Вы находитесь на странице: 1из 5

МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ «СИМВОЛ НАУКИ» № 01-2/2017 ISSN 2410-700Х

ИСТОРИЧЕСКИЕ НАУКИ

УДК 93/94
Е.В. Бодрова
д.и.н., профессор, заведующая кафедрой истории
Московский технологический университет, РФ
В.В. Калинов
д.и.н., доцент, заведующий кафедрой истории
РГУ нефти и газа (НИУ) имени И.М. Губкина, г. Москва, РФ

ХАРАКТЕР И УРОВЕНЬ ЭКОНОМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ РОССИИ


НА РУБЕЖЕ ХIХ-ХХ ВВ.: СПОРНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Аннотация
В статье анализируются различные концептуальные подходы к проблеме определения экономического
развития России на рубеже ХIХ-ХХ вв. Формулируется вывод о том, что в ряду факторов, определивших
характер второй российской модернизации, начавшейся с целью преодоления технической и
институциональной отсталости России, явилось осознание властью и прогрессивно мыслящей частью
общества причин торможения и необходимости скорейших перемен. Однако государственная
промышленная политика, проводимая в огромной, национально, экономически и исторически
неоднородной, бедной капиталами стране, «сверху», нацеленная на перспективу, одновременно подрывала
стабильность текущего развития и власти, что предопределило непоследовательность в ее проведении.
Ключевые слова
Российская модель, модернизация, государственная экономическая политика, индустриализация.

Вопрос о характере и уровне экономического развития России, особенностях экономической политики


на рубеже ХIХ - нач. ХХ вв. принадлежит к числу дискуссионных.
С.В. Беспалов характеризует полемику в западной историографии, относительно успешности
продвижения России на рубеже ХIХ-ХХ вв. по пути модернизации как спор между «оптимистами» и
«пессимистами». Причем число сторонников «пессимистической» точки зрения, по сравнению с периодом
конца 1980-х – начала 1990-х гг., возросло из-за, полагает исследователь, очевидного «…разочарования в
России» общественного мнения стран Запада [2, с.43]. Преобладающим остается мнение о России как весьма
отсталой стране [14;20]. Американский ученый Р. Аллен настаивает - экономический рост до 1913 г. был
обусловлен временными источниками (бумом на мировом рынке зерна, государственным содействием в
строительстве железных дорог) вкупе с «…налетом индустриализации, вызванной тарифами». Более того,
утверждает автор, экономическое развитие России до 1914 г. создало механизмы своего собственного
уничтожения: реальная заработная плата не менялась, росло недовольство рабочих; цена земли возросла, что
подталкивало крестьян к реквизиции чужих владений. По мнению Р. Аллена, если бы не большевики, Россия
была бы обречена на распад, превращение в страну третьего мира [16]. Книга Аллена вызвала бурные
дискуссии на Западе. Так, М. Элману справедливо сомнительным кажется сам тезис о том, что экспорт
сырья, протекционизм и завершение постройки железных дорог неминуемо ведут к концу экономического
роста, так как Соединенные Штаты, например, испытали влияние тех же факторов [15].
Вместе с тем в англо-американском и германском россиеведении, согласно выводам А.Г. Дорожкина,
заявила о себе «ревизионистская традиция», представители которой, не отрицая трудностей и проблем
российской модернизации, признают успехи индустриализации, подчеркивают значение промышленной
политики правительства для индустриального развития, отказываются от тезиса о крестьянстве и, в целом,
сельском хозяйстве России как жертве индустриализации, отмечают позитивные изменения в аграрном
секторе российской экономики последней трети XIX – начала ХХ вв. [4, с. 173, 224]. Ряд историков,
например, Дж. Пэллот [21] и С. Уильямс [13] стремится доказать, что отставание России от ведущих держав

