Вы находитесь на странице: 1из 137

Омский государственный университет

им. Ф.М. Достоевского

С. Б. Крих, О. В. Метель

Историография древности в
советский период:
учебное пособие

Омск, 2018
Печатается по решению Учёного совета исторического факультета
ОмГУ им. Ф.М. Достоевского

Работа выполнена при поддержке гранта Президента РФ


№ МД-223.2017.6.

Рецензенты:
д.и.н., проф. С.Г. Карпюк,
к.и.н., доц. А.М. Скворцов

Крих Сергей Борисович, Метель Ольга Вадимовна.


Историография древности в советский период: учебное пособие – Омск:
Синяя Птица, 2018. – с. 136

© С. Б. Крих, О. В. Метель
© Отпечатано
ООО «Синяя Птица», 2018

ISBN 978-5-9907320-8-7

Аннотация. Предлагаемое читателю учебное пособие при-


звано помочь при освоении программы отдельного спецкурса или
служить дополнительной литературой при освоении более ши-
роких курсов, посвящённых историографии всеобщей истории
или советской историографии.

Для преподавателей и студентов исторических факульте-


тов, а также всех интересующихся историей отечественной
исторической науки.
Содержание

Введение. Советская наука и изучение древней истории.........5


1. Актуальность и специфика предмета...........................................5
2. Советское историческое сознание: теория и практика...............9
3. Характеристика основных источников......................................12
4. Новые тенденции в изучении.....................................................22
5. Структура пособия и его роль в преподавании.........................24
Часть I. Советская история древности: институции..............26
1. История научных учреждений как научная проблема..............26
2. Институциональная структура советской историографии древ-
ности в 1920-х – первой половине 1930-х гг.................................29
3. Становление академических и университетских центров изуче-
ния древности во второй половине 1930-х гг................................40
4. «Институциональный ландшафт» советской историографии
древности в 1940–1980-е гг. ...........................................................49
Часть II. Советская история древности: люди.........................53
1. История историков как предмет изучения.................................53
2. «Центр» и «периферия»: основные этапы становления..........54
3. Эволюция дискуссий...................................................................58
4. Портреты на фоне эпохи.............................................................62
5. Повседневная жизнь....................................................................67
Часть III. Советская история древности: идеи........................93
1. Формации в древности: отыскать рабовладение.......................93
2. «Революция рабов»: самоназначенный заказ..........................103
3. Репрезентация знания: учебники и хрестоматии....................109
4. Стилистика.................................................................................. 116
5. Динамика публикаций: приёмы анализа научных текстов....125
Вместо заключения. Спорные аспекты...................................132
Список примерных вопросов по курсу....................................135
Основная литература..................................................................136
Введение. Советская наука и изучение
древней истории

1. Актуальность и специфика предмета

Традиционно обоснование актуальности предмета иссле-


дования вызывает сильный приступ скуки у студента-исто-
рика, когда он читает чужие труды, и тяжёлую депрессию,
если ему приходится писать о ней в собственных работах.
Вызвано это, безо всякого сомнения, той обязательностью
раздела, которая входит в противоречие с фундаментальным
характером самой исторической науки, изучающей что-ли-
бо потому что это очевидно интересно всем или неочевидно
интересно немногим – и в обоих случаях мало нуждающей-
ся в обосновании этого интереса.

В нашем случае, однако, разговор об актуальности яв-


ляется сугубо инструментальным моментом, важным для
историографического анализа ситуации. Дело в том, что со-
ветская историческая наука в последнее десятилетие стала
предметом живого внимания исследователей, и это требует
хотя бы предварительного объяснения. Если в первые пост-
советские десятилетия труды о прошлом этапе развития на-
уки были связаны во многом с попыткой «распрощаться» с
этим прошлым, разметить его в системе непротиворечивых
координат (а в крайних своих проявлениях – заклеймить),
то в настоящее время, которое с культурной точки зрения
иногда характеризуют как квазисоветский ренессанс, исто-
рики науки пришли к осознанию многозначности и сложно-
сти советского опыта, который именно по этой причине до-
стоин стать предметом специального изучения. В конечном
итоге можно говорить о том, что наш собственный опыт,
наше современное видение истории непрямым образом со-

5
относится с советским: частично следует из него, частично
воспроизводит схожую матрицу (на другом материале ис-
пользует те же механизмы его осмысления); следовательно,
познание скрытых механизмов действия советского истори-
ческого сознания позволит нам адекватно оценить своё со-
стояние в настоящем.

Сказанное выше можно обозначить как общую акту-


альность изучения советской историографии. Какова роль
исследования советской науки о древности в этом плане?
Прежде всего, в разных исследовательских полях советская
историография проявляла себя по-разному, что было свя-
зано как с разными «стартовыми позициями» (состоянием
этих сфер в дореволюционный период), так и с разной сте-
пенью идеологической актуальности с точки зрения партий-
ного руководства. Поскольку Советская власть видела свою
предысторию в периоде Парижской коммуны, а её истоки,
в свою очередь, во времени Великой Французской револю-
ции, то в целом более ранние периоды поначалу восприни-
мались как примерно одинаково неактуальные и имеющие
лишь «методологическое» значение для разработки более
важных вопросов. С развитием советской идеологии и исто-
риографии ситуация изменилась, появились темы и сюжеты,
которые обладали повышенной актуальностью, поднимав-
шей их над собственной эпохой: это были революции и на-
родные восстания, социальные движения (в том числе рели-
гиозные, которым полагалось искать классовую трактовку),
атеистические идеи (поиск которых также стал отдельной
сферой занятий целого ряда советских гуманитариев). До-
полнялся и осложнялся этот процесс полемической функ-
цией советской науки, которая должна была критиковать
зарубежную («буржуазную») историографию. Тем самым,
изучение древности в советской историографии актуализи-
ровалось, но, ввиду особенностей материала, не точно так
6
же, как изучение средневековья или Нового времени. Пер-
вобытность, кстати говоря, первоначально рассматривалась
в тесном соотнесении с древностью, и до конца размеже-
вание между этими эпохами не произошло (во многом бла-
годаря тому, что в школьном образовании первобытность
включалась в историю древнего мира, как происходит это
и по сей день). Актуальность же этого периода была четко
определена в начале 1930-х гг. этнографами, полагавшими,
что изучение первобытного коммунизма открывает дорогу к
преодолению пережитков родовых отношений у современ-
ных народов СССР и построению социализма, минуя капи-
тализм. Так или иначе, только изучение того, как исследова-
лись различные эпохи и регионы мировой истории в совет-
ской науке позволит получить полноценное представление
об особенностях советской историографии.

При этом советский опыт невозможно исследовать точно


так же, как большинство других историографических тра-
диций. Поскольку он был тесно связан с масштабным соци-
альным экспериментом в уникальной по своему положению
в мировом историческом процессе стране (вариация восточ-
но-христианской цивилизации, подвергшаяся сильной ве-
стернизации), то работа историка науки с этим материалом
требует специальной методики. Базовое отличие от других
традиций историописания (прежде всего, национальных ев-
ропейских, включая и русскую дореволюционную), о кото-
ром следует сказать в первую очередь, заключалось в том,
что советская наука обладала другими характеристиками
автономности по сравнению с «классическим» вариантом
науки как отдельной подсистемы общества, которые можно
в первом приближении описать как слабость и проницае-
мость границ института науки для внешних воздействий.
При этом, на наш взгляд, радикальное представление о пол-
ном отсутствии автономии советской науки следует считать
некорректным.
7
Самым простым выходом из этого затруднения являет-
ся, конечно, замена характеристик «классической» науки
на характеристики науки советской: например, на смену
«автономности» (основанной на «объективизме») можно
поставить «идеологизированность» (основанную на «пар-
тийности»), а затем, исходя из этих характеристик, давать
оценку процессам в советской науке. Мы полагаем, что этот
ход методологически неверен: во-первых, в изучении евро-
пейской научной традиции разрешены ещё далеко не все во-
просы, которые бы давали возможность понимать, какие её
характеристики можно считать «образцовыми», во-вторых,
характеристики советской науки в настоящее время явля-
ются в ещё большей мере приблизительными, и многие из
этих выводов следует проверять и перепроверять на новом
материале, в-третьих, небезупречен сам приём трактовки
всех процессов в науке при опоре на её базовые характери-
стики – таким образом могут быть упущены важные детали
в исследовании, а единственным позитивным результатом
станет стандартизация наших знаний – достижение, которое
в гуманитарных науках чаще бывает похоже на потерю.

Именно поэтому мы исходим из другой методологиче-


ской предпосылки: общие характеристики советской науки,
которые так или иначе формулируются современными ис-
следователями, должны применяться не столько как осно-
ва исследования, сколько как его гипотеза, которая может
подтверждаться, корректироваться или опровергаться в про-
цессе работы с конкретным материалом. Непосредственной
целью изучения в настоящее время должно стать скорее вы-
яснение отдельных элементов, законосообразностей функ-
ционирования советской науки в целом (и советской исто-
риографии в частности), повышение верифицируемости на-
шего знания; итоговые же характеристики советской науки
могут быть даны только по результатам этой масштабной
работы.
8
Тем не менее, для начальной точки изучения важен ряд
общих представлений о специфике советского восприятия
истории, которые мы, не претендуя, согласно заявленной
методологии, на их конечный характер, постараемся ниже
обрисовать.

2. Советское историческое сознание: теория


и практика

Согласно официальному дискурсу, советская историче-


ская наука была марксистской. Можно обсуждать, насколь-
ко это заявление соответствовало «реальному» положению
дел (т.е., насколько действительно марксистскими были
установки советской науки, как они соотносились с повсед-
невной научной деятельностью историков и т.п.), но, при
всех возможных оговорках, это заявление следует признать
соответствующим истине. По крайней мере, советская исто-
рическая наука считала себя марксистской и тратила замет-
ные ресурсы на то, чтобы эта характеристика определяла
весь её облик.

При этом, если мы будем говорить о советском историче-


ском сознании как о более широкой категории, включающей
в себя не только представления людей науки и их труды, но
и взаимодействие науки с обществом по линиям образова-
ния и популяризации знаний, то должны будем признать,
что такая характеристика будет явно недостаточной.

Прежде всего, теоретические основы советской истори-


ософии не оставались неизменными. Если в первое десяти-
летие Советской власти в их основе лежали самые извест-
ные произведения Маркса и Энгельса (часто ещё неудовлет-
ворительно переведённые на русский язык), дополненные

9
трудами авторов, которые вскоре были вытеснены из канона
(такими, как К. Каутский и Г.В. Плеханов), то в сталинский
период 1930-1950-х гг., наряду с появлением собраний со-
чинений Маркса, Энгельса и Ленина, выдвигается общая
схема исторического процесса, созданная под эгидой и при
участии Сталина (прежде всего, в книге «История ВКП (б).
Краткий курс», 1938), которая постепенно детализирует-
ся применительно к разным историческим эпохам (о роли
истории древности в этом процессе см. Ч. III, 1) и сферам
общественной жизни (например, история философии). По-
слесталинский период начинается под знаком «возвраще-
ния к Ленину», дополняемому в отдельных сферах также
попытками новых трактовок Маркса («вторая дискуссия об
азиатском способе производства»), отсылки к ним вскоре
начинают дополняться ссылками на ближайшие решения
партийных съездов, что выдаёт растущую ритуализацию ис-
пользования теоретической базы. Попытка обновления этой
базы за счёт использования современных западных теорий
вызвала резкую отрицательную реакцию (выступление А.И.
Данилова против структуралистских поисков советских
учёных1), и в позднее советское время теоретический поиск
фактически прекращается.

Соотношение между теорией и практикой исторического


исследования в советский период до сих пор остаётся пред-
метом дискуссий. В настоящее время нельзя подтвердить
ни крайние версии, согласно которым советские историки
находились целиком под гнетущим воздействием единой
теории (см. выше) и единообразной терминологии, либо,
напротив, ритуально употребляя общие формулировки, в
узкоспециальных темах оставались фактически в простран-
стве «чистой науки», ни эволюционную версию, согласно
1 Подробнее см.: Крих С.Б. Быть марксистом: крест советского историка // Мир
историка. Историографический сборник. Выпуск 8. Омск, 2013. С. 54–78.

10
которой нарастающий догматизм сталинского периода сме-
нился относительной открытостью дискуссий в 1960-е гг. и
фактическим отсутствием серьёзного контроля за содержа-
нием профессиональных работ в 1970–1980-е гг.

Удовлетворительное единственное объяснение невоз-


можно здесь, по меньшей мере, по ряду объективных при-
чин. Во-первых, жизненные обстоятельства, научные стра-
тегии и личные установки у разных учёных отличались,
причём речь идёт как о поколенческом факторе, так и об
индивидуальных характерах; соответственно, отличались
и их реакции на восприятие и использование формально
обязательной теории. Во-вторых, до сих пор недостаточ-
но изучено влияние этой теории во всех её разнообразных
формах: чаще всего историки науки концентрируются на
анализе осознанного использования (или неиспользования)
цитат из «классиков марксизма-ленинизма», той или иной
терминологии, но даже в плане анализа трудов историков
нужно говорить о более глубоких процессах – изменении
стилистики текста, его образности, появлении особого типа
построения повествования. Внедрение теории на уровень
школьного обучения закладывало основы мировосприятия
советского человека с ранних лет, заставляя его выделять
важные и второстепенные для исторического процесса яв-
ления и события. Именно поэтому за современной россий-
ской наукой до сих пор тянется шлейф советского сознания
истории, которое сохраняется в том числе на личном уров-
не и иногда даже при критическом отношении конкретного
учёного к марксизму как теории и советскому времени как
периоду в развитии науки.

Таким образом, можно фиксировать, что советское исто-


рическое сознание, которое часто специфически перекоди-
ровало марксистскую теорию, стало в итоге своеобразным

11
этапом развития отечественной исторической мысли, смог-
ло по-своему продолжить её поиски. Условно говоря, М.Н.
Покровский – возможно, не лучший продолжатель В.О.
Ключевского, но тем не менее в его творчестве марксист-
ская историография пытается продолжать российскую. Точ-
но так же в сфере изучения древности рост значения соци-
ально-экономического анализа хоть прямо и не продолжает
поисков М.И. Ростовцева, но соотносится с ними – фактиче-
ское влияние Ростовцева на становление науки о древности
в СССР было гораздо выше, чем это признавалось тогда и
осознаётся сейчас. В итоге были усилены те черты, кото-
рые отличали советскую науку, поскольку в той или иной
мере проявлялись на разных стадиях её существования и у
совершенно разных учёных: апелляция к уже найденному
базовому объяснению сущности исторического процесса
(классовый анализ); отношение к западной исторической
традиции как к превзойдённой и исчерпанной («кризис
буржуазной историографии»); особенное понимание об-
щественной пользы научной работы («социальный заказ»,
«партийность»). Постепенное преодоление этих установок
и привело к фактическому исчерпанию «советского» содер-
жания в практике работы историков в конце 1980-х гг., а их
сохранение в ослабленном и переформатированном виде
позволяет характеризовать последующие четверть века как
постсоветский период развития российской историографии.

3. Характеристика основных источников

Труды историков. Даже если историк науки не исследу-


ет специально научные тексты, сама его работа становится
возможной только потому что такие тексты существуют –
ведь именно они являются основной формой развития и со-
хранения научных знаний.
12
При анализе советских исторических трудов следует
помнить о том, что, взятые в целом, они часто не могут
считаться адекватными выразителями взглядов их авторов.
Если в других историографических традициях должны де-
латься поправки на объективные ограничения языка, кото-
рые не всегда позволяют историку высказать свою мысль в
полной мере, и на интересы издателей, то для советского ва-
рианта важно учитывать также идеологическую цензуру и
самоцензуру. Поэтому часто текст свидетельствует больше
не о том, что считал автор, а о том, что он считал возмож-
ным высказать. Тем не менее, никакие усилия автора (ни
по тому, что написать, ни по тому, чего не формулировать)
не проходят для текста бесследно: написанное свободно и
написанное после долгих колебаний и правок всегда отли-
чаются, и даже если утрачены неопубликованные заметки,
наброски и ранние редакции, анализ текста позволяет уви-
деть хотя бы незначительные маркеры, свидетельствующие
об обстоятельствах, в которых этот текст создавался. Даже
самая упрямая редактура не в состоянии полностью лишить
текст индивидуальности его автора, поэтому при коррект-
ной работе становится возможным понять, какие идеи мы
можем считать действительно принадлежащими данному
историку – они бывают практически всегда лучше обосно-
ваны, а в случае яркой авторской индивидуальности осмыс-
лены в запоминающихся образах или ясно соотносятся со
структурой повествования. Именно поэтому исследователь
(или студент), работающий с текстом, должен избегать того,
чтобы, взяв любую общую фразу из прочитанного им труда,
объявлять её выражением точки зрения конкретного автора,
не проверив при этом, насколько она органично вплетена в
авторское повествование. Ему следует также помнить (но не
всегда использовать) правило советских историков после-
военного времени: не читать первую (вводную, теоретиче-
скую) главу в советских книгах.
13
Наконец, даже если не поднимать вопроса о взглядах
того или иного автора, советские исторические труды пред-
ставляют собой интересный источник с точки зрения того,
как вообще конструируется образ эпохи (в нашем случае,
древности). В этом случае как раз общие формулировки,
изменение представлений о том, на чём следует (а на чём
нет) делать исследовательский акцент, степень интеграции
теории в научную практику могут послужить предметом
историографического анализа. Здесь уместно применение
методов контент-анализа, которые помогают увидеть, как
менялся словарь основных терминов советской эпохи, ана-
лиз применения (включая его частоту и расположение в тек-
сте) цитат из «классиков марксизма-ленинизма» и т.п.

Не меньшую пользу представляет рассмотрение основ-


ных тем исследования советской историографии, в том чис-
ле с точки зрения выхода научной продукции по ним (книг,
статей, диссертаций, методических пособий) и связи меж-
ду открытиями в научной литературе и их репрезентацией
в литературе научно-популярной и учебной. Общий круг
только научной литературы по истории древности, издан-
ной в советский период, довольно широк – это сотни имён
авторов, некоторые из которых оставили по себе несколько
сотен трудов (как В.В. Струве).

Мемуарная литература. Количество мемуарных свиде-


тельств, из которых можно получить относительно замет-
ное количество информации о древней истории и историках
в советский период, сравнительно невелико, тем не менее их
возможно разделить на две группы: изданные в советский
период (с подразделением на изданные в СССР и за рубе-
жом) и изданные в постсоветский период (с подразделени-
ем на написанные в советское время и по его завершении).
Мемуары интересны необычными деталями и, в значитель-

14
ной мере, точкой зрения на процессы, не всегда выраженной
прямо, но всегда отражающей те или иные взгляды автора.

Мемуарные труды, изданные в советский период в СССР.


Поскольку дистанция между событиями и мемуаристом
была чаще всего невелика, то мемуарный жанр был срав-
нительно скудным. Его элементы можно наблюдать в ра-
ботах, которые писались к юбилеям Октябрьской револю-
ции или крупных учёных. Иногда воспоминания обладали
столь притягательной силой, что автор мог начать с них и
собственное историографическое исследование2, это могли
быть весьма интересные и характерные детали, но они в лю-
бом случае были немногочисленными3.

Мемуарные труды, изданные в советский период за ру-


бежом. Публикация за рубежом позволяла (и предполагала)
большую критичность и свободу высказываний, но число
таких текстов было ещё меньше появившихся в Советском
Союзе. Пожалуй, единственной работой, вышедшей из-под
пера самого участника событий, стала книга бывшего со-
трудника сектора древней истории Института истории РА-
НИОН Д.П. Кончаловского, изданная в 1971 г. в Париже4.
В ней были собраны как воспоминания автора о своей на-
учной деятельности в Советской России, так и его письма к
близким людям. И хотя многие детали, сообщаемые Конча-
ловским оказываются неточными или просто ошибочными,
2 Колобова К.М. Восстания рабов в античном обществе V-I вв. до н.э.
(историографический очерк) // Проблемы всеобщей истории. Историографический
сборник. Л., 1967. С. 5–28.
3 Так, в некрологе профессора Б.В. Казанского, построенном по типичному
сочетанию «биография + научные труды» авторы приводят деталь, которую они
получили благодаря знакомству с личным архивом: «Примечательно, что на оттиске
“яфетидологической” статьи, преподнесённом Ю.Н. Тынянову, сделана шуточная надпись:
“Зима без снегу и безо льду и ещё без кой-чего, вот про Тристана и Изольду и написал
уклончиво”». Сергиенко М.Е., Сухачёв Н.Л. Профессор Б.В. Казанский (1889–1962) (из
истории кафедры классической филологии) // Вестник Ленинградского университета.
Сер. 2. 1984. Вып. 4 (23). С. 69.
4 Кончаловский Д.П. Воспоминания и письма. Paris, 1971.

15
сам «дух эпохи» передан мемуаристом вполне отчётливо.
Ряд слухов и рассказов о советских историках, правда, по-
лученных автором из вторых и третьих рук, вошел в работы
В.З. Рубинзона5. На исходе советского времени опять-таки
в Париже была опубликована биография С.Я. Лурье, из-
данная его сыном (Я.С. Лурье), под именем родственницы
(Копрживы-Лурье). Ценность этого источника в том, что он
описывает жизнь крупного учёного-антиковеда, перипетии
которой отразили процессы, происходившие с советской на-
укой (становление советской догматики, борьба с космопо-
литизмом), причём Я.С. Лурье не только интенсивно общал-
ся с отцом, но и имел доступ к его бумагам. Тем не менее,
следует учитывать, что перед нами не мемуары в собствен-
ном смысле слова, поэтому часто от начального источника
информации это сочинение отделяет ещё некоторое рассто-
яние, а кроме того, оно исключительно пристрастно6.

Мемуарные труды, написанные в советский и изданные


в постсоветский период. В относительно небольшой мере
касаются собственно исследователей древности мемуары
медиевиста Е.В. Гутновой7, которые начинались создавать-
ся уже в период поздней перестройки. В них хорошо видно
нарастание искренности и общих сомнений в правильности
советского строя, но при этом конкретные характеристики
учёных отличаются сравнительной сдержанностью, даже
Е.М. Штаерман, с которой мемуаристка дружила. Большей
свободой отличаются мемуары М.Е. Сергеенко (в поздних
прижизненных публикациях иногда: Сергиенко), которые,
однако, писались от случая к случаю и не представляют
собой единого сочинения8, – они посвящены в основном
5 Rubinsohn W.Z. Spartacus’ Uprising and Soviet Historical Writing. Oxford, 1987;
Он же. Муза Клио на службе КПСС // Время и мы. Нью-Йорк, 1990. Вып. 109. 161–175.
6 Второе издание: Лурье Я.С. История одной жизни. СПб., 2004.
7 Гутнова Е.В. Пережитое. М., 2001.
8 Сергеенко М.Е. Воспоминания о Бестужевских курсах и Саратовском
университете // Деятели русской науки XIX – XX веков. Выпуск второй. СПб., 2000. С.

16
1920‑м гг. Большой интерес представляет книга Л.А. Ель-
ницкого9, написанная целиком в советский период. Ельниц-
кий, не получивший не только степени, но даже диплома о
высшем образовании, побывавший в немецком плену, был
на периферии академических кругов Москвы, хотя одно-
временно в них активно вращался; поэтому его пристраст-
ный взгляд одновременно изнутри и со стороны позволил
запечатлеть те детали, которые никогда бы не рассказали
другие мемуаристы. Более спокойными, проникнутыми ис-
ключительным уважением к учителям, являются частично
изданные мемуары А.С. Шофмана10. Интересную вариацию
представляют собой воспоминания Л.Л. Ракова, прокоммен-
тированные и дополненные его дочерью11.

Мемуарные труды постсоветского времени. После 1991


г. авторы мемуаров могли уже безо всякого опасения оста-
навливаться на тех темах, которые до этого были предметом
обсуждения только в узком кругу знакомых: репрессий, тя-
жёлого финансового положения, цензуры, отчасти академи-
ческих интриг. Авторам приходилось теперь так или иначе
оценивать своё поведение в указанных ими условиях, объ-
яснять или оправдывать свою стратегию научной карьеры в
ситуациях «борьбы под солнцем». Жизни Н.М. Никольского
посвящена часть воспоминаний его вдовы Р.А. Никольской,
отличающихся личностным характером рассказа о послед-
них годах жизни минского учёного12. Исключительной лёг-
костью повествования отличаются воспоминания индолога
К.А. Антоновой «Мы востоковеды» (1992), в которых при-
280–303.
9 Ельницкий Л.А. Три круга воспоминаний. На паперти храма науки. М., 2014.
10 Шофман А.С. Не угаснет огонь Прометея (из истории советского
антиковедения). Глава первая. Ученики и коллеги // Мир историка. Историографический
сборник. Вып. 5. Омск, 2009. С. 370–410.
11 Лев Львович Раков. Творческое наследие. Жизненный пут / Автор-составитель
А.Л. Ракова. СПб., 2007.
12 Никольская Р.А. Воспоминания. Харьков, 2013.

17
ведено большое количество «академических» анекдотов,
если и не всегда точно отражающих реалии тех лет, то пере-
дающих впечатление о них в коллективной памяти; начиная
с военного времени, автор близко знала В.В. Струве, поэ-
тому посвятила ему занимательный очерк. «Книга воспо-
минаний» И.М. Дьяконова отличается преимущественной
концентрацией на до- и послевоенных годах, автор больше
сосредоточен на описании своего видения эпохи и своего
жизненного пути, но приводит достаточно портретов, пусть
и бегло обрисованных, историков того времени (преиму-
щественно исследователей Древнего Востока); пожалуй,
наибольшее внимание (критическое) уделено фигуре того
же В.В. Струве. Послевоенное время и поздний советский
период отражены также в серии интервью и воспоминаний
отечественных и зарубежных историков, опубликованных в
альманахе «Мир историка».

Интересным дополнением к существующим источникам


является архив фото- и видеоматериалов «Сова Минервы»,
который был создан по инициативе Н.В. Брагинской и В.В.
Файера13. Интерес представляет и фильм «Киркенесская
этика. Игорь Михайлович Дьяконов», который состоит из
отрывков бесед с И.М. Дьяконовым, снятых в начале 1990-х
гг.

Архивные источники.

Ценность архивных источников заключается в том, что


они могут сохранять те данные, которые изначально не под-
лежали публикации, и потому позволяют увидеть корни
того, что позднее стало общеизвестно или узнать о тех ва-
риантах, которые позже были отсеяны: черновики научных
трудов, переписка авторов, обсуждение концепций, неопу-
13 Сова Минервы. Каталог видео- и аудиомемуаров по истории антиковедения //
http://librarius.narod.ru/sova/catalogos.htm (дата обращения 04.01.2018).

18
бликованные доклады – всё это даёт возможность увидеть
историографический процесс гораздо более полно, а часто
и вовсе переоценить известную информацию.

Огромные возможности предоставляют Архив Россий-


ской Академии Наук – как московское, так и петербургское
его отделения – и архивы отдельных академических ин-
ститутов (например, Института российской истории РАН,
получившего на хранение многие документы Института
истории АН СССР). Причём, АРАН ведёт работу по оциф-
ровке своих материалов, и часть из уже оцифрованных и
находящихся в открытом доступе касается изучения исто-
рии древности. Конечно, академические архивы представ-
ляют информацию не только о работниках, находившихся в
штате этих структур, но всё-таки преимущественно о них.
Поэтому для исследователя полезно обращение к фондам
Российского государственного архива социально-политиче-
ской истории и Государственного архива Российской Феде-
рации, содержащим сведения об изучении древней истории
в коммунистических университетах СССР, а также универ-
ситетским архивам (доступ к которым, однако, значительно
затруднён). Менее изученными остаются провинциальные
архивы, в которых при этом содержится и меньше инфор-
мации об изучении древней истории – тем не менее, в со-
вокупности работа с такими архивами, как Национальный
Архив Республики Татарстан (НАРТ, Казань) или архивы
местных университетов, в которых в советское время дей-
ствовали кафедры древнего мира, может предоставить до-
статочно данных для обобщения. Для получения информа-
ции об историописании в социалистических республиках
полезно обратиться к данным архивов республик бывшего
Советского Союза – часть из которых также оцифрована.

