Вы находитесь на странице: 1из 189

МИНИСТЕРСТВО ПРОСВЕЩЕНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Федеральное государственное бюджетное образовательное


учреждение высшего образования
«Алтайский государственный педагогический университет»
(ФГБОУ ВО «АлтГПУ»)

Л. А. Козлова

СОПОСТАВИТЕЛЬНАЯ ПРАГМАТИКА:
РЕЧЕВЫЕ АКТЫ В ЭТНОКУЛЬТУРНОМ РАКУРСЕ
(на материале английского языка)

Учебное пособие

Барнаул
ФГБОУ ВО «АлтГПУ»
2021
УДК

ББК
К
Козлова, Л.А. Сопоставительная прагматика: речевые акты в
этнокультурном ракурсе: учебное пособие / Л.А. Козлова. – Барнаул :
АлтГПУ, 2021. – ____ с.

Научный редактор: доктор филологических наук, директор


Лингвистического института Алтайского государственного
педагогического университета И.Ю. Колесов

Рецензенты:
доктор филологических наук, профессор С.Г. Проскурин;
(Новосибирский национальный исследовательский государственный
университет);
доктор филологических наук, профессор Н.Б. Боева-Омелечко
(Южный федеральный университет)

Учебное пособие посвящено описанию речевых актов,


совокупность которых образует этностиль коммуникации, как
этнокультурно-обусловленных когнитивных сценариев, в которых
находят свое отражение основные культурные ценности
лингвокультурного сообщества. Цель пособия – показать
органическую взаимосвязь языка, культуры и коммуникации и
необходимость изучения и обучения иностранному языку с учетом
этой связи, что создает основу для успешного осуществления
межкультурной коммуникации.
Пособие адресовано студентам бакалавриата и магистратуры,
обучающимся по направлениям «Иностранный язык», «Лингвистика»,
«Зарубежная филология» по профилям подготовки, связанным с
изучением иностранных языков и межкультурной коммуникации, а
также всем специалистам, занимающимся вопросами взаимодействия
языка, сознания и культуры.

Рекомендовано к изданию редакционно-издательским


советом АлтГПУ _______ 2021.

ISBN
© Алтайский государственный педагогический университет, 2021
ПРЕДИСЛОВИЕ

Мы живем в стремительно меняющемся мире, в котором


геополитические, экономические, климатические и иные изменения
происходят настолько быстро и порою настолько непредсказуемо, что
делать какие-либо прогнозы оказывается занятием не вполне
благодарным. Так, во второй половине ХХ в. канадский философ и
культуролог М. Маклюэн впервые использовал термин «глобальная
деревня» и предсказал, что стремительное развитие средств массовой
информации и технологий, позволяющих передавать информацию во
все точки земного шара за минимальную единицу времени,
преодолевая время и расстояние, а также необходимость объединения
усилий разных стран для решения глобальных экономических,
социальных и экологических проблем, сделают процесс глобализации
как необходимым, так и неизбежным. Он утверждал, что естественным
следствием такой глобализации будет культурная интеграция, которая
в конечном счете приведет к стиранию границ между разными
культурами [McLuhan, 2003]. И немаловажная роль в движении
навстречу этой глобальной деревне отводилась английскому языку, за
которым прочно закрепился статус языка международного общения, а
поскольку язык и культура тесно взаимосвязаны, и язык отражает
культурные ценности говорящего на нем лингвокультурного
сообщества, использование английского языка «поверх границ
культур» неизбежно предполагало распространение норм
англоязычной культуры и англоязычного стиля коммуникации во всем
мире.
Как пишет А. В. Павловская, «Казалось бы, глобальная деревня
стала реальностью нашей жизни, культурное единообразие мира почти
достигнуто, осталось только договориться о едином языке и все мы
заживем единой глобальной семьей, по крайней мере, в вопросах быта
и культурных ценностей» [Павловская, 2020, с.11]. Если в сфере
бытовой культуры – манере одеваться, популярности кафе быстрого
питания, увлечений различными гаджетами сегодня действительно
иногда трудно провести различия между представителями различных
культур, особенно в молодежной среде, то в более широком масштабе
такой тотальной глобализации не произошло.
Можно назвать несколько факторов, препятствующих
тотальной глобализации. Прежде всего, это – изменение
геополитической обстановки в мире. Выход на мировую арену новых
игроков, в числе которых находится Китай, Россия и другие страны,
приводит к тому, что мир становится многополярным, что не может
не оказывать влияния на все сферы межкультурного взаимодействия.
Принцип универсализма, лежащий в основе «глобальной деревни»,
тотальное влияние американской массовой культуры, которое почти
превратило глобализацию в американизацию, сегодня теряет свою
привлекательность, и всё более заметным становится стремление
народов к сохранению своей культуры, традиций, особенностей быта,
своих культурных ценностей, в целом – своей национальной
идентичности.
При этом, несмотря на геополитические конфликты,
продолжает активно развиваться международное сотрудничество:
работают совместные деловые и научные проекты, проводятся
международные конкурсы в различных сферах искусства, продолжает
развиваться академический обмен. Специалисты, принимающие
участие в таких международных проектах, отмечают, что, даже
работая в таких областях, как математика или ядерная физика,
необходимо знать и учитывать особенности национального стиля
мышления в той или иной науке. На смену принципу этноцентризма
приходит принцип этнорелятивизма, в основе которого лежит
признание не только общности, но и разнообразия культур, стилей
мышления, стилей коммуникации и учет этого разнообразия в
совместной работе. В этой связи на английский язык как язык
международного общения сегодня возложена ответственная задача,
состоящая в том, что при использовании его как языка-посредника
необходимо знать особенности коммуникативного этностиля разных
культур и учитывать их в процессе межкультурного общения.
Все это обусловливает актуальность дальнейшего исследования
речевых актов в их этнокультурном ракурсе, что и является
предметом настоящего учебного пособия. В нем обобщены
материалы, использованные мною в лекциях по данной дисциплине
для магистров, обучающихся по специальности «Межкультурная
коммуникация и инновационная педагогика», а также частично
представленные в моих публикациях по данной проблеме. В качестве
эмпирического материала я использовала опыт межкультурной
коммуникации, представленный в многочисленных работах по данной
проблеме, в художественных текстах и фильмах, а также собственный
опыт общения с представителями других культур, который включает
и те “cultural mistakes”, которые я делала сама и наблюдала у других в
процессе общения «поверх границ культур».
Выражаю искреннюю благодарность научному редактору
пособия доктору филол. наук И. Ю. Колесову (АлтГПУ), моим
рецензентам: доктору филол. наук, профессору Н. Б. Боевой-
Омелечко (ЮФУ) и доктору филол. наук, профессору
С. Г. Проскурину (НГУ) за анализ работы и конструктивные
замечания, а также моим коллегам и студентам, которые были
строгими и благодарными слушателями и делились своими
наблюдениями.
Автор
Глава 1. Сопоставительная прагматика:
объект, предмет, цели и задачи

Знание о мире, знание о языке и


знание о собеседнике – вот те три
кита, на которых держится
коммуникация.
Б. Ю. Норман

1.1. Объект, предмет и задачи сопоставительной прагматики

Говоря о сущности языка как семиотической системы и опираясь


на предложенное Ч. Моррисом определение языка как совокупности
«языковых средств, употребление которых обусловлено
синтаксическими, семантическими и прагматическими правилами»
[Моррис, 2001, с.76], Ю. С. Степанов писал, что в семиотике язык
описывается в трех измерениях: семантики (отношения между знаком
и реальным миром), синтактики (отношения между знаками), и
прагматики (отношения между знаком и его пользователями), и эта
трехмерность языка представляет главный источник языковых
проблем для лингвистики, философии и искусства слова. Он отмечал,
что изучение языка в лингвистике, его осмысление, его освоение в
искусстве слова также направляются по этим осям, но не по всем
одновременно. Язык каждый раз как бы поворачивается к
исследователю одним из своих аспектов, что в значительной мере
определяет характер ведущей парадигмы [Степанов, 1998, с. 175]. Для
процесса реальной коммуникации, т.е. осуществления языком его
коммуникативной функции одинаково важны и одновременно
задействуются все три стороны языкового знака.
Характерной особенностью современной лингвистики является
тенденция к интеграции различных подходов к исследованию языка,
что обусловлено самой сущностью языка – его многоаспектностью и
множеством выполняемых им функций. Это позволяет высказать
мысль о том, что для полного и всестороннего описания языка как
многоликого и многоаспектного феномена необходимо интегральное
описание языка с учетом его различных функций. Перефразируя
Б. Ю. Нормана, можно утверждать, что не только коммуникация, но и
лингвистика держится на перечисленных им «трех китах».
Характеризуя особенности современной лингвистики с учетом
ведущей роли принципа антропоцентризма, исследователи определяют
ее как когнитивно-коммуникативную в своей основе. Именно такой
подход лежит в основе отечественной версии когнитивной
лингвистики, огромный вклад в развитие которой внесла
Е. С. Кубрякова и ее ученики. Определяя направление развития
когнитивной лингвистики, она подчеркивала, что любое языковое
явление может быть описано полно и всесторонне лишь при условии
определения его роли в репрезентации знания и его роли в
коммуникации [Кубрякова, 2004, с.16], что и позволяет определять
сегодняшнюю лингвистику как когнитивно-коммуникативную в своей
основе. Отсутствие упоминания о таком аспекте языка, как
синтактика, т.е. его строение, обусловлено не недостаточным
вниманием в этот аспект языка, а тем фактом, что этот аспект
достаточно подробно и всесторонне описан в контексте
системоцентрической, структурной парадигмы, и полученные знания
учитываются в контексте новой исследовательской парадигмы.
Такое определение основных функций языка позволяет, как нам
представляется, снять вопрос о том, какую из этих функций –
когнитивную или коммуникативную следует считать приоритетной.
Так, сторонники т.н. менталистского подхода, одним из наиболее
ярких представителей которого по праву считается Н. Хомский,
считают основной функцией языка когнитивную, а коммуникативную
– вторичной, производной от нее. Настоящее значение языка, по его
мнению, заключается в том, что он делает возможным абстрактное и
творческое мышление. Язык сначала позволяет создавать «возможные
миры» в нашей голове, а уже потом – делиться своими мыслями с
окружающими. Коммуникация, как пишут Н. Хомский и Р. Бервик,
«это своего рода интрига, в ходе которой говорящий производит
какие-то внешние события, а слушающий пытается как можно более
удачно соотнести их со своими собственными внутренними
ресурсами. Слова и понятия, даже самые простые, кажутся в этом
отношении схожими. Коммуникация опирается на общие для
собеседников познавательные силы и оказывается успешной в той
мере, в какой общие для собеседников ментальные конструкты, опыт,
интересы, пресуппозиции позволяют прийти к более или менее единой
точке зрения» [Хомский, 2018, с.131-132].
Не менее распространенным, берущим начало от трудов
Ф. Энгельса [Энгельс: URL], является мнение о том, что язык возник в
результате возникшей потребности что-то сказать друг другу в
процессе труда. При таком подходе приоритет отдается
коммуникативной функции, и язык определяется как средство, или
инструмент общения. Существует и такая точка зрения, согласно
которой основной функцией языка является функция воздействия:
«язык – это учреждение, которым я пользуюсь, когда хочу добиться от
кого-то, чтобы он сделал нечто определенное или поверил во что-то»
[Келлер, 1997, с. 95]. Нам кажется более обоснованной точка зрения,
согласно которой когнитивная и коммуникативная функция
неразрывно связаны, а потому отпадает необходимость в их
ранжировании по степени значимости, что, по сути дела, и отражено в
определении современной парадигмы как когнитивно-
коммуникативной. Подобная мысль высказывалась еще
Ф. Ф. Фортунатовым, который писал о трех видах побуждений,
заставляющих нас выражать нашу мысль для другого лица. Он относит
к ним, во-первых, «намерение передать свою мысль другому лицу,
вызвать в нем соответствующую мысль, во-вторых, намерение
повлиять на волю другого лица, то есть намерение выразить известное
чувствование, именно желание побудить другое лицо к известному
действию и, в-третьих, намерение выразить, обнаружить другие
чувствования <...>, соединяющиеся с мыслью говорящего»
[Фортунатов, 1956, с. 128]. В словах Ф. Ф. Фортунатова «намерение
передать свою мысль другому, вызвать в нем соответствующую
мысль», содержится важный тезис о диалогическом характере
мышления, который нашел свое дальнейшее развитие в теории
диалогизма М. М. Бахтина, сыгравшей большое значение в развитии
гуманитарной мысли ХХ в. Идея об органической связи между
когницией и коммуникаций содержится и в теории Л. С. Выготского о
речемыслительной деятельности, суть которой выражена в следующих
словах: «… отношение мысли к слову есть прежде всего не вещь, а
процесс, это отношение есть движение от мысли к слову и обратно −
от слова к мысли. <…> Мысль не выражается, а совершается в слове»
[Выготский, 1996, с. 306].
В последние десятилетия в когнитивной лингвистике закрепился
тезис о том, что наша когниция этнически детерминирована, что
находит свое отражение как в семантике языковых единиц различных
уровней, так и в коммуникации. Формирование сознания и
когнитивное развитие личности формируется в определенных
географических, климатических, экономических, политических,
социальных и иных условиях, совокупность которых образует тот
когнитивный и культурный контекст, в котором происходит
формирование как отдельной личности, так и всего лингвокультурного
сообщества. Культура в широком понимании этого термина как «всё
того, что общество думает и делает» [Сепир, 1993, с. 54], оказывает
непосредственное влияние как на сознание, так и на язык. Взаимосвязь
этих трех компонентов четко выражена в определении языка, которое
дает в своей работе известный американский этнограф и лингвист
Д. Эверетт. Он представляет свое понимание языка в виде формулы и
сопровождает ее пояснением: “The formula that summarizes my own
concept of language is: Cognition + Culture + Communication. This means
that each normal human being has a brain, belongs to a community with
values, and needs to communicate, and the confluence of these states
results in a language” [Everett, 2012, p. 35]. Разделяя подобное
понимание языка, мы полагаем, что язык действительно возник и
продолжает развиваться на пересечении трех осей: когниции,
коммуникации и культуры, при этом культура образует ту
питательную среду, в которой рождается язык как результат тесной
связи и взаимодействия между когницией и коммуникацией. На
тесную связь между языком и культурой, а также на их роль в
формировании лингвокультурного сообщества указывает и Н.
Хомский, который пишет: “A language is not just words. It’s a culture, a
tradition, a unification of a community, a whole history that creates what a
community is. It’s all embodied in a language” [Chomsky: URL].
Этнокультурная специфика языка находит свое отражение как в
его системных характеристиках, так и в коммуникативном поведении
говорящих на том или ином языке. Как отмечает Н. Н. Болдырев, «за
каждым словом в том или ином социуме, в той или иной культуре
стоят когнитивные контексты, содержание которых во многом
отмечено социокультурной и национально-культурной спецификой»
[Болдырев, 2017, с. 6].
Возвращаясь к трем «китам коммуникации», о которых говорит
Б. Ю. Норман, – знаниям о мире, знаниям о языке и знаниям о
собеседнике, – и в которых находят отражение три аспекта семиотики:
семантика, синтактика и прагматика, необходимо еще раз
подчеркнуть, что все они одинаково важны для успешной
коммуникации: незнание семантики приводит к искажению
информации сообщения, незнание синтактики (правил построения
предложения или словосочетания) делает нашу речь неграмотной и
даже непонятной. Но даже если мы знаем, о чем говорить и как
построить предложение, в коммуникации может произойти сбой или
коммуникативный провал, если мы не учитываем, с кем мы говорим,
поскольку наша речь может показаться нарочито фамильярной,
слишком официальной, не соответствующей возрасту, полу или
статусу собеседника. Эти и подобные вопросы являются объектом
прагматики, изучающей употребление языковых знаков в реальных
процессах коммуникации с учетом социального, ситуативного и
других видов контекста, влияющих на выбор языковых средств.
Появление прагматики было результатом действия трех интенций
в изучении языка:
• интенции изучать язык сквозь призму человека;
• интенции изучать язык контекстуально, при этом под
контекстом понимается не только и не столько языковое окружение
единицы, сколько широкий ситуативный, коммуникативный и
культурный контекст;
• интенции рассматривать язык как один из видов человеческой
деятельности, в данной случае коммуникативной деятельности (отсюда
термин – речевой акт).
Термин прагматика был предложен Ч. Моррисом, который
определял прагматику как отрасль семиотики, занимающуюся
вопросами происхождения, использования знаков и результатов этого
использования, стремясь при этом отграничить прагматику от
семантики, с одной стороны, и синтаксиса, с другой [Моррис,
2001(1937)]. Сегодня прагматика определяется как «область
исследований в семиотике и языкознании, в которой изучается
функционирование языковых знаков в речи» [Арутюнова, 1990, с.
389-390].
Как следует из определения, прагматика представляет собой
область исследований, охватывающих предельно широкий круг
проблем, включающих такие вопросы, как истинность высказывания,
пресуппозиция, использование различных языковых средств для
достижения коммуникативной цели, речевые стратегии и тактики,
позволяющие скрыть истинный смысл высказывания, интерпретация
высказывания, направленная на выявление истинного смысла, формы
и стиль общения и т.д. А поскольку для решения этих многочисленных
задач говорящий использует все единицы языка, прагматика
оказывается «вездесущей»: дополнительные смыслы могут
передаваться с помощью интонации, прагматический компонент
может присутствовать в семантике слова, определяя выбор говорящего
и его отношение к объекту номинации, прагматически нагруженными
являются многие морфологические формы и синтаксические
конструкции, что значительно расширяет их семантический диапазон.
Так, например, изменение интонации приводит к изменению смысла
предложения на прямо противоположный. Б. Ю. Норман
иллюстрирует этот тезис на примере хорошо известного одесского
анекдота: Рабинович оскорбил своего соседа. Тот обратился в суд.
Суд вынес решение: Рабинович должен публично извиниться и
заявить о том, что его сосед Иванов – хороший человек. Рабинович
вышел на площадь, держа в руках бумажку с решением суда,
посмотрел в нее и громко сказал: – Иванов – хороший человек?? Ну из-
ви-ни-ите!! [Норман, 2009, с. 9]. Наблюдая за событиями в США
накануне инаугурации Дж. Байдена, мы слышали, как разные СМИ
называли участников протестов то протестантами, то внутренними
террористами, что свидетельствовало о различиях в политических
взглядах СМИ и их оценке происходящих событий. Различие между
лексемами книга и книжка в русском языке может свидетельствовать
об отношении горящего к чтению. Так, в беседе о роли прецедентных
текстов в сохранении культурного кода во время выступления на
конференции «Лингвистика дистанцирования» Л. А. Чижова
вспоминает случай, когда во время ее учебы в МГУ она сдавала
экзамен профессору Р. А. Будагову и была отправлена с экзамена
только за то, что в ответе употребила слово книжка, что, по его
мнению, свидетельствовало о неуважительном отношении к книгам
[Чижова, 2021: URL]. Такие «малые» слова, как всего или целых в
русском языке, или already и yet в английском языке меняют смысл
предложения, ср. Я заплатил за это всего пять тысяч (т.е. небольшую
сумму) и Я заплатил за это целых пять тысяч (т.е. огромную сумму);
Have you finished the work yet? (вопрос нейтрален в эмоциональном
отношении); Have you already finished the work?! (в вопросе звучит
удивление). Формы длительного вида в английском языке,
используемые для выражения регулярно повторяющихся действий,
выражают дополнительное значение неодобрения или недовольства,
ср: She is constantly gossiping. По мнению М. В. Никитина, «язык
насквозь прагматичен», и такая «богатая нюансировка семантической
стороны значений в конечном счете необходима говорящему для
решения прагматических задач общения» [Никитин, 1997, с. 714].
Исходя из положения о том, что прагматический компонент входит в
семантику языковых единиц, М. В. Никитин рассматривает
прагматику как часть семантики и использует термин
прагмасемантика [Никитин, 1997, с. 619-752]. Существуют и другие
мнения относительно статуса прагматики в системе гуманитарных
наук: с учетом ее интегративного характера и предельного широкого
круга, которыми она занимается, прагматика рассматривается и как
часть лингвистики (прагмалингвистика), и как самостоятельная наука,
смежная с лингвистикой, социологией, лингвокультурологией и
теорией межкультурной коммуникации, и как компонент теории
речевой деятельности (подробнее см.: [Которова, 2019]).
Даже общаясь на родном языке, мы часто сталкиваемся с
необходимостью решить такую проблему: «как бы мне поделикатнее
отказаться, чтобы не обидеть его»; «сообщи ему об этом, только очень
аккуратно», а при иноязычном общении, т.е. общении поверх границ
культур решать такие задачи еще труднее, поскольку существуют
значительные различия в т.н. коммуникативном кодексе в разных
культурах. Даже в употреблении таких простых речевых актов, как
просьба пригласить к телефону, существуют значительные различия в
разных лингвокультурах. Приведем ставшим классический пример из
фильма «Мимино», когда герой говорит: «Ларису Ивановну хочу», что
звучит комично для русских, хотя в грузинском языке это вполне
приемлемая форма для выражения просьбы пригласить человека к
телефону. Такие же различия существуют между клишированными
формами реакции на телефонный звонок в русскоязычной и
англоязычной культурах: по-русски мы говорим: «Слушаю», а по-
английски это звучит “Speaking”.
В. Г. Гак приводит случай, как иностранный турист был весьма
удивлен, услышав в Испании от брившего его парикмахера: “¿Quiere
usted tomar café conmigo?” (Не желаете ли выпить кофе со мною?).
Во-первых, было странно, что парикмахер обращается с таким
предложением к клиенту, а во-вторых, было непонятно, как клиент мог
пить кофе с намыленным подбородком. Однако оказалось, что на
самом деле парикмахер хотел выпить кофе и таким образом просил
разрешения прервать работу [Гак, 1998, с. 571].
Даже эти простые примеры показывают различия в оформлении
речевых актов в разных лингвокультурах, что обусловило появление
сопоставительной прагматики. Итак, если прагматика изучает
отношения между знаком и пользователями, т.е. использование языка
в актах речевого общения в аспекте общей теории языка, то
сопоставительная прагматика изучает использование языка в
актах межкультурного общения, с учетом особенностей этностиля
коммуникации. Объектом сопоставительной прагматики является
язык как инструмент межкультурной коммуникации, предмет –
специфика языковых единиц и этностиля коммуникации в разных
лингвокультурах, а цель − изучение языка в актах межкультурного
общения, изучение национально-культурной специфики языка как
инструмента коммуникациии и особенностей этностилей
коммуникации.
В зарубежной лингвистике, наряду с термином сопоставительная
прагматика, используются термины этнопрагматика и кросс-
культурная прагматика [Goddard, 2006; Wierzbicka 2003].
Родоначальником этого направления по праву считается А. Вежбицка,
которая впервые поставила вопрос о необходимости изменения
вектора прагматических исследований от принципа универсализма к
принципу учета этнокультурной специфики.
Все сказанное говорит об актуальности вопросов, входящих в
предметное поле сопоставительной прагматики. Как мы уже отмечали,
это поле включает широкий спектр вопросов, что обусловлено тем, что
прагматический компонент входит в семантику языковых единиц всех
уровней, а потому сопоставительный анализ таких единиц позволяет
выявить различия в их семантике, обусловленные этнокультурными
факторами, которые находят манифестацию в семантике близких по
значению единиц в разных языках или в региональных вариантах
одного языка Так, например, глагол report не имеет отрицательных
коннотаций в британском и американском вариантах английского
языка, а в австралийском варианте он имеет отрицательные
коннотации, обусловленные тем, что его разговорный синоним dob
означает “betray”, ср.: dob on a friend – betray a friend. Появление этого
глагола, как полагает А. Вежбицка, восходит к ранним периодам
истории Австралии и связано с отношениями между заключенными,
когда разглашение информации рассматривалось в их среде как
предательство (подробно см. [Wierzbicka, 2006, p. 8-9]). Классическим
примером различий в близких по значению словах в английском и
русском языках, в основе которого лежат этнокультурные факторы,
является различие в семантическом объеме английского friend и
русского друг: в русской лингвокультуре другом называют человека, с
которым вас связывают долговременные близкие и доверительные
отношения, на которого всегда можно положиться в трудную минуту,
а в американской культуре словом friend могут называть человека, с
которым вы просто встречались несколько раз. Вспоминаю случай из
моей переводческой практики, когда американец, немного говорящий
по-русски, рассказывая об одном человеке, сказал: «Он был моим
другом», и затем добавил уже по-английски: “I met him once at a
conference”. В настоящее время, во многом под влиянием
американской культуры, появилась тенденция называть другом
человека, с которым, как сказал В. Меньшов, «довелось однажды
пообедать», особенно, если этот человек – известная личность.
Как отмечает И.Ю. Колесов, прагматика, в основе которой лежит
подход к языку как деятельности, изучает условия использования
языка в актах коммуникации, и эти условия включают
коммуникативные цели участников коммуникации, время и место
общения, уровень знаний коммуникантов, их социальный статус,
психологические и биологические особенности, правила и конвенции
речевого общения, принятые в лингвокультурном сообществе, т.е. все
те факторы, которые оказывают влияние на успешность коммуникации
[Колесов, 2012, с. 164] Ядром прагматики в целом и сопоставительной
прагматики как одним из ее направлений являются речевые акты. О
них пойдет речь в следующем параграфе.

