знать вообще;
мы  знаем лишь, что  оно возникнет в  прошлом,
но затем отделится от него. Различие, которое Фу-
кидид проводит между сходством и отражением —
между моделями, переживающими время, и точными
отражениями, выцветающими из-за времени, — вы-
равнивает асимметрию, поскольку предполагает,
что прошлое готовит нас к будущему только тогда,
когда оно переходит в будущее, пусть и сильно из-
меняясь при этом. Точно так же, как возможности
ограничивают устремления обстоятельствами.
Знать один главный секрет или много неглав-
ных, таким образом, недостаточно: «сходство», ко-
торое, как настаивает Фукидид, должно случаться,
может возникать по  всей ширине нашего «спек-
тра» от «ежей» до «лис» и обратно. А кто же он сам,
«еж» или «лиса»? Такой вопрос столь же бесполез-
но задавать, как состоявшемуся спортсмену пытать-
ся на него ответить. «Первоклассный ум» Фукидида
с такой легкостью вмещает противоположные идеи,
что в своей истории он рассказывает нам их сотнями.
Он делает это через время и пространство, при этом
еще и меняя масштаб: мне кажется, только Толстой
может соперничать с ним в способности почувство-
вать значимость в вещах, казалось бы, незначимых.
Поэтому не  будет преувеличением сказать, что
Фукидид тренирует ум всякого, кто его читает. Ведь,
как мягко напомнил нам крупнейший из его совре-
менных толкователей (который одно время и сам
был тренером), греки, несмотря на  их древность,
«могли считать действительным то, что мы или за-
были, или никогда не знали; и мы всегда должны
допускать, что по крайней мере в некоторых отно-
шениях они были мудрее нас»10.

48
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

III
У  спартанцев никогда не  было стены: чтобы дер-
жать врагов на  расстоянии, они  полагались толь-
ко на  свое воинское мастерство. Услышав о  том,
что Фемистокл планирует построить стену, они по-
пытались убедить афинян, что  это нужно запре-
тить делать всем городам: такой запрет способ-
ствовал бы установлению единства греков, в то же
время лишая персов возможности воспользовать-
ся такими укреплениями после любого вторже-
ния в  будущем. Но  настоящей целью спартанцев
было, как  утверждает Фукидид, ограничить мор-
скую мощь Афин, которая показала себя столь дей-
ственной при Саламине. Без таких стен Афины и их
порт будут более уязвимыми, и эта цель будет до-
стигнута.
Фемистокл уговорил афинян сделать вид, буд-
то они приветствуют предложение Спарты, и даже
послать его к ним для переговоров. Тем временем
афиняне начали в срочном порядке возводить сте-
ны. Работали все: мужчины, женщины и дети; в ход
шло все, что  попадалось под  руку, и  использова-
ние лома при  строительстве объясняется не  толь-
ко мемориальными соображениями, но  и  просто
спешкой. Когда спартанцы удивлялись, почему
так долго длятся переговоры, Фемистокл говорил,
что  ждет прибытия других афинян, которые за-
держиваются по непонятным причинам. Наконец
они  прибыли — но  одновременно до  спартанцев
уже дошли и сведения о том, что на самом деле за-
мыслили афиняне. Фемистокл заявил спартанцам,
которые начали что-то подозревать, что  если их
что-то смущает, им следует послать своих людей
в Афины, чтобы те убедились во всем сами. Одно-
временно он дал афинянам тайное поручение удер-
живать спартанских гостей до тех пор, пока стены
не будут почти готовы.

49
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Наконец, узнав, что момент настал, Фемистокл


оставил уловки: Афины, объявил он, имеют те-
перь достаточно крепкие стены, чтобы защитить
себя. Во  всех дальнейших переговорах уже пред-
полагалось право афинян решать, в  чем состоят
и  их собственные интересы, и  интересы осталь-
ных греков. Спартанцы не  выказали гнева; впро-
чем, отмечает  Фукидид, «втайне лакедемоняне
очень досадовали, что им не удалось достичь сво-
ей цели»11. Их  обвели вокруг пальца — или, точ-
нее, вокруг стены.

IV
Все это происходило в 479–478 годах до н. э., за че-
тыре с половиной десятилетия до того, как разра-
зилась Пелопоннесская война. Здесь Фукидид дает
ретроспективу, необычную для  его исторического
повествования. Он хочет, чтобы мы увидели связь,
пусть и отдаленную, между великой войной и по-
чти комическим контрастом невозмутимости спар-
танцев и хитрости афинян: у малых событий могут
быть большие следствия. Нельзя сказать, что  об-
ратного пути не было. Идти вперед, однако, нужно
было осторожно, поскольку каждый шаг в отноше-
ниях между Афинами и Спартой теперь имел неод-
нозначный смысл.
То  же строительство стен: было  ли оно актом
защиты или нападения? Афиняне хотели защитить
стенами свой «остров» — базу, с которой, благодаря
торговым связям и военно-морской мощи, они пра-
вили бы морями вблизи Греции и намного дальше.
Спартанцы видели безопасность в  отказе от  стен,
но лишь потому, что их войско было — и, как они
рассчитывали, должно было остаться — сильней-
шим в Греции. Но как раз по этой причине афиня-
не прежде всего и  считали, что  им нужны стены.
Категории слишком «категоричны».

50
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

Однако как спартанцы, так и афиняне действова-


ли стратегически, соизмеряя устремления с возмож-
ностями. И те и другие стремились к безопасности,
но каждый своим путем; ни те ни другие не имели
возможности одновременно быть и тиграми, и аку-
лами. Сотрудничество, в  теории, могло защитить
их от всех будущих опасностей — как на море, так
и  на  суше. Но  оно требовало большего доверия —
качества, имеющего поразительно неглубокие кор-
ни в характере всех греков.
Перехитрив спартанцев, Фемистокл с триумфом
вернулся в  Афины, как  после битвы при  Салами-
не. Но со временем энтузиазм поостыл: к 470 году
до н. э. афинское народное собрание, которое боя-
лось успехов своих лидеров не  меньше, чем воз-
награждало их, воспользовалось своим правом
подвергать неугодных граждан остракизму и  от-
правило его в изгнание. В конце концов организа-
тор победы над  персами, все еще полный всевоз-
можных идей, провел остаток своих дней на службе
у тех же самых персов. Так Ксеркс, недавно убитый
заговорщиками, как  бы его ни  изображал Эсхил,
оказался в некотором роде отомщен12.

V
Одним из организаторов постановки «Персов» был
Перикл, афинский аристократ, в  честь которого
была названа следующая эпоха. Снисходительность
и скромность сочетались в нем с умением привле-
кать на  свою сторону людей; при  этом он  также
был покровителем искусств, умелым полководцем,
опытным дипломатом, прекрасным экономистом,
автором оригинальных конституционных идей, пе-
реживших его время, одним из  самых блестящих
ораторов Афин и человеком, давшим городу тот об-
лик, в котором он дошел до нас, и правившим им
и его империей более четверти века13. Однако имен-

51
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

но Перикл сделал больше кого бы то ни было еще


для  развязывания Пелопоннесской войны — этого
непреднамеренного результата создания культуры,
поддерживающей стратегию.
Спартанцам не нужна была новая культура, по-
скольку после греко-персидских войн их старая
культура в целом не изменилась. Культура же афи-
нян преобразилась полностью. Они доказали свое
умение воевать на  суше, одержав победу над  пер-
сами (без  спартанцев) при  Марафоне в  490  году
до н. э., а также (с помощью спартанцев) при Плате-
ях в 479 году до н. э. Но «остров» Фемистокла озна-
чал отказ от дальнейшего развития этого умения:
он боялся, что Афины никогда не смогут противо-
стоять войску спартанцев14. К середине 450-х годов
до н. э. Перикл, который был с этим согласен, до-
строил стены вокруг Афин и Пирея, что позволяло
полностью опираться на морскую мощь в любой бу-
дущей войне. Новая стратегия была вполне разум-
ной, но она сделала из афинян, по наблюдению Фу-
кидида, другой народ.
Афины традиционно жили сельским хозяй-
ством: в мирное время поля и виноградники мест-
ных земледельцев снабжали город продовольстви-
ем, а в военное время они пополняли собой ряды
афинской пехоты и кавалерии. Теперь же их хозяй-
ства уже никто не собирался защищать; роль их са-
мих в войне также упала. В случае нападения спар-
танцев они должны были толпами бежать в город,
укрываться за его стенами и наблюдать с этих стен
за уничтожением своих имений, посевов и оливко-
вых деревьев. Перикл, который и  сам был земле-
владельцем, обещал сжечь собственное хозяйство,
чтобы доказать свою решимость стоять до  конца.
Он  считал, что  в  конце концов спартанцы, обес-
покоенные тем, что  в  их собственных поместьях
остались ненадежные илоты, бросят все и уйдут во-
свояси, но вовсе не благодаря усилиям тех, на ком
раньше держалась стабильность афинского обще-

52
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

ства. Между тем корабли, базирующиеся в пирей-


ском порту, будут поддерживать Афины благодаря
сообщению с  их заморскими территориями и  со-
вершать набеги на  незащищенные берега Спарты,
ускоряя уход спартанцев15.
Но  содержание торгового и  военного флота
требовало немалых расходов. Чтобы сражаться
на суше, афинскому гоплиту нужен был лишь меч,
щит, шлем, минимум доспехов и  абсолютная уве-
ренность в  воюющем рядом с  ним товарище, по-
скольку греческие фаланги перемещались как еди-
ное целое: импровизация неизбежно оканчивалась
катастрофой. Для флота же требовались портовые
сооружения, корабли, паруса и  ряды гребцов, го-
товых сидеть в  смрадной трюмной воде (трире-
мы редко останавливались для  того, чтобы люди
могли справить нужду), не имеющих возможности
следить за ходом битвы и отправлявшихся на дно
при ее неудачном исходе. Их должна была вдохнов-
лять не  только память о  собственных хозяйствах
(которых, впрочем, у большинства из них никогда
не  было) и  принуждать к  действию не  только му-
штра (от  которой было мало толку в  зловонных
скользких тесных помещениях)16.
Подгонять и вдохновлять нужно было не только
гребцов. У греков были триремы — военные кораб-
ли, единственным предназначением которых был
таран других кораблей. Их строительство, на сред-
ства ли частных граждан или государства, едва ли
могло обеспечить прибыль: тут должны были дей-
ствовать какие-то менее материальные стимулы.
Афиняне также не  могли заставить свои колонии
кормить себя: для  снабжения города зерном, ско-
том и рыбой нужны были стимулы, а не принужде-
ние. При возведении стен город не мог оплачивать
труд женщин и детей, так что интересы семей тоже
должны были совпадать с требованиями стратегии.
Масштабные предприятия требуют столь  же мас-
штабных стимулов. Кто-то должен был объяснить

53
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

всем — или почти всем, — что жертвы, принесенные


сейчас, позже принесут свои плоды. Жертвы  же,
на которые рассчитывал Перикл, предназначались
не богам, как в древности17, а городу, который стал
государством и уже становился империей.
Которой тем не менее нужно было остаться еди-
ным сообществом. Чтобы опереться в  своем раз-
витии на  энтузиазм людей, Афины должны были
чем-то воодушевить и  разные классы городских
жителей, и  народы своей империи, оставшись
при  этом таким  же сплоченным целым, как  и  их
соперница Спарта, сохранявшая во  многих от-
ношениях черты небольшого города. Вот поче-
му важнейшей задачей Перикла стало построение
культуры.

VI
Перикл изложил свои планы и  надежды в  «над-
гробной речи», произнесенной в  Афинах в  кон-
це первого года Пелопоннесской войны. Погиб-
шие отдали свои жизни, сказал он  собравшимся
на  похоронах, за  универсальность своеобразия Афин:
Афины никому не  подражали, но  были образцом
для всех. Но как можно было увязать столь явные
противоположности? Периклово решение состоя-
ло в  том, чтобы увязать масштаб, пространство
и время: афинская культура должна была стать об-
разцом для города, для империи и для других ве-
ков. К счастью, на погребении героев был Фукидид
или кто-то из тех, кому он доверял, и речь этого ве-
ликого человека была записана18.
Еще задолго до Перикла Афины начали посте-
пенное движение в  сторону демократии, которую
он определил как предпочтение интересов «боль-
шинства, а не меньшинства». К моменту, когда Пе-
рикл пришел к власти, любой взрослый гражданин
мужского пола, который не был рабом, мог высту-

54
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

пать и голосовать в афинском народном собрании:


оно насчитывало от пяти до шести тысяч постоян-
ных участников и было самым массовым демокра-
тическим органом, существовавшим в мире до того
(а может быть и до нашего) времени19. «Наши ря-
довые граждане... также хорошо разбираются в по-
литике, — утверждал Перикл в  своей речи. — Ведь
только мы одни признаем человека, не занимающе-
гося общественной деятельностью... бесполезным
обывателем». Что касается открытого обсуждения,
то «мы считаем неправильным принимать нужное
решение без предварительной подготовки».
В работе собрания соблюдалась презумпция не-
зависимости достоинства человека от  его стату-
са. Если кто-то хотел участвовать в  нем (досто-
инство), то  «низкое общественное положение»
(статус) не могло ему в этом помешать. Отсюда сле-
довало, что любой, кто мог работать на строитель-
стве оборонительных сооружений, починить суд-
но, стать гребцом, заплатить другим за эту работу
или даже воспитать ребенка так, чтобы он когда-то
смог ее выполнять, служил государству. Опыт был
полезен, но специализация, расслаивавшая другие
общества, была излишней. «Я  сомневаюсь в  том,
что  еще где-либо может родиться человек, — хва-
стался Перикл, — способный проявить себя в столь
разнообразных обстоятельствах, как афинянин».
Используя стены, корабли и  гребцов, афиняне
демократизировали ведение войны. У них не было
элиты, обучавшейся военному делу с  детства,
как у спартанцев с их жесткой общественной иерар-
хией. Но у них было больше воинов, на которых го-
сударство могло опереться как в деле защиты, так
и  при  определении своих интересов. «Между тем
как наши противники при их способе воспитания
стремятся с  раннего детства жестокой дисципли-
ной закалить отвагу юношей, мы живем свободно,
без такой суровости, и тем не менее ведем отважную
борьбу с равным нам противником».

55
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Демократия внутри народного собрания дол-


жна была служить моделью для  города; но  какой
должна была стать модель для  империи? Сокра-
щая свои обязательства на суше, Афины делали бо-
лее настоятельной необходимость своего влады-
чества на  море. К  началу Пелопоннесской войны
долгом верности Афинам были связаны примерно
двести союзных или подчиненных им государств20.
Однако они являли огромное разнообразие обстоя-
тельств, настроений и даже языков. Могли ли Афи-
ны в  этих условиях доверить другим культурам за-
щиту своей?
Мы  приобретаем «друзей», говорил Перикл,
«не тем, что получаем от них, а тем, что оказыва-
ем им проявления дружбы. Ведь оказавший услугу
другому — более надежный друг, так как старается
заслуженную благодарность поддержать и  даль-
нейшими услугами. Напротив, человек облагоде-
тельствованный менее ревностен: ведь он понима-
ет, что совершает добрый поступок не из приязни,
а по обязанности». Тем не менее Афины оказыва-
ли эту помощь «не по расчету на собственную вы-
году, а доверяясь свободному влечению». Он имел
в  виду, что  империя Афин будет не  только более
могущественной, но и даст людям больше надежды,
чем любая соперничающая с ней империя21.
Они могли бы таким образом распространять де-
мократию на страны с самыми разными культура-
ми: менее уверенные в себе государства, боясь худ-
шего, объединялись бы с Афинами добровольно22.
Система, основанная на  частном интересе, обес-
печивала  бы выгоду, перерастающую в  близость.
Поэтому была чрезвычайно важна прозрачность:
«мы всем разрешаем посещать наш город и никогда
не  препятствуем знакомиться и  осматривать его
и  не  высылаем чужестранцев из  страха, что  про-
тивник может проникнуть в наши тайны и извлечь
для себя пользу». «Иноземными благами» афиняне
пользовались «не менее свободно, чем произведе-

56
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

ниями [их] страны». Стены сделали афинское гра-


жданство глобальным.
От будущего Перикл хотел памяти. Герои, кото-
рых он воспевал в своей речи, не нуждались ни в ка-
ких знаках: «Ведь гробница доблестных — вся зем-
ля». Но  их культура должна была воздвигнуть
памятники как свидетельства великих деяний. Ими
должны были служить архитектура и  украшение
городов, на которые Перикл выделял массу време-
ни и средств. Этому призваны были служить и тек-
сты  — философские труды, пьесы, исторические
описания, его собственные речи — как  послания
в  бутылках, адресованные далеким эпохам и  под-
тверждающие уникальность его времени. И руины:
«Все моря и земли открыла перед нами наша отва-
га и повсюду воздвигла вечные памятники наших
бедствий и побед».
Как произведение ораторского искусства, речь
Перикла можно сравнить только с Геттисбергской
речью Линкольна. Но если Линкольн говорил в сво-
ей речи о связи военных потерь с военными успе-
хами, то Перикл признавал стратегическое пора-
жение. Дело в том, что он надеялся избежать вой-
ны со Спартой, противопоставив ее превосходству
на суше господство Афин на море и строя при этом
империю нового типа, притягательные стороны ко-
торой должны были умерить любые страхи, связан-
ные с ее усилением23. Как же вышло так, что Перикл
закладывал основы культуры, призванной предот-
вратить войну, уже после начала большой войны?

VII
Фукидид дает три объяснения. Вот первое из них:
в 435 году до н. э. небольшой город Эпидамн, ока-
завшись на  пороге гражданской войны, попросил
помощи у  своей союзницы Керкиры. Керкира от-
казала, но помощь пришла от ее соперника Корин-

57
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

фа. Это вызвало гнев керкирян, которые отправи-


ли в Эпидамн свой флот, чем вынудили коринфян
также послать в Эпидамн корабли с войском и по-
селенцами. Обе стороны обратились за  помощью
к Афинам, которые заключили с керкирянами обо-
ронительный союз и были вынуждены после этого
дать морское сражение Коринфу и осадить коринф-
скую колонию Потидею. Коринфяне в ответ нача-
ли подталкивать спартанцев к вторжению в Аттику,
но  последние предложили афинянам и  корин-
фянам выступить с  защитой своих позиций пе-
ред спартанским народным собранием. После чего
это собрание, скорее, «из  страха перед  растущим
могуществом Афин» (второе, более сжатое объяс-
нение Фукидида), чем руководствуясь приведенны-
ми аргументами, проголосовало в 432 году до н. э.
за объявление войны24.
В первом повествовании поразительно подроб-
но прослеживается цепь причин и следствий. Вто-
рое подтверждает, что это была именно последо-
вательность событий, а не их случайное нагромо-
ждение. Но ни одно из них не объясняет, как могло
получиться, что из-за «какой-то дурацкой истории
на Балканах»25 — Эпидамн находится на территории
сегодняшней Албании и называется Дюррес — была
развязана война, ставшая для греков столь же опу-
стошительной, какой (с учетом пропорций) была
Тридцатилетняя война в XVII веке для европейцев
или две мировые войны в XX веке для всех их участ-
ников26. Чтобы разобраться в этом, нам нужно об-
ратиться к третьему объяснению Фукидида, которое
заключается в том, что заверения Перикла в благих
намерениях его державы никого не убедили.
Фукидид дает его  — скорее имплицитно, чем
явно — картину прений сторон в Спарте. Это был,
по  сути, «суд над  Периклом», где  коринфяне вы-
ступали в роли обвинителей, афиняне — защитни-
ков, а  спартанцы  — единственные выступавшие,
названные Фукидидом, — в роли судей. Вопрос за-

58
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

ключался в  том, насколько универсальной может


или должна быть определенная культура.
Сначала коринфяне обвинили во всем спартан-
цев, заявив, что в появлении афинских «длинных
стен» виноваты они. Их «недогадливость» помогла
Фемистоклу несколькими десятилетиями ранее реа-
лизовать свой хитрый план и дала Афинам повод
считать, что спартанцы «смотрят сквозь пальцы».

Только вы, лакедемоняне, одни из  эллинов без-


действуете, обороняясь не  силой, а  медлитель-
ностью; только вы одни стараетесь подавить вра-
жескую мощь не  в  ее зачатке, а  когда она вдвое
возрастет. Конечно, всегда говорили, что  ваше
положение надежно; но действительность оказа-
лась убедительнее.

Афиняне, напротив, «отважны свыше сил, способ-


ны рисковать свыше меры благоразумия». Они дей-
ствуют столь стремительно, что  для  них «наде-
яться достичь чего-нибудь значит уже обладать
этим». Афиняне «и  сами не  имеют покоя, и  дру-
гим не  дают его». Поэтому спартанцам следует
помочь потидейцам и  напасть на  Аттику. В  про-
тивном случае это «[заставит] нас... в отчаянии по-
думать о другом союзе»27.
В ответ афиняне напомнили всем о персидских
войнах, заметив при этом, что «частое упоминание
об этом в конце концов может надоесть». Несмо-
тря на жертвы спартанцев при Фермопилах, заяви-
ли афиняне, «когда мы отправлялись в путь, наше-
го города [Афин] уже не существовало, и, вступая
в борьбу, мы едва ли могли надеяться на его возро-
ждение. И все же, несмотря на это, мы в меру наших
сил спасли не только вас, но и самих себя». Что же
касается империи, говорили они, то «нашу держа-
ву мы приобрели ведь не силой, но оттого лишь,
что вы сами не пожелали покончить с остатками во-
енной силы Варвара в Элладе. Поэтому-то союзни-
ки добровольно обратились к нам с просьбой взять

59
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

на себя верховное командование». Таким образом,


афиняне поступили так, как поступил бы любой
на их месте. Учитывая, что «затяжная война обычно
приносит всякого рода случайности обеим сторо-
нам», спартанцам не следует «принимать поспеш-
но решение». Очень часто, начиная войну, «люди
сразу же приступают к действиям, с которыми сле-
довало бы повременить, и уж после неудач обраща-
ются к рассуждениям»28.
Архидам, царь Спарты, поддержал афинян.
Война, предупредил он, требует не  столько ору-
жия, сколько денег, особенно если она идет между
материковой и  морской державами. Ведь «пока
мы не добьемся победы на море и не отрежем афи-
нян от средств и путей снабжения их флота, мы по-
стоянно будем терпеть неудачи». Более разумным
путем могла быть дипломатия: в случае провала пе-
реговоров можно было захватить какие-то области
Аттики, не подвергая их опустошению, ибо послед-
нее не принесло бы пользы никому. Сетуя на «мед-
лительность» спартанцев, коринфяне не учитыва-
ли вероятность того, что поспешное начало войны
могло отдалить ее завершение, и  она осталась  бы
«в наследство нашим детям»29.
Однако решение предстояло вынести спартан-
скому народному собранию, и верх одержал Сфене-
лаид, один из нескольких эфоров (судей). Посколь-
ку афиняне воевали с персами, но плохо обошлись
со  спартанцами, утверждал он, следуя довольно
странной логике, они «вдвойне заслуживают кары
за то, что из доблестных людей стали злыми». Про-
должать обсуждение означало бы лишь осложнить
ситуацию еще более. «Поэтому, лакедемоняне, вы-
носите решение о войне, как это и подобает Спар-
те... Итак, с помощью богов пойдем на обидчиков!»
Было трудно разобрать, сколько голосов крича-
ло «за» и  сколько «против», но  когда народному
собранию было предложено встать и разделиться,
большинство оказалось на  стороне Сфенелаида.

60
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

Вот так, повторяет Фукидид, «истинным поводом


к войне (хотя и самым скрытым), по моему убежде-
нию, был страх лакедемонян перед растущим могу-
ществом Афин, что и вынудило их воевать»30.

VIII
Перикл не присутствовал на своем «суде» в Спарте,
но он, конечно, очень тщательно отбирал своих пред-
ставителей. Поэтому тем более поразительно, что их
защита была столь неубедительна, хотя даже царь
Спарты предупреждал об опасностях войны. Пе-
рикл построил свою карьеру и культуру своего горо-
да на убеждении31. Где-то произошел серьезный сбой.
Возможно, его представителям не  хватило его
красноречия, чтобы не  спасовать перед  доводами
о  том, что  все империи становятся деспотиями,
и  отстоять идею Перикла, что  его империя осво-
бодит человеческий дух. Возможно, и сам Перикл
отступил бы под обвинительным натиском корин-
фян: они дали понять, что столкновения с афиня-
нами вовсе не освободили их дух и что спартанцам
также не следует на это рассчитывать. Но возможно
и то, что в логике Перикла также имелись пороч-
ные звенья, выявленные во время споров в Спарте.
Греки понимали культуру как характер. Это озна-
чало предсказуемость на всех уровнях масштаба:
в поведении города, государства или народа в ма-
лых, больших и средних делах32. Спартанцы, знаю-
щие все о себе и своих целях, были полностью пред-
сказуемы. Им не нужно было менять ни себя, ни ко-
го-то еще. Афинская же стратегия обнесения своих
городов стенами изменила их характер и заставила
беспокойно рыскать по свету. Изменившись сами,
они должны были изменить других — это и означает
управлять империей, — но скольких, до какой степе-
ни и какими средствами? Ни у кого, даже у Перик-
ла, не было ясного ответа на эти вопросы.

61
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Перикл не  был Ксерксом. «Я  опасаюсь гораз-


до больше наших собственных ошибок, чем враже-
ских замыслов», — признавал он  с  приближением
войны. Зная, что  империя афинян не  может рас-
ширяться безгранично, Перикл «сдерживал такое
стремление сограждан к  предприятиям в  чужих
странах и старался отбить у них охоту вмешивать-
ся не в свои дела», говорит нам Плутарх, «считая
уже достаточно важным делом остановить рост мо-
гущества Спарты»33. Однако, как признали послы
Перикла, выступая перед  спартанским народным
собранием, допущение равенства, которое он  вос-
хвалял в городе, в масштабах империи могло при-
вести к ее уменьшению и даже развалу.

А наши союзники, привыкшие обращаться с нами


как  с  равными, если только против ожидания
им хоть чем-нибудь придется поступиться (будь
то  по  приговору суда или  по  принуждению на-
шей власти), отнюдь не благодарят за то, что их
не лишают гораздо более важного, а с еще боль-
шим возмущением подчиняются господствую-
щей власти, чем если бы мы, уже с самого нача-
ла отбросив законность, открыто притеснили их.

Персы обращались со  своими подданными бо-


лее сурово, но это было в прошлом, а в настоящем
«всегда подвластные недовольны своими правите-
лями» — и  здесь «подвластные» — очень странное
слово для обозначения тех, кто «равны» афинянам.
Если  бы спартанцы одержали победу, то  они  бы
точно так  же «скоро утратили  бы расположение
союзников (которого добились только из-за страха
союзников перед нами)»34.
Таким образом, порочным звеном логики Перик-
ла была идея равенства. Он считал достойными це-
лями и равенство, и империю, но плохо понимал,
что поощрение одного умаляет другое. Это проти-
воречие отразилось и в его надгробной речи: он го-
ворил о добровольных союзах во имя общего блага —

62
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

но при этом славил афинян за то, что их отвага от-


крыла перед ними «все моря и земли», воздвигнув
на их пути памятники «бедствий и побед». Это вы-
глядело так, как будто вместо того, чтобы одновре-
менно удерживать в своем сознании противополож-
ности, он то и дело раздваивался, и в середине речи
доктора Джекилла сменял мистер Хайд. Примерно
то же происходило с Периклом в его последние годы.

IX
Пример одной мухи, превратившейся в слона, очень
наглядно показывает, как это происходило. Мегары
были тогда (как остаются и сейчас) небольшим го-
родом на северо-восточной оконечности Коринф-
ского перешейка — единственной полоски суши, со-
единяющей Пелопоннес с остальной Грецией. Его
жители давно враждовали с афинянами, но никакой
военной угрозы для их большого города не пред-
ставляли. Но мегарцы могли вступить во враждеб-
ный Афинам союз: самым вероятным вариантом был
соседний Коринф. Такой шаг мог стать плохим при-
мером для других, поэтому в 433 году до н. э. Перикл
убедил народное собрание лишить мегарцев тор-
говых привилегий в Афинах и запретить им поль-
зоваться гаванями по всей империи. У Мегар были
другие возможности вести торговлю, и этот запрет
казался настолько бессмысленным, что Аристофан
высмеял его в своей комедии «Ахарняне», постав-
ленной через несколько лет после смерти Перикла.
Но указ против мегарцев был задуман как средство
предупреждения, а не принуждения голодом. Это
было экономическое эмбарго, рассчитанное на то,
чтобы предупредить будущие измены невоенными
средствами. Как можно было ожидать, это нововве-
дение насторожило спартанцев, которые сделали
его отмену одним из условий предотвращения вой-
ны. Гораздо более неожиданным поворотом собы-

63
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

тий — учитывая, что риски, связанные с сохранением


указа в силе, намного перевешивали его выгоды, —
оказалось то, что Перикл отказался отменить указ.
Его упрямство было одной из  причин раздра-
жения в народном собрании спартанцев, но, даже
проголосовав за войну в 432 году до н. э., спартан-
цы не спешили действовать. В течение следующего
года они отправили в Афины трех эмиссаров, каж-
дый из которых изыскивал возможности для ком-
промисса. Перикл, однако, отклонил все предло-
жения: «Я всегда держусь, афиняне, такого мнения,
что не следует уступать пелопоннесцам».
По его мысли, хотя мегарский указ может казать-
ся «пустяком», но отменить его означало бы встать
на ледяную горку. «Если вы уступите лакедемоня-
нам в этом пункте, то они тотчас же потребуют но-
вых, еще больших уступок». Ситуация исключала
дипломатию, делая войну единственным выходом:
не имело значения, сколь «велика или мала» была
причина. Разве Фемистокл не победил персов с го-
раздо меньшими ресурсами? «Мы должны быть до-
стойны наших предков и всеми силами противосто-
ять врагам, с тем чтобы передать потомству нашу
державу не менее великой и могущественной»35.
Нарушая тот  самый совет, который афиняне
дали спартанцам, Перикл сам прервал ожидание.
Судя по  всему, именно по  его приказу последне-
го спартанского эмиссара даже не приняли в Афи-
нах, а велели ему покинуть Аттику до наступления
ночи. Говорят, что, пересекая границу, он сказал:
«Сегодняшний день станет началом великих бед-
ствий для эллинов»36.

X
Перикл, отмечает Плутарх, «был уже не  тот,  —
не  был, как  прежде, послушным орудием народа,
легко уступавшим и мирволившим страстям толпы,

64
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

как будто дуновениям ветра». Фукидид тоже почув-


ствовал эту новую жесткость: Перикл «не  только
не  допускал уступчивость [по отношению к  спар-
танцам], но, напротив, побуждал афинян к  вой-
не»37. Но что же вызвало эту перемену?
Может быть, это была просто старость: с годами
сохранять гибкость становится все труднее. Возмож-
но, как предположил биограф Перикла, кризисы, на-
раставшие в конце 430-х годов до н. э., обострили его
эмоции и ослабили его способность к компромис-
сам38. Но нельзя исключать, что объяснение связано
с разными представлениями о том, что значит управ-
лять или, по метафоре Плутарха, править судном.
Возможный способ заключается в  том, чтобы
плыть с попутными потоками. Определив курс, вы
ставите паруса, ободряете гребцов, учитываете на-
правления ветров и течений, огибаете мели и ска-
лы, делаете допуски на  непредвиденные обстоя-
тельства и  эффективно расходуете ограниченный
запас энергии. Вы контролируете одни обстоятель-
ства и сообразуетесь с другими. Вы соблюдаете ба-
ланс никогда не  забывая, что  делаете это, чтобы
попасть из того места, где вы находитесь, к наме-
ченной цели. Вы и «лиса», и «еж» одновременно —
даже на воде. Таким был молодой Перикл, стояв-
ший у руля афинского государства: разносторонне
одаренный человек, поставивший себе цель.
Но  со  временем Перикл начал пытаться кон-
тролировать сами потоки: он  начал воображать,
что  ему должны повиноваться ветра, течения,
гребцы, скалы, народ, его враги и  сама судьба.
Он  считал, что  может строить сложные причин-
но-следственные связи: если A, то  не  только Б,
но неизбежно и В, и Г, и Д. Планам, сколь бы слож-
ными они  ни  были, надлежало реализовываться
в точности. Постаревший Перикл по-прежнему вел
афинский корабль; однако теперь он был «ежом»,
пытающимся согнать в стаю «лис», а это уже дру-
гая и куда более трудная задача.

65
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Это противопоставление проясняет то, что  все


время старается донести до  нас Фукидид: причи-
ной Пелопоннесской войны стал страх, вызванный
ростом могущества Афин. Ведь рост может быть
двояким. Первый происходит постепенно и допу-
скает приспособление к  обстоятельствам по  мере
того, как они меняются с появлением нового. Уме-
лый земледелец может влиять на  этот процесс:
для него рост растения — это то же, что навигация
для кормчих у Плутарха: одновременное управление
несколькими процессами. Но ни один крестьянин
или садовник не станет утверждать, что он может
предвидеть и тем более контролировать все, что бу-
дет происходить с его растениями от посадки семян
до сбора урожая.
Другой рост происходит вопреки обстоятель-
ствам. Он задается внутренними факторами и по-
этому игнорирует внешние условия. Он сопротив-
ляется культивации, поскольку сам задает свое
направление, темп и  цель. Не  предвидя никаких
препятствий, он  не  предполагает компромиссов.
Подобно необузданному хищнику, неистребимому
сорняку или метастазирующему раку, он не видит,
куда идет, пока не  оказывается слишком поздно.
Он последовательно поглощает все, что его окружа-
ет, а затем и себя самого39.
Сначала Перикл вел свой корабль, сообразу-
ясь с  течениями, — это была стратегия убеждения.
Но когда оказалось, что не все поддаются убежде-
нию, он повел его против течения — это была стра-
тегия конфронтации. Он  бросал вызов устоявше-
муся порядку в обоих случаях: Греции предстояло
измениться. Но  терпеливое воздействие убежде-
нием было  бы ближе к  выращиванию растений
или управлению кораблем, чем та конфронтация,
в которую Перикл вовлек афинян. Речь идет о раз-
личии между соблюдением ограничений и  отри-
цанием их существования, которое принципиаль-
но для стратегии.

66
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

Может быть, он считал, что у него нет выбора.


Когда убеждение не дало результатов, конфронта-
ция могла показаться ему единственным способом
удержать курс. Но  почему его непременно нужно
было удержать? Почему он  не  мог отклониться,
как позже делал Линкольн, чтобы обойти болота,
пустыни и ущелья? Как и Линкольн, Перикл смо-
трел в грядущие века. Он даже оставлял для них па-
мятники и отправлял им послания. Но он не оста-
вил после себя функционирующего государства,
и  потребовалось больше двух тысячелетий, чтобы
демократия снова стала моделью, привлекатель-
ной для многих людей. Такого кормчего нельзя на-
звать дальновидным — он ведет свой корабль прямо
на скалы. К которым еще долго будут потом проби-
раться спасатели.

XI
Спартанцы вторглись в  Аттику весной 431  года
до  н. э., и  афиняне, как  и  предполагала их стра-
тегия, покинули свои имения, укрылись за город-
скими стенами и  вновь смотрели на  клубы дыма,
поднимающиеся к небу на горизонте. Их настрой,
однако, был уже не  тот, что  полвека назад, когда
Фемистокл приказал эвакуировать Афины. Тогда
победа при  Саламине пришла быстро. Сейчас  же
никакого триумфа не  предвиделось. Периклова
надгробная речь прозвучала утешением для горо-
да, но  мало способствовала укреплению его бое-
вого духа, и  в  430  году до  н. э. спартанцы верну-
лись — вместе с  союзником, появления которого
никто не мог предвидеть.
Происхождение чумы, поразившей Афины
тем летом, остается тайной, однако нет сомнений
в том, что «островная» стратегия усилила ее дей-
ствие. Афиняне, хвалился Перикл, открыли свой го-
род миру, но тем самым они отгородили его от его

67
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ближайшего окружения. Длинные стены стали за-


мкнутым сосудом, в котором бактерии со всей им-
перии нашли себе носителей со всей Аттики: космо-
политизм Афин вдруг обернулся своей неожидан-
ной смертоносной стороной. Фукидид вспоминает,
что гибли даже собаки и стервятники, пожиравшие
незахороненные трупы. Впрочем, сам он каким-то
образом выжил. После того как гибель постигла сна-
чала имения, а потом и сами тела афинян, Перик-
ла начали обвинять «в том, что тот посоветовал им
воевать и что из-за него они и терпят бедствия»40.
Поначалу он  отказывался созывать народное
собрание, но  затем все  же решился предстать пе-
ред ним. Его единственная ошибка, настаивал Пе-
рикл, заключалась в  том, что  он  недооценил ре-
шимость города, ведь «испытания, ниспосланные
богами, следует переносить покорно, как неизбеж-
ное, а  тяготы войны — мужественно». Беженцы,
пришедшие в  город из  окрестных мест, должны
благодарить флот, который их защищает, и импе-
рию, которая их кормит: «наше морское могуще-
ство представляется мне несравненно более цен-
ным [достоянием], чем те частные дома и  земли,
утрата которых для вас столь тягостна. Вы не дол-
жны огорчаться этими потерями больше, чем утра-
той какого-нибудь садика или предмета роскоши».
Получалось, что, выражаясь попросту, это до-
стояние требовало установления тирании. Созда-
вать империю, «возможно, было неправильно,
но отказываться от нее теперь — опасно». Сейчас
ее подданные ненавидят своих правителей и, будь
у них выбор, с радостью сменили бы их на других.
Но ненависть подданных — это «общая участь всех,
стремящихся господствовать над другими». Если
неприязнь необходима ради «высшей цели», то она
«длится недолго, а блеск в настоящем и слава в бу-
дущем оставляет по себе вечную память»41. Так в по-
исках спасения Перикл снова обращался к будущим
векам — как будто он и его город могли ждать века.

68
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

XII
Но Перикл умер от чумы в 429 году до н. э., оста-
вив афинян, словно на  отточенном им лезвии
ножа, на  острие выбора между своеобразием де-
мократии, которую он  надеялся сделать универ-
сальной, и  обычным зверством, которое до  этого
правило миром. В эпоху, избавленную от болезней,
страха, неразумия, амбиций и лжи, последователи
Перикла может быть могли бы удержать эти про-
тивоположности в  равновесии. Фукидид, однако,
не рассчитывал на это, «пока человеческая приро-
да останется неизменной»42. Завершающая часть
его истории прослеживает движение Афин вниз
от необычайной культуры к заурядной. Лучше все-
го это видно в двух эпизодах, разделенных проме-
жутком в двенадцать лет; и в том и в другом случае
речь идет о гребцах.
В 428 году до н. э. жители Лесбоса, острова у бере-
гов Малой Азии, расторгли союз с Афинами и обра-
тились за поддержкой к Спарте. Опасаясь, что это
станет дурным примером, афиняне устроили бло-
каду Митилены, главного порта острова, и посла-
ли войско для осады города. Спартанцы обещали
помощь, но — как обычно бывало со спартанцами —
не оказали ее, и следующим летом митиленцы сда-
лись. Полный решимости пресечь любые будущие
измены, Клеон, который теперь был самым влия-
тельным афинянином, призвал перебить всех муж-
чин, а женщин и детей продать в рабство: «Ведь если
они восстали по справедливости, то вы не вправе
господствовать над ними». Народное собрание под-
держало его, и трирема с соответствующим прика-
зом вышла из порта, взяв курс на Митилену.
Но затем собрание передумало. Афинскую импе-
рию, доказывал соперник Клеона Диодот, населя-
ет «свободный народ». Окажись он жертвой угнете-
ния, он, конечно, тоже поднял бы восстание. Кроме

69
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

того, неразумно казнить — даже если это справедли-


во — тех, кого афинянам выгодно оставить в живых.
Собрание проголосовало еще раз, и  Диодот с  не-
большим отрывом одержал верх. Поэтому была по-
слана вторая трирема с бумагой, отменявшей пер-
вый приказ, но чтобы догнать первую, ее гребцам
нужно было грести что есть сил.
Команда первой триремы, пишет Фукидид,
не спешила «передавать свой смертоносный при-
каз». Команда же второй, получившая задание пред-
отвратить резню, имела все основания торопить-
ся. Они получили особые пайки из вина и ячмен-
ных лепешек, ели прямо во время гребли и спали
только когда их сменяли другие. В рекордный срок
переплыв Эгейское море, они достигли Митилены
как раз в тот момент, когда афинские военные чи-
тали приказ, доставленный первой триремой, кото-
рый им надлежало исполнить. К счастью, они еще
не успели выполнить приказ, и резню удалось пред-
отвратить. Митилена, по сдержанному выражению
Фукидида, «находилась на волосок от гибели»43.
В  416  году до  н. э. афиняне отправили войско
на Мелос, остров неподалеку от Пелопоннесского
полуострова, который долгое время был спартан-
ской колонией, но в Пелопоннесской войне сохра-
нял нейтралитет. Теперь мелосцам было сказано,
что они должны подчиниться Афинам, и не потому,
что они имели на это право — только равные имели
права, — а потому, что «более сильный требует воз-
можного, а слабый вынужден подчиниться».
Пораженные этой логикой (которая обычно шо-
кирует читателей Фукидида и в наши дни), мелос-
цы напомнили афинянам о том, что те некогда сла-
вились своей справедливостью: если теперь они от-
казываются от нее, то это будет примером, который
«заставит весь мир задуматься». Афиняне ответи-
ли, что готовы пойти на такой риск. Они добавили,
что стремятся подчинить мелосцев ради их же соб-
ственного блага.

70
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

Мелосцы: Но  как  же рабство может быть нам


столь же полезно, как вам владычество?
Афиняне: Потому что  вам будет выгоднее стать
подвластными нам, нежели претерпеть жесто-
чайшие бедствия. Наша же выгода в том, чтобы
не нужно было вас уничтожить.

Неужели, спросили мелосцы, нет третьего пути?


Что плохого было бы в сохранении нашего нейтра-
литета? Афиняне отвечали, что они — хозяева моря
и требуют ото всех островов послушания, а не друж-
бы. А спартанцы, известные своей медлительностью,
не станут спешить на выручку ни одному из них.
Не  желая отрекаться от  своей независимости
и надеясь на то, что мир все же живет не по таким
законам, мелосцы отказались подчиниться. Афи-
няне прислали на  остров подкрепление (о  помо-
щи спартанцев все еще ничего не  было слышно),
и в 415 году до н. э. Мелос сдался. На этот раз афи-
няне не колебались и никаких трирем наперехват
не посылали. Фукидид пишет, что они «перебили
всех взрослых мужчин и  обратили в  рабство жен-
щин и детей. Затем они колонизовали остров, от-
правив туда 500 поселенцев»44.
Дух — не очень осязаемая субстанция, к тому же
Фукидид относился к этому понятию не так серьез-
но, как Геродот. И все же из его повествования вид-
но, что на действия афинян и в истории с Митиле-
ной, и  в  истории с  Мелосом сильно повлиял дух
Перикла. Молодой Перикл торопил  бы гребцов,
летящих через Эгейское море со вторым приказом:
энергия, с которой они исполняли свою гуманную
цель, заключала в себе весь смысл универсальности
демократии. Но  постаревший Перикл, боявший-
ся уступок, мог бы поаплодировать бесчеловечной
мелосской миссии. Как мрачно отмечает Фукидид,
война приводит характер большинства людей в со-
ответствие с их судьбой45. Величайший из афинян
не был исключением.