19
При этом существуют документы, которые до сих пор не
попали в государственные архивы любого уровня и хранятся
в виде домашних архивов у родственников исследователей.
Доступ к ним всегда индивидуален, а стандартизированное
их описание фактически невозможно, тем не менее работа с
ними может предоставить информацию, которая позволяет
пополнить представления о провинциальной и вообще пе-
риферийной историографии.

Работа с архивными источниками требует не только тща-


тельности и сопоставления сведений из разных архивов, но
и ставит перед историографом моральные вопросы. Архивы
могут сохранить не только деловую переписку или упоми-
нания финансовых трудностей, но и любовные письма; в
письмах деловых могут содержаться резкие, неконвенцио-
нальные высказывания. В общем и целом мы считаем нуж-
ным предложить следующую политику в этом случае: там,
где данные высказывания не могут быть напрямую проеци-
рованы на научную (академическую, преподавательскую,
общественную) деятельность историка, следует избегать
приведения наиболее интимных высказываний, предпочи-
тая потерять красивую цитату, нежели нарушить границы
личного пространства давно ушедших людей. Публикация
целиком такого рода документов, на наш взгляд, нежела-
тельна, а их пересказ должен всегда иметь в виду историо-
графические цели.

Художественные произведения.

В случае с историографией древности, художественные


произведения советского периода (картины, кинофильмы,
мультипликация, беллетристика) играют по преимуществу
вспомогательную роль. Тем не менее, можно встретить от-
дельные упоминания, указывающие на степень распростра-

20
нения знаний о древности за пределами круга профессио-
нальных историков. Так, вскользь о циклизме и Т. Момм-
зене говорится в «Круге первом» А.И. Солженицына, «ре-
волюция рабов» упоминается в романе Ю.О. Домбровского
«Факультет ненужных вещей», а проблема историчности
Иисуса рассматривается в одной из его сюжетных линий
(то же с меньшей степенью историографической ценности
относится и к «Мастеру и Маргарите» М.А. Булгакова, и к
«И дольше века длится день» Ч. Айтматова). Если истори-
ческие стихи и романы о поздней античности в творчестве
В.Я. Брюсова относятся и по датировкам, и по сути к Сере-
бряному веку, то произведения В. Яна («Огни на курганах»,
«Финикийский корабль», «Спартак»), И.А. Ефремова («На
краю Ойкумены», «Таис Афинская»), а в поздний период
пьесы Э.С. Радзинского или немногие песни В. Высоцко-
го («Как-то вечером патриции…») характеризуют уже круг
интересов советской культуры. Были и поэты, в чьём твор-
честве рецепция античности являлась важной характери-
стикой (О. Мандельштам, Д. Самойлов)14. Небольшие худо-
жественные произведения с целью популяризации знаний о
древнем мире у юношества создавались самими советскими
историками (С.Я. Лурье, М.Е. Сергеенко). Архивы сохрани-
ли и неопубликованные произведения об античности (роман
«Дион» Е.А. Миллиор).

Советское кино может дать материал по тому, как меня-


лось отношение к учёным и учителям истории в разные вре-
мена советской эпохи: например, от прямолинейного «Суда
чести» (1948) через проблематизирующий «Доживём до по-
недельника» (1968) до практически пародийной «Большой
перемены» (1972–1973). Так или иначе, упрямый исследо-
ватель, равно как и заинтересованный студент, смогут найти
14 См., например: Рим и Италия: историческое прошлое в современных
измерениях / М.В. Григер, Э.М. Дусаева, Г.П. Мягков, Е.А. Чиглинцев, Л.М. Шмелёва.
Казань, 2017. С. 111–126.

21
гораздо больше полезных для себя примеров в обширном
материале советского художественного творчества.

4. Новые тенденции в изучении

В советский период попытки написания очерков по из-


учению древнего мира в СССР следует признать скорее
неудачными. В обобщающем труде «Очерки истории исто-
рической науки в СССР» наука о древности была представ-
лена крайне скудно – в IV томе (1966) был дан материал по
раннему периоду15, а в V томе (1985), посвящённом пери-
оду 1930–1960-х гг., материал по изучению древности от-
сутствовал вовсе. В учебном пособии «Историография ан-
тичной истории» (1980) советская традиция была дана уже
целиком, но при этом само освещение её сводилось к уров-
ню расширенной справки (что, правда, соответствовало об-
щему характеру пособия); справочно-описательными были
также очерки Постовской по изучению Древнего Востока
(1961), а в по сути историографической работе Никифорова
(1975, 1977) полемическая составляющая преобладала над
аналитической. Претензия на историографический анализ
была высказана в работах Слонимского (1970) и Нероновой
(1973), в которых хорошо видна советская историографи-
ческая схема: все события встраиваются в ход неуклонной
эволюции знания, а любые ответвления от неё воспринима-
ются как временные и закономерным образом преодолимые
помехи, которые не могли существенно повлиять на ход раз-
вития советской науки16.
15 Очерки истории исторической науки в СССР. Т. IV. М., 1966.
16 Историография античной истории / Под ред. В.И. Кузищина. М., 1980;
Постовская Н.М. Изучение древней истории Ближнего Востока в Советском Союзе (1917-
1954). М., 1961; Никифоров В.Н. Восток и всемирная история. М., 1977; Слонимский
М.М. Периодизация древней истории в советской историографии. Воронеж, 1970;
Неронова В.Д. Введение в историю древнего мира. Пермь, 1973. Попытки обобщения
пути советской историографии делались также К.П. Коржевой на исходе советской эпохи
и в начале постсоветского периода.

22
Такого рода позитивная схема всё менее воспринималась
в качестве заслуживающей доверия уже как минимум в кон-
це советской эпохи, о чём свидетельствует поздняя работа
В.Д. Нероновой (1992)17. Слом её, однако, вызвал к жизни
крайний критицизм к советскому историописанию вообще
– вплоть до выведения его за рамки научного дискурса18.
Авторы работ 1990-х гг. (и отчасти следующего десятиле-
тия) касались советской историографии в основном в целях
размежевания с ней, изучение её совершенно не входило в
их планы, а советский опыт оценивался как в целом нега-
тивный19.

Переоценке этого положения дел способствовало не-


сколько обстоятельств: исчерпание критического запала по
отношению к советско-марксистской догматике (и более
или менее полное её крушение), смена поколений в истори-
ческой науке (постепенное увеличение числа не антимарк-
систов, а немарксистов), осознание ценности как минимум
позднесоветского опыта (во многом вызванное критической
оценкой достижений постсоветского периода), рост в обще-
стве интереса к советскому периоду. Кроме того, появился
ряд работ, в которых более тщательно, с различных пози-
ций, оценивалась общая эволюция советской исторической
науки20. Это привело к тому, что изучение советской исто-
риографии древности также стало более детальным, на ме-
сто общих очерков приходит стремление к разработке более
узких тем.
17 Неронова В.Д. Формы эксплуатации в древнем мире в зеркале советской
историографии. Пермь, 1992.
18 Советская историография / Под ред. Ю.Н. Афанасьева. М., 1996.
19 См.: Фролов Э.Д. Русская наука об античности (историографические очерки).
СПб., 1999.
20 Дубровский А.М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция
истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950-е гг.). Брянск,
2005; Гордон А.В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009;
Сидорова Л.А. Советская историческая наука середины XX века: Синтез трех поколений
историков. М., 2008.

23
В результате в настоящее время идёт активная работа в
нескольких направлениях: особенное внимание привлекает
история раннего советского антиковедения (в сфере асси-
риологии – В.В. Емельянов), включая сюда же и вопросы
обучения древней истории (А.М. Скворцов), и особенности
рецепции античного наследия (Е.А. Чиглинцев), история
институций (О.М. Метель) и их связи с судьбами отдельных
историков (С.Г. Карпюк), история советской египтологии
(И.А. Ладынин), наука о древности в советских республи-
ках (на примере Белорусской ССР – О.И. Малюгин), ана-
лиз научных текстов в плане образа древности (С.Б. Крих)
и в плане изучения религий (О.В. Метель). Данное пособие
нельзя считать кратким изложением достижений последних
лет в этих областях, но без них его создание было бы невоз-
можным.

5. Структура пособия и его роль в


преподавании

Пособие не может заменить лекции или даже служить


их точным планом, его структура построена таким обра-
зом, чтобы служить удобным справочным ориентиром при
разнообразном построении курса конкретными лекторами.
Элементы хрестоматии введены не для того, чтобы заме-
нить собою источники – любой опытный преподаватель
или интересующийся студент может сам найти достаточно
похожих (или отличных) примеров; приведённые данные
важны авторам для того, чтобы показать, каким образом
можно работать с источниками, насколько они в состоянии
осветить проблему с разных точек зрения и какие результа-
ты способна принести их критика.

24
Тем самым, пособие призвано служить скорее отправной
точкой в дальнейшем познании материала и расширенной
методической рекомендацией того, как можно построить
исследование указанного предмета или отдельных его под-
разделений. Цель пособия – не столько дать исчерпываю-
щие ответы на все вопросы, сколько стимулировать поиск
собственных ответов, в том числе и в ходе полемики с выво-
дами, представленными в самом пособии. Именно поэтому
авторы обошлись в целом очень скромной библиографией,
далеко не отражающей богатства наличествующей литера-
туры, но дающей основное представление о предмете21.

Для того, чтобы показать потенциал углубленной работы


с пособием, в конце каждого раздела приведены краткие ре-
комендации по тому, какого рода самостоятельные работы
могут быть даны студентам преподавателем. Понимая рас-
хождение условий преподавания и возможностей обеспе-
чения литературой и источниками (например, архивными
данными) в разных вузах, мы не стали формулировать кон-
кретные задания, перечислив лишь основные идеи, опора на
которые поможет преподавателю самому конкретизировать
тот или иной вариант работы.

Дробление на разделы также является хотя и неизбеж-


ной, но условностью, определённой формой систематиза-
ции информации, которая должна помочь её сопоставлению
и итоговому синтезу. При этом авторы пособия не претенду-
ют на то, что их форма систематизации является исчерпыва-
ющей, единственно возможной или тем более безупречной,
но, опираясь на свой опыт работы в университете, надеют-
ся, что она окажется полезной как для студентов, так и для
преподавателей.
21 Более подробную библиографию можно найти в следующем издании: Крих
С.Б. Советская историография древности: Восток, Греция и Рим. Методическое пособие
по спецкурсу по выбору (для студентов дневного и заочного отделений исторического
факультета направления 030600.62 – «История»). Омск, 2013.

25
Часть I. Советская история древности:
институции

1. История научных учреждений как научная


проблема

Изучение историографического процесса невозможно


представить без обращения к истории учреждений, связан-
ных с производством и трансляцией научного знания, по-
скольку очевидна значительность их роли в развитии иссле-
довательской традиции. Для большинства учёных научные
и образовательные институты являются основной «средой
обитания», оказывающей серьезное воздействие на ключе-
вые параметры их исследовательской работы. Именно они
прямо или косвенно влияют на выбор тематики проводи-
мых исследований, определяют их характер, форму пред-
ставления полученных результатов и их оценку коллегами.
Кроме того, принадлежность к тому или иному научному
центру задаёт уровень материального обеспечения учёного,
открывает или, наоборот, препятствует доступу к необходи-
мым инструментам и материалам. Институции неизбежно
формируют повседневные поведенческие паттерны иссле-
дователей, диктуя базовые принципы взаимоотношений с
коллегами, учениками и внешней средой. Иными словами,
институциональная принадлежность учёного вольно или
невольно влияет на все этапы его научной карьеры, начи-
ная от скорости их прохождения и заканчивая возможными
результатами. И без того серьёзное воздействие институций
на отдельного учёного и научное сообщество в целом мно-
гократно возрастает в переломные исторические периоды,
когда, как убедительно показали события российской исто-
рии прошлого столетия, сотрудничество с тем или иным
центром может стоить исследователю не просто репутации
или карьеры, но и жизни.
26
Однако, несмотря на сказанное, на сегодняшний день,
институциональная история отечественной исторической
науки является одним из наиболее неразработанных исто-
риографических сюжетов. Как не раз отмечали специали-
сты, на протяжении долгого времени исследования в обла-
сти истории научных учреждений проводились преимуще-
ственно в рамках предстоящих юбилеев организаций, что не
могло не накладывать свой отпечаток на содержание полу-
чаемых выводов22. Попытки же выйти за рамки «юбилей-
ного дискурса» не всегда оказывались удачными. Наиболь-
ших успехов на данном поприще добились специалисты по
истории дореволюционных университетов, реконструиро-
вавшие различные стороны университетской жизни XIX –
начала XX вв.23. Что же касается советского периода, то «ин-
ституциональный ландшафт» этого времени изучен весьма
фрагментарно как в хронологическом, так и в тематическом
аспектах. Наиболее разработанными являются сюжеты, свя-
занные со становлением советских научных институций в
Москве и Ленинграде в первые два десятилетия советской
власти, тогда как процесс развития столичных и особенно
провинциальных центров в 1940–1980-е гг. все еще ждёт
своего исследователя24.

22 См.: Вишленкова Е.А., Парсамов В.С. Университетские истории в России:


генезис жанров // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета
культуры и искусств. 2014. № 3. С. 164–172.
23 Приведём лишь минимум примеров: Вишленкова Е.А., Малышева С.Ю.,
Сальникова А.А. Terra Universitatis: Два века университетской культуры в Казани.
Казань, 2005; Вишленкова Е.А., Галиуллина Р.Х., Ильина К.А. Русские профессора:
университетская корпоративность или профессиональная солидарность. М., 2012;
Ростовцев Е.А. Столичный университет Российской империи ученое сословие, общество
и власть (вторая половина XIX – начало XX в.). М., 2017.
24 См., напр.: Алексеева Г.Д. Октябрьская революция и историческая наука в
России (1917–1923 гг.). М., 1968; Иванова Л.В. У истоков советской исторической науки
(подготовка кадров историков-марксистов в 1917–1929 гг.). М., 1968; Калистратова Т.И.
Институт истории ФОН МГУ-РАНИОН (1921–1929). Нижний Новгород, 1992; Гришаев
О.В. Создание Коммунистической академии и её роль в развитии исторической науки
в Советской России в 20-е гг. ХХ в. // Вестник ВГУ. Серия: История. Политология.
Социология. 2011. № 2. С. 27–33.

27
Сказанное выше будет справедливо и в отношении со-
ветской науки о древности. Изучая ее институциональную
структуру, историографы традиционно ограничивались
попытками реконструировать этапы эволюции нескольких
ключевых научных центров25. Отчасти этому способствова-
ло общее невнимание к историографическим сюжетам, дол-
гое время находившимся на периферии исследовательских
поисков историков древности; отчасти виной тому было
состояние наличной источниковой базы, требующей суще-
ственного расширения и обогащения за счет привлечения
новых материалов и новых типов источников (например,
устной истории). Именно поэтому подготовка настоящей
главы стала для её авторов нелегким делом. Фактически,
для нас был закрыт традиционный путь написания подоб-
ных текстов, предполагавший обобщение опыта, накоплен-
ного предшествующей исследовательской традицией и по-
строение на этом фундаменте некоторой непротиворечивой
целостности. Одновременно мы не могли избрать и прямо
противоположный путь, сосредоточившись на анализе од-
ного-двух примеров деятельности советских научных уч-
реждений исторического профиля. В обоих случаях мы ри-
сковали существенно исказить институциональную картину
эпохи. Именно поэтому нами был избран компромиссный
вариант. С одной стороны, наш раздел ориентирован на об-
щее знакомство читателя с этапами эволюции институцио-
нальной структуры советской историографии древности, с
другой, его отличает внимание к «казусам» – тем центрам,
которые в своей работе, на наш взгляд, наиболее ярко отраз-
или особенности своего времени.
25 См., напр.: Скворцов А.М. Антиковедение в первое десятилетие советской
власти: время эксперимента // Вестник Челябинского государственного университета.
2013. № 30. С. 114–118; Скворцов А.М. Секция древней истории Института истории
РАНИОН как центр антиковедения 1920-х годов // Вестник Челябинского государственного
университета. 2015. № 14. С. 159–165; Скворцов А.М. Роль ГАИМК в становлении
советского антиковедения // Вестник Челябинского государственного университета. 2015.
№ 24. С. 197–201.

28
2. Институциональная структура советской
историографии древности в 1920-х – первой
половине 1930-х гг.

До революции в России основными центрами изучения


древней истории являлись университеты. Здесь, на исто-
рико-филологических факультетах были собраны лучшие
научные силы страны, занимавшиеся разработкой соци-
ально-экономической, политической и культурной истории
древних обществ26. Октябрьская революция и последовав-
шие за ней реформы в научной и образовательной области
привели к резким переменам в сложившейся системе ор-
ганизации исследовательского пространства. Новая власть
стремилась к марксизации и советизации науки, вступив в
начале 1920-х гг. на путь «институциональных эксперимен-
тов», в полной мере затронувших и историографию древ-
ности. После реорганизации историко-филологических фа-
культетов, университеты на некоторое время потеряли ста-
тус главных центров разработки древневосточной и антич-
ной проблематики. Причины этого крылись и в «изгнании»
древней истории из образовательного пространства новых
факультетов, в учебных планах которых курсы подобного
профиля носили преимущественно вспомогательный харак-
тер27; и в смене состава преподавателей, многие из которых
26 Фролов Э. Д. Русская наука об античности: историографические очерки. С.
398.
27 Говоря об «изгнании» древней истории из вузовского образования первых
послереволюционных лет, мы отнюдь не полагаем, что эти дисциплины были абсолютно
исключены из учебных планов. Напротив, программы московских и ленинградских вузов
официально включали курсы по истории Древнего Востока, Древней Греции и Древнего
Рима, античной археологии, литературе и религии. Другое дело, что объем отводимых на
них часов был незначителен, а сами они нередко носили факультативный характер. См.:
Обозрение преподавания факультета общественных наук I М. Г. У. на 1922/1923 ак. год.
М., 1923; Учебный план, программы и пособия. М., 1929. Иногда же включение курсов
по истории древности в образовательный процесс и вовсе носило вынужденный характер,
как это было в Институте красной профессуры. В 1922–1925 гг. будущие «красные
профессора» должны были познакомиться с историей Древней Греции и Древнего Рима в
семинарах В.С. Сергеева, П.Ф. Преображенского и В.С. Рожицына. Десять лет спустя А.М.

29
умерли или эмигрировали; и, наконец, во введении боль-
шевиками нового принципа организации научной работы,
предполагавшего «отделение» последней от преподаватель-
ской деятельности28.

Место университетов в роли ведущих центров изучения


древности в 1920-е гг. попытались занять научно-исследо-
вательские институты и академии, получившие позднее, в
годы «культурной революции», статус «буржуазных». Пер-
вым среди них стал Институт истории, открывшийся в
1921 г. при факультете общественных наук (ФОНе) Первого
Московского университета29. В 1924 г. он, наряду с други-
ми гуманитарными институтами, вошёл в состав созданной
при университете Ассоциации, два года спустя обретшей
организационную самостоятельность и новое имя Россий-
ской ассоциации научно-исследовательских институтов30.
Согласно уставу, ей была поручена «организация научных
исследований в различных областях общественных наук,
изучение с точки зрения науки вопросов, вызываемых госу-
дарственными потребностями, подготовка кадров научных
работников»31. Ещё в 1921 г. в стенах Института истории
РАНИОН открылась секция древней истории. Кадровый со-
Панкратова и Т.М. Дубыня оправдывали подобное обращение к «неактуальной» тематике
отсутствием достаточного количества преподавателей-марксистов, когда «измученные в
ожидании руководителей-коммунистов слушатели требовали дать им хотя бы советски
близких профессоров, идущих к марксизму» и были готовы «брать у них то, что они могли
дать». См.: Дубыня Т., Панкратова А. Десять лет Института красной профессуры // Борьба
классов. 1931. № 8–9. С. 21.
28 Рождение этого принципа было связано с тем, что большевики опасались
чрезмерного влияния «буржуазных» профессоров на учащуюся молодежь, но
противопоставить им кадры «коммунистической профессуры» пока не могли. Правда,
справедливости ради стоит сказать, что указанный принцип никогда не проводился в
жизнь в полном объёме.
29 Лагно А.Р. Факультет общественных наук Московского университета как
школа подготовки специалистов для советского государственного аппарата // Ученые
труды. Вып. 7: Пятнадцать лет факультету государственного управления / под ред. Л. Б.
Логуновой. М., 2009. С. 297–311.
30 ГА РФ. Ф. А-4655. Оп. 1. Д. 9. Л. 1, 5.
31 Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 4. С. 234.

30
став этой секции отличался известной однородностью – её
сотрудниками были преимущественно специалисты в обла-
сти античной истории, получившие классическое дореволю-
ционное образование и до 1917 г. преподававшие в высших
и средних учебных заведениях Москвы. Так, председатель
секции специалист по истории Древней Греции Г.М. При-
горовский до революции являлся приват-доцентом Москов-
ского университета, археолог А.А. Захаров преподавал в
Московском археологическом институте, историк Древнего
Рима Д.П. Кончаловский, много лет работавший в Европе,
являлся сотрудником московских Высших женских курсов.
Примечательно, что ни один из названных авторов не был
марксистом. Позднее, находясь в эмиграции в Париже, Кон-
чаловский будет вспоминать Институт истории РАНИОН
как «последнее прибежище гуманитарных наук, свободных
от гнёта марксизма и принудительного контроля большеви-
ков», проводя параллели между работой этого института и
нэпом32. «Как в этой последней [экономической сфере] был
допущен частно-предпринимательский сектор, так и в РА-
НИОНе были допущены научные работники не-марксисты,
равно как доклады совершенно чуждые марксистского духа,
– писал историк. – Но рядом сидели также и яркие маркси-
сты, которых, однако, в секции древней истории не было ни
одного»33.

На протяжении 1920-х гг. в научно-исследовательской


работе секции древнего мира наблюдалась известная пре-
емственность. И научные сотрудники, и аспиранты разраба-
тывали несколько общих тем, одновременно реализуя инди-
видуальные исследовательские проекты. Так, согласно дан-
ным отчёта Института истории за 1923–1924 гг. работавшие
в его стенах историки древности изучали эгейскую культу-
32 Кончаловский Д. П. Воспоминания и письма. С. 190.
33 Там же.

31
ру в связи с новооткрытыми памятниками на юге России,
а также государственное и народное хозяйство по данным
греко-египетских папирусов34. Во второй половине 1920-х
гг. к этим темам добавились сюжеты историко-религиозного
характера35. Полученные выводы находили своё выражение
преимущественно в форме научных докладов, тогда как пе-
чатные труды появлялись сравнительно редко. Кончалов-
ский объяснял это финансовыми причинами, подчёркивая,
что большевики «только терпели РАНИОН» и поэтому вы-
деляли ему ничтожные ресурсы; «для печатания его трудов
не отпускалось бумаги, недостаток которой был настоящим
проклятием для каждого серьёзного издания… таким обра-
зом, за всё время своего существования Институт истории
смог выпустить только два сборника своих Трудов, и многие
серьёзные работы членов и сотрудников Института так и не
увидели свет»36.

Наряду с Институтом истории РАНИОН в 1920-е гг. к


числу «буржуазных» научных центров относилась Россий-
ская – Государственная академия истории материаль-
ной культуры (далее – ГАИМК). Она была открыта в 1919
г. по инициативе Н.Я. Марра вместо бывшей Археологиче-
ской комиссии и ставила перед собой задачу «всестороннего
научного исследования памятников древности, искусства,
старины и народного быта»37. На протяжении 1920-х гг. в
составе академии действовало четыре самостоятельных от-
деления, делившихся на разряды. История древности рас-
сматривалась сотрудниками археологического отделения,
которые изучали археологию и искусство Древнего Вос-
34 ГА РФ. Ф. А-4655. Оп. 1. Д. 156. Л. 5.
35 ГА РФ. Ф. А-4655. Оп. 1. Д. 182. Л. 13.
36 Кончаловский Д. П. Указ. соч. С. 192.
37 Длужневская Г.В. Деятельность Российской – Государственной академии
истории материальной культуры – Института истории материальной культуры АН СССР
в 1919–1940 гг. // От Древней Руси до современной России: сборник научных статей в
честь 60-летия А.Я. Дегтярёва. СПб., 2006 С. 351.

32
тока, Эллады и Рима, раннего христианства и Византии, а
также представителями художественно-исторического от-
деления, специализировавшегося в области греко-римского
искусства. Кадровый состав этих разрядов ГАИМК во мно-
гом был схож с составом секции древнего мира Института
истории РАНИОН: в 1920-е гг. здесь также практически не
было историков-марксистов. В это время сотрудниками ака-
демии были В. В. Струве, С. А. Жебелёв, В. К. Шилейко, А.
И. Доватур и др. В дальнейшем многим из них предстояло
стать создателями новой советской марксистской науки о
древности, пока же эти ученые были погружены в источ-
никоведческие штудии и археологические раскопки. Так, к
примеру, сотрудники разряда археологии и искусства Древ-
него Востока В.К. Шилейко, В.В. Струве и И.Г. Франк-Ка-
менецкий, согласно отчетам за 1927 г., занимались подго-
товкой к изданию важнейших эпиграфических документов
из русских собраний, а специалисты разряда греко-римско-
го искусства ещё в 1929 г. планировали в первую очередь
раскопки в Ольвии38.

Перелом в работе названных учреждений произошел в


конце 1920-х гг., когда в стране началась «культурная рево-
люция» и был взят курс на тотальную «марксизацию» иссле-
довательского пространства. Первой «жертвой» новой кам-
пании оказался Институт истории РАНИОН. Первоначаль-
но он был подвергнут реорганизации, предполагавшей пе-
реход ключевых позиций в руки историков-коммунистов39.
Для секции истории древнего мира эти изменения означали
сворачивание относительно свободного исследовательского
поиска и переход к изучению тех сюжетов, которые отны-
38 РА ИИМК. Ф. 2. Оп. 1-1927. Д. 1.Л. 32; ГА РФ. Ф. А-4655. Оп. 1. Д. 195. Л. 54.
39 Перипетии борьбы коммунистов с «буржуазными» профессорами в
стенах Института истории РАНИОН хорошо отражены в дневнике одного из лидеров
«марксистского» крыла института С.А. Пионтковского. См.: Дневник историка С. А.
Пионтковского / под ред. А. Л. Литвина. Казань, 2009.

33
не были признаны актуальными. В частности, к числу та-
ковых были отнесены проблема предпосылок феодализма в
Средиземноморье в эллино-римскую эпоху и вопрос о ка-
питализме в античном мире40. Следующий шаг в отноше-
нии секции и вовсе привел к её фактическому упразднению,
когда она оказалась объединена с секцией средневековой и
новой истории в одну общую структуру – секцию всеобщей
истории. Правда, и в таком качестве ей не пришлось долго
существовать. Осенью 1929 г., исчерпав все попытки рефор-
мировать институт, представители «исторического фронта»
во главе с М.Н. Покровским пошли на радикальные меры и,
обвинив сотрудников в «демарксизации» молодежи, «пере-
двинули» данную структуру из системы РАНИОН в «марк-
систскую среду» Коммунистической академии. Как говорил
Покровский в своей речи на открытии нового «комакадеми-
ческого» института, «опыт работы с Институтом истории
РАНИОНа и в Институте истории РАНИОНа показал нам,
историкам-коммунистам, что какие бы мы старания ни упо-
требляли, но Институт истории РАНИОНа не сделается ор-
ганом той науки, которую мы единственно признаём наукой
и по пути которой мы можем вести подрастающее поколе-
ние историков»41.