1.2. Теория речевых актов как ядро прагматики


1.2.1. Краткий экскурс в историю развития теории речевых актов.
Определение речевого акта

Если мы проанализируем нашу коммуникацию, разобьём ее на


составляющие, то мы увидим, что она состоит из таких минимальных
квантов коммуникации, как: приветствия, прощания, просьбы, отказы,
приказы, советы, наставления, приглашения, комплименты, вопросы,
ответы, поощрения, порицания, угрозы и т.д. Эти минимальные акты
коммуникации получили название речевых актов. Основы теории
речевых актов были заложены английским логиком и
лингвофилософом, представителем Оксфордской школы Дж. Остином
в курсе лекций, прочитанных им в Гарвардском университете в 1962 г.
под названием “How to Do Things with Words” («Слово как действие»)
[Austin, 1962]. Он первым высказал мнение о том, что произнесенное
нами высказывание представляет собой не только предложение,
сообщающее какую-либо информацию, но и речевое действие. Строя
предложения в процессе использования языка, мы тем самым
используем их для совершения таких действий, как утверждение,
вопрос, возражение, просьба, приказ, совет, благодарность и т.п. Все
эти действия, совершаемые с помощью языка, получили название
речевых актов как минимальных единиц коммуникации. Базовое
положение Дж. Остина о том, что минимальной единицей
коммуникации является не предложение, а осуществляемое
посредством него действие, имело огромные последствия для теории,
практики и философии языка. Работа Дж. Остина имеет чрезвычайно
высокий индекс цитирования (59985), ее название стало прецедентным
и отголоски его звучат в таких названиях, как, например, “How to Do
Good Things with Words”, “The Things We Do with Words”, “Indirect
Speech Acts and what to Do with them”.
Дальнейшее развитие теория речевых актов получила в трудах
многочисленных ученых на материале различных языков. Назовем
таких исследователей, как Г. П. Грайс, разработавший т.н. максимы
общения и теорию речевых импликатур [Грайс, 1985], Д. Гордон и
Дж. Лакофф, представившие постулаты речевого общения [Гордон,
Лакофф, 1985], Дж. Серль, предложивший классификацию речевых
актов [Серль, 1986], а также российские исследователи
Н. Д. Арутюнова [Арутюнова, 1990], В. В. Богданов [Богданов, 1989],
В. Г. Гак [ Гак, 1998], И. М. Кобозева [Кобозева, 1986], Е. В. Падучева
[Падучева, 2002] и др.
Речевой акт (далее РА) определяется как «целенаправленное
речевое действие, совершаемое в соответствии с принципами и
правилами речевого поведения, принятыми в данном обществе;
единица нормативного социоречевого поведения,
рассматриваемая в рамках прагматической ситуации» [Арутюнова
1990, с. 412].
На материале русского языка вопросы этнокультурной специфики
речевого общения чаще всего описываются, вслед за М. М. Бахтиным
[Бахтин, 1979], в терминах речевых жанров [Дементьев, 1997 и др.].
Как показывает анализ этих работ, несмотря на различия в
терминологии, в содержательном плане эти направления имеют много
общего, что позволяет многим исследователям рассматривать термин
речевой жанр как отечественный аналог термина речевой акт, и
имеющиеся типологии речевых жанров во многом совпадают с
типологиями речевых актов. Основная общность между этими
терминами заключается в том, что они отражают стремление
исследователей выйти за рамки изучения языка как системы в область
изучения его как средства общения. Рассматривая сущность понятия
речевой жанр (далее РЖ), М. М. Бахтин подчеркивал, что «речевые
жанры приходят в человеческое сознание вместе с языком. Научиться
говорить значит научиться строить высказывание. Мы говорим
высказываниями, а не отдельными словами и предложениями»
[Бахтин, 1979, с. 257]. В этих словах нетрудно заметить смысловую
близость с идеями Дж. Остина о сущности речевого акта. Общим для
этих теорий является учет экстралингвистических факторов,
влияющих на РА/РЖ: отношения между участниками общения, их
статус, условия и обстоятельства протекания процесса коммуникации
и т.п. Общим является и рассмотрение РА и РЖ как динамических
сущностей, постоянно подверженных изменениями, а также их роли в
построении дискурса, который определяется как совокупность
речевых актов.
Вместе с тем, несмотря на близость исходных позиций,
заключающихся в стремлении изучать язык в его деятельностном
аспекте, дальнейшее развитие теории РА и РЖ показывает и
определенные различия, обусловленные, как справедливо отмечает
Н. М. Кожина, национальными и научно-мировоззренческими
различиями создателей этих теорий [Кожина, 1999]. Главное отличие,
по мнению Н. М. Кожиной, состоит в различии исходных позиций: в
трактовке РЖ Бахтин стоит на социологических позициях, а Остин –
на психологических [Там же]. Не менее значимое различие,
определяющее фокус исследований, обусловлено и научными
интересами создателей теорий РА и РЖ. Будучи логиком и
лингвофилософом, Дж. Остин, а затем и его последователи
сфокусировали свое внимание на таких аспектах, как
конвенциональность, целенаправленность, интенциональность,
соотнесенность прежде всего с говорящим, пресуппозиция,
перформативность. Особо следует отметить интерес авторов теории
РА к перформативным глаголам, которые именуют различные речевые
действия. Это глаголы типа обещать, объявлять, нарекать,
советовать, угрожать и т.п., специфика семантики которых
заключается в том, что предложения с такими глаголами в функции
сказуемого в форме настоящего времени с подлежащим, выраженным
личным местоимением 1-го лица и прямым дополнением, выраженным
личным местоимением 2-го лица, указывающим на адресата РА, не
описывают соответствующие действия, а равносильны осуществлению
самого действия. Высказывания типа «Объявляю вас мужем и женой»
представляет собой сам акт совершения данного обряда; «Запрещаю
Вам так вести себя» − это уже и есть запрет. М. М. Бахтин – прежде
всего филолог, и его понимание РЖ оказывается шире, чем
остиновское определение РА, а потому он включает в него не только
условия и цели высказывания, но и стиль: он определяет РЖ как
относительно устойчивые тематические, композиционные и
стилистические типы высказывания [Бахтин, 1979, с. 241-242], при
этом он постоянно подчеркивает органическую взаимосвязь между
жанром и стилем. Именно это различие во многом определило
направление дальнейшего развития исследований в области теории РА
и РЖ, первая получила дальнейшее развитие в теории межкультурной
коммуникации и сопоставительной прагматике, а вторая − в теории
жанроведения.

1.2.2. Структура и типология речевых актов

В работах основоположников теории РА структура РА


представлена как совокупность трех компонентов: локуции,
иллокуции и перлокуции. Локуция – это непосредственное
содержание речевого акта, иллокуция – это коммуникативное
намерение (интенция) адресанта, перлокуция – это эффект,
производимый речевым актом на адресата.
В вопросе о включении третьего компонента – перлокуции нет
единства мнений, поскольку перлокуция связана не с говорящим, или
адресантом, а слушающим, или адресатом, его реакцией, и на этом
основании некоторые авторы предлагают не включать ее в структуру
РА. Мы разделяем мнение тех исследователей, которые включает
перлокуцию в структуру РА на том основании, что именно этот
компонент позволяет судить об успешности или неуспешности РА.
Помимо этого, в теоретическом плане включение перлокуции в
структуру РА находится в полном соответствии с принципом
диалогического мышления М. М. Бахтина. Человек – существо,
изначально предрасположенное к диалогу, наше мышление
диалогично в своей основе, и даже при отсутствии собеседника мы
ведем внутренний диалог с собой, часто даже полемичный по своему
характеру. В этой связи некоторые исследователи используют вместо
термина речевой акт термин коммуникативный акт, усматривая
различие между ними в том, что речевой акт – это речевое действие,
совершаемое одним говорящим с учетом другого, а коммуникативный
акт – это совокупность речевых актов, совершаемых участниками
коммуникации [Клюев, 1998, с. 8].
Следует отметить, что на раннем этапе изучения РА при описании
структуры учитывалось лишь непосредственное значение компонентов
РА, без обращения к анализу тех мыслительных структур и тех
процессов, которые происходят в сознании участников коммуникации.
Мы вернемся к рассмотрению структуры РА позднее, при обращении к
тем аспектам, которые находятся сегодня в фокусе внимания
исследователей, изучающих РА в контексте когнитивно-
коммуникативной парадигмы.
По результатам соотношения между компонентами РА они
подразделяются на: 1) прямые и косвенные; 2) на успешные и
неуспешные. РА определяется как прямой, если его локуция (т.е.
непосредственное, прямое значение) и иллокуция (коммуникативное
намерение) совпадают; результатом несовпадения локуции и
иллокуции является косвенный РА. Так, например, вопрос «Который
сейчас час?», если мы действительно хотим узнать точное время,
представляет собой прямой РА; тот же вопрос, если мы напоминаем
ребенку о том, что пора спать – это косвенный РА. По результатам
соотношения между локуцией и перлокуцией мы можем судить об
успешности/неуспешности, или коммуникативной неудаче РА. Тот же
вопрос «Который сейчас час?», обращенный к ребенку для того,
чтобы напомнить ему о том, что пора заканчивать дела и идти спать,
реакцией на который будет ответ «Сейчас пройду еще одну ступень и
пойду спать», служит примером успешного РА. Успешным речевой
акт может считаться и при получении ответа «Сейчас только восемь».
А если в ответ на ваше косвенное напоминание ребенку о том, что
пора идти спать, вы слышите «22.33» или «У тебя же есть часы», то
это может означать, что: а) ваш косвенный РА оказался неуспешным, и
б) что ребенок намеренно делает вид, что не понял вашего
коммуникативного намерения.
Со взаимоотношением между локуцией и иллокуцией, т.е. с
косвенными речевыми актами связано и понятие коммуникативных
импликатур, предложенное Г. П. Грайсом [Грайс, 1985].
Импликатуры – это т.н. скрытые смыслы, которые требуют
экспликации при интерпретации косвенных речевых актов в
процессе коммуникации. Парадокс общения, как отмечал Г. П. Грайс,
заключается в том, чтобы высказаться на языке и, тем не менее, быть
понятым. Например, если коллега в офисе спрашивает меня «Вы
будете здесь в ближайшие полчаса?», это означает скрытую просьбу
выполнить в случае необходимости его работу: ответить на звонок или
принять факс. Классический пример косвенного речевого акта, или
импликатуры – один психолингвист говорит другому: «Добрый день!»,
а тот в ответ лихорадочно думает: «Что бы это могло означать?».
Для распознания истинного смысла косвенного речевого акта
требуется определенное инференциальное усилие. Косвенные речевые
акты широко представлены в анекдотах. Приведем один пример: Муж
приходит домой и видит накрытый стол. Жена: «Пива хочешь?».
Некоторое время спустя: «А почему телевизор не смотришь?» Муж:
«Сколько?». Жена: «Бампер, фары и капот».
Существует несколько классификаций РА, основанных на разных
критериях. В основе классификации, предложенной Дж. Серлем,
лежит иллокутивный компонент, т.е. коммуникативная интенция
говорящего, и на этой основе он выделил базовые типы РА: директив,
комиссив, ассертив, декларатив, экспрессив и т.п. (подробнее см.:
[Серль, 1986]. Несмотря на разное количество выделяемых типов,
можно считать, что они в принципе универсальны – присутствуют в
каждом языке. Следует признать, что в практике описания речевых
актов эти термины не получили широкого распространения, и сегодня
исследователи, работающие в области теории межкультурной
коммуникации и сопоставительной прагматики как на материале
русского, так и английского языков, чаще используют такие термины,
как утверждение, вопрос, просьба, приглашение, комплимент и т.д.
При этом необходимо отметить диффузность границ между
различными речевыми актами, а также возможность комбинирования
нескольких речевых актов в одном высказывании. Так, в отдельных
случаях достаточно трудно провести грань между просьбой и
приказом, комплиментом и лестью и т.п.
На основе критерия информативности РА подразделяются на
информативные, к которым относятся все вышеперечисленные РА, и
неинформативные, которые выполняют фатическую функцию,
направленную на установление и поддержание контакта между
участниками коммуникации. К неинформативным РА относятся
приветствия, обращения, формулы вежливости, а также различные т.н.
hedges, hesitation fillers, используемые для поддержания разговора и
заполнения пауз.

1.2.3. Языковой аспект теории речевых актов

Давая общую характеристику РА, мы не можем не затронуть


аспект их языкового оформления. Несмотря на тот факт, что на
начальном этапе формирования теории РА была сделана попытка
противопоставить их предложению как единице языковой системы
(как это часто бывает на этапе формирования нового направления для
того, чтобы отмежеваться от непосредственных предшественников),
все же необходимо признать, что в основе традиционной
классификации предложений и выделения триады: повествовательное
– вопросительное – побудительное предложение лежит их
коммуникативное назначение, т.е. то, что в теории РА называется
иллокуцией. Именно коммуникативная функция предложений, а не их
структурные особенности, послужили основой для их именования,
хотя в фокусе дальнейшего описания выделенных типов предложений
находились не их коммуникативные, а их грамматические
особенности, что находилось в полном соответствии с принципами
системно-структурного подхода к изучению языка. Употребление
предложения во вторичной коммуникативной функции (например,
употребление вопросительного предложения для выражения
побуждения) в контексте системно-функционального подхода обычно
описывалось в терминах транспозиции [Блох, 1976; Козлова, 2005,
с. 163-165], что вполне коррелирует с понятием косвенных РА.
Грамматический аспект в теории речевых актов отмечает и
А. Вежбицка: «“речевой акт” … мнимый продукт высвобождения
прагматики из жестких рамок “мертвого” грамматического описания, а
по сути пересечение чисто грамматического понятия –
“предложения” – с <…> понятием вербальной интеракции людей»
[Вежбицка, 1997, с. 100].
Следует отметить, что такое пересечение грамматики с
вербальной коммуникацией существовало всегда. Так, Д. Болинджер
предполагает, что грамматические функции предложения возникли на
основе социальных (т.е. коммуникативных) функций, а по мере
развития и усложнения социальных отношений между членами
общества эти функции становились более диверсифицированными, и
прежние формы были адаптированы для выполнения новых целей
[Bolinger, 1981, p. 157]
Тесная связь между традиционной грамматической
классификацией предложения по цели высказывания и теорией РА
убедительно показана Г.Г. Почепцовым в учебнике по теоретической
грамматике английского языка, изданном еще в 1981 г. [Почепцов,
1981, с. 267-281]. Опираясь на введенное Дж. Остиным понятие
перформативного предложения (прагмему в терминологии автора) и
используя его как экспликатор типа РА, Г. Г. Почепцов рассматривает
каждый коммуникативный тип предложения и выделяет на его основе
несколько РА. Так, на основе повествовательного предложения он
выделяет такие типы, как Констатив, Промисив, Менасив,
Перформатив [Там же, с. 272-274], тем самым демонстрируя тесную
связь между традиционной классификацией предложений и РА.
Е. С. Кубрякова замечает, что речевые акты объективируют не
столько знания о мире, сколько знания о языке, т.е. возможности его
использования в процессах коммуникации для достижения
определенной коммуникативной цели, а в качестве средства ее
достижения используются слова. «Знания о том, как спросить другого
человека о чем-либо и побудить его поделиться определенной
информацией, о том, как запретить что-то другому человеку, о том, как
поздороваться или попрощаться, – это знания об УПОТРЕБЛЕНИИ
языка, о правилах речевого общения или речевого поведения. <…>
Знание о строении РА – подчас неосознаваемое – составляет знания из
мира языка, о мире языка, о его нормах и правилах» [Кубрякова, 2005,
с. 28]. М. Я. Блох, подчеркивая связь теории речевых актов со
знаниями о синтаксическом строе языка, говорит о том, что еще в 70-е
гг. прошлого века О. С. Ахманова подчеркивала тот факт, что в основе
строения любого речевого акта лежит определенный
коммуникативный тип предложения [Блох, 2012, с. 54]. Характерно,
что сегодня эта органическая связь теории речевых актов со знаниями
о грамматике языка находит свое отражение в изменении «канона
грамматического описания» [Гуреев, 2009, с. 226-238]. Суть этого
изменения состоит в том, что современные грамматические теории
приобретают все более дискурсивно-ориентированный характер и
включают разделы, посвященные анализу речевых актов [Carter, 2006,
p. 680-713]. Как отмечают авторы грамматики современного
английского языка, конечной целью анализа грамматических структур
является сегодня не их каталогизация, а стремление понять, как эти
структуры реально функционируют в процессах коммуникативной
деятельности говорящих [Biber, 2000, pp. 4, 50]. При этом необходимо
подчеркнуть, что, говоря о коммуникации, мы имеем в виду не только
устное общение, но и другие виды коммуникации, включая научную
коммуникацию, дипломатическое общение и письменную
коммуникацию посредством текстов.
Говоря о перспективах дальнейшего развития теории речевых
актов, исследователи указывают на необходимость их рассмотрения с
точки зрения их обусловленности ментальными актами, т.е.
деятельностью сознания. Другим, не менее перспективным
направлением является изучение речевых актов в межкультурном
ракурсе. На самом деле, как уже было отмечено в начале главы, между
этими двумя направлениями существует тесная взаимосвязь,
поскольку изучение речевых актов и ментальной деятельности
невозможно без обращения к культурному контексту, без учета
этнокультурной специфики сознания, находящей свое отражение в
коммуникативной деятельности его носителей. Именно этот фактор
обусловил направление дальнейшего изучения теории речевых актов в
контексте современной научной парадигмы.
1.3. Факторы, определяющие необходимость изучения РА в
этнокультурном ракурсе