135
МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ «СИМВОЛ НАУКИ» № 01-2/2017 ISSN 2410-700Х
было не столь значительным, а уровень жизни большинства населения не таким низким, как это
представлялось в большинстве исследований. П. Грегори полагает, что вступление в стадию «современного
экономического роста» в России происходило при структуре промышленности, аналогичной структурам
других государств соответствующего периода. Специфика, характерная, впрочем, и для Японии,
Великобритании, США, Канады, Дании, Италии, заключалась в относительно высокой доле сельского
хозяйства и низкой доле промышленности. В отличие от перечисленных стран в России доля сельского
хозяйства сокращалась постепенно [17, p. 224–231]. А. Рудольф также опровергает выводы значительной
части авторов о поздней индустриализации России [22, p. 48].
С. Харкэйв, характеризуя развитие российской экономики и роль С.Ю. Витте в ее модернизации на
рубеже XIX–XX столетий, называет достижения грандиозными [23, p. 199]. Т. Оуэн, обращая внимание на
недостаток в России не только капиталов, но и «…собственной теории индустриального развития», считает,
что решающую роль в распространении в России теории Ф. Листа сыграл С.Ю. Витте [19, p.70-71]. В. Моссе,
характеризуя период экономического развития 90-х гг., указывает, что важнейшим фактором роста тогда
была правительственная политика, в начале ХХ в. основной причиной промышленного роста являлась
частнопредпринимательская инициатива [18, p. 249]. Подтверждая этот тезис, С. Величенко полагает, что
именно «недоуправляемость» была причиной многих кризисных явлений, возникших в процессе реформ, и
недостаточно высоких темпов модернизации страны [3, с. 104-104].
Нет согласия и среди отечественных ученых. Статистические данные разнятся. Академик В.В.
Алексеев полагает, что даже к нач. ХХ в. доля индустриального населения России была существенно меньше,
чем в ведущих капиталистических странах, отсутствовал актор модернизационного процесса. Это
обусловило аграрный характер реформ начала ХХ в. По мнению ученого, Первая мировая война фактически
оказалась столкновением индустриальной и аграрной цивилизаций, последовал развал аграрных империй.
Одной из основных причин фатального отставания России на пути модернизации явилось запаздывание
изменений национальной ментальности. В.В. Алексеев считает невозможным «подхлестывание» российской
истории, стабильность и устойчивое развитие — вот единственный путь к процветанию [8].
А.С.Синявский утверждает, что вектор модернизации един в глобальном масштабе, модернизационная
парадигма в приложении к российской истории дала возможность «связать эпохи» глобальными задачами,
стоявшими перед страной. Вместе с тем, исследователь определяет модернизацию как историческое
«изобретение» небольшой группы стран, для всех остальных народов мира - это привнесенная и
вынужденная модель. Вступая в противоречие с цивилизационными основами (традициями, ценностями и
ментальностью), модернизация не всегда выигрывает. Российская модернизация углубила разрыв между
традиционным укладом жизни большей части населения и той его частью, которая была вовлечена в
модернизационные процессы. Государственный, принудительный характер российских реформ обусловил
еще большую специфику российской модели [10, с. 64]. Насильственно насаждаемые, неорганичные и
несвоевременные реформы отторгаются российским обществом. В числе важнейших просчетов власти во
второй пол. XIX – начала XX вв. при проведении «имперско-либеральной модели модернизации» А.С.
Синявский и Т.М. Братченко называют стремление в первую очередь обеспечить безопасность от внешних
угроз, экономическое освоение пространства, лишь затем потребности внутреннего обеспечения, в том числе
влияющих на социальную стабильность [11, с. 67-75].
Дискуссии последних лет выявили две существенно различающиеся точки зрения об экономическом
развитии России к началу ХХ в. Л. И. Бородкин, опираясь на вновь опубликованные данные по экономике за
1885–1913 гг., утверждает, что темпы развития предреволюционной России были существенно выше, а
отставание от держав-лидеров — в разы меньше, чем это обычно утверждалось в советской историографии.
Существенную роль в этом сыграла политика государства, «присматривавшего» за ключевыми отраслями
(например, на акциях частной железнодорожной компании указывалось, что «5% дивиденда гарантируются
государством независимо от финансовых итогов года») [8].
В опубликованной сравнительно недавно книге Л.Кафенгауза утверждается, что в начале ХХ в.
основное изменение в структуре промышленности заключалось в росте доли военного производства, которая
в тяжелой и в легкой промышленности систематически росла с 4,3% в 1913 г. до 11,8% в 1915 г. и до 15% в