71
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

XIII
Почему же Перикл боялся уступок? Эта война ока-
залась его выбором, а не вопросом необходимости.
Спартанцы, даже проголосовав за  войну, предла-
гали варианты урегулирования, ни  одним из  ко-
торых он не воспользовался. Перикл уверил себя,
что  не  может уступить и  мухи (мегарского указа)
без потери слона (авторитета Афин). Но разве с за-
вершением постройки длинных стен четверть века
назад он не готов был бы уступить всю Аттику, кро-
ме Афин и  Пирея, если  бы война со  спартанцами
все-таки началась? Почему же теперь вдруг оказа-
лось, что Мегары стоят такого риска?
Пример, помогающий понять это, мы находим
в  американской истории двадцать четыре века
спустя. 12 января 1950 года госсекретарь Дин Аче-
сон заявил, что  отныне Соединенные Штаты на-
мерены обеспечивать при  помощи своих воен-
но-морских и  военно-воздушных сил «защитный
периметр» в  западной части Тихого океана, про-
ходящий по линии Япония — о. Окинава — Филип-
пины. Казалось, что этим решением, которое все-
сторонне обсуждалось на  самых высоких уровнях
администрации Трумэна, остальная Восточная
Азия уступалась Советскому Союзу, недавно про-
возглашенной Китайской Народной Республике
и  зависевшим от  них странам46. В  данном случае
длинные стены шли по  океану, но  их конфигура-
ция означала уступку большей территории, чем мог
когда-либо вообразить Перикл.
И тем не менее, когда 25 июня 1950 года Северная
Корея вторглась в Южную (Ким Ир Сен и Сталин
прочли речь Ачесона), президент Трумэн в течение
дня принял решение направить американские вой-
ска под  командованием генерала Дугласа Макар-
тура на защиту этой материковой позиции. Успехи
Макартура заставили вступить в  Корейскую вой-

72
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

ну Китай, и она окончилась, зайдя в тупик, только


в 1953 году. В боях за страну, которую их правитель-
ство открыто признало не имеющей особого значе-
ния пятью месяцами ранее, погибло более тридца-
ти шести тысяч американцев47.
«Островные» стратегии требуют стальных нер-
вов. Вы должны быть в  состоянии спокойно на-
блюдать, как над местностью, которую вы недавно
контролировали, поднимаются клубы дыма, не по-
теряв при этом самообладания, не пошатнув само-
обладания союзников и  не  ободрив противника.
Строительство стен и объявление периметров мо-
жет быть рациональным выбором, поскольку по-
становку недостижимых целей при ограниченных
ресурсах вряд ли можно считать разумным делом.
Но стратегия — дело не всегда рациональное.
Отступления, вселяющие в людей доверие и на-
дежду, пишет Клаузевиц в своем трактате «О вой-
не», «бывают очень редко». Чаще выходит так,
что  армии и  народы не  отличают добровольного
отхода от нерешительного отступления — или муд-
рой предусмотрительности от страха.

Народ будет испытывать чувства сострадания


и досады, видя судьбу, постигшую принесенные
в  жертву провинции; армия легко может утра-
тить доверие к своему вождю и даже веру в свои
силы, а  непрерывные арьергардные бои во  вре-
мя отступления будут постоянно вновь подтвер-
ждать ее опасения. Относительно таких послед-
ствий отступления не следует заблуждаться48.

Именно это волновало Перикла в связи с мегарским


указом. В обычное время никто не счел бы его про-
веркой решимости Афин, но кризисы 432–431 годов
до н. э. полностью изменили ситуацию. Так же смо-
трел и Трумэн на Южную Корею. Сама по себе она
была ничем. Но когда на нее напала Северная Ко-
рея — что можно было сделать только при поддерж-
ке Сталина, — она стала всем.

73
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Вот так лидеры сами разрушают стены, кото-


рыми сначала пытались отделить свои жизненно
важные интересы от второстепенных. Дело в том,
что  стратегические абстракции и  эмоции страте-
гов никогда нельзя отделить друг от  друга: мож-
но только нащупать их верный баланс. И их доли
в этом балансе меняются в зависимости от обстоя-
тельств. Пламени эмоций нужно лишь мгновение,
чтобы растопить абстракции, многие годы созда-
ваемые в спокойных размышлениях. А затем могут
наступить целые десятилетия, когда люди не раз-
мышляют вовсе.

XIV
Редкий историк стал  бы утверждать, что  Трумэн
сделал ошибочный выбор в Корее; однако биогра-
фы Перикла всегда недоумевали в отношении ме-
гарского указа49. Периклу нужно было объяснить
афинянам, что  решается вопрос об  авторитете их
государства: без него это не пришло бы им в голо-
ву. Трумэну же не нужно было объяснять это амери-
канцам и их союзникам. Они это знали.
Это различие важно. Одно дело, когда враг ис-
пытывает вашу решимость на  глазах у  всех: тогда
вы можете решить, как вам действовать, посовето-
вавшись с другими, и вы обычно понимаете, когда
ваши действия были успешными. Совсем другое —
проверять решимость своей нации, оглядываясь
на собственные страхи: ведь эти страхи могут быть
бесконечными? Что  может остановить проекцию
ваших страхов на бесконечно увеличивающиеся эк-
раны? Если безопасность Афин требовала сохра-
нения в силе мегарского указа, то почему было бы
неверным казнить митиленцев? Или  истреблять
мелосцев? Или, например, ввязаться в войну на суше
вдали от дома против врага, находящегося в союзе
со спартанским флотом?

74
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

Эскалация последнего упомянутого конфлик-


та началась в конце 420-х годов до н. э., когда Эге-
ста и  Селинунт, два города в  западной Сицилии,
вспомнили о своей старой вражде. Сиракузы, круп-
нейший город на этом острове, поддерживали се-
линунтян, поэтому эгестяне в 416–415 годах до н. э.
обратились за  помощью к  афинянам, которые
когда-то туманно пообещали их защищать. Если
Сиракузы останутся безнаказанными, настаивали
эгестяне, то они захватят всю Сицилию, после чего
сицилийцы объединятся со  спартанцами и  их со-
юзниками и вместе сокрушат империю афинян50.
Этот сценарий напоминал историю с  Эпидам-
ном, Керкирой и  Коринфом, хотя доводы, кото-
рые убеждали тогда, звучали теперь гораздо ме-
нее убедительно. Почему Сиракузы — единственная
демократия в  Средиземноморье помимо Афин —
стали бы объединяться с авторитарными спартан-
цами? Но даже если бы это произошло, каким обра-
зом Афины смогли бы победить город, по меньшей
мере такой  же по  размерам, как  их собственный,
расположенный на острове, превышавшем по пло-
щади Пелопоннес, за  тысячу триста километров
от  Афин? Здесь не  решался вопрос о  репутации:
только что устроив резню на Мелосе, находившем-
ся недалеко от Афин, они едва ли могли показать-
ся слабыми, оставив без  помощи далеких эгестян.
И  если  бы Афины спасли этих птенцов, сколько
других тоже потребовали бы помощи?
Афинское народное собрание всегда живее от-
зывалось на эмоциональные призывы, чем на аб-
страктные идеи: остужать его страсти приходилось
его лидерам, которых теперь почти не осталось. Оно
отмахнулось от доводов Никия, самого опытного
полководца в городе, протестовавшего против уча-
стия Афин в «совершенно чужой» войне, и с вос-
торгом приняло соблазнительные аргументы Алки-
виада, который больше славился яркой внешностью
и победами на Олимпийских играх, нежели благора-

75
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

зумием. Защитники Сицилии, заявил этот павлин, —


это сброд, который легко будет подкупить. Победив
их, Афины получат империю в западном Средизем-
номорье. И никому не следует пытаться очертить
границы афинских владений: «если мы не будем
властвовать над другими, то нам самим придется
подчиниться чужому господству». Но ведь именно
так защищал Перикл свой мегарский указ.
В отчаянии, зажатый между обаянием Алкивиа-
да и духом Перикла, Никий нарочно завысил свою
оценку стоимости экспедиции, но  тем лишь уси-
лил воодушевление афинян. Дело кончилось тем,
что  собрание послало его на  Сицилию в  415  году
до н. э. с огромной армадой из 164 трирем и транс-
портных кораблей, 5100  гоплитов, 480  лучников,
700  пращников, 30  всадников  — и  Алкивиадом
в роли второго командующего, который мягко на-
поминал всем о том, что «юность и старость друг
без друга бессильны»51.
Но когда афиняне прибыли на место, им не по-
могли ни юность, ни старость. Никий был вял и ча-
сто болел. Алкивиад же был отозван в Афины, чтобы
предстать перед судом за пьянство и разгул, но пе-
решел к спартанцам. Знакомые с трудностями пе-
ревозки по морю лошадей, афиняне прислали их
слишком мало, и перевес в коннице был на стороне
противника. Сицилийцы сражались храбро и ни-
чуть не уступали афинянам. Увидев свой шанс, спар-
танцы против обыкновения действовали быстро
и изобретательно: в союзе с коринфянами они по-
слали на Сицилию флот, который запер и потопил
флот афинян в просторной сиракузской гавани.
В  отличие от  Ксеркса после Саламина, у  афи-
нян теперь не  было возможности вернуться до-
мой. Боевой дух и  дисциплина войск начали па-
дать; в конце концов афиняне проиграли главную
битву, нечаянно выдав свой пароль врагу. Они ис-
черпали запасы провианта и  стали пить окровав-
ленную воду. Они совершили неслыханное свято-

76
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

татство, оставив своих мертвых непогребенными


на поле боя. В конечном счете им оставалось только
сдаться; пленные афиняне провели многие месяцы
в  сиракузских каменоломнях: под  палящим солн-
цем, без пропитания, среди гниющих трупов. «Все
возможные бедствия, которые приходится терпеть
людям в подобном положении, — сокрушается Фу-
кидид, — не миновали пленников»52.
Стратегия требует такого чувства целого, кото-
рое позволяет понять значимость частей. Сици-
лия показала, что  афиняне утратили это чувство.
Туда отправилось больше половины войск импе-
рии; вернулись немногие. Между тем, как  пишет
современный историк, «спартанцы разбили лагерь
в двадцати километрах от стен Афин, рабы бежали
из Аттики тысячами, а платившие дань союзники
Афин, от Геллеспонта до южных островов Эгейско-
го моря, были на  грани мятежа»53. Все эти несо-
ответствия и нестыковки почти необъяснимы, но,
даже оставляя их без объяснения, стоит вспомнить,
что Фукидид говорил о будущем.

XV
Через две тысячи триста восемьдесят два года после
того, как афиняне сдались на Сицилии, 543 000 во-
еннослужащих Соединенных Штатов обеспечива-
ли защиту территории, которую Генри Киссинджер
позже назовет «маленьким полуостровом большого
континента»54. К 1969 году в Индокитае погибало
по двести американцев в неделю: к 1975 году, когда
Южный Вьетнам сдался, было убито 58 213  аме-
риканцев, пытавшихся его спасти55. В  результате
война во Вьетнаме стала четвертой по количеству
потерь из всех войн, в которых участвовали Соеди-
ненные Штаты, а также их первой явно проигран-
ной войной; при этом причины их участия в этой
войне поддаются объяснению хуже всего.

77
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

В начале этой войны не было ничего подобно-


го корейскому блицкригу: Северный Вьетнам вел
ее как медленно нарастающую по масштабам пар-
тизанскую войну, прибегая к обычным войсковым
операциям только когда американцы отступали.
Она не была и «марионеточной» войной, ведущей-
ся де-факто между более крупными державами. Ее
начало, ведение и завершение определил сам Ха-
ной, в то время как Советский Союз и Китай под-
держивали его нерегулярно, а временами даже не-
охотно56. Больше обеспокоенные в конце 1960-х го-
дов возможностью взаимной войны, обе эти страны
вскоре стали искать согласия с Вашингтоном57.
Между тем в мире в то время происходило очень
многое. В 1969 году Советский Союз обогнал Соеди-
ненные Штаты по  размерам арсенала стратегиче-
ских ракет. В 1968 году он подавил Пражскую вес-
ну — на тот момент самую перспективную попытку
реформировать марксизм-ленинизм изнутри.
В 1967 году Израиль радикально изменил ситуацию
на  Ближнем Востоке, нанеся военное поражение
своим арабским соседям и оккупировав Западный
берег. В 1966 году Франция вывела свои вооружен-
ные силы из НАТО, были установлены дипломати-
ческие отношения между Восточной и  Западной
Германией, а в Китае началась Великая культурная
революция. В 1965 году расовые волнения и анти-
военные протесты в Соединенных Штатах достиг-
ли масштабов, невиданных со времен гражданской
войны. А самопровозглашенному советскому сател-
литу, расположенному в  полутораста километрах
от побережья Флориды, удалось уцелеть в течение
всех 1960-х годов, несмотря на то что в какой-то мо-
мент на нем были размещены ракеты с ядерными
боеголовками, способные начать, а может быть и за-
кончить Третью мировую войну.
Почему  же американцы так много вложили
в  войну во  Вьетнаме, если по  сравнению с  други-
ми их интересами того времени там было так мало

78
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

поставлено на  карту? Ответ на  этот вопрос дают,


как мне кажется, Фукидидовы «сходства». Мегары
могут показаться пустяком, сказал Перикл афиня-
нам в 432 году до н. э., но если они уступят в этом
незначительном вопросе, от них «тотчас же потре-
буют новых, еще больших уступок». «Без  Соеди-
ненных Штатов, — предупреждал Джон Кеннеди
аудиторию в  Техасе утром 22  ноября 1963  года, —
Южный Вьетнам пал бы за одну ночь», а остальные
альянсы США по всему миру были столь же уязви-
мы. Нет иного выбора, настаивал Перикл, кроме
как  «всеми силами противостоять врагам». Ведь,
как добавил Кеннеди, «мы по-прежнему замковый
камень в арке свободы»58.
Сколь бы ни была велика дистанция во времени
и пространстве между подобными утверждениями,
они становятся весьма сомнительными при измене-
нии масштаба. Ведь если сила и  авторитет посто-
янно подвергаются сомнению, то либо возможно-
сти должны стать бесконечными, либо запугивание
должно стать регулярно применяемым методом.
Ни  то  ни  другое нельзя осуществлять на  посто-
янной основе: поэтому, собственно, и  существуют
стены. Они отделяют важное от неважного. Когда
люди рушат созданные ими стены собственными
неточными решениями — как  случилось с  Перик-
лом и  Кеннеди, когда они  отвергли возможность
хоть в чем-то уступить, — страхи становятся виде-
ниями, видения — проекциями, а проекции ширят-
ся, расплываются и теряют очертания.

XVI
Вскоре после падения Сайгона каждый офицер,
направленный на  обучение в  Военно-морской
колледж США в  1975–1976  учебном году, получил
по почте загадочную посылку. Внутри была толстая
книжка в мягкой обложке и распоряжение прочесть

79
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ее — от начала до конца — до прибытия в Ньюпорт.


Большинство офицеров служили во Вьетнаме, не-
которые по  нескольку раз. Каждый знал кого-то,
кто был там убит или ранен. Никто не хотел гово-
рить об этом, а исторических работ на эту тему то-
гда было еще мало. Но теперь у нас был Фукидид,
и этого было достаточно.
Хотя я  был моложе, чем все мои «студенты»,
и  не  имел боевого опыта, меня привлек для  со-
вместного преподавания курса стратегии и  поли-
тики адмирал Стенсфилд Тернер, который не при-
давал особого значения послужному списку, зато
был твердо убежден в значимости классики для со-
временности59. Он твердо решил, что Вьетнам бу-
дет в нашей программе (в конце концов, это был во-
енный колледж, а он был его президентом), — даже
если мы  придем к  нему обходным путем длиной
в  2500  лет. Так я  начал обсуждать на  своем семи-
наре труд древнего грека, которого я знал раньше
только как суровую статую.
Скоро мы начали рассуждать, в духе Фукидида,
о  сходствах, сначала в  общих чертах — стены, ар-
мии, военный флот, идеологии, империи, — а затем
более конкретно и применительно к стратегии: кто
лучше соразмерял цели с возможностями, афиняне
или  спартанцы? Потом об  аналогиях: говорит  ли
это нам что-либо о  холодной войне? Потом о  де-
мократиях: нанесла ли афинская демократия пора-
жение самой себе? А потом: о чем вообще думали
афиняне, посылая армию не куда-нибудь, а на Сици-
лию? На этом пункте воцарялось молчание, после
чего все преграды рушились. Обсуждение Вьетна-
ма не только допускалось: мы целые недели говори-
ли только об этом. Мы занимались терапией пост-
травматического стрессового расстройства до того,
еще до того, как этот синдром получил это назва-
ние. Нас научил Фукидид.
Несколько десятилетий я не мог понять, почему
это работает. Ответ наконец пришел: это случилось

80
ДЛИННЫЕ СТЕНЫ

осенью 2008 года на семинаре для первокурсников


Йельского университета. Эти студенты годились
во внуки тем офицерам, которых я знал в Ньюпор-
те. Ни у одного из них не было никакого военно-
го опыта. Зато они знали Толстого, поскольку, сле-
дуя методу адмирала Тернера, я велел им прочесть
«Войну и мир» от корки до корки. Они не только
это сделали, но и начали приводить места из книги
даже в те дни, на которые я ее не задавал. Однажды
я спросил их, какое отношение, по их мнению, име-
ют князь Андрей, Наташа и увалень Пьер к их соб-
ственной жизни, столь непохожей на жизнь героев
книги? На мгновение (точно как в Ньюпорте) воца-
рилось молчание. А затем трое студентов одновре-
менно сказали: «С ними не так одиноко».
Фукидид быть может, выразился  бы иначе,
но  мне кажется, он  имел в  виду именно это, при-
зывая своих читателей «исследовать достоверность
прошлых и возможность будущих событий (могу-
щих когда-нибудь повториться по свойству челове-
ческой природы в том же или сходном виде)». Ведь
без какого-то понимания прошлого будущее может
быть лишь одиночеством: амнезия — это недуг, изо-
лирующий людей друг от друга. Но и знание про-
шлого в статичной форме — как моментов, застыв-
ших во времени и пространстве, — было бы для нас
почти таким же калечащим: мы рождаемся благо-
даря движениям сквозь время и  пространство, пе-
реходя от  малых масштабов к  большим и  обратно.
Мы знаем о них из повествований — исторических,
художественных или художественно-исторических.
Так что Фукидид и Толстой гораздо ближе к нам,
чем кажется, и нам очень повезло, что мы можем
посещать их семинары, когда захотим.
ГЛАВА 3
Учителя и привязки

Д А Л Е К О от мостов через Геллеспонт и афин-


ских длинных стен, на  другом конце света
древние китайцы, ничего не зная о Ксерксе
и  Перикле, писали руководство о  том, как  сораз-
мерять устремления с возможностями. За именем
Сунь-цзы мог стоять один или  несколько людей,
а  трактат «Искусство войны» мог составляться
на протяжении нескольких столетий: в этом смыс-
ле он ближе к Гомеру, чем к Геродоту или Фукиди-
ду. Но греческие эпопеи и истории доносят до нас
картины конкретных событий и людей. Уроки дол-
жны извлекать уже мы сами.
С  Сунь-цзы все ровно наоборот: утверждаются
четыре принципа, избранные за  их действенность
на  протяжении времени и  пространства, а  затем
они соединяются с практикой, привязанной к вре-
мени и пространству. «Искусство войны» поэтому —
не история и не биография. Это свод наставлений,
процедур, а  также категорических утверждений:
«Полководец, который будет действовать на осно-
вании этих расчетов, непременно добьется победы;
такого следует оставить на службе. А полководец,
который будет действовать, не принимая во внима-
ние этих расчетов, непременно потерпит пораже-
ние; такого нельзя держать на службе».
Весьма недвусмысленно, но  какова стратегия?
«Форма войска — все равно что вода: действие воды
заключается в том, чтобы избегать высоты и стре-
миться вниз, — говорит нам мастер Сунь. — Приро-

82
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

да деревьев и камней такова, что на ровном месте


они лежат покойно, а на круче приходят в движе-
ние; когда имеют прямоугольную форму, они лежат
на  месте; когда  же форма их круглая, они  катят-
ся». И  совсем кратко: «если он  выставляет при-
манку, не проглатывай ее». Точно так же Сунь-цзы
вместе с шекспировским Полонием мог бы нам по-
советовать: «Смотри / Не  занимай и  не  ссужай».
Или так, в духе наставлений для новичков в марке-
тинге: «Покупай дешево, продавай дорого».
Вот только история изобилует примерами за-
емщиков и  кредиторов, которые дорого купи-
ли и  дешево продали. У  них практика разошлась
с принципами. Они не смогли устоять перед пред-
ложенными приманками. На  самом деле внешне
банальные рассуждения в «Искусстве войны» — это
нити, не  дающие практике слишком далеко убе-
гать от  принципов. «Диспозиция войска подобна
воде», — продолжает учить Сунь-цзы. Если напасть
там, где враг меньше всего этого ожидает — «уста-
новив слабое место противника, оно [войско] нано-
сит туда удар, и его натиск невозможно сдержать».
Бревна и  камни иллюстрируют принцип рычага:
«[Н]ужно сделать совсем немного, чтобы много-
го достичь». И  о  приманках: «Рыба, проглотив-
шая приманку, попадается на удочку; войско, про-
глотившее приманку, оказывается побежденным»1.
Наставления Полония совершенно отрываются
от земли — вот почему Гамлет его высмеивает:

Гамлет: Видите вы вон то  облако в  форме вер-


блюда?
Полоний: Ей-богу, вижу, и  действительно,
ни дать на взять верблюд.
Гамлет: По-моему, оно смахивает на хорька.
Полоний: Правильно: спинка хорьковая.
Гамлет: Или как у кита.
Полоний: Совершенно как у кита2.

83
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Сунь-цзы бы это совершенно не устроило. Он вы-


манивает молнию во время грозы при помощи воз-
душного змея, шнура и ключа. Он заземляет каждое
свое наставление каким-то ярким и живым приме-
ром. Он привязывает очевидное к далеко не столь
очевидному: как государство может избегать пора-
жений и выигрывать войны.
«Строй расчеты так, чтобы извлечь имеющуюся
выгоду», — наставляет учитель Сунь. Полководцам
следует «держать под контролем соотношение сил
сообразно с доступной выгодой». Эта тавтология
сама по себе служит привязкой, поскольку «имею-
щаяся выгода», о которой он пишет, заключена в об-
становке с «доступной выгодой», когда можно при-
менить принцип рычага. Мудрый лидер ищет имен-
но их. Он поплывет по ветру, а не против ветра. Он
обойдет болото, а не отправится напрямик. Он из-
бегает сражения, пока не уверен в победе. Он стре-
мится воспользоваться тем, что в жизни (в отличие
от игры) не бывает равных возможностей. Он пони-
мает, что не стоит, как выражались мои студенты
из Военно-морского колледжа, «ссать против ветра».
«Война — великое дело государства, — предупре-
ждает Сунь-цзы, — нельзя начинать ее необдуманно».
Ксеркс и Алкивиад не размышляли. Артабан и Никий
размышляли слишком долго. Учитель Сунь размыш-
ляет, но затем действует, применяя максимальный
рычаг в точке минимального сопротивления. Успех
приходит так быстро, как только возможно при ми-
нимальных затратах ресурсов и жизней. «Знай про-
тивника и знай себя — победа придет сама, — настав-
ляет «Искусство войны». — Знай, где Небо, и знай,
где Земля, — победам тогда не будет конца»3.
Но не потребуется ли для этого познать все, что-
бы сделать хоть что-то? У Артабана не нашлось от-
вета на  этот вопрос Ксеркса, зато он  есть у  Сунь-
цзы: он показывает нам, что там, где есть сложность,
есть и простота, и простота может провести нас че-
рез сложность.

84
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

Музыкальных тонов не  более пяти, но  все из-


менения пяти тонов расслышать невозможно.
Цветов не  более пяти, но  все изменения пяти
цветов разглядеть невозможно. Вкусов не  более
пяти, но  все изменения пяти вкусов распознать
невозможно. Боевых конфигураций существу-
ет не  более двух видов — необычная и  регуляр-
ная, — но все превращения регулярных и необыч-
ных ситуаций сосчитать невозможно. Действия
регулярные и необычные порождают друг друга,
и это подобно круговороту, у которого нет конца.
Разве может кто-нибудь это исчерпать?4

Никто не может предвидеть все, что может произой-


ти. Однако получить представление о возможных
событиях лучше, чем не иметь о них никакого поня-
тия. Сунь-цзы стремится дать такое понятие (и даже
основанное на здравом смысле) в соединении прин-
ципов, которых очень немного, — с  самими раз-
ными действиями. Он  соединяет их в  зависимо-
сти от ситуации, как будто регулируя уровни звука
на синтезаторе или соотношение цветов на монито-
ре. Он оставляет достаточно возможностей, чтобы
остались довольны «лисы», сохраняя при этом це-
леустремленность «ежа». Он удерживает в уме про-
тивоположные идеи благодаря тому, что развора-
чивает их во времени, в пространстве и в масштабе.
Таким образом, по мысли автора «Искусства вой-
ны», руководить — значит видеть простое в  слож-
ном. Некоторые явления столь  же легко воспри-
нять, как и пять основных звуков, цветов и вкусов,
упоминаемых Сунь-цзы: так мы  узнаем их при-
роду. Но  когда простые элементы соединяются,
мы  получаем бесконечное количество сложных.
Как бы тщательно мы ни готовились, они не пере-
стают нас удивлять. Но если связать их с принци-
пами, они не должны парализовывать нас. Как же
научиться устанавливать эти привязки? Мне кажет-
ся, этому нужно учиться у великих учителей, ведь
это именно то, чего они от нас хотят.

85
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

I
Для человека с таким множеством имен — Гай Ок-
тавий Фурин, Гай Юлий Цезарь Октавиан, Импе-
ратор Цезарь, Сын Божий (Imperator Caesar Divi
Filius), Император Цезарь Август, Сын Бога (Impe-
rator Caesar Augustus Divi Filius), Император Цезарь
Август, Сын Бога, Отец Отечества (Imperator Caesar
Augustus Divi Filius Pater Patriae), начал он с относи-
тельно малого. Он родился в 63 году до н. э. в семье
уважаемого, но  ничем не  примечательного рим-
ского сенатора. К  своему двадцатилетию он  был
членом правящего триумвирата. В  тридцать два
стал самым могущественным человеком «западно-
го» мира. В семьдесят шесть мирно скончался в по-
стели, которую выбрал сам — невероятное достиже-
ние для императора той эпохи, тем более что сам
он никогда не пользовался этим титулом. Еще за-
долго до его смерти ходили слухи о чудесных зна-
мениях, предшествовавших его рождению: и даже
о необычном, если не непорочном, зачатии (что-то
такое о змее). На самом же деле — за исключением
того, что он вовремя обрел учителя, — юноша в ос-
новном добился всего сам5.
Ахилл и другие герои греческого эпоса получа-
ли наставления от кентавра Хирона; у римлян эту
роль весьма успешно выполнял Юлий Цезарь. Сво-
ими завоеваниями он  за  два десятилетия удвоил
размеры их «республиканской» империи6. Прошло
уже две тысячи лет, а  его исторические записки
находят своих читателей и  почитателей. Перей-
дя Рубикон (тот, настоящий) в 49 г. до н. э., он стал
верховным правителем Рима и  был полон реши-
мости восстановить в стране порядок после полу-
века гражданских войн. Но у Цезаря, которому то-
гда было за  пятьдесят, оставалось мало времени,
чтобы, как выразился Плутарх, «будущими подви-
гами превзойти совершенные ранее». Он слишком

86
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

спешил, и поэтому 15 марта 44 г. до н. э. стал жерт-


вой самого знаменитого политического убийства.
Таким образом, жизнь и  смерть Цезаря стали об-
разцом для подражания. Он учил тому, что следу-
ет, а также тому, чего не следует делать7.
Живых законных детей у Цезаря не было, но был
многообещающий внучатый племянник Октавиан,
которого он наделил статусом, по римским поняти-
ям соответствующим стажеру. Октавиан должен был
как тень следовать за Цезарем в Риме, а затем и в ис-
панской военной кампании, оказавшейся для Цеза-
ря последней. Молодой человек хорошо справлялся
со своей ролью приближенного: постоянно наблю-
дал, никогда не заносился, нарабатывал опыт и вос-
питывал в себе выносливость и стойкость (он всегда
отличался слабым здоровьем) для любой следующей
задачи, которую мог поручить ему Цезарь. Октави-
ан проводил учения в Македонии, готовясь к напа-
дению на парфян, когда до него дошла весть двухне-
дельной давности об убийстве в Риме. Ему было все-
го восемнадцать. «Поговорим позже, — изображает
романист Джон Уильямс сцену, где Октавиан сооб-
щает новость своим помрачневшим друзьям. — Сей-
час мне нужно подумать, что это будет значить»8.
Первым его решением было вернуться в  Рим,
не  зная, кто там сейчас распоряжается и  как  его
примут. Ставки взлетели до небес, когда после вы-
садки под Брундизием он узнал, что Цезарь оста-
вил завещание, в котором назвал его своим наслед-
ником и сыном. В столицу он вступил уже как Гай
Юлий Цезарь Октавиан9, а легионы, перед которы-
ми он предстал, из уважения к своему убитому пол-
ководцу приняли его новый статус всерьез. Октави-
ан мог  бы упустить все эти возможности, если  бы
оказался пустышкой. Но  он  уже тогда понимал
разницу между получением титула по  наследству
и  освоением искусства управления людьми. Пер-
вый может упасть в руки мгновенно; совершенство-
вание второго — занять целую жизнь.

87
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Октавиан никогда не объяснял, как он этому учил-


ся, но имея редкую возможность наблюдать вблизи
величайшего из полководцев, на его месте совсем ни-
чему не научился бы только законченный тупица.
В трактате Сунь-цзы, который был переведен на ев-
ропейские языки только через восемнадцать столе-
тий, говорится о том, что именно он мог усвоить:

Мудрость — это умение повелевать в  любой об-


становке и знание постоянства в переменах. До-
верие — это когда наказания и  награды не  вы-
зывают сомнений. Человечность  — это любовь
к людям и бережное отношение к другим. Отва-
га — это умение воспользоваться обстоятельства-
ми для того, чтобы одержать решительную побе-
ду. Строгость — это неукоснительное исполнение
приказов и наказаний в войсках10.

Цезарь  же, по  всей видимости, никогда не  объяс-


нял Октавиану, зачем его учат11. Это уберегло его
от тревог, связанных с преждевременным знанием
о том, что он станет сыном, наследником и коман-
дующим. Римский Хирон воспитал ученика, кото-
рый не чувствовал, что его воспитывают. Это огра-
ничение дало ему и знания, и свободу12.

II
И  то  и  другое было необходимо Октавиану, если
он собирался не просто принимать почести легио-
нов двоюродного деда. Его собственный отчим по-
лагал, что принимать наследство или титул Цеза-
ря слишком опасно. Цицерон, знаменитый оратор
и друг семьи, считал, что Октавиан не заслуживает
ни того ни другого. Даже Марк Антоний, который
сделал пребывание в Риме убийц Цезаря весьма не-
уютным, пытался сделать то  же самое для  «маль-
чишки», взявшего себе имя Цезаря. Будучи кон-
сулом, Антоний отказался выплачивать деньги,

88
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

завещанные Цезарем гражданам города, и заставил


Октавиана, явившегося к нему заявить свой (тщет-
ный) протест, дожидаться в приемной.
Тогда Октавиан с большим эффектом применил
ограниченные средства. Октавиан раздал римлянам
свое собственное имущество, а когда этого оказалось
недостаточно, взял денег в долг. Этот риск оправ-
дал себя: Антоний теперь выглядел дешево. Более
простой задачей оказалось привлечь на свою сто-
рону Цицерона, известного своим непостоянством.
Он был падок на лесть, и Октавиан на нее не скупил-
ся, хотя Цицерон одобрил убийство Цезаря. Дело
в том, что Цицерон одновременно ненавидел Анто-
ния, и его атака против консула (он выступил про-
тив него в сенате с четырнадцатью обличительными
речами — филиппиками), предпринятая в таких эпи-
ческих масштабах, в каких это никогда не смог бы
сделать сам Октавиан, была на руку последнему. Ле-
том 44 года до н. э. его главной заботой стала орга-
низация похоронных игр в честь Цезаря, во время
которых в небе неожиданно появилась комета. Ок-
тавиан, проявив необычайную ловкость, сумел убе-
дить римлян, что это не дурное знамение, а душа
его двоюродного деда, воспаряющая к бессмертию13.
Но для того, чтобы обезопасить себя на долгую
перспективу, одной ловкостью было не  обойтись:
Октавиану нужно было сохранить верность солдат
Цезаря, а его военный опыт был пока очень огра-
ниченным. Антоний, хоть и  не  был Цезарем, был
очень опытным полководцем. Ему не хватало дру-
гих качеств, которыми владел Октавиан: умения
действовать с  упреждением, продумывать после-
довательность ходов и  использовать их результа-
ты14. Воспользовавшись своими македонскими свя-
зями, Октавиан завладел деньгами, которые Цезарь
держал в запасе для нападения на парфян (теперь
уже отмененного). Затем он  отправил своих лю-
дей в Брундизий, поручив им выдавать денежные
премии высаживавшимся там войскам. Антоний,

89
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

которого эта ситуация застала врасплох, бросил-


ся туда  же и, не  имея возможности проявить та-
кую  же щедрость, пришел в  ярость, отдав приказ
о децимациях: казни каждого десятого в несколь-
ких воинских подразделениях. Этими кровавыми
мерами дисциплина была восстановлена, но обида
македонских легионов на Антония оказалась столь
сильной, что  они  при  первой возможности пере-
шли на сторону того, кого начинали считать новым
Цезарем уже не только по имени15.
Октавиан был моложе Антония более чем вдвое,
но  гораздо лучше разбирался в  людях. Он  сделал
самого себя фоном, оттенявшим все недостатки Ан-
тония: его огромные долги, беспорядочные поло-
вые связи, открытое пьянство, буйство и вспыльчи-
вость16. Наследник Цезаря вовсе не был скромником
и тоже мог вспылить при случае, но он чувствовал,
что должен держать себя в руках, чего никак нель-
зя было сказать об Антонии. Кроме того, Антоний
и сам не всегда понимал, чего хочет. Он знал о заго-
воре против Цезаря, но не участвовал в нем. Он на-
деялся стать правителем Рима, но  не  имел ясно-
го представления о том, как именно будет править
страной, если она ему достанется. Он  позволил
инерции и порокам заслонить свои цели. Октави-
ан  же, как  только он  узнал из  завещания Цезаря
о своем положении, сосредоточил все силы на том,
чтобы отомстить за смерть «отца», завершить вос-
становление нормальной жизни в  Риме и  сделать
все, чтобы не кончить жизнь окровавленным тру-
пом на полу в зале сената17.

III
Для этого нужна была трезвая самооценка: каче-
ство, которым не вполне владел и сам Цезарь (от-
сюда — окровавленный труп) и которое с немалым
трудом воспитал в себе Октавиан. Вскоре после сво-

90
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

его возвращения из Македонии Октавиан ошибочно


принял энтузиазм ветеранов Цезаря за наказ идти
на Рим, как когда-то поступил великий полководец.
Но Октавиан пока не видел перед собой своего Ру-
бикона: его войска отказались воевать с Антонием,
а римляне не были готовы приветствовать диктато-
ра-юнца. Это фиаско стало для Октавиана большим
унижением. С этого момента он старался соизмерять
свои порывы с тем, что действительно умел делать.
Октавиан знал с самого детства, что легко забо-
левает. Однако он не знал (и узнал об этом чуть ли
не  слишком поздно), что  нечто подобное может
происходить с ним и перед сражениями18. Было ли
это недомогание физическим или  психическим,
но оно выглядело как трусость. Октавиан впервые
обнаружил эту свою особенность в первом сраже-
нии, в котором он принял участие: битве под Мути-
ной в Северной Италии в апреле 43 г. до н. э. Он объ-
единил свою армию с войсками, верными Цицерону
и сенату, чтобы выступить против Антония, кото-
рый все еще оставался грозным противником. Но-
вые римские консулы Гирций и Панса храбро пове-
ли в бой свои легионы и погибли от ран, как и мно-
гие солдаты собственной армии Октавиана. Его же
самого в первый день битвы нигде не было видно.
Почему — никто не знает точно и по сей день.
Октавиан, однако, быстро осознал, что так у него
ничего не  получится. Уже на  следующий день
он овладел собой, сплотил вокруг себя войско, про-
рвался через позиции неприятеля, захватил тело
Гирция вместе с потерянным штандартом и заставил
Антония отступить. Один консул погиб, другой на-
ходился при смерти, но противник бежал, и Октави-
ан одной лишь силой воли добился победы, достой-
ной самого Цезаря. Он, однако, не устремился обрат-
но в Рим, чтобы праздновать свой триумф. Он ждал,
пока не убедился в том, что легионы погибших консу-
лов на его стороне, и пока Антоний, который тем вре-
менем уже ушел в Галлию, не перегруппировал свои

91
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

силы. И только после этого, имея под началом ар-


мию, которая признавала его командующим, и имея
поддержку другой, более отдаленной армии, кото-
рой Цицерон и другие сенаторы имели все основа-
ния опасаться, Октавиан перешел свой собственный
Рубикон. Только тогда Октавиан потребовал назна-
чения на консульскую должность, дававшую самую
большую власть в Риме. Ему еще не было двадцати19.
Уже находясь в сильной позиции, Октавиан про-
должал беспокоиться о  ее слабых сторонах. Пра-
вить Римом еще не  значило контролировать его
империю. Антонию, несмотря на  его поражение
при  Мутине, никто не  угрожал в  Галлии. Убий-
цы Цезаря Кассий и  Марк Брут набирали армии
в Сирии и Македонии. Секст Помпей, сын старо-
го противника Цезаря Помпея, захватил Сицилию.
Сам римский сенат, в котором вызрел заговор про-
тив Цезаря, без  пристального надзора был спосо-
бен на  что  угодно. Таким образом, трезвая оцен-
ка собственной позиции подсказывала Октавиану,
уже одержавшему победу, что ему нужна помощь —
даже если ее придется просить у тех, кто вызывает
его крайнюю неприязнь. Как выразился один из его
биографов, «устранить соперника значило устра-
нить потенциального союзника»20.

IV
Сначала он обратился к Антонию. Их встреча со-
стоялась осенью 43  г. до  н. э. на  речном острове
близ Мутины. Октавиан со своими легионами со-
вершил марш на север из Рима, а Антоний со сво-
ими — на юг из Галлии, взяв с собой покладистого
Лепида, бывшего консула21. Численно войска Ан-
тония и  Лепида превосходили войска Октавиана,
но  тот потребовал обращаться с  собой как  с  рав-
ным. Вот как  случилось, что  под  настороженны-
ми взглядами своих воинов, стоявших на обоих бе-

92
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

регах, три полководца — один из  которых только


что вышел из подросткового возраста — поделили
большую часть известного им мира22.
Этот раздел, на первый взгляд, был невыгодным
для Октавиана. Антоний получил лучшие части Гал-
лии, Лепид взял себе Испанию и дороги, ведущие
к ней из Италии, а Октавиану пришлось довольство-
ваться Сардинией, Сицилией и побережьем Афри-
ки, где ему предстояло воевать с Секстом Помпеем.
Кроме того, Октавиан сложил с себя обязанности
консула и согласился на то, что Римом будет править
триумвират. На этом этапе, однако, статус значил
для него больше, чем реальные преимущества. Буду-
чи слабее, он предпочел стать одним из трех: едино-
личное правление, для которого необходимо было
превосходство в силах, могло и подождать. Меж тем
у всех к тому времени накопились старые счеты.
Во  время встречи на  острове Антоний, Лепид
и  Октавиан передали друг другу имена видных
римлян, которых следовало казнить, конфиско-
вав их имущество и  выслав их семьи. Самым из-
вестным человеком в  этой проскрипции был Ци-
церон, который всегда слишком много говорил.
Хотя он всегда хорошо чувствовал, куда дует ветер,
он вызвал слишком большую ярость Антония сво-
ими филиппиками. Триумвир велел не просто каз-
нить оратора, а прибить его голову вместе с рукой,
писавшей речи, к рострам на римском форуме23.
Маловероятно, что такое представление распо-
рядился  бы устроить Октавиан, но  столь  же ма-
ловероятно, что  он  пытался ему воспрепятство-
вать. На  публике Цицерон всячески превозносил
его как многообещающего юношу, но в частных раз-
говорах не мог удержаться от намеков в том смыс-
ле, что при необходимости от услуг такого неопыт-
ного правителя всегда можно будет отказаться.
Молва донесла эти речи до  Октавиана, который
отметил их для себя на будущее24. Теперь, когда Ан-
тоний стал его союзником, он больше не нуждался

93
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ни  в  филиппиках Цицерона, ни  в  его одобрении,


ни в его бестактных намеках. Иными словами, Ок-
тавиан более не нуждался в Цицероне.
Следующей задачей триумвирата было объявить
вне закона Брута и Кассия, но для этого нужно было
разбить их армии. Эта битва произошла осенью 42 г.
до н. э. под Филиппами (название звучит странным
эхом цицероновских «филиппик») во Фракии25. Ан-
тоний был военным главой триумвирата, а Лепид
остался править Римом. Октавиан высадился со сво-
ими легионами в Македонии, но сразу заболел и был
доставлен к месту сражения на носилках. Антоний,
находясь в невыгодной позиции, неожиданно напал
на противника, защищенного укреплениями, и раз-
громил сначала Кассия, а затем Брута, вынудив обо-
их к самоубийству. Единственный из триумвиров,
умевший воевать, одержал полную победу.
В  злобе на  самого себя, Октавиан начал выме-
щать эту злобу на  других. Он  принялся унижать
и  даже казнить пленных. После того как  Анто-
ний не позволил осквернять тело Брута, Октавиан,
по некоторым свидетельствам, надругался над ним,
отправив его голову в  Рим и  приказав водрузить
ее перед статуей своего двоюродного деда — к сча-
стью, она утонула в  пути во  время кораблекруше-
ния. Сам Октавиан, вернувшись в Рим, застал гра-
ждан в  страхе и  напряженном ожидании: никто
не знал, что он станет делать дальше. Хотя он уже
вышел из  возраста незрелости, Октавиан вел себя
как инфантильный тиран26.

V
И  все  же, благодаря отчасти стихийному прояв-
лению решимости, отчасти полученной помощи,
а  отчасти более трезвым и  рассчитанным прояв-
лениям жестокости, Октавиан вновь сумел овла-
деть собой. После сражения под  Филиппами Ан-

94
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

тоний остался на  востоке. Формальной причиной


для этого было его намерение возобновить плани-
ровавшуюся Цезарем войну с  парфянами, но  он,
по-видимому, также надеялся уклониться от  уча-
стия в раздаче земель в Италии солдатам, в службе
которых больше не было необходимости. Эта зада-
ча досталась Октавиану, и  выполнить ее, не  обо-
злив землевладельцев или  не  разочаровав ветера-
нов, казалось просто невозможным. Между тем
Секст Помпей, укрепившись на  Сицилии, поне-
многу перекрывал каналы поставки средиземно-
морского зерна в Рим.
Переломный момент наступил в  один из  дней
41 года до н. э., когда Октавиан опоздал на встречу
с недавно уволенными в отставку солдатами. Разъ-
яренные тем, что их заставляют ждать, они убили
центуриона, старавшегося призвать их к порядку.
Октавиан прибыл, увидел тело, попросил солдат
впредь вести себя лучше и приступил к распределе-
нию наделов. Увидев, что он остался невозмутим,
бывшие солдаты настолько устыдились, что  сами
потребовали наказания убийц. Октавиан согласил-
ся, но только при условии, что преступники при-
знают свою вину и что ветераны одобрят их приго-
воры. Так, проявив в  опасной ситуации мужество
и самообладание — качества, которые не были оче-
видны в нем после Филипп, — он начал восстанав-
ливать свою репутацию27.
Видя это, жена Антония Фульвия и его брат Лу-
ций попытались сместить Октавиана, пока он не об-
рел слишком мощную поддержку. Луций захватил
укрепленный город Перузию в Центральной Ита-
лии, а Фульвия наняла войско в Риме и его окрест-
ностях. Антоний, который все еще находился на во-
стоке, знал о том, что происходит, но был слишком
занят: во-первых, он объявил себя новым Дионисом
и  начал носить подобающее одеяние, во-вторых,
он влюбился в египетскую царицу Клеопатру, у ко-
торой прежде был продолжительный роман с Цеза-

95
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

рем. Антоний заявлял, что это необходимо, чтобы


добыть средства на  войну с  парфянами и  обеспе-
чить снабжение Рима продовольствием: в  Егип-
те не  было недостатка ни  в  золоте, ни  в  зерне28.
Так он дал Октавиану шанс.
Уже зная теперь, что  командование войсками
не  относится к  его сильным сторонам, Октавиан
поручил осаду Перузии Квинту Сальвидиену Руфу
и Марку Випсанию Агриппе, двум своим друзьям,
которые были с ним в Македонии во время убий-
ства Цезаря. Они быстро вынудили Луция сдаться,
а войско Фульвии рассыпалось само собой. На этот
раз Октавиану хватило здравого смысла уступить
свои полномочия, не  пытаясь применять их там,
где он не был уверен в своих способностях29.
Но там, где дело касалось устрашения, он в них
не  сомневался. Полный решимости впредь пред-
отвратить любые бунты, Октавиан переправил
в Рим триста пленных в ранге сенаторов, осудил их
на смерть и приказал принести их в жертву на ме-
сте кремации Цезаря. В Риме такие расправы уже
давно были осуждены и прекращены, но Октавиан
нарушил правила. Во-первых, ему нужно было по-
слать всем ясный сигнал, что он более не потерпит
никакой оппозиции в  городе. Во-вторых, пролив
кровь в самом сердце Рима, он мог наконец сказать,
что отомстил за убийство Юлия Цезаря30.