The future of the earth depends on cross-cultural


(or intercultural) communication.
D. Tannen

Как было показано выше, теория речевых актов была


первоначально разработана на материале английского языка и
англоязычной культуры, а потому многие положения этой теории и
правила коммуникации были восприняты как универсальные.
Примером такого универсалистского подхода являются широко
известные максимы общения, разработанные Г. П. Грайсом. Это
следующие максимы:
1) максима количества: высказывание должно быть
достаточно, но не излишне информативным;
2) максима качества: высказывание не должно быть ложным:
не говори того, что считаешь неверным или плохо знаешь;
3) максима релевантности: высказывание должно быть по
существу;
4) максима способа: высказывание должно быть ясным,
недвусмысленным, кратким и упорядоченным [Грайс, 1985, с. 237].
Подобный универсализм был в значительной мере обусловлен
как тем положением, которое занимает английский язык в
сегодняшнем мире, будучи основным языком международного
общения, так и лидирующим положением США и Великобритании в
мире. Однако наблюдение за речевым поведением представителей
других культур, а также данные, представленные в исследованиях по
сопоставительной прагматике и этнографии коммуникации, дают
убедительные факты в пользу того, что существует значительная
вариативность в сфере как вербального, так и невербального
оформления речевых актов.
Так, А. Вежбицка считает этноцентрическим заблуждением
широко распространенное мнение о том, что особенности
коммуникативного поведения белых американцев носят
универсальный характер и должны превалировать в любом другом
лингвокультурном сообществе [Вежбицкая, 2003, с. 136]. Даже в
рамках одной национальной культуры, например, культуры белых
американцев, могут существовать значительные различия:
калифорнийцы в глазах жителей Нью-Йорка кажутся более
медлительными по своей реакции (less responsive), и потому менее
умными. Калифорнийцам, напротив, жители Нью-Йорка кажутся
чересчур активными и излишне настойчивыми (pushy). В
американской культуре существуют значительные различия в
коммуникативном поведении белокожих американцев и
афроамериканцев. Так, например, такая максима, как скромность, о
которой говорят Д.Гордон и Дж. Лакофф [Гордон, 1985] не всегда
работает в культуре афроамериканцев, а потому похвала самому себе
не воспринимается как нечто отрицательное (достаточно вспомнить
название автобиографии Мохаммеда Али “I am the Greatest”).
Некоторые различия в стиле коммуникации можно заметить
между жителями Москвы, Петербурга и других регионов России.
По мере дальнейшего изучения речевых актов на материале
различных языков и культур становилось всё более и более
очевидным, что те правила коммуникативного поведения, которые
действуют более или менее успешно в монокультурной среде, при их
использовании в монокультурной среде зачастую приводят к
коммуникативным неудачам и даже конфликтам как на бытовом, так и
дипломатическом уровнях. Наиболее лаконично и точно
необходимость изучения речевых актов в межкультурном ракурсе
отмечена Г. Б. Палмером. Заключая обзор теории речевых актов, он
пишет: “Thus, while Searle’s classification of speech acts may provide
some general questions to direct initial research, they are almost certainly
culture-bound and should be abandoned when native language evidence
leads in other directions” [Palmer, 1996, p. 177].
Дальнейшее изучение правил общения в условиях
поликультурной среды, с учетом культурных ценностей, находящих
свое отражение в коммуникативном кодексе, проведенное
М. Клайном, привело его к необходимости внесения существенных
дополнений к постулатам Г. П. Грайса [Clyne, 1994]. Он выявил
различную степень их культурно-обусловленной специфичности. Так,
его наблюдения показали, что, если правило количества и
обусловленные им требования к высказыванию являются менее
культурно-специфичными и не составляют больших проблем в
межкультурной коммуникации, то правило качества, касающееся
истинности высказывания, является гораздо более культурно-
специфичным и связано с такими явлениями, как принцип вежливости,
импликативность и контекстная зависимость. Наиболее культурно-
нагруженным, по мнению М. Клайна, является правило модальности,
поскольку неясность, уклончивость могут привести к т.н. «потере
лица» говорящего. С учетом этих факторов М. Клайн вносит
следующие дополнения в максимы Г. П. Грайса:
1) правило количества: формулируй высказывание по
возможности информативно, следуя при этом правилам дискурса и
нормам данной культуры;
2) правило качества: формулируй высказывание таким образом,
чтобы оно отвечало нормам твоей культуры; не говори того, что
противоречит твоему представлению о культурных нормах, связанных
с истинностью, гармонией, уважением к другому мнению;
3) правило способа: не усложняй понимания более того, чем это
требуют интересы «сохранения лица» и авторитета; избегай
двусмысленности, даже если она необходима из соображений
вежливости или для сохранения основных культурных ценностей,
таких, как гармония; формулируй высказывание такой длины, которая
продиктована целью разговора и дискурсивными правилами твоей
культуры; оформляй структуру высказывания в соответствии с
правилами твоей культуры.
С учетом вышесказанного становится очевидной необходимость
изучения речевых актов в этнокультурном ракурсе для выявления
того, как в них находят свое преломление ключевые концепты
культуры, культурные ценности и специфика этнокультурного
сознания. Примером подобных исследований явился проект “Cross-
cultural Speech Act Realization Project”, посвященный
сопоставительному анализу таких наиболее частотных речевых актов,
как просьба, извинение, благодарность и т.д., осуществленный на
материале разных вариантов английского языка, аргентинского
варианта испанского языка, немецкого и иврита (подробнее об этом
см.: [Blum-Kulka: URL]). Осуществление данного проекта позволило
выявить значительную этнокультурную вариативность речевых актов
в рассматриваемых языках и прийти к выводу о том, что каждое
лингвокультурное сообщество имеет характерный для него набор
коммуникативных стратегий, тактик и стилей общения, что, в свою
очередь, свидетельствует о различиях на когнитивном уровне, на
уровне т.н. культурных скриптов (термин А. Вежбицкой) и выводит
исследования в этой области на более глубинный уровень, на котором
дискурсивная деятельность рассматривается в плане отражения
различий этнического сознания, национальных картин мира.
Как пишет А, Вежбицка в предисловии ко второму изданию своей
книги “Cross-Cultural Pragmatics. The Semantics of Human Interaction”,
ее книга, первое издание которой вышло в 1991 г., была попыткой
бросить вызов доминировавшему в то время принципу универсализма
и, как следствие этого, принципу этноцентризма, в соответствии с
которым такие базовые понятия, как максимы общения Г. П. Грайса
[Grice, 1975] и категория вежливости, авторами которой были П. Браун
и С. Левинсон [Brown, 1987], разработанные на основе американской
лингвокультуры, рассматривались как универсалии, что неизбежно
приводило к доминированию принципа этноцентризма: что приемлемо
для американской культуры, должно стать приемлемым для всех
культур.
В основе концепции А. Вежбицкой, представленной в ее работе,
лежит тезис о том, что этностиль коммуникации формируется на
основе особенностей культурных сценариев (cultural scripts), в
которых отражены основные культурные ценности того или иного
лингвокультурного сообщества. Как пишет А. Вежбицка, “At a time
when every year millions of people cross the borders, not only between
countries but also between languages, and when more and more people of
many different cultural backgrounds have to live together in modern multi-
ethnic and multi-cultural societies, it is increasingly evident that research
into differences between cultural norms associated with different languages
is essential for peaceful co-existence, mutual tolerance, necessary
understanding in the work-place and in other walks of life in the
increasingly "global” and yet in many places increasingly diversified
world” (Wierzbicka, 2003, p. VIII).
Как отмечает К. Годдард, в основе этнопрагматики как
интегративной теории, опирающейся на исследования в области
этнографии коммуникации, кросскультурной психологии,
кросскультурной семантики и социологии, лежит тезис о том, что
люди в разных странах говорят по-разному, потому что они думают
по-разному, чувствуют по-разному и по-разному относятся друг к
другу (“people in different cultures speak differently because they think
differently, feel differently, and relate differently to other people” [Goddard,
2006, p. 2], а глубинной основой этих различий являются культурные
ценности, которые лежат в глубинной основе структур дискурса
[Clyde, 1994, p. 3]. Обосновывая необходимость изучения РА с учетом
их национально-культурной специфики, К. Годдард выделяет семь
основных недостатков универсалистского подхода к описанию РА
(Seven Deadly Sins of Universalist Pragmatics (UP):
1. Universalist Pragmatics (UP) grossly underestimates the cultural
shaping of speech practices.
2. Being framed in terms which are alien to the speakers concerned,
UP necessarily imposes an “outsider perspective”.
3. UP creates a gulf between pragmatics and the description of other
cultural phenomena.
4. UP describes, but it seldom explains.
5. UP is terminologically “slippery”: different authors use its
technical descriptors with different meanings.
6. UP is Anglocentric: it implicitly adopts Anglo norms and practices
as baseline universals, and its English-based descriptors are replete with
terminological ethnocentrism.
7. Being locked into the vocabulary of a foreign language, UP closes
off the description to the people concerned [Goddard, 2006, p. 18].
В более широком, геополитическом аспекте рассмотрения этой
проблемы, приведшей к перенесению фокуса исследовательских
интересов от универсализма к этнокультурной специфике
коммуникации, явилось, на наш взгляд, как мы уже отмечали в
Предисловии, стремление народов, населяющих нашу планету, к
сохранению собственной идентичности, своей национальной культуры
и менталитета, и, в конечном счете, сохранению себя как
самодостаточного линвокультурного сообщества на карте Земли. Ведь
хорошо известен тот факт, что изучение другого языка и другой
культуры способны кардинально изменить личность человека и его
мировосприятие. Об этом пишет в своей книге Е. Хофман,
ретроспективно осмысляя собственный опыт освоения нового языка и
новой культуры: “This language was making another me” [Hoffman,
1990, p. 121]. Подобно тому, как коммуникативные конвенции другого
языка способны изменить отдельную личность, безусловное
следование коммуникативным конвенциям другого языка также могут
привести к утрате национальной самодостаточности и собственной
идентичности.
Заслуживает внимания точка зрения Э. Кустурицы, которую он
высказал в одном из интервью: «Многие из нас говорят по-английски,
но мы не перестаем от этого говорить по-сербски. В Турции многие
говорят на английском языке, но там больше людей говорит на
турецком. В Латвии также. Так что эксперимент, который на
поверхности кажется американизацией, окончен, даже в Китае. Очень
часто, когда я был в Пекине или Шанхае, у меня в некоторых
кварталах возникало ощущение, что я в Хьюстоне. Этот глобалистский
образец был применен во всех странах, но при этом люди не были
американизированы. Так что, если у вас холодильник, это не значит,
что вы американизированы. Будущее, к российскому счастью, к
счастью для Индии и к нашему счастью, основывается на глубинных
источниках культуры, которые, в свою очередь, ведут к религии и
религиозным образцам, и они могут принести результаты в будущем»
[Куракин: URL].
Осмысливая эту проблему в теоретическом плане,
В. А. Виноградов писал: «Всякая культура (и субкультура) имеет в
своем основании принцип самодостаточности (автаркии), при этом
имеется в виду как самодостаточность коммуникативная, так и
когнитивная. Можно даже сказать, что это условие существования
(суб)культуры. Если она не имеет коммуникативно-когнитивной
самодостаточности, то она либо распадается, либо вливается в другую
культуру, более мощную и развитую. Коммуникативная
самодостаточность означает, означает, что для каждой (суб)культуры
существует свой культурный коммуникативный код, и что ее языковой
формат мы должны исследовать, исходя из самой данности этой
культуры. Когнитивная самодостаточность культуры означает, что
комплекс семиотически оформленных коллективных знаний о себе и о
мире исчерпывающе достаточен для ее сознания и сохранения.
Когнитивное содержание культуры выражается в культурных
концептах» [Виноградов, 2009, с. 9-21]. В этих словах, по сути дела,
изложена целая программа изучения национальной специфичности
коммуникации в контексте новой парадигмы, т.е. с учетом
этнокультурной специфики когниции, а также необходимость
сохранения этой специфики для сохранения собственной
национальной идентичности.
Изучение РА в контексте когнитивно-коммуникативной
парадигмы, выводит исследование РА на более глубокий уровень,
который позволяет рассматривать и сопоставлять не только
особенности их вербального воплощения в разных лингвокультурах,
но и реконструировать те этнокультурные концепты, которые лежат в
их основе. Этнокультурные концепты представляют собой
«коллективные содержательные ментальные образования,
фиксирующие своеобразие соответствующей культуры» [Карасик,
2005, с. 28]. Этнокультурные концепты находят свою репрезентацию в
ключевых словах культуры и во-многом определяют специфику
речевого и невербального поведения разных этносов.
Как отмечают Н. Н. Болдырев и В. С. Григорьева, «культурно-
когнитивные факторы учитывают пресуппозитивные,
энциклопедические и фоновые знания говорящего и его представление
о соответствующих знаниях других участников коммуникативного
акта, знания о нормах речевого и неречевого поведения, включая
дискурсивные конвенции и их соотношение с концептуальными
системами в двух культурах» [Болдырев, 2020, с. 105].
Таким образом, изучение речевых актов в контексте когнитивно-
культурологического направления вносит свои коррективы в
определение РА. Так, Г. Палмер, рассматривая сущность РА с позиций
культурологической лингвистики, приходит к выводу о том, что
речевые акты представляют собой результат воплощения культурно-
обусловленных дискурсивных сценариев [Palmer, 1996, pp. 36, 40, 176-
177]. Выражаясь словами А. Е. Кибрика, афористично описывающего
развитие лингвистики как переход от «что-лингвистики» (описание
структур) к «как-лингвистике» (описание процессов), и далее –
создание «почему-лингвистики» [Кибрик, 1995, с. 219], мы можем
сказать, что по такому же пути должно проходить изучение речевых
актов: от описания их строения и закрепившихся коммуникативных
канонов к объяснению того, какие культурные ценности и
этнокультурные концепты лежат в основании этих канонов.
Актуальность изучения вопросов, связанных с национально-
культурной спецификой коммуникации, обусловлена не только их
теоретической значимостью, но и тем, что знание этой специфики
обладает большим аппликативным потенциалом. Так, американские
культурологи Л. Ф. Лус и Э. С. Смит еще в 1987 г. подчеркивали тот
факт, что американская культура – это не универсалия, а лишь одна из
культур в широком спектре мировых культур, а потому
кросскультурная грамотность должна стоять в повестке американского
образования: “’Cross-cultural literacy’ means that our citizenry knows
how culture influences perceptions and actions. It no longer accepts
cultural stereotypes and cliches about other nations. It recognizes that
American culture takes its place beside other national cultures as one
construct within the spectrum of human societies. Most importantly, cross-
cultural literacy requires that Americans know how to read the cultural
cues of other nations and decode their meaning. Within this decade, cross-
cultural communications skill will become increasingly an indispensable
tool for every citizen. Cross-cultural literacy must be a priority on our
national agenda as we approach the end of the decade of the 1980s and
near the 21st century” [Luce, 1987, p. 4].
Более полно мысль о необходимости учета национального
своеобразия культур и их отражение в процессах коммуникации
представлена в книге С. Тинг-Туми (S. Ting-Toomey) и Т. Доржи
(T. Dorjee), в которой авторы рассматривают это проблему в
когнитивно-культурологическом ракурсе. Ключевым понятием в
концепции, представленной в данной работе, является mindfulness. Это
термин, для которого достаточно сложно найти точный русский
эквивалент. Мультитран предлагает следующие эквиваленты данного
термина: психическая вовлеченность, метод безоценочного научного
наблюдения, безоценочное осознавание [URL].
Используя данный термин в контексте теории межкультурной
коммуникации, авторы трактуют его как способность и готовность
смотреть на мир не сквозь призму этноцентризма, а сквозь призму
этнорелятивизма, что дает возможность интерпретировать события и
способ их репрезентации в языке с позиций другой культуры и другого
мировосприятия. Как пишут авторы: “Applying this mindfulness
orientation to intercultural and intergroup interaction situations suggests a
readiness and commitment to shift one’s frame of reference from an
ethnocentric lens to an ethnorelative viewfinder and increases the
possibility of interpreting events from the other person’s cultural frame of
reference [Ting-Toomey, 2018, p. 12].
Для формирования подобного качества, по мнению авторов,
необходимо научиться: рассматривать непривычное коммуникативное
поведение не как неприемлемое, а как нечто необычное и новое;
анализировать коммуникативное взаимодействие с разных точек
зрения и аспектов; рассматривать коммуникативные ситуации и их
участников холистически; создавать новые категории, необходимые
для понимания сущности и причин необычного коммуникативного
поведения [Op. cit., p.12].
При этом авторы особо подчеркивают, что признание важности
принципа этнорелятивизма в межкультурной коммуникации не
означает отказа от норм коммуникации, принятых в родной культуре, а
лишь означает возможность признания того, что некоторые правила
коммуникации, свойственные другой культуре, могут быть столь же
хороши, а иногда и быть лучше правил другой культуры:
“Ethnorelative mind-set does not necessarily entail abandoning one’s own
cultural perspective, but it does at least require giving alternative cultural
perspectives the benefit of doubt in that they could be as good as one’s own
cultural perspective, or even better” [Ting-Toomey, 2018, p. 13].
Естественным следствием такого подхода может стать не только
успешность межкультурной коммуникации, но и обогащение родной
культуры, что представляется очень важным.
Как следует из анализа перечисленных характеристик,
объясняющих суть понятия mindfulness, оно довольно близко по
своему содержанию понятию эмпатии. Так, известный специалист в
области межкультурной коммуникации М. Беннетт определяет
эмпатию как воображаемое интеллектуальное и эмоциональное
участие в опыте другого человека (“the imaginative intellectual and
emotional participation in another person’s experience”) [Bennet, 1998, p.
207]. Подчеркивая необходимость формирования эмпатии для
успешного межкультурного взаимодействия, он называет шесть шагов,
которые надо сделать на пути к формированию способности к
эмпатии:
1) Assuming Difference − признание различий «другости», без чего
невозможно появление эмпатии;
2) Knowing Self − осознание собственной идентичности,
позволяющее сохранить ее при взаимодействии с другой культурой;
3) Suspending Self − способность на время отстраниться от
собственной идентичности;
4) Allowing Guided Imagination − способность позволить своему
воображению посмотреть на опыт другого человека не со стороны, а
изнутри, мысленно поставив себя на его место;
5) Allowing Empatic Experience − способность самому испытать те
чувства, которые испытывает другой, оставаясь при этом на своем
месте;
6) Reestablishing Self − «возвращение к самому себе», т.е.
сохранение собственной идентичности [Bennett, 1998, p. 209-213].
Как видим из анализа тех шагов, которые предлагает автор для
формирования способности к эмпатии, данное понятие включает не
только способность понять эмоциональное состояние другого, но и
способность понять ментальное состояние, что позволяет говорить о
наличии т.н. когнитивной эмпатии, под которой мы понимаем
«способность поставить себя на место участника коммуникации для
того, чтобы попытаться реконструировать тот когнитивный процесс,
который обусловил выбор им той или иной языковой формы для
выражения своих мыслей» [Козлова, 2017, с. 432]. В случае
иноязычного общения понятие когнитивной эмпатии может быть
использовано для объяснения способности воспринимать мир с
позиции иного мировидения и вербализовывать результаты этого
восприятия в своей коммуникативной деятельности «поверх границ
культур». Как подчеркивает А.П. Садохин, «эмпатийные качества
человека тем разнообразнее и шире, чем богаче и разнообразнее его
представления о других» [Садохин, 2004, с. 43].
Представляется, что формирование способности к эмпатии без
утраты при этом собственной национальной идентичности,
способность адаптировать навыки коммуникации при переходе из
одной культуры в другую лежит в основе т.н. конструктивного типа
бикультурной языковой личности. По мнению специалистов в области
межкультурной коммуникации, следствием функционирования
индивида в разных культурах является маргинализация личности и
синкретизация его сознания, то есть совмещение в нем культурных
норм, традиций, ценностей и стереотипов поведения
взаимодействующих культур. При этом исследователи выделяют два
типа маргинальных би- и мультикультурных личностей: так
называемых изолированных, или неконструктивных маргиналов, у
которых синкретизм носит деструктивный характер, затрудняющий их
общение в каждой из взаимодействующих культур, и конструктивный
тип, позволяющий им свободно переходить из одной культуры в
другую и успешно функционировать в каждой культуре [Bennett, 1993,
p. 112]. Можно полагать, что развитие способности к эмпатии, умение
воспринимать мир с позиции иной культуры и адаптировать свою
коммуникативную деятельность с учетом этого понимания, признавать
и принимать otherness (другость) без утраты при этом собственной
национальной идентичности – это и есть основа конструктивного
би/мультикультурализма.