В Институте истории Комакадемии изучение древних об-


ществ продолжалось недолго. Первоначально в его составе
была образована социологическая секция, вскоре реорга-
низованная в секцию докапиталистических формаций. Эта
секция объединяла различные группы сотрудников, начи-
ная от бывших членов секции древней истории Института
истории РАНИОН (Г.М. Пригоровский, В.К. Никольский), и
заканчивая специалистами в области истории развития об-
щественных форм (П.И. Кушнер), бывшими троцкистами,
40 ГА РФ. Ф. 4655. Оп. 1. Д. 182. Л. 1.
41 Покровский М.Н. Институт истории и задачи историков-марксистов // Историк-
марксист. 1929. № 14. С. 3.

34
переведёнными на научную работу в порядке «понижения
в должности» (М.П. Жаков) и аспирантами-выдвиженцами
из состава «коммунистической молодежи» (В.Г. Левен, Л.В.
Баженов). Их научная работа была связана с решением по-
литически актуальных задач – разработкой марксистско-ле-
нинской концепции истории древности. Однако достигнуть
этой цели сотрудники «комакадемической» секции не смог-
ли, и в 1933 г. Институт истории отказался от универсализма
в постановке исследовательских задач, предложив бывшим
специалистам в области истории докапиталистических об-
ществ перейти к изучению более актуальных и злободнев-
ных сюжетов.

Иной оказалась судьба ГАИМК, превратившейся в первой


половине 1930-х гг. в главный марксистский научно-иссле-
довательский центр по изучению истории докапиталистиче-
ских обществ в СССР42. Это стало возможным благодаря ре-
организации академии на рубеже 1920-х – 1930-х гг., когда
для борьбы с «ползучим эмпиризмом, бессилием или неже-
ланием выйти из замкнутого мира вещей»43 её руководство
было передано в руки историков-партийцев44. Облик новых
лидеров «фронта истории доклассового общества» был раз-
личен. С.Н. Быковский, М.М. Цвибак, А.Г. Пригожин и В.Б.
Аптекарь принадлежали к историкам новой генерации. Ак-
тивные участники Гражданской войны, члены партии, они
прошли обучение в советских учебных заведениях и полу-
чили назначение в ГАИМК для борьбы с «классовыми вра-
гами». Правда, собственно научной работой в 1920-е гг. из
них занимался только В.Б. Аптекарь, специализировавший-
ся в области яфетической теории; С.Н. Быковский препо-
42 Постановление Коллегии Народного Комиссариата по просвещению РСФСР
от 7-го января 1934 г. // Проблемы истории докапиталистических обществ. 1934. № 2. С.
125.
43 В ГАИМК // Проблемы истории материальной культуры. 1933. № 9–10. С. 75.
44 Платонова Н.И. История археологической мысли в России. Вторая половина
XIX — первая треть XX века. СПб., 2010 С. 232–238.

35
давал в Вятском педагогическом институте, М.М. Цвибак
и А.Г. Пригожин находились на практической партийной
работе и за связи с оппозицией во второй половине 1920-
х гг. были направлены в провинцию (в Среднюю Азию и
на Дальний Восток соответственно). Но, как писал в своем
дневнике по случаю открытия в 1932 г. Московского отде-
ления ГАИМК известный русский археолог В.А. Городцов,
«на Руси давно так повелось, что пирожник без пирогов,
сапожник без сапог, ну и академику отчего бы не быть без
всякого образования и без каких-либо научных трудов»45.
На этом фоне несколько отличалась фигура Ф.В. Кипари-
сова, назначенного ещё в 1929 г. заместителем председате-
ля ГАИМК, ведь он был сыном преподавателя Московской
духовной семинарии и получил неплохое образование. В
1915 г. окончил Петроградский университет по отделению
классической филологии, но на протяжении последующих
лет наукой профессионально не занимался, работая сначала
на железной дороге, а затем в редакциях нескольких журна-
лов. Правда, еще в начале 1920-х гг. он добивался перевода
на научную работу в ИКП, но, вероятно, его просьба так и
не была удовлетворена46. Наряду с представителями новой
«партийной прослойки», только приступавшими к пости-
жению законов развития доклассовых обществ, на рубеже
1920 – 1930-х гг. в ГАИМК были приняты уже известные
или только начинающие ленинградские историки-маркси-
сты С.И. Ковалёв, К.М. Колобова, С.А. Семенов-Зусер и др.
Вместе с тем, в отличие от Коммунистической академии, в
ГАИМК, несмотря на проходившие чистки, продолжали ра-
ботать и многие прежние её члены, вынужденные, однако,
принять новые правила игры (В.В. Струве, С.А. Жебелёв).

Одновременно с кадровыми перестановками началась


45 Василий Алексеевич Городцов: дневник 1928–1941 гг.: в 2 книгах / сост. И.В.
Белозерова и др. М., 2015. Кн. 1. С. 391.
46 ГА РФ. Р-5284. Оп. 1. Д. 16. Л. 16.

36
организационная перестройка ГАИМК, выразившаяся в соз-
дании на месте прежних отделений новых секторов. Всего
было создано три сектора, древняя история была передана в
секторы доклассового и рабовладельческого общества, каж-
дый из которых, в свою очередь, делился на группы и брига-
ды. Так, в частности, сектор рабовладельческого общества,
возглавляемый С. И. Ковалёвым, включал в свой состав три
группы: промышленности античных колоний Северного
Причерноморья, сельского хозяйства в Северном Причер-
номорье, по изучению этнического, профессионального и
классового состава населения Северного Причерноморья.
В 1934 г. сектора превратились в институты, в свою оче-
редь состоявшие из секторов и кафедр. Всего было созда-
но 4 института: Институт истории доклассового общества,
Институт истории рабовладельческого общества, Институт
истории феодального общества, Институт исторической
технологии.

Произошедшие изменения не могли не отразиться на те-


матике научной работы ГАИМК. По словам сотрудницы од-
ного из секторов академии того времени М.А. Тихановой,
в начале 1930-х гг. на смену истории материальной культу-
ры, понимаемой Н.Я. Марром и его сторонниками «как со-
вокупность всего, что создаётся человеком из материи, т.е.
всего вещественного, что создаётся трудом человека», при-
шло изучение «истории материального производства дока-
питалистических социально-экономических формаций»47.
На практике это означало полное «выпадение» из работы
ГАИМК истории искусства. Более того, решающую роль
в работе академии в этот период играла разработка общих
проблем развития докапиталистических формаций, что, в
частности, находило выражение в постановке теоретических
47 Смирнов Н.Ю. Заметки М. А. Тихановой по истории РАИМК – ГАИМК в 1920
– 1930-е гг. (публикация полного текста статьи 1980 г.) // Археологические вести. 2013. №
19. С. 296–297.

37
докладов, призванных сформулировать новое марксистское
видение истории древности. По воспоминаниям К.М. Ко-
лобовой, на обсуждении этих докладов, как, впрочем, и в
целом в ГАИМК, царила творческая атмосфера, сочетавшая
в себе элементы доброжелательности и демократизма, а не-
редко разворачивавшиеся вокруг основных положений, вы-
двинутых докладчиком, дискуссии хотя и протекали остро
и бурно, были нацелены на главное – открытие истины48.
Однако её оптимистическое видение не разделяли не только
последующие поколения исследователей, но и современни-
ки. Так, И.М. Дьяконов в своих воспоминаниях (тоже в ка-
кой-то степени предвзято) сообщает следующие сведения о
докладе, сделанном в 1933 г. в ГАИМК В. В. Струве: «Мой
брат Миша сообщил мне, что на днях в ГАИМК’е состо-
ится большое заседание с докладом В. В. Струве “Возник-
новение, развитие и упадок рабовладельческого общества
на древнем Востоке”. Влиятельность В.В. Струве уже в то
время была очень велика, и о докладе заранее говорили как
о событии весьма большого значения… ГАИМК помещался
с самого своего основания в Мраморном дворце (потом там
был Музей Ленина). Мы пришли довольно поздно; громад-
ный (как мне показалось) зал был полон народу – сидело не-
сколько сот человек. Заседание открыл Пригожин – вместе с
Маториным первый в Ленинграде теоретик в области исто-
рии. После довольно пространной вводной речи он дал сло-
во Струве. Для моего восприятия 1933 г. он дал мало нового
по сравнению с им же читавшимся у нас курсом («Кратким
Струве» в записи Черемныха и Шумовского). Однако по-
ложения Струве были тут гораздо подробнее аргументиро-
ваны… Доклад длился около четырех часов с перерывом.
Слушать было трудно – Струве говорил плохо, длинными,
запутанными фразами, не всегда согласовывавшимися, тон-
48 Колобова К.М. Профессор С. И. Ковалёв // Ежегодник Музея истории религии
и атеизма. М.–Л., 1961. Вып. 5. С. 361.

38
ким голосом и, по обыкновению, со множеством паразити-
ческих словечек. Однако слушали его внимательно. Только
где-то в углу, в раскрытых книжных шкафах, почти всё вре-
мя доклада, спиной к публике и к докладчику, рылся кто-то
седой и маленький. Лишь когда он повернулся к нам лицом,
держа в руках какое-то in folio, Миша (брат) шепнул нам:
“Это Жебелёв”49».

В связи с изменением общего вектора исследовательских


поисков ГАИМК изменилось и направление проводимых
её сотрудниками археологических раскопок, когда наряду
с привычными «академическими» поисками, к примеру, в
Северном Причерноморье, значительное внимание стало
уделяться работе на объектах социалистического строитель-
ства – «раскопкам в зонах строительства Волго-Дона, Бело-
морканала, Нирунской, Амурской и Ярославской ГЭС, на
строительстве метрополитена в Москве»50. Такой поворот
был обусловлен необходимостью «включения» академии в
развернувшееся социалистическое строительство, нужды
которого она, как и любые другие советские учреждения,
должна была удовлетворять.

«Монополия» ГАИМК на разработку вопросов истории


древности оказалась недолгой. В середине 1930-х гг. она
подверглась очередной «чистке», направленной на искоре-
нение из рядов её сотрудников всех представителей «троц-
кистско-зиновьевской оппозиции». Таковыми стали еще не-
давние лидеры «фронта докапиталистических формаций»
Ф.В. Кипарисов, М.М. Цвибак, А.Г. Пригожин и др., об-
винённые в контрреволюционной деятельности и расстре-
лянные. Вскоре академия и вовсе потеряла свою организа-
49 Дьяконов И.М. Книга воспоминаний. С. 276 – 277.
50 Длужневская Г.В. Деятельность Российской – Государственной академии
истории материальной культуры – Института истории материальной культуры АН СССР
в 1919–1940 гг. С. 362.

39
ционную самостоятельность. В 1937 г. она вошла в состав
реформированной Академии наук СССР, превратившись в
Институт истории материальной культуры им. Н. Я. Марра
с весьма узким, в сравнении с предшествующим периодом,
набором задач. Так, новый институт должен был занимать-
ся «исследованием истории СССР с древнейших времен до
позднего средневековья по археологическим данным с при-
влечением всех видов археологических источников»51.

3. Становление академических и
университетских центров изучения
древности во второй половине 1930-х гг.

Ликвидация ГАИМК как самостоятельного центра ста-


ла одним из заключительных этапов становления новой
институциональной структуры советской исторической
науки, когда на волне ликвидации прежних «коммунисти-
ческих» учебных и научных заведений, объявленных рас-
садниками троцкистско-зиновьевской оппозиции, стали
создаваться исторические факультеты в университетах и
педагогических институтах, а также специализированные
структуры исторического профиля в рамках Академии
наук52. Первые шаги в данном направлении были предпри-
няты в 1934 г., когда в СССР вышло новое постановление
СНК и ЦК ВКП(б), изменившее партийно-правительствен-
ную политику в области преподавания исторических дисци-
плин53. Резко критикуя прежнюю педагогическую практику
за «абстрактное определение общественно-экономических
формаций» и подмену «связного изложения гражданской
51 Там же. С. 367.
52 Шарова А.В. Маленькие радости Большого террора: первые годы Института
истории АН СССР // Одиссей. Человек в истории. 2004 / под ред. А. Я. Гуревича. М., 2004.
С. 369.
53 Постановление СНК Союза ССР и ЦК ВКП(б) о преподавании гражданской
истории в школах СССР // ПИДО. 1934. № 6. С. 3.

40
истории социологическими схемами», документ предпола-
гал не только полную перестройку учебных программ, но
и создание специализированных исторических факультетов
с целью подготовки квалифицированных преподавателей
для средней школы. Первоначально подобные факультеты
должны были появиться в Москве и Ленинграде, в дальней-
шем же их планировалось организовать в университетах и
пединститутах других городов (в первую очередь, в Томске,
Саратове, Казани, Ростове-на-Дону, Воронеже)54.

Организационное строительство новых факультетов осу-


ществлялось непросто и было далеко от картины быстрого
и победного утверждения новых принципов. Прекрасным
примером в этом отношении является исторический фа-
культет МГУ. Согласно первоначальному замыслу, препо-
давательскую и научную работу факультета предполагалось
разделить, организовав при его кафедрах специальный ис-
следовательский институт55. От этого плана, фактически
возвращавшего факультет к периоду начала 1920-х гг., отка-
зались только в 1936 г. Именно тогда основной структурной
единицей факультета стала кафедра, представлявшая собой
одновременно и научно-исследовательское, и педагогиче-
ское подразделение. Впрочем, и состав кафедр утверждался
непросто. «Конкуренцию» проекту открытия кафедр исто-
рии древнего мира, средних веков, нового времени, истории
колониальных и зависимых стран, истории СССР составлял
проект создания кафедр истории доклассового общества,
раннего и позднего средневековья, промышленного капита-
лизма и др.56. Однако, пожалуй, наиболее острой проблемой,
вставшей перед новым факультетом, стало комплектование
54 Подробнее см.: Ушмаева К.А. Основные этапы и особенности развития
исторического образования в вузах России (20–90-е годы XX века): дисс. … д-ра истор.
наук, 07.00.02. Пятигорск, 2011. С. 203.
55 Щодра О.М. Историческая наука в Московском университете 1934–1941 гг.:
дисс.… канд. истор. наук, 07.00.09. Москва, 1984. С. 55.
56 Там же. С. 56–57.

41
его штатов. Историки-марксисты и «красные профессора»,
подготовленные в предшествующее десятилетие советски-
ми учебными заведениями, с одной стороны, не обладали
необходимой квалификацией для чтения лекций по отда-
лённым временным периодам, долгое время занимаясь раз-
работкой наиболее актуальных в политическом отношении
исследовательских проблем современности; с другой, и это
было наиболее важно, с середины 1930-х гг. именно они
оказались жертвами политических репрессий. Вот как об
этом вспоминает Е.В. Гутнова, бывшая студенткой перво-
го набора истфака МГУ: «Факультет был разгромлен: декан
Фридлянд и его заместитель Лурье (Эмель) были аресто-
ваны и объявлены “врагами народа”. За ними последовала
целая вереница профессоров и преподавателей: П.Ф. Пре-
ображенский, Дубровский, Ванаг, Лукин, Далин, Фрейдлин
и многие другие. Остальные, напуганные и ничего не по-
нимающие, ждали своего часа»57. В результате, для реше-
ния «кадрового вопроса» к преподаванию на исторических
факультетах начали привлекать учёных «старой школы», в
дальнейшем же вакантные места предполагалось заполнять
за счёт выпускников аспирантуры, активно создававшейся
при кафедрах факультета.

Кафедра истории древнего мира, которой в будущем


предстояло стать одним из важнейших центров изучения
древности в СССР, была образована на историческом фа-
культете МГУ в момент его открытия в 1934 г. До декабря
1934 г. её заведующим являлся П. Ф. Преображенский, за-
тем его сменил В. С. Сергеев, возглавлявший кафедру до
1941 г. В число преподавателей кафедры во второй полови-
не 1930-х гг. вошли А.В. Мишулин, К.К. Зельин, А.Б. Рано-
вич и др. С точки зрения организации учебного процесса за
преподавателями кафедры первоначально были закреплены
57 Гутнова Е. В. Пережитое. М., 2001. С. 169.

42
курсы по истории доклассового общества и древнего мира58.
В воспоминаниях Гутновой сохранились яркие, не лишён-
ные романтического налёта, зарисовки преподавателей, ко-
торым было поручено ведение этих курсов. Так, довольно
высоко будущий профессор отзывалась о П.Ф. Преобра-
женском, считая его блестящим оратором, которому безус-
ловно проигрывал В.С. Сергеев. Последнего она называла
«неплохим лектором, немножко краснобаем, читавшем,
правда, интересно и живо, хотя, по моде того времени, тоже
несколько социологично»59. Совсем же никуда не годным
преподавателем в глазах Гутновой оказался читавший исто-
рию Древнего Востока И.М. Эмель, который вроде бы был
учеником Э. Мейера, но «или неважно у него учился, или
не умел донести до нас свои знания из-за плохого владения
русским языком». В результате, его лекции «хотя и веселили
всевозможными лингвистическими курьёзами, но ничего не
давали по существу предмета»60.

Помимо преподавательской работы во второй половине


1930-х гг. сотрудниками кафедры истории древнего мира
проводилась значительная работа в области подготовки
учебной литературы, нередко квалифицируемой в качестве
одного из направлений научной деятельности. В то время
такая задача в той или иной мере стояла перед всеми «бой-
цами» «исторического фронта». Ведь в обстановке очеред-
ного «идеологического поворота», приведшего к разгрому
«школы Покровского», студенты остались без необходимой
литературы. Весьма красноречиво сложившееся положение
зафиксировал в своих воспоминаниях ленинградский исто-
рик-новист М.Б. Рабинович, утверждавший, что у студентов
«в ходу были старые пособия, сохранившиеся с дореволю-
ционного времени или с двадцатых годов… Выпускались
58 Там же. С. 131.
59 Там же. С. 130.
60 Там же. С. 130.

43
краткие конспекты лекций, методички, преимущественно
для партшкол. Но все эти издания выходили небольшими
тиражами, вскоре их, вслед за авторами, изъяли из обраще-
ния, они были запрещены, сделались библиографической
редкостью и даже уликой не только против их авторов, но
и тех, у кого находили эту запретную литературу. Новые
учебники (я имею в виду, прежде всего, западную историю)
рождались медленно, в муках, и впервые появились лишь
незадолго до войны»61.

Что же касается научно-исследовательской работы в при-


вычном нам смысле слова, то её основные формы в указан-
ный период мало чем отличались от деятельности других
советских учебных и научных центров 1930-х гг. Основная
научная работа велась исследователями в рамках отдельных
тем, получавших своё воплощение в журнальных статьях,
диссертациях и монографических изданиях. Сохраняли своё
значение и научные доклады, регулярно проводившиеся на
заседаниях кафедры. В дальнейшем к ним прибавились и
такие формы обсуждения научных проблем, как научные
сессии, в то время, правда, проводившиеся в связи с офици-
альными юбилеями.

Немалую помощь в научной работе сотрудников аспи-


рантов и студентов кафедры истории древнего мира МГУ
оказывал специально созданный при ней кабинет. Он, как и
другие кабинеты факультета, по словам первого декана Г.С.
Фридлянда, задумывался как «база для исследовательской
работы»62. На практике во второй половине 1930-х гг. каби-
нет, возглавлявшийся Т.М. Шепуновой, осуществлял под-
борку необходимой литературы: «произведений почти всех
античных авторов, публикаций памятников древневосточ-
ной письменности и богатой литературы на европейских
61 Рабинович М. Б. Воспоминания долгой жизни. СПб., 1996. С. 137.
62 Историк-марксист. 1935. № 5 – 6. С. 168.

44
языках по древней истории»63. Одновременно сотрудника-
ми кабинета проводилась работа по библиографированию
специализированной иностранной литературы.

Несколько по иному сценарию происходила организация


преподавания дисциплин истории древнего мира в Ленин-
граде. В 1934 г. здесь на историческом факультете, по «мо-
сковскому сценарию», была открыта кафедра истории древ-
него мира, куда вошли специалисты по истории античности
(С.И. Ковалёв, С.А. Жебелёв, С.Я. Лурье, Н.Н. Залесский,
Д.П. Каллистов, К.М. Колобова) и Древнего Востока (В.В.
Струве, Н.А. Шолпо, Ю.Я. Перепёлкин). Однако в 1939 г.
последние выделились в отдельную кафедру истории Древ-
него Востока, в 1944 г. вошедшую в состав вновь открывше-
гося в университете Восточного факультета64. Такое разли-
чие в принципах организации кафедр имело глубокие исто-
рические корни, связанные с давней традицией развития
востоковедения в городе на Неве65. В частности, в 1920-е
гг. в составе ФОНа, а затем ямфака университета работала
кафедра египтологии, возглавляемая Струве, а в первой по-
ловине 1930-х гг. «эстафету» принял ЛИЛИ (позднее он был
переименован в ЛИФЛИ), в стенах которого, в частности,
учился И.М. Дьяконов.

Третья по счету в довоенный период специализирован-


ная кафедра истории древнего мира и археологии открылась
в Саратовском университете под руководством вскоре ре-
прессированного археолога П.С. Рыкова. Однако большин-
ство провинциальных истфаков, не располагая достаточным
количеством специалистов, было вынуждено ограничиться
организацией кафедр всеобщей истории, с включением в их
63 Щодра О.М. Указ. соч. С. 238.
64 Исторический факультет Санкт-Петербургского университета. 1934–2004:
Очерк истории / отв. ред. А. Ю. Дворниченко. СПб., 2004. С. 163.
65 Востоковедение в Ленинградском университете // Учёные записки ЛГУ. 1960.
№ 296. Серия востоковедческих наук. Вып. 13. С. 173.

45
состав историков Древнего Востока и античности. По тако-
му пути, к примеру, вынужден был пойти Казанский уни-
верситет, до революции считавшийся одним из центров раз-
работки античной истории, но не получивший возможности
сохранить эти традиции в 1920 – 1930-е гг.66.
Рис. 1. Развитие факультетов исторического
профиля в 1919 – 1934 гг.
(на примере МГУ )

В феврале 1936 г. в институциональной структуре совет-


ской исторической науки произошло ещё одно изменение,
66 Дружинина И.А. Изучение античности в Казанском университете (XIX–20-е гг.
ХХ вв.): дис. … канд. истор. наук, 07.00.09. Казань, 2001.

46
отразившее новый правительственный курс в этой области.
В Москве путём слияния Института истории Коммунисти-
ческой академии и двух академических институтов – Исто-
рико-археографического и книги, документа и письма – был
открыт новый Институт истории АН СССР. Современники
весьма настороженно отнеслись к новому институту. К при-
меру, известный медиевист Д.М. Петрушевский первона-
чально и вовсе отказался в нём работать67. Виной тому ока-
зывались и общий критический настрой в отношении «со-
ветизированной» Академии наук, не имевшей достаточных
ресурсов для проведения научных исследований, и накопив-
шаяся усталость от «институциональной чехарды», нередко
приводившей к простой смене вывесок.

Рис. 2. Развитие советских академических структур


исторического профиля в конце 1910-х – середине 1930-х гг.

67 Шарова А.В. Указ. соч. С. 319.

47
Опасения историков не были беспочвенны. Первый же
год работы Института истории выявил структурные пробле-
мы в его деятельности, наиболее важной из которых стала
кадровая обеспеченность секторов. Так, если специалисты
по русской истории и истории Нового времени были пред-
ставлены в новом институте в достаточном количестве, пе-
рейдя к нему во многом «по наследству» от Комакадемии,
то исследователей, занимавшихся более ранними эпохами,
найти оказалось непросто. В результате, в 1936–1937 гг. чис-
ло выделяемых государством рабочих мест в институте не-
изменно оказывалось больше количества принятых сотруд-
ников, да и сам их состав был далеко не коммунистическим.

Между тем, задачи нового Института истории были мас-


штабны. Он задумывался как главный центр производства
исторического знания в стране и должен был вести исследо-
вания по самому широкому спектру проблем. Важное место
в этом перечне занимала и древняя история. С целью её изу-
чения в институте был создан отдельный сектор, поставив-
ший перед собой задачу «выдвинуть преимущественно но-
вые проблемы, ещё не разрабатывавшиеся советскими исто-
риками (история Финикии, древнего Израиля, доарийской
Индии, этрусков, Сицилии VII–VI вв. и т.д.) с тем расчётом,
чтобы в ближайшее пятилетие дать марксистско-ленинскую
историю древнего мира»68.

Основным препятствием на этом пути стал упоминаемый


выше «кадровый вопрос». К 1936 г. в Москве не было доста-
точного количества специалистов-«древников»: сотрудники
Института истории РАНИОН подверглись репрессиям еще
в начале 1930-х гг., а к середине десятилетия начались аре-
сты историков-марксистов. Поэтому для занятия вакантных
должностей пришлось обращаться к ленинградским колле-
68 АРАН. Ф. 1577. Оп. 5. Д. 24. Л. 3.

48
гам. В 1936 г. руководство сектором было поручено Струве,
позднее вспоминавшему, что ему раз в месяц приходилось
приезжать в столицу для проведения научных заседаний, об-
щее же число первых сотрудников новой структуры не пре-
вышало 4 человек, причём, по отдельным данным69, лишь
двое из них состояли в штате, остальные по принятой ещё
в стенах Коммунистической академии традиции должны
были работать или по договору, или вовсе на общественных
началах. Только к 1939 г. кадровый состав сектора приобрел
относительно устойчивые формы: его сотрудниками стали
А.В. Мишулин, выполнявший функции руководителя, В.С.
Сергеев, А.Б. Ранович, Н.А. Машкин, К.К. Зельин и С.И.
Протасова70.

В довоенный период работа сектора древней истории Ин-


ститута истории АН СССР была сосредоточена в несколь-
ких основных направлениях. Во-первых, как и в Институте
истории Коммунистической академии историки занимались
«докладной» деятельностью, вынося на обсуждение кол-
лег некоторые результаты своей исследовательской работы.
Во-вторых, историки Академии наук продолжали работу по
подготовке школьных учебников. И, наконец, значительное
место в работе сектора в довоенный период занимала подго-
товка многотомной «Всемирной истории».

4. «Институциональный ландшафт»
советской историографии древности в 1940–
1980-е гг.

Реальные последствия «поворота», произошедшего на


«историческом фронте» в середине 1930-х гг., сказались
69 Архивные документы дают противоречивые сведения: по одним данным
сотрудники состояли в штате в 1936 – 1937 г., по другим – являлись внештатными
работниками. См.: АРАН. Ф. 1577. Оп. 5. Д. 27. Л. 3; АРАН. Ф. 394. Оп. 7. Д. 12. Л. 42.
70 АРАН. Ф. 1577. Оп. 7. Д. 14. Л. 103.

49
только в послевоенный период, когда институциональная
структура исторической науки обрела устойчивые формы. В
целом, она состояла из двух основных «секторов»: академи-
ческого и вузовского. Первый был представлен специали-
зированными секторами академических институтов, второй
– кафедрами высших учебных заведений. Кроме того, рабо-
ту в области изучения древнего мира в СССР вели музеи,
важнейшим среди которых, безусловно, являлся Эрмитаж.