VI
Теперь империя представляла собой дуополию (Ок-
тавиан и  Антоний вытеснили Лепида в  Африку),
но две ее половины управлялись по-разному. Окта-
виан, находясь в Риме, продолжал осваивать искус-
ство применения уже обретенной власти. Антоний,
все еще остававшийся на востоке и более сильный
из  двух правителей после битвы при  Филиппах,
постепенно забывал то, что умел. Они по-прежне-

96
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

му питали взаимную неприязнь и нисколько не до-


веряли друг другу. Но у одного из них была цель,
и он действовал сообразно этой цели. Действия вто-
рого, когда они вообще случались, были скорее ре-
акцией на действия первого. Это уже было мало по-
хоже на соперничество.
Тенденция наметилась после Перузии. Сначала
Октавиан восстановил свою репутацию в Риме, ис-
кусно пройдя опасные рифы при перераспределе-
нии земель. Затем он добился победы в сражении,
доверив командование войсками тем, кто умел де-
лать это лучше него. Наконец, он обезопасил свою
власть от будущих мятежей, публично казнив глав-
ных мятежников, и этот акт насилия был настоль-
ко точным в выборе жертв и ясным в своих целях,
что помог предотвратить новое насилие. Октавиан
мыслил наперед и стремился влиять на будущие со-
бытия конкретными решениями.
Этого нельзя было сказать об  Антонии. При
последнем разделе империи ему досталась вся Гал-
лия, но сейчас он был в Греции, готовясь высту-
пить против парфян, то есть в противоположном
направлении. Именно в этот момент внезапно умер
его наместник в Галлии. Поскольку Галлия намного
ближе к Риму, чем Греция, Октавиан молниеносно
прибыл туда и принял на себя командование один-
надцатью легионами. Это был прямой вызов Анто-
нию, который отложил поход на парфян, приказал
своим войскам вернуться в Италию и вместе с Сек-
стом Помпеем начал наступление на суше и на море,
рассчитывая полностью покончить с Октавианом.
Однако у Антония оказалось слишком много ко-
раблей и слишком мало войск, потому что Октавиа-
ну удалось также захватить Брундизий. Еще до на-
чала любых военных действий Октавиана вновь
одолела его болезнь, и  этого промедления оказа-
лось достаточно для  того, чтобы между войсками
начались братания и они потребовали от своих ко-
мандующих заключить мир. Но  к  этому времени

97
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

та решимость, которая заставила Антония пере-


сечь Адриатику, уже оставила его: он бросил Сек-
ста на  произвол судьбы, признал власть Октавиа-
на в  Галлии и  вновь обратился мыслями к  войне
с  парфянами. Однако сначала он  обезопасил себя
(во всяком случае, так ему казалось) новым пактом.
Поскольку Фульвия, жена Антония, умерла вскоре
после устроенного ею неудачного государственного
переворота, он женился на Октавии, любимой се-
стре этого «мальчишки, не имеющего ничего, кро-
ме имени»31.
Октавиан никак не мог бы спланировать все это
заранее32. Он не мог предвидеть, что разъяренные
ветераны убьют центуриона, что Фульвия и Луций
поднимут мятеж без  помощи Антония, что  умрет
наместник Антония в Галлии, что Антоний ошибет-
ся в своих логистических расчетах, что его войско
и солдаты Октавиана откажутся воевать друг с дру-
гом или что Антоний сменит курс и женится на его
сестре. В  отличие от  Перикла, Октавиан никогда
не  пытался видеть причинно-следственные связи
в случайных событиях33.
Он  просто использовал свои шансы, не  теряя
из виду своих целей. Там, где Антоний спотыкался,
он видел возможности для новых шагов. Октавиан
держался направления, указываемого его компа-
сом, обходя болота; Антоний же, как иногда каза-
лось, сам искал свои болота, увязал в них, а потом
ему просто все надоедало. Он  был, как  заключает
Плутарх, полон «глупого самомнения и непомер-
ного честолюбия»34.

VII
Что едва ли можно было сказать о Сексте Помпее,
самом грозном из  всех противников, с  которыми
приходилось иметь дело Октавиану. Самым боль-
шим достижением его отца, Помпея, было уни-

98
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

чтожение пиратства по  всему Средиземноморью,


но Секст усматривал в нем политические возмож-
ности и, находясь на Сицилии, мог возродить его,
когда ему было угодно. Это ставило под угрозу Рим,
поскольку сам город и его окрестности сильно за-
висели от импорта продовольствия, главным обра-
зом из Египта. Секст крепко держал римлян за гор-
ло, воздействуя на их желудок.
Секст воспринял примирение Антония с Окта-
вианом как  личную обиду и  к  концу 40 г. до  н. э.
установил блокаду Италии. В  Риме вспыхнул го-
лодный бунт, и Октавиан, помня, как ему однажды
удалось утихомирить разъяренных ветеранов, сно-
ва попытался успокоить бунтовщиков одной лишь
силой своего взгляда. Но  на  этот раз его заброса-
ли камнями и могли бы убить, если бы его не спас-
ли срочно присланные Антонием солдаты. Теперь
никто не мог бы усомниться в храбрости Октавиа-
на. Но, доказывая ее, он поставил под угрозу соб-
ственную жизнь и спасся лишь благодаря помощи
недальновидного Антония, для  которого это был
последний шанс избавиться от  несносного сопер-
ника, не совершая убийства35.
После того как переговоры с Секстом не увенча-
лись успехом, Октавиан решил захватить Сицилию
и  надежно обезопасить пути продовольственно-
го снабжения Рима. Однако у  него не  было ника-
кого опыта войны на  море, и  Секст легко разбил
римские флотилии, одной из  которых командо-
вал Октавиан. Правитель половины империи ока-
зался на итальянском берегу Мессинского пролива
с горсткой других спасшихся, без всяких припасов
и не имея средств вызвать помощь. Им оставалось
лишь жечь костры на холмах и надеяться на свою
судьбу. К  счастью, костры заметили солдаты ле-
гиона, шедшего маршем недалеко от берега, и Ок-
тавиану удалось спастись. Уже на следующий день
он наблюдал, как разыгравшаяся буря уничтожила
остатки его армады36.

99
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Но, судя по всему, он не заболел, не отчаялся


и отнюдь не передумал брать Сицилию. Он пере-
группировал свои силы, надежно защитил бере-
га Италии от набегов Секста и поручил готовить
следующее наступление Агриппе, только что вер-
нувшемуся в Рим после усмирения галлов. Агрип-
па, которому тогда было двадцать четыре года, был
сведущ в военно-морском деле не более самого Ок-
тавиана, но если последний привык в критический
момент просто полагаться на свою решимость, Аг-
риппа готовился к этой кампании с основательно-
стью, достойной Ксеркса. Он изменил рельеф мест-
ности, соединив два закрытых лесистыми горами
озера с морем. В лесах валили деревья для построй-
ки кораблей, озера стали местом учений для моря-
ков, а горы скрывали все это от Секста, который
с моря мог лишь гадать о том, что там происходит37.
Подготовка заняла два года, но  к  36  г. до  н. э.
Агриппа был готов. У  берегов Сицилии должны
были сойтись три флотилии: его собственная, фло-
тилия кораблей, присланных Антонием, и  третья
флотилия, которую вел из  Африки Лепид. Одна-
ко две первые группы были задержаны штормами,
и успешно высадить войска сумел только Лепид —
который после этого перешел на  сторону Секста.
Секст вновь застал Октавиана врасплох и нанес ему
унизительное поражение: на этот раз ему пришлось
сидеть на сицилийском берегу, пока его не разыс-
кали его солдаты. Это было третье спасение Окта-
виана за три года.
Но  у  Агриппы осталось достаточно судов, что-
бы разбить флот Секста. Секст бежал, а вновь пере-
метнувшийся Лепид был оставлен управлять Сици-
лией. Октавиан не участвовал в битве из-за своего
недуга, который все-таки настиг его, но он попра-
вился как раз вовремя, чтобы объявить о своей сим-
волической победе. Подозревая, что  Лепид сно-
ва переметнулся, Октавиан явился к нему в лагерь
один и без оружия. Ему нанесли несколько ударов,

100
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

и он, уже раненый, начал отступать, но тут оказа-


лось, что солдаты Лепида, восхищенные смелостью
Октавиана, приняли его сторону — в этот раз под-
мога ему не потребовалась. Лепиду осталось толь-
ко сдаться38.
Так Октавиан все  же взял верх на  Сицилии,
но  это удалось ему скорее благодаря дерзким по-
ступкам, чем стратегии: он не раз рисковал жизнью,
рассчитывая на твердую руку Агриппы. Но на этот
раз, одержав победу, Октавиан сдержал свои по-
рывы. Он  удалил Лепида из  триумвирата, но  по-
зволил ему уйти с достоинством — без казней и де-
монстраций частей тела. Теперь власть Октавиана
над  римским миром мог оспаривать только Ан-
тоний, но  на  этот раз Октавиану хватило здраво-
го смысла дать своему противнику стать причиной
собственного поражения.

VIII
После стольких обещаний отомстить парфянам
Антоний уже не мог откладывать эту кампанию39.
Он  начал ее в  36  г. до  н. э., когда Октавиан и  Аг-
риппа завершали завоевание Сицилии. Провиант
и деньги Антоний получил от своей бывшей и буду-
щей любовницы Клеопатры, что не было бы столь
тонким обстоятельством, не  женись он  на  сестре
Октавиана. Хотя такие параллельные отношения
можно было оправдывать соображениями госу-
дарственной целесообразности, но  определенные
трения были неизбежны, и  это стало еще одной
проблемой, которую Антоний явно не предвидел.
Ситуацию нисколько не  разряжало то, что  Клео-
патра родила ему близнецов, а также утверждения
Клеопатры (по всей видимости, соответствовавшие
действительности), что  она — мать единственного
родного сына Юлия Цезаря, юноши с опасным име-
нем Цезарион40.

101
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

К  неумению Антония правильно выстроить


сложные отношения между любовью, браком и по-
литикой, добавилось неумение правильно ор-
ганизовать военные действия против парфян.
Он  не  успевал закончить кампанию до  зимы, за-
тем случайно выдал свои планы шпиону, уже в по-
ходе не смог обеспечить лояльность союзников и,
наконец, оставил свой обоз под такой слабой охра-
ной, что  он  был уничтожен парфянами. Ему ни-
чего не  оставалось, как  отдать приказ об  отступ-
лении через снежные заносы к сирийскому берегу,
что обернулось для него значительными потерями.
Здесь Клеопатра начала неспешно приводить его
армию в порядок. Тем не менее Антоний рапорто-
вал в Рим, что все идет хорошо.
Октавиан не верил его донесениям, но не по-
давал вида. Он приказал устроить триумфальные
празднества, зная, что это опозорит Антония гораз-
до больше, чем если бы все видели, что он рад его по-
ражениям. Октавиан не стал отправлять Антонию
подкреплений, ссылаясь на его депеши как на сви-
детельство того, что они ему не нужны. Он, однако,
отправил Октавию с провиантом из Греции, рассчи-
тывая на то, что ее прибытие одновременно c обо-
зом от Клеопатры усложнит ситуацию еще больше.
Антоний принял груз, но отослал Октавию обрат-
но в Рим, дав почву новым слухам о возобновлении
его романа с египетской царицей. Октавиан пред-
почел не опровергать их, полагая, что Антоний до-
вольно скоро подтвердит их сам41.
Это случилось, когда стало известно о  том,
что Антоний отдал на хранение весталкам (жрицам
богини Весты) свое завещание, полагая, что у них
оно будет в  полной сохранности. Октавиан по-
требовал, чтобы жрицы выдали завещание. Когда
они отказались, он забрал его силой. Это было во-
пиющим нарушением традиций, но Октавиан рас-
считывал, что  содержание завещания окажется
гораздо более скандальным. Он не ошибся. В заве-

102
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

щании сыном Юлия Цезаря признавался Цезарион;


оно также содержало распоряжение Антония о том,
чтобы, даже если он умрет в Италии, его похорони-
ли рядом с Клеопатрой в Египте.
После этого Антоний перестал быть римлянином
в глазах римлян: они имели все основания опасать-
ся, что если империя когда-либо перейдет под его
правление, то и она перестанет быть Римской42. Это
был окончательный разрыв. Октавиан подстроил
все ловушки, Антоний в них угодил, и теперь все
могла решить только война. Нужна была одна ре-
шающая битва. Этой битвой стало морское сраже-
ние при Акции, у берегов Греции, которое произо-
шло в сентябре 31 года до н. э. Антоний и Клеопатра
расположили свои суда и армии в самой гавани и во-
круг нее, но Октавиан и Агриппа заперли их в гава-
ни, не давая возможности пополнить запасы. Сол-
даты Антония массами переходили к противнику,
а большая часть его судов была потеряна при попыт-
ках вырваться из окружения. В конце концов Анто-
ний и Клеопатра бежали в Египет, где им уже не-
чем было защищаться. Антоний отказался от всего,
пишет Плутарх, и «погнался за тою, что уже погиб-
ла сама и вместе с собой готовилась сгубить и его»43.
Октавиан не  спешил преследовать его, но  уже
летом 30  г. до  н. э. он  занял Александрию, почти
не встретив сопротивления. Антоний и Клеопатра
покончили с  собой: он — грубо, заколов себя кин-
жалом; она (если верить легенде) — элегантно, дав
укусить себя аспиду44. Октавиану осталось толь-
ко казнить несчастного Цезариона, еще подростка,
и совершить триумфальный объезд великого горо-
да, который в то время был куда более эффектным,
чем Рим45. Замыкая круг истории, Октавиан посе-
тил могилу Александра Македонского, чтобы по-
чтить его память. Гроб открыли, но, возлагая ко-
рону на забальзамированное тело, новый правитель
всего известного мира случайно отбил нос бывшему
правителю46. Инцидент не имел особого значения.

103
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

IX
Ведь Октавиан никогда не  равнялся на  Алексан-
дра47. Македонец понимал ограничения, только
когда терпел неудачу. Его воинам пришлось ска-
зать ему, что они не в состоянии идти дальше, толь-
ко когда он был почти у Гималаев. Октавиан, доби-
ваясь своих целей, ясно видел свои ограничения,
а в редких случаях, когда он терял их из виду, бы-
стро вносил коррективы. Поэтому его стратегия
складывалась естественно: он редко путал устрем-
ления с  возможностями. Александр  же делал это
всю жизнь, и осознал, что это разные вещи, лишь
незадолго до смерти. Он умер в тридцать три года
в  Вавилоне от  истощения, болезни и  разочарова-
ния48. В  тот день в  Александрии, почти три сто-
летия спустя, когда увидев Александра и  слегка
убавив то, что  от  него осталось, Октавиану было
столько же, но он прошел тогда лишь треть своего
пути правителя.
Октавиану, конечно, везло: он не умер от болез-
ней и  уцелел, хотя подвергал себя многим опас-
ностям. Но  он  был и  осторожнее Александра, ис-
пользуя свои сильные стороны и учитывая слабые.
«Тот, кто раньше составит план использования
обходного и прямого маршрутов, тот победит», —
пишет Сунь-цзы, который вроде  бы, как  всегда,
охватил все возможности. Но затем он ставит при-
вязку: «Таков закон противостояния на  войне»49.
Прямой путь, считает учитель Сунь, возможен
только там, где возможности сближаются с устрем-
лениями. Обилие возможностей позволяет вам де-
лать все что угодно: в маневре нет необходимости.
Чаще всего, однако, возможностей не  хватает —
и  именно такой была ситуация Октавиана. Недо-
статок возможностей требует использования не-
прямых путей, а это, утверждает Сунь-цзы, требует
маневра:

104
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

если способен на что-то, показывай противнику,


будто неспособен. Если готов действовать, по-
казывай, будто действовать не  готов. Если на-
ходишься вблизи, показывай, будто ты далеко.
Если ты далеко, показывай, будто ты близко. За-
манивай его выгодой и покоряй его, сея в его ста-
не раздоры. А если у него всего в достатке, будь
начеку. Если он силен, уклоняйся от него. Если
в нем нет покоя, приведи его в неистовство. По-
кажи себя робким, чтобы разжечь в нем гордыню.
Если он свеж, утоми его.

Так, удерживая в сознании противоположные идеи,


«знаток войны одерживает победу». Здесь Сунь-
цзы словно предвосхищает, как бы это ни было не-
вероятно, Скотта Фицджеральда. Но затем мудрец
добавляет, словно  бы возражая самому себе и  де-
лая привязку: «однако наперед преподать ничего
нельзя»50.
Победы должны соединяться друг с другом, ина-
че они ничего не дают. Однако их нельзя предви-
деть, поскольку они возникают из непредвиденных
возможностей. Поэтому для  маневра необходи-
мо и  предвидение, и  импровизация. Малые побе-
ды на одной территории создают условия для бо-
лее крупных побед на других и позволяют слабому
становиться сильнее51. Так и  молодой Октавиан
кружил вокруг Антония, сбивая его с  толку и  ис-
пользуя малые ресурсы с большим эффектом, пока
для него не открылась возможность более прямого
действия при Акции.

X
«Уж немалую часть огромной прошли мы  равни-
ны, — сказал Октавиану некий поэт вскоре после его
возвращения из Александрии в 29 г. до н. э. — Вре-
мя ремни развязать у коней на дымящихся выях»52.
Этим поэтом был Вергилий, поэма называлась «Ге-

105
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

оргики», и  имеются свидетельства о  том, что  Ок-


тавиан слушал, как  автор с  несколькими своими
друзьями читал вслух в  течение нескольких дней
все 2118 ее стихов53. Это не был эпос («Энеида» была
написана позже), и этот эпизод так озадачивал био-
графов Октавиана в новейшее время, что они пред-
почли обойти его молчанием. С  чего  бы самому
могущественному человеку на  свете спокойно си-
деть и  выслушивать столь пространные наставле-
ния о  севообороте, выращивании винограда, раз-
ведении скота и пчеловодстве? Джон Бакен, более
ранний биограф, полагал, что  Октавиан подошел
к моменту, когда он мог сбавить темп, осмотреться
и подумать о том, что ему делать с властью теперь,
когда у него нет соперников. Он переходил от на-
вигации к культивации54.
Прокладывая свой путь наверх, Октавиан пол-
тора десятилетия отражал, нейтрализовывал день-
гами, обходил, устранял или с выгодой использо-
вал угрозы, исходившие от  Антония, Цицерона,
Кассия, Брута, Фульвии, Луция, Секста, Лепида,
Клеопатры и Цезариона, а также от римского сена-
та и черни, собственных болезней, от бурь и кораб-
лекрушений и даже от кометы. Он был находчив,
но темп событий задавал не он. Он постоянно пе-
рехватывал инициативу, терял ее, а потом должен
был захватывать ее снова. Он не смог бы делать это
без конца. Даже самый горячий конь не может бе-
жать вечно.
После Акция Октавиан начал брать события
под  контроль, уже не  позволяя им контролиро-
вать себя. Он  отложил новые походы на  парфян.
Он поставил местных правителей — например Иро-
да в  Иудее — управлять трудными провинциями.
Он успокоил ветеранов, наделив их землей и обес-
печив им долгосрочную материальную поддержку.
Он ублажал Рим, принимая триумфальные парады,
организуя игры и начав программу строительства,
которая должна была позволить Риму превзойти

106
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

Александрию. Но  зная об  опасностях, подстере-


гающих высокомерных правителей, он  старался
выглядеть скромным. Он  старался не  устраивать
слишком долгих триумфальных мероприятий,
жил просто, а когда возвращался из путешествий,
входил в город негласно, избегая шумных привет-
ствий. Он укреплял свою власть, делая вид, что она
его не  интересует. Наиболее эффектно это было
сделано в первый день 27 года до н. э., когда он не-
ожиданно заявил об отказе от всех своих властных
полномочий. У сената, для которого решение Окта-
виана оказалось полным сюрпризом, не было иного
выбора, кроме как запретить такой шаг и наделить
Октавиана титулом принцепса («первого граждани-
на») — а также новым именем Августа55.
В  действительности он  устранял республикан-
ские порядки, но делал это так постепенно и с та-
ким тактом, и  к  тому  же демонстрируя на  каж-
дом этапе столь очевидные преимущества новых
порядков, что  римляне приспосабливались к  но-
вым условиям и  даже одобряли их, едва  ли заме-
чая, как  сильно все изменилось. Они  сами стано-
вились посевами, виноградными лозами, скотом
и  пчелами. Дело в  том, что  Цезарь Август, в  от-
личие от  Ксеркса, Перикла, Александра и  Юлия
Цезаря (давшего Октавиану ранний старт — дале-
ко не  самый маловажный из  его даров), считал,
что время на его стороне. Как заметила Мэри Бирд,
ему не пришлось ничего упразднять. Он использо-
вал время, чтобы взращивать новое56.
Одним из  новых моментов был конституци-
онный порядок, при  котором снова обретал свою
роль сенат и  возвращалось верховенство закона,
при  этом страна управлялась железной рукой,
пусть и в мягкой перчатке. Вторым стало прекра-
щение экспансии: Август объявил, что  она уже
достаточно велика. За  исключением нескольких
корректировок границ, необходимости в  ее даль-
нейшем расширении не было. Третьим было созда-

107
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ние национального эпоса. У  Рима не  было своего


Гомера, поэтому принцепс позаботился о том, что-
бы он появился. «Энеида», в отличие от «Илиады»
и «Одиссеи», была написана по заказу. Август по-
ощрял ее создание, снабжал деньгами автора и спас
рукопись от огня, когда недовольный ею Вергилий,
уже на смертном одре, просил ее сжечь.
Эней — троянский царевич; покинув пылающий
город и выдержав бесчисленные испытания, он ос-
новал город Рим, положивший начало империи,
покровительствуемой богами. Им мог быть сам Ок-
тавиан на своем пути к власти: «Мечется быстрая
мысль, то туда, то сюда устремляясь, Выхода ищет
в  одном и  к  другому бросается тотчас. Так, если
в  чане с  водой отразится яркое солнце Или  луны
сияющий лик, — то отблеск дрожащий Быстро пор-
хает везде, и по комнате прыгает резво»57. Однако
помимо знаменитого пророчества — «Август Це-
зарь, отцом божественным вскормленный, снова
Век вернет золотой»58 — Вергилий почти ничего
не говорит о том, как Август мог бы использовать
власть. «Энеида» смотрит в прошлое, а не в буду-
щее Рима. Она прославляет навигацию, а не куль-
тивацию.
Почему же тогда принцепс считал столь важной
заботу о  культивации (и  сохранении) этой столь
объемной поэмы? «Величие поэтического позна-
ния, — говорит он  в  романе Германа Броха уми-
рающему поэту,  — стало быть, и  твое величие,
Вергилий, — в  том, чтобы… охватить всю жизнь
одним взглядом, в  одном творении». Не  сводит-
ся  ли стратегия и  искусство управления государ-
ством к  способности схватывать взаимосвязи?
К умению понять, где ты был, чтобы понять, куда
ты идешь? Иначе сложно понять, каким образом
непрямой путь — будь то  хитрые уловки и  зигза-
ги Одиссея или  то  один, то  другой выход, кото-
рые находит мысль Октавиана, — может в  итоге
привести на  Итаку или  куда-либо еще. «[Я] хочу

108
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

прославиться у  потомков еще и  тем, — верно за-


ключает Август у  Броха, — что  был когда-то дру-
гом Вергилия»59.

XI
Все же существовали такие вещи, которые не под-
чинялись даже Августу: одной из них, увы, были его
собственные семейные дела. Как и его двоюродный
дед, он понимал, что отказ от республики поставит
империю в зависимость от случайностей в наследо-
вании. В то время это казалось разумным компро-
миссом, поскольку Рим проявлял больше терпимо-
сти к разводам и усыновлениям, чем большинство
монархий более позднего времени. Это позволяло
выращивать наследников — и воспитывать наиболее
перспективных — вне зависимости от того, кто кого
произвел на свет60.
Однако в  деле разведения (и  здесь это впол-
не уместное слово) собственного потомства Авгу-
ста подстерегали несчастья. Он  был женат четы-
режды, но только его третья жена родила ребенка,
Юлию, которая при  всех ее талантах и  уверенно-
сти в себе не могла, будучи женщиной, наследовать
ему61. Оставалось усыновление, причем главной за-
дачей Августа как принцепса было вырастить нового
Октавиана. Сначала его выбор пал на великолепно-
го Марцелла, сына его сестры Октавии от ее пер-
вого брака62. Август женил его на  Юлии, когда ей
было всего четырнадцать, но Марцелл умер в два-
дцать один год от внезапной болезни, и Вергилий
успел с  пронзительной ясностью запечатлеть его
в образе потерянного духа в «Энеиде»63. Другими
возможными кандидатами были Тиберий и  Друз,
сыновья от  предыдущего брака последней жены
Августа, Ливии, с  которой он  прожил очень дол-
го. Но  Друз умер в  двадцать девять лет от  травм,
полученных при падении с лошади. Тиберий был

109
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

здоров, но они с принцепсом питали недоверие друг


к другу из-за постоянных манипуляций последне-
го в поисках преемника.
Надеясь получить новые возможности, после
смерти Марцелла Август заставил Юлию вый-
ти замуж за  Агриппу, своего ровесника и  блестя-
щего полководца, которому он  был обязан мно-
жеством военных побед и  который был намного
старше Юлии. У них родилось пятеро детей, в том
числе три мальчика, но  Гай и  Луций рано умер-
ли, а третий, Агриппа Постум — родившийся после
смерти отца — уже в подростковом возрасте оказал-
ся настоящим головорезом. Поэтому Август, уже
в  отчаянии, потребовал, чтобы Тиберий развелся
со  своей любимой женой и  женился на  вдове Аг-
риппы, которую тот ненавидел. Юлия отвечала ему
тем же, и в этом несчастном союзе родился только
один ребенок, умерший младенцем, после чего Ти-
берий — вопреки воле Августа — отправился в доб-
ровольное изгнание на остров Родос. Находясь там,
он развелся с Юлией, чьи сексуальные оргии нача-
ли возмущать даже римлян, что заставило Августа
выслать ее на еще более мелкий и пустынный ост-
ровок Пандатерию у итальянских берегов. Все еще
уповая на  лучшее, в  4  году Август в  возрасте ше-
стидесяти семи лет усыновил Тиберия и  Агрип-
пу Постума, не  возлагая при  этом особых надежд
ни на того, ни на другого64.
Еще через  пять лет, уже слишком старый,
по  меркам своего времени, для  любого управле-
ния, принцепс потерпел свое самое тяжелое военное
поражение. Он давно противился расширению им-
перии, но это не исключало упорядочения ее гра-
ниц. Поэтому он  согласился включить в  римские
владения территорию от Рейна до Эльбы, что по-
зволяло, включив Дунай, провести более корот-
кую границу империи от  Северного до  Черного
моря, в  основном идущую по  рекам65. На  картах
это выглядело убедительно, однако требовало уми-

110
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

ротворения лесистой Германии, о которой римля-


нам мало что было известно. Задача была поруче-
на Публию Квинтилию Вару, который тут же завел
три легиона в засаду в Тевтобургском лесу. Поряд-
ка пятнадцати тысяч человек было взято в  плен
или убито — причем, как говорят дошедшие до нас
свидетельства, самыми ужасными способами,  —
и Август почти за день лишился десятой части сво-
ей армии66.
Говорят, что Август пребывал в неистовстве не-
сколько месяцев. Он бился головой о стены, разго-
варивал сам с собой, отказывался бриться, никого
не желал видеть и был подобен королю Лиру, толь-
ко без пустоши, грозы и утешений шута. Наконец
он взял себя в руки, хотя уже понимал, что за свою
долгую жизнь он не обеспечил ни будущего для им-
перии, ни преемников для себя. Лучшее, что он мог
сделать, уже зная, что  умирает,  — это внезапно
явиться на  остров, куда был сослан Агриппа По-
стум, и, убедившись в том, что тот ничуть не изме-
нился, приказать его убить. При  этом Август ис-
пытал не больше жалости к нему, чем к Цезариону
почти пятьдесят лет тому назад. Теперь стало ясно,
что новым Цезарем станет обозленный Тиберий.
Август умер, совсем немного не дожив до сво-
его 77-летия, в том же доме близ Неаполя, что и его
родной отец, 19 августа 14 года. Характерно, что он
подготовил свои последние слова: «Я принял Рим
кирпичным, а оставляю вам каменным». Но затем
он спросил с легкостью, которая, несмотря на все не-
счастья, никогда до конца не оставляла его, «хоро-
шо ли он сыграл комедию жизни». И затем добавил,
как будто Шекспир ставил его поклон под занавес:

Коль хорошо сыграли мы, похлопайте


И проводите добрым нас напутствием67.

В  прекрасном романе Джона Уильямса о  жизни


Августа Юлия вспоминает, как  спросила у  отца

111
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

в  то  время, когда между ними еще возможен был


разговор: «Какой во всем этом смысл… в Риме, ко-
торый ты спас, а  потом заново построил? Стои-
ло  ли ради этого идти на  такие жертвы?» Прин-
цепс долго смотрит на  нее, затем отворачивается.
«Я должен верить, что стоило, — наконец отвечает
он. — Мы оба должны верить в это»68.

XII
Пожалуй, все-таки стоило. Дальнейшая история
Рима дает непревзойденные с тех пор примеры па-
тологии правящих семейств и  оголенных границ;
и все же, по самому строгому счету, империя про-
существовала еще четыре с  половиной века после
смерти Августа. Рим «пал» только в 476 году. Ос-
нованная Константином Византийская империя
просуществует еще тысячу лет, а  его роль в  хри-
стианизации Римской империи будет как минимум
такой же определяющей, как и роль Августа в ее со-
здании. Священная Римская империя, этот послед-
ний остаток римского правления в  Европе, была
создана в  800  году Карлом Великим (один из  ти-
тулов которого был «августейший») и  тоже про-
держалась тысячу лет, пока ее не  уничтожил На-
полеон. Но даже Наполеон понимал, что не стоит
пытаться поступать так же с Римско-католической
церковью, основанной во времена Августа, которая,
по-видимому, может просуществовать еще невооб-
разимо долгое время, во главе со своим верховным
понтификом, титул которого восходит к  древним
царям Рима, правившим еще за шестьсот лет до ро-
ждения Октавиана.
Долговечность империй отнюдь не  являет-
ся их имманентным свойством. Большинство им-
перий рождались, приходили в  упадок и  преда-
вались забвению. Другие мы  помним в  основном
лишь по легендам, которые они вдохновляли, со-

112
У Ч И Т Е Л Я И  П Р И В Я З К И

зданным ими произведениям искусства или остав-


ленным ими руинам: кто сейчас стал  бы строить
государство по образцу Персии Ксеркса, Афин Пе-
рикла или  Македонии Александра? Однако с  Ри-
мом — а  также Китаем — дело обстоит иначе. Их
наследие — в  языке, религиозных верованиях, по-
литических институтах, правовых принципах, тех-
нических изобретениях и  способах управления —
пережило неоднократные «падения» режимов,
при  которых оно возникло. Если период после
холодной войны действительно станет периодом
соперничества «Запада» с  «Востоком», это будет
отражением прочности римской и китайской куль-
тур — империй сознания69, которые культивирова-
лись очень долгое время, проходя через множество
кризисов.
Август был самым искусным земледельцем Рима.
Придя через все перипетии к безусловной власти,
он  использовал ее для  превращения республики,
увядавшей подобно виноградной лозе из  поэмы
Вергилия, в процветающую империю, и большин-
ство из нас даже сегодня не понимает всех сторон
того процветания. Растения не знают, что земледе-
лец побуждает их расти в определенном направле-
нии, но если он хорошо укрепил их корни и тща-
тельно за  ними ухаживает, они  ему помогают.
Главным счастьем принцепса было то, что ему было
дано время, необходимое для этого «земледелия».
Он  использовал его плодотворно, одновременно
выращивая в себе самом ясное понятие цели своего
земледелия, а также умеренность при сборе урожая.
В  конце жизни он  боялся, что  у  него ничего
не вышло, и в определенном смысле был прав: ему
не довелось воспитать преемника так, как его само-
го воспитал Юлий Цезарь. Если бы умирающий Ав-
густ мог предвидеть все бесчинства, которые будут
творить его наследники, он бы ужаснулся: до Неро-
на оставалось всего сорок лет70. Но Риму, как в свое
время и  Китаю, хватило внутренней прочности,

113
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

чтобы пережить самых дурных и  чудовищно не-


компетентных правителей71. Это удалось обеим им-
периям благодаря диверсификации: они  не  опи-
рались на  какой-то единственный вид власти,
а развились, подобно здоровым садам и лесам, в на-
стоящие экосистемы.
Тем более интересно видеть, что Август так хоро-
шо понимал идеи Сунь-цзы, ничего о нем не зная.
Это может объясняться логикой стратегии, лежа-
щей в основе культуры (во многом подобно тому,
как  грамматика лежит в  основе языков) и  сохра-
няющейся на огромных интервалах времени, про-
странства и масштаба. Если это так, то противоре-
чие между здравым смыслом и  многообразными
обстоятельствами, которым он  противостоит, мо-
жет быть еще одной из противоположностей, кото-
рые наиболее выдающиеся умы способны одновре-
менно удерживать в сознании. Ведь практическое
применение принципов не  может не  предше-
ствовать их осознанию и  формальному закрепле-
нию. Можно, как  Полоний, разглядывать облака,
но при этом нужно твердо стоять ногами на земле.
ГЛАВА 4
Душа и государство

В
С К О Р Е после окончания Гражданской вой-
ны один молодой американец провел два тя-
желых года среди народов Северо-Восточной
Сибири. Это был Джордж Кеннан, приходившийся
дальним родственником своему более известному
полному тезке, жившему в XX веке — Джорджу Кен-
нану, создателю стратегии «сдерживания» во время
холодной войны. Первый Кеннан, которому было
тогда двадцать лет, исследовал маршруты для про-
кладки телеграфной линии, которая должна была
соединить Соединенные Штаты с  Европой: под-
водные кабели пока еще были ненадежны, и поэто-
му вариант проведения наземной трассы через Бри-
танскую Колумбию, российские Аляску и  Сибирь
и европейскую часть России, для чего нужно было
пересечь под  водой только Берингов пролив, ка-
зался достойным изучения. Проект был заброшен,
когда в  1866  году наконец заработал Трансатлан-
тический кабель, но  до  Кеннана эта новость шла
несколько месяцев. У  него уже не  было будуще-
го в  отрасли международной телеграфной связи,
и к тому же его поразил личный духовный кризис.
В  своей книге «Палаточная жизнь в  Сибири»,
вышедшей в 1870 году, Кеннан признавал, насколь-
ко легко ему оказалось выпасть из  провинциаль-
ного американского пресвитерианства, в  котором
был воспитан, и впасть в «поклонение злым духам,
стоящим за всеми таинственными силами и явле-
ниями Природы, такими как эпидемии и заразные

115
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

болезни, бури, голод, затмения и великолепные по-


лярные сияния». При первых испытаниях христи-
анство оказалось удивительно неглубоким.

Никто из тех, кто когда-либо жил вместе с корен-


ными обитателями Сибири, изучал их характер,
находился под влиянием той же внешней среды
и старался, насколько только мог, поставить себя
на  их место, никогда не  усомнится в  искренно-
сти их шаманов или их последователей и не ста-
нет удивляться тому, что поклонение злым духам
должно было стать их единственной религией.
Это единственная религия, возможная для таких
людей в таких обстоятельствах.

Даже глубоко православные русские с  длитель-


ным опытом религиозной практики могли чув-
ствовать, что их Бог где-то далеко, а злые силы ря-
дом: «Они  принесли в  жертву собаку, как  самые
настоящие язычники, чтобы смягчить ярость дья-
вольских сил, о которой свидетельствовала буря».
Действия человека, делает вывод Кеннан, «управ-
ляются не столько тем, во что он верит интеллекту-
ально, сколько тем, что он живо осознает»1.
Этот страх того, что лежит за пределами пони-
мания, является корнем религии во всех известных
нам великих культурах. Атеизм почти не имеет пре-
емственности в  истории. Но  пока религии были
политеистическими — когда каждая напасть была
капризом определенного бога, — вера не представ-
ляла особых проблем для управления государства-
ми. Боги тратили столько времени, ругаясь друг
с другом, что смертные поддерживали своего рода
равновесие между ними. Люди могли чтить богов
или пренебрегать ими и даже по случаю создавать
новых или  упразднять старых — в  чем особенно
преуспели римляне2. Ни  одна система верований
не угрожала официальной власти.
Исключением были евреи, для  которых суще-
ствовали не  распри между богами, а  проявления

116
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

амбивалентности единого бога, который еще боль-


ше все усложнил, избрав их для формирования го-
сударства3. История Израиля стала историей сер-
дитого спора между этим богом, действующим
через своих ангелов и пророков, и его избранным
народом, говорящим с  ним через  царей, священ-
ников, а один раз даже старика, сидящего на куче
пепла и скребущего свои струпья4. Но, как отметил
Эдвард Гиббон, первый крупный современный ис-
торик Рима, иудаизм был исключающей религией.
Будучи «избранными», евреи не стремились нико-
го обращать в  свою веру, поэтому их государство
никогда не  имело имперских притязаний, свой-
ственных Римской империи5. Август мог управлять
ею так же, как Галлией, Испанией или Паннонией,
не опасаясь вырастить соперника.
Принцепс не  мог знать того, что  во  время его
правления возникла другая монотеистическая ре-
лигия, на  этот раз инклюзивная: «чистая и  сми-
ренная религия», писал Гиббон, которая «тихо за-
кралась в  человеческую душу, выросла в  тишине
и неизвестности, почерпнула свежие силы из встре-
ченного ею сопротивления и  наконец водрузила
победоносное знамение креста на развалинах Капи-
толия». Тщательно скрывая свои взгляды, Гиббон
утверждал, что своим восхождением христианство
обязано миссионерскому пылу, гибкости в отноше-
нии ритуала, утверждениям о  чудесах, обещанию
жизни после смерти и, конечно, «неопровержимой
ясности самой доктрины и  верховному промыслу
ее Творца»6. Хоть и через столетия, но эта империя
первой добилась процветания — чего так и не уда-
лось Риму — в мировом масштабе.
При  этом, однако, в  ней постоянно возника-
ла дилемма: какие именно обязательства поддан-
ные этой империи несут перед  кесарем и  какие —
перед  Богом?7 Могло  бы христианство выжить
без защиты государства? Могло бы государство пре-
тендовать на легитимность без санкции христиан-

117
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ства? Поиск ответов на эти вопросы занимал умы


в Средневековье и в начале Нового времени. Кро-
ме того, не  ясно даже и  теперь, вызвало  ли хри-
стианство «падение» Рима, как  полагал Гиббон,
или — о чем говорит наследие Августа — обеспечи-
ло бессмертие римских институтов. Эти противо-
положности формировали «западную» цивилиза-
цию на протяжении всего последующего времени.
Не в последнюю очередь это приняло форму про-
тивоположности двух по-настоящему больших
стратегий, параллельных по  своим целям, но  со-
зданных двумя мыслителями, одного из  которых
мы считаем сегодня одним из величайших святых,
а второго, жившего через тысячу лет после перво-
го, — одним из самых закоренелых грешников.

I
Августин никогда не  считал себя святым. Он  ро-
дился в 354 году в маленьком городке Тагасте в Се-
верной Африке и  известен в  анналах автобио-
графии — жанра, который он  по  большей части
и создал, — тем, что изображал себя, даже у груди
матери, ненасытным паразитом: «Младенцы не-
винны по  своей телесной слабости, а  не  по  душе
своей». В  отрочестве он  отказывался учить грече-
ский язык, потому что  его к  этому принуждали,
был очарован «Энеидой», а не арифметикой, и пла-
кал о Дидоне, а не о Боге. Он тратил время на раз-
ные игры и  нередко жульничал. Волнения о  нем
родителей его не трогали. Он искал удовольствий,
красоты и  истины только в  мирских вещах: «ма-
ленький мальчик и великий грешник»8.
И все это было еще до того, как он подростком
открыл для себя секс. «[Г]орело сердце мое насы-
титься адом, не  убоялась душа моя густо зарасти
бурьяном темной любви… и  стал я  гнилью пред
очами Твоими, — нравясь себе». «Продолжай», —

118
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

тайком шептали читатели на  протяжении веков.


И он продолжает:

Только душа моя, тянувшаяся к  другой душе,


не  умела соблюсти меру, остановясь на  свет-
лом рубеже дружбы; туман поднимался из боло-
та плотских желаний и  бившей ключом возму-
жалости, затуманивал и  помрачал сердце мое,
и  за  мглою похоти уже не  различался ясный
свет привязанности. Обе кипели, сливаясь вме-
сте, увлекали неокрепшего юношу по крутизнам
страстей и погружали его в бездну пороков… На-
оборот, когда отец мой увидел в бане, что я му-
жаю, что  я  уже в  одежде юношеской тревоги,
он радостно сообщил об этом матери.

Уже достаточно! Но Августин, не смущаясь, расска-


зывает дальше: он посвящает целые страницы своей
«Исповеди» грушевому дереву, с которого он и ва-
тага его друзей стрясли все плоды — хотя они были
кислыми — и  скормили свиньям. «О, вражеская
дружба, неуловимый разврат ума, жажда вредить
на  смех и  в  забаву! Стремление к  чужому убытку
без погони за собственной выгодой, без всякой жа-
жды отомстить, а просто потому, что говорят: „пой-
дем, сделаем“, и стыдно не быть бесстыдным»9.
Это плодовое дерево стоит на  втором месте
по популярности в иудеохристианской традиции,
и Августин использует и этот образ, и многое дру-
гое в  этом странном произведении (зачем публи-
ковать исповедь, тайную и обращенную к Богу?)10,
чтобы спросить: Как  всемогущее божество может
допустить изъяны в  сотворенном им мире? «Раз-
ве не  читал я, — беззастенчиво пишет Августин, —
о  Юпитере, и  гремящем и  прелюбодействующем?
Это невозможно одновременно»11. Что  же можно
сказать в связи со всем этим о Боге христиан?
В  эпоху Августина этот вопрос был весьма на-
сущным, поскольку в 313 году император Констан-
тин узаконил все религии. После столь недавних

119
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

гонений на  христиан в  правление Диоклетиана


это казалось невероятным чудом, но  дела Рима,
даже после объявления христианства официаль-
ной религией этого государства, едва  ли улучши-
лись. Престолонаследие по-прежнему находилось
во  власти непредсказуемых факторов. Границы
были слишком протяженны и недостаточно защи-
щены. Волны «варваров», о которых было извест-
но не  больше, чем о  жителях Сибири во  времена
Кеннана, ударяли в  римские сторожевые заставы,
подобно волнам, текущим из неизмеримых глубин
Азии. В 410 году, когда Августину было пятьдесят
шесть, вестготы разграбили сам Рим, а  через  два-
дцать лет он умер, в буквальном смысле осажден-
ный вандалами, в порту Гиппон-Регий в Северной
Африке, где долго служил епископом12.
Августин написал свою «Исповедь» вскоре после
того, как занял эту должность, для которой он счи-
тал себя совершенно не  готовым. Большую часть
третьего десятка лет своей жизни он провел в ма-
нихействе, стремясь объяснить зло ограниченным
могуществом бога. Наконец, осознав, что это слиш-
ком простое объяснение, а также под влиянием сво-
ей настойчивой матери Моники и  авторитетного
наставника Амвросия, епископа Миланского, Авгу-
стин прошел медленное и болезненное обращение
в христианство, которое он ярко описывает в своей
книге. И даже тогда он надеялся всего-навсего ос-
новать монастырь в Гиппоне, пока христиане этого
города не вынудили его принять священство, а за-
тем не сделали его епископом13.
Такой подход к  делу  — привлечение еписко-
пов как  профессиональных спортсменов — может
показаться странным, но  он  отражал отчаянный
дефицит источников власти на  закате римского
правления. Епископы были духовными лидера-
ми, одновременно выполняя функции магистра-
тов, стражей порядка и общественных организато-
ров. Богословское образование было не так важно,

120
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

как  твердая воля, умение убеждать и  прагматизм


в делах. В своем зрелом возрасте Августин обладал
всеми этими качествами, но у него было еще одно
качество, о  котором не  догадывалась его паства:
способность использовать представившуюся ему
возможность с  максимальным эффектом. С  этого
«насеста» на краю распадавшегося римского мира,
который он даже не сам выбирал, Августин задался
целью примирить веру и разум в грядущих мирах.
Разговор в «Исповеди» начинается с добровольно-
го публичного самоуничижения — но оно дало Ав-
густину «разгон» для взлета во всей его последую-
щей работе14.