Вопросы по содержанию Главы 1

1. Какие типы знания необходимы для успешного осуществления


коммуникации?
2. Что изучает сопоставительная прагматика?
3. Что такое речевой акт и какова его структура?
4. В чем состоит различие между прямым и косвенным речевым
актом?
5. Какие факторы определяют необходимость изучения речевых
актов в этнокультурном ракурсе?
6. В чем состоит суть принципа этнорелятивизма?
ГЛАВА 2. Культура как важнейший стилеобразующий фактор.
Коммуникативный этностиль как отражение
специфики культуры

Culture is communication, and


communication is culture.
E. Hall

2.1. Культура и ее роль в формировании этностиля коммуникации

2.1.1. Определение, основные характеристики и функции


культуры

Одна из первых дефиниций культуры была дана еще в далеком


1871 г. Э. Тайлером, который определял культуру в широком
этнографическом смысле как “… that complex whole which includes
knowledge, belief, art, morals, laws, custom, and any other capabilities and
habits acquired by man as a member of society” [Tylor: URL]. В работе,
вышедшей в 1952 г. А. Л. Кребер и К. Клакхон насчитали более 1600
определений культуры [Kroeber, 1952, с. 47], а на сегодня их число
возросло многократно. Приведем несколько наиболее известных
определений. Так, Р. Колс определяет культуру как “An integrated
system of learned behavior patterns that is characteristic of the members of
any given society. Culture refers to the total way of life for a particular
group of people. It includes what a group of people thinks, says, does and
makes – its customs, language, material artifacts and shared systems of
attitudes and feelings” («интегрированную систему приобретенных
моделей поведения, типичных для членов данного общества. Культура
относится к совокупному образу жизни определенных групп людей.
Она включает все, что эта группа людей думает, говорит, делает, это ее
система отношений и чувств») [Kohls, 1984, с. 17]. Широкое
понимание культуры дается в работе Л. Сэмовар и Р. Портер, которые
определяют ее как “deposit of knowledge, experience, beliefs, values,
attitudes, meanings, hierarchies, religion, notions of time, spatial relations,
concepts of the universe, and material objects and possessions acquired by
a group of people in the course of generations through individual and
group striving” («хранилище знаний, опыта, верований, ценностей,
отношений, значений, иерархий, религии, понятий времени,
пространственных отношений, концептов вселенной, а также
материальных предметов и ценностей, приобретенных сообществом
людей в результате индивидуального и коллективного труда многих
поколений») [Samovar, 1995, p. 51]. В одной из последних работ по
межкультурной коммуникации, вышедшей в 2018 г., культура
определяется как “a complex frame of reference that consists of patterns
and traditions, beliefs, values, norms, symbols, and meanings that are
shared to varying degrees by interacting members of an identity
community” («сложный фрейм референции, состоящий из моделей и
традиций, норм, символов и значений, разделяемых в разной степени
всеми членами сообщества») [Ting-Toomey, 2018, p. 10].
Заслуживает внимания точка зрения Э. Бенвениста, который
отмечал, что культура представляет собой «весьма сложный
комплекс представлений, организованный в кодекс отношений и
ценностей: традиций, религий, законов, политики, этики,
искусства – всего того, чем человек, где бы он не родился,
пропитан до самых глубин своего сознания и что направляет его
поведение во всех формах деятельности» [Бенвенист, 1974, с. 31].
Будучи одним из базовых понятий гуманитарных наук, культура
имеет множество определений и изучается целым комплексом наук:
социологией, психологией, историей, философией, антропологией,
семиотикой, герменевтикой, культурологией, искусствоведением,
теорией межкультурной коммуникации, каждая из которых выделяет
свой аспект в изучении этого многогранного феномена и определяет
культуру с позиций своего предмета исследования.
С позиций социологии культура понимается как общественная
среда обитания человека, способ организации общественной жизни,
совокупность идей, принципов и социальных институтов,
определяющих жизнедеятельность людей. При этом подчеркивается ее
приобретенный, а не врожденный характер (культура – это то, что
отличает человеческое общество от животных), ее динамический
характер, способность изменяться под влиянием социальных
изменений, происходящих в обществе. В этой связи заслуживает
внимания точка зрения французского социолога А. Моля, который
определяет культуру как «интеллектуальный аспект искусственной
среды, которую человек создает в ходе своей социальной жизни», а
роль культуры, как подчеркивает автор, заключается в том, что она
дает человеку т.н. «экран понятий», на который он проецирует и на
основе которого он формирует собственное восприятие мира, в
котором он живет. По мнению автора, истоки культуры современного
человека следует искать, прежде всего, в средствах массовой
коммуникации, роль которых в формировании межличностных
отношений и идеалов трудно переоценить [Моль, 2008, с. 83-84]. С
этим невозможно не согласиться с учетом того, что средства массовой
информации в сегодняшнем мире действительно не столько отражают
реальность, сколько «творят» собственную реальность, тем самым
навязывая потребителю определенный взгляд на мир.
С позиций истории культура определяется как продукт
исторического развития общества, передаваемый от поколения к
поколению, набор определенных правил, убеждений, религиозных
взглядов, традиций, регламентирующих поведение людей
определенной исторической формации. Психологи в своем понимании
культуры исходят из ее взаимосвязи с психологией поведения
личности и видят в ней социально обусловленные особенности
человеческой психики, своеобразную программу, заложенную в
психику человека с детства и направляющую его поведение в
обществе. Искусствоведение занимается изучением продуктов т.н.
высокой культуры: музыки, живописи, литературы, архитектуры. С
позиций семиотики культура предстает как одна из форм
коллективной памяти, запечатленной в текстах. Таким образом, она
рассматривается как совокупность текстов, которые представляют
собой вместилище информации, т.е. смысл, вложенный их
создателями и передаваемый с помощью языковых знаков. Многие
знаки могут при этом приобретать символический характер и
становиться культурными символами, причем эти символы могут не
совпадать в разных национальных сознаниях. Так, в сознании русских
символ России – это береза, а в сознании многих американцев
символом России является медведь. Именно эта метафора является
сегодня ключевой в создании образа России в современном
американском политическом дискурсе. The bear is back – так
описывается возвращение России в мировую политику. В сознании
американских граждан символом их страны является Статуя Свободы,
а в бытовом сознании многих людей символом современной Америки
являются скорее блокбастеры, кока-кола и жвачка.
Как подчеркивает Ю. М. Лотман, семиотические аспекты
культуры развиваются по законам, напоминающим законы памяти, при
которых прошлое не исчезает бесследно и не уходит в небытие, а,
подвергаясь отбору и сложному кодированию, переходит на хранение
и может вновь «возродиться» и заявить о себе в определенных
условиях [Лотман, 2000, с. 615]. Для нас значимым в данном
понимании культуры является роль языка (в его текстовой
репрезентации) в хранении и передаче продуктов культуры.
Антропологи видят сущность культуры в том, что в ней
суммируются ценности, нормы, системы символов определенного
общества, находящие свое отражение в сознании и поведении людей.
Культура является одновременно и принадлежностью отдельного
индивида, его внутренним состоянием, определяющим характер его
поведения, и частью коллективного национального сознания, которое
«присваивается» индивидом в процессе воспитания. Национальный
характер как обязательный признак культуры подчеркивал
Н. А. Бердяев, который писал, что культура никогда не бывает
отвлеченно-человеческой, т.е. культурой вообще, она всегда носит
конкретно-человеческий характер, а каждый человек ощущает себя
представителем определенной нации, следовательно, культура всегда
носит национальный характер, она окрашена в «национальные» цвета
[Бердяев, 1997, с. 85].
Среди антропологов и этнологов не существует единого мнения
относительно объема данного понятия. Одни исследователи включают
в понятие культуры три категории элементов: артефакты, начиная от
наконечников стрел до водородной бомбы, концепты, включая
убеждения, верования, системы ценностей, этические нормы, смысл
жизни, модели поведения, в которых находят свою практическую
реализацию убеждения и верования; другие исключают из понятия
культуры материальные элементы (артефакты) и рассматривают ее,
прежде всего, как определенный набор знаний и правил, необходимых
для успешного функционирования в данном обществе, т.е. как
мыслительную категорию в сознании индивида [Goodenough, 1964, p.
36]. В работах по когнитивной антропологии культура понимается как
процесс картографирования, категоризации и интерпретации опыта
[Hall, 1990], при этом опыт понимается очень широко и включает
исторический опыт, географические и климатические условия и
многие другие факторы, которые формируют особенности
мировосприятия и находят свое выражение в языке и, соответственно,
в коммуникации.
В литературе по теории межкультурной коммуникации, с учетом
гетерогенности сущностей, включаемых в понятие культуры, принято
говорить о двух видах культуры: т.н. “Culture writ large”, “objective
culture” (культура с большой буквы, высокая культура, объективная
культура), включающая литературу, живопись, музыку, балет, и
“culture writ small” (культура с маленькой буквы, бытовая культура,
субъективная культура), под которой понимается «набор усвоенных и
общих для всех членов определенной группы людей моделей
поведения, убеждений и ценностей» [Bennett, 1998, p. 3]. Вполне
естественно, что жесткой границы между этими двумя видами культур
не существует, и социальная действительность конструируется на
основе как высокой, так и бытовой, обыденной культуры. Образцы
поведения и морали, как правило, задаются произведениями искусства,
этические и эстетические идеалы также формируются на основе
произведений искусства. Но для разных областей гуманитарных наук
наибольший интерес может представлять отдельный вид культуры.
Если искусствоведение изучает, прежде всего, «высокую» культуру, то
для этнолингвиста и лингвокультуролога интерес представляет не
только высокая культура, но и второй вид культуры, поскольку и тот, и
другой определяют специфику национального сознания и
«пропитывают» всё пространство языка как «пространства мысли».
Как показывает анализ приведенных и проанализированных нами
дефиниций, основными характеристиками культуры являются
следующие:
• культура представляет собой комплекс убеждений, верований,
ценностей, базовых концептов (представлений о вселенной, времени,
пространстве и т.д.), этических и эстетических норм, в совокупности
формирующих концептосферу человека и определяющих его
поведение в обществе;
• культура не наследуется человеком, а «присваивается» им в
процессе воспитания, она формируется в результате совместной
жизнедеятельности людей, но в то же время является
принадлежностью индивида как члена общества;
• культура всегда «окрашена» в национальные цвета, каждый
человек является представителем определенной культуры, вместе с
тем она включает и универсальные, понимаемые и разделяемые всеми
ценности, что обеспечивает возможность взаимопонимания «поверх
границ культур»;
• культура является относительно стабильной, но не статичной и
может меняться с течением времени в результате климатических,
социальных, экономических изменений общества, а также в результате
контактов с другими культурами и адаптироваться к новым
потребностям общества;
• культура и язык тесно взаимосвязаны, и эта связь носит
двусторонний характер: культура как ментальный феномен существует
в виде концептов, которые находят свою репрезентацию в языке и
коммуникации, с другой стороны, язык, являясь средством
формирования, хранения и передачи знаний, т.е. выступая в своей
когнитивной и интерпретирующей функции, участвует в
формировании культурных ценностей как системы координат
поведения человека в обществе. Язык, таким образом, отражая
специфику мировидения той или иной нации, выступает не только как
носитель значения, средство выражения концепта, но и как составная
часть национальной культуры, средство ее формирования;
• культура включает в себя несколько уровней: глубинный, на
котором находятся скрытые от непосредственного наблюдения
культурные ценности, верования и традиции, определяющие
особенности менталитета, поведения, коммуникации, а также
находящие свою манифестацию в различных артефактах.
С учетом многоуровневого характера культуры и ее
составляющих она метафорически описывается в терминах айсберга,
на поверхности которого находятся различные артефакты (мода,
тенденции в различных сферах жизни, поп-культура), затем
располагаются принятые в обществе нормы поведения и
коммуникации, в глубинном слое – все те культурные ценности,
которые лежат в основе этих норм и помогают понять национально-
специфические особенности вербального и невербального
коммуникативного поведения [Ting-Toomey, 2018, p. 14 ].
Будучи сложным, комплексным и многоаспектным феноменом,
культура, понимаемая в самом широком смысле этого термина,
выполняет множество функций. К числу основных функций культуры
исследователи относят следующие: идентифицирующую,
экспланаторную, или объяснительную, регулятивную, адаптивную и
коммуникативную [Ting-Toomey, 2018, p. 17-20]. Остановимся более
подробно на содержании перечисленных функций.
Идентифицирующая функция (identity meaning function) состоит в
том, что культурные ценности, разделяемые людьми, помогают им
определить свою принадлежность к той или иной культуре, ответить на
важный для человека вопрос: Кто я? Каковы мои корни? Попытка
найти для себя ответ на этот вопрос может кардинально изменить всю
жизнь человека. Приведем пример из романа Э. Сигала “The Class”.
Родители одного из главных персонажей романа Джейсона Гилберта,
этнические евреи, стремились к тому, чтобы скрыть свою этническую
и религиозную принадлежность: они поменяли фамилию и конфессию,
стараясь оказаться в мейнстриме американской культуры и полагая,
что делают это ради будущего своих детей. Но уже будучи студентом
Гарварда, Джейсон Гилберт начинает задавать себе вопросы о своей
идентичности и пишет своему отцу:
How do you reconcile this with the fact that you’ve always told me we
were Americans “just like everybody else”? I believed you – and I still want
to. But somehow the world doesn’t seem to share your opinion.
Perhaps being Jewish is not something you can remove like a change
of clothing. …now more than ever I’m not exactly sure what a Jew is… . It’s
important that I solve this mystery. Because until I find out what I am, I’ll
never find out who I am (E. Segal. The Class).
Последующие события в его жизни, гибель его невесты в
Израиле, его пребывание на исторической родине помогают ему найти
ответ на этот вопрос, обрести идентичность, определяют всю его
дальнейшую судьбу и готовность отдать жизнь за свою историческую
родину.
Экспланаторная функция культуры находит свою манифестацию
в том, что знание культуры помогает объяснить особенности поведения
и дать оценку поступкам людей, исходя из культурных ценностей,
принятых в конкретной культуре. Так, например, знание особенностей
японской культуры помогает объяснить, почему японские студенты
обычно не задают вопросов преподавателю после окончания лекции,
чем разительно отличаются от американских студентов. Отсутствие
вопросов в японской культуре считается знаком глубокого уважения к
преподавателю, и только это знание помогает правильно оценить
поведение студентов.
Регулятивная функция культуры тесно связана с экспланаторной и
лежит в основе регуляции наших отношений с представителями своей
и другой культуры: то, что принято в родной культуре, может быть
неприемлемо при общении с представителями другой культуры.
Например, вопросы, которые кажутся вполне уместными в русской
культуре, могут оказаться слишком личными для американской
культуры. Часто повторяют три вопроса, которые не следует задавать
американцам: “How much do you earn?”, “What church do you belong
to?”, “Who did you vote for?”. Есть и другие вопросы, которые не
следует задавать в межкультурном общении. Приведенный ниже
диалог происходит на борту самолета, направляющегося на один из
островов Карибского бассейна. Его участниками являются житель
этого острова и канадская журналистка.
“You have a husband?”
“Pardon?” says Rennie. The question has caught her by surprise:
nobody she knows asks it any more (M. Atwood. Bodily Harm).
Данный пример показывает коммуникативную неудачу,
вызванную содержанием разговора, а именно характером вопроса: в
сегодняшней западной культуре, в значительной мере под влиянием
феминистского движения, не принято задавать женщине прямых
вопросов о ее семейном положении.
Приведем еще один пример коммуникативной неудачи,
вызванной не содержанием, а грамматическим и лексическим
оформлением речевого акта. Американский профессор, прибывшая в
Токио, попросила дежурную отеля разбудить ее телефонным звонком.
Когда рано утром она услышала звонок и подняла трубку, то вместо
привычного в таких случаях “Good morning! This is your wake-up call”,
она услышала следующую фразу: “Madam, your time has come”,
которая в английском языке имеет только одно значение «Пришло
время умирать» (пример заимствован из [Scovel, 2001, р. 43]).
Подобный курьез вызван не незнанием правил английской
грамматики, а неумением аутентично оформить соответствующий
речевой акт в соответствии со стандартными формулами его
оформления.
Суть адаптивной функции заключается в способности культуры
изменяться в связи с различными изменениями в обществе и оказывать
влияние на поведение людей. Так, переход общества от одной
социальной формации к другой неизменно вызывает значительные
изменения в культуре, и формирование новых культурных норм
оказывает влияние на поведение представителей общества и находит
свое отражение в коммуникации. Изменение социального строя в
России в начале прошлого века нашло свое отражение в упразднении
прежних форм обращения, которые строго соблюдались в
дореволюционной России.
Коммуникативная функция культуры находит свое отражение в
том, что, как мы уже говорили, культурные ценности лежат в основе
этностиля коммуникации. При этом необходимо подчеркнуть, что
связь между культурой и коммуникацией носит двусторонний
характер: как отмечает Э. Холл, “Culture is communication, and
communication is culture” [Hall, 1959, p. 186]. Язык как средство
коммуникации принимает непосредственное участие в создании
культуры, ее сохранении и ее передаче от одного поколения к другому,
но в то же время язык формируется под влиянием культурных
ценностей, что находит свое отражение в национально-культурной
специфике стилей коммуникации.