Не подвергаясь новым «решительным перестройкам»,


советская историография древности в 1940–1980-е гг. обна-
руживала в своём развитии несколько основных тенденций.
Первая из них заключалась в постоянном увеличении коли-
чества структур, связанных с изучением и преподаванием
данных тем и сюжетов. Особенно заметным это станови-
лось в отношении высших учебных заведений, количество
которых в стране неоднократно возрастало. Результатом
подобной политики стало постепенное формирование ре-
гиональных школ, обретавших свой уникальный облик. И
в этом заключалась вторая тенденция, связанная с возник-
новением феномена специализации в отношении некоторых
новых центров изучения древности. Очень ярко эта черта
проявилась в работе казанских специалистов. Своим «вто-
рым рождением» антиковедение в Казани было обязано
А.С. Шофману, выпускнику Ленинградского университе-
та, назначенному в 1949 г. заведующим кафедрой всеобщей
истории Казанского университета. Одной из областей его
научных интересов являлась историография античной исто-
рии, со временем ставшая «визитной карточкой» казанской
школы изучения древности. Византиноведение получило
новые возможности для развития в Свердловске благодаря
деятельности М.Я. Сюзюмова, занимавшегося также вопро-
сами перехода от античности к средневековью и куриро-
вавшего издание сборника «Античная древность и средние
50
века». В то же время, нельзя не отметить, что в большинстве
советских региональных вузов изучение древности несло на
себе печать провинциализма и периферийности, оставаясь
делом «одиночек», нередко лишённых необходимых усло-
вий для плодотворной научной работы71.

Таким образом, несмотря на рост региональных центров,


ключевые позиции в изучении древней истории в СССР
продолжали занимать Москва и Ленинград. В Москве в дан-
ном направлении работали Институт истории АН СССР (с
1968 г. – Институт всеобщей истории АН СССР) и Институт
востоковедения АН СССР, переведенный сюда из Ленингра-
да в 1950 г., кафедры истории древнего мира Московского
государственного университета, Московского государствен-
ного педагогического института и Московского областного
педагогического института, кафедры классической филоло-
гии названных учебных заведений. Причём, первенствую-
щую роль в данном направлении отстаивали именно акаде-
мические институты. В Ленинграде же, напротив, по мере
сокращения учреждений «академического сектора» и углу-
бления их специализации, ведущие позиции в области изу-
чения древности перешли к факультетам университетов и
педагогических институтов. Работа всех этих структур – и
есть история советской историографии древности в период
её творческого расцвета и наметившихся в 1970–1980-е гг.
кризисных тенденций. Она во многом отвечала общим тен-
денциям развития советской исторической науки, подчиня-
ясь общей логике её функционирования. Так, если в начале
1950-х гг. сотрудники сектора древней истории АН СССР
продолжали трудиться преимущественно над учебными из-
даниями и многотомной «Всемирной историей», которую
надлежало полностью переработать с учетом новых дирек-
тив, то к началу 1960-х гг. в секторе бурно обсуждались
71 Кузьмин Ю.Н., Макарова О.М. Алексей Егорович Паршиков (1940–1984): жизнь
и смерть антиковеда в городе на Волге // Вестник университета Дмитрия Пожарского.
2016. № 2. С. 161–184.

51
проблемы азиатского способа производства и рабства в
древности, а затем вопросы истории религии и культуры.

Задания для самостоятельной работы

Преподаватель, при соответствующей консультации, прове-


дённой для студента, и наличии источниковой базы, может по-
советовать следующие виды работ: отслеживание динамики раз-
вития конкретного научного или образовательного учреждения, с
учётом изменения численности и состава сотрудников, на разных
этапах советского периода; измерение результативности научной
деятельности советских научных институций (публикации, кон-
ференции); динамика состава и обязанностей сотрудников (поло-
возрастные характеристики, изменение заработной платы, тариф-
ная сетка, анализ требований к исполнению должности). Уместен
также анализ документов, регулировавших деятельность науч-
ных и научно-просветительских организаций.

52
Часть II. Советская история
древности: люди

1. История историков как предмет изучения

Рассказ о росте интереса к истории повседневности лю-


дей науки обычно связывают с «антропологическим пово-
ротом» в истории. В плане максимально общей характе-
ристики это правильная отсылка: рост внимания к жизни
отдельного («маленького») человека, становление микро-
истории неизбежно подготавливали почву и для соответ-
ствующих изменений в сфере истории науки. Но в случае
с отечественной историографией у данного процесса есть
и более конкретные объяснения: в советское время повсед-
невность была скорее «отрицательным героем» – сначала, в
эпоху больших свершений, замечать её было некогда, а по-
том, с нарастанием стремления к комфорту в советском об-
ществе, она квалифицировалась как «мещанство». Главное
же, советский историк был фигурой скорее закрытой, часто
неразговорчивой (так как в его прошлом могли быть те под-
робности, которые играли в его жизни решающую роль, но
рассказать о которых открыто было невозможно), и когда
ситуация изменилась, это открыло огромные возможности
для исследований.

«Повседневность историков» может быть интересной


темой исследования в двух основных измерениях: с акцен-
том на «повседневность», при котором «историк» есть лишь
частный пример общей истории жизни советского человека,
и с акцентом на «историка», при котором «повседневность»
есть лишь дополнительная возможность выявить влияние
внешних факторов на творчество учёного. Оба измерения
легко могут перетекать друг в друга и оба легитимны для

53
исследователя, но в рамках нашего пособия, конечно, нас
более интересует второй вариант. Поэтому мы ставим целью
показать не только такие аспекты человеческого, как усло-
вия жизни, питания и заработка, но и такие тесно связанные
именно с научной деятельностью явления, как становление
и трансформация иерархий, ведение научных споров.

2. «Центр» и «периферия»: основные этапы


становления

Тот факт, что у советской науки были свои лидеры, кото-


рые оказались наиболее обласканы высшим руководством,
руководили научными институтами и чьё слово весило мно-
го, был очевиден современникам и отмечен давно, точно
так же, как и факт формирования клиентелы вокруг каждо-
го влиятельного начальника от науки. Эти «центры силы»
были реальным фактором, который организовывал науку,
особенно если им удавалось брать под свой контроль ту или
иную институциональную структуру. Гораздо меньше вни-
мания уделялось тому факту, что существовала и «перифе-
рия», причём в двух смыслах: это могли быть как учёные,
которые занимали дальние окраины той или иной иерар-
хической сети («нелюбимые ученики» или ученики опаль-
ные), так и учёные, которые были по той или иной причине
вне разного рода неофициальных иерархий. Установление
этого условного разделения на «центр» и «периферию» по-
лезно как с точки зрения анализа производства знания (но-
вые идеи обычно приходили не из «центра»), так и с точки
зрения личных отношений в мире науки.

При этом соотношение между «центром» и «перифе-


рией» менялось в течение советской истории. По крайней
мере, обращаясь к анализу историографии древности, мы
можем выделить три основных этапа.
54
Первый этап мы склонны отсчитывать с конца 1920-х
гг. завершать концом 1940-х гг. До этого времени в ранней
советской науке фактически сосуществовали элементы ста-
рой (дореволюционной) системы российской науки и новой,
революционной. Поскольку единая система ещё не сложи-
лась, то и деление на «центр» и «периферию» в ней было не-
возможно, хотя, разумеется, определённые иерархии в ней
уже появлялись, но они не были чётко соотнесены с дру-
гими (например, так называемый Яфетический институт,
основанный Н.Я. Марром, был первом этапе скорее круж-
ком, тем не менее, отнюдь не бесполезным для карьеры его
участников; деятельность кружков, видимо, была характер-
на для представителей «старой» науки, лишившихся преж-
них структур).

Начиная с конца 1920-х гг. процесс создания единой си-


стемы научных и образовательных институций заметно
ускоряется, а элементы дореволюционной науки устраня-
ются как на уровне структур, так и на уровне идей. Более
того, отвергается и ряд неудачных (по мнению участников
этого процесса) попыток марксизовать историю в первое
советское десятилетие. По сути это означало обнуление ре-
зультатов, достигнутых ранее и наступление времени жёст-
кой конкуренции за ресурсы, которые теперь были связаны
исключительно с государственным заказом. Конкуренция
эта приобрела специфические черты, поскольку оказалась
вплетена в очередной виток массовых репрессий. Если для
науки в нормальном состоянии проигрыш в научной дискус-
сии связан прежде всего с потерей репутации, то советская
наука оказалась в положении, когда проигрыш мог означать
потерю работы или свободы, разгром целой научной школы:
коль скоро наука признавалась связанной с идеологией и по-
литикой, то научные ошибки часто квалифицировались как
политические, а в ситуации конкуренции за ресурсы про-
55
тивникам было очень трудно удержаться от того, чтобы не
выдвигать обвинения в политической неблагонадёжности.

Для советской науки о древности главным результатом


первого этапа стало формирование востоковедческой шко-
лы В.В. Струве, которому удалось дать обоснование рабов-
ладельческой формации в странах Древнего Востока. Пер-
воначально встреченная с большим скепсисом, концепция
Струве к концу предвоенного времени стала лидирующей,
что было закреплено в появлении школьного и вузовского
учебников, а учёные, её не принявшие, либо поменяли точку
зрения и примкнули к клиентеле Струве (как И.М. Лурье),
либо безуспешно боролись за возможность другой трактов-
ки восточной истории (как Н.М. Никольский).

Также следует отметить, что в это время появляется изда-


ние, которое становится системообразующим для советской
историографии древности – с 1937 г. издаётся ежекварталь-
ный журнал «Вестник древней истории». В нём появляются
передовицы (чаще всего их автором был А.В. Мишулин),
которые обозначают основные задачи советских историков
древности, фиксируются важнейшие события научной жиз-
ни.

К концу этапа (после войны) складывается ситуация, при


которой научное сообщество стремится к большей пред-
сказуемости и фиксации установившихся иерархий, в то же
время как властные структуры продолжают периодически
навязывать ситуации передела ресурсов (идеологические
кампании конца 1940-х гг.). Косвенно это проявилось в
стремлении к минимизации потерь от кампаний, а прямо в
том, что система иерархий в это время принципиально не
изменилась.

56
Второй этап наступает с начала 1950-х гг. и длится при-
близительно до середины 1970-х гг. Он характеризуется
устоявшейся системой «центра-периферии», при которой
периферийное положение, являясь менее выгодным в плане
научных и жизненных преференций, перестаёт быть ката-
строфическим, а в некоторых случаях даже предоставляет
учёным относительно большую свободу в плане научных
высказываний. Но при этом и «центр» добивается замет-
ной стабилизации, что упрочит его положение, поскольку
он смог выстоять, допустив некоторую трансформацию те-
оретических установок, произошедшую в том числе через
научные дискуссии – в качестве примера здесь можно ука-
зать на формирование востоковедной ленинградской шко-
лы И.М. Дьяконова, которая продолжает придерживаться
рабовладельческой концепции, но при этом вносит в неё
очень много оговорок, особенно по сравнению с концепци-
ей В.В. Струве. Правда, когда это состояние спровоцирова-
ло попытки создания на периферии открыто действующих
конкурирующих центров, это закончилось их фактическим
разгромом. Хотя при даже этом формы разгрома не вылива-
лись в истерические кампании прошлых лет, тем не менее
пределы свободы научной конкуренции были достигнуты,
и они оказалась явно более скромными, чем рассчитывала
значительная часть научной интеллигенции.

В результате в плане идей складывается ситуация, ког-


да допустимо давать несколько различающиеся трактовки
сущности древних обществ, но при этом рабовладельче-
ская концепция определяется как наиболее обоснованная,
а рассмотрение истории рабства – как центральный сюжет,
интересующий советскую историографию. При этом сам
«центр» становится менее определённым, наиболее яркие
фигуры в нём – менее авторитарными (и за счёт этого более
авторитетными) и более склонными к переоценке отдель-
ных аспектов признанной версии древней истории.
57
Третий этап длится приблизительно с середины 1970-х
по конец 1980-х гг., и может характеризоваться как время
утраты «центром» прав на авторитетное научное высказы-
вание. Формально лидирующие научные институции более
не производят ярких идей, в то время как «периферийные»
исследователи и «периферийные» темы (история культуры
и религии) становятся всё более востребованными у студен-
тов и читателей. Более того, установившийся тип советско-
го нарратива воспринимается как бесплодный и скучный,
поэтому «правильные» труды, производимые «центром», не
находят продолжателей в новых поколениях.

Тем самым, мы можем выдвинуть предположение, что в


конце советского периода фактически советская система
науки уже была деконструирована, причём это произошло
вне связи с системой научных институций и ещё до падения
поддерживавшей её политической структуры, существова-
ние которой искусственно замедляло свершившийся распад
советской научной иерархии. Прежние формы выдвижения
авторитетов, занимающих важные посты в институтах, уже
не работали, а новые интеллектуальные кружки уже не были
заинтересованы в том, чтобы заместить старые иерархии и
даже фактически игнорировали их.

3. Эволюция дискуссий

В данном разделе дискуссии интересуют нас прежде все-


го в плане антропологического анализа научной деятельно-
сти, т.е. не столько с их содержательной стороны обсужде-
ния (оспаривания) знания, сколько как отражение и реали-
зация жизненных стратегий и как барометр общественных
настроений. Можно сказать, что в общем плане эволюция

58
дискуссий может быть рассмотрена по тем же этапам, что
были нами выделены в предыдущем параграфе.

Прежде всего следует предложить следующую теорети-


ческую рамку: под более общим понятием научного спо-
ра мы понимаем любое противостояние мнений, которое
влечёт за собой состязание конкурирующих научных пози-
ций. Научная дискуссия – подвид спора, который состоит
в открытом формулировании и аргументированном обсуж-
дении расхождения во мнениях, направленный на поиск
совместно разделяемых положений. Другой подвид спора
– научная полемика, которую отличает преимущественная
ориентация участников на торжество их собственной пози-
ции вне зависимости от степени весомости противополож-
ных взглядов; при этом подвиде более активно используют-
ся полемические приёмы, которые, однако, являются лишь
более жёсткой формой научной аргументации, поскольку
не касаются личности оппонента, а скорее критикуют его
как учёного. Непосредственно к научному спору прилега-
ет односторонняя критика, которая использует собствен-
но научную аргументацию, но при этом не задействуются
механизмы научной конкуренции, что обедняет её эффект
для развития знания. С односторонней же критикой грани-
чит и псевдонаучная критика (инвектива) – использование
научной декорации для вненаучных обвинений и оценок,
научная аргументация здесь либо отсутствует, либо сведена
к иллюстрации заранее выдвинутых обвинений в той или
иной порочности (социальной, идеологической) поругаемо-
го автора (течения, движения).

59
Рис. 3. Типология научного спора

Очевидно, что антропологическое измерение научного


спора связано не столько с аргументацией, сколько с тем,
что, при подходе со стороны строго научной аргументации,
приходится списывать на «побочные эффекты» столкнове-
ния научных позиций – личные выпады, апелляцию к ав-
торитетам, подмену понятий и другие подобные полеми-
ческие приёмы. Конечно, отделить «побочное» от «основ-
ного» получается только в теории, поскольку в реальном
столкновении позиций эти сферы не просто взаимопрони-
кают, а буквально перетекают одна в другую. Потому-то
даже самому строгому учёному бывает трудно удержаться
от персональных выпадов в адрес противника. Перекос этот
становится тем более сильным, чем более сильное и посто-
янное воздействие происходит на систему извне.

Можно сказать, что в начале 1920-х гг. миры «старой» и


«новой» науки вступали между собой в диспуты, в которых
происходило столкновение без фактического понимания,
поскольку участники их стояли на принципиально разных
позициях. Начиная с конца 1920-х гг., обозначенного нами
в предыдущем параграфе как период жёсткой борьбы за ме-
сто в единой системе науки, начинается резкий перекос от

60
дискуссии к полемике, а далее к односторонней критике и,
наконец, к инвективе. Жанр обвинительной речи, в науке,
однако, был очевидно навязанным явлением, и несмотря
на его широкое распространение, пользовался осуждением
и в 1930–1940-е гг., и позже (притом что это отношение в
общем противоречило продвигавшейся тогда идее «больше-
вистской прямоты» в борьбе с идейными противниками).

Окончание этапа, ознаменованное последними больши-


ми идеологическими кампаниями, привело, после некоторо-
го затишья, к возрождению роли собственно научных дис-
куссий, которые не только выразили растущее стремление
к освобождению теории и практики исторической науки от
догматизма (с которым ассоциировался прошлый этап), но
и способствовали в целом установлению правил профес-
сиональных отношений между историками при ведении
научных споров (и не только). Правда, фактор внешнего
вмешательства устранён не был и возможность перевести
научный спор в ненаучную плоскость (например, чисто иде-
ологическую) по-прежнему оставалась, довлея над участни-
ками дискуссий второй половины 1950-х – начала 1970-х гг.
Это добавляло дополнительного напряжения в личностные
отношения, которые изменялись в результате такого рода
дискуссий: апелляция к авторитету политической силы
(партии) теперь воспринимается как очень лёгкий в приме-
нении, но заведомо нечестный приём. Фактически это зна-
чило, что политико-идеологический диктат в науке был уже
делегитимирован и воспринимался как неизбежная, но для
настоящей науки вредная формальность. Следовательно,
те, кто его применял в процедуре научного спора, заведо-
мо оценивались как карьеристы, не имеющие достаточного
количества чисто научных аргументов для того, чтобы уси-
лить собственные позиции.

61
На позднем этапе 1970-х – 1980-х гг. наблюдается, на
наш взгляд, расползание единого исследовательского поля,
что отчасти напоминает перевёрнутую ситуацию начала и
середины 1920-х гг., соответственно, постепенно исчезает
пространство для научного спора и отдельные проявления
такового больше напоминают одностороннюю критику, по-
скольку различные историки сначала всё более расходятся
в своём понимании марксизма, а после начинают представ-
лять фактически уже различные научные парадигмы. Соот-
ветственно, научный спор, если он в принципе ещё разгора-
ется, является не столько разговором с оппонентом, сколько
манифестацией собственной позиции, и его цель – самоо-
пределение или самовыражение.

4. Портреты на фоне эпохи

Жанр и объём пособия делают бессмысленной попытку


создания коллекции полноценных «историографических
портретов» – но главное, на наш взгляд, заключается в том,
чтобы дать понять, что такой способ приложения сил поле-
зен не только научному работнику или лектору, но прежде
всего начинающему исследователю или студенту для того,
чтобы попробовать понять, какие люди «писали историю»
и как они были связаны с теми, кто её «творил» (кавычки
здесь подчёркивают всю условность и даже искусствен-
ность такого разделения если бы оно проводилось слиш-
ком фанатично). С этой точки зрения важна не просто по
возможности подробная биография, собирающая с разной
степенью усердности все факты о жизни своего персонажа,
а биография научно акцентированная, в которой отдельные
детали жизни учёного приобретают возможность не только
описать его личность и его эпоху, а раскрыть новые аспекты
их понимания. Поэтому в современной российской исто-
62
рии науки наблюдается известный кризис биографического
жанра: количество собранных фактов и изданных писем (и
дневников) достаточно велико, но всё так же не исчерпано, а
качественный переход заметен лишь в очень немногих слу-
чаях. С этой точки зрения для начинающего исследователя
здесь открыто большое и плохо освоенное поле работы.

Ниже мы дадим лишь несколько кратких примеров того,


как могла складываться судьба историка древнего мира в
советский период, а дальнейший текст пособия сможет по-
казать читателю, насколько эти знания могут быть приме-
нимы при изучении различных сфер научной деятельности.
Конечно, следует обращаться и к литературе за пределами
пособий – при консультации преподавателя это может быть
использовано как один из видов задания для студента.

С некоторой долей колебания мы считаем возможным


дать краткий очерк портретов, опираясь на генерационный
подход, хотя считаем нужным подчеркнуть: применять по-
следний следует исключительно осторожно, имея в виду то
обстоятельство, что при его абсолютизации наши знания
легко мифологизируются. Важен не только год рождения,
но и годы получения образования, и время вхождения в на-
уку. Все эти вехи могут иметь заметный разброс даже среди
однокашников, поэтому в действительности поколения тес-
но переплетены, но при этом объективные отличия между
ними позволяют, с оговорками, использовать эту рамку для
обобщённого описания.

Конечно, поколение «старых учёных» вовсе не было


единым, поскольку очень сильно отличалось и по возраст-
ным характеристикам, и по отношению к власти («старой»
и «новой»), и по месту в науке; тем не менее, этих людей
объединяло воспитание и образование, полученное в ста-

63
рых гимназиях и университетах, многие успели побывать в
заграничных стажировках для подготовки к профессорско-
му званию (которые длились три года и давали огромные
возможности для роста знаний и впечатлений), прошли и
школу публикаций в том же «Журнале Министерства На-
родного Просвещения», в котором иногда выходили целые
монографии или более чем объёмные статьи. Этот путь
начали проходить Б.Л. Богаевский, В.В. Струве, Е.Г. Кага-
ров, С.Я. Лурье, С.И. Протасова, в гораздо меньшей мере –
М.Е. Сергеенко, А.И. Тюменев. Их учителями были лучшие
представители более раннего поколения – Ф.Ф. Зелинский,
М.И. Ростовцев, С.А. Жебелёв. Были среди этого поколения
и те, кто не имел больших шансов интегрироваться в науку
до революции – как А.Б. Ранович, В.С. Сергеев, С.И. Ко-
валёв, В.И. Авдиев, они были изначально ориентированы
на марксистскую методологию, как и представители более
молодой части поколения вроде А.В. Мишулина и М.А. Ко-
ростовцева.

Мировая война и революция прервали первоначальные


планы для многих из представителей «старого поколения».
После Гражданской войны гуманитарная наука не ценилась
вовсе, система преподавания была расстроена, как и науч-
ная деятельность. При этом реакции были различны. Так,
М.Е. Сергеенко, даже не начавшая самостоятельной науч-
ной деятельности, после отъезда своего учителя Ростовцева
за рубеж, решила по возможности уйти в тень, и в 1920-х
гг. занималась почти исключительно преподаванием, В.В.
Струве и Б.Л. Богаевский стали сотрудниками организован-
ного Н.Я. Марром Яфетического института, который посте-
пенно шёл ко всё большему сближению марровских идей
в языкознании с марксистскими положениями. Богаевский
при этом принял революцию, активно работал в Ленинград-
ском университете и боролся против «старой» профессуры,
64
в том числе и с помощью доносительства72. Струве, Бога-
евский и Кагаров с конца 1920-х гг. осваивают марксизм,
причём заметно их стремление усвоить его таким «какой
он есть», приняв его в приемлемой для партии трактовке.
Более личностное (при этом различное) отношение просле-
живается у Н.М. Никольского и С.Я. Лурье. М.Е. Сергеенко
практически избегает апелляции к теории, сосредоточива-
ясь на чисто филологических вопросах.

Это поколение завершает становление классической со-


ветской историографии древности, внося решающий вклад
в легитимацию научной составляющей советского видения
древней истории (см. Часть III), поэтому ряд его представи-
телей воспринимается в 1940–1950-х гг. уже как абсолютно
советские учёные.

Поколение, получившее своё образование в советский


период, оно же и, условно говоря, первое поколение возрож-
дённых исторических факультетов, уже не проходило через
стадии выбора между тем, уехать или остаться, сосущество-
вания с Советами и сотрудничества с новой властью, пости-
жения марксизма, а изначально получало советское (хотя в
1920-е гг. и очень сумбурное) образование. При этом период
их становления в науке пришёлся на время, когда ещё не
были выработаны стандартные формы подачи знаний, не
были готовы или оказывались несовершенными учебники,
зато они могли учиться у «старых» профессоров. Их отно-
шение к марксизму было более искренним, как и осознание
жизни в уникальной и передовой стране, и это послужит за-
логом того, что после сталинского времени они будут гото-
вы добиваться «очищения» марксизма от ошибочных трак-
72 Этот факт засвидетельствован не только в памяти исторического сообщества
(которая может быть неточной), но и в личном деле (в том числе в автобиографии) самого
Богаевского. См.: Богаевский Б.Л. Личное дело // АРАН. Ф. 411. Оп. 13. Д. 36. Л. 14 об.,
18, 27, 27 об.

65
товок. Их интерес к социально-экономической истории (как
у И.М. Дьяконова, Е.М. Штаерман) был основательным, и
они действительно пытались на основе этих исследований
построить непротиворечивую картину древней истории.
Они были основной движущей силой волны исторических
дискуссий в 1960-х – начале 1970-х гг. Позднее, после краха
режима, они проявили себя с разной степенью критично-
сти по отношению и к советскому прошлому, и к советско-
му марксизму, но в любом случае их связь с этим прошлым
осталась определяющей их мировоззрение даже в том слу-
чае, если они обозначали в нём преимущественно отрица-
тельные черты.

Следующее поколение, условно говоря, послевоенное


(сюда уже следует включать В.И. Кузищина и, видимо, Г.С.
Кнабе), приходит в вузы в стадии их количественного роста,
на волне ожиданий от возрождения «правильного», «ленин-
ского» марксизма. Это уже в значительной мере поколение
специализации – часто воспроизводя базовую теорию как
основу (и относясь к ней в основном либо утилитарно, либо
цинично), они обращались к более конкретным темам, же-
лая не столько из них восстановить целиком «большую»
историю, сколько добиться максимального успеха именно в
избранной сфере. При этом они уже соотносят себя с зару-
бежной наукой не по линии противостояния, а как профес-
сионалы с профессионалами73. В итоге они же сформиро-
вали и тенденцию к интересу к новым исследовательским
полям, которая породила возможности для более широкого
пересмотра теории в постсоветское время (Г.С. Кнабе, Л.С.
Васильев), и из их же поколения выйдут главные критики
советского марксизма после краха его политической системы.
73 Впрочем, уже представитель предшествующего поколения В.Н. Андреев
(1927–1984) считал, что на него наиболее повлиял М. Финли, и хотя такую позицию
нельзя назвать типичной, она показывает, насколько изменилось советское общество на
позднем этапе своего существования.

66
Наконец, последнее поколение, которое станет и основ-
ным постсоветским, приходит в вузы в период «застоя» и
позже, и фиксирует нарастающий раскол между формой и
реальностью. По большей части теоретические вопросы на-
ходятся на периферии их научных интересов, зато они до-
стигают успехов в разработке тех или иных аспектов тема-
тик, поднятых (или намеченных) уже сложившимися науч-
ными направлениями в изучении древности (В.И. Кащеев,
В.В. Емельянов, Е.А. Чиглинцев – исследования о рабстве);
работа эта чаще всего не имела никакой (кроме чисто внеш-
ней – до 1991 г.) привязки к выглядящему архаично диа-
лектическому материализму. На советское время пришлось
только начало научной деятельности четвёртого поколения,
а пик её относится уже к совершенно другим условиям, ког-
да перед его представителями откроются возможности для
зарубежных стажировок, как это было когда-то общеприня-
то до революции.

Следует указать также, что общая картина, набросанная


здесь, должна заметно корректироваться в зависимости от
учреждения, о котором идёт речь, включая сюда и фактор
географический. В провинциальных учебных заведениях
в принципе могло отсутствовать первое поколение (в том
числе и потому, что многие были основаны в советский пе-
риод), а это заметно меняло специфику коммуницирования
поколений и порождало несколько иную цепочку преем-
ственности.

5. Повседневная жизнь

Исследования советской повседневности – отдельная


сфера знаний, в настоящее время уже достаточно профес-
сионализированная, поэтому мы не видим необходимости

67
давать здесь какой-то общий обзор, отсылая читателя к на-
личествующей литературе74. Здесь следует лишь указать на
то, что советская экономика и советский быт практически
неизбывно несли на себе отпечаток ограниченности ресур-
сов, которые считались всегда направленными на наиболее
важные цели, такие как великие стройки и наращивание
оборонной мощи страны. Реалии советской жизни не могут
измеряться в простых финансовых механизмах: реальная
стоимость денег вплоть до брежневского времени постоян-
но менялась, значительная их часть изымалась у населения
в виде государственных займов (облигаций) или доброволь-
но сохранялась в сберегательных кассах, и в то же время
существовала огромная сфера товаров и услуг, которые пре-
доставлялись частично или полностью вне классических
форм купли-продажи (привилегированные столовые, дома
отдыха, бесплатное распределение товаров, бартерный об-
мен, обмен «по блату»).