II
«О  граде Божьем» — главный труд Августина, ко-
торый он  писал на  протяжении многих лет и  за-
кончил незадолго до смерти, — это книга не о раз-
личиях между небом и землей, как часто полагают,
а  скорее о  правильном разграничении земных
юрисдикций. Сильно упрощая15, его идею можно
выразить так: есть один Бог и  может быть толь-
ко один кесарь. В этой жизни люди должны быть
верны и  тому и  другому. Найденный ими баланс
между двумя служениями определяет их шансы
на  вечную жизнь, но  требования кесаря и  Божий
суд отражают не  только безусловную реальность,
но  и  конкретные обстоятельства. Неожиданное
не  может быть неожиданным для  Бога, но  Авгу-
стину хватает смирения, чтобы ничего не  утвер-
ждать наверняка. Человеку же предвидеть неожи-
данное не дано.
Человек, таким образом, должен принимать те
или  иные решения перед  лицом неизвестности,
ведь Бог наделил его даром — или наложил на него
проклятие — свободной воли. Это плата за  перво-
родный грех, но также возможность, допускающая

121
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

надежду: человеческому существованию не  обяза-


тельно быть бессмысленным; человек — не  просто
игрушка капризных богов. Определение обязан-
ностей человека по  отношению к  кесарю и  Богу
становится поэтому величайшей стратегической
задачей, поскольку она требует соизмерения огра-
ниченных человеческих возможностей с устремле-
нием, не имеющим границ: устремлением к жизни
после смерти.
К сожалению, трактат «О граде Божьем» лишен
той ясности, с  какой написана «Исповедь». Это
чрезвычайно пространный и  аморфный литера-
турный колосс, настоящий «Моби Дик» теологии,
в  котором циклы и  эпициклы, ангелы и  демоны,
мифы и  истории теснят друг друга без  какого-то
определенного порядка. Сделать из него руковод-
ство по стратегии, не говоря уже о спасении души,
дьявольски сложно. Тем не менее странным, почти
чудесным образом Августин выигрывает при  чте-
нии его строк вне контекста. Вы можете брать темы
из разных мест книги, освобождать их от оговорок
и  отступлений, которыми он  их снабдил, и  они,
как правило, оказываются вполне осмысленными.
Его стиль затемняет внутреннюю логику, и это ни-
где не проявляется так очевидно, как при рассмо-
трении вопросов войны и мира16.
Когда христианин имеет право не  подставлять
другую щеку, а сражаться и, если необходимо, уби-
вать? Какие обязанности может наложить христи-
анский правитель на своих подданных для защиты
своего государства? Как спасти государство, не по-
губив при этом человеческие души, и возможно ли
это вообще? Зачем вообще об  этом волноваться,
если, как  утверждает Августин, мир кесаря поро-
чен, а мир Бога совершенен? И что именно в отве-
тах Августина (несовершенных, как он сам призна-
ет) обусловило их всеобщее признание и  влияние
на все попытки решения проблемы «справедливой
войны» во все последующие века?

122
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

III
Гений Августина в  том, что  его занимают скорее
сами противоречия: порядок и  справедливость,
война и мир, кесарь и бог, чем их причины. Он рас-
сматривает противоположности как  гравитаци-
онные силы, не  стараясь определить, что  такое
гравитация. Выбор человека лежит между проти-
воположностями, но нет никакой формулы, кото-
рая бы предписывала, каким именно должен быть
этот выбор. На каждое «не убий» Августин находит
в священных текстах одобрение обратного поведе-
ния17. Он ставит вопросы об авторском намерении
за много веков до появления постструктурализма.
Противоположности — до  определенного преде-
ла — совсем не смущают его.
Это делает его учение процедурным, а не абсо-
лютным. Отдавая дань уважения неоплатонизму,
повлиявшему на раннее христианство, Августин по-
казывает, что реальность всегда отстает от идеала:
можно стремиться к нему, но никогда нельзя рас-
считывать на его достижение. Это стремление, та-
ким образом — лучшее, что под силу человеку в пад-
шем мире, и он сам выбирает, к чему стремиться.
Тем не менее не все цели легитимны, не все сред-
ства пригодны. Поэтому Августин стремится по-
мочь человеку в его выборе, уважая его право выби-
рать. Он делает это, обращаясь к нашему разуму —
даже, можно сказать, к нашему здравому смыслу.
Возьмем, например, вопрос о том, зачем нужны
государства: если Бог всемогущ, то кому нужны ке-
сари? Без  кесарей, отвечает Августин, не  было  бы
христиан, а  это не  могло  бы отвечать Господней
воле. Быть христианином само по  себе означает
свободно выбирать следование Христу; но в резуль-
тате такого выбора мало что осталось бы, если бы
всех христиан скормили львам. Однако кесари де-
лали это не так уж часто: на протяжении трех ве-

123
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ков от смерти Иисуса до смерти Константина Рим-


ская империя, несмотря на  периоды репрессий,
была на удивление гостеприимным местом для но-
вой религии18. Это было одной из причин, по кото-
рым «упадок» Рима в IV и V веках вызывал у Авгу-
стина и его товарищей по христианской вере такую
тревогу.
Из  обобщения на  основе наблюдений следова-
ло, что  порядок должен предшествовать справед-
ливости, ибо какие права возможны в условиях по-
стоянного страха19? Мирная вера — единственный
источник справедливости для  христиан — не  мо-
жет процветать без защиты либо в форме терпимо-
сти, как было в Риме до Константина, либо в фор-
ме официального эдикта, как  было после20. Град
Божий — это хрупкая структура внутри греховно-
го града земного.
Именно это побуждает христиан вверять власть
избранным грешникам — мы  называем это «поли-
тикой», — и  Августин, при  всем его благочестии,
является политическим философом. Точно так же,
как  с  закатом римской власти он  стал авторитар-
ным епископом, готовым идти на  меньшее зло
(или, как он это называл, «суровость во благо»21),
дабы предотвратить большее22. Августин боролся
с отклонениями от ортодоксии, которые он атако-
вал почти с  ленинским рвением, как  будто един-
ственным способом укрепления веры является ее
очищение от  всех нюансов. Тем не  менее в  своих
взглядах он проявил большую широту, чем в своей
политике: последствия его мысли оказались шире,
долговечнее и в конечном счете гуманнее.
Августин заключал, что война, если она необхо-
дима для спасения государства, может быть мень-
шим злом, чем мир, и  что  можно сформулировать
«процедурные условия» ее необходимости. Имела  ли
место провокация? Исчерпали  ли соответствую-
щие властные структуры мирные альтернати-
вы? Будет ли насилие средством, а не самоцелью?

124
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

Было  ли применение силы соразмерным постав-


ленным целям (ибо в  противном случае оно уни-
чтожало бы то, что оно призвано защитить)? Мо-
гут  ли эти человеческие решения (а  у  Августина
никогда не  было сомнений в  том, что  они  имен-
но таковы) способствовать достижению какой-либо
божественной цели? Так, чтобы град Божий и град
земной могли сосуществовать, не  ломая при  этом
грешный мир?

IV
Конечно же, были прецеденты, когда мудрость вой-
ны ставилась под сомнение: это делали и Артабан,
и Архидам, и Никий, хотя и безуспешно, а обречен-
ные мелосцы у Фукидида высказывали запоздалые
опасения в  отношении хода уже начатой войны.
Но до Августина никто не формулировал условий,
которые должно соблюдать государство, решающее
начать войну. Это возможно только в  рамках ин-
клюзивного монотеизма, ведь только Бог, претен-
дующий на вселенскую власть, может судить души
земных правителей. И только Августин в его эпоху
столь уверенно говорил от Его имени. Автор «Ис-
поведи», считавший себя ничтожным рабом, про-
шел долгий путь.
Августин оформил свои стандарты в  виде во-
просника, а не в виде инструкций. Он знал, как ча-
сто пророки громогласно изрекали запреты, что-
бы затем отменить их перед лицом необходимости
или в соответствии с новыми инструкциями Свы-
ше23. При всей своей суровости в искоренении ере-
сей Августин предпочитал действовать убежде-
нием в  вопросах войны и  мира: «подумал  ли ты
об этом?» или «может быть, стоит сделать вот так?»
В  этой области он  не  видел необходимости угро-
жать, и благодаря этому обрел многих последова-
телей на протяжении веков24.

125
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Это объясняется тем, что  вопросники легче


менять с  изменением условий, чем инструкции.
Моряки сверяются с  чек-листами перед  выходом
в море. На войне их просматривают при планиро-
вании операций. Хирургам они нужны, чтобы обес-
печить наличие всех необходимых инструментов
и ничего не забыть после операции. Пилоты про-
ходят их, чтобы гарантировать безопасный взлет
и мягкую посадку — желательно в нужном аэропор-
ту. Они нужны родителям, отправляющимся в по-
ездку с  маленькими детьми. Вопросники ставят
обычные вопросы в таких ситуациях, которые мо-
гут оказаться непредвиденными, и их смысл в том,
чтобы, оказавшись в  такой ситуации, не  быть за-
стигнутым врасплох.
Существенная неопределенность у  Августина
была связана со статусом душ в граде земном, по-
скольку лишь самые достойные могут надеяться
войти в град Божий. С дохристианскими божества-
ми такие различия проводились редко: в  языче-
ских религиях жизнь после смерти была одинако-
во мрачной и для героя, и для подлеца, и для всех
«промежуточных типов»25. Но с христианским Бо-
гом все не так: поступки человека при жизни при-
обретают огромное значение после его смерти. Вот
почему было так важно вести войну по правилам.
Ставки вряд ли могли бы быть выше.

V
Но у вопросников Августина есть свои сложности.
Если необходимость вести войны по  правилам
столь велика, то почему он, подобно белке, прячу-
щей свои запасы, скрыл так много из  написанно-
го им на  эту тему, так, что  потребовалось ждать
еще много веков, пока другие мыслители: Фома Ак-
винский, Грациан, Гроций, Лютер, Кальвин, Локк,
Кант — не  отыскали, не  раскопали, не  кодифици-

126
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

ровали и  не  применили идеи Августина к  сфере


государственного управления26? Каким образом
он надеялся спасти государства или души, спрятав
средства достижения этого спасения? Из «Испове-
ди» видно, что Августину доступна лучезарная яс-
ность, и то же самое следует из тысяч проповедей,
произнесенных им в сане епископа, многие из ко-
торых дошли и до нас27. Возможно, в этом и заклю-
чалась проблема.
На протяжении второй половины карьеры епи-
скопа на  Августине лежало очень много обязан-
ностей. Это давало ему право на  услуги писцов,
которые при записи его мыслей пользовались ско-
рописью28, но это создавало проблему разбора объ-
емных рукописей, ведь у кого было время пройти
через все эти записи, организовать их и сделать удо-
бочитаемыми? Августин «тонул» в  своих записях
подобно тому, как  Никсон утонул в  тех магнито-
фонных записях, которые делались по его распоря-
жению. Поэтому, хотя его идеи влияли на теорию
войны на протяжении еще многих веков — у ученых
обычно хватает времени на то, чтобы копаться в ту-
манных текстах, — гораздо менее понятно, сдер-
живали ли они людей в тех войнах, которые велись
после него29.
Но  тут есть, по-видимому, и  более серьезная
проблема, которую нельзя было  бы решить и  са-
мым ясным изложением. Дело в  том, что  Авгу-
стин никогда не  был последовательным монотеи-
стом30. Он поклонялся Разуму не меньше, чем Богу,
но  в  его представлении Разум ограничивает Бога
не  более, чем он  ограничивал Юпитера: «Это не-
возможно одновременно». И именно в этом пункте
противоположности уже смущают Августина.
Почему вообще бывают войны? Они, конечно,
говорят о греховности человека, отпавшего от Бога.
Но  поскольку Бог всемогущ, то  и  войны должны
случаться по Его воле, хотя Августин и утверждает,
что Его действия убедительно говорят о Его любви

127
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

к  человеку. Значит, каким-то образом войны дол-


жны быть благом для человека: может быть, пото-
му, что он наказывается ими как ребенок для его же
блага, или  потому, что  он  переходит со  смертью
в лучший мир? Но если это так, то как одни вой-
ны могут быть справедливы, а другие нет? И зачем
вообще устанавливать здесь какие-то нормы? Авгу-
стин предполагает, что  они  освещают путь, кото-
рым праведники града земного приходят в град Бо-
жий, оставляя позади неправедных.
Что же отличает эти качества? Это не пацифизм:
Августин считает военную службу необходимой
для сохранения государства, без которого христи-
анство не может выжить. Кроме того, эта служба яв-
ляется безусловной: он настаивает на том, что хри-
стианские воины обязаны подчиняться приказам
и  могут лишь надеяться, что  они  будут отвечать
требованиям справедливости. Соответствие же их
этим требованиям зависит от обстоятельств, кото-
рые может определить только Бог. Поэтому даже
несправедливые войны, если они ведутся ради Хри-
ста, могут становиться справедливыми31. На  Ме-
лосе Августин мог  бы принять сторону афинян.
Он — теологический доктор Панглосс32, видящий
в  худшем из  того, что  может произойти, лучшее
из возможного.
По  крайней мере, так это представляется. Но,
пожалуй, компромисс возможен там, где  уже
нельзя опираться на  вопросники Августина, там,
где есть реальный простор для маневра. Делая вы-
бор между порядком и  справедливостью, войной
и миром, кесарем и Богом, вы склоняетесь в опре-
деленном направлении. Вы соразмеряете устрем-
ления с  возможностями, потому что  у  Августина
справедливость, мир и  бог относятся к  первым,
а порядок, война и кесарь — ко вторым.
Но  такое соразмерение, в  свою очередь, пред-
полагает их взаимозависимость. Справедливость
недостижима в  отсутствие порядка, мир может

128
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

требовать войны, кесарь должен быть милостив —


возможно даже, как  Константин, обращен — что-
бы человек мог достичь Бога. Каждая возможность
делает достижимым и некоторое устремление, по-
добно тому как у Сунь-цзы практика ограничивает
применение принципов. Но в чем суть этого огра-
ничения? Мне кажется, эта суть — в соразмерности:
применяемые средства должны соответствовать по-
ставленной цели или, по  крайней мере, не  извра-
щать ее. В этом и состоит «склонение» Августина:
он  склоняется к  логике стратегии, которая выхо-
дит за пределы времени, места, культуры, обстоя-
тельств и разницы между святыми и грешниками.

VI
Уже давно считается, что  Макиавелли жарится
в  аду и, что  еще хуже, неплохо себя чувствует33.
Такая мысль не  пришла  бы в  голову ни  Августи-
ну, ни  многим из  его современников. Гиппон-Ре-
гий и Флоренция, где в 1469 году родился и провел
большую часть своей жизни Никколо Макиавелли,
были географически не так уж далеко друг от друга:
оба города лежали почти на  ближней периферии
широко распростершейся Римской империи. Одна-
ко к концу XV века роль Рима сильно изменилась.
Его императоры стали папами, которые управляли
двумя абсолютно разными империями: слишком
мирским градом земным, ограниченным папской
областью в  Центральной Италии, и  Римско-като-
лической церковью — вселенским градом Божиим,
находившимся в  неуютном соседстве со  светски-
ми державами Центральной и  Западной Европы,
некоторые из  которых уже распространяли свою
власть — отчасти под  присмотром Рима — до  гра-
ниц Южной и Юго-Восточной Азии, а также на не-
давно открытые земли, которые скоро стали назы-
ваться Америкой.

129
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Из своего кабинета высоко над площадью Синь-


ории во  Флоренции молодой Макиавелли, кото-
рый становился все более влиятельным функцио-
нером в  правительстве этого города-государства,
мог видеть празднества в честь Америго Веспуччи:
Веспуччи были флорентийцами, и он был знаком
с этим семейством. Уже в первом предложении сво-
его «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», ко-
торое он начал писать в 1515 году, уже впав в неми-
лость, он говорит, что «изобретать новые правила
и порядки всегда было не менее опасно, чем искать
неизведанные земли и моря». Однако причина это-
го не в гневе Господнем, а в человеческой зависти.
Августина беспокоило и то и другое. Макиавелли,
недавно заточенный в тюрьму и подвергнутый пыт-
кам, боится Бога меньше, чем человека34.
Не то чтобы он не верил в Бога или не почитал
его. Бог часто упоминается в его текстах — это было
вполне принято в той культуре, в которой он вы-
рос. Но, может быть, боги древних и христианский
Бог, как  осторожно намекает Макиавелли, — это
одно и то же? Он редко ходит к мессе, что вызыва-
ет толки — и даже шутки — среди его друзей. Кро-
ме того, Макиавелли никогда не берется говорить
от имени Бога и не пытается объяснить его, как это
делает Августин, если не  считать единственной
важной фразы в  «Государе» — книге, за  которую
Макиавелли, как  полагают многие, и  горит в  аду:
«Бог не желает брать на себя все»35.
Непонятно, почему это место вызвало проте-
сты — ведь Макиавелли тут же осмотрительно до-
бавляет: «...дабы не  лишить нас свободной воли
и  той части славы, которая принадлежит нам».
Разве не Бог придумал свободную волю? Разве она
не должна вести к спасению и славе тех, кто его до-
стигнет? Для Августина такого рода вопросы шли
против его веры во  всемогущество Бога: как  воз-
можна свобода в  предопределенном мире? Чув-
ствуя себя неуютно с  этими противоположностя-

130
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

ми, он попытался примирить их, но потерпел здесь


колоссальное поражение36. Макиавелли, в  отли-
чие от него, воспринимает все это намного спокой-
нее. Если Бог сказал, что  воля свободна, значит,
Он именно это и имел в виду. Не слишком ли само-
надеянно пытаться ограничить Его пределами ра-
зума? Не станет ли человек свободнее, отказавшись
от этих попыток?
Отсюда можно заключить, следуя классифика-
ции Исайи Берлина, что  Августин был «ежом»,
а  Макиавелли  — «лисой». Вдохновляясь идеей
Ф. Скотта Фицджеральда, можно сделать вывод
о  том, что  Макиавелли обладал первоклассным
умом и  мог, мысля, удерживать в  сознании про-
тивоположные идеи, и что Августин, при всей его
добросовестности, все-таки отставал от него в этом
отношении. Ни одно из этих предположений не ка-
жется невероятным. Однако более важным раз-
личием может быть различие темпераментов: за-
имствуя выражение Милана Кундеры37, можно
сказать, что  Макиавелли находил «легкость бы-
тия» выносимой. Для Августина же — может быть,
оттого что в юности он перенес травму, описанную
в его истории с грушевым деревом, — она была не-
выносимой.

VII
Как сказали бы мои студенты, это значит научиться
«не париться», и Макиавелли, отделенный от них
несколькими веками, употребляет глагол, имею-
щий тот же смысл:

Мне небезызвестно мнение, которого придержи-


вались и придерживаются многие, о том, что те-
чением мирских дел целиком управляют судь-
ба и  Бог, и  люди, опираясь на  свое разумение,
не  только не  могут изменить его, но  и  не  могут

131
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

никак на него повлиять. Отсюда можно было бы


сделать вывод, что не следует особенно упорство-
вать в  делах, а  предпочтительнее все предоста-
вить велению случая… Обдумывая это, я  иной
раз в какой-то мере склоняюсь к названной точ-
ке зрения.

Но все же он не хочет стать легким перышком, до-


бычей всех ветров. «Тем не менее, дабы не подав-
лять нашей свободной воли, я допускаю истинность
утверждения, что  судьба наполовину распоряжа-
ется нашими поступками, но  другую половину
или почти столько оставляет нам». Пятьдесят про-
центов на судьбу, пятьдесят процентов на волю че-
ловека — и  ничего на  волю Бога. Человек, как  это
ни рискованно, предоставлен сам себе38.
Макиавелли знает из истории наводнений реки
Арно во Флоренции, что реки способны причинять
огромные разрушения. Но люди, если они дально-
видны, могут уменьшить эту опасность, используя
насыпи и  плотины39. Бог может одобрять идею,
но гидравликой он сам не занимается. С государ-
ствами, говорит Макиавелли, дело обстоит пример-
но так же. Если они управляются плохо, их быстро
губит — в результате внутренних мятежей или вне-
шних войн — человеческая жадность. Если же госу-
дарства управляются в духе того, что Макиавелли
называет непереводимым словом virtù40, — то  они
могут если не  всесторонне контролировать, то
хотя бы ограничивать роль судьбы или случая.
Для  этого нужно уметь подражать, приспосаб-
ливать идеи к новым условиям и уметь учитывать
внешние влияния. Макиавелли одобряет изучение
истории: «люди все время идут по  путям, проло-
женным другими, и подражают им в своих поступ-
ках, но не могут следовать чужим путем и достичь
той же доблести, что и образцы, поэтому разумный
человек должен все время шествовать по  тропин-
кам, протоптанным великими людьми, и  подра-

132
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

жать выдающимся, чтобы в отсутствие равной доб-


лести сохранялось хотя бы ее подобие». Это и есть
приспособление идей к новым условиям: это «по-
добие» есть Фукидидово различение между пря-
мым повтором и  примерным сходством, которое
с течением времени лишь усиливается. А что зна-
чит «учитывать внешние влияния»? «Опытные
лучники, — говорит Макиавелли, — зная удален-
ность места, в  которое они  целятся, и  дальнобой-
ность лука… выбирают цель гораздо выше мише-
ни, но не для того, чтобы пустить стрелу на такую
высоту, а для того, чтобы, прицелившись столь вы-
соко, достичь желаемого»41. Отклонение неизбеж-
но — определенно из-за силы тяжести, возможно,
из-за ветра, и кто знает, из-за чего еще? А цель, ве-
роятно, будет двигаться.
Все это не имеет ничего общего с вечными исти-
нами, кроме одного: обстоятельства будут менять-
ся, и это единственная вечная истина. Макиавелли
знает, как знал и Августин: то, что имеет смысл в од-
ной ситуации, может быть бессмысленно в другой.
Но разница между ними в том, что Макиавелли,
зная, что ему светит попасть в ад, не пытается разре-
шать подобные противоречия. Августин же, надеясь
попасть в рай, считает это своим личным долгом.
Несмотря на превратности своей судьбы, Макиавел-
ли часто замечает смешное42. Августин же, несмотря
на свои привилегии, трагически несет бремя вины.
Макиавелли «парится», но не постоянно. Августин
никогда не перестает этого делать.
Таким образом, «легкость бытия»  — это уме-
ние, если не  находить хорошее в  плохих вещах,
то по крайней мере оставаться среди них «на пла-
ву» или  даже плыть через  них, а  иногда и  умуд-
риться остаться сухим, а  не  видеть логику в  не-
счастьях или  доказывать, что  все они  к  лучшему,
поскольку служат отражением Божьей воли. Это
то, чего не  хватает Августину-«ежу» — нудновато-
му Панглоссу своего времени.

133
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

VIII
Несмотря на эти различия, Августин и Макиавел-
ли сходятся в  том, что  войны должны вестись —
как  и  государства управляться — с  помощью про-
цедур, которые могут устанавливаться заранее. Оба
знают о том, что устремления — это не возможно-
сти. Оба предпочитают соединять их посредством
вопросников, а не инструкций43. Но если Августин,
у которого была работа, мог тратить годы на объ-
яснение рациональности Бога, то у Макиавелли ее
не было, и он стремился ее получить. Поэтому ему
надлежало быть ясным, кратким и смиренным.
Он написал «Государя» вскоре после освобожде-
ния из тюрьмы в 1513 году, когда его плечи еще бо-
лели от подвешивания на дыбе, которому его под-
вергали по  меньшей мере шесть раз. Пытка была
одной из  тех «скорбей и  опасностей», о  которых
говорил Макиавелли в  своем письме-посвящении
Лоренцо Медичи, но в письмах друзьям он писал
о пытках, которым его подвергали, в ироническом
духе44. Насвистывать в темноте — редкое искусство.
Лоренцо, вероятно, так и  не  прочел «Госуда-
ря»45— он был не самым ярким умом своей эпохи, —
а  если  бы и  прочел, то  это едва  ли принесло ему
много пользы, поскольку он умер в 1519 году. За ним
последовал и сам Макиавелли в 1527 году, за пять
лет до  публикации «Государя» в  1532-м. К  этому
времени о  книге уже говорили все. Есть мнение,
что она оправдывала как протестантскую Реформа-
цию, так и католическую Контрреформацию. Она
вошла в  первый папский «Индекс запрещенных
книг» в 1559 году. Она вызвала иронию у Шекспи-
ра, но сочувственный интерес у Джона Локка и аме-
риканских отцов-основателей. Она создала — к сча-
стью или к несчастью — современную дисциплину
«политическая наука». Она не  дает моим студен-
там спать по  ночам: «Это что  же — я  защищу ди-

134
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

плом, и мне придется делать то же самое?»46 Если


Августин писал, что в маленьких мальчиках скры-
ваются большие грешники, то «Государь» — это ма-
ленькая книжка, которая вызывает большой шок
даже сегодня.

IX
Место книги, которое сильнее всего врезается в па-
мять, — это описание сцены на площади Чезены ран-
ним утром 1502 года, где местный комендант Рами-
ро де Орко был найден рассеченным надвое. Между
двумя половинами тела лежал окровавленный меч
и стояла деревянная плаха. «Это чудовищное зре-
лище поразило жителей и  одновременно вызвало
удовлетворение», — вспоминает Макиавелли. Чеза-
ре Борджиа сделал Рамиро наместником в Романье,
наказав ему умиротворить бунтующую провинцию.
Он справился с заданием, но с такой жестокостью,
что  так и  не  смог уже добиться лояльности мест-
ного населения. Поэтому Борджиа не просто про-
гнал своего подчиненного: он расчленил его и вы-
ставил части напоказ. Потрясение и ужас сделали
свое дело: ценой одной жизни было спасено мно-
жество других, которые пропали бы, начнись тогда
бунт. «Я не нахожу, — заключает Макиавелли о Бор-
джиа, — в чем его можно было бы упрекнуть»47.
Легко предположить, но  неправильно было  бы
утверждать, что у Августина нашлись бы возраже-
ния по  этому поводу: если  бы ни  один родитель
никогда не  наказывал своего ребенка, спрашива-
ет он, «кто из нас не вырос бы несносным?»48 Та-
кая «суровость во  благо» совершается ради выс-
шего блага. Возможно, это жестокий акт — он был
таким для  Рамиро и  покажется таким ребенку, —
но  все  же это не  то  же самое, что  сплошное нака-
зание без разбора. Этот принцип, как для Августи-
на, так и для Макиавелли, соответствует здравому

135
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

смыслу: если ты вынужден применить силу, не раз-


рушай то, что ты стараешься сохранить49.
Таким образом, в  этой устроенной Борджиа
страшной демонстрации частей человеческого тела
была своя мера: это были части тела только одного
человека. Эта идея высказывается вновь и в других
местах книги. Макиавелли положительно отзыва-
ется о  правителях, которые прибегали к  насилию
как средству достижения цели, приводя примеры
Моисея, Кира, Ромула и  Тезея, но  презирает си-
цилийского царя Агафокла, который упивался на-
силием до  такой степени, что  оно стало для  него
самоцелью: «Но и доблестью нельзя называть убий-
ство своих сограждан, предательство друзей, отказ
от веры, сострадания, религии, — такое поведение
может принести власть, но не славу»50.
«Высшая слава», напоминает нам Августин, со-
стоит в том, чтобы «в самой войне выстоять сло-
вом, а не разить людей мечом». Но Макиавелли
подчеркивает, что это бывает чрезвычайно редко,
поскольку «расстояние между тем, как люди живут
и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто
отвергает действительное ради должного, действует
скорее во вред себе, нежели на благо, так как, желая
исповедовать добро во всех случаях жизни, он не-
минуемо погибнет, сталкиваясь с множеством лю-
дей, чуждых добру». Таких людей в самом деле мно-
жество, признает Августин, и именно поэтому доб-
рые люди могут быть вынуждены проливать кровь,
стремясь к миру. Но куда более достойная возмож-
ность — избежать «тех бедствий, которые другие
творят по необходимости». Макиавелли соглаша-
ется, но отмечает, что государь так редко имеет та-
кую возможность, что, если он хочет остаться у вла-
сти, он должен «научиться быть не добрым и поль-
зоваться этим умением в случае необходимости»51.
Что сообразно падшему состоянию человека, взды-
хает Августин. Что подобает человеку, упрощает
Макиавелли. «Не парься. Иди дальше».

136
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

Таким образом, и  этот святой, и  этот грешник


видят путь в  соразмерности. С  точки зрения Ав-
густина, это указывает правителям, как  бы глубо-
ко они ни погрязли в беззакониях, обратный путь
из града земного в град Божий. Макиавелли не вы-
думывает человеческие сообщества, «на деле неви-
данные и неслыханные»52, но он стремится к virtù,
под  которой он  понимает исполнение должного
перед  лицом необходимости без  подчинения ей
во  всех отношениях. Именно в  этом он  наиболее
оригинален — а также наиболее смел.
Как  сказал лучший переводчик Макиавелли:
«[С]праведливость не  более разумна, чем то, что
рассудительность человека велит ему приобрести
для  себя или  чему велит подчиниться, поскольку
люди не могут позволить себе справедливость ни в ка-
ком смысле, выходящем за пределы своего сохранения»53.
Осторожный флорентиец мог бы оценить литера-
турные достоинства «Повести о двух городах» Дик-
кенса, но  он  счел  бы до  крайности безрассудным
поступок героя романа Сидни Картона, храбро кла-
дущего свою голову под топор палача под взгляда-
ми скучающей публики54.

X
Государства не  могут позволить себе такой безот-
ветственности, и именно поэтому им нужны стра-
тегии. Эти стратегии не могут зависеть, настаивает
Макиавелли, от понимания Божией воли: ведь даже
пытаться угадать ее — «самонадеянно и безрассуд-
но»55. Человек должен решать свои проблемы сам,
но для этого ему нужны государи, а государям нуж-
ны советники. Советник не может говорить госуда-
рю, что ему следует делать, но он может сообщать
ему то, о чем государю следует знать. Для Макиа-
велли это означает изыскивать модели — сквозь вре-
мя, пространство и статус — путем смены перспек-

137
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

тивы. «Художники, зарисовывающие местность,


располагаются внизу на  равнине, чтобы присмо-
треться к характеру гор и возвышенностей, а что-
бы обозреть низменности, забираются на вершины.
Точно так же, чтобы постичь характер народа, не-
обходимо быть государем, а распознать природу го-
сударя может только человек из народа»56.
Зарисовки, как их понимает Макиавелли, полез-
ны для постижения сложного. Они не являются ре-
альностью. Они даже не являются ее завершенным
представлением. Но  они  могут донести важней-
шую, хотя и неполную, информацию как раз тогда,
когда она нужна. Поэтому они помогают составить
трезвое суждение, хотя никогда и не могут его заме-
нить. Подобно вопросникам Августина, они пока-
зывают те направления, в которых может склонять-
ся государь, уравновешивая противоположности.
Они связывают действия принципами для еще не-
известного будущего, показывая, как они связыва-
ли их в уже известном прошлом.
Можно завоевать государство, утверждает Ма-
киавелли, «разрушив» его порядки и «истребив на-
следников» правящей семьи. Можно поселиться
в нем и править им самостоятельно. А можно «оста-
вить там прежние законы, получая оттуда опреде-
ленный доход и назначив там правительство из не-
многих лиц, которые сохраняли  бы преданность
тебе». Это самый разумный путь: «самый лучший
способ удержать город, привыкший к  вольности,
если ты хочешь сохранить его в  целости, это ис-
пользовать его собственных граждан»57.
Макиавелли не одобряет демократию в каком-
либо ее современном смысле. Но он отдает предпо-
чтение не жестокости, а согласию. «Гранды», то есть
«знать», говорит он, всегда будут хотеть угнетать
народ. Народ будет стремиться избежать угнетения.
Где же среди этих полюсов место государя? Ответ
Макиавелли прост и даже допускает количествен-
ный анализ: «от народа, вследствие его множества,

138
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

у государя нет никакой защиты; число грандов не-


велико, поэтому он может себя обезопасить»58.
Это не значит приобретать популярность заис-
киванием перед народом: в целом «гораздо надеж-
нее внушать страх, чем любовь». Ведь любовь «под-
держивается узами благодарности, которые люди,
вследствие своих дурных наклонностей, разрыва-
ют при первом выгодном для себя случае. Страх же
заключается в  боязни наказания, которая тебя
никогда не покидает». Жестокие наказания, одна-
ко, следует применять немедленно — удар должен
быть стремительным и  ужасающим, — а  благодея-
ния следует распределять понемногу, «чтобы люди
лучше прочувствовали их». Вот почему государь
должен учиться определять тот момент, когда нель-
зя быть добрым: здесь выбор момента решает все59.
Таким образом, Макиавелли исповедует утили-
тарную мораль: действия нужно соизмерять с  це-
лью — не потому, что вам нужно попасть из одного
призрачного города в  другой, а  потому, что  дей-
ственность одних шагов доказана, а других — нет60.
Если Августин  — скрытый политеист, который
в  смущении пытается совместить несовместимые
идеи Бога и Разума, то Макиавелли проявляет свой
монотеизм тем, что  стремится прежде всего све-
сти к минимуму хаос. Если он превозносит двули-
чие, то лишь потому, что оно эффективно: как еще,
не  молясь, примирить противоположности в  соб-
ственном сознании или  политике? Макиавелли
всегда честен, хотя и не обязательно тактичен. Он,
как написал один из его биографов, «наименьший
макиавеллист из всех людей»61.

XI
В чем же состоит цель? Мне кажется, она выража-
ется мечтой Августина о справедливости, которой
предшествует порядок. Стабильность может обес-

139
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

печить только государство, но Августин держит от-


вет только перед своим Богом. Макиавелли не ате-
ист, но  его Бог не  управляет государствами. То,
что Римско-католическая церковь до сих пор име-
ет свое государство, пусть и сильно уменьшившееся
со времен римских императоров-христиан, — зани-
мает, раздражает, а иногда и забавляет Макиавел-
ли, но  это не  о  будущем. Он  даже винит церковь
в том, что она удерживает Италию в разделенном
состоянии, когда другие государства организуют-
ся уже не вокруг городов или регионов, а на основе
культур, языков и новых цивилизаций62.
Кто же в таком случае будет их контролировать?
Они будут делать это сами, отвечает Макиавелли,
обеспечивая равновесие власти. Во-первых, преж-
няя римская и католическая традиция всеобщности
сменится равновесием между государствами. Макиа-
велли предвосхищает государственное мышление
Ришелье, Меттерниха, Бисмарка, второго Кенна-
на и Генри Киссинджера. Согласно этому мышле-
нию, формально воплотившемуся в Вестфальском
договоре 1648  года, внутреннее устройство госу-
дарств значит намного меньше, чем их внешнее по-
ведение63.
Однако Макиавелли понимает равновесие
во втором, более тонком смысле, более четко выра-
женном в «Рассуждениях», чем в «Государе»:

Заботятся же об общем благе одни только респуб-


лики, ибо они исполняют все, что клонится к об-
щей пользе. Если  же принимаемые меры затра-
гивают кого-либо из частных лиц, большинство
остается на стороне общего интереса и заставля-
ет предпочесть его вопреки мнению немногих
обиженных64.

Эта идея внутреннего равновесия, при котором кон-


куренция делает общество более сильным, воз-
родится уже у  Адама Смита в  его рассуждениях
о «невидимой руке» в «Богатстве народов» (1776),

140
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

в  идеях американских отцов-основателей о  кон-


ституционных сдержках и  противовесах, обосно-
ванных в  «Федералисте» (1787–1788), и  в  мыслях
Иммануила Канта о  связи — пусть отдаленной —
республик с «вечным миром» (1795). Из всего этого
возникнет идея XX века о международной системе,
совместимой с порядком и справедливостью65, хотя
Августин предвидел ее намного раньше.
Это не равносильно утверждению о том, что Ав-
густин повлиял на Макиавелли, который повлиял
на Вестфальский договор, который повлиял на Вуд-
ро Вильсона: истории не требуется прямое наследо-
вание. Но в этом процессе поиска справедливости
(устремление) через порядок (возможность), охва-
тивший тысячу шестьсот лет, видна устойчивая за-
кономерность: Фукидид мог бы увидеть в ней одно
из повторяющихся моментов сходства, обусловлен-
ных человеческой природой.
Отсюда следует, что  ясно осознанные четкие
и  сжатые формулировки этих моментов сходства
могут помочь государству лучше подготовиться
к  будущему. Макиавелли точнее всего выполнил
это требование: «Государь», перифразируя Пан-
глосса — это лучшая из всех аналитических записок
о политике. Тем более что ее автор никогда не пу-
тал власть с разговорами о ней.

XII
Сибирские аборигены первого Кеннана, святой Ав-
густин и  грешник Макиавелли создали стратегии
спасения: сибирские жители — от бурь, землетрясе-
ний, болезней, голода и огней, мерцающих в ноч-
ном небе; святой — от  беспорядка на  земле и  ад-
ского огня; грешник — от  бездарных правителей
и их недееспособных государств. Сибирские жите-
ли приносили в  жертву животных, чтобы умило-
стивить богов. Святой искал Разума в едином Боге.

141
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Грешник обошелся вообще без богов — и Бога. У си-


бирских жителей были неписаные ритуалы задаб-
ривания высших сил. Августин изобразил в  своей
большой книге воображаемые города. Макиавелли
подготовил записку для такого государя, который
в своей способности удерживать на ней внимание
безнадежно проигрывал ее будущим читателям.
Все предписывали процедуры: «Делай это, не де-
лай того». Все соотносили прошлое с  будущим:
«Это работало раньше — стоит попробовать снова».
Все пользовались чек-листами: «Прежде чем что-то
предпринять, пойми, что  ты пытаешься сделать,
и  убедись в  том, что  у  тебя есть все, что  для  это-
го понадобится». Однако нельзя и  не  следует де-
лать всего, поэтому также необходим выбор: «Это
мы можем себе позволить» или «Вот так будет пра-
вильно». Вы соизмеряете устремления с возможно-
стями. Они представляют собой противоположно-
сти (первое свободно от ограничений, а второе ими
связано), но они должны соединиться. Это проис-
ходит только тогда, когда вы одновременно удер-
живаете в сознании и то и другое.
Это непросто. Августину не  удалось показать,
как  всемогущество Бога может сосуществовать
со свободой человека. Макиавелли решил эту про-
блему — Бог не все исполняет сам, — но создал дру-
гую, оставив Бога почти без дела. Все эти досадные
нестыковки оставались в  этом виде до  1953  года,
когда Исайя Берлин прочел одну лекцию66. Он на-
звал ее «Оригинальность Макиавелли», но в эссе,
в виде которого она была опубликована, Берлин за-
ново построил города Августина — ни разу не упо-
мянув о них.
Почему, спрашивал Берлин, Макиавелли сму-
щал стольких людей столько лет? Только в  ели-
заветинскую эпоху его осуждали в  печати поряд-
ка четырехсот раз67, — и  мои студенты, которым
его мысли не  дают спать по  ночам, продолжают
эту давнюю традицию. Макиавелли, конечно, был

142
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

бестактен, но  он  честно предупредил в  «Госуда-


ре», что не будет заботиться об «украшении» сво-
ей прозы68. У  него было мало иллюзий по  поводу
человеческой жизни, хотя это не  он, а  Гоббс ска-
зал, что  она «одинока, бедна, беспросветна, тупа
и  кратковременна»69. Макиавелли также не  скры-
вал неприятные истины. Но ведь это Августин ска-
зал о младенцах, что они не причиняют зла только
«по своей телесной слабости»70.
Великое прегрешение Макиавелли, заключил
Берлин, состояло в признании той истины, кото-
рая всем известна, но которую никто не признает:
что идеалы «недостижимы». Поэтому в государ-
ственных делах недопустимо искать баланс между
реализмом и идеализмом: есть только конкурирую-
щие реализмы. В государственном управлении по-
литика и мораль никогда не спорят друг с другом:
есть только политика. И ни одно государство не со-
блюдает христианское учение о спасении души. Эти
противоречия неразрешимы. Те, кто это отрицает,
как пишет Берлин, но как считал и Макиавелли, «ко-
леблются и падают между двумя стульями и в конце
концов оказываются слабаками и неудачниками»71.
Что  же тогда делать? К  счастью, и  Макиавел-
ли, и Берлину была свойственна «легкость бытия»,
и оба дают на этот вопрос один ответ: «не парить-
ся». Учиться жить с противоположностями. У Ма-
киавелли «не  видно ни  малейших признаков ду-
шевного страдания», — говорит Берлин (и  это  же
можно сказать о нем самом): «отшельники» всегда
могут «развивать свои добродетели в  пустыне»,
а «мученики получат свое вознаграждение в буду-
щем». Макиавелли «интересуют государственные
дела; безопасность, независимость, успех, слава, по-
рочность, сила, счастье на  земле, а  не  на  небесах;
настоящее и будущее, равно как и прошлое; мир ре-
альный, а не воображаемый»72.
Поэтому Августинов град Божий более не суще-
ствует на земле — разве что для монахов-столпни-

143
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ков. А  оставшийся град земной не  имеет единого


пути к  спасению. «Убежденность в  том, что  пра-
вильное, объективно правомерное решение вопроса
о том, как люди должны жить, в принципе может
быть найдено, — делает вывод Берлин, — эта убе-
жденность принципиально не верна». Так Макиа-
велли расколол скалу, на которой «зиждилась ин-
теллектуальная и  социальная жизнь Запада». Это
он «поджег роковой фитиль»73.

XIII
Но  роковой для  чего? Из-за веры в  единственно
правильные решения, как показывает Берлин, «ка-
толики и  протестанты, консерваторы и  коммуни-
сты оправдывали и оправдывают чудовищные пре-
ступления, от  которых у  обычных людей стынет
в жилах кровь»74. Кровь у Макиавелли была холод-
нее, чем у среднего человека: например, он хвалил
Чезаре Борджиа и отказался осудить пытки, несмо-
тря на то что сам был им подвергнут (Августин, ко-
торого никогда не  пытали, занимал близкую по-
зицию)75. Для  Макиавелли, однако, было важно,
чтобы применение ужасных средств было сораз-
мерным: они  должны только предотвращать еще
большие ужасы — кровавую революцию, поражение
в войне, погружение в анархию, массовое убийство
или то, что мы сегодня назвали бы «геноцидом».
Берлин видит в  этом «резерв (economy) наси-
лия», понимая под  этим «необходимость всегда
иметь в запасе силу, чтобы сохранять такой поря-
док вещей, при котором добродетели, вызывающие
восхищение его самого и  тех классических мыс-
лителей, к которым он [Макиавелли] апеллирует,
были бы защищены и могли процветать»76. Берлин
не случайно использует здесь множественное число
(virtues). Оно лучше, чем единственное число, в ан-
глийском языке передает значение virtù у  Макиа-

144
Д У Ш А И  Г О С У Д А Р С Т В О

велли, предполагая неединственность стандартов,


по которым должны жить люди.
«Существует много разных целей, к  которым
люди могут стремиться, оставаясь при этом впол-
не рациональными существами, — настаивает Бер-
лин, — способными понимать друг друга… и  друг
друга просвещать». В противном случае цивилиза-
ции существовали бы в «непроницаемой скорлупе»,
недоступные для понимания извне. «Взаимное об-
щение культур возможно только потому, что то ка-
чество, которое делает людей людьми, свойствен-
но им всем и является как бы мостом между ними.
Но наши ценности принадлежат нам, а их ценно-
сти — им».
Именно в  этом тогда и  коренится идея толе-
рантности, которая «исторически является продук-
том осознания несовместимости одинаково догма-
тичных убеждений и практической невозможности
полной победы одного над другим». Они перера-
стают в  болезненное, как  на  дыбе, напряжение,
между тем, чего требует жизнь государственная,
и  тем, что  дозволяет жизнь частная: одни анахо-
реты на своих столбах находятся выше политики.
Возможно, существуют другие миры, в которых
все принципы находятся в гармонии, но «мы жи-
вем как  раз на  земле, и  именно здесь мы  должны
верить и  действовать»77. Покончив с  определен-
ностью, Макиавелли показал, как. «[Э]та ди-
лемма до  тех пор не  давала людям покоя, пока
не  вышла на  свет, — с  легкостью заключает Бер-
лин, — но мы научились жить с ней»78.
ГЛАВА 5
Государь как осевая фигура

В
М О Е М словаре «ось» определена как «деталь,
поддерживающая вращающиеся части машин
или  механизмов. Воображаемая неподвиж-
ная прямая, проходящая через центр какого-либо
тела или пространства»1. Для поколений, живших
после Августина и Макиавелли, они уже давно стали
осями поворота истории «западной» мысли: и тот
и другой произвели переворот в давно сложившем-
ся понимании отношений между душой и государ-
ством. Но ни тот ни другой не мог этого ожидать.
Они удивились бы, узнав, что затмили своей по-
смертной славой государей, которым служили, —
правителей, не знать о которых при их жизни было
просто невозможно. О  них не  могли не  слышать
их самые незаметные подданные. Перед ними ро-
бели высочайшие властители. От их здоровья, ду-
шевной уравновешенности и репродуктивной силы
могли зависеть взлеты религий и падения народов:
они были мировыми звездами своего времени. Ве-
ками общества вращались вокруг них2. Но враща-
лись по-разному.
Где-то в Англии, примерно в конце XVI века мо-
лодой дворянин является с опозданием на званый
обед. Еще не отдышавшись, он встает на колени пе-
ред  почетной гостьей, смущенно опускает голову
и подает ей чашу розовой воды.