2.1.2. Параметры классификации культур и типы культур,


выделяемые на их основе
Центральным понятием при классификации культур, по мнению
специалистов в области межкультурной коммуникации, является
понятие культурных моделей (cultural patterns). Культурные модели
представляют собой особые ментальные программы, в основе которых
лежат убеждения, ценности и нормы, разделяемые членами
лингвокультурного сообщества (этноса, нации), которые определяют
специфику мировосприятия, поведения и находят свое проявление в
языке [Lustig, Koester, 1998, р. 78]. Безусловно, некоторые из таких
культурных моделей носят общечеловеческий, универсальный
характер. Так, например, материнская забота о детях, защита себя и
своих близких, обучение маленьких детей нормам и правилам
проживания в обществе отражают заложенную в нас биологическую
программу и являются частью общечеловеческого опыта. Другая часть
таких ментальных программ носит личностный, индивидуальный
характер и отличает людей, принадлежащих к одной культуре, друг от
друга. Однако для специалистов в области этнографии,
этнолингвистики и лингвокультурологии наибольший интерес
представляют культурные модели, которые являются общими для
большинства членов, принадлежащих к одному и тому же
лингвокультурному сообществу и которые отличают данное
сообщество от других. Эти культурные модели в своей совокупности
формируют базовый набор определенных стандартов, которые
направляют наши мысли и действия, в своей совокупности образуют
национальную ментальность и проецируются в область языка.
Подобные культурные модели могут быть положены в основу
разработки типологии культур.
Основные параметры для разработки типологии культур были
сформулированы в работах антропологов Ф. Клакхона и Ф. Шродбека,
антрополога и лингвиста Э. Холла, психолога и социолога
Г. Хофстеде. Несмотря на определенные различия в подходах и
терминологии, обусловленные различиями профессиональных
интересов исследователей, между этими параметрами есть много
общего, и то главное, что их объединяет – это их антропоцентрическая
сущность: в центре предложенных классификаций находится человек в
его различных ипостасях: его отношении к себе, к другим людям, к
природе, к базовым концептам, таким, например, как время. Так,
Ф. Клакхон и Ф. Шродбек выделяют в качестве основных параметров,
определяющих различия в моделях культуры, следующие: отношение
человека к деятельности, к другим, к природе, ко времени и к
человеческой сущности [Kluckhohn, Strodbeck, 1961]. В основу
культурных различий в классификации Э. Холла положены такие
параметры, как отношение к времени, пространству, но основное
внимание уделено роли контекста в коммуникации, точнее, влияние
контекста на объем эксплицитно выраженной информации в процессе
передачи смысла высказывания [Hall, 1976]. Результатом
широкомасштабного социологического исследования, проведенного
Г. Хофстеде среди более 1000 сотрудников международной
корпорации IBM в более чем ста странах, явились классификации
моделей культуры по признаку индивидуализма/коллективизма,
дистанции власти, избеганию неопределенности и
маскулинности/фемининности [Hofstede, 2001].
Опираясь на исследования данных авторов, попытаемся выделить
основные модели культур на основе следующих параметров, которые,
как показывает предварительный анализ, находят наиболее регулярное
отражение как в лексике, так и в грамматике языка:
• отношение человека к окружающему миру;
• отношение человека к другим членам общества;
• принцип построения отношений между социальными
группами людей в обществе;
• основной принцип построения коммуникации;
• особенности мировосприятия, находящие отражение в
базовом концепте времени как основном ориентире бытия.
Эти параметры тесно связаны между собой и, как будет показано
ниже, находятся в отношениях взаимообусловленности.
По параметру «отношение к окружающему миру» исследователи
выделяют культуру деятельности (a doing culture), культуру бытия
(a being culture) и культуру становления (a becoming culture)
[Kluckholm, 1961]. В основе культуры деятельности лежит ориентация
на активное, деятельностное отношение к окружающему миру, на
стремление преобразовать его в лучшую сторону для улучшения
жизни человека. В рамках данной культуры окружающий мир
воспринимается, прежде всего, как сфера для активной деятельности
человека. Результатом такой деятельности считается улучшение
материального положения человека, создание конкретных продуктов
труда, делающих жизнь более комфортной. Наиболее ярким примером
этого типа является американская культура. Типичный представитель
данной культуры стремится к улучшению жизни, он не полагается на
судьбу, а предпочитает быть ее хозяином, контролировать
происходящее и подчинять события своей воле. Суть этого принципа
сформулирована в известной пословице: “Where there’s a will, there’s a
way”. Другая распространенная в этой культуре формула гласит: “If
you are so smart, why are you so poor?” Значимым в рамках данной
культуры является стремление к конкретной цели, преодоление
трудностей на пути ее достижения, получение конкретного, осязаемого
успеха, улучшающего качество жизни человека. Понятие счастье в
данном типе культуры нередко прежде всего ассоциируется с
материальным благополучием. Вот как, например, оценивает это
понятие директор крупного британского инвестиционного фонда: He
couldn’t be happy as a man if his positions weren’t making money (S.
Faulks. A Week in December). Образование ценится не само по себе, а,
прежде всего, как средство повышения социального статуса человека,
улучшения его материального положения. Во время одной из
конференций в Техасском университете, на которой я присутствовала,
докладчик особо акцентировал значимость университетского
образования для улучшения материального состояния, и я задала
вопрос, насколько значимо образование для развития личности. В
ответ услышала, что такое мнение существовало в американской
культуре раньше, но сейчас оно считается устаревшим, не
отвечающим запросам времени. В самом образовании в американской
системе значимыми являются не столько знания, сколько умение
применять их на практике (важнее не знать, а уметь), и именно на этом
принципе основано понятие функциональной грамотности.
В деятельностном типе культуры идеалом становится человек
активный, предприимчивый, труд которого приносит ощутимые
результаты, улучшающие качество жизни (например, Генри Форд,
благодаря которому американская нация, как говорит Г. Гачев,
породила особый тип человека, человека в автомобиле (man-in-a-car)
[Гачев, 1994, с. 180]. Именно в рамках данной культуры появилось
понятие workaholic. Люди классифицируются на группы по уровню их
достижений и успеха на achievers, underachievers и losers.
Естественной составляющей данного типа культуры является принцип
соревновательности, поскольку он органически вытекает из
деятельного отношения к миру и стремления к успеху.
Ключевыми словами данного типа культур, к которым относятся
прежде всего американская и британская культуры, а также многие
западноевропейские культуры, с учетом этого параметра являются
слова success, goal, challenge, competitive spirit, ambition, a deal.
Отметим, что a deal характерно прежде всего для американской
культуры, в которой успех внешней политики США оценивается
прежде всего с точки зрения ее пользы для бизнеса, хотя при этом
реальные цели могут маскироваться такими терминами, как свобода и
демократия. Более откровенно это прозвучало в речах Дональда
Трампа, который оценивал все свои внешнеполитические переговоры
стандартной фразой “It was a good deal”. С верой в успех связана и
такая черта американской культуры, как positive thinking, что находит
свое выражение в необычайной частотности лексемы fun, которая
чаще всего используется для позитивной оценки любого события, что
нередко вызывает недоумение. Так, во время конференции в Далласе
мы посетили мемориальный музей Дж. Кеннеди (The Sixth Floor),
расположенный в здании, из которого стреляли в президента. И когда
я сказала об этом одной из участниц конференции, она прореагировала
на это привычной фразой “Oh, was it fun?”. И лишь услышав мой
ответ “No, it wasn’t”, она извинилась и добавила “I meant, it must be
interesting”. Positive thinking находит свою манифестацию и в том, что
в английском языке, там, где это возможно, говорящий предпочтет не
употреблять отрицание. Например, русской формуле «Не унывай»
соответствует английская “Cheer up”, а русской фразе «Не забудь
закрыть дверь!» – английская “Remember to lock the door!” и т.д.
Следует добавить, что для британской культуры особую
значимость имеет концепт FAIR PLAY, подчеркивающий
необходимость даже в условиях соревнования вести честную игру.
Сказанное вовсе не означает, что британцы всегда следуют данному
принципу. Так, во время трудных и долгих переговоров по брекситу,
когда представители Великобритании пытались отстоять некоторые
выгодные для своей страны условия выхода из ЕС в обход
предварительных договоренностей, представители ЕС напомнили им о
необходимости придерживаться провозглашенного ими самими
принципа FAIR PLAY.
Основным ключевым словом, воплотившем в себе
деятельностный принцип культуры, является слово challenge, которое
служит именем сложного концепта, аккумулирующего в себе такие
ключевые ценности американской культуры, как активность,
стремление к победе, желание убедиться в собственных силах,
уверенность в успехе. Именно эти составляющие образуют смысловой
стержень слова challenge, которое не имеет точного эквивалента в
русском языке, поскольку оно аккумулирует в себе ценности иной
культуры. Как подчеркивает В. И. Карасик, концепт CHALLENGE
отражает не обычные, рутинные, а особые, значительные моменты в
жизни человека, и поэтому он часто эксплуатируется в политическом
дискурсе [Карасик, 2005, c.39]. Стремление к успеху и вера в его
достижение составляет смысл жизни. Философия жизни такова, что
человек не должен терять веру в победу в случае неудач, а продолжать
стремиться к успеху, и тогда он обязательно достигнет цели. Суть
этого жизненного принципа отражена в следующем коротком диалоге,
взятом из романа Э. Сигала “The Class”. Джордж Келлер, энический
венгр, эмигрировавший в США во время событий 1956 г. и сделавший
успешную политическую карьеру в США, узнает о том, что он не
получил пост госсекретаря в администрации Рональда Рейгана. Он
сообщает об этом своей жене Кейси, американке: “I lost” и слышит в
ответ: “You didn’t lose. You just haven’t won yet” (E. Segal. The Class).
Примечательно, что английский язык отражает деятельностный
принцип англоязычной культуры во многих стандартных фразах. Так,
обычной формой приветствия служит “Hi! How are you doing?”;
говоря о предметах, изучаемых в университете, американец скажет “I
did history at the University”; достижение успеха выражается в формуле
“I’ve done it!” (ср. с привычной русской формулой “Все у нас
получится”, которую мы часто слышим с экрана телевизора); вопрос к
ребенку о его планах на будущее обычно формулируется как “What do
you want to do when you grow up?” (ср. с привычным русским “Кем ты
хочешь быть (стать), когда вырастешь?”), и даже процесс
мышления описывается с помощью глагола do: “We must do a bit of
thinking” (Надо немного подумать). Как показывает анализ синтаксиса
английских предложений в данном ракурсе, наиболее частотными в
английском языке являются предложения, в которых присутствует
указание на лицо как агенса действия или объект, воспринимающий
действие, что позволяет сделать вывод о значимости концепта
агентивности в языковом сознании носителей английского языка.
В подобных предложениях находит свою реализацию принцип,
который получил название me-first-orientation. Согласно этому
принципу, концептуальной точкой отсчета является человек, что, в
свою очередь, является отражением деятельностного типа культуры, в
основе которой лежит ориентация на деятельностное начало
человеческой природы, убеждение в том, что человек является
центром природы, ее активным творцом.
В культуре бытия человек воспринимает себя как часть
окружающего мира и принимает мир таким, как он есть, пытаясь не
столько изменить, сколько встроиться в этот мир и осмыслить его. Так,
описывая различие между американской и японской культурами и
особенностями мировосприятия, Р. Орабе определяет американский (и
в целом западный – Л.К.) стиль мышления и мировосприятия как
аналитический, выражающийся в стремлении к анализу, расчленению
сущностей и явлений на составляющие для более полного их
понимания, в стремлении к классификации и категоризации,
установлении абсолютных дихотомий: добро – зло, Господь – дьявол,
индивидуальное – общее и т.д. В противоположность этому стилю
мышления восточная культура опирается на синтетические модели
мышления, пытаясь понять окружающий мир в его совокупности,
целостности, таким, каков он есть (in its suchness or isness), не
расчленяя его на категории, а, скорее, соединяя отдельные элементы в
единое целое [Orabe, 1983, p. 28]. Другой важной характеристикой
данного типа культуры является вера в то, что события, происходящие
с человеком, предопределены судьбой, и человек не в силах изменить
ее. Понимание деятельности в данном типе культуры не обязательно
связано с достижением конкретных результатов, важно не столько
материальное, сколько духовное богатство, что нашло свое отражение
в известной формуле: «Если ты такой умный, то зачем тебе еще и
деньги?» (Ошо, индийский мыслитель). Как отмечает Н. Б. Боева-
Омелечко, в культурах бытия духовное преобладает над
материальным, идеология (в широком смысле слова) над
прагматизмом [Боева-Омелечко, 2020, с. 51]. Это находит свое
отражение в коммуникации: в разговорах русские чаще размышляют о
смысле жизни и отношениях между людьми, чем о своих достижениях
в бизнесе. Созерцание мира, размышление над устройством мира
считается такой же значимой деятельностью, как и любая другая. Если
деятельностный тип культуры дал миру крупных бизнесменов типа
Генри Форда, Билла Гейтса, Стива Джобса, то культуры бытия
известны прежде всего своими мыслителями.
Традиционная русская культура является преимущественно
культурой бытия. Русские философы писали о том, что
традиционными чертами русского этноса являются отрицание
прагматической предприимчивости, голого расчета, коммерческой
хватки, но вместе с тем постоянный интерес к поиску смысла жизни.
Но вместе с тем русской культуре присущи и многие свойства
деятельностной культуры, поскольку Россия на протяжении всей
истории своего развития находилась под влиянием европейской
культуры. Русским значительно больше, чем европейцам, свойственна
вера не только в свои силы, но и в удачу, в судьбу, в счастливый
случай, что находит свое отражение в таких ключевых словах русской
культуры, как судьба, удача и авось. Изначальное принятие мира
таким, каков он есть, приводит к тому, что русские нередко склонны,
скорее, мириться с неудобствами, чем стремиться устранить их,
исправить положение дел.
И если достижение успеха в англоязычной культуре находит свое
выражение в формуле “I’ve done it!”, то в русском языке это чаще
выражается формулой «У нас получилось!», хотя сегодня нередко
можно услышать и «Я сделал это!». Примечателен и тот факт, что в
речи сегодняшнего молодого поколения России можно очень часто
услышать такие слова, как успех, вызов, соревновательность,
амбиции, что указывает на то, что новому поколению не чужды
ценности, традиционно относящиеся к западной культуре. Принятие
концептов, именуемых этими словами, показывает динамический
характер культуры, происходящие в ней изменения, которые можно
объяснить как влиянием массмедийных средств, так и, прежде всего,
теми кардинальными изменениями в общественно-экономическом
строе и идеологии нашей страны, которые произошли на рубеже веков.
При этом любопытно наблюдать за тем, как сочетаются традиционные
и новые ценности в суждениях представителей молодого поколения
России. Так, отвечая на вопрос ведущего программы «Наблюдатель»
Андрея Максимова о том, какие качества необходимы для того, чтобы
добиться успеха на оперной сцене, одна из участниц разговора, стажер
Большого театра, перечислив такие составляющие, как интеллект,
труд, целеустремленность, готовность отвечать на вызовы, в самом
конце всё же добавила, «и судьба, я в нее верю».
Деление культур на культуры деятельностного и бытийного типа
находит свою языковую проекцию в разделении языков на Have-
languages и Be-languages. Как справедливо отмечает Эрих Фромм в
своем исследовании, посвященном этой фундаментальной дихотомии,
обладание и бытие представляют собой «два основных способа
существования, два разных вида ориентации и самоориентации в мире,
две различные структуры характера, преобладание одной из которых
является определяющим для всего, что человек думает, чувствует,
делает» [Фромм, 1998, с. 211]. Поскольку результатом
целенаправленной деятельности является, прежде всего, приобретение,
обладание материальными благами, властью (хотя это, конечно, может
быть и обладание знаниями), то языки, представляющие культуры
деятельности, являются преимущественно have языками. Напротив,
поскольку в культурах бытия человек стремится не столько завладеть
миром и его ценностями, сколько понять мир и свое место в нем,
ответить на вопросы «Что такое мир? Каков он? Как он устроен? Что
есть я в этом мире? Каково мое место и мое предназначение в мире?»,
языки, представляющие эти культуры, являются преимущественно be
языками. Это фундаментальное различие находит свою манифестацию
в языке. Принадлежность русской и англоязычной культуры (в данном
случае мы считаем возможным объединение британской и
американской культур, поскольку и тот, и другой варианты языка не
различаются по степени доминирования синтаксических структур с
глаголом have) к разным типам культур по отношению индивида к
миру (к культуре бытия и культуре деятельности) находит свою
проекцию в синтаксисе предложения, а именно в том факте, что для
русского языка доминирующей является модель предложения с
глаголом бытия, с помощью которой моделируется как макро-, так и
микромир человека, а для английского в качестве доминантной
выступает модель с глаголом обладания, которая является ведущей для
моделирования микромира человека. Например: У меня есть вопросы
(русс.) − I have a few questions (англ).
Это фундаментальное различие находит свое отражение в
процессах перевода, так как требует регулярной замены моделей
предложения: при переводе с английского на русский модель с
глаголом have заменяется моделью с глаголом бытия или
местонахождения, а при переводе с русского на английский глаголы
бытия и местонахождения, как правило, заменяются глаголами со
значением обладания. Приведем несколько примеров.
“It would be very good to have someone, a woman”, he thought,
watching the smoke from his cigarette blow out over the pond (R.J. Waller)
– “Хорошо бы рядом кто-нибудь был. Женщина”, подумал он, глядя,
как дым от сигареты медленно плывет над прудом (перевод Е.
Богданова).
У нее был ясный ум и легкий характер (Б. Пастернак) – She had a
good mind and was easy to get along with (Перевод М. Хейворда и
М. Харари).
Кроме того, данное фундаментальное различие в выборе модели
предложения для представления макро- или микромира человека
оказывает сильное интерферирующее воздействие при обучении
русскому или английскому как иностранному языку. Так, в русской
речи англоязычных студентов можно часто услышать такие
предложения, как «Я не имею времени», «Я имею несколько вопросов»
и т.д., которые, хотя и понятны слушателю, но не являются абсолютно
аутентичными для русского языка. Даже в тех случаях, когда
англоязычные студенты усваивают необходимость кодирования на
русском языке событий микромира с помощью бытийной модели,
наиболее сложным для них является дифференциация случаев
возможности/невозможности опущения глагола быть, а потому
частотны высказывания типа *У меня есть насморк (температура). В
практике преподавания русского языка как иностранного необходимо
прогнозировать возможность появления таких ошибок, обусловленных
этнокогнитивной спецификой языков.
В основе культур становления, занимающих промежуточное
положение между полярными культурами деятельности и бытия,
лежит вера в то, что человек меняется и эволюционирует, и это
приводит к изменению мира, поэтому человек может изменить мир,
лишь изменяя себя самого. По мнению культурологов, такой тип
культуры характерен для американских индейцев и народов Южной
Америки.
С делением культур по принципу отношения к миру также тесно
связан предлагаемый Г. Хофстеде параметр «маскулинность vs
фемининность» [Hofstede, 2001, p. 28]. Используя в своей работе этот
неоднозначный параметр, Хофстеде делает оговорку, подчеркивая, что
этот термин относится не к биологическому полу, а лишь фиксирует
преобладание черт, традиционно приписываемых мужчинам и
женщинам. К маскулинным культурам относятся те, в которых
ценится стремление к личному успеху и материальному
благополучию, амбициозность, принцип соревновательности. К
феминным культурам относятся те, в которых доминирую такие
ценности, как сотрудничество, межличностные отношения, помощь и
забота о слабых, благотворительность. Следует отметить, что именно
этот параметр показывает значительную условность такого деления:
многие культуры сегодня сочетают признаки феминности и
маскулинности, что в значительной степени обусловлено изменением
роли женщины в современном мире. Даже в таких культурах, как
ближневосточная, есть примеры того, что женщины занимаются
политикой, бизнесом, управляют автомобилем, а мужчины выполняют
часть работы по дому.
Как отмечает М. Б. Бергельсон, в большинстве исследований по
культурологии наиболее значимым из перечисленных принципов
сегодня считается принцип соревновательности как показатель
ориентации общества на достижение успеха, стремление к
достижению поставленной цели, к материальному благополучию
[Бергельсон, 2001, c. 172]. К числу высокосоревновательных культур
исследователи относят культуру США, а также во многом
противопоставленную ей по другим параметрам культуру современной
Японии, а к числу низкосоревновательных культур – скандинавские
страны, экономическое и социальное устройство которых может
служить примером «социализма с человеческим лицом». Это страны, в
которых на государственном уровне осуществляется политика
перераспределения сверхдоходов в пользу менее обеспеченных,
существуют высокие налоги на предметы роскоши и т.д.
По отношению человека к другим людям культуры делятся на
коллективистские и индивидуалистские. В истоках формирования
данных культур, как отмечает С. Г. Тер-Минасова, лежит
исторический фактор, а именно разные способы трудовой
деятельности, добывания пищи, требовавшие разной степени
объединения усилий людей [Тер-Минасова, 2003, с. 7]. В
коллективистском типе культуры отдельный человек воспринимает
себя как часть группы, общего коллектива (семьи, организации, партии
и т.д.), а потому он обязан подчиняться интересам коллектива, не
противопоставлять себя, не выделяться и не возвышаться над
коллективом. В то же время восприятие себя как части коллектива
позволяет человеку надеяться и рассчитывать на помощь и совет со
стороны коллектива в случае необходимости, и коллектив, в свою
очередь, берет на себя ответственность за поступки отдельного
человека, в ответ ожидая от него лояльности по отношению к
коллективу, подчинения своих личных интересов интересам
коллектива.
В индивидуалистском типе культуры в центре внимания
находится отдельный человек, индивид, его права и потребности, с
которыми должно считаться и которые должно уважать общество.
Каждый человек имеет право на личную свободу и уважение его как
личности. В то же время он сам отвечает за свои поступки, за
принятые решения, и в своей личной жизни он должен следовать тем
же принципам – уважению к личности других членов общества, их
индивидуальности.
В целом восточные культуры, как известно, тяготеют к принципу
коллективизма, а западные – к принципу индивидуализма. Этот
противопоставление пронизывает все сферы жизни: семейный уклад,
систему образования, производственные отношения и, естественно,
систему языка и специфику коммуникации.
Так, например, в системе японского школьного образования, в
полном соответствии с принципом коллективизма, отсутствует т.н.
streaming, т.е. деление детей на группы по способностям, столь
популярное в Великобритании. Принцип коллективизма,
запрещающий индивиду возвышаться над обществом, находит свое
отражение в таких широко известных японских пословицах, как:
«Если какая-то голова возвышается над другими, ее надо отсечь»,
«Торчащий гвоздь забивают» и т.д. В сознании рядового японца его
жизнь и работа связана с его включенностью в тот или иной
коллектив. Большинство видов деятельности в Японии носит