Ниже мы представили небольшую подборку выдержек из


источников которые показывают, как повседневность отра-
жалась в восприятии историков древности.

Быт: основные черты

Дьяконов И.М. Книга воспоминаний. СПб., 1995.

[1933/4 г.] С. 299: «Одеты мы были немного лучше, чем в


прошлом году – правда, если внимательно смотреть на оде-
жду девочек, то оказывалось, что всё это не новое, а пере-
шитое – нередко из дореволюционного добротного старья;
74 Кринко Е.Ф., Тажидинова И.Г., Хлынина Т.П. Повседневный мир советского
человека 1920–1940-х гг.: жизнь в условиях социальных трансформаций. Ростов-на-Дону,
2011; Федченко М.Н. Повседневная жизнь советского человека (1945–1991 гг.). Курган,
2009; Григорьева А.Г. Советская повседневность и уровень жизни населения СССР в
1954–1964 гг.: к постановке проблемы // Теория и практика общественного развития. 2010.
№ 3. С. 216–218.

68
но всё же выглядели мы более благообразно, чем на истори-
ческом факультете в прошлом году.

Приоделся и я. Вместо солдатского свитера и кирзовых


сапог на мне была темно-синяя (цвета “морской волны”)
курточка, что-то среднее между френчиком и пиджаком – с
пиджачными отворотами, но приталенная, с поясом и с на-
кладными карманами; под курткой я носил белую рубашку
и, по возможности, чёрный галстук; на ногах были полубо-
тинки, но брюки были всё те же, ордерные, бумажные (“х/б”,
как говорят теперь: только хлопок тогда был не роскошь, а
дешёвка. Синтетика родилась лишь поколением позже)».

[1936 г.] С. 381: «Мои экзамены закончились к двадцатым


числам июня, а Нинин последний экзамен был 22-го июня.
Я зашёл к ней в институт, и мы поехали на трамвае на Ста-
ро-Невский. Нина была в перекрашенном в розовый цвет
чесучовом платье, перешитом из бабушкиной юбки, а я в
белой рубашке нараспашку; только у меня как раз незадолго
до этого прохудились штаны, и мама их еще не заштопала,
так что я взял другие брюки у старшего брата. Было жарко.

В ЗАГСе по летнему времени шёл ремонт, стояли маляр-


ные козлы, стены были наполовину побелены, а пол в кори-
доре был закапан извёсткой. Мы встали в порядочную оче-
редь – одна и та же девица регистрировала смерти, браки и
разводы (развестись тогда стоило трёшку, и не требовалось
не то что согласие, но даже и извещение другой стороны).
Очередь двигалась медленно, мы изнывали от жары и реши-
ли выскочить и купить поблизости черешни, продававшейся
на улице с лотка. Но когда мы вернулись, наша очередь уже
прошла; услышав стандартное “вы тут не стояли”, мы заня-
ли очередь ещё раз.

69
Когда мы дошли до столика, девица взяла наши паспорта,
спросила “осведомлены ли вы о здоровье друг друга”, мы
сказали, что осведомлены; тогда она сказала сурово:

– За дачу ложных показаний вы будете отвечать по статье


99 уголовного кодекса, – и выписала нам два свидетельства
о браке».

Вигасин А.А. Моя история // Мир историка. Вып. 10.


Омск, 2015. С. 361–379.

[конец 1960-х гг.] С. 364–365: «Как-то раз мне пришлось


сопровождать Авдиева до его квартиры в доме на Котель-
нической набережной. В холле сталинской высотки с любо-
пытством рассматривал барельефы, изображающие пейзан
со снопами – колхозников и колхозниц. Всеволод Игоревич
произнес: “Здесь изображена счастливая жизнь наших лю-
дей”. Лицо его при этом оставалось непроницаемо, и я не
мог понять, издёвка это или всерьёз. А в квартире он с гор-
достью продемонстрировал “Купание маркизы” Алексан-
дра Бенуа. Конечно, это был homo soveticus поневоле. Мож-
но даже сказать, сугубо советский профессор – только из-за
смертельного страха, сопровождавшего всю его жизнь».

Карпюк С.Г. О древней истории с любовью // Мир


историка. Вып. 10. Омск, 2015. С. 326–360.

[конец 1960-х гг.] С. 327: «Из рутины сравнительно бла-


гоустроенной, но весьма тоскливой жизни рабочей окраины
Минска хотелось вырваться даже географически: я с детства
любил долгие прогулки и часто ходил пешком в “город” (т.
е. в центр), хотя мог вполне добраться туда на трамвае, трол-
лейбусе или автобусе. Хотелось вырваться и духовно: сестра

70
училась в МГУ и рассказывала чудесные, невообразимые в
провинциальном Минске истории о диссидентах, подпи-
сантах, демонстрациях, журнальной полемике. На 50-летие
отцу подарили хороший транзисторный приемник “Оке-
ан” – это был, в сущности, подарок мне: Би-Би-Си, “Голос
Америки”, “Немецкая волна” и даже экзотическое “Радио
Канады”, которое не глушили, стали ценными источниками
информации».

Праздники и общение

Дьяконов И.М. Книга воспоминаний. СПб., 1995.

[1933 г.] С. 279 – 280: «Вскоре после этого75 была но-


ябрьская демонстрация. Она была такая же весёлая, как и в
9-м классе, но в чем-то и иная. Конечно, участвовали в ней
все поголовно – и потому, что не участвовать было бы гру-
бым политическим выпадом, но более всего потому, что это
было весело и приятно. Было ощущение дружного единства
всех. Пели “Молодую гвардию” и “В гранит земли тюрем-
ной” – не пели в “В Парагвае, в этом чудном крае”. Весело
было бежать со всей колонной, когда после долгого стояния
на месте оказывалось, что соседи уже сильно подвинулись.
В этом году уже не было замысловатых повозок с ряжены-
ми капиталистами – только знамена, красные транспаранты,
портреты членов Политбюро. Не было – как было вскоре
после этого – танцев, даже народных.

Наша бригада стала встречаться чаще. К занятиям наукой


эти встречи, происходившие примерно раз в неделю, ника-
кого отношения не имели. Встречались мы всегда у Жени
Козловой – единственной из нас, у кого была своя отдельная
75 До этого был рассказ о докладе В.В. Струве в ГАИМК, который, однако,
состоялся в начале июня 1933 г. См. выше I, 2.

71
комната, на Невском, в доме, где кинотеатр “Аврора” (“Не-
вский” был тогда только неофициальным названием). Я,
как сын состоятельных родителей, стипендии не получал,
а карманных денег мне хватало только на трамвай, – я даже
чаще всего не обедал в институтской столовой, – поэтому
на “бригаду” ничего не вносил; ребята приносили пол-ли-
тра водки, бутылку очень гадкого портвейна (“настоенного
на ржавом гвозде”, говорили мы), хлеба и запас “студенче-
ского силоса” с селедкой. Стоило все это очень недорого –
наверное, не более рубля на брата, – но учтём, какова была
стипендия: помнится, Женя получала 28, позже – 35 рублей.
Чай пили без сахара».

Столяров А.А., Кусенко О.И. Александр Столяров:


«Отвечу Вам совершенно честно» // Историко-философ-
ский ежегодник. М., 2017. С. 228–248.

[1970-е гг.] С. 235–236: «…часто бывали на Воробьевых


горах, – благо это было близко. С друзьями мы также по-
сещали другие и вполне определенные места – такие, где
можно было душевно и недорого посидеть. Первое такое и
излюбленное место – это кафе без названия в угловом доме
на Никитских воротах, справа от входа в кинотеатр Повтор-
ного фильма. Там за рубль можно было получить неплохую
порцию запеченной рыбы (трески, окуня или наваги) и еще
за рубль с небольшим бутылку белого вина. Другим таким
излюбленным местом было кафе “Охотник” на Тверской,
тогдашней улице Горького, – это по правой стороне, если
идти от “Маяковской” в сторону “Белорусской”. Его мы по-
сещали редко – далеко не каждый месяц и преимуществен-
но уже в послеуниверситетские годы. Там […] мы брали на
троих бутылку водки “Охотничья” и так называемую “дичь”
(что-то вроде тепличной утки, но отнюдь не плохое); это

72
стоило уже рублей 10-12 на троих. Учитывая, что стипендия
отличника (к чему мы всегда стремились) составляла 40-45
рублей, в зависимости от категории отличника, это было для
нас вполне доступно.

В прочей обыденной жизни, конечно, кормили и одевали


нас родители; достоинство наше было разве в том, что мы
никогда не просили у них карманных денег. Таковы были в
те первые годы наши непритязательные развлечения, кото-
рые помимо чисто чувственной стороны обладали и некото-
рым духовным измерением; в плане гастрономическом оно
представляло собой преимущественно рефлексию по пово-
ду чувственных ощущений.

Нужно заметить, что развлечения эти доставались не без


труда и не без потери времени, поскольку в те времена сво-
бодно попасть в консерваторию, да и в гастрономическое
заведение (число которых резко не соответствовало спросу)
было очень непросто. В кафе бывали очереди; иногда стоя-
ли и по часу (хорошо, если в теплую погоду). За консерва-
торскими билетами, бывало, и по нескольку часов; но мы
не ходили на абы что: только на известных исполнителей и
желательно на произведения, нужные нам по текущим ду-
ховным потребностям. Иногда в крупных ресторанах зака-
зывали столик заранее (что бывало, правда, уже в послеу-
ниверситетские времена, – например, в “Пекине”), но очень
заранее и с предоплатой».

Финансовые вопросы

Дьяконов И.М. Книга воспоминаний. СПб., 1995.

[1930-е гг.] С. 279, прим. 1: «Мой отец сначала работал


в “Экспортлесе”, стажируясь для перевода на внешнетор-

73
говую работу в Англию, однако примерно в год моего по-
ступления в ЛИЛИ, когда происходила “чистка аппарата”,
он чистки не прошел (был “вычищен” по какой-то наименее
страшной – кажется, 3-й – категории) и, хотя был почти не-
замедлительно восстановлен, ушёл из “Экспортлеса”: было
ясно, что ему как беспартийному, и почти “вычищенному”,
за границей больше не работать. Что имела против него ко-
миссия по чистке – не знаю. После этого папа работал ре-
дактором в издательстве “Academia”, а затем заведовал из-
дательством Арктического института; года с 1935 он ушёл
и оттуда, так как в результате очередной реорганизации над
ним поставили какое-то неприятное лицо; с тех пор папа за-
рабатывал только литературным трудом: это означало, что у
нас в доме всегда было “то густо, то пусто”, и периоды ве-
сёлой траты денег сменялись периодами строгой экономии.
Наибольшая сумма зарплаты, которую получал мой отец,
составляла 300 р.; иногда он получал меньше, но не ниже
200 р.; напомню, что в семье было пять человек и еще обыч-
но прислуга (или “домработница”, как стали говорить с 30-х
гг.). В стране была карточная система; на одежду почти не
тратились – её получали, главным образом, по случайным
“ордерам”, которые выдавались за ударный труд:

“Будет день – мы предъявим ордер

Не на шапку – на мир...”76

Мясо получали по карточкам по дешёвой цене, но очень


мало; сыр, конфеты были роскошью, редко доступной. Чёр-
ный хлеб, по карточкам же, стоил 4 коп. кило, но без карто-
чек можно было купить жареный пирожок – 5 коп., и даже
полоску шоколадного пралине, которое часто заменяло мне
76 Последние строки популярного в 1920-е гг. стихотворения А. Безыменского «О
шапке» (1923). Сам Безыменский, довольно откровенно подражавший Маяковскому, мог
быть одним из прототипов Ивана Бездомного в «Мастере и Маргарите» М. А. Булгакова.

74
студенческий обед – за 40 коп. Когда я женился в 1936 г., наш
с женой завтрак состоял из консервной банки очень вкусной
вареной кукурузы, стоившей 1 р. 01 копейку. Сколько стоило
мясо – не знаю; в магазинах его давали редко, а “колхозные
рынки” еще, помнится, не возникли. В общем, на еду в день
на человека уходило рубля три; на дьяконовскую семью,
считая пищу, непищевые расходы: квартиру, электричество
и налог – как раз 300 р. в месяц».

[1936–1937 гг.] С. 392: «Как только началась наша семей-


ная жизнь, оказалось, что заработчик у нас Нина. Смешно
подумать, что об этом важном вопросе у нас не нашлось вре-
мени подумать раньше. Нина работала с этой осени там, где
когда-то училась: у Веры Игнатьевны Балинской на Высших
курсах английского языка, вскоре переделанных во Второй
Ленинградский педагогический институт иностранных язы-
ков. Штатного расписания у преподавателей до 1937 г. не
существовало, оплата была почасовой: 5 р. 25 к. в час, а в
месяц получалось 200–250 рублей, так как надо было еще
оставлять время на то, чтобы учиться (на двух факультетах).
В ЛИФЛИ Нина получала ещё 60 р. стипендии.

С осени 1936 г. и я стал получать стипендию.

В общей сложности наши доходы составляли рублей три-


ста с небольшим. Это было очень мало. На еду (смотрю я
по нашей старой расходной книге) уходило около 8 рублей
в день.

Завтракали мы с Ниной вдвоём, и завтрак был стандарт-


ный: по одной банке консервированной (очень вкусной)
кукурузы на двоих, что стоило 1 р. 01 к. Обедали часто в
столовой – либо университетской, либо Нина – в институте,

75
а я – в Эрмитаже, примерно на три-четыре рубля. Чай пили
вечером у Нининых родителей за круглым столом.

Денег брать от моих родителей мне не хотелось, – тем


более, что в их хозяйстве с его постоянными литераторски-
ми “ups and downs” сейчас явно было down. От Нининых
родителей мы тоже наличных денег не брали – жили они
очень небогато. Меня крайне поражали магазинеровские
общие чаепития: у Дьяконовых, когда денег не было, стол
был пуст, зато когда деньги были, на столе было чем пожи-
виться. У Магазинеров же на ужин к чаю подавались, всегда
одинаково, только конфеты; и когда я, сладкоежка, раз взял
две конфеты, получился конфуз: конфет выдавали строго по
одной на брата.
Трёхсот рублей на двоих не хватало. […]».

Письмо М.Е. Сергеенко М.И. Бурскому. 12 декабря


1933 г. (АРАН. Ф. 1722. Оп. 1. Д. 79. Л. 1–3.).
Л. 1 об.–2: «2) Состояние финансов:
получено 15.000: уплачено 6.185
10% АН 1500
командир[овочные] 800
соцстрах 250
маш[инистка] + реф[ерирование?] 600 *)
10.335
Кашинские77 работы 2500
12.835
осталось денег: 2.165 рублей.
*) тут, несомненно, из наших денег некоторую сумму
взял Институт на машинку для себя: мы истратили на ма-
шинистку не больше 150 руб. – 200 р.».
77 См. ниже прим. 85.

76
Мечислав Ильич Бурский (Бурштейн, 1903–1944) – агро-
техник и агробиолог, сделавший удачную карьеру в довоен-
ном СССР: в 1935 г. он защитил докторскую диссертацию по
агрономам Древнего Рима, стал академиком. Курировал из-
дание памятников агрономической литературы. Поскольку
Бурский проживал в Москве и часто ездил по командиров-
кам (Кавказ, Калифорния), а основные силы классических
филологов и вообще переводчиков в довоенный период со-
средоточивались в Ленинграде, ему требовался организатор,
который мог бы контролировать работу на месте; таковым,
судя по письмам, и выступала М.Е. Сергеенко, чей вклад
в докторскую диссертацию Бурского, судя по косвенным
данным (самой рукописи нам обнаружить не удалось), был
очень велик. Сотрудничество было взаимовыгодным: под
«опекой» Бурского бывшая ученица проклинаемого совет-
скими учёными М.И. Ростовцева могла спокойно издавать
свои переводы и получила стабильный доход в довоенный
период. Война всё изменила: Сергеенко осталась в блокад-
ном Ленинграде. Бурский состоял в резерве 34-й отдельной
запасной стрелковой бригады (г. Киров) в звании интендан-
та 2-го ранга78, но погиб в 10-м штрафном батальоне 5 июня
1943 г.79, куда попал по неизвестным причинам; его родной
брат И.И. Юзовский (Бурштейн, 1902–1964) утверждал, что
это произошло по навету Г.Ф. Александрова (1908–1961),
мстившего Бурскому за то, что тот слышал его упадниче-
ские высказывания в октябре 1941 г.80.

78 ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 75. Л. 36 об. (Память народа. 1941 – 1945; https://
https://pamyat-naroda.ru/heroes/memorial-chelovek_donesenie72746837/ (дата обращения:
01.01.2018).
79 ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 203. Л. 75 (Память народа. 1941 – 1945; https://
https://pamyat-naroda.ru/heroes/memorial-chelovek_donesenie72746837/ (дата обращения:
01.01.2018).
80 Гладков А. Попутные записи // Новый мир. 2006. № 11. С.129.

77
Письмо М.Е. Сергеенко М.И. Бурскому. 13 ноября
1937 г. (АРАН. Ф. 1722. Оп. 1. Д. 79. Л. 9–9 об.).

Л. 9–9 об.: «Теперь большая просьба к Вам. В связи с


новым законом о жилищном фонде мне имеет весь смысл
выкупить мою квартиру: это потребует от меня немногим
больше или меньше 2000 [рублей] в 6 месяцев. Мне пред-
лагают сейчас перевод одного физика 18 века, немца, жив-
шего в России и писавшего по-латыни (да будет ему легка
земля!). Перевод прост и лёгок, но времени он займёт [?
– чернила размыты] много, а мне так хочется заниматься на-
стоящим делом, а не только зарабатыванием денег. Поэтому,
если это возможно, то не могли бы Вы дать мне в декабре
месяце авансом 700 руб. за мои греческие переводы; тогда,
если устроится так, что с января я буду получать по 300 руб.
от Сельхозгиза81 ежемесячно, мне ничего больше не будет
нужно».

Вигасин А.А. Моя история // Мир историка. Вып. 10.


Омск, 2015. С. 361–379.

[1960-е гг.] С. 368–369: «В студенческие годы семинар-


ские занятия я не пропускал, а лекции прогуливал безбож-
но. В лекционные часы учил языки или писал курсовые ра-
боты. А часто ходил по букинистическим магазинам – бла-
го, истфак находился в самом центре Москвы, на Большой
Никитской (тогда улица Герцена), д. 5 и 6. Букинистических
магазинов было много – не то, что сейчас, и за время лекции
иногда удавалось обойти штук пять. Несколько лет назад
читал в журнале воспоминания однокурсника, который по-
сещал другие магазины – антикварные. Меня рассмешила
такая фраза: “Денег было мало – не больше 300 рублей”. У
81 В 1929–1963 гг. название («Сельскохозяйственное государственное
издательство») издательства Народного комиссариата земледелия СССР.

78
меня в кармане обычно был тот рубль, который мама выде-
лила мне на обед. Иногда удавалось на этот рубль и книж-
ку купить, и какую-нибудь булочку – голод не тётка. Выбор
книг был большой и цены низкие – издание XVIII в. могло
стоить рубля три или пять. Впрочем, такие я не покупал:
во-первых, для меня это дорого, а во-вторых, я же не кол-
лекционер – мне книги нужны для работы. Но иностранной
литературы почти не было. Разве что дореволюционные ро-
маны на французском языке – пепел разорённых и разгра-
бленных дворянских гнёзд».

Карпюк С.Г. О древней истории с любовью // Мир


историка. Вып. 10. Омск, 2015. С. 326–360.

[1977–1978 гг.] С. 347–348: «Зарплата младшего научно-


го сотрудника была небольшой (105 руб. в месяц), и другой
мой однокурсник, бригадир сторожей, предложил подработ-
ку: полставки сторожа (ночь через три) за 35 руб. в месяц.
К тому времени я уже был женат, и этих денег, вместе с зар-
платой жены, хватало на скромное существование. Мы всег-
да откладывали деньги на отпуск, ездили в турпоездки по
стране; особенно любили Грузию, Армению. Работать над
диссертацией можно было вечерами, по выходным; заочная
аспирантура позволяла за половинную оплату пользоваться
лишним выходным в неделю и дополнительным отпуском.
Мой “сторожевой пост” находился в замечательном месте, в
Малом Козихинском переулке, рядом с Патриаршими пру-
дами. Я там часто работал с греческими текстами, и загу-
лявшие до позднего вечера сотрудники и сотрудницы мели-
оративного треста с удивлением и подозрением взирали на
объёмистые тома древнегреческо-русского словаря Дворец-
кого. Кстати, вторым томом указанного словаря было удоб-
но замахиваться на местных крыс (первый том слишком
толстый), действовало».
79
[1978–1982 гг.] С. 349: «…взяли на работу в гораздо
менее закрытую и более либеральную Главную редакцию
восточной литературы издательства “Наука”, где работал
корректором, младшим редактором, а потом и редактором
до 1982 г. Работал в редакции стран Африки, что, конечно,
было далеко от моих научных интересов, зато в академиче-
ском издательстве.

[…]Атмосфера была свободной и раскованной. Помню,


как жребием (!) выбирали победителя в социалистическом
соревновании среди комсомольцев; мне повезло, и вместе с
коллегой мы славно провели время в туристической поездке
по столицам республик Прибалтики. Редакторы ходили на
работу в присутственные дни (два в неделю), норма редак-
тирования была серьёзной, но не чрезмерной (по-моему, 7
или 8 авторских листов в месяц). Это позволяло один или
два дня в неделю посвящать научной работе. Диссертация
была почти завершена. Повысилось и материальное благо-
состояние: зарплата редактора составляла 170 руб., вполне
терпимые по тем временам деньги»

Поездки за границу
Ростовцев М.И. Письмо А.А. Васильеву. 10 декабря
1928 г. // Скифский роман. Под редакцией Г.М. Бонгард-Ле-
вина. М., 1997. С. 270.
С. 270: «Это тот самый Богаевский, который на съез-
де в Осло подошёл ко мне и сказал: “Вы меня презираете,
М.И.?”. Я ему ответил: “Не будем употреблять громких слов.
Удивляюсь, как вы говорите такие марксистские глупости в
ваших докладах”. А на это он: “Верьте, Михаил Иванович,
что мы все Вас любим по-прежнему” и, кажется, прибавил:
“Навеки”. Хорош?».
80
Речь идёт о встрече на VI Международном конгрессе
историков в Осло 14–20 августа 1928 г.; советскую делега-
цию возглавлял М.Н. Покровский, а Ростовцев в интервью
прессе от 15 августа заметил, что глава делегации уничтожа-
ет свободное исследование в России, формируя новый тип
историков: «Исторический материализм для них теология,
но не наука». Советские историки опровергали это82. Б.Л.
Богаевский (1882–1942) – историк, первоначально занимав-
шийся земледельческой религией Афин, после революции
специализировавшийся на истории критской цивилизации
и доистории Европы и активно выступавший в те годы как
сторонник яфетической теории Н.Я. Марра. Из контекста
письма не ясно, состоялся ли разговор до или после опу-
бликования интервью Ростовцева. Примечательно и то, как
складывался разговор (возможно, пересказанный с некото-
рым сокращением): Ростовцев обращается лично к Богаев-
скому и его изменившимся (подразумевается, неискренне)
научным взглядам, Богаевский же уходит от разговора об
ответственности историка и переводит разговор в сферу от-
ношений учителя и учеников (говоря даже не от себя лично,
а от всего круга учеников Ростовцева, оставшихся в Ленин-
граде).

Коржева К. На родине Манолиса Глезоса // Простор.


1963. № 4. С. 117–121.

С. 117: «Большой белый советский корабль бесшумно по-


дошёл к причалу греческого порта Пирея. За исключением
нескольких полицейских и таможенных чиновников в порту
ни души. Спущен трап, по которому торопливо, ни слова
не говоря, взбирается несколько человек. Это представите-
ли греческих властей. […] Греческие чиновники – прямая
82 Минц И.И. Марксисты на исторической неделе в Берлине и VI Международном
конгрессе историков в Осло // Историк-марксист. 1928. Т. 9, С. 91–92.

81
противоположность французским и итальянским, которые
легко и приветливо улыбались нам и за официальном преду-
предительностью напрасно пытались скрыть дружелюбное
любопытство.

Нет, греческая полиция не улыбалась и не приветство-


вала нас. Она была явно обеспокоена. В страну Манолиса
Глезоса прибыли советские туристы. Только два дня тому
назад закончился суд, вынесен позорный приговор нацио-
нальному герою и его товарищам. Весь мир требовал: сво-
боду героическому сыну Эллады!».

С. 117–118: «Частная фирма заботилась о своём процве-


тании и льстиво кланялась всем, кто ей платил, трусливо
оглядываясь по сторонам. В памятках читаем: “Господам
туристам т/х ‘Победа’. Мы счастливы тем, что нам дана воз-
можность встретить Вас и предоставить Вам своё гостепри-
имство. В программу Вашего столь короткого пребывания
в нашей стране входит ознакомление Вас с достопримеча-
тельностями города Афин и его памятниками древней куль-
туры”. Далее значилось, что в 21.00 этого же дня состоится
отъезд автобусов из Афин в Пирей и посадка туристов на
теплоход.

Господа из греческого “Интуриста” были, конечно, со-


вершенно правы, стыдливо упомянув о “столь коротком
пребывании”. Находясь в Греции, у одной из колыбелей
человеческой культуры, мы должны были познакомиться
с памятниками древнего и нового искусства всего лишь за
шесть часов. Из них два последних часа рекомендовалось
отвести для посещения афинских магазинов.

Современная Греция оказывала советским туристам ме-


нее чем скромное гостеприимство».

82
С. 119–120: «Наш гид, живой, остроумный пожилой че-
ловек, хорошо объяснялся по-русски. Нам нравилось слу-
шать его. Он хорошо знал своё дело, прекрасно разбирался
в древней и новой истории своей родины.

Несмотря на нестерпимый зной и духоту, он бодро пры-


гал по камням, увлекая за собой экскурсионную группу.
Проведя нас в центр Акрополя и остановившись у восточ-
ной стены Парфенона, Константин Иванович осторожно
оглянулся, сделался серьёзным и негромко попросил нас
подойти к нему поближе.

– Посмотрите на этот флаг, – сказал он, указывая на ме-


таллический высокий шпиль невдалеке. – Отсюда семнад-
цать лет тому назад один пятнадцатилетний юноша вместе с
младшим братишкой снял немецкий фашистский флаг, – гид
хитро сощурил глаза и подмигнул нам. – Это был весёлый
юноша: предварительно он выпил слабительного, а затем,
разостлав флаг на земле и придавив его по краям камнями,
закончил намеченную операцию…

Заметив наши улыбки, польщённый произведённым впе-


чатлением, он добродушно рассмеялся. Но вскоре лицо его
приняло суровое и даже торжественное выражение.

– Греки могли выдержать всё, – продолжал он, – турецкое


иго, концентрационные лагеря гитлеровцев, но стерпеть,
чтобы на древнем Акрополе, под голубым небом Греции,
развевалась фашистская свастика, – никогда! Этот юноша
восстановил честь всей страны, мы все, простые люди Гре-
ции, никогда этого не забудем.

83
[…] Русское проникновенное “спасибо”, неоднократно
сказанное после речи доброго грека, казалось, не могло в
достаточной степени выразить чувства нашей признатель-
ности человеку, явно рисковавшему многим в условиях раз-
гула греческой асфалии83. Хотелось что-то ещё сделать для
него сейчас же, здесь. Заметив, что он курит, кто-то предло-
жил ему советскую папиросу. Гид поблагодарил и с наслаж-
дением затянулся. А далее в руках у него очутились самые
разнообразные советские сувениры: значки, фотографии,
матрёшки и, конечно, – неизменно любимые за границей,
сигареты “Лайка”. По-разному выражается человеческое
чувство…».