136
МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ «СИМВОЛ НАУКИ» № 01-2/2017 ISSN 2410-700Х
1917 г. В 1911 г. доля военной продукции путиловских заводов составляла 43,3%, а прибыль, полученная в
структурах, работающих на ВПК,  68,6% от всей прибыли. Затраты на ВПК в начале века составляли 30%
всего государственного бюджета [5, с. 181, 208].
По мнению исследователей В.В. Алексеева, Л.В. Сапоговской, к началу XX в., по темпам
индустриального развития Россия уверенно догоняла промышленно развитые страны, поэтому весьма
осторожно следует относиться к утвердившемуся в научной литературе выводу об аграрном характере
экономики России, к определению сущности и природы российских революций [1, с. 5-15, 34-36]. В качестве
обоснования подобных выводов приводятся данные о том, что с 1869 по 1913 гг. объем промышленной
продукции в России вырос в 8,5 раза, а производительность труда в  2,2 раза, тогда как в США
соответственно в 7,5 и 1,8 раза. В 1912 г. отечественная промышленность произвела продукции на 5,6 млрд
руб., сельское хозяйство  6,7 млрд руб. [12, с. 182].
Исследователь Б.Н. Миронов утверждает, что, несмотря даже на очень большой естественный прирост
населения (самый высокий среди всех европейских стран), душевой валовой внутренний продукт
увеличивался быстрее, чем в самых больших экономиках мира, а среди западных стран быстрее, чем в
Великобритании и Италии. Рассчитанный Б.Н. Мироновым индекс человеческого развития после Великих
реформ продемонстрировал, что он существенно увеличился  с 0,171 до 0,308, хотя все еще оставался очень
низким, но он постоянно возрастал, поэтому ухудшение благосостояния народа не могло быть причиной
революции 1905-1907 гг. Причины, по мнению исследователя, по большей степени лежали в политической,
чем в экономической сфере. Темпы экономического роста в 1861-1913 гг. были сопоставимы с европейскими,
хотя отставали от американских. При этом индустриализация сопровождалась ростом уровня жизни
крестьянства, а, значит, происходила не в ущерб ему. Значительно возросли государственные расходы на
образование, здравоохранение, железнодорожное строительство. Исследователь соглашается со многими
современными зарубежными авторами, которые все более склоняются к мысли, что специфика
экономического роста в позднеимперской России ранее преувеличивалась [6, с. 529, 536, 539].
Иной точки зрения придерживается В.А. Погребинская, которая утверждает, что в 90-е гг. ХIХ в.
тяжелая промышленность развивалась значительно быстрее, чем в Англии, Франции, Германии в
соответствующие российскому периоды индустриализации, но по абсолютным объемам продукции тяжелой
промышленности на душу населения, прогрессивности ее структуры в смысле соотношения добывающих
отраслей и отраслей машиностроения продолжала значительно отставать. В числе институциональных
особенностей начала индустриализации России автор называет: активную государственную
инвестиционную политику, имевшую, как положительные, так и отрицательные последствия для
модернизации; определяющую роль государства в долгосрочных проектах, которые не могли принести
быструю отдачу средств; влияние на процесс индустриализации разнообразных форм собственности и типов
культур, преобладание традиционной культуры над цивилизационной, консервирующее мелкотоварное
производство; отсутствие профессиональных управленческих навыков в среднем звене чиновничества;
особую роль теневой экономики, ставшей реакцией на сверхцентрализацию и преобладание грубых,
административных методов управления по отношению к мелкому и среднему капиталу, что сдерживало
перелив средств из легкой промышленности в тяжелую. Факторами торможения индустриализации в конце
ХIХ  начале ХХ веков явились бедность населения, узость налоговой базы; ограниченность финансовых
ресурсов; значительные расходы на военные нужды, многоукладность, которая вела к разнонаправленности
целей; неприятие утверждающихся капиталистических отношений дворянством. Война и революция
привели Россию к деиндустриализации [9, с. 18-22].
Исследователь А. Мальцев более позитивно оценивает результаты дореволюционной
индустриализации России, которая, по его мнению, успела завершить переход от аграрного типа общества к
индустриальному (в 1913 г. занятость в промышленности составляла 16,1%), смогла запустить процессы
индустриализации и стать лидером в Европе по среднегодовым темпам прироста промышленного
производства (5,1% в 1870-1913 гг.), начала трансформацию структуры валового промышленного
производства (соотношение легкой и тяжелой промышленности с 70:30 в 1887 г. поменялось на 53:47 к 1913
г.) [7, с. 77-90].

