Вы находитесь на странице: 1из 2

«Это роман, в котором есть лишь намеки на евангельскую историю, там нет Христа, и Пилат там

не Пилат, просто взяты некоторые черты. Книга может обогатить любого нормального человека.
Она необыкновенная, волнующая, это книга о любви, о вечности, о пошлости нашей жизни, о
предательстве самого себя. Она полна остроумия и блеска, построена на контрастах. Вот пришли
некие гости из космоса, из духовного мира (какая разница?). Они в маскарадных костюмах, один
— под Мефистофеля, другой — под кота, и они провоцируют нас, москвичей, и выявляют нашу
пошлость. И даже Воланд, который выступает в маске дьявола, — какой он дьявол? У него
нравственные понятия нормальные, он же не Варенуха, не Лиходеев — вот кто дьяволы-то, а он
нормальный. Это только маски. У романа необычная форма, но она не является чем-то
исключительным в литературе. Соприкосновение с тайной было у многих русских писателей:
Гоголь, Лермонтов, Помяловский и многие другие.
Роман имеет к Евангелию весьма отдаленное отношение. Это не трактовка, не интерпретация, а
просто другое и о другом. Видимо, Булгаков сделал это сознательно. Его прежде всего
интересовала тема человека, “умывающего руки”. Это огромная, трагическая тема всего ХХ века.
Никогда еще это невинное занятие не принимало столь зловещего характера и таких широких
всемирных масштабов. Мастер, как справедливо замечено, тоже своего рода Пилат. И Булгаков,
отождествляя себя с ним, пытается если не оправдать “умывание рук”, то вскрыть всю
трагичность его и муки этих людей. Он жалеет их и желает им покоя, покоя от укоров совести.
Собственно, Пилат был как бы прижат к стенке, а Мастер — и того более. В этом автор ищет для
них снисхождения. И он прав, тысячу раз прав. Куда хуже было бы, если бы он стал обличать
“пилатчину” и грозить “умывшим руки” небесными громами. Он хочет видеть их до глубины, как
может видеть человека лишь Бог, и быть к ним милосердным, как Бог. Это очень тонкое сочетание
апологии с разоблачением, достойное настоящего мастера. Помните “Комедиантов” Грина? Там
человек обретает себя только перестав “умывать руки”. Очень по-своему это звучит в весьма
странной книге Гессе “Игра в бисер”, ибо чем была жизнь в утонченной Касталии, как не
“умыванием рук”? Мастер имел дело с силами куда более могущественными, чем Каиафа. Сказать
ему: “Перестань быть Пилатом”, — бесчеловечно. Он весь исковеркан патологией страха. Это
особый душевный склад “детей страшных лет России”. С них и спрос иной, чем с Пилата или
касталийцев.
Еще раз поставим вопрос: кто такой Иешуа Га-Ноцри? В русской литературе (Тургенев, Щедрин,
Блок и другие) издавна сложилась традиция воплощать самые свои заветные идеалы в образе
Христа, даже если эти писатели не верили в Него как в Богочеловека. То же самое и в живописи
(Крамской, Поленов). Можно было бы думать, что Булгаков следовал по их стопам: хотел связать
свои представления о добре, о жизни общества и долге человека со знакомым и светлым обликом
Иисуса. Однако Иисус вышел у него в высшей степени странным. Это вызвало самые
разноречивые мнения. Владыка Иоанн Сан-Францисский писал, что наконец-то в России всерьез
заговорили о Христе. А знаменитый русский писатель-христианин возмущался: как это Булгаков
понял, что в пьесе “Последние дни” Пушкина на сцену выводить нельзя, а вот Христа вывел, да
еще как! Быть может, не без влияния Булгакова Паустовский в минуту затмения написал о Христе
как о “нищем бродяжке”, хотя Христос менее всего “бродил” и никогда нищим не был (Он и Его
ученики сами подавали нищим. Вспомним ящик Иуды!).
Я могу сказать о том впечатлении, которое на меня произвела вся псевдоевангельская часть
романа (кроме Пилата, который видится мне в истории именно таким). История Иешуа Га-Ноцри
и история Иисуса Назарянина — две истории, весьма мало похожие друг на друга. Автор романа
как бы нарочно старается сделать их даже в деталях решительно отличающимися. Единственное
сходство — это имена: Иешуа Га-Ноцри, Каиафа (и то искаженное), Иуда и Матфей. Осуждение
прокуратором и крестная смерть — события обычные в ту эпоху. Достаточно почитать Иосифа
Флавия, чтобы убедиться в этом. Одним словом, у Булгакова все находится в противоречии с
Евангелием. Это лишает нас возможности говорить о Иешуа Га-Ноцри как о Христе. Христос
гностиков, Ария, Спинозы, Штрауса, Ренана — все это искаженный Христос Евангелия. А здесь
просто другое лицо, которое и говорит-то по-другому, и учит другому, и облик имеет иной. Где
это в Евангелии можно найти такое, например, обращение, как “добрый человек”, столь любезное
Га-Ноцри? Это ни в коем случае не Христос Евангелия, а, в лучшем случае, Христос Ге. Этот
художник в своих картинах (кроме “Тайной вечери”) как бы заранее проиллюстрировал Булгакова.
Цель и замысел свой автор унес с собой в могилу, это признают все. Мы можем лишь гадать о
мотивах его поступка. Быть может, он не хотел изображать подлинного Христа, не решался, а
поэтому выдумал другого, чтобы куда-нибудь поместить своего Пилата. Для своего оправдания он
мог встать на известную точку зрения, будто о Христе мы ничего не знаем, кроме имени. То, что
Иешуа обвиняет Матфея в подлоге, может быть литературным приемом для оправдания точки
зрения автора. Любопытно и то, что в конце образ Га-Ноцри как бы двоится. Один — это нищий
мечтатель из Гамалы, другой — это Вершитель Судеб. Это тоже нечто вроде намека на то, что Га-
Ноцри — не настоящий Христос».

Вам также может понравиться