групповой характер: японцы обычно путешествуют не по одному, а
группами (именно по этому признаку можно опознать японских
туристов на расстоянии, еще до того, как вы можете увидеть их
вблизи), они изучают иностранный язык не индивидуально, а в
больших группах. Для успешного ведения бизнеса особое значение
имеет принцип консенсуса, ориентации на коллектив в
межличностных отношениях. Вот как описывает японец роль
принципа коллективизма и консенсуса в своей культуре: “Japan is
geographically an island. It’s an island nation. It’s like a boat with an
overcrowded homogeneous population. So, this explains partially already
why this group orientation is so important and also necessary for the very
survival of Japan and Japanese corporations as well. … You see, by the
way, the people are the only resource Japan possesses. It’s an island nation
without any natural resources. So it’s the question of survival also
(G. Tullis, T. Trappe. New Insights into Business).
В этом фрагменте особый интерес представляет метафорическое
описание японского общества как переполненной лодки с однородным
населением (an overcrowded homogeneous population), в котором
подчеркивается необходимость наличия общности взглядов как
условие выживания, а также особо подчеркивается тот факт, что
основным источником развития Японии являются не природные, а
человеческие ресурсы.
В индивидуалистских культурах, наиболее ярким примером
которых являются американская и британская культура, ценится,
прежде всего, индивид, свобода личности, право выражать свое
мнение. Неслучайно культурологи и антропологи (например, Герберт
Хан) считают символом Великобритании одиноко стоящее дерево.
Представляется, что именно право на выражение собственной
индивидуальности, идентичности, право не быть похожим на всех,
могло лежать в основе концепта OTHERNESS (ИНАКОВОСТЬ),
который получил широкое распространение в американской и всей
западной культуре и находит сегодня свою манифестацию в самых
различных сферах жизни. Принцип индивидуализма нашел
воплощение прежде всего в концепте PRIVACY, базовом концепте
англоязычной культуры, который объясняет многие особенности
вербального и невербального коммуникативного поведения в первую
очередь американцев и британцев, для которых этот концепт имеет
особую значимость. Говоря об эволюции данного концепта,
А. А. Джиоева пишет, что потребность в privacy – общечеловеческое
свойство, присущее в той или иной степени большинству людей, и
возникло оно еще в глубокой древности, когда Адам и Ева впервые
испытали потребность скрыть свою наготу, и, таким образом, скрыться
от Бога, узнавшего об их грехе. В прежние времена, а именно вплоть
до XVIII в., право на privacy (в значении уединенности,
изолированности, личного пространства) было прерогативой высших
слоев общества. Большинство людей жили в небольших домиках, и
часто вся семья обитала в одной комнате, но по мере того, как
западное общество становилось все более материально благополучным
и начал формироваться средний класс, члены семьи приобретали
возможность иметь свое пространство в доме, что постепенно привело
к расширению данного концепта и его различной значимости в разных
культурах [Джиоева: URL]. Как подчеркивает К. Фокс, для английской
культуры privacy имеет особое значение и находит свою реализацию
во всех сферах жизни: “It is impossible to overstate the importance of
privacy in English culture. Jeremy Paxman points out that ‘The importance
of privacy informs the entire organization of the country, from the
assumptions on which laws are based, to the buildings in which the English
live’. George Orwell observes that ‘The most hateful of all names in
English is Nosy Parker’” [Fox, 2004, p. 57].
Сегодня, как показывают результаты анкетирования, носители
языка соотносят данный концепт с широким кругом аспектов
культуры: с личностью и личной сферой, со взаимоотношениями
между людьми, с состоянием одиночества, со свободой, и
информацией, с секретностью, с личной территорией, с
собственностью, с правом, с атмосферой [Карасик, 2005, с. 102], что
показывает широту смыслового пространства, ассоциируемого с
данным концептом. Как пишет Т. В. Ларина, «“to respect smb.’s
privacy” означает не касаться личных тем, не проявлять интереса к
личной жизни, не приходить в гости без приглашения, не звонить в
неудобное время, не оказывать давления на собеседника» [Ларина,
2003, с. 131]. Данный концепт является ярким примером т.н.
инокультурного концепта, маркером «иной ментальности» [Карасик,
2005], а потому имя данного концепта – существительное privacy не
имеет точных эквивалентов в других языках. Так, говоря о русском
языке и русской культуре Роберт Кайзер отмечает: “The Russian
language has no word for ‘privacy’, perhaps because the concept has no
real place in Russian” (В русском языке не существует эквивалента
для слова ‘privacy’, возможно потому, что данному концепту не
отводится сколько-нибудь значительного места в русском) [Kaiser,
1976, p. 46-47]. Очевидно, что именно различие между англоязычной и
русской культурой по отношению к значимости концепта PRIVACY
объясняет трудность в переводе на английский такой известной
русской пословицы, как «В тесноте, да не в обиде».
Именно такие слова, отражающие иную ментальность,
оказываются, по свидетельству билингвов, наиболее трудными для
усвоения, поскольку в концептуальной системе представителя иной
культуры отсутствует соответствующий концепт, и подобная
лакунарность приводит к тому, что слово «повисает в воздухе»,
оставаясь лишь единицей словаря, а не языкового сознания. Опыт
проживания в новой культуре, ощущение на себе сущности данного
концепта приводит к тому, что он постепенно становится достоянием
личности индивида, и слово privacy обретает полный смысл, т.е. его
значение становится фактом сознания, что свидетельствует о
формировании данного концепта в сознании билингва [Jiang, 2001].
Объясняя значимость данного концепта для британцев,
А. А. Джиоева связывает это с географическим положением страны, с
островной психологией англичан [Джиоева, 2009, с. 188], однако, если
мы сравним значимость этого концепта для культур других островных
государств (Япония, Кипр, Индонезия, Шри-Ланка и др.) то придем к
выводу о том, что здесь имеют большее значение такие факторы, как
индивидуализм vs коллективизм, чем островное положение.
О важности учета концепта PRIVACY необходимо помнить и в
практике педагогического общения поверх границ культур. Мой
коллега рассказывал мне о том, как в далеком 1987 г., преподавая
русский язык в одном из американских университетов, он пришел в
аудиторию и огласил результаты теста. После занятия одна из
студентов подошла к нему и попросила не делать этого больше,
объяснив, что это расценивается как нарушение принципа PRIVACY:
академические успехи студента – это зона его личного пространства.
Вместе с тем, приходится констатировать, что сегодняшняя ситуация в
мире оказывает свое влияние на восприятие данного концепта. После
трагических событий 11 сентября 2001 г., когда в американских
аэропортах был введен строгий досмотр пассажиров, а также
прослушка телефонов для выявления возможных актов терроризма,
многие издания отреагировали на это такими заголовками, как “Is
Privacy Dead?”
Русская национальная культура является коллективистской в
своей основе, истоки этого принципа отношений между людьми
коренятся в исконной общинности русской нации, которая является
глубинной психологической доминантой русской нации. Напомним,
что, согласно одной из гипотез, слово Русь восходит к финскому Drott,
что означает дружина. При этом следует подчеркнуть, что этот
принцип коллективизма не является пережитком социализма, как это
иногда трактуется, а уходит корнями в далекое прошлое. Новые
экономические и политические условия, конечно, оказали свое
влияние на принцип коллективизма, но не искоренили эту глубинную
черту русской традиционной культуры.
Можно привести много примеров того, как находит свое
проявление чувство коллективизма. Так, И. Бродский, уже проведя
много лет в США, вспоминает о том, как во время ссылки он ранним
утром шел на работу и, представляя себе, как в разных уголках нашей
страны люди тоже спешат на работу, он испытывал при этом чувство
единения со всей страной. Заканчивая это воспоминание, он говорит,
что капитализм приводит к атомизации общества [Иосиф Бродский.
Возвращение: URL]. Удивительно услышать такие слова от человека, с
которым несправедливо обошлись в его родной стране.
Интересные наблюдения о манифестации принципа
коллективизма как характерной черты русской культуры находим в
дневниках Джона Фаулза, когда он пишет о своих впечатлениях после
спектакля МХТ «Дядя Ваня» и объясняет различия в игре английских
и русских актеров с позиции отражения в них принципов
коллективизма/ индивидуализма. Он пишет, что русским «чужд
неизменно дающий себя почувствовать на английской сцене конфликт
конкурирующих исполнительских индивидуальностей. Русские актеры
– ансамбль: есть уровень, на котором они не могут не признать чьего-
то превосходства или неадекватности роли, но этот уровень – превыше
техники, которой они владеют» [Фаулз, 2007, с. 542].
Именно принцип коллективизма, желание прийти на помощь если
не делом, то словом лежит в основе частотности такого речевого акта,
как совет, который широко распространен в коммуникативном
поведении русских и может привести к конфликту при общении с
представителем индивидуалистской культуры, поскольку зачастую
совет воспринимается в этом типе культуры как посягательство на
PRIVACY, как вторжение в личное пространство другого, о чем мы
будем говорить более подробно при описании этнокультурной
специфики речевых актов.
Американский исследователь Стивен Лаперуз, размышляя об
особенностях русского национального сознания, высказал
справедливую мысль: «Русский переживает мир, исходя не из “я” и не
из “ты”, а из “мы” [Морозова, 1996]. Различие в данных типах
культур имеет множество способов реализации в языке, упомянем,
например, тот факт, что в английском языке местоимение I пишется с
большой буквы, с типологической точки зрения английский язык
характеризуется как I–language [Матезиус 1989, с. 20-21], в то время
как в русском языке глагол якать имеет отрицательную коннотацию, а
человеку, слишком часто упоминающему собственную персону,
неизменно напоминают о том, что буква я – последняя в алфавите.
Достаточно вспомнить также типичное русское выражение «Мы с
Машей посовещались и решили», на которое американцы, знающие
русский язык, обычно шутливо реагируют вопросом «Сколько вас
было?»
С параметром коллективизм vs индивидуализм тесно связан
другой параметр классификации культур, в основе которого лежит
принцип построения отношений между социальными группами людей
в обществе. По этому параметру, т.е. по характеру отношений между
социальными группами в обществе различаются вертикальные и
горизонтальные типы культур. Этот параметр и выделение
вертикального и горизонтального типов культур тесно связан с
параметром дистанции власти, предлагаемым Г. Хофстеде [Hofstede,
2001, p. 28]. В основе понятия дистанции власти лежит принцип ее
распределения между членами общества, что и определяет
вертикальный или горизонтальный тип культуры. По мнению
Г. Хофстеде, определяющими факторами для формирования данных
типов культуры служат климатические условия, количество населения
и уровень благосостояния общества. Роль климатических условий, по
его мнению, заключается в том, что в странах с холодным и
умеренным климатом для обеспечения условий проживания людям
приходится принимать больше усилий для создания комфортных
условия для проживания, требуется интенсивное развитие науки и
техники для обеспечения условий для комфортного проживания, что, в
свою очередь, служит причиной развития образования, независимого
мышления, а также децентрализации политической власти и
непризнания верховных авторитетов. В странах с более
благоприятными климатическими условиями, т.е. тропическим и
субтропическим климатом, людям не приходится принимать больших
усилий для выживания, следовательно, потребность в принятии
технологических решений более низкая, для выживания не существует
большой потребности в массовом образовании и развитии
независимого мышления. Молодое поколение в большей степени
учится выживать, опираясь на опыт старшего поколения, а потому
авторитарные способы правлении более распространены.
Другим фактором, определяющим доминирование вертикального
или горизонтального типа культуры и дистанции власти, является, по
мнению Г. Хофстеде, количество населения. Дистанция власти, по его
мнению, находится в прямопропорциональной зависимости от
количества населения. Чем больше население страны, чем более
разнороден его социальный состав, тем больше дистанция между теми,
в чьих руках сосредоточена власть, и тем больше необходимость
вертикали власти для решения многих вопросов управления страной.
Третьим фактором, влияющим на формирование типа культуры,
является, как отмечает Г. Хофстеде, уровень благосостояния общества,
вернее, принцип распределения средств, принадлежащих обществу.
Согласно его утверждению, чем более неравномерно распределение
богатств, тем больше дистанция власти. Представляется, однако, что
причину и следствие следует поменять местами: чем больше
дистанция между властью и остальным населением, тем больше
вероятность неравномерного распределения богатств общества.
Признавая несомненную значимость параметров, перечисленных
Г. Хофстеде, следует вместе с тем признать, что они не всегда
представляются абсолютно достоверными. Так, в таблице,
отражающей результаты проведенного им исследования по параметру
«дистанция власти», в числе стран с культурами вертикального типа и
большой дистанцией власти названы страны Ближнего Востока, Юго-
восточной Азии, а также Южной Америки (Малайзия, Филиппины,
Индонезия, Эквадор, Турция), но наряду с ними и такие страны, как
Бельгия и Франция, что вызывает серьезные сомнения в абсолютной
достоверности полученных результатов. С другой стороны, к числу
стран с культурами горизонтального типа наряду с такими странами,
как Германия, Дания, США, Великобритания и Швейцария, он относит
и Японию, что также вызывает сомнения, поскольку большинство
исследователей, в том числе сами японцы, подчеркивают
принадлежность их культуры к вертикальному типу, что также
находит свое отражение в многочисленных языковых фактах, о
которых мы будем говорить чуть ниже.
Идея иерархии, вертикального строения отношений в обществе
была выражена Конфуцием, утверждавшим, что вертикальная,
иерархическая система необходима, прежде всего, для поддержания
порядка в обществе. В культурах вертикального типа в сознании
членов сообщества существует убеждение и признание того факта, что
люди изначально не могут быть равными и занимать одинаковое
положение в обществе, а потому существуют определенная дистанция
и иерархия в отношениях между различными слоями общества.
Поэтому люди, занимающие более низкое положение по своему
происхождению, возрасту, социальному, имущественному статусу или
по служебному положению, должны подчиняться вышестоящим
представителям общества. В культурах такого типа вышестоящим
лицам оказывается подчеркнутое уважение, в отношениях между
людьми, будь то семья, школа или работа, существуют отношения
строгой иерархии; в людях, занимающих более низкое положение в
вертикали, ценятся такие качества, как послушание, исполнительность,
а авторитарный стиль руководства воспринимается как норма. Этот
тип отношений пронизывает все слои общества, включая семейные
традиции, отношения между учителями и учениками, преподавателями
и студентами. В детях воспитывается послушание, необходимость
подчиняться родителям, в обучении упор делается на заучивание
правил, а не на критический анализ изучаемого материала, вопросы к
преподавателям не поощряются, так как они могут быть восприняты
как знак неуважения. Коммуникация между людьми, занимающими
разное положение в обществе, носит подчеркнуто формальный
характер. Все это находит самые различные проявления в языке. Так,
например, в корейском и китайском языках существуют разные
способы для номинации старшего ребенка в семье, самого старшего, а
также младшего и самого младшего. Наиболее ярко этот статусный
принцип находит свое выражение в формах обращения. Так, например,
в японском и других языках Юго-восточной Азии имеются различные
формы обращения в зависимости от статуса лица, к которому
обращаются. В тайском языке существуют различные формы
местоимения первого лица, выбор которых определяется статусом
говорящего [Bennet, 1998, p. 14].
Вертикальный тип культуры может находить и весьма
своеобразное выражение в языке. Так, например, в японском языке
поезд, направляющийся в столицу, называется нобори-рэсся, что
означает буквально поезд, поднимающийся вверх несмотря на то, что
относительно уровня моря Токио находится ниже всех регионов.
Выбор слова верх, таким образом, обусловлен не географическим
положением столицы, а тем, что в Токио находится императорский
дворец, и поэтому в сознании японцев Токио – это верх. Город Киото и
его окрестности, т.е. та местность, где раньше была столица, до сих
пор сохраняет название камигата – высший район, а диалект этого
района называется камигата-хо:гэн – диалект высшего района
(подробнее см.: [Проскурин, 2004, с. 105]).
В культурах горизонтального типа с наименьшей дистанцией
власти основополагающим принципом построения отношений между
членами общества является принцип изначального равенства: все
люди, независимо от их происхождения, цвета кожи, вероисповедания
и т.д., рождаются равными, они должны иметь равные возможности и
права для реализации своих способностей. По мнению С. Г. Тер-
Минасовой, принцип равенства находится в противоречии с
принципом индивидуализма, поскольку «равенство предполагает
нивелирование, усреднение людей, подчиняющих свои желания и
надежды требованиям коллектива, растворяющим свое я в мы» [Тер-
Минасова, 2003, с. 12]. Мы, однако, не видим здесь большого
противоречия, поскольку в культурах горизонтального типа с малой
дистанцией власти речь идет, прежде всего, о равных стартовых
условиях, независимо от происхождения, о равенстве всех граждан
перед законом независимо от занимаемого положения, а не о принципе
«уравниловки». Напротив, при условии равенства стартовых условий у
каждого члена общества есть возможность, максимально используя
свою целеустремленность, работоспособность и стремление к успеху,
достичь определенного положения в обществе, независимо от своего
происхождения. Американцы, опираясь на примеры своих великих
соотечественников, особо подчеркивают как достижение факт своего
простого происхождения, который не помешал иметь добиться
высокого положения в обществе.
Данный принцип построения отношений между людьми в
обществе также пронизывает все сферы жизни и деятельности
общества. В семейных отношениях культивируется не столько
беспрекословное подчинение воле родителей, сколько совместное
обсуждение и поиски причин того или иного решения, предлагаемого
родителями. В обучении поощряется активная обратная связь, вопросы
к преподавателю, изложение иной точки зрения и ее аргументация. В
деловой сфере поощряется не столько беспрекословное подчинение
приказам начальника, сколько инициатива снизу (поэтому так
популярны т.н. мозговые атаки накануне принятия важных
стратегических решений). В сфере делового общения не только
начальник может называть своего подчиненного по имени, но и
подчиненный может обращаться к начальнику, называя его также по
имени.
Этот параметр типологии культур находит многочисленные
проявления в языке, на которых мы остановимся более подробно в
следующей главе. Здесь мы отметим лишь проекцию данного
параметра в сферу личных местоимений. Лучшим примером
манифестации горизонтального принципа межличностных отношений
в сфере языка может служить английское местоимение второго лица,
форма которого не меняется, как это имеет место в других языках, в
зависимости от статуса лица, к которому обращается говорящий.
Конечно, можно при объяснении этого ограничиться лишь фактами
исторического развития языка, т.е. внутрисистемными факторами. Но
за многими факторами, относящимися сегодня к внутрисистемным,
могут скрываться и определенные экстралингвистические
предпосылки, т.е. факторы культурологического характера.
В русском языке разграничение двух форм личного местоимения
вы, находящее отражение в написании данного местоимения с
прописной или заглавной буквы, в зависимости от статуса лица, к
которому обращается говорящий, отражает более присущий русской
культуре вертикальный тип отношений между членами коллектива.
Специфика культуры находит свое отражение и в принципах
построения коммуникации. В зависимости от роли контекста в объеме
эксплицитного или имплицитного способов передачи смысла в
процессе коммуникации исследователи выделяют культуры с высокой
и низкой степенью контекстной зависимости (High/Low Context
Cultural Patterns) [Hall, 1976, p. 101]. Следует заметить, что
буквальный перевод англоязычных терминов как
высококонтекстные / низкоконтекстные культуры представляется нам
не вполне удачным, поскольку речь идет не о высоком / низком
контексте (что вообще не вполне понятно), а о роли контекста в
выборе говорящими эксплицитного или имплицитного способа
выражения смысла своего высказывания. Как подчеркивают многие
авторы, наиболее приемлемый способ классификации культур по
степени их контекстной зависимости – это шкала, полюса которой
обозначают минимальную / максимальную роль контекста в передаче
смысла высказывания, и в зависимости от соотношения эксплицитных
и имплицитных способов выражения смысла, разные культуры
занимают различные места на этой шкале [Kittler, 2011, p. 69]. В
культурах с низкой степенью контекстной зависимости, примером
которых может служить немецкая, швейцарская, скандинавская, а
также североамериканская культура, основной принцип построения
высказывания базируется на эксплицитном представлении всей
необходимой информации. В культурах с высокой степенью
контекстной зависимости, к числу которых относятся японская,
арабская, индийская, китайская и латиноамериканская культуры, в
основе коммуникации лежит принцип необязательного эксплицитного
представления всей информации, значительная часть ее может быть
имплицирована, передана невербальным способом, а также основана
на общем, разделенном знании, которым уже владеют говорящие (т.н.
preprogrammed culture specific context). Уместно здесь вернуться к
метафоре айсберга, о которой мы говорили выше: чем больше объем
информации, содержащейся в подводной части айсберга, но известной
представителям культуры, тем меньше ее может быть представлено
эксплицитно и, наоборот, чем меньше объем этого общего знания, тем
больше необходимость эксплицитного представления информации.
На наш взгляд, при рассмотрении данных типов культур четко
прослеживается связь между коллективистским / индивидуалистским
типами культуры и степенью контекстной зависимости. Поясню, в чем
выражается эта зависимость. Высокая степень контекстной
зависимости, и, как следствие, имплицитная передача значительной
части информации в процессе коммуникации обусловлена тем, что
коммуниканты исходят, прежде всего, из того, что в коллективистском
типе культуры в результате опыта совместного проживания, общности
взглядов на культурные ценности, правила коммуникативного
поведения в обществе и т.д., значительная часть информации
оказывается знакомой большинству членов общества (это т.н. shared
knowledge), что зачастую делает эксплицитное выражение информации
избыточным, поскольку коммуниканты понимают друг друга без слов.
В культурах индивидуалистского типа, напротив, в силу признания
индивидуальности каждой личности в основе коммуникации лежит
принцип необходимости эксплицитной передачи информации.
В культурах с высокой контекстной зависимостью в процессе
коммуникации большая роль отводится невербальным способам
передачи информации, а также различным импликатурам. Понимание
и умение правильно интерпретировать смысл импликатур играет
важную роль в обеспечении успеха в межкультурной коммуникации.
Как отмечает швейцарский исследователь Дж. Мошлер, успех
межкультурной коммуникации во многом обусловлен способностью
правильно интерпретировать смысл непрямых речевых актов, а
коммуникативные неудачи часто обусловлены тем, что адресант
ошибочно полагает, что адресат обладает такой же способностью
интерпретировать смысл косвенных РА, как и адресант. Для
подтверждения этого тезиса он приводит пример из собственной
практики. Он был приглашен прочесть курс лекций в столичном
университете Марокко, и поскольку он никогда не был в этой стране,
он надеялся, что его встретят в аэропорту, и изложил свою просьбу в
косвенной форме, написав: “Can you tell me how to get from the airport