137
МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ «СИМВОЛ НАУКИ» № 01-2/2017 ISSN 2410-700Х
Таким образом, проблемы определения эффективности государственной экономической политики, в
частности, оценки уровня социально-экономического развития, выявления причин противоречивого
протекания модернизационных процессов в России на рубеже ХIХ - ХХ вв. нуждаются в дальнейшем
исследовании. Представляется, что фактором, определившим характер второй российской модернизации,
начавшейся с целью преодоления технической и институциональной отсталости России, явилось осознание
властью и прогрессивно мыслящей частью общества причин торможения и необходимости скорейших
перемен. Реформаторами были верно определены важнейшие направления государственной промышленной
политики: массовое железнодорожное строительство, которое оказало революционизирующее воздействие
на все экономическое развитие страны; изменение структуры экспорта; поддержка развития нефтяной
отрасли; обеспечение национального характера промышленного, научно-технического и кадрового
потенциала; осуществление решительной протекционистской политики; создание условий для привлечения
иностранного капитала. Активное государственное участие при проведении индустриализации, привлечение
российских ученых и предпринимателей к формированию концептуальных основ государственной
промышленной политики обусловили становление индустриальной базы, ускорение модернизационных
процессов. Курс на индустриализацию одновременно со стремлением сохранить статус великой державы
требовал умения воплощать теорию в практику повседневной жизни с учетом интересов различных слоев
российского общества, одновременно обеспечивать динамичность и стабильность развития. Власть
оказалась не способной обеспечить балансирование интересов, опиралась не на закон, а на
администрирование.
Список использованной литературы:
1. Алексеев В.В., Сапоговская Л.В. Исторический опыт промышленной политики в России (краткий научно-
практический опыт). Екатеринбург, 2000. 100 с.
2. Беспалов С.В. проблемы индустриального развития России на рубеже Х1Х-ХХ вв. в современной западной
историографии // Вестник Томского государственного университета. Томск. 2012. № 4 (20).
3. Величенко С. Численность бюрократии и армии в Российской империи в сравнительной перспективе //
Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: Антология. М., 2005.
4. Дорожкин А.Г. Промышленное и аграрное развитие дореволюционной России: взгляд германоязычных
историков ХХ в. М., 2004. 341 с.
5. Кафенгауз Л. Эволюция промышленного производства (последняя треть XIX - 30-е годы XX в.). М., 1994. 848 с.
6. Миронов Б.Н. Благосостояние населения и революции в имперской России XVIII начало ХХ века. М.,
2012. 844 с.
7. Мальцев А. К вопросу о несовместимости автаркии и модернизации // Свободная мысль.2010. № 12 (1619).
8. Наука Урала. 2009. Август. № 19 (1000) – газета Уральского отделения РАН [Электронный ресурс] //
URL:http://www.uran.ru/gazetanu/2009/08/nu19/wvmnu_p3_19_082009.htm (дата обращения:22.01.2017).
9. Погребинская В.А. Институциональные особенности начала индустриализации России (последняя треть
ХIХ – первая треть ХХ вв.): Автореф. дис. … д-ра эконом.наук. М., 2009. 50 с.
10. Сенявский А. С. Экономическое развитие России в ХХ веке: историко- теоретические проблемы
//Мобилизационная модель экономики: исторический опыт России ХХ века: сборник материалов II
Всероссийской научной конференции / под ред. Г. А. Гончарова, С. А. Баканова. – Челябинск: Энциклопедия,
2012.
11. Сенявский А. С., Братченко Т. М. От имперской к советской мобилизационной модели: преемственность
и различия в экономическом развитии // Мобилизационная модель экономики: исторический опыт России
ХХ века: сборник материалов II Всероссийской научной конференции / под ред. Г. А. Гончарова, С. А.
Баканова. – Челябинск: Энциклопедия, 2012.
12. Сарабьянов В. История русской промышленности. Харьков. 1926. 261 с.
13. Уильямс С. Либеральные реформы при нелиберальном режиме. М.: Мысль, 2009. 332 с.
14. Феретти М. Безмолвие памяти // Неприкосновенный запас. М., 2005. № 6.
15. Эллман М. Советская индустриализация: выдающийся успех? [Электронный ресурс] // URL:
http://www.hist.msu.ru/Labs/Ecohist/OB13/ellman.pdf (дата обращения: 17.05.2011).