Из-за своей робости он видел только опущенную


в воду руку, унизанную перстнями; но и того до-

146
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

вольно. Рука врезалась в память: тонкая, с длин-


ными пальцами, как  бы навечно округленными
на скипетре или державе; нервная, злая, нездоро-
вая рука; повелительная; рука, по манию которой
слетает с плеч любая голова; рука, как догадался
он, соединенная со  старым телом, которое пах-
нет шкапом, где меха блюдутся в камфарных ша-
риках, и, однако, обряжено в парчу и жемчуга —
прямое, как  струна, несмотря на  мучительную
ломоту в суставах; не сдающееся, как бы ни тер-
зали его страхи; а  глаза у  Королевы были свет-
ло-желтые.

Да, это она, Элизабет Р, как она сама себя называ-


ла, и хотя вся ситуация вымышлена и юноша оста-
нется юным — может быть, благодаря неожиданной
«смене пола» — даже в начале XX века, этот отрывок
из  романа-биографии Вирджинии Вулф «Орлан-
до» позволяет нам увидеть великую стареющую ко-
ролеву так близко, как это только возможно для нас
с такого расстояния3.
Тем временем в  Испании, где  идут похороны
короля, его сравнивают с  ткачом. С  виду это ре-
месло кажется простым, настаивает панегирист,
«но на самом деле оно очень трудно». Глаза ткача
неотрывно наблюдают за процессом и его мозг по-
стоянно в  работе: все концы бесчисленных нитей
должны правильно сочетаться, а ведь любая из них
может размотаться, запутаться, порваться...

Такова жизнь короля: он  пишет руками, путе-


шествует ногами, а от его сердца тянется множе-
ство нитей: во  Фландрию, в  Италию, в  Африку,
в Перу, в Мексику, к английским католикам, к со-
хранению мира между христианскими государя-
ми, к проблемам Священной Римской империи...
Порвалась нить с Индиями? Скорее связать! По-
рвалась нить с Фландрией? Срочно чинить! Ка-
кая деятельная жизнь... сколько нитей, за кото-
рыми надо следить... О, какие превосходные,
какие несравненные царственные качества.

147
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Этот король — Филипп II, а  год — 1598-й, и  эта


речь доктора Агилараде Терронеса, в  отличие
от поклона Орландо, вполне реальна4. Но его ме-
тафора позволяет уловить характер его героя,
а значит, и стиль его правления, не хуже метафо-
ры Вулф.
Филипп бросается от одной горячей точки к дру-
гой, редко отдыхая и  никогда не  добиваясь пол-
ного контроля. Он  гасит пожар в  одних местах,
но  он  разгорается в  других. Елизавета, в  отличие
от  него, не  суетится. Она вмешается, когда по-
требуется — и  по  мановению ее руки чья-то голо-
ва действительно может слететь с  плеч, — но  вре-
мя и место она выбирает сама. Она воздерживается
от  ненужной траты ресурсов, энергии, репутации
и — что  необычно для  монарха — девственности.
Ее,  как  Пенелопу в  «Одиссее», осаждают поклон-
ники. Только в  отличие от  Пенелопы Елизавета
ткет не саваны, а стратегии5.
Король вслед за Августином видит в своей импе-
рии ткань, соединяющую град земной с градом Бо-
жиим, ни  единой частью которой нельзя пожерт-
вовать. «Я бы скорее лишился всех моих владений
и  сотни жизней, если  бы они  у  меня были, — за-
явил он однажды, — чем хоть в малейшей степени
поступился  бы верой или  служением Господу»6.
Для  королевы, которой по  духу ближе Макиавел-
ли, ее государство (пока еще не империя) — это ско-
рее театральная сцена, чем священная реликвия7.
«Верьте, — говорит она лондонцам на своей коро-
нации, — что я буду вам лучшей королевой, чем кто-
либо до  меня… [и]  что  ради вашей безопасности
и покоя я не пожалею, если придется, собственной
моей крови»8. Филипп обещает быть послушным
Богу, а не своим подданным. Елизавета служит сво-
им подданным, приспосабливая Бога к их интере-
сам. Король благочестиво обращает взор к небесам.
Королева, прочно стоя на  земле, занята земными
расчетами. Эти различия позволяют нам увидеть,

148
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

насколько идеи Августина и Макиавелли отвечают


требованиям управления государством на заре Но-
вого времени.

I
Оба монарха должны были воспринять идеи Авгу-
стина из католического учения: Филипп — ревност-
но, Елизавета — сомневаясь (она, несомненно, была
дочерью Генриха VIII); оба могли читать Макиа-
велли. Отец Филиппа, император Священной Рим-
ской империи Карл V, внимательно изучил «Госу-
даря», и  работы флорентийца были в  библиотеке
Филиппа, хотя и помеченные как запрещенные па-
пой. В  период взросления Елизаветы Макиавел-
ли, благодаря переводам, уже приобрел в  Англии
скандальную славу; ей хорошо давались языки,
и она могла читать его в итальянском оригинале9.
Ни она, ни Филипп не оставили комментариев. Од-
нако их позиция по отношению к этим двум тради-
циям достаточно ясна.
Принцесса Елизавета, которой не было в то вре-
мя двадцати, открыто выражала недовольство,
когда ее заставили присутствовать на  мессе после
коронации в 1553 году ее сводной сестры, католички
Марии10. Став через пять лет королевой, Елизавета
перестала посещать те службы, которые ей не нра-
вились, и вслух поправляла те проповеди, которые
оставалась послушать. Одним из своих первых ука-
зов она заново ввела в употребление «Книгу общих
молитв» своего крестного отца Томаса Кранмера,
за  которую его сожгла на  костре Мария. Как  и  ее
родной отец, Елизавета стремилась не искоренить
английский католицизм, а  придать ему националь-
ные черты, отвергая авторитет папы в государстве,
которым правила. Как-никак, не  считая уже то-
гда беспокойной ирландской колонии, это было ее
единственное государство11.

149
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Когда Карл V отрекался от престола в 1555–1556 го-


дах, под  его властью было столько государств,
что все их было уже трудно удержать в памяти: Ис-
пания с ее территориями в Новом Свете (Мексикой
и Перу), Нидерланды, Бургундия, значительные ча-
сти Италии, Австрия, Венгрия и Богемия, а также
рассеянные форпосты вдоль побережья Северной
Африки и на островах, что позднее станут Филип-
пинами. Король Филипп II унаследовал большую
часть этого хозяйства12 вместе с извинениями отца
за «чрезвычайный» разрыв между доходами и рас-
ходами. Но и новый монарх не мог ничем посту-
питься: «честь и репутация» были превыше всего.
Решая эту тяжелую задачу, Филипп должен был по-
ложиться на «самое надежное — [на] Бога»13. Кото-
рый и должен будет найти выход.
На  медали, отчеканенной по  приказу Филип-
па в 1583 году после покорения Португалии вместе
с  ее заморскими колониями, были выбиты слова:
“Non  sufficit orbis” («Целого мира мало»)14. Фра-
за восходила к  Александру Македонскому, но  те-
перь лишь об  Испанской империи можно было
сказать, что «над ней никогда не заходит солнце».
Но как всем этим мог управлять один король? Вла-
дея землями настолько более обширными, чем вла-
дения Елизаветы, он должен был бы намного проще
делегировать свои властные полномочия. Между
тем на деле все было как раз наоборот.
Елизавета легко уступала полномочия15: при-
дворным фаворитам, покладистым служителям
церкви, богатой знати, предприимчивым капи-
танам — да  и  всем своим подданным, когда речь
шла об их внутреннем мире и понимании ими во-
просов веры. Она даже не  построила собственно-
го дворца, а просто забирала, совсем или на время,
те, что были ей по душе. В этом она следовала Ма-
киавелли, ибо если Бог не желает брать на себя все,
то почему должна это делать она? Достаточно от-
носиться к миру с благоговением, установить гра-

150
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

ницы и, подобно Августу, позволить вещам расти


самостоятельно, охраняя при  этом — где  мягким
маневром, а где и свирепым ударом — свою незави-
симость16.
Филипп, как  и  Августин, видел во  всем Божий
промысел. Это делало неразделимыми интере-
сы Бога и  интересы короля как  исполнителя Его
воли. Так что  делиться властью (даже при  том,
что  от  приказа до  его исполнения в  мировой им-
перии уходили целые месяцы) едва  ли было воз-
можно. Что  же касается дворцов, то  Филипп сам
составил план Эскориала — этого самого величе-
ственного из  монастырей, когда-либо служивших
резиденциями монархов. Затем он  наполнил его
реликвиями и  уединился среди них, неспособ-
ный увидеть ничего за  поглотившими его делами
и океаном бумаг17.
Правитель микрогосударства, занимавшийся
макроуправлением, таким образом, сосущество-
вал во времени с правителем макрогосударства, за-
нимавшимся микроуправлением. Это нельзя объ-
яснить ни  географическими, ни  логистическими,
ни коммуникационными факторами. Но это впол-
не понятно как отражение склада ума двух разных
государей, а следовательно, и различия в их пред-
ставлениях о взаимоотношении человеческой души
и государства, и это важно настолько, что этим раз-
личием определялось будущее всего мира, которым
скоро будет править Европа.

II
Филипп уже однажды был королем Англии и сно-
ва хотел им стать. Королева Мария вышла за него
замуж в  1554  году, надеясь родить наследника
и  при  этом связать свое государство с  великими
католическими державами Европы. Карл V, тогда
еще император Священной Римской империи, от-

151
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

давал предпочтение этому союзу, и Филипп, еще


не ставший королем Испании, покорно согласил-
ся. Но единственная беременность Марии оказалась
ложной, и Филипп, чья власть в Англии имела лишь
матримониальный характер, бывал в стране нечасто.
Брак с иностранным принцем не добавил Марии по-
пулярности, а сожжение на кострах вслед за Кран-
мером сотен новых «еретиков» и сдача французам
Кале, последнего английского форпоста на конти-
ненте, в 1558 году, окончательно лишили ее народ-
ной поддержки. Мария умерла позже в тот же год,
ни у кого не вызвав слез. С ее смертью Филипп, те-
перь полноправный властитель империи, опоясав-
шей всю землю, утратил свою номинальную власть
на небольшом лишенном солнца острове18.
В  период правления Марии положение Елиза-
веты было весьма шатким. Будучи дочерью Анны
Болейн, жены Генриха VIII, от  которой он  отрек-
ся и  которую обезглавил, она не  имела бесспор-
ных прав на  трон. Она проявляла мало уважения
к  римскому католицизму, который усиленно вос-
станавливала Мария. Она знала о  заговорах про-
тив королевы, хотя и не была их прямой участни-
цей. Но главная угроза, которая шла от Елизаветы,
заключалась в  ее популярности: принцесса всегда
имела успех на публике и всячески обыгрывала этот
контраст с  королевой19. Мария держала ее в  не-
определенности: она то тепло принимала ее, то уда-
ляла от себя под домашний арест (хотя и в замке),
а однажды заключила Елизавету в Тауэр, заставив
ее всерьез опасаться того, что  ей придется разде-
лить судьбу матери.
Наиболее влиятельным покровителем Марии
был Филипп. Если  бы она умерла, не  оставив по-
томства или при родах, как умирало в ее время так
много женщин20, — он предпочел бы, чтобы на трон
взошла Елизавета, а  не  ее двоюродная сестра Ма-
рия Стюарт, предполагаемая наследница шотланд-
ской короны. Эта другая Мария выросла во Фран-

152
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

ции, первой сопернице Испании, и уже давно была


помолвлена с  Франциском, сыном короля Генри-
ха II. Кроме того, если бы Елизавета стала короле-
вой, то Филипп, став вдовцом, мог стать ее мужем.
Так, по мере ухудшения здоровья королевы Марии,
Англия колебалась между сферами влияния Фран-
ции и Испании. Филипп знал, какое направление
желательно для него21.
А Елизавета? Еще будучи принцессой, она часто
заявляла, что ее устраивает незамужнее состояние22,
но после ее коронации в ноябре 1558 года многие
ждали, что она последует примеру Марии, выйдет
замуж и, если ей повезет больше, родит наследника.
Все-таки их отец считал престолонаследие по пря-
мой линии своей главной заботой (хотя и обеспечи-
вал его жестокими средствами). Усыновление — аль-
тернативный вариант, применявшийся римлянами,
который избавил бы его от многих проблем, — дав-
но не использовалось, и для законной преемствен-
ности (за немногими исключениями)23 теперь ну-
жен был наследник королевской крови.
Но пока таких наследников редко рождали пра-
вящие королевы. Браки, как бы ни были они риско-
ванны для  супруг Генриха, никогда не  создавали
опасности для его жизни, но для жизни Елизаветы
такая опасность возникала  бы с  каждой беремен-
ностью. Однако даже при благополучных родах ее
независимость, которой она дорожила не меньше,
чем ее отец, была бы поставлена под угрозу почти
всеобщим представлением о  том, что  жены дол-
жны слушаться своих мужей: Мария, обладая ис-
ключительным правом на власть, все же дала Фи-
липпу втянуть себя в войну с Францией, в которой
Англия утратила Кале. Даже внешность мужа мог-
ла оказаться проблемой. Елизавета предпочитала
мужчин приятной наружности, но  не  могла вый-
ти замуж за какого-нибудь из английских фавори-
тов без того, чтобы не привести в ярость остальных.
Это затруднение устранял брак с иностранцем, но,

153
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

живя в  разных странах, будущие царственные су-


пруги редко имели возможность увидеться до  за-
ключения брачных договоренностей, а  портреты
в ту дофотографическую эпоху могли исказить об-
раз человека настолько, что  это порой приводи-
ло к катастрофическим последствиям. Вспоминая
о том, какое отталкивающее впечатление произве-
ла на Генриха VIII его четвертая жена Анна Клев-
ская при их первой встрече всего за несколько дней
до свадьбы, Елизавета говорила, что не станет «до-
верять портретистам»24.
Филиппа  же она видела, когда он  был в  Ан-
глии, и  знала, хотя и  не  любила это признавать,
что  он  старался защитить ее25. После смерти Ма-
рии Филипп, не  теряя времени, сделал Елизаве-
те предложение, но новая королева отклонила его,
вежливо заметив, что  их королевства и  без  свадь-
бы могут иметь дружественные отношения, кото-
рых он, по  его словам, желал. Истинная цель ко-
роля, как  говорил он  в  частных беседах, состояла
в том, чтобы «не позволить этой даме произвести
задуманные ею изменения в религии и тем самым
послужить Господу». Ее  же цель состояла в  том,
чтобы изменить религию и  вновь добиться неза-
висимости от  Рима. Это расхождение целей ста-
ло явным уже в первые месяцы после восхождения
Елизаветы на трон, и тогда Филипп сделал предло-
жение Изабелле Валуа, дочери Генриха II, которая
стала его новой женой26.
В  следующую четверть века вниманием Елиза-
веты пользовались больше десятка поклонников27,
каждого из которых она отвергала после некоторо-
го периода увлечения. Причины такого ее поведе-
ния неизвестны по сей день. Возможно, она боялась
секса или родов. Возможно, ее преследовали навяз-
чивые мысли о несчастных браках ее отца. Возмож-
но, она не хотела делить трон с соперником, как бы
он ни был титулован. Возможно, она оттягивала ре-
шение, пока не стало слишком поздно: она тасовала

154
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

претендентов даже когда ей было далеко за сорок28.


Однако самое вероятное объяснение заключается
в том, что она ценила свое положение, позволявшее
ей быть у штурвала. Ее стратегия, как пишет исто-
рик Гаррет Маттингли,

состояла в  том, чтобы создать из  придворных


и советников, дипломатов и посланников, коро-
лей и  континентальных держав сложный узор,
сплетенный столь хитро и  тонко, чтобы каж-
дая его часть уравновешивала другую, а она сама
всегда была свободна29.

За это она, конечно же, должна была платить оди-


ночеством, нося это гордое тело, «не  сдающееся,
как  бы ни  терзали его страхи», как  пишет о  ней
Вирджиния Вулф. Но так же, как интересы Филип-
па, по его убеждению, соответствовали Божьим ин-
тересам, так и интересы Елизаветы соответствова-
ли интересам ее скромного островного государства,
которое, однако, способно было в  будущем стать
центром событий.

III
Филипп чаще оказывался мишенью для  обстоя-
тельств, чем осью вращения, застревая одновре-
менно в  нескольких местах. Он  получил известие
о смерти Марии, а также своего отца Карла V, не-
давно отрекшегося от престола в Испании, в тот мо-
мент, когда отражал нападение французов на Ни-
дерланды. То, что  произошло в  Англии, должно
было определить будущее католицизма в этой стра-
не, но Филипп слишком долго обходил вниманием
свою родную Испанию. Но выход из войны без за-
ключения мира сломил бы волю голландцев к со-
противлению, хотя Филипп признавал, что его при-
сутствие в  этой стране «никак не  располагало их
к нему» и что, «похоже, их устроил бы любой мо-

155
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

нарх», кроме него. Они  подтвердили эти догад-


ки, урезав его доход, а  его сестра Хуана, бывшая
в то время регентом в Испании, столь резко отверг-
ла его просьбу о выдаче дополнительных средств,
что Филипп испугался, что над ним насмехаются.
И все же король настаивал, что как абсолютный мо-
нарх он не обязан признавать над собой «никакой
высшей светской власти на этой земле»30.
Как же могло получиться, что Филипп, не имев-
ший над собой никакой власти, был буквально па-
рализован ограничениями? Отчасти это объясня-
лось тем, что его семейство, вездесущие Габсбурги,
давно поставило династические узы выше всех гео-
графических, экономических или культурных свя-
зей: о  них говорили, что  они  завоевывают терри-
тории браком. Поэтому Филипп правил пестрым
собранием народов, не  считавших себя обязанны-
ми ему долгом верности, и зависел от поступавших
от  них доходов31. Проблема усугублялась отсут-
ствием общих границ и тем, что король не любил
делегировать свои полномочия. Ему приходилось
быть мысленно в  нескольких местах одновремен-
но и поэтому решать множество проблем. Но даже
Бог не мог дать ему возможность быть в разных ме-
стах еще и телесно.
Римляне управляли более обширной частью Ев-
ропы, чем Филипп, с населением по меньшей мере
столь же пестрым, и при этом, пожалуй, более эф-
фективно. Но их владения примыкали друг к дру-
гу, их администраторы не видели в делегировании
полномочий религиозного проступка, а  их един-
ственными соперниками были варвары, которые
брали свои жертвы измором целые столетия. Фи-
липпу приходилось бороться с французами, англи-
чанами, голландцами, португальцами, Священной
Римской империей, Османской империей, пап-
ством, но больше всего ему досаждала протестант-
ская Реформация, распространявшая свою ересь
на значительной части континента. При таком ко-

156
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

личестве горячих точек не приходится удивляться,


что из сорока трех лет, проведенных им на троне,
этот король не воевал всего шесть месяцев32.
С мирской точки зрения его правление не было
неудачным: Филипп не потерял ни одной из терри-
торий, оставленных ему Карлом V. Испания не от-
ступалась от Нидерландов еще полвека после смерти
Филиппа, а Португалия со своими заморскими вла-
дениями оставалась испанской в течение шестидеся-
ти лет. Испанские доминионы в Новом Свете, про-
тянувшиеся в конечном итоге от середины Северной
Америки до Тьерра-дель-Фуэго, просуществовали
до начала XIX века, а местами — до 1898 года, сопер-
ничая в долговечности с Британской империей33.
Даже долги Филиппа, на которые он постоянно жа-
ловался, не раз объявляя себя банкротом, могли быть
вполне терпимыми по современным стандартам34.
Но Филипп судил себя по более высокой мерке.
Он стремился служить богу, служа империи лишь
в той мере, в какой это соответствовало Божьим ин-
тересам. От всех прочих целей следовало «закрыть
уши и  даже глаза», ибо они  были недостойными
по  определению. «Поверьте: это самый простой,
спокойный и надежный путь к достижению любой
цели». Вне всяких сомнений, он  таковым и  был,
пока Бог предоставлял средства для  достижения
своих целей. Но  Филипп с  недоумением обнару-
жил, что  Бог мог быть так  же скуп, как  и  эти не-
сносные голландцы. Поскольку все зависело от бо-
жественной воли, писал Филипп в 1559 году,

Я могу только ожидать того, что Ему угодно бу-


дет ниспослать… Я  надеюсь, что  Он  даст мне
средства удержать мои владения и  не  позво-
лит потерять их только из-за того, что  у  меня
нет средств их сохранить; такая потеря при-
несла  бы мне величайшее горе, и  я  сожалел  бы
об  этом больше, чем о  чем  бы то  ни  было дру-
гом, что только возможно представить, и намно-
го больше, чем если бы потерял их в битве.

157
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

«Моя единственная цель — делать все как следует, —


сетовал король. — Но  я  так неудачлив, что  когда
я  чего-то хочу… это часто кончается плохо. Так
устроен мир»35.
Филипп хотел лояльности подданных, процве-
тания своих провинций, уважения соперников, воз-
вращения к ортодоксии везде, где она оказывалась
под угрозой, а также чего-то менее определенного:
мира, которого «мало». Он не замечал противоре-
чий между своими целями и  того, что  одни цели
могут быть достигнуты лишь в ущерб другим. Ко-
роль отказывался признавать неодинаковую важ-
ность целей, хотя даже Бог проявлял избиратель-
ность, когда давал ему средства для их достижения.
Филипп предпочитал терзаться вопросами в духе
Августина. Как  может мир, противодействующий
исполнителю Божьей воли, каковым считал себя
Филипп, все же отражать намерения Бога (которые,
по его убеждению, он должен отражать)? Бог не мо-
жет быть изменчивым как Юпитер или злонамерен-
ным как дьявол. Но, как полагал Августин, Бог мо-
жет учить: может допускать неудачи людей ради
того, чтобы они становились лучше — в этом или бу-
дущем мире. Именно это стало основой большой
стратегии Филиппа: не планировать, не становить-
ся центром событий, заставляя их вращаться вокруг
себя, а  претерпевать их в  духе истыканных стре-
лами святых мучеников. «Молите Господа, чтобы
на небе, — мрачно писал он в 1569 году, — нас ждала
лучшая доля»36.

IV
Елизавета, подобно Макиавелли, не  ожидала ни-
чьего одобрения и  в  нем не  нуждалась. Она бла-
годарила Бога — не Филиппа — за то, что не погиб-
ла, когда была принцессой, но, став королевой, она
редко искала наставлений — равно земных или не-

158
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

бесных. «Это очень странная женщина, — сообщал


испанский посол граф де Ферия, который, пооб-
щавшись с  новой королевой, нашел ее раскован-
ной и словно бы даже смеющейся над его тайными
мыслями. — Похоже, что она очень хорошо освои-
ла стиль правления своего отца. Она решительно
не желает, чтобы ей кто-то указывал»37.
Ферия был одним из  первых, но  отнюдь
не  последних собеседников Елизаветы, которых
она ставила в  тупик. Она могла быть по-детски
непосредственной или  осторожной, прямолиней-
ной или  хитрой, храброй или  боязливой, велико-
душной или  мстительной, невозмутимой или  не-
истовой и  даже женственной или  мужественной:
«У меня тело слабой и немощной женщины, — го-
ворила она своим солдатам, когда испанская арма-
да отправлялась восвояси в 1588 году, — но сердце
и дух короля — и притом короля Англии». Радуясь
противоположностям, эта королева была постоян-
на лишь в  своем патриотизме, в  настойчивом со-
отнесении целей со средствами, в своем категори-
ческом нежелании быть прижатой к стене — и тем
самым заставляла события вращаться вокруг себя38.
Это проявлялось и  в  том, чего она ожидала
от религии. Помня о потрясениях, которые пере-
жила ее страна — изгнании папы из  английского
католицизма Генрихом VIII, переходе к  строгому
протестантизму в  краткое правление Эдуарда VI,
жестком возвращении к  Риму при  Марии, — Ели-
завета хотела единой церкви с  разными формами
обряда и богослужения. Есть, говорила она, «толь-
ко один Христос». Почему же к нему нельзя идти
разными путями? Теологические споры она назы-
вала «пустяками», а  порой насмешливо «веревка-
ми из песка или слизи, протянутыми на Луну»39.
Но только до тех пор, пока они не касались не-
зависимости страны. При Елизавете церковь Гос-
подня должна была стать решительно английской:
«католическая» или «протестантская» вера значи-

159
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ли меньше, чем лояльность. С одной стороны, это


было проявлением веротерпимости: новую королеву
мало заботили верования ее подданных. Но она зор-
ко, как ястреб, следила за их поступками. «Мне ка-
жется, что Ее Величества боятся куда больше, чем ее
сестры», — предупреждал Ферия Филиппа. Учитывая,
что ее предшественницу прозвали «кровавой Мэри»,
это что-нибудь да значило. «Мы потеряли целое ко-
ролевство — оно чужое нам душой и телом»40.
Дипломатия и оборона также должны были стать
независимыми. Елизавета, которой, к  ее счастью,
достался остров, а  не  разрозненные провинции,
как у Филиппа, могла не тратить средства на содер-
жание постоянной армии, приспосабливать флот
к задачам обороны или провокации и по мере не-
обходимости заключать союзы — только времен-
ные — с врагами своих врагов на континенте. Божь-
им даром Англии была ее география. Благочестие
не  могло ничего прибавить к  этому дару, равно
как его отсутствие — что-то убавить.
Незажившими ранами на  ее теле оставались
Ирландия и Шотландия (последняя все еще была
независимой страной): французы и  испанцы пы-
тались использовать беспорядки на обеих террито-
риях в своих интересах. Но мятежники Елизаветы
никогда не  доставляли ей столько хлопот, сколь-
ко доставляли Филиппу голландцы, бунтовавшие
с  1572  года (при  поддержке Елизаветы, когда она
находила нужным ее оказывать). Не  давая втяги-
вать себя во внешние войны и применяя меры эко-
номии у  себя дома, Елизавета удерживала баланс
доходов и расходов на протяжении большей части
своего правления, а во втором и третьем его десяти-
летии даже «вышла в плюс». В отличие от Филип-
па, она ни разу не объявляла банкротства41.
Строгость в  денежных делах обычно не  ассо-
циируется в  нашем представлении с  «легкостью
бытия», но Елизавета умудрялась совмещать одно
с другим. Эта легкость допускала флирт, который

160
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

обходился дешевле обязательств — как в отношени-


ях с поклонниками, так и в отношениях с их держа-
вами. Она упрощала делегирование полномочий:
королева любила не только блеснуть сама, но и лю-
боваться другими на  публичной сцене42. Эта лег-
кость допускала «стратегическое озорство»: когда
Елизавете не  хватало денег, она разрешала своим
кораблям нападать на корабли Филиппа, которые
везли ценности из Америки. На его протесты она
лишь отвечала: «Может быть, это были пираты?»43
Легкость Елизаветы также сбивала с  толку при-
дворных, что позволяло ей контролировать ситуа-
цию. Одной из  ее особенно памятных жертв стал
граф Оксфорд44, который, однажды почтительно
кланяясь королеве, громко пустил ветры. Елизаве-
та ничего не сказала и, казалось, ничего не замети-
ла, но Оксфорд был страшно сконфужен и не по-
являлся при дворе семь лет. Наконец он появился
снова, поклонился (на этот раз без происшествий)
и застыл в тревожном ожидании. «Милорд, — отве-
тила королева, (мне думается, здесь она сделала не-
большую паузу), — я уже забыла, как Вы пернули»45.
Быть осью событий и надежно удержать ее мож-
но только при помощи гироскопа. Гироскоп Елиза-
веты был лучшим в ту эпоху. Она уравновешивала
целенаправленное движение воображением, хитро-
стью, юмором, точным выбором момента и экономи-
ей движений, которая, какие бы странные выходки
она ни совершала, позволяла ей надежно удержи-
ваться на канате. Гироскоп Филиппа, если он у него
и  был, постоянно сбоил. Она без  видимого уси-
лия удерживала инициативу во всем, что делала.
Он с огромными усилиями овладевал инициативой
в одной точке и тут же терял ее в другой. Она искус-
но стравливала врагов друг с другом. Он с тяжело-
весной медлительностью сплачивал их против себя.
Она, управляя бедным государством, сохраняла его
в платежеспособном состоянии. Он, управляя бога-
тым, просил и влезал в долги. Она никогда не чув-

161
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ствовала себя не подходящей для своей роли. Он ча-


сто сетовал, что бывает не на высоте своих задач.
Макиавелли, еще один прекрасный образчик
«гироскопического» взгляда, советовал своему го-
сударю быть «львом» и  «лисицей» одновременно:
«львом» — чтобы отпугивать волков, «лисицей» —
чтобы видеть западни и капканы. Елизавета достиг-
ла даже большего: она сумела быть «львом» и «ли-
сицей», оставаясь при  этом женщиной, и  умный
итальянец оценил бы это по достоинству. Филипп
как лев был великолепен, но он был только львом.
Макиавелли предупреждал, что такие государи мо-
гут попадать в ловушки из-за своей излишней со-
вестливости. Ведь мудрый правитель «не  может
и не должен быть верен обещанию, если это обора-
чивается против него и исчезли причины, побудив-
шие его дать слово… До сих пор у всех государей
было в  избытке законных поводов, чтобы оправ-
дать нарушение обещания»46. Филипп, держа ответ
перед  одним всевидящим Богом, не  умел менять
окраску: может быть, именно поэтому он  всегда
одевался в  черное47. Елизавета, которая отвеча-
ла лишь перед  самой собой, была ослепительна.
«Ее разнообразью нет конца. Пред ней бессильны
возраст и привычка»48.

V
Когда Макиавелли в этом контексте писал о вере,
или  верности, он  не  обязательно имел в  виду ре-
лигиозные убеждения. Он  просто имел в  виду,
что  обстоятельства меняются и  что  государям
не  следует переносить старые обещания на  новые
ситуации. Он не предвидел протестантской Рефор-
мации и  едва  ли успел узнать о  Мартине Лютере
до своей смерти в 1527 году49. Через полвека, одна-
ко, при управлении государством уже нельзя было
так легко игнорировать религиозные расхождения.

162
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

Елизавете и Филиппу приходилось решать, в каких


случаях соблюдение предписаний веры совпада-
ло с обязанностями государственного управления,
а в каких случаях они расходились.
На протяжении большей части 1560-х годов им
удавалось выдерживать осторожную дистанцию. Фи-
липп укреплял свои позиции в Испании и защищал
Средиземноморье от турок-османов. Елизавета рас-
ширяла английское влияние в Шотландии, где из-за
гражданской войны во Франции Мария Стюарт, те-
перь королева шотландцев, лишилась внешней под-
держки. Но разрядка в отношениях между Англией
и Испанией требовала разделения межгосударствен-
ных и религиозных отношений, что в условиях на-
растания протестантских волнений в Нидерландах,
стране стратегически важной для обоих монархов,
становилось все менее реальной задачей.
Это заставляло Филиппа вести дорогостоящие
военные кампании, которые угрожали Елизавете,
но вместе с тем и искушали ее. Успех Испании при-
вел  бы к  укреплению позиций этой католической
супердержавы в  опасной близости от  Ла-Манша.
Но  Филипп не  мог добиться этого без  колоссаль-
ных затрат, которые можно было покрыть лишь
золотом и  серебром, поступавшими из  Америки.
Флот Елизаветы мог перехватывать испанские суда
в любой точке их долгого пути, а она легко призна-
вала или  отрицала эти действия, поскольку боль-
шие расстояния замедляли коммуникацию. Но она
пользовалась той  же тактикой и  в  Европе, пряча
голландских пиратов в  английских портах. Все
это позволяло ей если не полностью блокировать,
то сильно осложнять действия Филиппа на севере
Европы, вызывая его крайнее раздражение50.
Религия так же сильно мешала дипломатии. По-
слу Елизаветы запретили появляться при испан-
ском дворе за насмешки над папой и проведение
протестантских служб; но она отказалась заменить
его, прикрываясь принципом дипломатической не-

163
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

прикосновенности. Тем временем посол Филиппа


в Лондоне тайно общался с Марией Стюарт, уже
низложенной королевой Шотландии, бежавшей
в Англию в надежде обрести защиту у Елизаветы.
В 1569 году Филипп лично заверил Марию в том,
что будет поддерживать ее, пока она тверда в като-
лической вере (было известно, что временами она
колебалась).
Поскольку французы не  оказали Марии под-
держки, Филипп уже не  боялся ее союза с  ними.
Так он вернулся к делу, которое отложил десять лет
назад: возрождению римского католицизма в  Ан-
глии. Тогда он надеялся получить помощь от Ели-
заветы, возможно, даже посредством брака. Теперь
он не рассчитывал на нее: «Должно быть, Господь
допускает... ее грехи и  ее неверие, чтобы приве-
сти ее к  гибели». Поэтому «...помимо моего осо-
бого долга удерживать в  нашей святой вере мои
собственные государства, — говорил он, — я должен
делать все возможное, чтобы восстановить и сохра-
нить ее в Англии»51.
План Филиппа лежал в общем контексте нового
католического крестового похода, целью которо-
го, однако, было освобождение уже не Иерусалима,
а  Кентербери. Обязанность служить государству,
о  которой говорил Августин, превратилась в  обя-
занность служить папской церкви, но уже не очи-
щением Святой земли от  неверных  — эта война
была проиграна,  — а  истреблением европейских
христиан, отвергнувших авторитет Рима. После
Генриха VIII главным противником стала Англия,
и  в  1570  году папа Пий V сыграл в  этом противо-
стоянии свою роль, отлучив Елизавету от  цер-
кви; теперь истинным католикам было разрешено
не только свергнуть, но и убить ее52.
Герцог Альба, командовавший войсками Фи-
липпа в Нидерландах, сомневался в реалистично-
сти всех этих идей: «Даже если главные средства,
как Ваше Величество весьма благочестиво полага-

164
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

ет, должны быть доставлены Богом, представляет-


ся необходимым понять, какие человеческие силы
потребуются для  выполнения Ваших желаний».
Он не был уверен в том, что сможет организовать
нападение через пролив, или, если такое нападение
окажется удачным, что католики Елизаветы преда-
дут ее, или, если они  ее предадут, что  англичане,
какой бы веры они ни держались, примут Марию
в качестве новой королевы. Вся эта масса непред-
сказуемых обстоятельств тревожила герцога, кото-
рому и  усмирение голландцев в  стране с  гораздо
меньшей территорией далось достаточно трудно.
Тем не  менее Филипп велел ему выполнять при-
каз: «Мое сердце так расположено к [этому вторже-
нию], и я настолько убежден, что Господь, наш Спа-
ситель, должен принять его как  свое собственное
дело, что разубедить меня нельзя. Я также не могу
допустить обратное или в него поверить»53.
Но, указав Богу, что следует Ему делать, Филипп
потерялся во  множестве собственных задач: ме-
лочное управление империей, в которой никогда
не заходило солнце, лишало его ясного видения.
К облегчению Альбы, но к большому раздражению
Пия V и еще больше его преемника, Григория XIII,
король пустил свой великий план на самотек. В кон-
це концов Филипп добился только одного: он за-
ставил насторожиться Елизавету, которая поняла,
что больше не может позволить себе быть терпимой.
Если в начале своего царствования она не вызывала
такого страха, как «кровавая Мэри», теперь она по-
няла, что этот страх необходим.

VI
По словам Энн Сомерсет, написавшей биографию
Елизаветы, после папского указа «быть одновре-
менно хорошим католиком и  хорошим англича-
нином» стало невозможно54. В  ситуации, когда

165
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Филипп, находясь на  юге, сговаривался с  Марией


Стюарт, находившейся на севере, Англия оказалась
если пока и не в военной, то в религиозной осаде.
Ястребиная бдительность и даже готовность мстить
стали теперь необходимы.
Елизавете уже пришлось применить второе
в  1569  году, после антипротестантского восстания
на севере Англии, которое было плохо организова-
но и  которое удалось быстро подавить. Опасаясь,
что вожди восстания освободят бывшую королеву
Шотландии, содержавшуюся под  домашним аре-
стом в  замке неподалеку, Елизавета яростно рас-
правилась с их последователями, приказав казнить
больше участников одного восстания, чем это бы-
вало когда-либо при Генрихе VIII или Марии Тю-
дор. Она настаивала на казни «самых отъявленных
бунтовщиков» ради «устрашения других», которые
иначе, наверное, добились  бы большего при  сле-
дующей попытке. Бедные, как  объяснила короле-
ва, должны «принимать смерть с достоинством»55.
Бдительность оправдала себя в 1571 году, когда
был раскрыт самый изощренный до тех пор заго-
вор с целью захвата Англии, низложения Елизаве-
ты и возведения на трон Марии Стюарт. Связным
между Пием V, Марией, Филиппом и герцогом Аль-
бой (единственным из заговорщиков, который со-
мневался в выполнимости его идеи) вызвался стать
флорентийский банкир Роберто Ридольфи. Ридоль-
фи сам подтвердил правоту герцога: его излишняя
разговорчивость позволила шпионам Елизаветы вы-
явить заговор и разоблачить его в нужный момент.
Тогда Марии еще удалось сохранить голову на пле-
чах, но держалась она на них уже не так крепко56.
Как и многие другие лидеры, которым нравится
думать, что их любят, Елизавета открыто пренебре-
гала собственной безопасностью57. Это беспокоило
ее советников, которые всегда помнили, что  она
не  родила и  не  назначила наследника. Но  имен-
но здесь оправдалось делегирование полномочий.

166
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

В 1573 году она назначила сэра Фрэнсиса Уолсинге-


ма государственным секретарем, приказав ему де-
лать все, что необходимо — ей не обязательно было
знать, что именно, — для защиты королевы и госу-
дарства. Елизавета могла принять это, поскольку
сама сделала две эти вещи неразделимыми.
Уолсингем, который считал, что «чрезмерный
страх безопаснее, чем недостаточный», довел контр-
разведку, или «шпионство» (spiery), как это называ-
лось в то время, до неслыханных крайностей. С по-
мощью взяток, краж, ловушек, шантажа и пыток
он построил сеть осведомителей, которая охватыва-
ла всю Европу. Сложно было бы утверждать, что эти
меры были излишними: папа регулярно призывал
к убийству Елизаветы, да и сам Филипп одобрял та-
кой шаг — при условии, что королевой станет Ма-
рия Стюарт58.
Благополучие Елизаветинской эпохи, которую
мы любим называть «золотым веком», было воз-
можным только благодаря слежке и террору, при-
менявшимся с сожалением и чувством покорности
неизбежному: это было еще одно из ее противоре-
чий59. По своим инстинктам королева была гуман-
нее своих предшественников, но слишком уж мно-
гие из ее современников пытались ее убить. «В отли-
чие от своей сестры, Елизавета никогда не сжигала
людей за их веру, — пишет ее современный биограф
Лиза Хилтон. — Она пытала и вешала их за изме-
ну»60. Терпимость, как мог бы сказать Макиавелли,
обернулась против Елизаветы. Она хотела, чтобы ее
любили, — а кто этого не хочет? Но государи явно
находятся в большей безопасности, когда их боятся.

VII
Филипп дал Елизавете новый повод для  страхов,
когда в 1580 году овладел Португалией. Еще за сто
лет до  этого Португалия освоила дальнюю оке-

167
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

анскую навигацию: теперь ее корабли и  мореход-


ное искусство ее капитанов оказались на  службе
Испании61. Елизавета максимально использова-
ла возможности своего более компактного флота,
отправив сэра Фрэнсиса Дрейка в  трехлетнее кру-
госветное плавание — первое после Магеллана, по-
казав, что  в  мире уже нет морей, по  которым ис-
панцы могут без опасений возить свои сокровища.
Но  хотя эта экспедиция оказалась чрезвычайно
прибыльной для Дрейка, его королевы и инвесто-
ров, она не меняла главного: если бы Филипп объ-
единил свой флот со своей армией в Нидерландах,
считавшейся лучшей в мире и находившейся теперь
под командованием герцога Пармского, преемни-
ка Альбы, спасти Англию было бы очень трудно62.
Елизавета наносила ему новые булавочные уколы,
но ни один из них не был достаточно сильным, что-
бы обратить вспять неблагоприятные перемены в ба-
лансе сил. Она увеличила денежную поддержку гол-
ландским мятежникам и впервые послала англий-
ские войска сражаться вместе с ними, но эти меры
не помогли остановить продвижение войск Пармы.
Она отправила Дрейка, также с пехотой, в Вест-Ин-
дию, где он грабил порты и вновь захватил богатую
добычу, но не смог удержать какой-нибудь постоян-
ный плацдарм63. Между тем заговоры против коро-
левы не прекратились, и любой из них в случае успе-
ха делал Марию Стюарт безальтернативным претен-
дентом на трон. За три года, с 1583 по 1585-й, агенты
Уолсингема раскрыли три таких заговора64.
После того как  парламент приравнял переход
в  католичество к  государственной измене, в  Ан-
глии начали регулярно казнить священников.
Но  главным центром притяжения сил Контр-
реформации — «орудием, усиливающим угрозы»,
как  выразился советник Елизаветы лорд Берг-
ли, — оставалась Мария. Будучи пленницей коро-
левы в северной Англии, она не отказалась от своей
веры, своих амбиций и  своей готовности участво-

168
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

вать в заговорах65. Это ставило Елизавету в затруд-


нительное положение.
Убить священника — это было одно; убить быв-
шую и, возможно, будущую королеву  — совсем
другое. Елизавета испытывала ужас при  мысли
о цареубийстве, памятуя о его страшной роли в ан-
глийской истории. Допустив его, она стала бы в гла-
зах всех кровожаднее «кровавой Мэри», сохранив-
шей жизнь молодой Елизавете. Она оказалась  бы
в моральном отношении ничем не лучше пап, убий-
ством принуждавших людей к ортодоксии. Кроме
того, это могло создать угрозу неопределенности
в престолонаследии: что могло помешать Якову VI,
сыну Марии Стюарт и  нынешнему королю Шот-
ландии, воспитанному в протестантизме, обратить-
ся в католицизм, если бы он уверился в том, что его
мать была убита несправедливо?
В конце концов Елизавета осуществила блестящий
маневр. Своими посулами она убедила Якова отречь-
ся от матери, одновременно подписав парламент-
ский указ, запрещающий любому будущему монарху
быть католиком. Она позволила Уолсингему вовлечь
Марию при помощи поддельных документов в оче-
редной реальный заговор, и та, забыв об осторожно-
сти, проглотила наживку. После ареста заговорщи-
ков Елизавета настояла на их продолжительной пуб-
личной казни. Затем она организовала предъявление
Марии обвинения в измене, заявила, что вынесен-
ный вердикт приводит ее в ужас, и обратилась к пар-
ламенту с вопросом, действительно ли смерть свое-
нравной королевы настолько необходима. Получив
утвердительный ответ, Елизавета так долго отклады-
вала подписание приказа, что ее советники в отчая-
нии подсунули его ей в стопке прочих бумаг, ожидав-
ших подписи. Она подписала его как будто случайно,
но позже давала понять, что прекрасно знала, что де-
лала, а вовсе не была жертвой их хитрости.
Опасаясь, что Елизавета передумает, они сроч-
но отправили приказ в замок Фотерингей на севере

169
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Англии, где содержалась Мария. Казнь была быстро


исполнена — она состоялась 8 февраля 1587 года, —
и  Елизавету быстро известили об  этом. Сначала
она выглядела спокойной, но потом устроила одно
из величайших публичных шоу в своей жизни. Ко-
ролева рыдала в истерике, кричала, что ее обману-
ли, угрожала повесить организаторов и несколько
недель носила траур по мертвой королеве. Это было
очень похоже на то, как она вела себя с Дрейком,
когда сначала давала добро на его операции, а потом
открещивалась от них. Только здесь, действуя тонь-
ше и по более серьезному поводу, она позволила себе
совершить шаг, от которого затем открестилась66.