to Rabat?”. В ответ на это скрытую просьбу, выраженную в форме
вопроса, он получил ответ “You can take the train at the airport, with a
change at Ain sbaâ station.” [Moeschler, 2004]. Этот сбой в
коммуникации был вызван тем, что он полагал, что адресат знает
нормы англоязычного коммуникативного стиля, согласно которому
просьбы часто выражаются в косвенной форме, но, как оказалось,
адресат не смог правильно интерпретировать смысл этой косвенной
просьбы и дал ответ на вопрос вместо того, чтобы выполнить просьбу.
Это пример иллюстрирует, что, говоря на языке международного
общения, каждый коммуникант при этом невольно придерживается
правил коммуникативного поведения в рамках своей культуры, что
может приводить к сбоям в коммуникации.
В качестве примера имплицитного способа передачи смысла
напомним известную и часто цитируемую фразу Махатмы Ганди,
который, отвечая на вопрос: “What do you think of European
civilization?” ответил: “I think it would be a very good thing”.
Удивительно, что не так давно я услышала почти тоже самое в
немного модифицированной форме от одного британца, который на
вопрос наших студентов “What do you think of American culture?”,
ответил вопросом “Does one exist?”. Привожу этот фрагмент только
для того, чтобы подчеркнуть, что, хотя американская и британская
культуры относятся к единой Angloculture, между ними существуют
значительные различия в этностилях коммуникации.
Наиболее ярким примером культур с высокой степенью
контекстной зависимости относится японская культура. В своей статье
о знаменитом японском модельере Иссей Мияке Т. Скрябина отмечает,
что в японском искусстве существует четыре критерия красоты:
«сати» (ржавчина) – следы возраста; «вати» (выдержанность) –
отсутствие вычурности, броскости; «сибуй» (терпкий, вяжущий) –
красота, соответствующая назначению предмета, и «юген»
(недоговоренность) – мастерство намека, подтекста. Японцы
традиционно обладают способностью видеть красоту в
недоговоренности, а незаконченности, в намеке. Так, художник может
оставить нетронутым три четверти холста, как бы приглашая зрителя в
соавторы. Зачастую более важно не то, что видится, а то, что
подразумевается [Скрябина, 2012, с. 135-136].
Эта же недоговоренность, любовь к импликатурам является
характерной чертой японского этностиля коммуникации. Говоря об
особенностях японского речевого этикета и о роли импликатур,
О. П. Фролова отмечает: «Японский язык очень удобен для того,
чтобы скрывать свои мысли, не говорить четко. С этой целью в речи
японцы нередко стараются опустить связующие звенья, превращая
речь в своего рода полунамек, где связь обозначается лишь легким
штрихом или подразумевается. Японская речь в этом отношении
сродни японскому искусству, которое, по удачному выражению
Ю. Овчинникова, “взяло на себя задачу быть красноречивым на языке
недомолвок”» [Фролова: URL]. «То, что ясно – то не по-японски» –
написал Т. Сузуки, перефразируя известную формулу Ривароля
(цитируется по: [Ажеж, 2003, с.156]).
Обращаясь к характеристике русской лингвокультуры в аспекте
ее контекстной обусловленности, мы видим, что в ней присутствуют
черты как высокой, так и низкой степени контекстной зависимости,
что позволяет поместить ее в центре шкалы. Такое положение можно
объяснить тем фактом, что русская культура находится на перекрестке
культур, и на протяжении всей истории испытывала на себе влияние
как восточной, так и западной культур. В эмоциональной сфере
русские часто выражают сокровенные смыслы имплицитно, но в то же
время мы гордимся своей прямотой, что находит свою манифестацию
в таких пословицах и фразах, как «Лучше горькая правда, чем сладкая
ложь», «резать правду-матку в глаза» и т.п. В деловом общении
более принято эксплицитное выражение смысла, что, как отмечают
бизнесмены, облегчает ведение бизнеса с западными партнерами, но
усложняет с восточными в плане понимания их истинных намерений.
Последний параметр, по которому осуществляется классификация
культур, это специфика мировосприятия, находящая свое отражение в
концептуализации времени.
Как показывают исследования, концепт ВРЕМЯ существует во
всех культурах, но его восприятие и его значимость варьируются как в
рамках одной культуры на разных исторических этапах ее развития,
так и от культуры к культуре, что обусловлено многими
географическими, климатическими, экономическими, политическими
и социальными факторами. Как справедливо отмечают В. Б. Устьянцев
и В. Н. Ярская, «в темпоральном описании цивилизации воплощается
рефлексия сложившейся культуры, социальных, традиционно-
культурных, технико-экономических факторов, уровень овладения
силами природы и общественными отношениями, тип деятельности,
художественное и нравственное освоение мира, ритмы локально
определенной социокультурной целостности» [Устьянцев, 1983, с. 96-
97]. Таким образом, по выражению М. Г. Лебедько, время является
когнитивной доминантой культуры [Лебедько, 2002], а потому оно
используется в качестве одного из параметров классификации типов
культур.
При описании специфики концептуализации времени в разных
культурах учитываются такие аспекты, как базовая модель времени,
временная ориентация на настоящее, прошедшее или будущее, а также
значимость времени для жизнедеятельности лингвокультурного
сообщества (этноса).
Известно, что существует две базовые модели времени:
циклическая и линейная (линейно-историческая). Циклическая модель
отражает космическое, природное время, она связана с вращением
земли вокруг солнца и влиянием этого процесса на природу земли.
Представление о цикличности времени, повторяемости времен года и
времени суток (отсюда – «времени магический круг» – Н.И. Толстой)»
существует у всех народов мира, но все же, как отмечает Н.И. Толстой,
эти представления этнически окрашены, они имеют свои особенности
у разных этносов и могут меняться в рамках одного этноса на
протяжении истории, что находит свое отражение в языке. Он
отмечает, что в древности (а в сельских местностях эта традиция
существовала почти до наших дней) славяне делили год не на четыре
времени года, как сейчас, а на два: лето и зиму, и эти периоды
назывались по солнцу – летнему и зимнему. Для этих времен года во
всех славянских языках существуют родственные слова (*zima, *leto),
а для названий весны и осени эти слова отличаются (*vesna во всех
восточнославянских языках и польском языке, а у южных славян это
значение передается лексемой с корнем *leto и префиксом pro. Кроме
того, разделение года шло в культуре древних славян не по месяцам, а
по религиозным праздникам, хозяйственным нуждам и постам, что
создавало особую систему отсчета времени [Толстой, 1997, с. 17-27].
Представление о цикличности времени и сегодня присутствует в
русскоязычном сознании, что находит множественные отражения в
языке.
Другая модель времени – линейная, представляющая время в виде
однонаправленного поступательного движения, или оси, направленной
из прошлого в будущее. Существует мнение, что циклическая модель
отражает природное, космическое время, а линейная – историческое
время, заполненное не природными циклами, а историческими
событиями, эпохами, и потому это время необратимо [Успенский,
1996, с. 9-70]. Эти две модели сосуществуют в сознании и находят
отражение в языке. Так, по мнению исследователей, существительное
пора в русском языке отражает циклическую, космологическую
модель времени, а существительное время – линейную [Яковлева,
1992, с. 73-83] (несмотря на то, что этимологически время восходит к
веремя, имеющему общий корень со словами вертеть, веретено).
«Космологичность» существительного пора находит свое проявление в
том, что оно называет события, явления, которые повторяются в
природе и жизни человека (пора сбора урожая, пора отлета птиц и
т.д.), пора приходит независимо от наших желаний, а существительное
время в современном языковом сознании больше ассоциируется с
линейной моделью времени, оно является необратимым,
неповторимым (прошедшее, минувшее время, петровские времена и
т.д.). Мы можем тянуть время, торопить время, пытаться
приближать время, а пора приходит сама, независимо от наших
желаний.
Линейная модель времени также существует во всех культурах, но
у разных этносов существуют различия в ее трактовке. В большинстве
культур основной метафорой времени является метафора пути, т.е.
восприятие и языковая репрезентация времени в терминах
пространства. Прошлое рассматривается как та часть пути, которая
осталась позади, а будущее – как то, что находится впереди. Прошлое
представляется более зримым, чем будущее, поскольку мы можем
оглянуться назад, и чем дальше от нас прошлое, тем менее отчетливо
мы воскрешаем в памяти его события, а будущее – менее зримо,
поскольку мы еще не достигли его и плохо различаем его контуры.
В рамках культур, в которых в качестве доминантной выступает
линейная модель времени, существуют различия в темпоральной
ориентации культур на настоящее, прошедшее или будущее. В
зависимости от темпоральной ориентации, различаются культуры с
ориентацией на прошлое, настоящее или будущее, причем речь идет не
об абсолютной ориентации, а лишь о доминировании той или иной
ориентации в сознании этноса. При этом даже в пределах одной
культуры темпоральная ориентация не является однородной: она
меняется в зависимости от изменений экономического и социального
порядка и связанным с этим изменением в сознании людей, она
меняется в разные периоды жизни одного человека: старшее
поколение больше тяготеет к прошлому (очевидно, потому, что оно
охватывает больший временной отрезок, чем будущее, большая часть
жизненного пути уже пройдена) и при этом идеализирует его, а
молодое поколение – больше тяготеет к будущему, нередко стремясь
приблизить его (поскорее стать взрослыми).
И все же разные культуры имеют достаточно четкую
дифференциацию по параметру темпоральной ориентации. Так,
восточные культуры, такие, как японская и китайская традиционно
считаются культурами, ориентированными на прошлое, что находит
свое проявление в большом уважении и стремлении сохранить
традиции, к уважению к людям старшего поколения. Следы возраста
(«сати»), как мы уже отмечали выше, являются одним из критериев
красоты в японском искусстве. Эта темпоральная ориентация находит
своеобразное преломление в языковой репрезентации времени. Так, в
китайском языковом сознании время ассоциируется с тропинкой в
прошлое, протоптанной представителями человеческого рода.
Протекание времени воспринимается ретроспективно: наблюдатель
или говорящий как бы повернуты лицом к прошлому, делая шаг по
этому пути, они удлиняют историю еще на одно поколение. Идея
времени в китайском языковом сознании является антропоморфной в
своей основе, она базируется на идее о смене поколений и
преемственности, но направление поступательного движения при этом
противоположно по сравнению с европейским менталитетом, что
находит свое обобщенное выражение в описании движения волн: hou
lang tiu qian lang, что дословно означает «задние волны подгоняют
передние». Историческое время отсчитывается по смене поколений и
смене династий в Поднебесной, что отражает культ предшествующих
поколений. Значимость прошлого находит свое выражение и в таких
пословицах, как Qian shi bu wang, hou shi zhi shi – Не забывать о
прошлом, вот урок для будущего [Тань Аошуан, 1997, с. 98-104].
Западные культуры преимущественно ориентированы на
настоящее и будущее – стрела времени направлена из прошлого в
будущее, однако степень ориентации на будущее и роль других
временных пластов значительно отличаются от культуры к культуре.
Так, например, британская культура, наряду с ориентацией на
будущее, также отдает значительно большую дань прошлому,
традиции, чем более прагматичная американская культура. Именно
данью прошлому, традициям, можно объяснить сохранение таких
утративших свою практическую значимость политических институтов,
как, например, британская палата лордов.
Культура США обычно рассматривается как пример культуры,
ориентированной на настоящее и будущее, но при этом – это не
абстрактное, далекое будущее, а ближайшее, обозримое будущее, при
котором будет жить настоящее поколение, которое будет иметь
возможность воспользоваться результатами своего труда. Типично
американской фразой, в которой отражается прагматическое
отношение к будущему, является выражение to invest into the future.
Американцы вкладывают деньги в собственное образование и
образование своих детей, чтобы обеспечить им материальное
благополучие в будущем.
Приведем лишь один пример непонимания, обусловленного
разным отношением к возрасту, отражающем различия в
темпоральной ориентации в разных культурах. В романе британского
писателя Ф. Форсайта “The Cobra” приводится пример такого
коммуникативного сбоя, преднамеренно спровоцированного одним из
участников общения: “I have come from the White House”, said the
staffer…” And what does the White House wish to say to a retired old
man?” The staffer was perplexed. In a society paranoid about youth no one
called themselves old, even at seventy. He did not know that in the Arabic
world age is revered” [F. Forsyth. The Cobra].
В данном фрагменте текста участниками являются штатный
сотрудник Белого Дома и бывший высокопоставленный сотрудник
ЦРУ, проведший многие годы на Ближнем Востоке и хорошо знающий
традиции арабского мира, одной из которых является большое
уважение к возрасту. Он намеренно демонстрирует это знание,
спрашивая, что хочет сказать отставному старому человеку Белый
Дом, чем приводит в замешательство собеседника, не знающего
данной традиции Востока, а потому обескураженного тем, что его
соотечественник сам называет себя старым, нарушая нормы
американской культуры, культивирующей молодость.
Различное отношение к прошлому и настоящему западных и
восточных культур подтверждается и многочисленными
эспериментами. Т. В. Черниговская в одном из своих выступлений
приводит результаты опроса, который был проведен на конгрессе по
психологии в Венеции в 2017 г. Отвечая на вопрос «Кого Вы будете
спасать из горящего дома, если можно спасти только одного человека:
мать или подругу?», большинство представителей Запада выбрали
подругу, т.е. настоящее, а представители Востока выбрали мать, т.е.
прошлое, что еще раз показывает различие культур по отношению ко
времени.
Русская культура ориентирована как на прошлое, так и на
будущее, т.е. здесь, как во многих других характеристиках русского
менталитета, мы наблюдаем совмещение полярно противоположных
начал, о чем говорил Н. А. Бердяев [Бердяев, 2008, с. 16]. Подобная
противоречивость, по мнению философа, исторически обусловлена
тем, что русский народ на протяжении всей истории, в силу своего
географического положения и исторических фактов, будучи в своих
базовых чертах народом восточным, постоянно испытывает на себе
влияние Запада (эта традиция продолжается и сегодня, и, как
показывают многочисленные опросы, одни русские чувствуют свою
принадлежность к восточной культуре, другие – к западной, третьи –
одновременную принадлежность к обеим культурам). С одной
стороны, подобно восточным культурам, в русской культуре
сохраняется уважение к старшему поколению и традициям. С другой
стороны, русский менталитет отличается и направленностью в
будущее. Неслучайно, как отмечает В. Г. Гак, из двух наиболее
типичных «русских вопросов» Кто виноват? и Что делать? один
относится к прошлому, а другой – к будущему [Гак, 2000, с. 61].
Вместе с тем эта направленность на будущее в русском сознании
носит не прагматический, а, скорее, созерцательный характер, она
связана с мечтами о лучшем будущем, ради которого на протяжении
длительного времени людей убеждают пожертвовать настоящим во
имя светлого, хотя и весьма призрачного будущего.
Существуют культуры, в которых не существует жесткого
деления потока времени на отдельные периоды. В сознании
представителей этих культур время представляет собой непрерывно
длящийся поток, не имеющий четких границ, т.е. оно предстает как
вечное настоящее. В сознании представителей данных культур
доминируют не столько воспоминания о прошлом или планы на
будущее, сколько настоящий момент, сейчас. Такое восприятие
времени характерно для культур Южной и Латинской Америки, а
также для арабских культур.
Базовая модель культуры и ее темпоральная ориентация тесно
связаны и с таким параметром, как отношение к времени, его
значимость для жизнедеятельности этноса. По этому параметру
исследователи делят культуры на монохронические и
полихронические [Hall, 1998]. В монохронических культурах
доминирующей является линейная модель времени, время является
организующим центром жизнедеятельности людей. Оно делится на
четкие сегменты, жизнь регламентируется расписанием, жесткими
временными параметрами, отведенными для выполнения работы. В
рамках монохронической культуры считается правилом
сосредоточиться на одном виде деятельности, концентрироваться на
одном деле и лишь после его завершения переходить к другому.
Э. Холл отмечает, что подобное восприятие времени сформировалось
в Великобритании во время индустриальной революции и
распространилось на другие культуры. Подчинение жизни человека
четким временным параметрам, зависимость материального
благополучия человека от следования этим параметрам привели к
тому, что время воспринимается как нечто осязаемое, его можно
использовать, потерять, сэкономить, и даже купить, ср.: He bought his
time by going to his bike (E. George. Careless in Red).
Монохронические культуры характеризуются бешеным
жизненным темпом, ограниченным временем для досуга, четким
планированием на год вперед, особой пунктуальностью. Так, по
правилам делового этикета в европейских странах считается
допустимым опоздание на деловую встречу не более чем на 7 минут,
более длительное опоздание грозит потерей доверия партнера по
бизнесу [Садохин, 2004, с. 105]. Именно в рамках американской
культуры появились такие понятия, как rat racе и deadline. Столь же
высоко ценится время в японской культуре. Обратимся к отрывку из
романа Д. Лоджа “Small World”, в котором автор описывает
крошечную квартиру японского профессора и то, как владелец
квартиры оценивает ее преимущества через установление тесной связи
между пространством и временем:
The apartment, or living unit, is like a very luxurious padded cell.
About four metres long, three metres wide and one and a half metres high,
its walls, floor and ceiling are lined up with a seamless carpet of soft,
synthetic fibre. A low recessed shelf along one wall acts as a sofa by day, a
bed by night. Shelves and cupboards are mounted above it. <…> There is a
small hatch in one wall that gives access to a tiny windowless bathroom,
with a small chair-shaped tub just big enough to sit in, and a toilet that can
be used only in a squatting position, which is customary for Japanese men
in any case. <…> He is well satisfied with this accommodation, which
provides all modern amenities in a compact and convenient form, and
leaves him the maximum amount of time free for his work. How much time
people waste in walking from one room to another − especially in the West!
Space is time! Akira was particularly shocked by the waste of both in
Californian homes when he visited during his graduate studies in the
United States: separate rooms not just for sleeping, eating and excreting,
but also for cooking, studying, entertaining, watching television, playing
games, washing clothes and practicing hobbies – all spread out profligately
over acres of land, so that it could take a whole minute to walk from, say,
one’s bedroom to one’s study (D. Lodge. Small World).
И даже если этот отрывок написан в несколько гротесковой и
иронической манере, присущей Д. Лоджу и в целом характерной для
британского дискурса, он позволяет увидеть значимость времени, а
также пространства в японском сознании.
В полихронических культурах время воспринимается не как
имеющее четкие параметры, а как непрерывно длящийся процесс,
вследствие чего более значимым является не столько следование
жестким временным параметрам, сколько возможность общения, дела
могут быть отложены в силу различных обстоятельств. Как отмечают
Д. Левин и М. Адельман, говоря о различиях между т.н. time-conscious
и less-time-conscious культурами, в первых на первом месте стоят
прежде всего поставленные цели, стремление к достижению успеха и
внешние обстоятельства, которые следует учитывать, а во вторых на
первом месте стоят отношения между людьми, а не поставленные
цели, внешние обстоятельства [Levine, 1993, p. 47]. Темп жизни в
таких странах, как Индия, Малайзия, Аргентина, Кения, Куба, а также
в арабских странах более размерен, нетороплив. Подобное отношение
ко времени обусловлено как климатическими условиями, так и
определенными видами деятельности и жизненными ценностями.
Считается вполне приемлемой одновременная вовлеченность в
несколько видов деятельности, при этом их завершение не ограничено
жесткими временными рамками. Представители этих культур
характеризуются меньшей степенью пунктуальности, вполне
допустимым считается опоздание на 40 и более минут, что нередко
служит причиной конфликтов при межкультурном общении.
Рассмотрев типологию культур, разработанную на основе таких
параметров, как отношение к окружающему миру, другим людям,
принцип построения отношений в обществе, основной принцип
коммуникации и отношение к времени, можно заключить, что между
этими параметрами существует определенная взаимосвязь и
взаимозависимость. Так, культуры деятельностного типа являются в
своей основе индивидуалистскими, в их основе лежит горизонтальный
тип отношений между людьми (принцип равных возможностей для
индивида как основа успеха в его деятельности), деятельностный тип
культуры порождает и принцип соревновательности, стремление к
успеху. Индивидуалистский тип культуры обусловливает и низкую
степень контекстной зависимости коммуникации: восприятие каждого
человека как индивида обусловливает необходимость эксплицитной
подачи информации для обеспечения успеха в коммуникации.
Деятельностный тип культуры и принцип соревновательности,
стремление к успеху формирует и отношение ко времени как
материальной ценности, а также устремленность в будущее и его
четкое планирование. Напротив, для культур бытия более характерно
восприятие себя как части коллектива, в котором распределены роли,
что обусловливает вертикальный тип отношений в обществе.
Поскольку человек воспринимает себя как часть коллектива, людей
связывает общность взглядов и знаний, что устраняет необходимость
эксплицитной передачи всей информации в процессе коммуникации и
высокую степень контекстной зависимости (т.е. опоры на совместное
знание (shared knowledge). Вертикальный тип отношений
обусловливает и темпоральную направленность не только в будущее,
что необходимо в любой культуре для прогресса и дальнейшего
развития общества, но и в прошлое, что находит свое выражение в
моделях поведения, в отношении к старшему поколению и уважении
традиций.
Вместе с тем, необходимо подчеркнуть, что с учетом
динамического характера культуры (неслучайно говорят, что культура
– это скорее не существительное, а глагол, т.е. она изменяется),
большинство культур носит не гомогенный, а гетерогенный,
смешанный характер, и отнесение любой культуры к тому или иному
типу осуществляется не по всему комплексу признаков, а лишь по
доминирующим признакам. Кроме того, динамический характер
культуры проявляется и в том, что культура изменяется как по
вертикали, так и по горизонтали, т.е. как с течением времени, так и в
процессе взаимодействия с другими культурами. В результате
процессов глобализации, взаимодействия культур все большее
количество людей становятся так называемыми культурными
маргиналами, совмещающими в себе признаки двух и более
контактирующих культур.
Заключая, еще раз подчеркнем, что культура является основным
стилеобразующим фактором. Как пишет А. Вежбицка, «в каждой
культуре существуют свои правила ведения разговора, тесно
связанные с культурно-обусловленными способами думать и вести
себя» [Вежбицкая, 2001, с. 152]. Эту же мысль высказывает
Т. В. Ларина, говоря о том, что каждая культура в зависимости от
господствующих в ней ценностей и социальной организации
привязана к определенному стилю (стилям) коммуникации. Как
отмечает исследователь, «особенности культуры побуждают ее
носителей излагать свои мысли четко либо допускать
двусмысленность, быть предельно лаконичными либо многословными,
свободно проявлять эмоции либо сдерживать их, строго соблюдать
дистанцию в общении или пренебрегать ею и т.д. То, что характерно
для одной культуры, часто неприемлемо для другой» [Ларина, 2009, с.
32]. Далее мы рассмотрим особенности этностилей коммуникации, в
которой находят свою манифестацию культурные ценности, традиции
и базовые концепты, определяющие специфику культуры и
окрашивающие ее в национально-специфические оттенки.