Доцент Казахского государственного университета им.


С.М. Кирова К.П. Коржева (преподавала античную исто-
рию, писала статьи по советской историографии антично-
сти) описывает события 1959 г., поскольку в июле 1959 г.
Глезос был приговорён судом к лишению свободы, приго-
вор был отменён в 1962 г. Манолис Глезос (род. 1922) – гре-
ческий антифашист, коммунист, арестовывался нацистами,
греческими коллаборационистами, а после войны – правы-
ми правительствами в 1948, 1958 (по обвинению в шпиона-
же в пользу СССР), 1967 (правительством «чёрных полков-
ников») гг. В 2010 г. получил ожоги роговицы глаз от слезо-
точивого газа, участвуя в демонстрации в Афинах. В СССР
в 1959 г. была выпущена почтовая марка «Свободу герою
греческого народа Манолису Глезосу!».

Следует заметить, что ответственность за краткосроч-


ность визита возложена Коржевой целиком на греческую
сторону, что можно оспорить, и, скорее всего, недооценена
смекалистость туристической фирмы, поставившей на ра-
боту с советскими туристами гида с определёнными поли-
тическими взглядами.
83 Греческая политическая полиция.

84
Карпюк С.Г. О древней истории с любовью // Мир
историка. Вып. 10. Омск, 2015. С. 326–360.

С. 328: «В центре города Минска стоял (и стоит поныне!)


свой Парфенон, Парфенончик – помпезный и нефункцио-
нальный Дворец культуры профсоюзов. Этот образец позд-
него “репрессанса”, может, и впечатлял, но уж совсем не
завораживал. Летом 1970 г., в последние школьные летние
каникулы, я отправился в “поезде дружбы” (“Фройндшафт-
цуг”) в Восточный Берлин и Потсдам на месячную поездку
в Германскую Демократическую Республику («социалисти-
ческую» Восточную Германию). А там, в Берлине, был Му-
зейный остров с “Вратами Иштар” и Пергамским алтарём.
Я даже как-то смог выделиться из массы сверстников и од-
нажды поправил переводчика, сказав, что по-русски следует
говорить “Вавилон”, а не “Бабилон”. Меня за это очень зау-
важала симпатичная черноволосая девушка из нашей груп-
пы, и я был несказанно горд. Впрочем, её уважение быстро
переключилось на кого-то другого, но осознание того, что
девочкам могут нравиться и умные тоже, толкало на путь
познания. Туда же толкал и Пергамский алтарь: он завора-
живал, притягивал, почему-то тревожил; не хотелось ухо-
дить из этого зала».

Вигасин А.А. Моя история // Мир историка. Вып. 10.


Омск, 2015. С. 361–379.

[1980-е гг.] С. 374–375: «В начале восьмидесятых годов


мне предложили поехать на десятимесячную стажировку
в Индию – на правах студента, хотя к тому времени я был
доцентом. Я согласился, хотя и не верил в существование
заграницы – по крайней мере, для себя. Потянулся долгий
и мучительный процесс оформления бумаг. Характеристику

85
подписал профорг кафедры, парторг кафедры, заведующий
кафедрой. Потом её подписывает председатель профкома
факультета, секретарь парткома – стоп, здесь остановка. Се-
кретарь парткома отказывается подписывать характеристи-
ку тому, кто не проявил должным образом свою обществен-
ную активность. Наконец, уломали секретаря. Справка из
психдиспансера, что я не псих. Справка из кожно-венериче-
ского, что я не сифилитик. Теперь собеседование в парткоме
МГУ (а в партии я не состоял, да из комсомола также давно
вышел по возрасту!).

Старый партиец меня допрашивает строго, с пристрасти-


ем: “Вы читали последний номер журнала ‘Коммунист’?”
В душе тоска: “И зачем только я в это ввязался? Все равно
ведь ничего не выйдет…”. И так жаль убитого понапрасну
времени. На поставленный вопрос не ответишь правдиво:
“Этого г...а я никогда в жизни в руках не держал”. Унизи-
тельное чувство человека виляющего: “Н-нет, последний
номер я не читал” (так, будто читал предыдущие). Удиви-
тельно, но собеседование прошел.

Далее беседа в ЦК КПСС на Старой площади. Там дают


напутствие, как именно советский человек должен себя ве-
сти за рубежом (в том числе, примерно, о том, в какой руке
надо держать вилку, если в правой держишь котлету). Под-
писываю список из шестидесяти обязательств – читаю его
мельком, только из любопытства. “Обязуюсь не ходить в
кварталы, населенные нашими эмигрантами” – ну, это вы-
полнить не сложно, таких кварталов в Индии нет. “Обязу-
юсь не участвовать в митингах и демонстрациях” – конечно,
ведь я и дома в них не участвовал (за исключением перво-
майской, куда по спискам с работы загоняли – приветство-
вать вождей на Мавзолее). Но особенно мне запомнился
замечательный пункт: “Если окажетесь в купе с лицом ино-

86
го пола, необходимо заявить протест во избежание прово-
каций”. Я вспоминал этот пункт потом, в поезде Мумбаи–
Дели. В купе я насчитал шестнадцать человек обоего пола,
причём один, сидевший на верхней полке, положил босые
грязные ноги мне на голову. И я думал тогда: “Хорошо бы
заявить протест”…

Процедура отъезда растянулась на два года. И как-то


Григорий Максимович спросил меня о поездке, а я сообщил
ему, что в министерстве мне уже окончательно отказали. Он
попросил разузнать номер телефона соответствующего ми-
нистерского начальника – и начался спектакль. Ирина Евге-
ньевна, жена Бонгарда, звонит этому чиновнику, будто се-
кретарша большой шишки: «Сейчас с Вами будет говорить
Г.М. Бонгард-Левин». Григорий Максимович берет трубку
и начинает с необыкновенной уверенностью в своем праве
на подобный тон: «Вам необходимо срочно отправить Ви-
гасина в Индию». Министерский чиновник, наверняка, не
слышал фамилию Бонгард-Левина. Он вовсе не был от него
зависим. Он даже не проверял, что это телефон квартиры –
и кто, в самом деле, с ним говорит. По сути, это мог бы быть
я сам, если бы обладал такой же замечательной способно-
стью внушения… Через несколько дней я летел в Дели».

Стиль общения

Письмо В.В. Струве Г.П. Францову. 29 марта 1930 г.


(АРАН. Ф. 1681. Оп. 1. Д. 222. Л. 1 – 1об.).

Письмо написано на почтовой карточке. На лицевой сто-


роне (Л. 1 об.) указано: «Доценту Л.Г.У. Юрию Павловичу
Францову».

87
Л. 1: «Вследствие моей всегдашней рассеянности я не
пригласил Вас раньше на мой доклад, который будет читать-
ся в Яфет[ическом]. И[нститу]те – 30/III 1930 в 7 ч. вечера.
«Иштарь-Исольда в мифах Древн[его] Востока». Доклад бу-
дет, к сожалению, сырой, не было времени подготовиться
как следует, но если Вы окажете мне честь всё же присут-
ствовать, я буду счастлив.

Привет Вашей супруге и Вашим родителям.

(Подпись) Ваш В. Струве».

Письмо М.Е. Сергеенко М.И. Бурскому. 12 декабря


1933 г. (АРАН. Ф. 1722. Оп. 1. Д. 79. Л. 1–3.).

Л. 2 об.: «4. Рыдзевская84… Если бы сейчас не было около


часу ночи, 15º мороза, и я не вылезла бы только из ванны, то
я кинулась бы к ней на дом, чтобы с живейшим интересом
задать ей те же вопросы, кот[орые] Вы задаёте мне: “кому,
где, по чьему распоряжению и почему мне об этом ничего
не известно”? Допрошу в ближайшие дни и о результате до-
проса уведомлю».

Л. 2 об.: «5. Попросите Кашина… Попросить-то я попро-


шу, но он на письма, как и Вы, не шустр. Кроме того, Боже
упаси! если он решит, что Вы требуете от него отчёта, то
тогда всё пропало: вариации на тему “я не мальчишка…”,
“если он мне не верит…” будут бесконечны, и все огром-
ные порции психологического вазелина, кот[орыми] я при
каждом разговоре обмазываю этого превосходного, ценней-
шего и несносного человека, окажутся ни к чему. Приложу
84 Елена Александровна Рыдзевская (1890–1941) – медиевист, специалист по
Скандинавии, с 1930 г. лишилась постоянной работы из-за «академического дела»,
зарабатывала переводами с иностранных языков. В 1939 г. была принята на работу в
ИИМК, умерла во время блокады.

88
все усилия к исполнению Вашего поручения. Огромным
достижением считаю, что мне удалось накинуть на Каши-
на85 финансовую петлю: он согласился подписать договор.
Теперь он будет работать, лезя [sic!] из кожи».

Л. 4 об. «Болдырев86, изруганный мною, воздев руки к не-


бесам, клялся, что моя ругань вызвана различным понима-
нием характера перевода и что он стремился восстановить
и удачно восстановил неуклюжую напыщенность плиниев-
ского слога. Охотно верю».

Письмо М.Е. Сергеенко Н.И. Конраду. 27 сентября


1970 г. (АРАН. Ф. 1675. Оп. 1. Д. 33. Л. 1–1 об.).

Л. 1: «27 сентября 1970 г.

Дорогой Николай Иосифович,

так давно ничего не знаю о Вас: здоровы ли Вы, отдохну-


ли за лето? у меня это лето было трудным: тяжко болела моя
сестра и только в августе уехали мы на мой уединённый, чу-
десный хутор в Эстонии, вынырнувший “из страны блажен-
ной, незнакомой, дальней”, где воздух не по-земному чист,
собаки приветливы, и люди встречают друг друга добрыми
словами, вовсе не испытывая желания петербургских жите-
лей у Блока “в глаза друг другу наплевать” (кстати, не лю-
блю Блока).
85 Возможно, речь идёт о Владимире Николаевиче Кашине (1890–1938),
историке древней Руси. Активный участник первой русской революции, член РСДРП,
бежал из ссылки в 1909 г. и уехал за границу. Вернулся в 1917 г., в 1923 г. окончил
Петроградский университет, был учеником Б.Д. Грекова, работал в ГАИМК и в Историко-
Археографическом институте. В 1933 г. был арестован как меньшевик, но освобождён,
вновь арестован в 1937 г.
86 Возможно, речь идёт об Александре Николаевиче Болдыреве (1909–1993),
востоковеде-иранисте, в 1931–1933 гг. работавшим старшим ассистентом кафедры
иностранных языков Инженерно-экономического института им. В.М. Молотова. Оставил
записи о жизни в Ленинграде в 1941–1948 гг.: «Осадная запись (блокадный дневник)»
(издан в 1998).

89
Живу грустно – и от себя и от всего, что вокруг – вблизи
и вдали». […]

Л. 1 об.: «Откликнитесь, Николай Иосифович!

[Подпись]

P.S. Не думаете ли Вы, что только София = Премудрость


могла породить Веру, Надежду и Любовь?»

Николай Иосифович Конрад (1891–1970) – востоковед,


прежде всего синолог и японист, переводчик, академик АН
СССР с 1958 г., в 1938–1941 гг. подвергся репрессиям. Его
переписка с М.Е. Сергеенко была вызвана общностью рели-
гиозных интересов и стремлением Конрада издать в одной
книге исповеди Августина (которого в годы войны перево-
дила Сергеенко), Руссо и Толстого. Без влияния Конрада
проект осуществиться не мог, и книга так и не была издана.
Н.И. Конрад умер 30 сентября 1970 г., так что вполне веро-
ятно, что этого письма он уже не прочитал.

Репрессии

Репрессии в сталинский период, хотя и нарушали обыч-


ный ход повседневных дел тех, кого они касались, в той
или иной мере стали обыденностью советской жизни. По-
скольку информация о них была одновременно психологи-
чески травмирующей и запретной, то многие предпочитали
не знать и не выяснять даже вполне очевидных связей и не
проводить даже самых простых сопоставлений, что и поро-
дило шокирующий потомков контраст между страданиями
миллионов и параллельно распространявшейся идее обще-
ственного благоденствия и поступательного развития под
опекой мудрого вождя.
90
Что касается учёных, в частности историков, то они, как
группа «творческой интеллигенции», страдали от тех «чи-
сток», что проводились по любому поводу, который давал
заподозрить рост влияния «старых» специалистов а также
«буржуазных» или «уклонистских» идей, то есть выглядел
(в перспективе) опасным для установившегося режима. Вне
зависимости от степени обоснованности таких подозрений,
сами кампании проходили уже по логике работы следствен-
ных органов ОГПУ (НКВД, КГБ).

Судя по тем данным, что мы имеем к настоящему време-


ни, логика эта сводилась к следующему. В результате доноса
или указания со стороны партийно-управленческой верхуш-
ки учёный попадал на допрос, где ему, помимо всех прочих,
задавали вопрос о его связях и знакомых – так формировал-
ся круг новых подозреваемых. После этого следователи на-
чинали искать компрометирующие факты на этих людей, и в
этом случае могли сыграть роль характеристики с места ра-
боты, отрицательные рецензии в научной периодике и тому
подобные проявления внутренних конфликтов в учёном
сообществе (в подавляющем числе случаев следователи не
обладали достаточным образованием, чтобы компетентно
судить о научном содержании полемики, а потому логично
предположить, что они обращали внимание прежде всего на
форму и тональность «товарищеской критики» и наиболее
просто сформулированные выводы). Часть учёных, обла-
давших особенно надёжным положением, отсеивалась (по
крайней мере, на время) из следственного процесса. Но и в
этом случае количество оставшихся под подозрением, кото-
рое неуклонно возрастало в ситуации пика кампаний, было
достаточно велико, чтобы по всем можно было собрать до-
статочно данных, поэтому в этот момент на внимание сле-
дователей к конкретной персоне могли оказать влияние до-
носы со стороны коллег. После этого работа в том или ином
91
направлении активизировалась, в качестве дополнительной
поддержки могли использоваться характеристики с места
работы и отзывы (обычно, один или два) на научную работу
подозреваемого, данные коллегами – часто для дачи таких
показаний приглашались политически благонадёжные сту-
денты или аспиранты. Затем происходил арест подозревае-
мого и начинались допросы, в которых одним из вопросов
непременно был вопрос о связях и знакомых…

Задания для самостоятельной работы


Большинство из представленных в разделе параграфов легко
могут быть развёрнуты в направлении самостоятельной работы
студента – анализ воспоминаний может предоставить возможно-
сти для очерков повседневной жизни, разбитых как на тематиче-
ские, так и на хронологические разделы; можно также предло-
жить студенту провести анализ конкретной дискуссии советского
времени с выделением в ней основных этапов, действующих лиц,
внешних факторов, выдвинутых идей, динамики публикаций по
теме и итогов дискуссии. Создание портрета конкретного учёного
(с желательным включением критического обзора предшествую-
щей литературы) и вовсе является очевидным вариантом задания,
в котором, однако, важно ориентировать студента на создание на-
учного очерка с обоснованными элементами структуры и уходом
от прямолинейного биографизма.

92
Часть III. Советская история
древности: идеи

1. Формации в древности: отыскать


рабовладение

Классическая советская теория древней истории, сфор-


мировавшаяся в первой половине 1930-х гг., исходила из
того факта, что Маркс и все прочие основоположники ди-
алектического материализма полагали древность единым
этапом мировой истории, целиком принадлежащим к ра-
бовладельческой формации (с понятным признанием допу-
стимого разновременного развития и других региональных
особенностей в различных частях земного шара). Положе-
ние о том, что под античной формацией Маркс понимал ра-
бовладельческую и распространял её в том числе за пределы
древних Греции и Рима было настолько прочно укоренено
в советской культуре, что осталось и в сознании (или под-
сознании) и постсоветских поколений. Исходя из этого сте-
реотипного и вполне мифологического тезиса, строилась (и
иногда неосознанно строится и по сей день) идейная исто-
рия советской историографии древности: находясь сначала
в потёмках знания, она допустила ряд ошибок (в течение
1920-х гг.), но после постепенно вышла на путь истинного
познания марксизма, в целом адекватно (пусть и с некото-
рыми перехлёстами в виде «революции рабов») отобразив
изначальные идеи Маркса, Энгельса и Ленина. В дальней-
шем эти идеи подвергались попыткам пересмотра, но удач-
но выдержали их. Правда, после этого наступил период, ког-
да они были фактически полностью девальвированы: сам
факт того, что современной отечественной историографии
рабства или полноценной социальной теории древнего об-
щества не существует (претенциозные попытки создания
93
философии истории на устаревшей фактологической осно-
ве не в счёт) является лучшим показателем того, что после
торжества советской марксистской теории осталась выж-
женная земля.

Тем не менее, хотя исход истории советской науки явно


противоречит её собственному рассказу о себе, часто этот
рассказ принимается за основу, просто к этой советской
истории идей добавляется современная история людей. В
некотором роде перед нами историографический синдром
частичного (или внешнего) отказа от советского: переоцени-
ваются самые очевидные факты (что жизнь историка была
совсем не безоблачной, а творчество совсем не свободным)
и остаются почти нетронутыми базовые советские мифы.

Не имея возможности в данном пособии повторять всю


ту аргументацию, которая приведена в наших научных тру-
дах, мы считаем нужным перечислить основные тезисы,
которые должны прояснить реальное положение дел. Пре-
жде всего, мифологическим является само отождествление
исторических взглядов Маркса, Энгельса и Ленина, причём
самым значительным для марксистского понимания древ-
ней истории является тот факт, что Энгельс заметно скор-
ректировал взгляды Маркса в своих поздних работах. Точно
так же некорректно утверждать, будто бы Маркс или Ленин
имели более или менее ясную концепцию древней истории;
Энгельс был ближе всего к этому, но во многом это было
достигнуто потому, что он приблизил марксизм к общим
стереотипам о древности, которые бытовали в его время.
Тем самым, в трудах «классиков марксизма-ленинизма» не
содержалось стройной концепции, которую следовало от-
крыть, были неизбежные противоречия и была велика доля
набросков, случайных высказываний, разрозненных анало-
гий, из которых можно было комбинировать самые различ-

94
ные версии реконструкции их якобы целостных взглядов на
древнюю историю.

Соответственно, от советской науки о древности требова-


лось в действительности не «раскрыть» смысл написанно-
го у основоположников, а «вчитать» этот ими самими пока
не найденный смысл в огромное (и незаконченное) здание
марксистской теории. То, что этот процесс был воспринят
(не без воздействия Сталина) в качестве именно постижения
уже готовой концепции, является вполне понятным пропа-
гандистским ходом, но при этом, судя по всему, практически
все участники процесса создания советского образа древней
истории не догадывались, насколько в действительности ве-
лик был их собственный вклад в его конструирование. Ак-
тивная борьба за ресурсы, опасение попасть на периферию
(см. II. 2) были важными факторами, которые мешали тому,
чтобы посмотреть на этот процесс со стороны и увидеть его
действительные движущие рычаги. Именно представление
о том, что истина уже достигнута, но почему-либо часть
историков не может её понять или постоянно ошибается в
её постижении, вносила истерический оттенок в период соз-
дания советской теории древности. Ошибочное восприятие,
напомним, означало осознанное или нет вредительство делу
построения социализма в отдельно взятой стране, именно
поэтому наличие разных трактовок Маркса воспринима-
лось как ненормальная ситуация, нуждающаяся в преодоле-
нии, и это также было своеобразным проявлением русского
хилиастического сознания, которое требовало найти конеч-
ные ответы на неразрешимые вопросы и верило в то, что до-
стижение этого возможно благодаря правильному усилию в
ограниченном временном промежутке.

Тем самым, выбор рабовладения как базовой характе-


ристики древних обществ вовсе не был предрешён – по

95
крайней мере, первоначально явно преобладал вариант, при
котором Греция и Рим характеризовались как рабовладель-
ческие общества, а «азиатские» страны (включая Египет)
– как феодальные. Кроме того, сама характеристика рабов-
ладения могла приближаться к кругу терминов, которые
употреблялись тем же Э. Мейером, сравнившим роль рабов
в становлении античной экономики с ролью пролетариата
при современном капитализме. Так, А.И. Тюменев, отказав-
шись от употребления понятия «античного капитализма»
как модернизаторского, при этом в своих ранних работах по
сути воспроизводил логику критикуемых им авторов: нако-
пление капитала греческими ремесленниками требовало де-
шёвой рабочей силы, но поскольку установившаяся полис-
ная структура препятствовала обезземеливанию и закаба-
лению соплеменников, начался интенсивный ввоз рабочих
рук извне. Большую роль в процессе развития греческих
полисов играл также торговый капитал87. Учитывая то, что
А.И. Тюменев придерживался материалистического учения
и до революции, очевидно, что он не считал эту свою трак-
товку противоречащей марксизму. Подобные же построе-
ния видны и в ранних (и более поверхностных) учебниках
С.И. Ковалёва и В.С. Сергеева88.

Обсуждение проблемы «азиатского способа производ-


ства», вызванное политической борьбой в СССР вокруг
форм проведения внешней политики (которая определялась
тогда в терминах осуществления мировой революции), ак-
туализировала более тщательное изучение теоретических
марксистских трудов и породила разного рода версии их
трактовки – среди которых фигурировало и мнение о рабов-
87 Тюменев, А. И. Существовал ли капитализм в Древней Греции? К вопросу о
генезисе капитализма. Опыт сравнительно-исторического исследования. Пг., 1923; Он же.
Очерки экономической и социальной истории Древней Греции. Пг., 1924. Т. I–II.
88 Ковалёв С.И. Курс всеобщей истории. Пг., 1923. Тт. I-II; Он же. Всеобщая
история в популярном изложении. Для самообразования. Часть I. Древний мир. Л., 1925;
Сергеев В.С. История древнего Рима. М.–Л., 1925.

96
ладении как общей фазе древности, но в целом доминиро-
вало представление о том, что древность греко-римская и
восточная отличались.

Значимую роль в опровержении этих конструкций сыгра-


ла публикация в 1929 г. в газете «Правда» прочитанной ещё
в 1919 г. лекции Ленина «О государстве» и выход теоретиче-
ской работы С.М. Дубровского. Этот факт отмечался также
и в советской литературе, но при этом труд Дубровского ха-
рактеризовался двойственно и в сущности противоречиво:
признавалось, что в нём были подвергнуты справедливой
критике неверные трактовки основоположников теории,
но при этом сам автор запутался в определении количества
способов производства, выделив их (с опорой на Маркса)
десять: хозяйство первобытного общества, патриархальное
(натуральное хозяйство крестьянина, работающего на само-
го себя), рабовладельческое (которое доходит в своём разви-
тии от патриархальной до плантаторской системы, ориенти-
рованной на мировой рынок), феодальное (землевладельцы
взимают ренту с зависимого населения), крепостное (хозяй-
ство закрепощённых крестьян является лишь придатком к
барщинному), хозяйство мелких производителей, капита-
листическое хозяйство, хозяйство эпохи диктатуры проле-
тариата (переходное), социалистическое хозяйство и хозяй-
ство эпохи мирового коммунизма. Сама работа Дубровского
была фактически вытеснена из истории теоретической мыс-
ли, в связи с чем мы считаем нужным привести из неё не-
сколько полезных для нашей темы выдержек.

97
Дубровский С.М. К вопросу о сущности «азиатского»
способа производства, феодализма, крепостничества и
торгового капитала. М., 1929.

С. 7: «Энгельс был такого невысокого мнения о совре-


менном ему уровне экономического развития России, что,
например, русская община вызывала у него ассоциации с
античным обществом».

С. 11: «Итак, в концепции Плеханова и Троцкого плохо не


то, что они видели большое сходство у России с азиатскими
народами, хотя у неё было сходство и с Азией и Европой, а
дело в том, что они неправильно понимали азиатское обще-
ство, неправильно понимали азиатскую деспотию и, соот-
ветственно, совершенно неправильно понимали экономиче-
ский и политический строй дореволюционной России».

С. 14: «Однако, метод, разработанный Лениным, на ос-


новании анализа именно русского общества, русского поли-
тического строя и, в частности, русского самодержавия даёт
многое для уяснения истории и других стран, в частности,
восточных. К сожалению же, у нас под одну скобку “азиат-
ского” способа производства берут совершенно различные
общественные формации от Египта и древнего Ассиро-Ва-
вилона до современных Индии и Китая».

С. 19: «Маркс написал о способах производства и хо-


зяйственных укладах не только три строчки. На основании
точного смысла всего написанного Марксом, Энгельсом и
Лениным, на основе выработанного ими метода, можно го-
ворить, по крайней мере, о десяти способах производства, о
десяти особых укладах».

98
С. 26: «Ведь, действительно, смешно было бы на всём
протяжении Азии в разные времена и в разные эпохи, ис-
числявшиеся тысячелетиями, искать только один способ
производства, один общественно-экономический уклад. Не-
сомненно, в разных районах в разные эпохи в Азии имели
место разные общественные формации, разные социальные
уклады даже в смысле их преобладания и господства. Здесь
имели место, если начать с эпох Ассиро-Вавилона и Египта
и кончать современными Японией, Китаем, Индией, Тур-
цией, Персией, Афганистаном и проч., почти все основные
общественно-экономические уклады: от патриархально-ро-
дового до феодально-крепостного и, наконец, до капитали-
стического».

С. 47: «В античном обществе, а также и в азиатском об-


ществе, имело место соединение патриархально-родовых
общин с рабовладельческой системой и, в частности, с си-
стемой рабовладельческих государств».

С. 123: «Торговый капитал является непосредственным


предтечей промышленного капитала. […] Торговый же ка-
питал, скажем, при переходе от крепостнической или фео-
дальной или от рабской системы к капиталистической яв-
ляется не регрессивным, а прогрессивным явлением, – по-
скольку он создаёт условия для внедрения нового капитали-
стического способа производства на базе разрушаемого им
феодального или крепостнического, или рабского способа
производства».

С. 133: «Энгельс вовсе не ставит остро вопрос об обя-


зательности создания на водной системе централизованно-
го государства типа деспотии. Маркс и в данном случае не
говорит, что именно водная система являлась государствен-
но-образующим моментом. Он говорит лишь только о том,

99
что необходимость орошения “повелительно требовала вме-
шательства централизующей силы правительства”».

С. 139: «В истории действительно можно указать приме-


ры, когда централизованное классовое государство создава-
лось при эксплуататорском использовании господствующим
классом единой водной системы. Таким государством, на-
пример, являлось Ассиро-Вавилонское, родившееся на ос-
нове эксплуатации местного земледелия с помощью водной
системы рек Тигра и Евфрата. В Египте фараоны создали
мощное централизованное государство на базе грабежа по-
лусвободных и крепостных крестьян, путём использования
водной системы Нила.

А в таких странах, как, например, Китай или Индия, цен-


трализованное государство могло создаваться и независимо
от водной системы».

С. 151-152: «…именно необходимость предсказания по-


годы вызвала к жизни господство касты жрецов. Жрецы ру-
ководили земледелием так же, как, например, современные
инженеры руководят производством. […] Они являлись та-
кой же частью господствующего класса, как современная
крупно-буржуазная интеллигенция, – инженеры и прочие
руководители фабрик и заводов, руководители акционерных
предприятий, – являются частью класса капиталистов».

С. 159, прим. 1: «Спору нет, – как мы это особо подчёрки-


ваем, античное общество на определённом этапе развития
имело развитое рабское хозяйство. Но рабское хозяйство не
покрывало собою всех укладов и способов производства ан-
тичных обществ на всех этапах их развития. […]

Не чужды были античному миру и феодальный и кре-


постной уклад […].

100
Можно также привести целый ряд мест из работ Маркса
и Энгельса о значительном развитии в древнем мире торго-
вого и ростовщического капитала».