VIII
Филипп, однако, после казни Марии не  остано-
вил своих приготовлений к вторжению в Англию.
Одной из  причин этого было приобретение Пор-
тугалии: «Если римляне могли править миром,
просто владея Средиземным морем, — напоминал
королю его капеллан, — что же говорить о челове-
ке, который правит Атлантическим и Тихим океа-
нами? — ведь они  окружают весь мир!». Другой
причиной стала легкость, с  которой адмирал ко-
роля маркиз Санта Крус изгнал французов, англи-
чан и мятежных португальцев с Азорских островов
в 1582–1583 годах, поддержав идею реальной осуще-
ствимости десантных операций. Третьей причиной
было то, что новый папа, Сикст V, с той же непре-
клонностью, что и его предшественники, настаивал
на том, что реставрация католицизма в Англии —
это боговдохновенная миссия Филиппа67.
Филиппа раздражало давление со стороны папы:
он должен был понимать, что подавление мятежа
голландцев — не менее святое дело. Господу следо-
вало сыграть свою роль и  обеспечить вначале эту
победу, после чего Испания могла завоевать Англию.

170
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

Нельзя же делать все сразу. Но тут Елизавета не огра-


ничилась булавочными уколами: когда до нее дошли
слухи о предстоящем вторжении, она дала Дрейку
добро на вылазки в самой Испании. Его короткая
высадка в Галисии осенью 1585 года стала для Фи-
липпа шоком: он понял, что за ней могут последо-
вать другие. В ситуации, когда он мог оказаться вы-
нужденным защищать все иберийское побережье,
он убедил себя в том, что единственный способ спра-
виться с Дрейком — это напасть на его собственную
базу. Приняв это решение, Филипп, уже не отвлека-
ясь, полностью сосредоточился на своем «англий-
ском предприятии». Смерть Марии ничего не ме-
няла, лишь убедив его в том, что теперь Бог хочет
видеть его на английском троне вместо Елизаветы68.
Но Бог и на этот раз не смог дать ему необходи-
мые для этого силы, удобные обстоятельства и ор-
ганизационную эффективность. Подготовка затя-
гивалась из-за того, что король слишком дотошно
влезал во все вопросы, а также из-за постоянных на-
бегов Дрейка. Готовившаяся операция давно пере-
стала быть тайной, и любая надежда на внезапность
уже была утрачена. Ясности по  поводу стратегии
не было: как именно Армада, которой после смер-
ти опытного Санта Круса командовал герцог Меди-
на-Сидония, не имевший опыта флотоводца, дол-
жна была соединиться с армией герцога Пармского
в Нидерландах, чтобы форсировать пролив? Круп-
нейший в истории флот вышел из Лиссабона в мае
1588 года и тут же попал в шторм, рассеявший его
и вынудивший его задержаться для ремонта и по-
полнения запасов в  порту Ла-Корунья на  севере
Испании. Филипп был непреклонен: «Если бы это
была несправедливая война, то  шторм и  вправду
можно было принять за знак Господа, посланный
нам, чтобы мы перестали грешить против Него», —
увещевал он упавшего духом герцога. Но «я посвя-
тил это предприятие Богу... Так соберитесь же и де-
лайте то, что Вам положено»69.

171
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

«Мир никогда еще не  был столь опасен, столь


полон измены и коварства, как в наши дни», — пи-
сал Елизавете из Нидерландов несколькими меся-
цами ранее один из  ее фаворитов граф Лестер70.
Порты ее были приспособлены скорее для торгов-
ли, чем для  войны. У  нее не  было возможности
узнать, сколько из  ее подданных тайно остаются
католиками. Герцог Пармский был близок к окон-
чательному разгрому голландских мятежников.
А флот Елизаветы, как хорошо он ни был подготов-
лен, не мог сравниться по численности с мощным
флотом Медины-Сидонии, появившимся у  Кор-
нуолла 29 июля71. Зато у королевы была стратегия.
Первым делом она вернула Дрейка в Англию, по-
нимая, что самое удобное место для встречи ее адми-
ралов с Армадой — это Ла-Манш, куда, как они по-
нимали, она должна была прийти. Она не планиро-
вала великой битвы вроде сражения при Саламине
или Акциуме: ее флот должен был следовать за ис-
панскими кораблями, вырывая их из строя по одно-
му в ожидании более подходящих возможностей —
которые Филипп любезно предоставил. Задача бое-
вых кораблей Медины-Сидонии состояла в  том,
чтобы прикрыть баржи герцога Пармского, которые
будут доставлять его войска в Англию. Но в прика-
зах короля ничего не говорилось ни о сроках опе-
раций, ни о средствах сообщения между адмиралом
и герцогом Пармским, ни о том, каким образом ве-
тра и приливы приведут два флота из разных мест
в одну точку и затем в нужный момент двинут их
в одном направлении, к берегам Англии. Это была
немалая роль, оставленная Господу.
Флот Медины-Сидонии встал на  якорь возле
Кале 6 августа, не получив никаких известий от гер-
цога Пармского; для  последнего, находившегося
севернее по побережью во Фландрии, прибытие Ар-
мады, о котором он узнал на следующий день, ста-
ло полной неожиданностью. Он уже начал в сроч-
ном порядке грузить свои войска на баржи, когда

172
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

пришло известие о том, что той ночью лорд-адми-


рал Елизаветы Чарльз Говард, воспользовавшись
попутным ветром, использовал брандеры, заста-
вив корабли Армады в  панике обрубить якорные
цепи и  рассеяться. На  следующий день у  Гравли-
на флот Говарда сильно потрепал дезорганизован-
ный испанский флот; герцог Пармский мог лишь
наблюдать за этими событиями с берега с чувством
полного бессилия. В  течение суток Англия снова
оказалась в безопасности. Говард импровизировал,
зная, что получит одобрение своей королевы.
Англичане не победили Армаду, но они измота-
ли ее, и это оказалось равносильно победе. Испан-
цам, которые в течение всего плавания могли рас-
считывать только на припасы, полученные неделя-
ми раньше в Ла-Корунье, и уже не могли пополнить
их ни в одном дружественном порту, не оставалось
ничего другого, как пуститься домой долгим путем
через Северное море, в обход Шетлендских остро-
вов и затем вдоль негостеприимных западных бере-
гов Шотландии и Ирландии. Первые корабли Ар-
мады вернулись в Испанию лишь во второй полови-
не сентября: из 129 судов, вышедших в море в конце
июля, было потеряно не менее 50, а многие из тех,
что вернулись, пришлось отправить на слом. По-
ловина всех отплывших в Англию людей погибла —
большей частью при кораблекрушениях, а также
от голода и болезней; общие потери могли достиг-
нуть 15 тысяч человек. Англичане потеряли всего во-
семь судов, послуживших брандерами у Кале, и по-
рядка 150 человек72.

IX
«Я  надеюсь, что  Господь не  попустил столько
зла, — написал Филипп после того, как до него до-
шли первые вести о  катастрофе, — ведь все дела-
лось ради служения Ему». Но  вскоре он  уже пла-

173
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

нировал новое вторжение73, убежденный в  том,


что  Бог, посылая ему бедствия, лишь испытыва-
ет его. «Я  обещаю сделать все необходимое, что-
бы этого достичь... Я никогда не перестану стоять
за Божье дело»74. Конечно, и Августин говорил не-
что подобное, но он настаивал на том, что если Бог
что-то и  проверяет, так это нашу способность со-
размерять наши цели и средства. Августин никогда
не предписывал беспорядочного уничтожения чело-
веческих жизней и материальных ценностей ради
Божьих целей.
«Высадка с  моря на  опасный берег без  едино-
го собственного порта и  без  чьей-либо помощи
на суше — это больше похоже на государя, чрезмер-
но полагающегося на свою удачу, чем на государя,
наделенного разумом», — заметил сэр Уолтер Рэли
после неудачного похода Армады75. Эти слова впол-
не могли принадлежать Макиавелли. То же мог бы
сказать и  Августин, только он  заменил  бы слово
«удача» словом «Бог». Почему же Филипп посто-
янно ошибался в ощущении этой меры?
Джефри Паркер, его лучший биограф, находит
ответ в «теории перспектив», сформулированной
уже в конце XX века: согласно этой теории, лидеры
чаще идут на риск, чтобы избежать потерь, а не ради
выигрыша76. Филиппу, владевшему империей, ко-
торую он  унаследовал и  затем расширил, было
что терять. Но странность в его поведении связана
с рисками, на которые он шел, чтобы вернуть тер-
ритории, которых не терял. Филипп не был вино-
ват в том, что Генрих VIII отпал от Рима или в том,
что Марии Тюдор не удалось искоренить его ересь.
Возможно даже, что эти беды, как и вся протестант-
ская Реформация, были Божьей карой за столетия
папского произвола. Но Филипп не мог видеть это
в таком свете. Он был уверен в том, что Бог поручил
ему не только не допустить потери новых террито-
рий, но и вновь сделать церковь вселенской, какой
она была в старину и в Средние века.

174
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

«[Е]сли  бы Господь возложил на  Ваше Вели-


чество обязанность избавить мир от  всех бед, —
сказал Филиппу в  1591  году его личный секре-
тарь, — он дал бы Вам на это денег и сил». «Я знаю,
что  Вами движет великое рвение в  исполнении
службы, — ответил король, — но Вы должны также
понимать, что это не то, чем может поступиться че-
ловек, столь добросовестно относящийся к выпол-
нению своего долга, каким, как  Вам известно, яв-
ляюсь я... Дело религии должно иметь первенство
над всеми остальными делами»77.
Это был один из многих случаев, когда Филипп
прибегал к тому, что Паркер называет «духовным
шантажом»78. Когда его предупреждали, что  его
цели превышают его средства, король заявлял,
что предупреждающие сами слабы в вере: Господь
возместит этот недостаток. Когда Господь этого
не делал, Филипп настаивал на том, что он сохра-
нит свою веру, даже если Господь оказался не слиш-
ком внимательным. Бог безусловно испытывал
Филиппа. Но и Филипп считал себя достойным ис-
пытывать Бога.

X
Елизавета тоже испытывала Бога, но  для  нее са-
мым главным была верность своей стране, а не уни-
версальность католической веры. «Блеск и  сла-
ва государевой власти не  настолько затмили нам
взор, — заверяла она парламент незадолго до смер-
ти, — чтобы мы  не  помнили, что  и  нам придется
держать ответ за  наши дела перед  великим суди-
ей». Однако она не  выказывала никаких призна-
ков страха перед этим вердиктом: по ее словам, она
была счастлива тем, что  была избрана «Его ору-
дием, чтобы отстаивать Его истину и  славу и  за-
щищать это королевство»79. Если королева и госу-
дарство были для  нее чем-то единым, то  «истина

175
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

и слава» и защита «этого королевства» были чем-то


единым для Бога.
Но определенность никогда не означала поспеш-
ности. Как только Елизавета стала королевой, отме-
чает историк Э. Уилсон, «ее советники и придвор-
ные призывали ее принимать те или иные решения:
следовать католической или протестантской вере;
выйти замуж; начать решительную и обременитель-
ную войну в  Ирландии или  Нидерландах. Ели-
завета почти всегда колебалась, подобно Гамлету,
и  это состояние сомнения было если не  правиль-
ной политикой, то по  меньшей мере не  было по-
литикой ошибочной». Дело в  том, что  «Елизаве-
та, как и Гамлет, понимала пагубные последствия
слишком большой точности и слишком твердой ре-
шимости в политике».
На  первый взгляд они  вовсе не  похожи друг
на  друга. Шекспировскому принцу, всегда оде-
тому, как  Филипп, в  черное, не  хватает легкости,
присущей Елизавете, — за  исключением сцен его
сумасшествия, в  которых он  притворяется безот-
ветственным, даже безумным, чтобы разоблачить
своих врагов. Сомнения Елизаветы, которые мо-
гут казаться безответственными, в каком-то смыс-
ле служили тем  же целям: напоминать советни-
кам, за кем последнее слово; держать на расстоянии
поклонников, сохраняя благодаря этому баланс
в отношениях с их государствами; а, когда баланс
в  конце концов оказался не  в  ее пользу, заманить
испанскую Армаду в  Ла-Манш, где, доверяя сво-
им адмиралам, она приготовила для  нее огром-
ную мышеловку. Стремясь к  точности и  решимо-
сти в любой из этих ситуаций, она могла оказаться
в ловушке сама. «Крестной дочери Кранмера, это-
го литургического мастера гендиадиса, — заключает
Уилсон, — была известна мудрость двоемыслия»80.
Мой словарь определяет «гендиадис» как «фи-
гуру речи, выражающую одно понятие двумя лек-
сическими единицами». Говоря проще, речь идет

176
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

о  ситуации, когда две вещи могут быть или  стать


одной. Как, например, новая религия, зачатая в по-
хоти английского короля, могла заменить собой
веру, которой люди следовали тысячу лет? Навер-
ное, благодаря тому, что она оставила покровитель-
ственный тон и говорила с ними на их собственном
языке. Уилсон приводит великолепные гендиади-
сы из «Книги общих молитв» Кранмера, придаю-
щие поразительную ясность языку — тогда еще до-
статочно молодому, чтобы развиваться:

Всемогущий и  милосерднейший Отец, мы  гре-


шили и сбивались с Твоего пути, как заблудшие
овцы. Нас слишком сильно влекли затеи и жела-
ния наших сердец... Храни нашу милостивейшую
владычицу госпожу королеву Елизавету... даруй
ей здоровье, процветание и долгие лета; укрепи
ее силы, чтобы она могла побеждать и одолевать
всех своих врагов; и чтобы, перейдя в мир иной,
она обрела вечную радость и блаженство.

Казалось бы, два слова, образующие гендиадис, обо-


значают одно и то же: «грешили и сбивались», «за-
теи и  желания», «здоровье и  процветание», «по-
беждать и  одолевать», «радость и  блаженство».
Но  среди подобных сочетаний могут быть и  объ-
единения противоположностей, вводимые столь
искусно, что мы этого почти не замечаем: «всемо-
гущий и милосерднейший отец», или «наша мило-
стивейшая владычица госпожа королева».
Они говорят нам о том, что отец может прощать,
женщина — править, а девственная королева — спас-
ти страну и оставить наследие. Всё это были новые
возможности, которые блистательно открыла Ели-
завета — например, вдохновляя издали Шекспира,
пересыпавшего свои пьесы и стихи не только новы-
ми словами, но и такими богатыми смыслом избы-
точными оборотами («Каким ничтожным, плоским
и тупым / Мне кажется весь свет в своих стремлень-
ях!»), что, как выражается Уилсон, он «растягивал

177
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

и расширял английский язык», давая всем говорив-


шим на нем «больше слов и, следовательно, больше
возможностей для описания собственного опыта»81.
Ведь если, как  предупреждал Фукидид две ты-
сячи лет назад, слова во время кризиса могут утра-
чивать свое значение, делая «всестороннее об-
суждение... совершенной бездеятельностью»82,
то  Шекспир и  его Великая королева могли нахо-
дить себе защиту во  множественности смыслов:
где-то повторяющихся, где-то противоположных,
но  всегда настолько укорененных в  реальности,
чтобы находить себе непредсказуемые примене-
ния. Фигура гендиадиса противопоставляла куль-
туру параличу в наступавшем новом мире.

XI
«Теплым июльским вечером 1588 года… в гринвич-
ском королевском дворце лежала на смертном одре
женщина — пули убийцы засели у нее в груди и жи-
воте. Смерть похитила все ее величие: черты лица
исказились, губы посинели. Но отзвук ее последне-
го хрипа потряс полмира». Эта новость достигла
кораблей Армады, и  Медина-Сидония мерил ша-
гами палубу. «Но вот он принял окончательное ре-
шение. Поочередно все галеоны и караки, все гале-
ры и неуклюжие уркасы развернули носы на север
в сторону английского берега. В сторону Гастингса,
где судьба страны решалась несколько веков назад».
Филипп II снова становится королем Англии,
протестантская Реформация терпит крах по  всей
Европе, Испания правит всей Южной и Северной
Америкой, капитан Кук водружает над  Австрали-
ей папский флаг. «Одни упивались наступивши-
ми временами в уверенности, что сбылись их упо-
вания и восторжествовал Божий промысел. Другие
полагали, что сгустилась тьма средневековья и вос-
прянуло к жизни все вроде бы безвозвратно канув-

178
Г О С У Д А Р Ь К А К  О С Е В А Я Ф И Г У Р А

шее в прошлое, чего и вспоминать-то не хотелось…


Над  всем и  всеми царила карающая и  милующая
папская десница — духовенство Воинствующей цер-
кви властвовало безраздельно»83.
В своем романе «Павана» 1968 года Кит Робертс
показывает, что могло случиться, если бы 380 лет на-
зад направление истории сдвинулось хотя бы на не-
большой угол. В 1960-е годы — время, о котором по-
вествует роман, — в Англии ездят на паровых тракто-
рах, пользуются для освещения свечами и передают
сообщения по семафору, потому что использование
бензина, электричества и телеграфа запрещено Ри-
мом. Использование радио, дозволенное лишь од-
ной тайной организации, считается черной маги-
ей. Политика авторитарна, образование доступно
немногим, память туманна. «Это один из младших
елизаветинцев, — объясняет один из персонажей,
неожиданно вспомнив несколько строк из «Ричар-
да III», — которого мы изучали в школе. Только я за-
была его имя. Мне он нравился»84.
Роман кажется настолько антикатолическим,
что он вполне мог бы попасть в папский «Индекс
запрещенных книг» (не будь этот индекс упразднен
в 1966 году), пока читатель не доходит до момента,
где другой персонаж неожиданно советует: «Не по-
носи и не презирай свою Церковь, ибо она обладает
мудростью, превышающей твое разумение». Выяс-
няется, что все это время Рим владел современны-
ми технологиями, включая ядерные, но  скрывал
их в  ожидании того, что  цивилизация дорастет
до них и сможет разумно ими распорядиться. «Она
жгла и вешала? Да, случалось. Но ведь не было Бу-
хенвальда. Хиросимы. Сталинских лагерей. Бабье-
го Яра». Только древний — но настоящий — Арма-
геддон, который и был источником этого знания85.
Этот заключительный поворот сюжета сообщает
роману Робертса черты гендиадиса: церковь лучше
всех остальных осознает противоречия и справля-
ется с  ними, соединяя тем самым град Божий

179
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

с  градом земным. Это, конечно, всего лишь роман.


Но  альтернативные версии истории должны го-
няться за историками, как привидения. Очень лег-
ко сказать, что  Августин находится в  раю, а  Ма-
киавелли в  аду. А  где, например, сейчас Филипп?
Если Бог есть, и  это действительно католический
Бог, то король, никогда не изменявший своей вере,
достоин считаться одним из величайших мастеров
большой стратегии всех времен86. А Елизавета? Ма-
киавелли, во всяком случае, мог бы составить ей хо-
рошую компанию.
ГЛАВА 6
Два Новых Света

Н
Е Б У Д Е Т слишком смелым утверждать,
что эхо реальных событий 1588 года, разыг-
равшихся в  проливе Ла-Манш, оказалось
достаточно громким и протяжным, чтобы «потряс-
ти полмира»1. Весь предыдущий век португальцы
и испанцы, не имевшие до этого никакого особого
сейсмического значения, использовали свои дости-
жения в судостроении и парусном вооружении су-
дов и свое знание ветров и течений для исследова-
ния и покорения «странных новых вещей»2 во всей
их беспредельности. “Non sufficit orbis” — девиз Фи-
липпа II и закон жизни его иберийских королевств
и  приобретенной ими империи, был одновремен-
но и эффектным, и точным: старого мира Евразии,
вмещавшей все прежние империи, действитель-
но уже не  хватало. Когда Армада снималась тем
летом с  якоря в  Лиссабоне, немногие из  наблю-
давших, как она исчезает за горизонтом, ожидали
чего-то иного, кроме прочного утверждения влады-
чества католических монархий на  всем простран-
стве мира, получившего название «Америки».
Да  и  как  Бог мог оказаться не  на  стороне хри-
стианских королевств Кастилии и  Арагона, если
за один только 1492 год они сумели вытеснить сво-
их мусульманских соседей с их земель, изгнать соб-
ственных евреев и  почти между делом увеличить
размеры всего известного мира? Если годом поз-
же они, наряду с  Португалией, получили на  ос-
новании папского эдикта права на  новые терри-

181
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

тории? Если Испании потребовалось только три


года, чтобы завоевать Мексику и  чуть дольше —
чтобы установить контроль над Перу и обеспечить
себе практически неиссякаемые источники золота
и серебра? Если она сумела, пользуясь этими богат-
ствами, установить единый административный по-
рядок и даже единый архитектурный стиль на двух
еще не исследованных континентах? Если она уже
начертала для их столь разных обитателей единый
путь к спасению? Для свершений такого масштаба
мало одной уверенности в себе: они предполагают
знание Божьей воли и соответствие ей.
Но  через  двести тридцать пять лет после от-
плытия Армады один государственный деятель не-
преклонных протестантских убеждений составлял
в окруженной болотами новой столице светского го-
сударства столь же самонадеянное заявление своего
республиканского суверена: «американские конти-
ненты, добившиеся свободы и независимости и обе-
регающие их, отныне не должны рассматриваться
как объект будущей колонизации со стороны любых
европейских держав». Когда в  1823  году государ-
ственный секретарь «Соединенных Штатов Аме-
рики» Джон Куинси Адамс сделал доктрину Мон-
ро девизом этой страны, у нее еще не было средств
защитить «Новый Свет» от  его «старых» хозяев.
Но у нее была та же вера в себя, что и у Испании
времен ее величайших свершений, и  Адамс пони-
мал, что этого достаточно3.
«Поражение испанской Армады, — утверждал
Джефри Паркер, — сделало американский конти-
нент беззащитным перед  вторжениями и  колони-
зацией североевропейцами, создав тем самым усло-
вия для  возникновения Соединенных Штатов».
Если это верно, то  единственный вечер 7  августа
1588  года стал, благодаря удачному направлению
ветра, умелым действиям лорда-адмирала и  не-
скольким брандерам, поворотной точкой, опреде-
лившей будущее. Если бы Филипп одержал победу,

182
ДВА НОВЫХ СВЕТА

он заставил бы Елизавету прекратить все плавания


англичан в Америку4. Но с момента, когда его ка-
питаны приказали рубить якорные канаты, начался
медленный закат Испании и постепенное наступле-
ние нового мирового порядка.

I
Во времена Армады заокеанская экспансия англи-
чан только начиналась. Слово «колония» означа-
ло для  них Ирландию. Название острова Ньюфа-
ундленд5, на  берегах которого они  высаживались,
ассоциировалось для них с рыбой. «Исследование
новых земель» означало акционерные компании,
первая из  которых имела внушительный титул,
«Мистерия: общество и  товарищество купцов-ис-
кателей приключений для открытия неведомых зе-
мель»6, но выбрало неверную цель: в эпоху всемир-
ного похолодания она направила все свои усилия
на  поиск торговых путей в  Китай через  Гудзонов
залив и вокруг севера России. Кругосветное плава-
ние Дрейка в 1577–1580 годах говорило об интересе
Елизаветы к  дальним мирам, но  к  этому времени
Испания уже полвека контролировала Карибское
море, Мексику и обширные области Южной Амери-
ки. Первое английское поселение было создано сэ-
ром Уолтером Рэли на реке Роанок в Северной Аме-
рике только в 1584–1585 годах, но это предприятие
имело скорый и унизительный конец7.
Да, Испания вырвалась вперед, но  Елизавета
не  торопилась догонять ее. Она позволяла своим
купцам рисковать собственными судами и поселен-
цами, но не ее флотом или деньгами ее казначейства.
Она потворствовала операциям Дрейка, который
наводил страх на испанцев, но не питала никаких
иллюзий по поводу того, что одни его налеты смо-
гут обезопасить ее державу. Понимая недостатки
чрезмерной регламентации в  духе Филиппа, она

183
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

стремилась сделать свои заморские предприятия


самодостаточными. Они начинали интересовать ее
только тогда, когда она убеждалась, что в них так-
же присутствуют интересы других — в  основном,
хотя не исключительно, коммерческие. Так она за-
ложила исходную матрицу будущей Британской
Америки: «сборной солянки» колоний, не  имею-
щих общей цели, связанных скорее с морем и Ан-
глией, чем друг с другом, растянувшихся по побере-
жью от Массачусетса до Джорджии тонкой полосой
длиной в полторы тысячи километров и управляе-
мых по большей части в мягкой и необременитель-
ной, если не сказать рассеянной, манере8.
Испанская Америка имела к 1750-м годам в шесть
раз больше населения и во много раз больше тер-
ритории и ресурсов, чем ее северный сосед. По ве-
ликолепию городов, исправности дорог и единооб-
разию порядков она не уступала Римской империи:
здесь не  было ничего похожего на  рассеянность.
Историк Джон Элиот писал, что человек благород-
ного сословия, живущий в Мехико и приехавший
в  Лиму — город, расположенный на  четыре тыся-
чи километров южнее — чувствовал бы себя совер-
шенно как дома: «Гражданские учреждения были
одинаковы; богослужебные обряды также ничем
не  отличались». Ничего подобного нельзя было
сказать о  британских колониях, «где  разное про-
исхождение жителей, разные мотивы для эмигра-
ции и разные религиозные верования и обряды со-
здали мозаику из  разных поселений, возникших
в  самое разное время и  самыми разными спосо-
бами»9. Представьте себе молодого Джона Адам-
са, отца Джона Куинси, среди плантаторов Вир-
джинии или  рабовладельцев Южной Каролины:
контраст культур был бы почти таким же резким,
как если бы он и вправду оказался в Лиме.
Испания, подобно Риму, схватывала своеобра-
зие единством. Это могло давать впечатляющие
результаты, потому что иначе экспансия двух этих

184
ДВА НОВЫХ СВЕТА

империй вряд  ли оказалась  бы столь масштабной


и быстрой. Но оборотной стороной этого процесса
были их неглубокие корни: при любых неурядицах
власть начинала шататься10. Англичане распростра-
няли свое влияние медленнее, но легче адаптиро-
вались к изменениям условий, особенно в Северной
Америке: когда здесь начались проблемы, это окон-
чилось республиканским революционным трансфе-
ром власти, а не распадом государства, пример ко-
торого подрывал основы империй по  всему свету
еще два столетия.

II
И  все  же как  необременительная — если не  ска-
зать невнимательная — власть могла дать такой ре-
зультат? Мне кажется, ответ на этот вопрос как-то
связан с  необходимостью приспособления фун-
дамента постройки к  почве, на  которой она сто-
ит. Деспотическая и целеустремленная власть мо-
жет порождать внешне монументальные строения,
но  лишь ценой сглаживания рельефа или  даже
полного разравнивания площадки в  духе Ксеркса
и современных автострад. Но такая плоская топо-
графия невозможна по определению, ибо неровно-
сти земли отражают ее природу: континенты дви-
жутся, сталкиваются, скользят и  наезжают друг
на  друга. Рассчитывать на  стабильность  — один
из  самых верных способов оказаться среди руин.
Запас гибкости позволяет смягчать неожиданные
потрясения.
Таким образом, могут быть причины для  со-
противления единообразию, учета особенностей
ландшафта и  даже нерешительности и  проволо-
чек. Так царствовала Елизавета, которая ввела та-
кие новшества, как правление без брака и религи-
озная терпимость (конечно, в известных пределах),
и создала предпосылки для удивительного расцве-

185
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

та языка. Каждое из этих следствий было реакцией


на обстоятельства, ни одно из них не проистекало
из каких-то грандиозных замыслов. Такой же гиб-
костью могла отличаться и деятельность ее акцио-
нерных обществ. «Отсутствие жесткого контроля
со  стороны британской короны на  ранних этапах
колонизации, — пишет Элиот, —

создавало значительный простор для  развития


тех форм правления, которые казались наиболее
подходящими людям, активно участвовавшим
в заморских предприятиях и создании заморских
поселений — как  тем, кто давал деньги на  эти
проекты, так и  самим поселенцам — при  усло-
вии, что  они  не  нарушали положений королев-
ской хартии.

В  отличие от  испанских колоний в  Новом Све-


те, а  также территорий по  берегам Великих озер,
реки Святого Лаврентия и Миссисипи, на которые
позднее заявила свои права (но почти не заселила)
Франция, Британская Америка «представляла со-
бой общество, чьи политические и административ-
ные учреждения скорее росли снизу, чем навязы-
вались сверху»11. В итоге из нее получился крайне
пестрый организм, который был, однако, сложной
системой с высокой адаптивной способностью.
Ученые утверждают, что  такие системы фор-
мируются в  условиях необходимости частого  —
но  не  слишком — реагирования на  непредвиден-
ные ситуации. Жестко контролируемые структуры
вызывают излишнюю самоуспокоенность, кото-
рая осложняет решение проблем при сбоях систем
управления, которые рано или поздно происходят.
С другой стороны, если такие сбои происходят по-
стоянно, система не имеет времени на восстановле-
ние нормального режима и  постоянно находится
в лихорадочном состоянии. Таким образом, в при-
роде наблюдается баланс между процессами ин-
теграции и  распада, и  именно здесь, на  «границе

186
ДВА НОВЫХ СВЕТА

хаоса», обычно происходит адаптация, и особенно


самоорганизация12. Новые политические миры раз-
виваются по тем же законам.

III
Британские североамериканцы жили на  несколь-
ких границах одновременно: на границе безбреж-
ного, но  судоходного океана, на  границе конти-
нента, права на  который заявила Испания на  юге
и  Франция на  севере и  западе, а  также на  грани-
це разлада, порожденного в метрополии преемни-
ками Елизаветы, чьи гироскопы работали гораз-
до хуже гироскопов самой Елизаветы. Она с таким
мастерством очаровывала, запугивала и улещивала
парламент, то прислушиваясь к его мнению, то иг-
норируя его, что между ними никогда не случалось
прямой конфронтации13. Первые Стюарты, в  от-
личие от нее, то и дело затевали драки, из которых
не  могли выйти победителями. Они  также стер-
ли различие между тем, во что люди верят, и тем,
что они делают, которое четко проводила покойная
королева, играя с огнем в то самое время, когда Ев-
ропа уже вползала в  Тридцатилетнюю войну, вы-
званную именно религиозной рознью. К 1642 году
гражданская война разразилась и  в  Англии, и  ее
причины были столь сложными, что  историки
до сих пор спорят о том, кто с кем и за что воевал14.
Через семь лет Карл I поплатился за этот конфликт
собственной головой.
Насилие, а  также надежда на  новые коммерче-
ские возможности, религиозную терпимость и ме-
нее деспотическое правление в  Америке — всё это
подталкивало людей к  эмиграции. События вну-
три страны, требовавшие жестких репрессивных
мер, даже неудавшийся республиканский экспе-
римент (при Оливере Кромвеле) — всё вынуждало
Лондон мириться с «мозаикой поселений» в коло-

187
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ниях. К  тому времени, когда Карл II сделал мяг-


кое правление собственным путем к «реставрации»
1660  года, этот стиль многообразия уже прочно
установился за океаном15.
«Ленивое, долгое и развратное»16 царствование
Карла II завершилось в 1685 году восшествием на пре-
стол его более «упертого» брата Якова II, чье правле-
ние было отмечено только последней из указанных
трех черт. Будучи ревностным католиком, он возна-
мерился вернуть Англию под руку Рима и при этом
«модернизировать» ее в духе централизованного
правления французского короля Людовика XIV, при-
чем колонии вскоре должны были последовать при-
меру центра17. Но когда через три года у Якова ро-
дился сын и стало возможным католическое престо-
лонаследие, Вильгельм Оранский, протестантский
штатгальтер Голландии и муж дочери Якова проте-
стантки Марии, предпринял самое удачное вторже-
ние через Ла-Манш со времен первого Вильгельма,
высадившегося в Англии в 1066 году. Яков был сверг-
нут, Вильгельм и Мария заняли его место, и амери-
канцы вновь оказались предоставлены самим себе.
«Революция» 1688 года дала им возможность про-
должить свою эволюцию, причем созданный ею пре-
цедент оправдывал сопротивление любым будущим
попыткам остановить развитие того, чему до этого
позволено было развиваться.
Уроки 1688  года, как  писал главный идеолог
этого переворота Джон Локк, заключались в  том,
что  «может быть всего одна верховная власть,
а именно законодательная, которой все остальные
подчиняются», и  однако, «по-прежнему остается
у народа верховная власть устранять или заменять за-
конодательный орган»18. Два эти принципа кажутся
противоречащими друг другу: как  возможны две
верховные власти? Тем не менее именно эта голо-
воломка, по мнению современного историка Робер-
та Тумза, заложила основания всей политической
культуры Англии после Стюартов:

188
ДВА НОВЫХ СВЕТА

Недоверие к утопиям и фанатикам, вера в здра-


вый смысл и  опыт, уважение к  традиции, пред-
почтение постепенных изменений и  убеждение
в том, что «компромисс» есть не предательство,
а победа — все это стало результатом поражений
как монархического абсолютизма, так и религи-
озного республиканизма — поражений, которые
обошлись дорого, но принесли свои плоды19.

Эти основания были «в  духе» Елизаветы (подхо-


дящее словечко Макиавелли). Хотя Ее Величество
не приветствовала бы «конституционную» монар-
хию, она поняла бы преимущества уравновешивания
противоположностей, ибо сама ежедневно практи-
ковалась в этом искусстве. Она сочла бы попытки
своих преемников примирить противоположности
опасной глупостью. Она все-таки смыслила что-то
в  искусстве политического садоводства: растения
растут лучше всего, когда садовник не боится раз-
нообразия и  не  слишком пристально присматри-
вается к корешкам. Так что она, вероятно, одобри-
ла бы слова Эдмунда Бёрка.

IV
Который взошел 22 марта 1775 года на трибуну бри-
танского парламента, чтобы объяснить, чем стали
британские американцы. Это, отметил Бёрк, «мо-
лодой народ... еще не  затвердевший в  кость зре-
лости». Его отличает «отважное трудолюбие»,
явившееся наследием английской свободы, рес-
публиканизм, взросший на  местной почве, раз-
нообразие верований, выгодная, хотя и  неуютная
зависимость от  рабства и  всегдашняя драчливая
готовность отстаивать свои права, сложившаяся
в  условиях широкого распространения грамотно-
сти и  необходимости опираться на  собственные
силы при  расстоянии в  «пять тысяч километров
океана... между вами и  ими». Они  «практически

189
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ничем не обязаны нам за заботу», если не считать


таковой «мудрое и  здоровое безразличие к  их де-
лам». «Я  чувствую, — говорил он, — как  благодаря
их достижениям во мне растворяется всякое высо-
комерие власти и  исчезает всякая самодовольная
вера в мудрость человеческих ухищрений... Я про-
щаю что-то самому духу свободы»20.
В  британской североамериканской политике
первой половины XVIII  века «ухищрений» было
действительно немного. Затяжные европейские
войны без определенных результатов, а также рост
активности различных политических «партий»
на  фоне ослабления монархии оставляли совсем
мало времени и  сил на  амбициозные колониаль-
ные проекты. Между тем вялость в  выполнении
приказов, которую проявляли американцы, лишь
облегчала отказ от всяких попыток давать им ука-
зания. «Как большинство молодых новичков, я во-
ображал, что... смогу радикально изменить поло-
жение дел, — описывал свое отрезвление в 1737 году
один из британских колониальных губернаторов, —
но некоторый опыт общения с этим народом, а так-
же размышления о ситуации на родине совершенно
излечили меня от этого заблуждения»21.
Но  такая вольница не  могла длиться долго.
В 1751 году Бенджамин Франклин отмечал, что на-
селение колоний удваивается каждые двадцать
пять лет: через  сто лет «большая часть англичан
окажется уже на  этой стороне океана»22. Это де-
лало настоятельно необходимой экспансию на за-
пад, но на ее пути стояли французы и их союзники
из числа индейцев. Когда в 1754 году Джордж Ва-
шингтон, тогда еще молодой полковник, не сумел
отбить британский пограничный форт23, разрази-
лась новая война. В  ходе этой войны, обязанной
своим названием семилетнему периоду, в  течение
которого она шла, военные действия быстро охва-
тили Европу, Индию и открытое море. Самым важ-
ным событием этой войны была потеря француза-

190
ДВА НОВЫХ СВЕТА

ми Квебека, захваченного Британией в  1759  году,


что, в  свою очередь, вынудило Францию оконча-
тельно уйти из Северной Америки.
Парижский мирный договор 1763 года представ-
лялся англо-американским триумфом, но на самом
деле он посеял среди победителей семена раздора.
Война заставила официальные круги Британии яс-
нее взглянуть на отношения с Америкой: почему,
спрашивали министры короля Георга III, колони-
альная администрация послевоенного периода сно-
ва должна потерять контроль над ситуацией? Разве
не будет справедливым, если американцы, несущие,
по некоторым расчетам, самое легкое налоговое бре-
мя, будут больше платить за обретенную ими без-
опасность? Могут ли британцы бесконечно накап-
ливать долг, как бы мастерски ни финансировал его
сегодня Банк Англии? Разве не должен кто-то регу-
лировать вопросы заселения территорий за Аппа-
лачами, предотвращая конфликты между поселен-
цами и коренными американцами? Какой смысл
вообще иметь империю, если ты ею не  управля-
ешь?24 Но для американцев, уже привыкших к мяг-
кому стилю правления, такие вопросы означали дес-
потическую власть, которая, придя однажды, мо-
жет уже не уйти25. Последовало недоумение, затем
недовольство, а затем, с принятием Гербового акта
1765 года, — активное сопротивление. Не имея осо-
бых средств обеспечить исполнение закона на таком
расстоянии, парламент пошел на попятный, удо-
вольствовавшись Декларативным актом 1766 года,
которым он оговаривал свое право на восстановле-
ние норм, которые только что отменил. Бёрк же-
стоко высмеял капризную раздражительность пар-
ламента: «Приняв этот закон, вы должны принять
другой, чтобы обеспечить исполнение первого, и так
далее, идя по бесконечному кругу тщетных и бес-
плодных усилий: каждый принимаемый вами боль-
шой закон должен сопровождаться малым, подоб-
ным оруженосцу, носящему его доспехи»26.

191
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Проблема состояла в противостоящих друг дру-


гу источниках верховной власти, о которых писал
Локк: народ должен повиноваться правительству,
но  правительство должно выражать волю народа.
Однако он писал об этом натянутом канате приме-
нительно к небольшому острову, — протянутый же
через великий океан, где расстояния мешают трез-
вому размышлению и  способствуют неповинове-
нию, он становился слишком тонкой нитью. Бёрк
понимал это уже в 1769 году:

Американцы обнаружили, или  думают, что  об-


наружили, что  мы  намерены их притеснять;
мы  обнаружили, или  думаем, что  обнаружили,
что  они  намерены бунтовать. Наша суровость
усилила их неповиновение; мы не знаем, как на-
ступать, они не знают, как отступать27.

Единственный выход — взаимное уравновешивание


недовольств: «Всякое правление, как и всякое чело-
веческое благо и удовольствие, всякая добродетель
и всякое благоразумное действие основаны на ком-
промиссе и  обмене. Мы  уравновешиваем неудоб-
ства; мы  даем и  берем взамен; мы  уступаем одни
права, чтобы пользоваться другими... Но при лю-
бой честной торговле ценность покупаемой вещи
должна в какой-то мере соответствовать цене, ко-
торую за  нее платят». Бёрк завершил свою речь
1775  года следующими словами: «Откажите [аме-
риканцам] в  этом соучастии в  свободе — и  вы по-
рвете ту единственную связь, которая изначально
обеспечила и должна и далее обеспечивать целост-
ность империи»28.

V
Биограф Бёрка Дэвид Бромвич заметил как-то
по поводу речи Джорджа Гренвиля, первого мини-
стра короля Георга III времен принятия Гербового

192
ДВА НОВЫХ СВЕТА

акта, что конец ее рассуждений «не помнил своего


начала»29. Гренвиль пытался доказать, что  центр
империи может признавать ценность свобод ее
окраин и  в  то  же время ограничивать их. Нечто
подобное попытался сделать Перикл в своей речи
в честь павших героев: он начал с восхваления афи-
нян за то, что они уважительно относятся к своим
колониям, но в конце той же речи призвал их упо-
требить силу для  удержания их в  подчинении30.
Оба оратора забыли к  концу своих речей, с  чего
они начинали: они забыли о том, что ценность по-
купаемой вещи и цена, которую за нее платят, дол-
жны быть соразмерны.
Память американских революционеров оказалась
более долгой. В школе они учились на античных
текстах (пусть и не на языке оригиналов) и видели
в поражениях греческой демократии и римской рес-
публики очевидные и убедительные уроки для себя.
Они чтили нормы, которые считали нормами сак-
сонского общего права: нормы, которые были нару-
шены узурпаторами-норманнами, вновь отвоеваны
в Великой хартии вольностей, поставлены под угро-
зу Стюартами, спасены в 1688 году, и которым теперь
вновь угрожала продажность королей, парламен-
тов и колониальных администраций. Их Деклара-
ция независимости не только отражала, но и допол-
няла такие книги, появившиеся в 1776 году и став-
шие настоящим прорывом в освобождении умов,
как «Богатство народов» Адама Смита, первый том
«Истории упадка и разрушения Римской империи»
Эдуарда Гиббона и особенно «Здравый смысл» То-
маса Пейна, по словам которого «предположение,
что этот континент сможет и далее оставаться в под-
чинении какой-либо внешней власти, противоречит
рассудку, общему порядку вещей и всем примерам
предшествующих веков»31.
Монархии, настаивал Пейн, возникли не благо-
даря их достоинствам, а лишь потому, что их исто-
рия древнее нашей памяти. Первый король был, ве-

193
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

роятно, не более чем «главарем разбойничьей шай-


ки». Вильгельм Завоеватель — это «французский
ублюдок, высадившийся во главе вооруженных бан-
дитов и воцарившийся в Англии вопреки согласию
ее жителей», и в его происхождении «нет ничего бо-
жественного». Если бы природа одобряла монар-
хии, она так часто не «обращала бы их в насмешку,
преподнося человечеству осла вместо льва». Есть не-
что смехотворное в том, что «молодой человек два-
дцати одного года» (Георгу III при его восшествии
на престол в 1760 году было двадцать два) «заявля-
ет нескольким миллионам людей старше и мудрее
его: „Я запрещаю вам иметь тот или иной закон“»32.
Республики нового времени, хотя они были не-
велики по  территории и  относительно редки, до-
бились большего, чем Рим. Поощрение равенства
ограничивало высокомерие, а значит, и сопутствую-
щую гордости амнезию: Голландия и  Швейцария
мирно процветали в эпоху истребительного сопер-
ничества монархий. Сами американцы, по  мере
того как их установления, основанные на колони-
альных статутах, сменялись представительными со-
браниями, становились республиканцами, потому
что  слишком долго рассчитывали только на  себя.
Их бойкая торговля и бедность золотом и серебром
могли предохранить их от  захватчиков и  «обес-
печить им мир и дружбу со всей Европой» — с ка-
кой  же стати им было «меряться силами со  всем
светом?»33 Независимость могла страшить их толь-
ко потому, что еще не сложилась архитектура ново-
го государства: как тринадцать республик c конти-
нентальными амбициями могли оставаться вместе?
У  Пейна не  было ясных мыслей по  этому поводу,
но он твердо знал одно: им «принадлежит неотъ-
емлемое право иметь собственное правительство»,
и эта нужда весьма настоятельна. «Свободу травят
по всему свету. Азия и Африка давно изгнали ее. Ев-
ропа считает ее чужестранкой, Англия же потребо-
вала ее высылки. О, примите беглянку и загодя го-

194
ДВА НОВЫХ СВЕТА

товьте приют для всего человечества»34. Найдется


немного речей, конец которых столь ясно и отчет-
ливо помнит их начало.

VI
Брошюра Пейна стала литературным анало-
гом брандеров Елизаветы: это было зажигатель-
ное устройство, призванное деморализовать про-
тивника, сплотить собственные силы для обороны
и заставить историю совершить поворот. Конечно,
не всё это было возможно сразу. В январе 1776 года,
когда «Здравый смысл» вышел в свет, ответ на во-
прос о том, как обеспечить независимость Америки
(а не просто провозгласить ее) был далеко не оче-
виден. Но кое-чего Пейн все же добился, и это ста-
ло важным психологическим сдвигом. Англичане,
подобно испанцам в  1588  году, еще будут сохра-
нять военное превосходство, но  теперь им будет
сложнее убеждать себя в том, что на их стороне Бог
или история, справедливость или разум, или про-
сто что уклон арены, на которой они бьются, дает
преимущество именно им35.
В  Декларации Джефферсона, принятой шесть
месяцев спустя, этот главный пункт был выражен
с  предельной ясностью: «Когда в  ходе человече-
ской истории для одного народа оказывается необ-
ходимым... занять среди держав мира самостоятель-
ное и  независимое положение, на  которое он  имеет
право согласно законам природы и ее Творца, то ува-
жение к  мнению человечества обязывает его изло-
жить причины, побуждающие его к  отделению»36.
В  какой  бы спешке ни  писались эти слова Джеф-
ферсона, они  лишили англичан дара речи, и  те-
перь им оставалось лишь продолжать делать то,
что они начали годом ранее при Лексингтоне, Кон-
корде и Банкер-Хилл: подавлять те самые свободы,
которые король и парламент обязались соблюдать.