138
МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ «СИМВОЛ НАУКИ» № 01-2/2017 ISSN 2410-700Х
16. Allen R.C. Farm to Factory: a Reinterpretation of the Soviet Industrial Revolution. Princeton: Princeton University Press, 2003.
17. Gregory P.R. Economic Growth and Structural Change in Tsarist Russia: a Case of Modern Growth // Soviet
Studies. 1972. Vol. XXIII. No. 3.
18. Mosse W.E. An Economic History of Russia: 1856–1914. N.Y., 1996.
19. Owen T.C. Dilemmas of Russian Capitalism: Fedor Chizhov and Corporate Enterprise in the Railroad Age. L.,
2005.
20. Shanin T. Russia as a «Developing Society».Basingstoke; L., 1985.
21. Pallot J. Peasant responses to Stolypin’s project of rural transformation. N.Y., 1999.
22. Rudolph А. Agriculture Structure and Proto-Industrialization in Russia. Economic Development with Unfree
Labor // The Journal of Economic History. 1985. Vol. XLV.IVI.P. 48.
23. Harcave S. Count Sergei Witte and the twilight of imperial Russia: a biography. N.Y.; L., 2004.
© Бодрова Е.В., Калинов В.В., 2017

УДК 93
Гресь Роберт Андреевич
студент, СПбГУ
г. Санкт-Петербург, РФ
E-mail: Robert.a.gres@gmail.com

ЭНДОЭТНОНИМЫ КОРЕННЫХ МАЛОЧИСЛЕННЫХ НАРОДОВ СЕВЕРА РФ – СЛЕДСТВИЕ


ХАРАКТЕРА ЭТНОГЕНЕЗА ИЛИ ЯЗЫКОВОЙ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ?

Аннотация
В данной статье рассматриваются две теории возникновения эндоэтнонима «человек» применительно
к эндоэтнонимам коренных малочисленных народов Севера РФ. Проанализированы эндоэтнонимы чукчей,
эксимосов, коряков, ительменов, нганасан и других малочисленных народов с привлечением исторического
и лингвистического материала. Сделаны выводы о том, что возникновение эндоэтнонима «человек» в
первую очередь зависит от наличия или отсутствия независимого этногенеза.
Ключевые слова
Эндоэтноним. Этноним. Этническое самосознание. Этнос. Народы Севера.

Этническое самосознание является одним из ключевых понятий этнологии и несмотря на то, что
подходы к нему еще однозначно не определены [11], существует некоторое согласие внутри научного
сообщества по отдельно взятым вопросам. Так, эндоэтнонимы (самоназвания этносов) смело относят к
категории этнического самосознания, предполагая, что они являются его материальным проявлением [15], а
также то, что самоназвание является обязательным компонентом этнического самосознания [10] и в тоже
время его ключевым моментом, поскольку именно в самоназвании проявляется идентификация индивида с
определенной этнической общностью [8]. Значительную роль эндоэтнонимов и экзоэтнонимов в этническом
самосознании можно объяснить тем, что этноним – это выражение антитезы «мы»-«они», которая в свою
очередь присуща любому этносу и обеспечивает индивидам механизм этнической самоидентификации (роль
этнонима в котором достаточно велика), что в конце концов позволяет выделить и сам этнос. Таким образом,
этноним является внешним проявлением этнического самосознания [3] и следствием антитезы «мы» - «они».
В тоже время, как отмечает Харченко В.Д.: «Наличие этнонима само по себе предполагает, что у членов
данной общности есть этническое самосознание, то есть они позиционируют себя как народ» [10]. Обобщая
это утверждение с предыдущими, можно говорить о том, что этноним и этническое самосознание имеют
двухстороннюю связь и не могут существовать вне друг друга. Но остается понять, какое из понятий (эндо-

139

Вам также может понравиться