С. 168: «Именно поэтому, поскольку марксистская тео-


рия является ничем иным, как руководством к действию,
необходима самая решительная борьба со всеми теми, кто
вносит теоретическую путаницу в изучение истории совре-
менности восточных, в частности, азиатских народов».

Немалую роль в рождении специфически советского вос-


приятия рабовладения как характеристики древней истории
сыграло нарастание начиная с конца 1920-х гг. критицизма
по отношению к зарубежной историографии. Если до этого
отношение к трудам того же М.И. Ростовцева было сдержан-
но критическим, то после скандала на историческом кон-
грессе 1928 г. (см. II, 5) историк-эмигрант становится оли-
цетворением всех отрицательных черт «буржуазной» науки.
Положительные оценки Э. Мейера или, если брать историю
религий, К. Каутского (хоть и марксиста, но «ренегата» в
определении Ленина) становятся прямо недопустимыми,
и, соответственно, марксистская теория древней истории
должна была теперь выглядеть непохожей на «буржуазную»
и при этом, как вскоре выяснится, наиболее просто отобра-
жать высказывания ведущих теоретиков. Поскольку все
они мало что знали о древней истории за пределами клас-
сической древности, а вопрос об эксплуатируемом классе
воспринимался тогда как центральный, то в этом смысле
слова педалирование рабовладельческого объяснения было
наиболее вероятным, а все сложные варианты вроде тех, что
предлагал С.М. Дубровский, было слишком легко обвинить
в каком-либо «уклоне».

101
Если для истории античных обществ такого рода выход
требовал не столько открытия новых фактов, сколько избав-
ления от ряда деталей и терминов, которые раньше были
неотъемлемой частью исследования – вроде внимания к
развитию торговли в древности вкупе с использованием по-
нятий «торгового капитала», «империализма» и так далее,
что и выразилось в итоге в маниакальном страхе советской
историографии перед модернизацией и в боязни проводить
аналогии между древностью и современностью, то в случае
с историей восточных обществ требовалось доказать сам
факт наличия заметного рабовладельческого сектора эконо-
мики. Именно этого и удалось достичь В.В. Струве, кото-
рый, начиная с 1933 г., опираясь на анализ малоизвестных и
тогда очень скудных шумерских документов, относящихся
к периоду III династии города Ура (XXI в. до н.э.), построил
концепцию, согласно которой важным было не то, был ли
основной слой трудящихся рабами в юридическом смысле
слова, а то, что экономически они эксплуатировались как
рабы: круглый год трудились в чужом хозяйстве, получая за
это скудный паёк.

Концепция Струве имела несколько причин, по которым


она выигрывала у конкурентов (у концепции Н.М. Николь-
ского о феодализме на Древнем Востоке): она наиболее про-
стым образом совпадала со схемой мировой истории, кото-
рую использовали в своих выступлениях Ленин и Сталин
(Никольский доказывал то же самое применительно к своей
концепции, но это требовало куда больше сил); она отли-
чалась от концепций зарубежных историков (Никольскому
требовалось объяснять, что «феодализм» в его концепции
не тот же, что «феодализм» у Э. Мейера); она была на тот
момент фундирована теми источниками, которые более ни-
кто не обрабатывал (шумерскими документами). Известную
роль сыграл и академизм Струве, который предпочитал сво-
102
дить дискуссию к собственно исторической стороне дела,
относительно мало используя приёмы марксистской схола-
стической полемики – в период пика репрессий эта позиция
оказалась наиболее осторожной и имела шансы выглядеть
и наиболее последовательной. Эти факторы обеспечили
концепции Струве её фактическое утверждение в качестве
общепринятой, что упрочило рабовладельческую трактовку
всей древней истории, вошедшей на исходе предвоенного
периода в систему школьного и университетского образо-
вания.

2. «Революция рабов»: самоназначенный


заказ

Говоря о концепте «революции рабов», нужно обратить


внимание на то, что он заслужил себе крайне скандальную
славу. Научное сообщество сохранило о нём память как о
травмирующем событии: навязывание «сверху» определён-
ного термина, который пришлось наскоро обосновывать
историкам, который угнетал их на протяжении всего ста-
линского времени, и который позже был с радостью отбро-
шен, но при этом не до конца преодолён.

Соответственно, в истории науки существует две основ-


ных точки зрения на то, каким образом была легитимиро-
вана «революция рабов»: первая исходит из того, что она
была внедрена искусственно (и искусственность эта слиш-
ком бросалась в глаза), вторая из того, что она была уже под-
готовлена к моменту, когда Сталин произнёс свои слова (и
потому была лишь неопрятным оформлением уже склады-
вавшегося консенсуса).

103
Речь товарища И.В. Сталина // Первый всесоюзный
съезд колхозников-ударников передовых колхозов. 15–19
февраля 1933 г. Стенографический отчёт. М.–Л.: Государ-
ственное издательство колхозной и совхозной литературы
«Сельхозгиз», 1933. С. 284–295.

С. 285–286: «История народов знает немало революций.


Они отличаются от Октябрьской революции тем, что все
они были однобокими революциями. Сменялась одна форма
эксплуатации трудящихся другой формой эксплуатации, но
сама эксплуатация оставалась. Сменялись одни эксплуата-
торы и угнетатели другими эксплуататорами и угнетателя-
ми, но сами эксплуататоры и угнетатели оставались. Только
Октябрьская революция поставила себе целью – уничто-
жить всякую эксплуатацию и ликвидировать всех и всяких
эксплуататоров и угнетателей.

Революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отме-


нила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся.
Но вместо них она поставила крепостников и крепостниче-
скую форму эксплуатации трудящихся. Одни эксплуататоры
сменились другими эксплуататорами. При рабстве “закон”
разрешал рабовладельцам убивать рабов. При крепостных
порядках “закон” разрешал крепостникам “только” прода-
вать крепостных.

Революция крепостных крестьян ликвидировала кре-


постников и отменила крепостническую форму эксплуата-
ции. Но она поставила вместо них капиталистов и помещи-
ков, капиталистическую и помещичью форму эксплуатации
трудящихся. При крепостных порядках “закон” разрешал
продавать крепостных. При капиталистических порядках
“закон” разрешает “только” обрекать трудящихся на безра-
ботицу и обнищание, на разорение и голодную смерть».

104
А.А. Формозов обратил внимание, что научное сообще-
ство сохранило историю о том, как С.А. Жебелёв, который
на протяжении 1920-х гг. постоянно подвергался давлению,
инициированному новой властью (как «старый» профессор,
как друг белоэмигрантов вроде М.И. Ростовцева), после пу-
бликации им работы, в которой доказывалось, что на юге
РСФСР, в Боспорском царстве, произошло восстание ра-
бов-скифов («восстание Савмака»), сам заявлял о том, что
работа эта была сделана ради награды от «большевиков».
Что не менее важно, эта работа, изданная и в виде тезисов, и
отдельной брошюры (переведённой позже на французский
язык, то есть ставшей «экспортным» вариантом советской
науки), и статьи в «Вестнике древней истории», действи-
тельно поправила положение Жебелёва. Он стал заслужен-
ным деятелем науки (уже будучи академиком), признанным
советским учёным и вообще влиятельной фигурой в совет-
ской науке предвоенного десятилетия: в частности, именно
его сделали одним из кураторов при подготовке издания
«Всемирной истории» (первой попытки, прерванной вой-
ной). При этом самая его ранняя работа о восстании рабов
появляется ещё в 1932 г.89, до цитированной выше речи Ста-
лина.

Использование рабовладения для объяснения упадка ан-


тичности – идея к тому времени достаточно старая, извест-
ная как минимум с середины XIX в. («История рабства в ан-
тичности» А. Валлона) и вполне органично использованная
основателями марксизма, особенно Ф. Энгельсом. Акцент
на вооружённой борьбе тоже был уже сделан – Лениным,
в 1919 г., лекция которого была впервые опубликована в
«Правде» 18 января 1929 г.

89 Жебелёв С.А. Первое революционное восстание на территории СССР


(историческая справка) // Сообщения ГАИМК. Вып. 9-10. 1932. С. 35–37.

105
Ленин В.И. О государстве. Лекция в Свердловском
университете 11 июля 1919 г. // Ленин В.И. Полное собра-
ние сочинений. Т. 39. М., 1970. С. 64–84.

С. 76–77: «И при рабстве и при крепостном праве господ-


ство небольшого меньшинства людей над громадным боль-
шинством их не может обходиться без принуждения. Вся
история полна беспрерывных попыток угнетённых классов
свергнуть угнетение. История рабства знает на многие де-
сятилетия тянущиеся войны за освобождение от рабства.
Между прочим, имя “спартаковцы”, которое взято теперь
коммунистами Германии, – этой единственной германской
партией, действительно борющейся против ига капитализ-
ма, – это имя взято ими потому, что Спартак был одним из
самых выдающихся героев одного из самых крупных вос-
станий рабов около двух тысяч лет тому назад. В течение
ряда лет всемогущая, казалось бы, Римская империя, цели-
ком основанная на рабстве, испытывала потрясения и уда-
ры от громадного восстания рабов, которые вооружились и
собрались под предводительством Спартака, образовав гро-
мадную армию. В конце концов, они были перебиты, схва-
чены, подверглись пыткам со стороны рабовладельцев. Эти
гражданские войны проходят через всю историю существо-
вания классового общества. Я сейчас привёл пример самой
крупной из таких гражданских войн в эпоху рабовладения.
Вся эпоха крепостного права равным образом полна посто-
янных восстаний крестьян. В Германии, например, в сред-
ние века достигла широких размеров и превратилась в граж-
данскую войну крестьян против помещиков борьба между
двумя классами: помещиками и крепостными. Вы все зна-
ете примеры подобных многократных восстаний крестьян
против помещиков-крепостников и в России».

106
При сопоставлении текстов можно видеть, что сталин-
ская речь по основным идеям последовательно параллельна
ленинской лекции, именно в ней проявились первые ростки
грубых фактических ошибок («десятилетия тянущиеся во-
йны»), которые будут доведены до совершенства безапел-
ляционной сталинской констатацией («революция рабов
ликвидировала рабовладельцев»). Соответственно, Сталин
в своей речи апеллировал к авторитету ленинского изложе-
ния и не подавал эту фразу как рекомендацию исследовате-
лям античности. Подобным же образом было сформулиро-
вано и его высказывание в отчётном докладе XVII съезду
ВКП(б) 26 января 1934 г.: «Известно, что старый Рим точно
так же смотрел на предков нынешних германцев и францу-
зов, как смотрят теперь представители “высшей расы” на
славянские племена. Известно, что старый Рим третировал
их “низшей расой”, “варварами”, призванными быть в веч-
ном подчинении “высшей расе”, “великому Риму”, причём,
– между нами будь сказано, – старый Рим имел для этого
некоторое основание, чего нельзя сказать о представителях
нынешней “высшей расы”. А что из этого вышло? Вышло
то, что неримляне, т.е. все “варвары”, объединились против
общего врага и с громом опрокинули Рим»90. Обе эти фра-
зы никак не были в дальнейшем использованы Сталиным в
историко-теоретическом разделе учебника истории партии,
известного под названием «Краткого курса», т.е. именно в
той работе, которая содержала официальную схему партий-
ной и одновременно мировой истории – это косвенно свиде-
тельствует в пользу того, что они не воспринимались самим
автором в качестве основополагающих.

Тем не менее на основе сочетания этих двух высказы-


ваний советскими историками в течение 1930-х гг. и была
построена схема «революции рабов» как относительно не-
90 Сталин И.В. Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 296.

107
противоречивой концепции (не считая периода раннего рас-
хождения во взглядах у ряда авторов – С.И. Ковалёва, А.В.
Мишулина, Н.А. Машкина, П.Ф. Преображенского). При
этом сталинское определение было аккуратно и без лиш-
них обсуждений скорректировано: вместо «революции ра-
бов» чаще всего писалось о «революции рабов и колонов»,
но уточнялось, что в крушении Римской империи важную
роль сыграли также все униженные массы и варвары, вы-
ступавшие союзниками пресловутых «рабов и колонов». В
дальнейшем это позволило произвести пошаговую декон-
струкцию понятия: слово «революция» было заменено на
«восстания», что лишало идею остатков прежней остроты.
В этом отношении интересный переход, когда «революция»
ещё не потеряна полностью, но уже перестала быть суще-
ственной (и заодно существительным) показывает один ма-
лоизвестный текст Е.А. Косминского – его советы по дора-
ботке обзорной статьи о взглядах советских историков на
возникновение феодализма в Западной Европы (1956 г.):
«сильнее подчеркнуть единство процесса восстаний рабов
с завоеваниями и его революционный характер (а также
роль колонов в восстаниях рабов)»91. К этому же времени
относится и открытая критика «революции рабов», которая
воспринимается в целом как свидетельство сталинского во-
люнтаризма.

Таким образом, мы можем выдвинуть версию, согласно


которой советские историки фактически сами себе «зака-
зали» парадоксальную трактовку исторических событий,
героически её реализовали, затем пошагово выхолостили
и в итоге отвергли как навязанную. Если бы мы оценивали
общество, которое живёт не при тирании, мы бы могли ска-
91 Косминский Е.А. Отзыв на статью Н. Самохиной «Падение рабовладельческого
строя в западной Римской империи и возникновение феодального общества в Западной
Европе». Приложение: статья и письмо Н. Самохиной. Машинопись. 1956 // АРАН. Ф.
1514. Оп. 1. Д. 17. Л. 1.

108
зать, что перед нами случай истерии научного сообщества,
обманувшего самого себя.

Разгадка внешне столь странной конфигурации кроется,


собственно, в тех аспектах, которые лучше всего помогает
понять II часть нашего пособия. Условия жёсткой конкурен-
ции за быстрое постижение истины, сочетавшиеся со столь
же быстрым становлением культа личности, не давали воз-
можности историкам смотреть на происходящие события
столь же спокойно и отстранённо, как это можем себе по-
зволить мы. И поскольку два, в целом случайных, сталин-
ских высказывания, пришлись именно на пору становления
теоретических воззрений на древний мир, они и послужили
основой для своеобразной конструкции, скорыми темпами
возведённой вокруг них советской исторической наукой.
Так что перед нами не столько история про навязывание
идей, сколько сюжет о формировании готовности воспри-
нять всё, что будет предложено, даже в порядке опережения
– и это лучшая и более точная характеристика ранней совет-
ской культуры, чем рисуемый часто её образ как исключи-
тельно «сверху» создаваемого конструкта.

Если сами высказывания были случайными, то направ-


ление эволюции политического режима и формируемой им
культурной среды – нет; правда, историки, как и остальная
часть советского общества, были одновременно и жертва-
ми, и соавторами этой среды.

3. Репрезентация знания: учебники и


хрестоматии

Научные журналы и книги в академических издатель-


ствах выходили обычно тиражами, которые не были рассчи-
109
таны на массового читателя – и хотя тиражи эти были намно-
го больше, чем сейчас, следует помнить, что больше была и
сама страна, а современные средства информации, которые
компенсируют падение тиражей, отсутствовали. Именно
поэтому реально широко взгляды советской историографии
на исторический процесс могли быть представлены только
в том случае, если попадали в печатную продукцию, ори-
ентированную на нужды образования. Соответственно, и
контроль над выпуском этой продукции был более тщатель-
ным. Тем интереснее оказывается тот факт, что содержание
этой продукции долгое время не было унифицированным и
учебники разных авторов или разных лет издания могли су-
щественно расходиться в деталях, хотя общая схема терми-
нов и идей оставалась близка к идентичной (что, впрочем,
характеризовало и всю остальную печатную продукцию).

Очевидно, что общий поток учебных изданий следует


поделить на ориентированные на школу (учебники, атласы,
книги для чтения, визуальные материалы – «исторические
картины», схемы, диафильмы) и на вузы (учебники, карты,
хрестоматии). Если на раннем, сталинском этапе создание
тех и других было в руках историков, то после 1950-х гг.
школьная литература становится всё более самостоятельной
сферой, тесно связанной с методиками образования. В этом
процессе большую роль сыграл Ф.П. Коровкин (1903–1981)
и Академия Педагогических Наук. При этом книги для чте-
ния, в которых в форме небольших рассказов или очерков
демонстрировалась жизнь различных стран и народов древ-
ности, в общем останутся в ведении самих историков.

Становление школьного учебника по древней истории


шло в общем русле разработки школьной учебной литера-
туры, при этом древняя история представляла очевидно не-
простую задачу с точки зрения не только подходов к её осве-

110
щению (первый школьный учебник 1933 г. под авторством
Н.М. Никольского разделял феодальный Древний Восток и
рабовладельческую античность, что было вскоре признано
не соответствующим взглядам советской науки), но и с точ-
ки зрения отбора материала – так, появившийся после ряда
промежуточных шагов по переработке первого (неудачного)
учебника тот, что был признан подходящим для школ (под
редакцией А.В. Мишулина, 1940), уже трактовавший все
древние общества как рабовладельческие, уделял, напри-
мер, большое внимание греческой мифологии, что не имело
никаких методических оснований. В послевоенное время
стала очевидной необходимость его замещения, и в конкур-
се между учебником С.И. Ковалёва (1954), который пред-
ставлял собой по сути упрощённый вариант лекционного
курса, и учебником Коровкина, который был разработан с
упором на методические новации и системность подачи ма-
териала, победил последний.

Ф.П. Коровкин внедрил новые методы в обучение древней


истории: он широко использовал схемы, таблицы, условные
обозначения, небольшие вставки отрывков из источников.
Кроме того, Коровкин обеспечил постоянное редактиро-
вание собственного учебника, продолжал эксперименты с
компоновкой содержания и иллюстративным материалом,
заботился о системном дополнении учебника методической
литературой (пособия для учителей истории, обсуждение
новинок в проведении уроков, дополнительная литература
для чтения), что обусловило монополию его учебника (во
множестве переизданий с 1954 до 1988 гг., в которых мож-
но выделить три основных редакции) и его сильное (хотя
и не прямолинейное) влияние на постсоветскую традицию
школьного учебника.

111
Если говорить об учебной литературе для университе-
тов, то здесь наступление монополии было несколько бо-
лее поздним и менее полным, чем в случае со школьными
учебниками. Связано это, конечно, было с тем, что высшее
образование было в меньшей мере централизованным, чем
среднее. В сталинское время существовала конкуренция: по
Древнему Востоку, кроме ещё дореволюционных книг, мож-
но было воспользоваться переизданием учебника Б.А. Тура-
ева (1936), учебником В.В. Струве (1941), затем появляется
учебник В.И. Авдиева (1948, Сталинская премия 1952); в
истории античности (помимо устаревших работ 1920-х гг.)
в 1930-е гг. появляются книги С.И. Ковалёва и А.И. Тюмене-
ва, учебники В.С. Сергеева, изданный лишь частично курс
лекций по истории Греции С.Я. Лурье (1940) и курс лекций
по истории Рима С.И. Ковалёва (1948); в 1950-х гг. начина-
ют выходить отдельные учебники по древней истории для
пединститутов. В последующем ситуация «нормализуется»:
Древний Восток остаётся за учебниками В.И. Авдиева, по
истории Греции переиздаётся с доработками учебник В.С.
Сергеева, а с начала 1970-х гг. начинает появляться линейка
из трёх учебников по древней истории под редакцией В.И.
Кузищина, которая останется доминирующей не только до
конца советского периода, но фактически до настоящего
времени. Менее определённо та же линия прослеживается и
с хрестоматиями, которых в целом издавалось гораздо мень-
ше и где наиболее полный вариант был создан в 1950–1953
гг. в виде выхода трёхтомника под редакцией В.В. Струве,
охватывавшего и Древний Восток, и античный мир.

Как школьные, так и университетские учебники ставили


целью дать знание в его наиболее сбалансированной форме,
избегая рассмотрения разных точек зрения и спорных аспек-
тов, что, надо полагать, стало своеобразной смысловой ло-
вушкой – советская система образования не могла говорить

112
о том, что она чего-то не знает. В школьных учебниках эта
иллюзия полноценного знания была выстроена наиболее
последовательно, тем более, что рассказ о работе историков
и археологов давался в самом начале учебного года, то есть
пятиклассники в принципе усваивали только самый общий
смысл сложности работы с источниками. В случае со сту-
дентами тенденция к полноценным историографическим и
источниковедческим обзорам как раз нарастала, в том числе
по ряду вопросов всё-таки давались основные точки зрения;
но в данном случае важно не только содержание, но и его
базовый смысл: он сводился к тому, чтобы в итоге дать чи-
тателю всегда правильный и бесспорный вывод, который он
должен был усвоить и не подвергать сомнению. С этой точ-
ки зрения некоторые расхождения в освещении отдельных
вопросов в разных учебниках мало что меняли: увидеть от-
личия мог только уже глубоко погрузившийся в тему чита-
тель, который знал специальные работы, отголоски споров
в которых отражались в обкатанных формулировках учеб-
ников.

Ковалёв С.И. История Рима. Л., 1948.

С. 367–368: «Значение деятельности братьев Гракхов в


истории Рима было очень велико. Их реформы ускорили
развитие производительных сил и содействовали укрепле-
нию рабовладельческого строя. […] При них римская демо-
кратия достигла высшей точки своего расцвета. Одно мгно-
вение могло показаться, что сенаторской олигархической
республике нобилей приходит конец и её сменяет развитая
античная демократия типа афинской…

В свете этих фактов и соображений вопрос о том, были


ли Гракхи революционерами, является в значительной сте-

113
пени праздным. Конечно, они не были революционерами в
строгом смысле этого слова, так как не собирались уничто-
жать рабовладельческого строя и заменять его какой-нибудь
другой социальной системой. Наоборот, цель их реформ в
конечном счёте состояла в укреплении этого строя. Но, вы-
ступая против существующей олигархической системы во
имя демократии и выходя в своей политической деятель-
ности далеко за конституционные рамки, они, независимо
быть может от своих субъективных намерений, действовали
как революционеры».

История древнего мира. Учебник для учительских


институтов под ред. В.Н. Дьякова и Н.М. Никольского.
М., 1952.

С. 585: «Так закончился первый, реформаторский пе-


риод движения популяров в Риме, потерпевший неудачу в
связи с чрезмерно осторожными и умеренными действиями
его вождей, с их политикой компромиссов и соглашений.
В противоположность вождям движений рабов, это были
случайные люди, своего рода попутчики из того же деклас-
сированного нобилитета, с идеологией которого они не
вполне порвали связь. И народное движение они не столько
развивали, сколько тормозили. Главным результатом их де-
ятельности был полезный политический урок, из которого
следовало, что путём законодательных реформ, проводи-
мых через народное собрание, нельзя сломить громадную
силу аристократии, ни перед чем не останавливающейся
при защите своего господства, и что требуются иные, бо-
лее радикальные и смелые способы действий. Так, вразрез
с собственными намерениями и планами, с стремлениями
восстановить “доброе старое время”, Гракхи против своей
воли способствовали обострению политической борьбы,

114
повышению политической сознательности народных масс,
крушению безраздельного господства в Римском государ-
стве нобилитета».

Откровенный и даже гордый схематизм коровкинских


учебников являлся бесспорным достижением с методи-
ческой точки зрения, однако в конечном итоге превращал
знание в быстро постигаемый, но исчерпанный «мёртвый»
материал, который требовалось «оживлять» дополнитель-
ными способами вроде диафильмов. Конечно, он не воспро-
изводился в другой учебной литературе в таких же объёмах,
а страсть к схемам постепенно преодолевалась в тех же ву-
зовских учебниках Кузищина путём ослабления теорети-
ческих штампов при изложении фактического материала и
обновлении этого материала новейшими данными, что уже
само по себе мог расширять кругозор студента, хотя и огра-
ниченного рамками единой теории. Однако это же размыва-
ло проблематизацию материала, оставляя на уровне памяти
одни и те же банальные (давно стандартизированные) обоб-
щения.
Рис. 4. Схема из учебника (Коровкин Ф.П. История
древнего мира. Учебник для 5 класса средней школы.
Издание 3-е, доработанное. М., 1988. С. 130)

115
Таким образом, можно утверждать, что советские учеб-
ники адекватно представляли базовые достижения и выво-
ды советской (и частично зарубежной) науки в сфере древ-
ней истории, но при этом давали слабый импульс к станов-
лению исследовательского интереса в этой сфере. Если этот
импульс не был поддержан талантом учителя, лектора или
научного руководителя, он обращался в схематическое («со-
циологизированное») восприятие древней истории.

4. Стилистика

Анализ стиля исторических трудов уже давно не являет-


ся чем-то новым, и тем не менее в отечественной истории
науки, ориентированной на анализ содержания больше, чем
на рассмотрение формы, обычно оттесняется на второй или
даже третий план. Конечно, это происходит вовсе не пото-
му, что историки науки не согласны с тезисом, согласно ко-
торому форма и содержание любого текста связаны тесно
и неразрывно, а потому что разбор стиля, требующий при-
влечения наработок литературоведения, обычно затруднён в
виду свершившегося разрыва между историей и филологи-
ей – разрыва, равно вредного для обеих наук.

Кавычки.
Отзыв проф. А. Яркова о работе М.И. Бурского «К
истории некоторых агрономических идей». 23 июня 1935
г. (АРАН. Ф. 1722. Оп. 1. Д. 27. Л. 17–23).

Л. 19–20: «Не надо забывать, что не только во времена


Маркса могло существовать “нелепое утверждение” о капи-
тализме в античном мире. Ещё в наши дни “российский”
своего рода “Моммсен” – Ростовцев до самого недавнего

116
[зачёркнуто: «по крайней мере»] времени почитал “науч-
ным” утверждать, что плановое хозяйство СССР то же, что
“плановое хозяйство” птолемеевского Египта [зачёркну-
ты кавычки, выделявшие слова “птолемеевского Египта”];
гибель последнего – прообраз якобы предстоящей гибели
и СССР. Только победное выполнение первой пятилетки в
четыре года внесло как будто “поправку” в концепции “ма-
ститого” историографа царской России».

Приведённая цитата нуждается в ряде пояснений. Слова


Яркова очень близко совпадают с критикой Ростовцева, ко-
торую высказывал в то же самое время О.О. Крюгер (1893–
1967): «он преувеличивал плановость в египетской систе-
ме хозяйства, чтобы иметь возможность сопоставить её с
СССР. Убедившись, что его надежды на крушение СССР от
плановости не сбылись, он уже больше не настаивает на со-
зданной им же фикции»92. Дело в том, что в разных своих
работах об эллинистическом Египте начиная с 1920 г. Ро-
стовцев употреблял разные термины, с помощью которых
пытался пояснить особенности этой системы для современ-
ных читателей – в его случае это были лишь сравнения, ко-
торые не возводились ни к какой генеральной теории. И хотя
Ростовцев всегда относился скептически к перспективам
функционирования огосударствленной экономики, прогно-
за предполагаемой гибели плановой советской системы на
основе опыта заката Птолемеев в своих трудах он не давал.
В данном отрывке для нас интересна не столько демониза-
ция Ростовцева, сколько то, что, выделяя кавычками слова с
негативной коннотацией, автор в итоге в них запутался.

92 Крюгер О.О. Сельскохозяйственное производство в эллинистическом Египте.


Зерновые культуры // Известия ГАИМК. Вып. 108. М.–Л., 1935. С. 10.

117
Эмоционально окрашенная лексика.

Следует обратить внимание на то, что первоначально


эмоционально окрашенные выражения за примерно десяти-
летие их употребления стираются и становятся стандартной
частью словаря историков; в послесталинский период они
начинают исчезать полностью или заменяться другими, ме-
нее резкими.

Е.В. Тарле. Замечания на статью акад. В.В. Струве


«Против буржуазных фальсификаций истории древнего
мира» [Без даты.] (АРАН. Ф. 627. Оп. 1. Д. 258. Л. 1.)