195
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Как отмечал историк Джозеф Эллис, Джеффер-


сон был подлинным гением упрятывания проти-
воречий в  абстракциях. Этот вирджинец, настаи-
вавший на том, что «все люди созданы равными»,
прибыл в Филадельфию со свитой пышно разоде-
тых рабов37. В  его Декларации всеобщие принци-
пы уживались с невероятно длинным списком пре-
грешений (всего их насчитывалось двадцать семь),
совершенных лично Георгом III — вот почему этот
документ невозможно сегодня цитировать в  пол-
ном виде, не чувствуя при этом, что все это звучит
немного глупо. Джефферсон, как  и  Пейн, также
ничего не  сказал о  том, какой вид правления дол-
жен прийти на смену британскому тирану. Внима-
ние к деталям не было сильной стороной ни того,
ни другого из наших патриотов.
И все же, будь они другой «породы», страна, быть
может, никогда и не попыталась бы начать свою
борьбу за независимость, ибо внимание к деталям га-
сит пламя брандеров. Концы их рассуждений не по-
мнят их начал — именно поэтому Пейн и Джеффер-
сон считали, что нужно прежде сдвинуть историю
с места, чтобы затем можно было начать ее творить.
Риторика — тот рычаг, которым они для этого поль-
зовались, — должна была быть яснее самой истины,
а если потребуется — даже ее полной противопо-
ложностью38. Георг III не был не только Нероном,
но даже и Яковом II, и все же Джефферсон вычерк-
нул из списка прегрешений короля обвинение в том,
что он поддерживал работорговлю, ибо это повре-
дило бы репутации рабовладения и тем самым сдела-
ло бы голосование за свободу менее единодушным39.
Единодушие стало возможным именно благода-
ря подобным компромиссам. Идеологически вы-
держанная Декларация была  бы призывом к  об-
разованию «тринадцати разъединенных штатов
Америки», а это не могло быть вдохновляющей це-
лью. Единый тон не отражал бы и полярные эмо-
ции тех, кто подписывал Декларацию: патриоти-

196
ДВА НОВЫХ СВЕТА

ческий порыв и философскую рефлексию, мрачное


ожидание близящегося кровопролития, убеждение
в  том, что  на  них обращены все взоры, и  почти
юношеский восторг по  поводу того, что  им дано,
как  выразился Пейн, «начать строить мир зано-
во»40. Джон Адамс, обычно не  одобрявший эмо-
циональной пиротехники в  других (не  считая,
разумеется, проявлений собственного дурного нра-
ва), был проникнут тем же духом, когда призывал
«торжественно отмечать» годовщины принятия
Декларации — после благодарственной молитвы —
«зрелищами, играми, состязаниями, пушками, ко-
локолами, кострами и  иллюминацией от  одного
края континента до другого, отныне и навек»41.

VII
Когда Адамс писал «континента», а  не  «страны»,
это вовсе не  было опиской: творцы независимо-
сти регулярно пользовались фортификациями
географии. Пейн видел «нечто абсурдное в  пред-
положении, что континент будет вечно находить-
ся под управлением острова». Франклин говорил,
что  Британия израсходовала в  1775  году три мил-
лиона фунтов, чтобы убить только «150  янки».
За тот же год родилось 60 000 американцев. Сколь-
ко потребуется времени и  денег, чтобы «уничто-
жить нас всех?»42 Хотя Джордж Вашингтон, имев-
ший теперь под началом Континентальную армию,
не располагал безграничным пространством для от-
ступления, но все же места было порядочно; кро-
ме того, его противник мог снабжать свои войска
только морем. Поэтому, как он объяснял позднее,
нужно было выжидать, проявлять осторожность
и «тревожить неприятеля, пока мы не сможем луч-
ше обеспечить себя оружием и другими средствами
и не создадим более дисциплинированное войско»,
которое сможет добиться победы43.

197
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Но все это могло сделать только правительство,


а в 1776 году американцы еще плохо понимали, ка-
кого правительства они хотят. Поэтому они пошли
по  пути создания правительств, представляющих
интересы каждого штата и  непрочно связанных
между собой Статьями Конфедерации. Эти пра-
вительства основали союз, но  не  нацию: у  них
не  было главы исполнительной власти, судебного
надзора над законодательством и, что важнее все-
го, центральной налоговой инстанции44. Казалось,
что американцы сделали своей первой конституци-
ей «здоровое безразличие». Но пока было неясно,
смогут ли они при той же мягкости правления, ко-
торая так нравилась им в старой Британской импе-
рии, удержаться от создания новой.
Ведь и  на  континентальных просторах армии
могут попадать в  ловушки и  принуждаться к  сда-
че. Именно это случилось с  британцами в  битве
при  Саратоге в  1777  году и  при  осаде Йорктауна
в 1781 году. Они продолжали боевые действия после
первого поражения, но махнули на все рукой после
второго. Стали бы в таких обстоятельствах продол-
жать войну сами американцы? Конгресс Конфеде-
рации с такой неохотой голосовал за снабжение ар-
мии Вашингтона, что к моменту заключения мира
в 1783 году он потерял всю веру в него. «Нашу не-
зависимость признают, нашу силу уважают и  наш
кредит держится только благодаря нашему един-
ству как империи»45, — предупреждал он.
Победу в этой войне американцам принесло по-
нимание простой макиавеллистской истины: уни-
жение, некогда причиненное конституционной мо-
нархией абсолютной, может побудить последнюю,
уже через много лет, спасти республиканского ре-
волюционного выскочку. Все еще не оправившись
от  горечи поражения, окончившегося переходом
Северной Америки к британцам в 1763 году, Людо-
вик XVI благосклонно принял эмиссаров мятежных
штатов в  Париже в  1776  году. Предложения аме-

198
ДВА НОВЫХ СВЕТА

риканцев о  развитии торговли были туманными,


однако жажда мести, которую испытывали фран-
цузы, была удовлетворена: они  ответили призна-
нием, финансовой поддержкой и  «постоянным»
военным союзом. Своевременное прибытие фран-
цузского флота к  Йорктауну заставило англичан
окончательно капитулировать, — после чего аме-
риканцы преспокойно «кинули» своего союзни-
ка, чтобы договориться с  агентами его противни-
ка об условиях расширения своих границ на запад
до реки Миссисипи46.
Подвести этот результат под  ту или  иную ка-
тегорию довольно трудно47. Было  ли это победой
принципа или  целесообразности? Прав человека
или правил политики? Легкости бытия или автори-
тарной власти? Республики или, как выразился сам
Вашингтон, «империи»? Просто сказать «всё, пе-
речисленное выше» означало бы уйти от вопроса,
но и такой ответ был бы содержательным. Ибо если
Бёрк был прав в  том, что  правительствам следует
искать взаимный баланс неудобств, если Елизаве-
та была права, предпочитая создавать прецеден-
ты, чем быть связанной ими, и  если Макиавел-
ли был прав, предпочитая последовательности
меру, то  американцы не  просто импровизирова-
ли на  ходу48. Даже Август оценил  бы то, что  сде-
лали после этого их вожди: они  затеяли вторую
революцию, чтобы исправить недостатки первой.
Но они столь умело сочетали при этом скрытность
и убеждение, что страна поняла, что с ней случи-
лось, только тогда, когда все уже случилось49.

VIII
При всей их противоречивости американцы были
последовательны, до  и  после своей первой рево-
люции, в  своем глубоком недоверии к  правитель-
ству. После того как  они  так долго рассчитыва-

199
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ли только на себя, поселенцы воспринимали любое


действие британских властей, способное иметь
для них какие-то последствия, как зловещий знак:
«Самые незначительные инциденты,  — отмечал
историк Гордон Вуд,  — становились важнейши-
ми конституционными вопросами, касающими-
ся основных народных свобод»50. Столь сильная
аллергия так просто не  проходит, и  эта аллергия
сохранялась еще долго после 1783  года, когда Ве-
ликобритания признала независимость Соеди-
ненных Штатов. Она просто обратилась на самих
американцев.
Может быть, победа сделала менее необходи-
мыми терпение и  выдержку. Может быть, она об-
нажила проблему, которую они  пока старались
не  замечать: обеспечила  ли революция равенство
возможностей (право на  общественное возвыше-
ние до  степени неравенства с  другими) или  ра-
венство условий (обязанность не  допускать тако-
го возвышения)? Может быть, порча британского
общества теперь, как  оспа, перекинулась на  аме-
риканское? Может быть, законодательство, если
его не контролировать, всегда порождает тиранию
даже при  парламентах и  конфедерациях? Может
быть, самому народу нельзя доверять? Может быть,
британцы были правы — думали, но не могли ска-
зать вслух некоторые американцы, — когда они пы-
тались перейти от  безразличия к  более жесткому
правлению?
Внешне страна процветала. Несмотря на войну,
население росло темпами, которые предсказывал
Франклин. Заключение мира увеличило доступные
для  заселения территории более чем вдвое. Эко-
номическое благосостояние росло. «Если мы разо-
рены, — писал в то время один житель Южной Ка-
ролины, — то  это самое великолепное разорение
в мире»51.
Но  так как  ожидания были высоки, а  новый
мир не  возник, страхи подтачивали уверенность

200
ДВА НОВЫХ СВЕТА

нации в себе. Ничто так не беспокоило американ-


цев, как  перспектива того, что  и  после нанесения
ими унизительного поражения Великобритании
их самих все-таки не будут воспринимать всерьез —
как  великую державу. Если их революция вызва-
ла к жизни только лигу наций — если власть была
до  такой степени распределенной, что  не  имела
центра, — как могла молодая страна внушать уваже-
ние любой из более старых стран, у которых такой
центр был? «С американскими штатами невозмож-
но заключить никакой договор, который был  бы
обязывающим для них всех, — жаловался в 1784 году
лорд Шеффилд, редактор «Упадка и  разрушения
Римской империи» Гиббона. — Мы можем бояться
последствий объединения между американскими
штатами не более, чем между немецкими землями,
и протестовать против решений конгресса так же,
как против решений ландтага»52.
Остров, как выяснилось, не мог править конти-
нентом. Но могла ли править им республика? Рес-
публики такого размера не бывало со времен Рима,
а его прецедент был не самым ободряющим. Разрыв
с Британией возник по поводу налогов без предста-
вительства, которое сложно было организовать че-
рез океан. Но здесь речь шла о целом океане суши53.
«Мы перешли Рубикон, — писал автор одного пам-
флета, —

и вопрос теперь в том, распадемся ли мы на от-


дельные большие и малые кланы и орды, каждая
под  управлением своих мелких предводителей
и властителей, которые будут тиранами настоль-
ко, насколько у них хватит смелости, и будут дер-
жать целый континент в состоянии постоянной
смуты… или мы все, или подавляющее большин-
ство из  нас объединимся в  учреждении общего
и действенного правительства, под начало кото-
рого перейдет вся территория, уступленная Со-
единенным Штатам в  1783  году по  Парижскому
договору54.

201
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Это было почти как если бы британцы, дав стране


такие границы, подложили ей мину замедленно-
го действия: могла ли республика стать империей,
не заменив при этом (как, по мнению Гиббона, это
случилось с Римом) свои свободы тиранией?

IX
Вторая американская революция началась, в  духе
Августа, целой серией заседаний, которые заведо-
мо ничего не  решали. Первое из  них состоялось
в 1785 году в поместье Вашингтона Маунт-Вернон,
и его формальной причиной было стремление по-
ложить конец перебранке между штатами Мэри-
ленд и  Вирджиния по  поводу прав судоходства
по реке Потомак. Собравшиеся, однако, вскоре ре-
шили, что реальный вопрос, которым им необходи-
мо заняться — это вопрос о внутренних пошлинах,
и для его обсуждения в 1786 году была созвана бо-
лее представительная конференция в Аннаполисе.
Однако делегаты, собравшиеся в Аннаполисе, при-
знали необходимыми еще более радикальные «по-
правки» к  Статьям Конфедерации, созвав для  их
принятия «конституционную конвенцию» в Фила-
дельфии в 1787 году. Конвенция же, в свою очередь,
собравшись за  закрытыми дверями, похоронила
сами Статьи55. Все происходило слишком медлен-
но и чинно, чтобы это можно было назвать государ-
ственным переворотом, и все же как акт, поставив-
ший страну перед свершившимся фактом, это было
очень похоже на переворот.
Августом стал Вашингтон, чья «намеренная сдер-
жанность в стремлении к власти, — по мнению са-
мого недавнего из его биографов, — позволила ему
осуществлять ее в таких масштабах». Он был хозяи-
ном дома, в котором состоялось заседание 1785 года,
но не связал себя при этом никакими определенны-
ми обязательствами. Он позволил двум молодым Аг-

202
ДВА НОВЫХ СВЕТА

риппам — Джеймсу Мэдисону и Александру Гамиль-


тону — быть публичными лидерами движения, давая
при этом ясно понять в частных разговорах, како-
ва его собственная позиция: «Какие вам еще нуж-
ны доказательства отсутствия энергии у наших пра-
вительств, чем эти беспорядки?» — гневно воскли-
цал этот великий муж (немного походя при этом
на Георга III), когда в конце 1786 года массачусет-
ские фермеры устроили марш против правитель-
ства своего штата, испытывавшего жестокий бюд-
жетный дефицит56. После этого в 1787 году Вашинг-
тон дал уговорить себя — хотя не сразу — возглавить
Филадельфийскую конвенцию. Во время конвенции
он почти не выступал. Этого, в сущности, не требо-
валось. Он знал, что для достижения своих целей
Августу достаточно просто присутствовать57.
В течение следующего лета делегаты написали са-
мую долго живущую и менее всего исправлявшую-
ся конституцию в мире58, текст которой полностью
устраивал лишь немногие подписавшие ее стороны.
Это побудило двух Агрипп, при определенной под-
держке со стороны Джона Джея, в спешном порядке
выпустить сборник статей в защиту ее ратификации,
озаглавленный «Федералист», в тридцать четыре
раза превосходивший по объему документ, который
он защищал59. Восемьдесят пять статей сборника, об-
ращенные «к народу штата Нью-Йорк» и подписан-
ные одним и тем же псевдонимом «Публий», не ре-
шили исхода дела. Они остались почти неизвест-
ными за пределами штата Нью-Йорк, и когда этот
штат наконец ратифицировал конституцию в июле
1788 года, это уже сделали десять других штатов —
более чем достаточное число60. Своей славой «Феде-
ралист» обязан другому: это самое читаемое произ-
ведение по вопросам политической большой стра-
тегии со времен «Государя» Макиавелли.
У  Конституции и  «Федералиста» есть одна об-
щая черта: их написание было вызвано злобой дня,
но их непреходящее значение помещает их вне вре-

203
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

мени. Этот парадокс служит прекрасным приме-


ром того, как  можно одновременно удерживать
в уме противоположные идеи, сохраняя при этом
способность действовать, и  здесь эта способность
была использована блестяще. Но в чем именно за-
ключался этот «блеск»?

X
Здесь мало будет вспомнить высказывание Сэмюэ-
ля Джонсона: «Уж будьте уверены, сэр, если чело-
век знает, что через две недели его повесят, это пре-
красно помогает концентрации мысли»61. Многие
люди шли на  виселицу в  смятении, и  американ-
ские отцы-основатели, при  всем вкусе Франклина
к юмору висельников62, давно уже прошли этап бук-
вального страха такого исхода. Как слабой молодой
державе, оказавшейся на арене среди более сильных
и опытных, как обществу, которое еще плохо пони-
мало, что является в нем самом источником сувере-
нитета, как идеалистам, разочаровавшимся в чело-
веческой природе, как  реалистам, воображавшим,
что им под силу реформировать природу человека,
как исследователям истории, вынужденным теперь
творить свою собственную, — им необходимо было
согласовать непримиримые устремления с ограни-
ченными возможностями. Все это и  должен был
сделать «Федералист».
«Значимость этого предмета самоочевидна, — за-
явил Гамильтон в самом первом абзаце самой первой
статьи, — речь идет не больше не меньше, как о су-
ществовании Союза, безопасности и благополучии
входящих в него частей, о судьбе во многих отно-
шениях самой интересной в мире империи». Ибо,

по-видимому, народу нашей страны сужде-


но своим поведением и  примером решить важ-
нейший вопрос: способны ли сообщества людей

204
ДВА НОВЫХ СВЕТА

в  результате раздумий и  по  собственному выбору


действительно учреждать хорошее правление
или  они  навсегда обречены получать свои по-
литические установления волей случая или силой.

Решение такого великого вопроса потребует «точ-


ной оценки наших истинных интересов, не ослож-
ненной и  не  омраченной предрассудками, не  свя-
занными с общественным благом». Но — мрачный
прогноз — «этого легче страстно желать, чем серь-
езно ожидать».

План, предложенный на  наше рассмотрение,


затрагивает очень много особых интересов, об-
новляет множество местных установлений,
что  не  может не  затронуть в  ходе обсуждения
массу посторонних предметов, а  также взгля-
дов, страстей и предрассудков, далеко не способ-
ствующих открытию истины63.

Мир, наблюдающий за  Америкой, никогда ниче-


го не  забудет. Американцы были небрежны в  сво-
их действиях. Мобилизованных средств оказалось
намного меньше, чем требовалось для достижения
намеченных целей. Назрел кризис.
Боевой призыв «Федералиста» оказался очень
неоднозначным. Как «части» «СОЮЗА» (так, боль-
шими буквами, писал это слово Гамильтон) могли
погрузиться в него, не утонув при этом? Могла ли
какая-либо «империя» когда-либо функциониро-
вать, избегая случайностей наследования власти
и  легитимизации власти силой? Могло  ли реше-
ние ограниченных местных проблем слиться в не-
кий единый процесс? Какой смысл в «точной оцен-
ке», если ее «легче страстно желать, чем серьезно
ожидать»? Мудрые люди так часто бывают непра-
вы, признавал Гамильтон, что  это могло  бы слу-
жить напоминанием о  пользе умеренности «тем,
кто всегда так уверен в  своей правоте». Вот поче-
му глупо настаивать на том, что необходимо быть

205
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

последовательными: необходимо менять саму ло-


гику. Вот почему Гамильтон начал, как  и  Август,
с того, что обезоружил всех, кто мог бы ему сопро-
тивляться, собственным смирением.

XI
Вот почему в  каком-то смысле было правильно,
что  решение самой сложной задачи «Федерали-
ста» — показать, как республика могла бы быть им-
перией, не становясь при этом тиранией, — выпала
на долю Мэдисона, одного из американских отцов-
основателей, которого легче всего недооценить64.
И  он  блестяще справился с  ней, соединив время,
пространство и масштаб.
История показала, что «неустойчивость, неспра-
ведливость и сумятица» всегда приводили к гибели
«народные правительства», писал Мэдисон в деся-
той статье, подписанной именем «Публий». Не-
зависимость пока не  спасла американцев от  этих
угроз.

...повсеместно сетуют на то, что... за распрями со-


перничающих партий забывают об  обществен-
ном благе и что меры, ими принимаемые, слиш-
ком часто грешат против правил справедливости
и  прав меньшинства и  вводятся превосходя-
щей силой заинтересованного и властного боль-
шинства.

Отказ от свободы стал бы средством, которое «хуже


самой болезни». Однако ее лечение равенством
не принесло бы безопасности никому:

Демократии всегда являли собой зрелище смут


и  раздоров, всегда оказывались неспособными
обеспечить личную безопасность или права соб-
ственности, существовали очень недолго и  кон-
чали насильственной смертью.

206
ДВА НОВЫХ СВЕТА

«Причины, порождающие крамолу», слишком глу-


боко коренятся в человеке, чтобы их можно было
устранить. Но, может быть, спасение от нее следу-
ет искать в средствах «умеряющих ее воздействие»65.
До этого момента в истории республики остава-
лись небольшими в  силу самого фактора расстоя-
ния: представительство, которое являлось их непре-
менным условием, требовало охлаждения страстей,
а это было возможно только благодаря регулярному
проведению законодательных собраний. Но когда
территории находились далеко друг от друга, это
было невозможно. Сейчас американская республи-
ка занимала треть континента и явно не собиралась
на  этом останавливаться. Как  же эта мина замед-
ленного действия — щедрость, с которой Британия
уступила ей в  1783  году этот океан суши — могла
не  вызвать возрождения тех  же протестов против
«налогов без представительства»? И что стало бы
в этом случае с «СОЮЗОМ» Гамильтона?
Мэдисон решал эти проблемы времени и  про-
странства сменой масштаба. Здесь, знал он об этом
или нет66, он следовал за Макиавелли: флорентиец
уже до него писал, что «правильная забота» об «об-
щем благе» возможна только в республике. Увели-
чение числа тех, для кого республика была благом,
могло ограничить влияние тех немногих, кому она
была невыгодна: не  все части, погрузившись в  це-
лое, обязательно должны были утонуть67. Спаси-
тельную роль мог сыграть масштаб. Мэдисон при-
знавал, что в этом есть свои риски:

Чрезмерно увеличивая число избирателей на од-


ного представителя, мы  обрекаем его на  недо-
статочную осведомленность по  части местных
обстоятельств и  интересов, равно как, чрезмер-
но уменьшая это число, обрекаем представителя
на чересчур тесную зависимость от оных и тем са-
мым лишаем его способности охватывать и защи-
щать важные и всенародные интересы.

207
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Но должна была найтись золотая середина, по обе


стороны которой будут располагаться неизбежные
неудобства. Таким образом, уравновешивание инте-
ресов разных групп — чисто беркианское предприя-
тие — могло обеспечить разумное использование та-
ких «неудобств»:

Расширьте сферу действий, и у вас появится боль-


шее разнообразие партий и  интересов; значи-
тельно уменьшится вероятность того, что у боль-
шинства возникнет общий повод покушаться
на права остальных граждан, а если таковой на-
личествует, всем, кто его признает, будет труд-
нее объединить свои силы и действовать заодно.

Предлагаемая конституция «являет собой удачное


решение: важные и всеобщие интересы передаются
в  ведение всенародных законодателей, а  местные
и частные — законодателям штатов»68.
Таким образом, Мэдисон использовал масштаб
внутри пространства, чтобы обратить вспять вре-
мя: отныне его республика будет лишь крепнуть
с ходом истории, ибо группы интересов смогут бо-
роться друг с другом на всех уровнях; тогда по мере
роста страны она не встанет на путь Рима69. Дуга,
прочерченная «Федералистом», тяготела не к Не-
рону, а к Линкольну.

XII
Но  если это так, то  почему при  Линкольне Союз
потерпел столь катастрофический провал? Самый
простой ответ мог  бы состоять в  том, что  ника-
кая стратегия не  может учесть все непредвиден-
ные обстоятельства, что  каждое решение рождает
новые проблемы и  что  эти проблемы часто могут
оказываться неразрешимыми. Более жесткий (но,
на  мой взгляд, более точный) ответ заключается
в том, что отцы-основатели, возможно, дали Сою-

208
ДВА НОВЫХ СВЕТА

зу самому проверить себя на  прочность: понимая


необходимость соотнесения устремлений с возмож-
ностями, понимая, что нельзя получить все хоро-
шие вещи разом, они предпочли спасти свое новое
государство и  оставить задачу спасения его души
своим потомкам.
И Августин, и Макиавелли понимали, что соот-
ветствующие запросы души и государства уравно-
вешиваются мерой, но по-разному отвечали на во-
прос о  том, держит  ли тот, кто устанавливает эту
меру, ответ перед Богом. Августин ответил на этот
вопрос утвердительно и упорно трудился над этим.
Бог Макиавелли оставил государственные дела че-
ловеку. Американцы располагались между этими
двумя полюсами почти в таких же бесконечных ва-
риациях, как  Елизавета I: они  могли быть холод-
ными прагматиками, как их первые вожди, истово
верующими, как  их борцы за  религиозное возро-
ждение, или  выбирать любую точку между этими
крайними случаями, как их дельцы. Ясно, однако,
одно: лишь немногие в молодой республике стави-
ли под вопрос (по крайней мере, открыто) то, за из-
менение чего столь многие граждане зрелой респуб-
лики отдадут свои жизни — ту странную аномалию,
что Конституция, обещающая «более совершенный
Союз», исходит из идеи законности рабства70.
Тем самым в ней признавалось то, что не могла
выразить Декларация независимости: не все люди со-
зданы равными. Люди 1776 года — и не в последнюю
очередь Джефферсон — боялись, что  если вместе
со страной они освободят рабов, у них не будет го-
сударства. В Конституции этот страх был переведен
на язык права путем распределения мест в палате
представителей между «общим числом свободных
лиц» и «тремя пятыми всех прочих лиц», запрета
любых ограничений на «переселение или ввоз тех
лиц, которые любой из  существующих ныне шта-
тов сочтет возможным допустить» на двадцать лет,
и введения положения о том, что «ни одно лицо,

209
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

обязанное быть в услужении или на работах в од-


ном штате… и бежавшее в другой штат… не подле-
жит освобождению от услужения или работ». Сло-
во «рабство» не упоминалось нигде71.
Эта увертка вынудила Мэдисона пуститься в ме-
лочные уточнения в  «Федералисте». «Без  сомне-
ния, было бы желательно, — вяло писал он, — что-
бы запрет на  ввоз невольников не  откладывали
до 1808 года или, вернее, ввели его в действие не-
медленно». Но, может быть, самим ходом времени

будет навсегда покончено с промыслом, который


столь долго и  нагло являл собой варварство со-
временной политики... Хорошо было бы, если бы
несчастным африканцам светила такая же наде-
жда избавиться от угнетения со стороны их евро-
пейских братьев!

Но  эти слова неприятно разоблачали лицемерие


Мэдисона, который в другой своей статье защищал
ту же квоту в три пятых в длинном и вымученном
пассаже, предположительно выражавшем взгляды
американских «братьев», видевших в  рабах и  лю-
дей, и имущество.

Таковы доводы, которые, возможно, провел  бы


касательно затронутого предмета защитник юж-
ных штатов. И  хотя в  ряде случаев они, быть
может, выглядят несколько натянутыми, в  це-
лом, должен сознаться, они  вполне примиряют
меня со шкалой представительства, установлен-
ной [Конституционным] конвентом72.

Необходимость достижения баланса интересов


требовала от  Мэдисона допущения варварства,
и  не  удивительно, что  он  чувствовал себя неуют-
но. Но  стоявшие перед  ним альтернативы не  до-
пускали компромисса: отцы-основатели могли до-
биться создания Союза или  освобождения рабов,
но не могли иметь и то и другое вместе (по край-
ней мере, в  их поколении). Они  выбрали «Союз

210
ДВА НОВЫХ СВЕТА

сейчас», решив, что с отменой рабства можно по-


дождать. Они предполагали при этом, хотя говори-
ли это нечасто, что шансов на это в едином и силь-
ном государстве будет больше, чем в  нескольких
слабых73. Таково была их игра: вели ли они ее с Бо-
гом или с Дьяволом — это уже зависит от точки зре-
ния каждого.

XIII
Сделав своей целью создание республиканской им-
перии размером с целый континент, отцы-основа-
тели отложили окончательный подсчет выигрышей
и проигрышей до будущих поколений. Гамильтон,
бывший среди них самым убежденным против-
ником рабства, все же видел в расширении Союза
возможность стать «арбитром Европы в Америке»
и  «склонять баланс европейского соперничества
в этой части мира в зависимости от наших интере-
сов». Мэдисон показал, как  уравновешивание ин-
тересов внутри страны может порождать внешнюю
экспансию74. Джефферсон, став президентом, сумел
найти верный баланс между своей почти патологи-
ческой ненавистью к Гамильтону75 и исключитель-
но выгодным приобретением Луизианы у францу-
зов, которое позволило вновь удвоить территорию
Союза. «Потерять страну в  результате пунктуаль-
ного исполнения писаных законов, — обосновывал
он  свои решения позднее (Гамильтон, из  рая  ли
или из ада, наверное, улыбнулся этим его словам,
пусть и едва заметной улыбкой), — означало бы по-
терять сам закон... то есть самым нелепым образом
принести цель в жертву средствам»76.
А  в  1811  году Джон Куинси Адамс, которому
было тогда сорок четыре года, писал своей мате-
ри, что  выбор лежит между «бесконечным мно-
жеством мелких и  незначительных племен и  кла-
нов, ведущих друг с  другом нескончаемые войны

211
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

за  холм или  пруд — любимое занятие и  тема всех


легенд европейских хозяев и угнетателей», и «на-
цией, пределы которой совпадают с пределами се-
вероамериканского континента, и  которой Богом
и  природой предназначено стать самым много-
численным и  сильным народом, когда-либо объ-
единявшимся одним общественным договором»77.
Так, годы спустя, он вторил словам своего отца, ко-
торый в 1776 году предсказывал фейерверки в честь
дня рождения этой нации на огромных простран-
ствах от моря до моря.
Изрядную долю этих фейерверков Адамс-млад-
ший запустил сам — в  основном благодаря испан-
ским территориям, — когда он стал в 1817 году госу-
дарственным секретарем при президенте Джеймсе
Монро. Империя Филиппа II  все еще простира-
лась от  середины Северной Америки до  Магелла-
нова пролива, но  Французская революция, возвы-
шение Наполеона и пример Соединенных Штатов,
заразили ее бациллой независимости78. Адамс вос-
пользовался слабостью соседа как настоящая акула.
Он начал с Флориды, где сумел довести превентив-
ную военную операцию Эндрю Джексона, имев-
шего довольно спорные полномочия, до ультима-
тума: Испания должна обеспечить охрану своих
границ или «уступить Соединенным Штатам про-
винцию... которая фактически является бесхозным
имуществом, может быть захвачена любым, циви-
лизованным или  диким, противником Соединен-
ных Штатов и  не  имеет никакого иного земного
предназначения, кроме как  служить плацдармом
для набегов против них»79.
К 1821 году испанцы отказались от Флориды в об-
мен на исключение Техаса (который скоро все рав-
но стал частью Мексики) из состава Соединенных
Штатов и согласие провести сохраняющуюся север-
ную границу их империи по 42-й параллели — ли-
нии, идущей через весь континент до Тихого океа-
на, хотя американцы не имели никаких определен-

212
ДВА НОВЫХ СВЕТА

ных прав ни на какие территории по другую сторону


этой линии. Это было самым вопиющим проявле-
нием бесстыдства в межгосударственных отношени-
ях80, — но и оно оставалось непревзойденным толь-
ко два года, после чего его превзошел сам Адамс.
Поводом для  этого стало послание президента
Монро конгрессу, которое должно было прозвучать
в  декабре 1823  года81, а  подходящим шансом — не-
гласное предложение главы британского Форин-
офис Джорджа Каннинга о совместных действиях
с Соединенными Штатами для срыва любых попы-
ток России, Пруссии, Австрии и посленаполеонов-
ской Франции восстановить испанское правление
(к этому времени уже почти утраченное) в Новом
Свете. Каннинг заботился о  защите британских
коммерческих интересов, и британскому военному
флоту, в общем, вовсе не нужна была помощь в этом
деле, но совместные действия с американцами мог-
ли бы помочь снять напряженность в отношениях,
оставшуюся после войны 1812 года и сожжения ан-
гличанами города Вашингтон в 1814 году82. Адамс,
однако, увидел в этом возможность хитрого манев-
ра, который позволял ему выступить с эпохальным
заявлением.
Так родилась великая «доктрина», благодаря ко-
торой имя Монро в основном и сохранилось в на-
шей памяти. Она звучит так: «американские кон-
тиненты, добившиеся свободы и  независимости
и  оберегающие их, отныне не должны рассматри-
ваться как объект будущей колонизации со сторо-
ны любых европейских держав». Было  ли это пу-
стым жестом? При  тех возможностях, которыми
тогда располагала страна — конечно, да, но только
если не учитывать дальние устремления, озвучен-
ные Гамильтоном в  «Федералисте»: использовать
«естественную силу и  ресурсы страны» в  «общих
интересах» опрокидывания «любых комбинаций,
составленных ревностью Европы для ограничения

213
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

нашего роста» — то  есть стать «арбитром Европы


в Америке»83.
Но таких интересов не могло бы возникнуть во-
все, если бы Мэдисон не показал в «Федералисте»,
как  следует прежде ограничить «ревность» аме-
риканцев. Именно с этой целью и был разработан
шаткий «миссурийский компромисс» 1820 года, ко-
торый предусматривал равное деление новых тер-
риторий, принимаемых в Союз, на будущие свобод-
ные и  будущие рабовладельческие штаты. Адамс
поддержал его, оставаясь убежденным, что закреп-
ленная в  Конституции «сделка между свободой
и рабством» является «нравственно и политически
порочной» и несовместимой «с теми принципами,
которые одни могут оправдать нашу Революцию»,
но  понимая при  этом, что  эта сделка удерживает
Союз от  гражданской войны. Такая война, несо-
мненно, привела бы
к  искоренению рабства на  всем континенте;
и,  сколь  бы злосчастным и  опустошительным
ни  был такой ход событий, его результат будет
настолько благим, что, говоря как перед Богом,
я не осмелюсь сказать, что его не нужно желать.

Но, как мог бы сказать молодой Августин, — «не сей-


час». Обращение в новую веру, отмена рабства и сам
Господь должны были подождать84.

XIV
Но как же вышло, что в эпоху, которая оставалась
эпохой империй, молодой республике удалось без-
наказанно провозгласить свое владычество над це-
лым полушарием? Возможно, англичане, как уста-
лые родители, научились прощать некоторые
выходки своих детей: «Этот принцип (если его во-
обще можно назвать принципом)», признавал Кан-
нинг в начале 1824 года, есть «нечто новое для на-

214
ДВА НОВЫХ СВЕТА

шего правительства». Но  уже через  три года этот


родитель хвастал перед палатой общин: «Я вызвал
к жизни Новый Свет, чтобы поправить равновесие
в Старом». Как позднее писал с негодованием один
американский историк, Каннинг, как  Джеки-дру-
жок из детской песенки-потешки, выковырял из пи-
рога изюм, да еще и заявил, что сам испек пирог85, 86.
Но  Каннинг смотрел гораздо дальше. Поняв,
что Северная Америка вряд ли распадется на пле-
мена и кланы, ссорящиеся за озера и пруды, он ста-
рался заглянуть в будущее и понять, чем это может
обернуться. Одним из многих следствий этих пере-
мен, тогда еще плохо различимым на горизонте, ста-
нет Уинстон Черчилль — сын американки, который
появится на свет в родовом имении герцогов Маль-
боро в 1874 году. Величайший англичанин со времен
Великой королевы был не из тех, кто игнорирует во-
просы баланса сил или лишает себя удовольствия
привести удачное высказывание. Он часто цитиро-
вал Каннинга, и самая памятная из этих цитат зву-
чит в речи Черчилля в палате общин по случаю эва-
куации англичан из Дюнкерка 4 июня 1940 года. Чер-
чилль поклялся, что никогда не сдастся, но если

наш остров не выдержит натиска нацистов и ока-


жется в  голодном рабстве, то  остальные земли
нашей огромной империи, находящиеся далеко
за  морем, продолжат наше дело при  поддерж-
ке и под защитой британского флота до тех пор,
пока, Бог даст, Новый Свет не  обрушит на  вра-
га всю свою силу и мощь, чтобы спасти и освобо-
дить Старый Свет.

И  Каннинг, и  Черчилль ощущали движение тек-


тонических плит истории (министр иностран-
ных дел — в  будущем, премьер-министр — прямо
под своими ногами), сравнимое по значению с тем
поворотом, который начался с изменения направ-
ления ветра в один из вечеров августа 1588 года бук-
вально в нескольких километрах от Дюнкерка87.

215
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

И  это заставляет нас задать вопрос: почему


в XVIII–XIX веках только одно государство «Ново-
го Света» стало настолько могущественным, чтобы
«исправлять баланс» в «Старом Свете» (и не один,
а целых три раза) в XX веке? Как могла такая мощь
вырасти из  разрозненных и  дезорганизованных
британских колоний, а не их более крупных и бога-
тых испанских соседей к югу, управлявшихся куда
более «исправно»? Симон Боливар, освободитель
этих территорий, дал свой ответ на этот вопрос уже
в 1815 году: он признавал, что Соединенным Шта-
там Латинской Америки никогда не бывать88.
Одной из причин была география. Пусть импе-
рией и  в  самом деле проще управлять из  ее мор-
ских портов, а  не  внутренних центров, но  такое
управление не  позволяло нации развиться до  са-
моуправления: слишком велики были внутрен-
ние барьеры, связанные с  климатом, топографи-
ей и  различием обитаемых пространств, культур
и коммуникаций89. «Можно ли провести всеобъем-
лющую перепись при этих условиях?» — сетовал Бо-
ливар. «Как было бы чудесно, — писал он, — если бы
Панамский перешеек стал для нас тем, чем был Ко-
ринф для греков!»90 Но почему и здесь многообра-
зие не могло стать источником силы, как рассуждал
Мэдисон в десятой статье «Федералиста»? Пробле-
ма, утверждал Боливар, состояла в  политической
незрелости. Испания так пристально «пасла» свои
владения, что они оставались в «детском возрасте»
и не выработали в себе того самоуважения, которое
необходимо для независимости. «Нас лишили даже
действенной тирании, ибо нам не  было разреше-
но осуществлять ее функции»91. Испания, когда-то
величайшая империя мира, была теперь слишком
слаба, чтобы удержать свое господство, но не вос-
питала никого, кто мог бы занять ее место.
На такой почве сложно было укорениться пред-
ставительному правлению, и более вероятным было
утверждение какой-то разновидности абсолютиз-

216
ДВА НОВЫХ СВЕТА

ма — может быть, во внешнем обличье республики.


И  не  в  масштабах континента, полагал Боливар,
ибо авторитарные режимы по самой своей природе
не способны к сотрудничеству. Латиноамериканцы
могли воспитать в себе «способности и таланты, ко-
торые ведут к славе» только под покровительством
и охраной великой «либеральной» нации92.
Эти идеи вдохновляли современника Адамса
Генри Клея, который был горячим сторонником
поддержки Соединенными Штатами не  только
движений за  независимость в  Латинской Амери-
ке, но  и  борьбы греков, восставших тогда против
османского ига93. Адамс понимал, однако, как бы-
стро такая поддержка может вызвать перенапряже-
ние всех материальных и нравственных сил страны.
Америка «не пойдет в другие страны на поиски чу-
довищ, которых она должна истребить», — пред-
остерегал он членов палаты представителей в сво-
ей речи 4 июля 1821 года:

Она желает свободы и  независимости для  всех,


но она — защитник и поборник только своей соб-
ственной... Ей слишком хорошо известно, что,
встав однажды под чужие знамена... она позво-
лит втянуть себя во все войны интересов и интриг,
частной корысти, зависти и амбиций, перекраши-
вающихся в цвета свободы и узурпирующих ее зна-
мена, и пути назад уже не будет. Главным прин-
ципом ее политики исподволь станет не свобода,
а сила... Она может стать диктатором всего мира.
Она потеряет власть над собственным духом94.

В  этом состоял характерный компромисс эпохи,


о котором никогда не следует забывать: да, свобода
как цель в принципе и, может быть, даже отчасти
(в  конечном счете) на  практике. Но  прежде всего
нужен был Союз, а это требовало соотнесения вели-
ких целей с доступными средствами. Только госу-
дарство, остававшееся в мире с самим собой, могло
спасти свою душу — хотя бы на этом этапе.
ГЛАВА 7
Величайшие мастера
большой стратегии

П
Е Р Е Д С А М Ы М описанием Бородинской
битвы мы находим у Льва Толстого любо-
пытный момент: два главных героя книги,
Пьер Безухов и  князь Андрей Болконский, выхо-
дят из сарая и, подняв глаза, видят проезжающих
мимо них верхом Карла фон Клаузевица и  дру-
гого прусского офицера. Один из  них говорит:
«Der  Krieg muss im  Raum verlegt werden. Der  An-
sicht kann ich nicht genug Preis geben [Война дол-
жна быть перенесена в пространство. Это воззрение
я не могу достаточно восхвалить]». Другой согла-
шается: «da  der  Zweck ist nur den  Feind zu  schwä-
chen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privat-
personen in Achtung nehmen [Так как цель состоит
в том, чтобы ослабить неприятеля, то нельзя при-
нимать во  внимание потери частных лиц]». Эти
слова вызывают возмущение князя Андрея, по по-
местью которого уже прокатилась война. «В  его
немецкой голове только рассуждения, не стоящие
выеденного яйца, — с  горьким возмущением гово-
рит он Пьеру. — Они всю Европу отдали ему [Напо-
леону] и приехали нас учить — славные учители!»1
Эта небольшая разница в перспективе, открываю-
щейся всаднику и пешему, символизирует у Толсто-
го разрыв, существующий на  всех уровнях между
теорией и практикой. Это один из тех многих слу-
чаев, когда его малые догадки имеют большие след-
ствия. Но таких же примеров полны и труды Клау-
зевица. Мало кто так глубоко осмыслил проблемы

218
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

времени, пространства и масштаба или с такой глу-


биной писал об этом, как этот появляющийся в ро-
мане всадник и изобразивший его писатель.
Пьер и Андрей были на Бородинском поле, ко-
нечно, лишь в  воображении Толстого, но  Клаузе-
виц был там на самом деле: когда французы вторг-
лись в  Россию в  1812  году, он  уволился со  своей
должности в прусской армии, поступил в русскую
армию и принял участие в великом сражении2. До-
тошный Толстой, конечно, знал об этом и мог чи-
тать его труд «О войне», опубликованный уже по-
смертно, в 1832 году, до того как Толстой приступил
к «Войне и миру» в 1860-е годы3. Клаузевиц Толсто-
го предпочитает наблюдению абстрактные построе-
ния, и  это обвинение в  его адрес многие критики
не раз повторяли и в XX веке4. Впрочем, Толстой,
может быть, не столько упрекал Клаузевица, сколь-
ко отражал тогдашнее мнение русских об их новых
прусских союзниках. Ведь на  самом деле Толстой
и  Клаузевиц не  только одинаково видят практи-
ку войны, но и строят, опираясь на свой военный
опыт, теории об ограниченности самой теории.

I
«Пойдем за новичком на поле сражения», — пишет
Клаузевиц в  своей книге «О  войне», не  оставляя
у читателя ни малейшего сомнения в том, что зна-
ет свой предмет:
Приближаясь к  последнему, мы  замечаем, что
гром орудий, становящийся с каждым мгновени-
ем все более ясным, сменяется наконец воем ядер,
привлекающим внимание новичка. Снаряды па-
дают уже близко, то спереди, то сзади. Мы спешим
к холму, на котором командир корпуса располо-
жился со  своей многочисленной свитой. Здесь
летит больше ядер, разрывы гранат настолько
учащаются, что серьезная действительность уже

219
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

сквозит через образы юношеской фантазии. Вдруг


вы видите, как падает сраженным ваш знакомый:
граната упала в строй и вызвала невольное смяте-
ние. Вы начинаете ощущать, что сохранять пол-
ное спокойствие и сосредоточенность становит-
ся уже трудно; даже самые храбрые становятся
несколько рассеянными. Теперь еще шаг, в  са-
мое сражение, которое бушует перед  вами пока
еще в  виде картины. Подойдем к  ближайшему
начальнику дивизии; здесь снаряд летит за сна-
рядом; грохот собственных орудий увеличивает
вашу рассеянность. От дивизионного — к бригад-
ному генералу. Последний, человек испытанной
храбрости, тем не  менее осторожно укрывает-
ся за  холмом, домом или  деревьями. Картечь,
верный признак нарастающей опасности, бара-
банит по полям и крышам; снаряды с воем про-
летают около нас и над головами во всех направ-
лениях, часто свистят ружейные пули: еще один
шаг к войскам — и мы среди пехоты, с неописуе-
мой стойкостью часами выдерживающей огневой
бой. Здесь воздух наполнен свистом пуль, даю-
щих знать о своей близости коротким резким зву-
ком, когда они пролетают в нескольких дюймах
от ваших ушей, головы, самой души. В беспокой-
но бьющееся сердце непрерывными мучительны-
ми ударами стучится сострадание к  искалечен-
ным и сраженным на ваших глазах.
Ни одной из этих различных ступеней опасности
новичок не минует, не ощутив, что мысль здесь
пробуждают иные силы и  лучи ее преломляются
иначе, чем при обычной умственной деятельности5.