Л. 1.: «Так же, как и относительно статьи Штаермана


[sic!], очень желательна, хотя бы в самом кратком виде,
критика Ферреро и указанной выше, допущенной в наши
библиотеки книги Ростовцева “Социально-экономическая
история Римской империи”. В этой книге есть грубые из-
вращения, объясняемые воинственно-полемической демон-
стративной позицией автора относительно всего, что прямо
или косвенно приписывается марксизму».

Василевский А.В. Серьёзные ошибки в преподава-


нии истории. О работе кафедры истории древнего мира
Московского педагогического института им. Ленина //
Вестник высшей школы. 1949. № 1. С. 39–41.

С. 39: «Кафедра допустила к изданию порочную, анти-


научную, идеалистическую работу доцента Пеклера “Опыт
ведения практикума по истории древнего мира”, вышедшую
из печати под редакцией руководителя кафедры проф. В.Н.
Дьякова с разрешения Совета исторического факультета».

118
С. 41: «Преподавая курс истории древнего мира, доц. Пе-
клер в устной и письменной форме на протяжении длитель-
ного времени фактически проповедовал среди студентов
средневековую мистику, схоластику и идеализм. […] “Ме-
тодическое пособие” доц. Пеклера по своему содержанию
является антинаучным, отравляющим сознание советской
молодёжи ядом мракобесия и идеализма, оно чуждо духу
марксистско-ленинской идеологии».

Эволюция стиля в 1920–1930-е гг.

В качестве примера того, как менялась стилистика исто-


рических трудов, мы приводим эволюцию стиля только од-
ного автора – Б.Л. Богаевского, отчасти потому, что ранее
уже упоминали о нём в пособии, и это позволит читателю
посмотреть на проблему изменения взглядов «старых» учё-
ных с ещё одной стороны. Следует только указать, что по-
добные примеры изменения стиля можно найти и в работах
других авторов, их нельзя сводить к отдельным исключени-
ям. Предлагаем читателю обратить внимание на изменение
образности, количества терминов, отсылки к авторитетам.
Конечно, следует держать в голове и важные события для
советской науки: такие как «академическое дело» 1929–1931
гг. и связанные с ним кампании против «старых» учёных,
восстановление исторического образования после 1934 г. и
репрессии против «вредителей» в ГАИМК в 1936–1938 гг.

Богаевский Б.Л. Земледельческая религия Афин. Том


I. Пг., 1916.
С. 75: «Неразрывность мира действительного и вооб-
ражаемого, воспринимавшегося, однако, как действитель-
ность, составляет удивительное явление античной грече-
119
ской жизни, которое люди настоящего времени, воспитан-
ные далеко от природы, с трудом могут пережить. Стараясь
понять религиозные представления афинского земледельца,
иногда начинаешь чувствовать учение Платона о мире идей,
и становится яснее, почему в Греции и именно в светлой
и приветливой Аттике создалось это поэтическое философ-
ское учение. Грек, привыкая отражать в своём сознании об-
разы внешней природы и помещая в неё свои мысли и чув-
ства, легко мог допустить что существовал мировой эфир, в
котором жили вечные идеи, отражения которых он видел в
вещах вокруг себя».

Богаевский Б. Крит и Микены (эгейская культура).


М.–Л., 1924.
С. 7: «Быстрая река в полноводном своём течении несёт
отмываемые от берегов частицы земли и отлагает их, обра-
зуя в продолжение многих веков мощные наслоения.

Так и человек, находясь в русле жизни, в постоянном по-


токе быстро движущегося времени, испытывает на себе его
многообразные влияния: каждое поколение по сравнению с
прошлым обогащается новыми отложениями изменяющих-
ся культур. Поэтому человек современности является перед
нами с «наслоенной» многими тысячелетиями «душой»
(âme stratifiée), говоря словами известного французского ар-
хеолога и историка античного искусства Перро».

С. 246–247: «Встретив слабую уже эгейскую культуру,


дорийцы не93 берут её элементы и в то же время подпадают
влияниям Египта и Востока, главным образом Финикии. В
этот момент можно отметить своеобразную роль Истории,
которая внимательно наблюдает за развитием народов и не-
93 Судя по контексту, «не» в данном случае лишняя частица и появилась в
результате ошибки.

120
укоснительно направляет в новое русло жизнеспособные
силы прошлого. Так, в эпоху упадка минойской культуры
История, выдвигая микенскую культуру, делает её воспри-
емницей живых сил умирающего Крита. В свою очередь
микенская культура в период своего упадка сохранит жиз-
ненные элементы. В живой традиции микенские элементы
получат новую силу и в чуждой им дорической культуре, и
в Ионии в Малой Азии».

Богаевский Б. Древне-минойский период на Крите


в системе культур IV–III тыс. до н.э. Речь, читанная на
годовом собрании Академии 18 мая 1927 г. // Сообщения
ГАИМК. Т. 2. Л., 1929. С. 27–59.

С. 32: «Этнический элемент этой поры в Греции, по-ви-


димому, мы вправе относить к тому же типу, как и северо-
африканское население: по южному и восточно-средизем-
номорскому побережью это население будет называться
«пелазгами» в различных видоизменениях этого имени
(этруски, расены, пуашати и др.), как мы это теперь знаем
из руководящих работ Н.Я. Марра по яфетидологии, пред-
ставляющей собою общее языковедение в его органической
связи с историей материальной культуры и общественно-хо-
зяйственным укладом общества».

С. 36: «Я не хотел бы обойти молчанием того обстоя-


тельства, что явления мутационного порядка имеют очень
крупное значение в области социально-экономических от-
ношений.

В известном месте предисловия к труду «Критика поли-


тической экономии» (1859 г.) Маркс приводит мысль о том,
что ни одна общественная формация не погибает, прежде
чем не разовьются все производительные силы, для которых
она недостаточно широка».
121
С. 58–59: «В заключение, возвращаясь к нашей теме, мы
можем сказать, прибегая к языку образов и сравнений, что,
при смене одной эпохи другой, происходила как бы своего
рода подвижка льда. Назревшие экономические причины
подготовляли ледоход, и социальный поток уносил отдель-
ные, переставшие удовлетворять общественные потребно-
сти человека, обломки “старой” культуры в тот великий оке-
ан общественной жизни, где мутационно возникали новые
формы культурной жизни».

История древнего мира. Т. 2. История древней Гре-


ции. Часть 1. М., 1936 (из главы III «Крито-микенская эпо-
ха», автор – Б.Л. Богаевский).

С. 60: «На этапе разложения родового общества, начи-


ная с поздних времён патриархата и домашней общины,
протекал процесс изменения языков, на которых говорили
пеласги, под влиянием диалектически складывавшихся об-
щественных условий жизни и мышления человека.

Пеласгические языки начинали “индоевропеизировать-


ся”, принимая в сложном процессе формирования нового
этапа – в глоттогонии (образовании языков) – первые спец-
ифические формы диалектов (наречий) будущего, греческо-
го, языка.

На последнем этапе первобытно-коммунистической фор-


мации, при разложении домашней общины и переходе её в
сельскую общину и разложении этой последней в процессе
образования рабовладельческого общества в Греции, выра-
батывался греческий язык. Таким образом поздние поколе-
ния пеласгического населения доклассовой Греции начина-
ли говорить по-гречески, становясь из пеласгов эллинами
– греками. Греческий язык освобождается таким образом,
по словам Н.Я. Марра, от “чуда” своего происхождения».
122
Богаевский Б.Л. Эгейская культура и фашистские
фальсификаторы истории // Против фашистской фальси-
фикации истории. М.–Л., 1939. С. 35–82.

С. 35: «Эгейской культуре гитлеровские “историки” уде-


ляют весьма пристальное внимание.

На первый взгляд может показаться странным такой чрез-


вычайный интерес к культуре, расцвет которой в различных
областях восточного Средиземноморья относится ко II ты-
сячелетию до н.э.

Однако интерес фашистов к этим далеко расположенным


от Германии областям и к отдалённейшим тысячелетиям
становится понятным, если учесть, что историческая “нау-
ка” у фашистов является политически окрашенной демаго-
гией, идеологическим орудием разнузданной агрессии и за-
хватнических планов Гитлера в “восточном направлении”».

С. 41: «Своей оценкой эгейской культуры Шпенглер под-


готовил почву для использования истории Микен и Крита в
нужном для фашистских лже-историков направлении».

С. 41: «Характерный в этом отношении пример представ-


ляет собой историк античности Корнеман, который в состо-
янии политического подхалимства колеблется между стары-
ми либеральными традициями буржуазной науки и фашиз-
мом, к которому он всё же не решается целиком перейти».

С. 55: «Вскоре, в начале XVI в. до н.э., т.е. в позднеэллад-


ский I период, аристократическая культура, как пишет Каро,
заменила собой крестьянскую культуру северных греков,
т.е. микенских захватчиков. Однако Арголида, по призна-
нию фашистского “учёного”, оставалась бедной страной.
Видимо, автор считает естественным, что господство пред-

123
ставителей “полноценной” “нордической” расы не несёт
населению ничего, кроме страданий и бедности, подтверж-
дением чего является современная Германия с кровавым го-
сподством в ней расистов».

С. 74: «Фашистские установки об “аристократическом”


характере гомеровского эпоса не случайно нашли призна-
ние и протаскивались в работах врагов нашего народа и пре-
дателей родины, агентов гестапо – Бухарина и Кº.

Так, Бухарин, презренный изменник и убийца, в своих


лженаучных писаниях превращал Илиаду и Одиссею в ге-
роически-военный эпос и ставил их в один ряд с героиче-
ско-рыцарской драмой японских самураев.

Другой враг народа, П.Ф. Преображенский, стремился


“доказать”, что гомеровские певцы служили феодальной
верхушке, и поэтому, дескать, древнегреческий эпос был
“глубоко аристократичен”».

С. 81–82: «Да, в передовой Европе командует поддер-


живающая всё отсталое буржуазия, а в некоторых странах
её худшее звериное порождение, фашизм, сеющий всюду
смерть и разрушение. Зато на другом полюсе, в стране побе-
дившего социализма, в первом в мире государстве рабочих
и крестьян, живущем и расцветающем на основе Сталин-
ской Конституции, растёт и крепнет историческая наука. В
СССР открылись безграничные по возможности просторы
для свободного и подлинно научного, т.е. марксистско-ле-
нинского изучения истории».

124
5. Динамика публикаций: приёмы анализа
научных текстов

Воздействие текста на читателя в любом случае свя-


зано с тем, как текст выстроен, начиная от его смысловой
структуры и завершая степенью (и качеством) использова-
ния терминов и образов. Не менее важно также место тек-
ста в творчестве данного конкретного учёного, которое мо-
жет свидетельствовать не только о пресловутой «эволюции
взглядов», но и о том, какие альтернативные пути выбора
научных тем, способов постановки проблем стояли перед
тем или иным историком. Конечно, ответ на вопрос, почему
был совершён тот или иной выбор, лежат уже в плоскости
синтетического анализа внутренних и внешних факторов, в
котором научное содержание играет важнейшую роль. Но
иногда для того, чтобы увидеть саму проблему, важно уметь
доказательно определить, по какой тематике историк писал
больше, а по какой меньше, какие темы совпадали с взлётом
его карьеры, а какие появлялись в более сложных для него
жизненных обстоятельствах. Именно с этой целью мы пред-
лагаем обращаться к анализу динамики научных публика-
ций, при которой естественно использовать методы стати-
стического анализа.

Кратко говоря об этой методике, следует сделать следу-


ющее важное замечание. Методы подсчёта обычно пред-
ставляются унифицированными, но в действительности
они должны быть индивидуализированы в зависимости от
поставленных целей, специфики наличествующих источ-
ников и особенностей творчества анализируемых авторов.
Так, некорректно напрямую сравнивать количество публи-
каций у авторов, которые жили в разные периоды социаль-
но-экономического развития страны. В некоторых случаях

125
достаточным может оказаться подсчёт количества публика-
ций (например, если речь идёт об отношениях историка с
редакциями журналов и издательств), в других (если речь
идёт о «производительности») существенно подсчитывать
общий объём работ. При этом важно помнить, что механи-
ческое суммирование страниц (обладающих разной вмести-
мостью в различных изданиях) является не просто грубым,
но слишком неточным способом анализа, и в ряде случаев
должно быть заменено подсчётом количества знаков – бо-
лее трудозатратным, но и более информативным приёмом.
Особенно он уместен в том случае, если обратиться к ана-
лизу конкретной сравнительно небольшой работы (статьи),
в которой совершенно недостаточно указать, например, что
введение занимало страницы с 3-ей по 4-ую, так как со-
вершенно непонятно, какой величины был отступ на той
странице, где начиналась статья, и сколько строчек на 4-ой
странице продолжалось введение: реальная величина может
колебаться в пределах от более чем полутора до менее чем
половины страницы. В подобных случаях, чтобы не тратить
время на условные определения и не оставлять работу по
уточнению вопроса другим поколениям исследователей,
уместно давать объём в точно определяемой неизменной
единице измерения (печатных знаках) и указывать на долю
той или иной части текста в общем объёме (в процентах).

Ниже мы привели ряд примеров (использованных в более


ранних наших работах) того, как можно применять методы
статистики для получения обоснованного представления
о научном творчестве тех или иных авторов. Для большей
пользы приведены таблицы по двум историкам, положение
которых в советской науке заметно различалось: лидеру со-
ветского востоковедения В.В. Струве и надёжно закрепив-
шейся на периферии советского антиковедения М.Е. Серге-
енко. Читатель может обратить внимание на то, что, исходя
126
из необходимости показать различные аспекты деятельно-
сти авторов и столкнувшись с тем, что научное творчество
Струве отличает нередкое наличие разных интересующих
его тем в одной публикации, было решено применить раз-
ные инструменты анализа. Поскольку для М.Е. Сергеенко
редактирование книг не играло большой роли, то оно было
исключено из подсчётов, зато для неё важным делом был
перевод античных авторов; академик Струве, напротив, с
ростом своего авторитета стал редактором множества книг,
что и хорошо видно в соответствующей таблице (существу-
ет ряд указаний, что в большей части случаев он ограничи-
вался проставлением своей фамилии на обложке, не обра-
щаясь к тексту рукописи).

Творчество В.В. Струве


Таблица 1. Основная тематика публикаций В.В. Струве и её
распределение по периодам творчества
Индекс Индекс Индекс
за пе- за пе- за пе-
Общий
Основные темы исследований риод риод риод
индекс
1912- 1931- 1945-
1930 1944 1967
Египет 75 51 9 (10) 15
(76)
Шумер 47 5 7 35
Историография 37 6 8 23
(в т.ч. некрологи)
Социально-экономическая 24 5 8 11
история
Общие работы 21 1 14 6
по древневосточной истории
Языкознание 17 4 5 8
Древнеперсидская история 16 0 3 13

127
Античность (включая эллинизм, 16 5 2 9
Причерноморье)
Популяризация науки (разных 16 0 0 16
эпох)
Страны и народы СССР в эпоху 15 1 2 12
древности (включая рецензии)
Околонаучные работы 15 0 7 8
(политические и т.п.)
Прочие страны и народы 14 1 4 9
древности и средневековья
(включая рецензии)
История религии 13 6 1 6
Израиль, евреи за его 12 9 1 2
пределами, их письменность
Хронология 9 2 0 7
Хетты (в основном право) 5 0 3 2
История математики 5 2 3 0
Теоретические работы по 5 0 2 3
древней истории
Вавилон 3 1 0 2
Российская история 2 0 0 2
Редактирование 66 1 15 50

Индекс вычислен следующим образом: в каждой опубли-


кованной работе определялись основные темы (от одной
до трёх) и каждой такой теме присваивался индекс, равный
единице. Таким образом, совокупный индекс по всем тема-
тикам превышает общее число работ В.В. Струве. Общее
число публикаций в 1912–1967 гг. (если учитывать редак-
тирование чужих книг), с некоторыми уточнениями, мож-
но определить равным 339. Совокупный индекс равен 433.
Рецензии относились к историографии, особенно если они
касались дискуссионных тем профессиональных интересов
Струве, если же тематика была сторонней, то они выделя-
лись в прочие категории. Цифра в скобках в теме по Египту

128
учитывает доклад 1943 г., который был опубликован только
в 1976 г. (См.: Струве В.В. Действенность культуры древ-
него Египта (вместо введения) // Культура древнего Египта.
М., 1976. С. 5–13). К сожалению, формат таблицы не даёт
возможность представить, какие темы обычно пересекались
в одном исследовании и как эти сочетания эволюционирова-
ли на протяжении творческого пути учёного: учитывая мно-
гообразие тем исследования, для этого требуется даже не
график, а анимированная модель. Данные Д.С. Милибанд94
были дополнены незначительным количеством неучтённых
ей работ (например, предисловием к книге Р.В. Кинжалова,
А.М. Белова «Падение Теночтитлана» (Л., 1956), которое
было отнесено к разделу «Популяризация науки», статьёй
«Личность автора древнейшего труда по истории СССР»,
в сборнике «Эллинистический Ближний Восток, Византия
и Иран» (1967), одним редакторов которого также значился
В.В. Струве – в этом случае индекс начислялся для разделов
«Античность», «Страны и народы СССР в эпоху древно-
сти» и «Редактирование»).

94 Милибанд С.Д. Список трудов В.В. Струве // Древний мир. М., 1962. С. 9–22;
Милибанд С.Д. Список печатных работ В.В. Струве // Древний Египет и древняя Африка.
М., 1967. С. 5–7.

129
Творчество М.Е. Сергеенко
Таблица 2. Тематика и динамика научного творчества
М.Е. Сергеенко (опубликованные работы, 1926 – 1992)

Типы научных трудов Пики


твор-
чества
Тематика

Итого
Рецензии
Статьи

научных трудов (годы,

Книги
Переводы (античных и
современных авторов)
кол-во
работ)

24 9

(1; 2; 5; 6; 7; (3; 68;


6
8; 10; 17; 19; 71; 1933–
1
21; 23; 26; 74; 1963,
Земледелие (11+12+13+14=81; 16; 40
35; 38=42; 78;
(53) 28+29*{36}; 51*; 61;
43; 44; 83; 27
75*)
47=54; 48; 91;
49; 59; 64; 94;
77; 84; 89) 97)
4

(25=37
Повседневная
жизнь 5 2 1960–
=39=40 1
(включая 1968,
12
земледель- (56; 67; 69; (70;
=41=45 (4)
ческую 79; 80) 72) 8
тематику)
=55;
65; 66;
73)
4 6 1976–
1
История 1985,
___ 11
христианства (76; 95; 102; (86*+87+88*; 93=109;
(92)
104) 96; 99; 101*; 103*) 10
Прочее
9
(социально- 3 8
экономическая 1
(15; 27; 46;
история, (20; (9; 18=106; 30*+31; 32; 21 ___
52=60; 63;
педагогика, (62) 22; 33*+34; 57; 98=100;
82; 85; 90;
воспоминания 24) 108)
107)
и т.д.)
Итого 42 6 15 21 84 ___

130
В основу подсчётов положена библиография трудов М.Е.
Сергеенко, составленная А.К. Гавриловым и Н.Н. Казан-
ским95. Номера, которые приведены в таблицах под количе-
ством работ соответствуют номерам в указанном библио-
графическом списке. Правда, поскольку в нём не выдержан
единый принцип составления, была произведена некоторая
правка: перевод и вводная статья к нему во всех случаях
считались как одна работа (если в списке они шли как две
разных работы, то в таблице они указаны через +), но нали-
чие вводной статьи отмечалось звёздочкой (*). Переиздания
(как и переводы книг Сергеенко на другие языки) также счи-
тались одним номером с первым изданием, отмечены через
знак =. Если изданная работа частично воспроизводила пре-
дыдущую, она давалась в специальных скобках ({36}). Под-
чёркиванием обозначены публикации в «Вестнике древней
истории» (всего 33 работы).

Номера 50 и 58 из списка в таблице отсутствуют: они (ви-


димо, вследствие опечатки) обозначены как рецензии [Рец.],
в то время как М.Е. Сергеенко была редактором [Ред.] ука-
занных книг.

Указанные «пики творчества» следует воспринимать в


первую очередь как характеристику публикационной актив-
ности: так, перевод «Исповеди» Августина (№ 93) был осу-
ществлён ещё в годы блокады Ленинграда.

Задания для самостоятельной работы

Задания для студента по завершающему разделу могут касать-


ся как разработки ещё не затронутых в истории науки тем, так и
критического обзора уже наличествующей литературы. Состав-
95 А.К.Гаврилов, Н.Н.Казанский. К 100-летию М. Е. Сергееко // Вспомогательные
исторические дисциплины. Т. XXIV. СПб., 1993. С. 316–328

131
ление таблиц и проведение подсчётов, являясь само по себе хо-
рошей практикой, имеет смысл давать в качестве задания только
тогда, когда в наличии имеется достаточное количество источ-
ников для анализа (или один действительно важный объёмный
текст) и преподаватель готов не только пересчитать исходные
данные вслед за студентом, но и помочь последнему в формули-
ровке выводов, без которых любые арифметические действия яв-
ляются лишь технической тренировкой.

Вместо заключения. Спорные аспекты

Выше мы старались уходить от замечаний, которые явля-


ются обычными в такого рода пособиях и сводятся к обоб-
щению наличествующего знания. Причины этого кроются в
том, что наше пособие пытается не поставить точку в иссле-
довании вопроса, а показать, что до итоговых заключений
ещё далеко, и те, что могут быть сделаны, должны делаться
с научной осмотрительностью. Поэтому вместо списка пун-
ктов о том, чем была «на самом деле» советская историогра-
фия древности, мы представим неполный список основных
исследовательских проблем, с которыми сегодня сталкива-
ются те, кто её изучает.

Одним из важнейших вопросов, который оказывается


сложным для разрешения, является проблема степени вну-
тренней несвободы историков. Признание того, что совет-
ская историография находилась под постоянной опекой и
часто сокрушающим давлением политических структур, не
даёт ответа на вопрос, насколько сильным (и насколько не-
осознанным) был результат этих действий для собственно
мышления каждого конкретного историка. Вариант ответа,
согласно которому все были подчинены общей воле, и только
отдельные исследователи (часто именно те, которых изучает

132
выдвигающий подобный тезис историк науки) оказывались
внутренне свободны и не подвластны этому влиянию, – не
может считаться убедительным, хотя соответствует сложив-
шейся тенденции к делению советских учёных на «гениев»
и «злодеев». Очевидно, что реакция на внешние обстоятель-
ства со стороны каждого учёного была индивидуальной, но
при этом варианты и последствия этих реакций в настоящее
время недостаточно изучены и недостаточно систематизи-
рованы, что позволило бы приблизиться к лучшему понима-
нию и общего положения дел в исторической науке.

Другой существенной проблемой, которая также не мо-


жет считаться разрешённой в настоящее время, является
вопрос о завершении советской историографии. Удобный в
использовании концепт постсоветского позволяет частично
приглушить остроту вопроса, но не даёт ответа на сущност-
ный вопрос: была ли советская историография как своео-
бразная научная система мертва ещё до краха советского го-
сударства, начав перерождаться в конце 1970-х гг., пришла
ли к своему финальному кризису почти одновременно с аго-
нией политической системы в начале 1990-х гг. или же пе-
режила опекавшее её государство и окончательно трансфор-
мировалась только в середине 1990-х гг.? Какие признаки
советской науки и стиля письма следует считать принципи-
альными для того, чтобы по их утрате можно было говорить
о предпочтительности выбора той или иной терминальной
даты? По сути дела, это вопрос о том, чтобы от приблизи-
тельных определений перейти к более явным формулиров-
кам, что следует понимать под советским, а что нет, то есть
вопрос о том, когда система перестала существовать, даёт
ответ на вопрос о том, какими реальными характеристиками
она обладала (и позволяет отсеять сущностные её признаки
от вторичных).

133
Наконец, такой же насущной задачей изучения советской
историографии древности является анализ провинциально-
го аспекта её бытования. Эта тема особенно актуальна для
истории советских научных институций, обнаруживших
после войны тенденцию к существенному расширению, что
нашло выражение в росте числа провинциальных учебных
заведений, в которых обязательно создавались кафедры все-
общей истории, нередко включавшие в свой штат специали-
стов по истории древности. Иногда вокруг них формирова-
лись научные школы, которые либо становились заметным
явлением в науке, либо нет. Причины подобных «удач и
провалов» требуют внимательного изучения историогра-
фов, находящихся в данном случае только в начале пути.
Кроме того, заслуживают внимания и отдельные провинци-
альные специалисты, занимавшиеся изысканиями в области
истории древности. И если в отношении РСФСР подобные
исследования уже ведутся, то материалы многих союзных
республик не вводятся в широкий научный оборот. В луч-
шем случае, они оказываются известными местным специ-
алистам, однако включение их в состав общей картины со-
стояния дел в советской историографии – задача будущего.

Нам остаётся надеяться, что знакомство с этим пособием


вызвало у читателя желание каким-либо образом отреагиро-
вать на него: использовать и усовершенствовать продемон-
стрированные методики, более тщательно изучить материал
по той или иной теме, поспорить с авторами в отношении
их теоретических тезисов и конкретных выводов, наконец,
в гневе отшвырнуть книгу в сторону. Любая из этих реакций
для развития науки полезнее сочувствующей скуки, которой
следует избегать в любом хорошем деле.

134
Список примерных вопросов по курсу:
1. Основные черты советской исторической науки: теорети-
ческие основы.
2. Основные черты советской исторической науки: отноше-
ния с властными органами.
3. Структура научных институтов в довоенный период: ос-
новные этапы и достижения.
4. Научные институты в поздний советский период.
5. Советская научная дискуссия: личностный и научный
аспекты.
6. Повседневная жизнь советских историков: проблема воз-
действия быта на научную деятельность.
7. Эволюция языка в официальном и неофициальном изме-
рении (советские историки древности в переписке и науч-
ном творчестве).
8. Победа рабовладельческой теории в советской историо-
графии древности: закономерность или случайность?
9. Учебники по древней истории: оценка советского опыта.
10. Своеобразные и архетипические черты в советской исто-
риографии древности.

135
Основная литература:
Бранденбергер Д. Кризис сталинского агитпропа. Пропа-
ганда, политпросвещение и террор в СССР, 1927–1941. М.,
2017.
Гордон А.В. Великая Французская революция в совет-
ской историографии. М., 2009.
Дубровский А.М. Историк и власть: историческая наука
в СССР и концепция истории феодальной России в контек-
сте политики и идеологии (1930-1950-е гг.). Брянск, 2005.
Крих С.Б. Образ древности в советской историографии.
М., 2013.
Крих С.Б., Метель О.В. Советская историография древ-
ности в контексте мировой историографической мысли. М.,
2014.
Метель О.В. Советская модель изучения первоначально-
го христианства. Омск, 2012.
Очерки истории отечественной исторической науки XX
в. Омск, 2005.
Сидорова Л.А. Советская историческая наука середины
XX века: Синтез трех поколений историков. М., 2008.
Формозов А.А. Русские археологи в период тоталитариз-
ма: историографические очерки. М., 2006.
Фролов Э.Д. Русская наука об античности (историогра-
фические очерки). СПб., 1999.

136
Омский государственный университет
им. Ф.М. Достоевского

С. Б. Крих, О. В. Метель

Историография древности в советский


период:
учебное пособие

Выпускающий редактор А.В. Белоусова


Компьютерная верстка И.С. Чабанюк

12+

Подписано в печать 10.04.2018


Формат 60х84 1/32. Печать офсетная.
Тираж 500 экз. Заказ № 39
Отпечатано в ООО «Синяя Птица»
644052, г. Омск, ул. 24-я Северная,165
тел.: (3812) 212-412, e-mail: ofis325@mail.ru
suvenir55.ru