А  вот как  Толстой, служивший в  русской армии


на Кавказе, на Балканах и во время Крымской вой-
ны в 50-е годы XIX века, описывает Бородино:

С  поля сражения беспрестанно прискакивали


к  Наполеону его посланные адъютанты и  ор-
динарцы его маршалов с  докладами о  ходе
дела; но  все эти доклады были ложны: и  пото-
му, что  в  жару сражения невозможно сказать,

220
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

что  происходит в  данную минуту, и  потому,


что многие адъютанты не доезжали до настояще-
го места сражения, а передавали то, что они слы-
шали от других; и еще потому, что пока проезжал
адъютант те две-три версты, которые отделяли
его от  Наполеона, обстоятельства изменялись
и  известие, которое он  вез, уже становилось не-
верно... Соображаясь с  таковыми необходимо
ложными донесениями, Наполеон делал свои
распоряжения, которые или уже были исполне-
ны прежде, чем он  делал их, или  же не  могли
быть и не были исполняемы.
Маршалы и  генералы, находившиеся в  более
близком расстоянии от поля сражения, но так же,
как и Наполеон, не участвовавшие в самом сраже-
нии и только изредка заезжавшие под огонь пуль,
не  спрашиваясь Наполеона, делали свои распо-
ряжения и отдавали свои приказания о том, куда
и откуда стрелять, и куда скакать конным, и куда
бежать пешим солдатам. Но даже и их распоря-
жения, точно так же как распоряжения Наполео-
на, точно так же в самой малой степени и редко
приводились в исполнение. Большей частью вы-
ходило противное тому, что  они  приказывали.
Солдаты, которым велено было идти вперед, под-
пав под картечный выстрел, бежали назад; солда-
ты, которым велено было стоять на месте, вдруг,
видя против себя неожиданно показавшихся рус-
ских, иногда бежали назад, иногда бросались впе-
ред, и конница скакала без приказания догонять
бегущих русских... Как  только эти люди выхо-
дили из того пространства, по которому летали
ядра и пули, так их тотчас же стоявшие сзади на-
чальники формировали, подчиняли дисциплине
и под влиянием этой дисциплины вводили опять
в область огня, в которой они опять (под влияни-
ем страха смерти) теряли дисциплину и метались
по случайному настроению толпы6.

Эти отрывки настолько далеки от абстракции, на-


сколько это можно себе представить. Более того,
читатель невольно спрашивает себя: чего вооб-

221
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ще можно достичь этим хаосом битвы? И  все  же


Бородинская битва, в  которой ни  одна из  сторон
не  одержала явную победу, позволила достичь
очень многого.
Сражение подорвало силы обеих сторон,
но у русских было больше пространства для отступ-
ления — даже больше, чем у американцев, — и в ходе
отступления они покинули Москву. Французы, уже
оставившие свои дома далеко позади, продолжа-
ли наступать: Наполеон не  смог не  поддаться ис-
кушению занять город в  надежде, что  сокрушен-
ный этим Александр I вынужден будет заключить
мир. Когда этого не случилось, величайший воен-
ный гений со времен Юлия Цезаря стал вдруг по-
хож на дворнягу, которая гналась за автомобилем,
настигла его и не знает, что делать с ним дальше.
Между тем — и это мог бы напомнить ему любой ря-
довой его армии — уже наступала зима.
Клаузевиц назвал этот момент «кульминаци-
онной точкой» наступления Наполеона. Он имел
в  виду, что  французы нанесли поражение самим
себе, истощив свои силы7. Теперь русские могли
изгнать их из  страны, занеся над  ними «сверкаю-
щий меч возмездия»8. Старый грузный и нетороп-
ливый главнокомандующий Михаил Кутузов у Тол-
стого воплощает эту мысль лучше, чем ее излагает
Клаузевиц, и  в  истории найдется немного геро-
ев, сделавших больше, делая по видимости меньше.
В конечном счете Наполеон потерял свою армию,
а  через  полтора года — и  свой трон. Русский царь
с  триумфом прокатился по  Парижу, был с  боль-
шим почтением принят в Лондоне и даже отобедал
в Оксфорде под взорами академиков, завороженно
взиравших на него с галерей и балконов9.
«Война, — пишет Клаузевиц в своей книге, — име-
ет свою собственную грамматику, но  не  свою осо-
бую логику»10. При должной выучке, дисциплине
и большем мастерстве командующих армии способ-
ны временно приостанавливать действие нормально-

222
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

го человеческого инстинкта бегства от  опасности:


ситуация битвы, как обнаруживает новичок Клау-
зевица, противоречит здравому смыслу. Но посте-
пенно логика окружает, расстраивает и  вытесня-
ет эту грамматику. Героизм истощает ваши силы.
С удлинением коммуникаций атаки замедляются.
Отступления вызывают контратаки. Россия велика,
зимы ее суровы. Собака, гоняющаяся за автомоби-
лями, никогда не знает, что делать с автомобилем,
который ей удалось догнать. Но почему Наполеон
забыл то, что помнит любой дурак?
Может быть, потому, что здравый смысл и в са-
мом деле подобен кислороду: чем выше забира-
ешься, тем его меньше. В  условиях, когда каждая
очередная победа Наполеона оказывалась еще гран-
диозней предыдущей, его грамматика стала его ло-
гикой. Подобно Цезарю, он взлетел настолько выше
базовых вещей, что полностью потерял их из виду.
Такие взлеты могут внушать восторг и благоговей-
ный трепет, подобный тому, который в  те време-
на внушали людям полеты на воздушных шарах11.
Но земного притяжения никто не отменял.

II
Клаузевиц умер в 1831 году, не успев закончить свой
трактат «О  войне». Он  остался нам в  наследство
в виде огромного, трудного и полного противоре-
чий тома, слишком внимательное чтение которого,
как я предупреждаю моих студентов, может приве-
сти к сбою умственных ориентиров: прочтя эту кни-
гу до конца, можно не только не понять, что хотел
сказать автор, но и усомниться в себе самом. Тол-
стой завершил «Войну и мир» в 1868 году, но едва ли
к этому моменту яснее понимал, что именно он на-
писал: «Это не  роман, еще менее поэма, еще ме-
нее историческая хроника. „Война и Мир“ есть то,
что хотел и мог выразить автор в той форме, в кото-

223
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

рой оно выразилось»12. Исайя Берлин видит в этой


уклончивости Толстого свидетельство «мучитель-
ного внутреннего конфликта, — может быть, подоб-
ного конфликту, к  которому приводит слишком
пристальное чтение Клаузевица, — между «обман-
чивым опытом свободной воли» и «реальностью не-
умолимого исторического детерминизма»13.
А что если Клаузевиц и Толстой боролись с этими
противоречиями — может быть, даже находя в этом
удовольствие, — а вовсе не мучились ими?14 Оба по-
нимают детерминизм как действие законов, не до-
пускающих исключений: «Если даже один чело-
век из миллионов в тысячелетний период времени
имел возможность поступить свободно, — пишет
Толстой, — то очевидно, что один свободный посту-
пок этого человека, противный законам, уничтожа-
ет возможность существования каких бы то ни было
законов для  всего человечества»15. Клаузевиц со-
глашается с этим, с той оговоркой, что если зако-
ны не могут содержать в себе «многообразие дей-
ствительного мира», то  «принцип предоставляет
суждению большую свободу при его применении».
Пословица говорит, что «нет правила без исключе-
ний», но ни одна пословица не говорит, что «нет
закона без исключений», а значит, по мере прибли-
жения абстрактного закона к реальности допуска-
ется «большая свобода в  его применении»16. Это
согласуется с  позицией Толстого, который столь
упорно стремится ниспровергнуть все законы.
Слишком многие теории слишком сильно ста-
раются стать законами, пишет Клаузевиц, приводя
в  качестве примера следующий отрывок из  прус-
ского пожарного регламента:

Когда загорается дом, надо прежде всего старать-


ся оградить от огня правую стену дома, стояще-
го налево от горящего дома, и левую стену дома,
стоящего направо от него. Ибо если бы, для при-
мера, мы захотели защитить левую стену стояще-

224
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

го влево дома, то, так как  правая сторона дома


стоит вправо от  левой стены и  так как  огонь
в свою очередь находится вправо и от этой стены
и от правой стены (ибо мы условились, что дом
стоит влево от  огня), правая стена оказывается
расположенной ближе к огню, чем левая, и, сле-
довательно, правая стена могла бы сгореть, если
ее не  защищать от  огня раньше, чем огонь дой-
дет до  левой, которая защищена; следователь-
но, кое-что могло бы сгореть, что не защищено,
и  притом раньше, чем загорится нечто другое,
даже если бы последнее не защищалось, а пото-
му надо оставить последнее и защищать первое.
Чтобы точно запечатлеть все это в памяти, следу-
ет твердо усвоить одно правило: когда дом рас-
положен вправо от  огня, то  защищать надо ле-
вую его стену, когда  же дом расположен влево
от огня, то правую.

Клаузевиц обещает, что в его книге не будет «общих


мест и водянистых рассуждений»: он изложит «хо-
рошие мысли», ставшие итогом «многолетних раз-
мышлений о войне, общения с людьми, знакомыми
с военным делом, и разнообразного личного опы-
та». Он передаст их «в форме небольших, но содер-
жательных зерен чистого металла»17.
Эти строки в чем-то перекликаются с мыслями
Макиавелли, произведение которого он знал и ко-
торым восторгался18. Но холера, убившая Клаузеви-
ца в возрасте пятидесяти одного года, не дала ему
сократить книгу и сделать ее более ясной. Вот по-
чему то, что нам осталось, гораздо больше похоже
на огромный мокрый клубок перепутавшихся ось-
миногов, чем на «зерна чистого металла». Эту кни-
гу, как  и  произведение Августина «О  граде Божь-
ем», лучше читать бегло, чтобы ее «возмутительная
бессвязность», как  писал о  книге Клаузевица сэр
Майкл Говард19, не запутала вас окончательно.
Бегло прочесть «Войну и  мир» куда труднее:
Толстой властно захватывает нас. Но и он в конце

225
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

книги утомляет читателя пространными и хаоти-


ческими рассуждениями о  тщетности усилий ве-
ликих исторических деятелей и  бессмысленности
истории. Может быть, стоит позволить этому сло-
весному потоку свободно нести вас, не  слишком
вдумываясь в эти разглагольствования, и вернуть-
ся к  ним позже. Тогда вы обнаружите, что  Тол-
стой повторяет, а в некоторых отношениях и раз-
вивает, идеи Клаузевица. Вот как  выглядит,
например, толстовская «теория» новейшей евро-
пейской истории:

Людовик XIV был очень гордый и  самонадеян-


ный человек; у  него были такие-то любовницы
и такие-то министры, и он дурно управлял Фран-
цией. Наследники Людовика тоже были сла-
бые люди и  тоже дурно управляли Францией.
И у них были такие-то любимцы и такие-то лю-
бовницы. Притом некоторые люди писали в это
время книжки. В  конце 18-го  столетия в  Пари-
же собралось десятка два людей, которые ста-
ли говорить о  том, что  все люди равны и  сво-
бодны. От  этого во  всей Франции люди стали
резать и топить друг друга. Люди эти убили ко-
роля и еще многих. В это же время во Франции
был гениальный человек — Наполеон. Он  везде
всех побеждал, то есть убивал много людей, пото-
му что он был очень гениален. И он поехал уби-
вать для  чего-то африканцев, и  так хорошо их
убивал и  был такой хитрый и  умный, что, при-
ехав во Францию, велел всем себе повиноваться.
И все повиновались ему. Сделавшись императо-
ром, он опять пошел убивать народ в Италии, Ав-
стрии и Пруссии. И там много убил. В России же
был император Александр, который решился
восстановить порядок в  Европе и  потому вое-
вал с Наполеоном. Но в 7-м году он вдруг подру-
жился с ним, а в 11-м опять поссорился, и опять
они  стали убивать много народа. И  Наполеон
привел шестьсот тысяч человек в Россию и завое-
вал Москву; а потом он вдруг убежал из Москвы,

226
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

и тогда император Александр... соединил Евро-


пу для ополчения против нарушителя ее спокой-
ствия. Все союзники Наполеона сделались вдруг
его врагами; и это ополчение пошло против со-
бравшего новые силы Наполеона. Союзники по-
бедили Наполеона, вступили в  Париж, застави-
ли Наполеона отречься от  престола и  сослали
его на  остров Эльбу, не  лишая его сана импера-
тора и  оказывая ему всякое уважение, несмотря
на то, что пять лет тому назад и год после этого
все его считали разбойником вне закона. А цар-
ствовать стал Людовик XVIII, над которым до тех
пор и французы, и союзники только смеялись...
Потом искусные государственные люди и  ди-
пломаты... разговаривали в  Вене и  этим разго-
вором делали народы счастливыми или несчаст-
ливыми. Вдруг дипломаты и монархи чуть было
не поссорились; они уже готовы были опять ве-
леть своим войскам убивать друг друга; но в это
время Наполеон с батальоном приехал во Фран-
цию, и  французы, ненавидевшие его, тотчас  же
все ему покорились. Но союзные монархи за это
рассердились и  пошли опять воевать с  францу-
зами. И гениального Наполеона победили и по-
везли на остров Елены, вдруг признав его разбой-
ником. И там изгнанник, разлученный с милыми
сердцу и с любимой им Францией, умирал на ска-
ле медленной смертью и  передал свои великие
деяния потомству. А  в  Европе произошла реак-
ция, и  все государи стали опять обижать свои
народы20.

Обычно мы  воспринимаем Толстого или  Клаузе-


вица как насмешников. Но то, что и тот и другой
высмеивали теории, говорит скорее об их интересе
к отклонениям от закономерности, чем о настойчи-
вом желании их спрятать.
Мне, кажется, что на самом деле их чрезвычай-
но занимала такая вещь, как парадокс. В моем слова-
ре это понятие определено как «результат событий,
не соответствующий ожидаемому или противопо-
ложный ему»21. Ни один европеец не мог прожить

227
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

или  пережить эпоху Наполеона, ни  разу ничему


не удивившись. И Клаузевиц, и Толстой не переста-
вали удивляться происходившему вокруг; при этом
они были убеждены в том, что все эти удивительные
вещи происходят из  столкновений между всеоб-
щим законом (гласящим, что хотя цели могут быть
бесконечными, средства всегда ограниченны) и той
непреодолимой странностью человеческой натуры,
в силу которой для таких деятелей, как Наполеон,
Геллеспонты всегда существуют только для  того,
чтобы их форсировать.

III
К 24 июня 1812 года на счету Наполеона было уже
столько Геллеспонтов, что  форсирование еще од-
ного, реки Неман, тогдашней границы Российской
империи с Варшавским герцогством, находившим-
ся под  французcким контролем, не  особенно его
беспокоила: его Grande Armée насчитывала более
шестисот тысяч человек и имела (здесь он обошел
Ксеркса) целых три понтонных моста. На  пере-
праву всей армии все же ушло пять дней, но когда
они  вернулись сюда в  декабре, от  армии осталось
лишь девяносто тысяч человек22. Потери такого
масштаба неизбежно заставляют вновь задавать
вопрос, который задавали и  о  персах в  Греции,
и об афинянах на Сицилии, и о римлянах в Тевто-
бургском лесу, и об испанцах в Ла-Манше, и об ан-
гличанах в Америке: о чем они думали? Или, гово-
ря иначе, чего не учел Наполеон?
Отвечая на  этот вопрос, Клаузевиц высказыва-
ет точные догадки, которые, как и мысли Августи-
на о справедливой войне, очень глубоко упрятаны
в  его текстах. Первая страница его книги, напри-
мер, вполне могла  бы оказаться страстной речью
генерала Паттона, обращенной к его войскам в на-
чальной сцене фильма, носящего его имя:

228
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

Война — это акт насилия, имеющий целью заста-


вить противника выполнить нашу волю... Незамет-
ные, едва достойные упоминания ограничения,
которые оно само на  себя налагает в  виде обы-
чаев международного права, сопровождают на-
силие, не  ослабляя в  действительности его эф-
фекта. Таким образом, физическое насилие
(ибо морального насилия вне понятий о государ-
стве и законе не существует) является средством,
а целью будет — навязать противнику нашу волю.

Но затем следует уточнение: к этому сводится по-


нятие о  цели войны в  теории. А  какой  же тогда
должна быть ее практика? «Применение физиче-
ского насилия во  всем его объеме никоим обра-
зом не  исключает содействия разума», утвержда-
ет Клаузевиц. Ибо, если «цивилизованные народы
не  убивают пленных, не  разоряют сел и  городов,
то  это происходит от  того, что  в  руководство во-
енными действиями все более и более вмешивает-
ся разум, который и указывает более действенные
способы применения насилия, чем эти грубые про-
явления инстинкта»23. Наша голова уже идет кру-
гом — а мы ведь прочли только две страницы очень
увесистой книги. Что бы мы ни говорили о Патто-
не, он, по крайней мере, ясно выражался.
Он сообщал своим войскам, что им следует ду-
мать. Клаузевиц же пытается научить нас, как ду-
мать. Он уверен, что ни одну вещь нельзя познать,
не  поняв ее сначала в  ее наиболее чистой форме.
Это идея Платона, а  ее самым влиятельным за-
щитником в  Новое время был Иммануил Кант,
почти современник Клаузевица, который прими-
рял противоположности, доводя их сначала до са-
мой решительной оппозиции. Оттенки, уточнения
и  смягчающие оговорки можно вводить после24.
Или, как объясняет сам Клаузевиц:
Если два понятия логически противоположны,
то... по  существу из  одного проистекает другое;

229
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

но если ограниченность нашего ума не позволя-


ет нам одним взглядом окинуть их одновременно
и  найти благодаря одной лишь противополож-
ности в  целом одного целое другого, то  все  же
понимание одного достаточно освещает многие
частности другого25.

Этот метод не для буквалистов — их он собьет с тол-


ку. И не для слабых душ — им он покажется чрез-
мерно радикальным. Но если Клаузевиц, подобно
Вергилию у Данте, хочет быть нашим проводником
по кругам ада, то именно этот беспощадный метод
будет наиболее верным.

IV
Ибо во времена Клаузевица война уже стала адом,
вплотную приближаясь к тому, что «цивилизован-
ные» нации уже никак не должны делать. Француз-
ская революция и наполеоновские войны уничто-
жили миллионы людей, опустошили колоссальные
территории и  снесли монархии по  всей Европе.
Эти потрясения нельзя объяснить одним развити-
ем техники, поскольку, как отмечал Майкл Говард,
к  этому моменту вооружения не  совершенствова-
лись уже сто лет, а транспортные средства — более
тысячи лет. Но  в  политике произошел радикаль-
ный переворот, и именно он, в свою очередь, запа-
лил пожар войны.
Маховик этого процесса невольно привели
в движение американцы. Они охотно приняли по-
мощь Людовика XVI в своей войне за независимость
(и это был вполне макиавеллистский ход как с его,
так и  с  их стороны), но  вознаградили его отнюдь
не макиавеллистскими требованиями соблюдения
всеобщих прав человека, которые они понимали да-
леко не так буквально, как их восприняли горячие
подданные короля. В результате Людовик потерял

230
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

голову, а французы — всякую способность сдержи-


вать себя, но  благодаря революции, совершенной
ими в политике, они обрели массовую армию — это,
по  словам Говарда26, «ужасающее орудие», позво-
лившее Наполеону, императору, которому доста-
лась Франция, завоевать Европу.
Это привело Клаузевица к его первому и само-
му главному выводу: если война в этом смысле есть
отражение политики, она должна быть подчинена
политике и, соответственно, политическому курсу
(policy) как результату политики (politics)27. В про-
тивном случае война становится бессмысленным
насилием, той самой кантовской абстракцией, кото-
рой не должно существовать, но которая, как с ужа-
сом наблюдал Клаузевиц, становилась всё ближе28.
Войну следовало определить заново как «подлин-
ное орудие политики, продолжение политических
отношений, проведение их другими средствами».
Клаузевиц считал, что «политическая задача явля-
ется целью, война  же только средство, и  никогда
нельзя мыслить средство без цели»29.
Форсируя Неман, Наполеон имел политическую
цель. Он хотел заставить Александра I подчиниться
правилам «континентальной системы»: торгового
эмбарго против Великобритании, которое французы
начали навязывать всей Европе, когда британский
флот блокировал французские порты. Он рассчиты-
вал добиться этого, нанеся русским быстрое пора-
жение, милостиво приняв их капитуляцию и затем
форсировав Неман в обратном направлении до на-
чала осеннего листопада. В этом случае его цели со-
относились бы с его средствами, и это позволило бы
ему соблюсти меру. Да и почему бы, собственно, это
могло не получиться? Ведь он был гением!30
Но вместо того, чтобы встретить неприятеля ли-
цом к лицу, вступить в бой и проиграть, как делало
большинство противников Наполеона до них31, рус-
ские начали отступать, оставляя за собой выжжен-
ную землю (земли же, в отличие от большинства ев-

231
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ропейских противников Наполеона, у них хватало).


Именно это имел в виду толстовский Клаузевиц,
когда говорил, что войну нужно перенести в про-
странство, чтобы ослабить неприятеля: любая армия
слабеет, оторвавшись от тылов. Отступление русских
также увеличивало протяженность войны во време-
ни: чем дальше французы наступали, тем дольше им
нужно было бы потом возвращаться. Именно тут На-
полеон мог остановиться, признать ошибку в рас-
четах и дать приказ к отступлению. Но он отказал-
ся, повторив в этом Ксеркса: ведь это означало бы
«никогда ничего не заканчивать». Наполеон забыл
ту стратегию, с которой он начинал: «Мой план кам-
пании — сражение, моя политика — успех»32.
Он все же получил свое сражение. Оно состоялось
в начале сентября на Бородинском поле, но не при-
несло ему успеха: несмотря на тяжелые потери, Алек-
сандр отказался от переговоров. И когда Кутузов
решил, что он не может защитить Москву, Напо-
леон занял город (который был лишь приманкой),
но получил лишь обгорелый остов33. Только в этот
момент, намного позже своей армии, гений начал
сомневаться в правильности своих решений. Это
нарушило психологическое равновесие, которое
в такие моменты, как напоминает нам Клаузевиц,
становится равновесием самой войны34. Война и в са-
мом деле шла в пространстве, времени и масштабе,
и этим масштабом были страхи и надежды не только
единственного французского императора, но и каж-
дого русского и французского солдата. «Тот же рас-
чет привел его [Наполеона] в 1812 году и в Москву, —
заключает Клаузевиц. — Здесь он просчитался»35.

V
Толстой изображает этот момент в том месте «Вой-
ны и мира», где голодный казак подстреливает од-
ного зайца, ранит другого и, гоняясь за ним по лесу,

232
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

внезапно натыкается на большой неохраняемый ла-


герь французов. Кутузов, не особенно рассчитывая
на успех, дает приказ к наступлению, и его войска
совершенно неожиданно для  него самого одер-
живают полную победу — первую со  дня вторже-
ния Наполеона. «При  самом малом напряжении,
при величайшей путанице и при самой ничтожной
потере, — пишет Толстой, — были приобретены са-
мые большие результаты во всю кампанию». Тару-
тинское сражение, которое произошло 18 октября,
дало «тот толчок, которого только и ожидало напо-
леоновское войско для начатия бегства»36.
Вряд ли точкой поворота истории в этот момент
действительно стал заяц, подобно тому как  Клау-
зевиц вряд  ли проезжал верхом там, где  это изо-
бражено в романе. Но поворотные точки истории
и в самом деле часто оказываются «ниже радара»
историков. То, что они существуют лишь в нашем
воображении, не  умаляет их значения: какие до-
кументальные свидетельства могли  бы показать,
как великая армия теряет веру в себя за один день?
Тарутинское сражение было намного менее крово-
пролитным, чем Бородинское, но  оно случилось
именно в тот момент, когда Наполеон уже не знал,
что ему делать дальше. Когда он наконец принял
решение отступать, он уже был не в силах остано-
вить сумятицу, которая сменилось паникой и затем
эпохальным разгромом37.
«Фабианская система ведения войны, кото-
рая принесла нам успех в  нашей революционной
войне, — писал Джон Куинси Адамс своему отцу
из  Санкт-Петербурга, где  он  служил первым по-
сланником Америки в  России, — быть может, еще
никогда не  подвергалась более суровому испыта-
нию; но  возможно, что  Александру нашего вре-
мени, как  и  его предшественнику... суждено быть
остановленным в  его завоевательном порыве ски-
фами». В  личных письмах Адамса часто встреча-
ются подобные античные шарады: он  пишет, на-

233
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

пример, что Фабиус Максимус Кунктатор заставил


Ганнибала истощить свои силы, дав ему вторгнуть-
ся в Италию во время Второй Пунической войны,
называет Наполеона «современным Александром»,
а  русских — «скифами», вовсе не  имея при  этом
в виду кочевые племена, рассеянные некогда Алек-
сандром Македонским. Но  вскоре Джон Куинси
уже сообщал своей матери все ужасные подробно-
сти разгрома:
Не менее девяти десятых гигантского войска, с ко-
торым [Наполеон] вторгся шесть месяцев назад
в  Россию, взяты в  плен или  достались червям...
Восемьсот миль, отделяющие Москву от  Прус-
сии, усеяны его орудиями, обозными телегами,
снарядными ящиками, мертвыми и  умирающи-
ми солдатами, которых он вынужден был бросить
на  произвол судьбы, непрерывно преследуемый
тремя большими регулярными армиями само-
го ожесточенного и яростного противника и по-
чти бесчисленным ополчением крестьян, кото-
рые озлоблены разорением их посевов и жилищ...
и  которых зовет к  немедленному отмщению их
собственное чувство, их страна и их религия.

Разгром Наполеона довершили два русских генера-


ла, «Голод» и «Мороз», и «по всему человеческо-
му вероятию полоса завоеваний Наполеона завер-
шилась. Франция не  может более диктовать свой
закон континенту... Над  Европой занимается но-
вая заря»38.

VI
«Гений, — пишет Клаузевиц, — не  является какой-
либо одной способностью (например, мужеством),
при  отсутствии других умственных и  духовных
способностей или  при  неприменимой для  войны
их ориентировке». Это «гармоническое сочетание
способностей, из которых та или другая преоблада-

234
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

ет, но ни одна не становится поперек другой». Од-


ним словом, это способность целостного восприя-
тия. «Если полководец не  охватит всего... своим
глубоким прозорливым умом, то  возникнет пута-
ница заключений и соображений и утратится воз-
можность правильного суждения»39.
Но  как  же человек может «охватить все своим
умом»? Отвечая на  этот вопрос, Клаузевиц срав-
нивает стратегию с  воображением40. Художнику,
замечает он, доступно «быстрое улавливание ис-
тины, или совершенно непостижимой для средне-
го ума, или  дающейся ему после продолжитель-
ного рассмотрения и  обдумывания». Клаузевиц
называет эту способность coup d’oeil 41 или  «вну-
тренним оком»42. Это то же самое, что Макиавел-
ли понимал под  словом «зарисовка»: практиче-
ски применимое отображение сложного явления43.
Описание сложного явления во всем объеме требу-
ет слишком много времени и  должно содержать
слишком много элементов, и поэтому такое описа-
ние сковывает нашу способность суждения. Опи-
сание  же сложного явления в  терминах желаемо-
го или  ожидаемого лишь подтверждает нам то,
что  мы, как  нам  кажется, уже знаем. Здесь требу-
ется нечто среднее.
Вот почему, когда твоих солдат косит болезнь,
когда их лошади отощали от голода или когда цари
не  следуют твоим сценариям, нужно сделать на-
бросок всего, что  знаешь, и  вообразить — опира-
ясь на  него — все то, чего не  знаешь: это позволя-
ет оправляться от неожиданностей и идти дальше.
Здесь стратег и художник совмещаются у Клаузеви-
ца в одном лице.
Но как планированием можно предупреждать не-
ожиданности? Только «держа» противоречия, на-
стаивает Клаузевиц: «Все на  войне очень просто,
но эта простота представляет трудности». Он раз-
вивает эту мысль в  отрывке, который с  таким  же
успехом мог выйти из-под пера Толстого:

235
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

Представьте себе путешественника, которому


еще до наступления ночи надо проехать 2 стан-
ции; 4–5 часов езды на почтовых по шоссе — пу-
стяки. Вот он  уже на  предпоследней станции.
Но здесь плохие лошади или нет вовсе никаких,
а дальше гористая местность, неисправная доро-
га, наступает глубокая ночь. Он рад, что ему уда-
лось после больших усилий добраться до  бли-
жайшей станции и  найти там скудный приют.
Так под влиянием бесчисленных мелких обстоя-
тельств, которых письменно излагать не  стоит,
на войне все снижается, и человек далеко отста-
ет от намеченной цели.

В  теории эти проблемы позволяет решать воен-


ная грамматика дисциплины, и какое-то время она
их и  вправду решает. Но  в  конце концов вступа-
ет в силу более масштабная логика трения, затруд-
няющая взаимодействие всей той массы элемен-
тов, которые определяют жизнь армий. «Но когда
возникнут затруднения, а это случится, как только
от  войск потребуется чрезвычайное напряжение,
то дело уже не будет идти само собой как хорошо
смазанная машина».

Сама машина начнет оказывать сопротивление,


и  для  его преодоления потребуется от  началь-
ника огромная сила воли. Под  этим сопротив-
лением следует разуметь не прямое неповинове-
ние или  возражение, хотя в  отдельных случаях
и  это имеет место, а  общее впечатление упадка
физических и  моральных сил и  муки сознания
при виде кровавых жертв; начальнику приходит-
ся бороться с ними внутри себя, а затем и среди
подчиненных, передающих ему посредственно
или непосредственно свои впечатления, настрое-
ния, беспокойства и  стремления. По  мере того
как  силы отдельных индивидов начинают па-
дать, их уже не увлекает и не поддерживает соб-
ственная воля; все бремя инертности массы по-
степенно перекладывается на  волю начальника;
пламенем своего сердца, светочем своего духа

236
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

он должен вновь воспламенить жар стремления


у всех остальных и пробудить у них луч надежды;
лишь поскольку он в состоянии это сделать, по-
стольку он остается над массами, их властелином.

Рано или поздно кто-то срывается или что-то рвет-


ся, но невозможно знать заранее, как, где или когда
это случится. Нам дано знать только одно: в резуль-
тате трения «человек далеко отстает от  намечен-
ной цели»44.

VII
В каком-то смысле Клаузевиц не говорит здесь ни-
чего нового. Расхождение целей и  возможностей
всегда было не  только сдерживающим моментом
стратегий, но и одной из причин, вообще делающих
их необходимыми. Но глубокая оригинальность его
мысли в том, что он считает причиной этого явле-
ния «трение». Он  показывает, что  трение может
проявляться на  любом уровне, причем растягива-
ние процесса во  времени и  в  пространстве делает
его более вероятным45. Может быть, он тоже слышал
о том, как во время наступления Наполеона на Мо-
скву на колеса императорской кареты время от вре-
мени лили воду, чтобы они не перегревались46.
Подобно тому как  coup d’oeil делает стратегию
чем-то сродни воображению, введенное Клаузеви-
цем понятие «трения» связывает теорию с  прак-
тикой. Они «никогда не должны относиться друг
к другу с пренебрежением или отрицанием, — пи-
шет он. — Они  поддерживают друг друга»47. Не-
определенность вводится тем самым в  рамки
всеобщности: иными словами, Клаузевиц предвос-
хищает более чем на  сто лет закон Мёрфи, кото-
рый также часто называют «законом подлости»,
или «законом бутерброда»: «всё, что может пойти
не так, пойдет не так»48.

237
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

В теории Наполеону все это было известно. Имен-


но поэтому, несмотря на свои ограниченные цели,
он форсировал Неман с такой огромной армией;
так же поступил Ксеркс на Геллеспонте. Оба стре-
мились преодолеть трение устрашением противни-
ка. Но ни тот ни другой не поняли, что отступление
противника, по мере нарастания тягот длительно-
го преследования, может обернуться сопротивлени-
ем, и истощили свои военные машины до такой сте-
пени, что дальнейшее наступление добавляло сме-
лости уже не им самим, а неприятелю. Фермопилы
и Бородино показали, что греки и русские не испу-
гались. А Саламин и Тарутино показали, что к тому
времени боялись уже персы и французы.
Так в чем же была ошибка Ксеркса и Наполео-
на? Они не сумели, как сказал бы, наверное, Клаузе-
виц, постичь «глубоким прозорливым умом» исти-
ну, что в данном случае означало знание ландшаф-
та, логистики и климата, понимание настроения их
армий и стратегий противника. Они проглядели то,
что понимали их солдаты: Греция и Россия были
такими же ловушками, какой был Ла-Манш для ис-
панской Армады. «Знание трения генералу безуслов-
но необходимо, — заключает Клаузевиц, — чтобы,
где можно, его преодолевать и не ждать точности
действий там, где из-за трения ее не может быть»49.
Но почему Ксеркс и Наполеон сами ограничи-
ли свое боковое зрение, подобно обозным лошадям,
которым на глаза надели шоры? Существует мно-
жество примеров, говорит Клаузевиц,

когда люди, проявлявшие на  младших долж-


ностях величайшую решимость, утрачивали ее
на  высших. Они  чувствуют необходимость при-
нять решение, но  сознают и  опасность, заклю-
чающуюся в  неправильном решении; а  так как
они не могут охватить порученное им дело, то их
разум теряет прежнюю силу и  они  становят-
ся тем более робкими, чем яснее сознают опас-

238
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

ность нерешительности, которая их сковывает,


и чем больше они привыкли действовать смело,
сплеча50.

Они глядят только прямо, никого не слушая из бо-


язни, что их что-то может отвлечь, надеясь на силу
своего приказа даже тогда, когда он ведет их прямо
в пропасть. Тем самым они лишь подтверждают ту
истину, что здравый смысл — это большая редкость
на больших высотах: там, где, как в Зазеркалье уста-
лого «гения», лошадь может превратиться сначала
в ежа, а потом в сбитую с толку собаку, улепетываю-
щую в свою конуру.

VIII
«Но на вопрос, — пишет Клаузевиц, — какого рода
ум более всего соответствует военному гению, ска-
жем, исходя из  природы военной деятельности
и  опыта действительности: скорее критический,
чем творческий, скорее широкий, чем углубляю-
щийся в  одну сторону; горячей голове мы  пред-
почтем холодную, и  последней мы  вверили  бы
на войне благосостояние наших братьев и детей»51.
Он не развивает эту мысль в своей книге, но это де-
лает Толстой, сравнивающий в «Войне и мире» На-
полеона и Кутузова.
Самое запоминающееся описание Наполеона
в романе отвечает реальному событию: его встрече
с  адъютантом царя генералом Александром Бала-
шевым в Вильнюсе 1 июля, через неделю после пе-
реправы французов через Неман. Император ждал,
что  ему предложат мирные переговоры, но  когда
Балашев твердо заявил, что  Александр не  пой-
дет на  переговоры, пока на  русской земле остает-
ся хоть один французский солдат, лицо Наполео-
на дрогнуло, а  левая икра его ноги начала мерно
дрожать: «Он  голосом, более высоким и  поспеш-

239
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

ным, чем прежде, начал говорить». И чем дольше


он говорил, тем меньше владел собой, быстро при-
ходя в «то состояние раздражения, в котором нуж-
но говорить, говорить и говорить, только для того,
чтобы самому себе доказать свою справедливость».

Знайте, что ежели вы поколеблете Пруссию про-


тив меня... я сотру ее с карты Европы... я забро-
шу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против
вас ту преграду, которую Европа была преступ-
на... что позволила разрушить. Да, вот что с вами
будет, вот что вы выиграли, удалившись от меня.

Император рассерженно ходит по комнате, нюхая


табак из табакерки. Он вдруг останавливается, смо-
трит Балашеву прямо в глаза и говорит, с угрозой
и будто с сожалением: «A между тем какое прекрас-
ное царствование мог бы иметь ваш государь!»
Позднее Наполеон приглашает своего гостя
на дружеский обед и за столом уже ни разу не вспо-
минает о происшедшем. Он, замечает Толстой, уже
не  считает себя способным на  ошибку: «В  его по-
нятии все то, что  он  делал, было хорошо не  по-
тому, что  оно сходилось с  представлением того,
что хорошо и дурно, но потому, что он делал это».
И  к  концу беседы Наполеон сумел лишь «возвы-
сить себя и оскорбить Александра», то есть сделать
именно то, «чего он менее всего хотел при начале
свидания»52.
Кутузова Толстой изображает в  вымышленной
сцене. Он приезжает в свой штаб, с трудом слеза-
ет с лошади и, отдуваясь, поднимается по лестни-
це. Еще на крыльце он узнает, что у князя Андрея
умер отец, и обнимает его. Затем старый главноко-
мандующий просит представить ему доклад, ради
которого он приехал, но при этом с большим ин-
тересом прислушивается к  звукам, доносящимся
из соседней комнаты, где находится хозяйка дома.
«Очевидно было, — поясняет Толстой, — что  ни-
что из того, что мог сказать ему дежурный генерал,

240
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

не могло не только удивить или заинтересовать его,


но  что  он  знал вперед все, что  ему скажут, и  слу-
шал все это только потому, что  надо прослушать,
как надо прослушать поющийся молебен».
Но когда он слышит о том, что французы — а мо-
жет быть, и  отступающие русские — разорили ро-
довое поместье Андрея, Кутузов с  негодованием
восклицает: «До чего... до чего довели!» Он добав-
ляет, однако, что  «трудно кампанию выиграть».
Для этого нужно «терпение и время». Если их хва-
тит, обещает он Андрею, французы «будут у меня
лошадиное мясо есть!» — и в эту минуту в его един-
ственном глазу — второй он давно потерял в бою —
блестит слеза.
Андрей возвращается в  свой полк «успокоен-
ный насчет общего хода дела и  насчет того, кому
оно вверено было». Он  знает, что  Кутузов не  ста-
нет врать ему,

но  он  все выслушает, все запомнит, все поста-


вит на  свое место, ничему полезному не  поме-
шает и  ничего вредного не  позволит. Он  пони-
мает, что есть что-то сильнее и значительнее его
воли, — это неизбежный ход событий, и  он  уме-
ет видеть их, умеет понимать их значение и, вви-
ду этого значения, умеет отрекаться от  участия
в этих событиях, от своей личной воли, направ-
ленной на  другое. А  главное, — думал князь Ан-
дрей, — почему веришь ему... это то, что голос его
задрожал, когда он  сказал: «До  чего довели!»,
и что он захлипал, говоря о том, что он «заста-
вит их есть лошадиное мясо».

Кутузов командует не  с  тех высот, на  которые за-


брался Наполеон, и поэтому не витает в облаках соб-
ственных идей. Он  может даже иногда задремать
в кресле, но никогда не забывает задуманного. Вот
почему, несмотря на  сомнения царя, пишет Тол-
стой, «общее одобрение... сопутствовало народно-
му... избранию Кутузова в главнокомандующие»53.

241
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

IX
Еще задолго до  того, как  Вергилий повел Данте
кругами ада, он  учил Октавиана основам пчело-
водства, выращивания домашнего скота, севооборо-
та и виноградарства54. Он словно бы говорил этим,
что правителям необходимо прочно стоять ногами
на земле. Так же полагал и Клаузевиц. Он объясня-
ет, что никогда не избегал в своих трудах логиче-
ских выводов, и «в тех случаях, когда связь доходила
до крайне тонкой нити, автор предпочитал ее обры-
вать... Подобно тому как некоторые растения прино-
сят плоды лишь при условии, что они не слишком
высоко вытянули свой стебель, так и в практических
искусствах листья и цветы теории не следует гнать
слишком вверх, но держать их возможно ближе к их
родной почве — реальному опыту»55.
Что же значит «не гнать теорию слишком вверх»?
Это значит не ожидать от нее слишком многого, от-
вечает Клаузевиц. «Было бы необдуманно в обход
всех случайных вмешательств выводить из них об-
щие законы, которые должны управлять в каждом
конкретном случае, конечно, необдуманно, опуская
все случайные воздействия, выводить отсюда зако-
ны, на основе которых можно регулировать каждый
отдельный случай». Но тот, кто никогда «не может
подняться над анекдотом», тот, кто неутомимо пе-
ресказывает бессмысленные истории, столь же бес-
полезен, ибо он «только из них строит всю историю,
везде начинает с самого индивидуального, с верхуш-
ки событий, и углубляется в предмет лишь постоль-
ку, поскольку он находит к тому те или другие по-
воды, никогда, следовательно, не доходя до господ-
ствующих, общих, лежащих в основе отношений».

Для  того чтобы каждый не  стоял перед  необхо-


димостью заново приводить в порядок весь мате-
риал и полностью его разрабатывать, но находил

242
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

все в  упорядоченном и  выясненном состоянии,


и  существует теория. Она должна воспитывать
ум будущего полководца или  вернее — руково-
дить им в  его самовоспитании, но  не  должна
сопровождать его на  поле сражения; так муд-
рый наставник направляет и облегчает умствен-
ное развитие юноши, не  держа его, однако, всю
жизнь на помочах.

Таким образом, Клаузевиц понимает теорию


как  обучение. Именно оно «приучает тело к  боль-
шим напряжениям, душу — к  опасностям, рассу-
док — к  осторожности в  отношении впечатления
минуты». Это «смазка», снижающая трение. Оно
«сообщает всем драгоценную уравновешенность,
которая, восходя от  рядового гусара и  стрелка
до  начальника дивизии, облегчает деятельность
полководца»56.
Все беды происходят не  от  безусловного дове-
рия теории в  начале пути, а  от  слишком букваль-
ного следования ей при  движении вверх, ибо это
«противоречит здравому смыслу». В  этом случае
теория становится для «ограниченных умов и не-
вежд предлогом, чтобы благополучно оставаться
во врожденной им косности»57. Клаузевиц особенно
откровенно презирает употребление «терминоло-
гий, технических выражений и метафор», вырван-
ных из  контекста и  возведенных в  ранг принци-
пов, которые «беспорядочно... бродят» на больших
высотах — эту «обозную челядь армии», которая
тащится за системами. «При правильном освеще-
нии... — пишет Клаузевиц, — они  чаще всего ока-
зываются простой трухой», делая теорию «под-
линным противоречием практике и... предметом
насмешек со стороны лиц, которым нельзя отказать
в высоких качествах на поле брани»58.
Примером такого теоретика был бывший пре-
подаватель Клаузевица в  Прусской военной ака-
демии генерал Карл Людвиг фон Пфуль, став-
ший к  1812  году ведущим военным советником

243
О БОЛЬШОЙ СТРАТЕГИИ

царя Александра. Пфуль, писал Клаузевиц в част-


ном письме, относящемся к  этому периоду, был
человеком «без  всякого понятия о  реальных ве-
щах» — в том числе и о том, как правильнее всего
использовать русскую армию против Наполеона59.
Маловероятно, чтобы этот отзыв был известен Тол-
стому, но в «Войне и мире» он явно повторяет мыс-
ли Клаузевица:

Пфуль был один из тех теоретиков, которые так


любят свою теорию, что забывают цель теории —
приложение ее к практике; он в любви к теории
ненавидел всякую практику и знать ее не хотел.
Он  даже радовался неуспеху, потому что  не-
успех, происходивший от отступления в практи-
ке от  теории, доказывал ему только справедли-
вость его теории.

В  конце той сцены у  Толстого, где  упоминается


Пфуль, он  едва взглядывает на  князя Андрея, на-
строенного почтительно, но скептически (и стран-
ным образом замещающего в этой сцене Клаузеви-
ца), с  пренебрежением «человека, который знает
вперед, что все будет скверно и что даже не недо-
волен этим»60.
Это одно из  многих мест, в  которых Толстой
словно заканчивает книгу за  Клаузевица: они  на-
поминают близких супругов, часто заканчивающих
фразы друг за друга61. Нигде это не проявляется так
ясно, как в рассуждениях того и другого о роли, ко-
торую в войне — как и в жизни — играет случай.

X
«Никакая другая человеческая деятельность не со-
прикасается со случаем так всесторонне и так часто,
как война», — пишет Клаузевиц. Война — это «уди-
вительная троица», которую образуют страсти, за-
ставляющие воюющие стороны рисковать жизнью,

244
В Е Л И Ч А Й Ш И Е М А С Т Е Р А Б О Л Ь Ш О Й  С Т Р А Т Е Г И И

мастерство их полководцев и обоснованность поли-


тических целей, ради которых она ведется. Разум
вполне управляет только последним из  этих эле-
ментов — остальные два обитают в темных областях
чувства, «где все ему [разум