2.2. Этностиль коммуникации как форма манифестации культуры

2.2.1. Этностиль коммуникации: определение и параметры


описания
По мнению специалистов в области межкультурной
коммуникации, успех и взаимопонимание в коммуникации в рамках
одной культуры, а особенно в межкультурной коммуникации
возможны при наличии т.н. межличностной согласованности
(interpersonal equation), которая достигается при наличии трех
компонентов: сходства перцептуальных ориентаций (similarity of
perceptual orientation), сходства систем убеждений и верований, т.е.
базовых культурных ценностей (similarity of belief systems) и сходства
стилей коммуникации (similarity of communicative styles) [Barnlund,
1998, p. 42]. Это достаточно широкие понятия, требующие некоторого
комментария. Первый компонент – сходство перцептуальной
ориентации означает общее отношение к миру, и, прежде всего, к
времени, а именно ориентация на прошлое, настоящее или будущее и
связанное с этим отношение ко всему новому, изменениям или,
напротив, в случае ориентации на прошлое, определенный
консерватизм, уважение традиций, выбор в пользу привычного и
предсказуемого. Второй компонент включает в себя отношение к
таким базовым ценностям, как религия, семья, богатство/бедность,
социальные нравы и общественные правила. Третий компонент –
коммуникативные стили – включает в себя, по мнению Д. Барнлунда,
как темы, которые привычно обсуждаются или не обсуждаются в
определенной культуре, так и правила ведения обсуждения, а также
такие традиционные формулы, как прощание, приветствие,
благодарность, самопрезентацию и т.д. Как справедливо отмечает
автор, между этими тремя компонентами существует тесная
взаимосвязь и взаимовлияние. Межличностная согласованность,
обеспечивающая понимание и успех коммуникации, становится
возможной лишь при взаимодействии этих компонентов [Barnlund,
1998, p. 44]. Перечисленные компоненты, обеспечивающие
взаимопонимание и успех коммуникации, имеют большое значение
даже при общении в рамках одной культуры, а при межкультурном
общении их значимость еще более возрастает, поскольку существуют
значительные различия в перечисленных составляющих, потенциально
содержащие в себе угрозу для успеха коммуникации.
Из всего сказанного становится понятной значимость знаний о
национально-культурной специфике коммуникации. Как мы уже
отмечали в первой главе, особенности менталитета, национального
характера, культурные нормы и ценности, характерные для того или
иного лингвокультурного сообщества, находят свою манифестацию в
коммуникативной деятельности представителей этого сообщества. К
числу параметров, определяющих национальную особенность
коммуникативного поведения, относятся такие составляющие, как
длина речевого акта, степень контекстуальной зависимости
сообщаемой информации, прямой или косвенный способ выражения
коммуникативной интенции, эмоциональная насыщенность речи, а
также такие паравербальные составляющие, как громкость речи, длина
пауз, визуальный контакт и т.п. Совокупность этих составляющих
образует этностиль коммуникации.
Понятие коммуникативного этностиля является одним из
центральных понятий в теории межкультурной коммуникации. Как
любое базовое понятие, оно имеет множество определений и зависит
от исходных теоретических позиций автора. Одно из первых
определений коммуникативного стиля как явления,
детерминированного культурой, принадлежит Д. Барнлунду: «Под
коммуникативным стилем понимаются темы, которые люди выбирают
для обсуждения; предпочитаемые ими формы взаимодействия −
формальная, неформальная (остроумная, шутливая),
конфронтационная, откровенная (самораскрывающая); и уровень
вовлечённости, взаимно необходимой общающимся. Этностиль
коммуникации отражает ту степень общности коммуникантов, которая
обеспечивает выбор ими одинаковых средств (каналов) общения:
акустический, вербальный, физический. Кроме того, он
демонстрирует, в какой мере коммуниканты настроены на один
уровень понимания, воспринимая фактическое или эмоциональное
содержание сообщения» [Barnlund 1979]. Польский исследователь
В.Хлопицки дает следующее определение коммуникативного стиля:
“the communication style as a cluster of discursive elements, both formal
or technical, such as turn taking patterns, overlap or backchannelling, and
those based on pragmatic usage, such as emotionally loaded language,
politeness patterns, gender differences, metaphors, neologisms, humour or
laughter, as well as other elements of discourse culture such as culture-
specific values” [Chłopicki 2017: URL]. Как видим из определения,
автор определяет коммуникативный этностиль не через изложение его
сущности, а через набор стилеобразующих признаков. Определение
коммуникативного этностиля, предложенное М. Клайном, также
базируется на перечислении тех составляющих, совокупность которых
образует этностиль коммуникации. М. Клайн выделяет пять таких
составляющих: “1) discourse rules, channel/medium rules and linguistic
creativity rules (e.g. those on the use puns or irony) 2. description of
“interaction-related aspects of the core values of the culture(s), e.g.
harmony, charity, respect, modesty, restraint, network of mutual
obligations, role of language in the culture, tolerance for silence and
ambiguity, and Hofstede’s cultural value dimensions” 3. intercultural
model of turn taking 4. “intercultural tendencies in pragmatic usage and
rules for the performance of particular speech acts” [Clyne, 1994, p. 196-
197].
Наиболее полное определение этностиля, объясняющее суть
данного понятия, а не только его составляющие, дано Т. В. Лариной,
которая определяет коммуникативный этностиль как «исторически
сложившийся, предопределяемый культурой и закрепленный
традицией тип коммуникативного поведения народа,
проявляющийся в выборе и предпочтительности определенных
средств коммуникации (вербальных и невербальных),
используемых в процессе межличностного взаимодействия»
[Ларина, 2009, с. 33].
Что касается составляющих, совокупность которых образует
этностиль коммуникации, то их число и значимость варьируется у
разных авторов. Национальный стиль общения представляет собой
комплексный феномен, включающий комплекс составляющих. Так,
Д. Барнлунд включает в него следующие компоненты: темы для
обсуждения, предпочтительные формы взаимодействия (формальная,
неформальная (остроумная, шутливая), конфронтационная,
откровенная), степень вовлеченности общающихся [Barnlund, 1998,
p. 44]. Другие исследователи включают в национальный стиль такие
компоненты, как: когда говорить, что говорить, просодические
модели, самый распространенный тип адресата, правила вежливости,
общая организация дискурса, эмфатические нормы, особенности
вербальной агрессии и допустимые формы иронии (см. об этом:
[Куликова, 2009, с. 122]).
Мы считаем важным выделить следующие составляющие,
формирующие национальный стиль коммуникации: тема для
обсуждения; длина РА; просодическое, лексическое и грамматическое
оформление РА; наличие и степень проявления эмоциональной
составляющей РА; паравербальная составляющая (жесты, мимика,
физическое расстояние между собеседниками, т.н. eye contact). При
этом вербальная и невербальная составляющие должны
соответствовать друг другу (представьте себе итальянца, говорящего
на японском языке, но сохраняющего жестикуляцию, обычно
сопровождающую его речь на родном языке!).

2.2.2. Типология коммуникативных этностилей

Различия в коммуникативном поведении народов, введение


понятия «этностиль коммуникации» неизбежно ставят вопрос о
типологии коммуникативных стилей. Существует несколько
классификаций этностилей коммуникации. Так, австралийский
исследователь Е. Фицджералд, опираясь на опыт работы с
иммигрантами, прибывшими из различных стран в Австралию,
выделяет шесть стилей коммуникации на основе различных
доминантных характеристик: “1) instrumental / exacting style (brief,
explicit, linear, goal-oriented, deductive, unemotional, no overlap; English-
speaking countries, North and West Europe)
2) spontaneous / argumentative style (blunt, direct, sincere, with negative
emotions, long turns; Eastern Europe) 3) involved / expressive style
(emotional, digressive, with positive emotions, collaborative overlap;
Southern Europe, Latin America) 4) elaborate / dramatic style (affective,
contextual, persuasive, with sweeping generalizations, dramatic
embellishments, repetition, long turns; Middle East)
5) bureaucratic / affective style (affective, contextual, inductive, with
formal, bureaucratic language, repetition; South Asia)
6) succinct / subdued style (status-oriented, deferential, indirect, inductive,
conciliatory, with short turns, and much silence; East and South East
Asia)” [Fitzgerald, 2003, p. 168-169], а Р. Нортон, определяя свой
подход как холистический, выделил 10 коммуникативных стилей:
dominant, dramatic, contentious, animated, impression leaving, relaxed,
precise, attentive, open, and friendly (доминирующий, драматический,
состязательный, оживленный, оставляющий впечатление,
расслабленный, вежливый (предупредительный), открытый и
дружеский) [Norton, 1978].
Иная классификация, разработанная на основе интеллектуальных
стилей макрокультурного уровня, представлена Л. В. Куликовой,
которая, вслед за норвежским философом Й. Гальтунгом, выделяет 4
интеллектуальных стиля: три западных и один восточный: саксонский,
тевтонский, галльский и восточный (ниппонский), или ориентальный
стиль [Куликова, 2009, с. 124-127]. Выделение данных стилей и знание
различий между ними имеет большое значение для научного дискурса,
в первую очередь для исследователей, публикующих результаты своих
работ на английском языке. Как показывают наблюдения, авторам
таких статей не всегда удается преодолеть интерферирующее влияние
коммуникативного стиля родного языка.
Наиболее приемлемой для исследования национально-культурной
специфики устной коммуникации представляется классификация,
построенная У. Гудикунстом, С. Тинг-Туми и Е. Чуа по
оппозитивному принципу на основе учета следующих параметров:
форма подачи информации, объем информации, степень
контекстуальной зависимости и эмоциональной насыщенности. На
основе этих параметров авторы выделяют следующие основные типы
этностилей коммуникации:
1) прямой vs непрямой (direct vs indirect);
2) сложный vs краткий (elaborate vs succinct);
3) личностный vs контекстуальный (personal vs contextual);
4) инструментальный vs аффективный (instrumental vs affective)
[Gudykunst, 1988].
Остановимся более подробно на характеристике этих стилей.
Оппозиция прямой – непрямой стили коммуникации связана с тем,
насколько полно и недвусмысленно в РА выражены интенции
говорящего, т.е. соотношение прямых и косвенных РА в процессе
коммуникации. Примером прямого этностиля коммуникации является
русский коммуникативный стиль, для которого прямота, искренность
и правдивость информации являются основными критериями его
достоинства и этичности [Балашова, 2003, с. 105-107], в чем находит
прямое отражение русский национальный характер. Как отмечает Кит
Бикет, англичанин, обучающийся в России: «У русских меньше масок
в человеческих отношениях». Это вовсе не означает, что русские
вообще не используют косвенные речевые акты. Как показывают
исследования, косвенные речевые акты встречаются достаточно часто
[Дементьев, 2006], но они всё же не являются главной чертой русского
коммуникативного стиля. Как показали результаты сопоставительного
анализа обширного корпуса эмпирического материала, проведенного
Т. В. Лариной, основными чертами русского коммуникативного стиля,
являются прямолинейность, коммуникативная естественность,
ориентированность на содержание, а не на форму [Ларина, 2009, с. 89],
что коренным образом отличает его от английского коммуникативного
стиля, для использование косвенных речевых актов настолько
характерно, что т.н. недосказ (understatement) считается не столько
характерной чертой этностиля, сколько чертой национального
характера англичан [Джиоева, 2004].
Становление Британии как империи, «над которой никогда не
заходит солнце» (Британская империя занимала 20% территории
нашей планеты с населением 400 миллионов человек), и
обусловленная этим потребность в использовании языка для ведения
международной политики и дипломатии способствовали развитию
таких языковых средств, которые необходимы для достижения
компромисса, для ухода от прямых ответов, для развития
амбивалентности, недосказа и импликатур, которые широко
используются в языке дипломатии. Широко известна следующая
характеристика английского языка: “Language is deceptive; and though
English is subtle it also gives a clever person – one alert to the ambiguities
of English – to play tricks with mock precision and to combine vagueness
with politeness. English is perfect for diplomats and lovers (Paul
Theroux)”. («Язык обманчив, и, хотя английский очень хорошо
передает различные тонкости, он также позволяет умному человеку,
хорошо чувствующему способность английского языка передавать
двусмысленность, использовать с мнимой точностью различные
приемы для того, чтобы сочетать уклончивость с вежливостью.
Английский язык идеально подходит для дипломатов и любовников»).
Недосказ и импликатуры широко используются не только в языке
дипломатии, но и в бытовом дискурсе, при этом используются все
языковые ресурсы, в том числе грамматические. Обратимся к примеру.
“It’s a long story”, said Philip Swallow. “Basically I failed in the role
of romantic hero. I thought I wasn’t too old for it, but I was. My nerve
failed me at a crucial moment.”
“That’s a pity,” said Persse politely.
“I wasn’t equal to the woman in the case.”
“Joy?”
“Yes, Joy,” said Philip Swallow with a sigh. He didn’t seem surprised
that Persse knew her name. “I had a Christmas card from her, she said
she’s getting married again. Hilary said. “Joy? Do we know somebody
called Joy?”. I said, “Just someone I met on my travels.” (D. Lodge. Small
World).
Хилэри – это жена Филиппа Своллоу, и она хорошо знает, кто
такая Джой. На это указывает только один языковой сигнал –
употребление местоимения somebody в общем вопросе вместо
стандартного для вопросительных предложений местоимения anybody.
Употребление somebody имплицирует, что они оба знают женщину по
имени Джой, из-за которой едва не разрушился их брак. И Филипп
дает ответ, который она хотела от него услышать: это просто
женщина, с которой он однажды познакомился во время путешествий.
И хотя английский признается многими в качестве образца языка
импликатур и недосказа, японцам даже английский язык кажется
слишком прямым и категоричным. Так, по мнению японцев, поведение
представителей англоязычной культуры во время обсуждений носит
слишком агрессивный характер. Не напрасно говорят, что в японском
языке есть не менее двадцати способов сказать нет, не произнося при
этом самого слова нет.
Оппозиция «сложность vs краткость» связана с количеством речи,
которое считается нормой в данной культуре, что также частично
связано с экспрессивностью. Здесь также наблюдаются значительные
культурные различия. Так, например, коммуникативный стиль народов
Ближнего Востока отличается повышенной степенью экспрессивности
и эмоциональности, что кардинально отличает его от английского и
американского коммуникативного стиля. Именно высокая степень
эмоциональности и экспрессивности обусловливают высокую
метафоричность восточных языков, на что указывают многие
исследователи. Так, например, А. Рибани, этнический сириец,
эмигрировавший в США в молодом возрасте, описывая различия
между американском и сирийском коммуникативными стилями,
отмечает, что представителям англоязычной культуры речь арабов
кажется излишне высокопарной и эмоциональной, а арабы считают
английскую речь слишком педантичной и прозаичной, что нередко
приводит к взаимному неудовольствию в общении. По мнению арабов,
основной характеристикой речи должна быть поэзия, а не
прозаическая точность (Poetry, and not prosaic accuracy, must be the
dominant feature of speech). Давая характеристику ближневосточной
речи, Рибани пишет: “Just as the Oriental loves to flavour his food
strongly and to dress in bright colours, so is he fond of metaphor,
exaggeration and positiveness in speech” («Подобно тому, как
представитель Востока любит обильно приправлять свою пищу
пряностями, одеваться в яркие цвета, свою речь он также любит
приправлять метафорой, преувеличением и позитивность» (цитируется
по: [Wierzbicka, 2006, p. 27]). Характерной особенностью арабского
этностиля является высокая степень метафоричности. Приведем
несколько примеров из романа современного афганского писателя
Халеда Хоссейни «Тысяча сияющих солнц», переведенного на многие
языки мира, в том числе на русский:
«А ты ее зубы видел? Растут вкривь и вкось. Прямо надгробия на
старом кладбище» [c. 133]. «Он мальчишка, и ему на свою репутацию,
само собой, плевать. Но ты то девушка. А репутация девушки,
особенно такой красивой, как ты, дело тонкое. Представь, что у
тебя в руке птичка-майна. Стоит чуть разжать кулак – раз – и
улетела» [c. 173]. «Получается, девочка для нее вроде кухонной
утвари: захотел – задвинул в дальний угол, а захотел – вытащил на
свет божий» [c. 175].
Противопоставление личностного и контекстуального стилей
коммуникации связано в первую очередь с такими параметрами
культуры, как характер отношений между членами общества
(дистанция власти, горизонтальный vs вертикальный типы отношений)
а также принадлежность культур к индивидуалистскому или
коллективистскому типу. Личностный стиль характерен для
индивидуалистских культур, к числу которых относится англоязычная,
западноевропейская и скандинавские культуры, для которых
характерны горизонтальные отношения, в которых ценится прежде
всего личность, а не ее социальный статус. Контекстуально-
ориентированный стиль ориентирован на статус, связан с таким
параметром культуры, как дистанция власти, а также коллективизм –
черты, наиболее характерные для восточноазиатских культур, а также
традиционной индийской культуры. Для личностного стиля общения
более характерен прямой, эксплицитный способ передачи смысла, для
контекстуального стиля коммуникации − более косвенный,
имплицитный способ выражения смысла, основанный на наличии у
участников общения т.н. разделенного знания (shared knowledge), не
требующего экспликации. При этом необходимо особо подчеркнуть,
что граница между данными стилями является диффузной, во всех
культурах имеют место элементы как личностного, так и
контекстуального стиля, а различие заключается в их соотношении.
Противопоставление инструментального и аффективного стилей
общения связано с целевой установкой общения. Первый
ориентирован на говорящего и подчинен достижению цели общения.
Второй – ориентирован больше на процесс, чем на его результат.
Достижение цели не ставится на первый план, важно само общение,
при этом часть информации может передаваться имплицитно,
большую роль играют невербальные средства коммуникации.
Типичным примером инструментального стиля может служить
американская культура, в которой основным принципом
коммуникации является принцип Speak to the point (Говорить по
существу). Аффективный стиль общения, в которой ценится не столь
достижение конкретной цели, а сам процесс общения, характерен для
культур Латинской Америки, Индии, а также для традиционной
русской культуры. Остановимся более подробно на различии культур в
плане эмоциональной насыщенности коммуникации.
Общий тезис: эмоции испытывают все люди, однако их
проявление, как вербальное, так и невербальное зависит как от
индивидуальных особенностей отдельного человека, так и от
этикетных норм, принятых в лингвокультурном сообществе. Эмоции
могут значительно различать даже в рамках культуры одной страны
(одной нации). Так, культура белых американцев и афроамериканцев
значительно различается в плане проявления эмоций. Присутствуя во
время службы в баптистской церкви, прихожанами которой были
афроамериканцы, я не раз видела, как эмоции достигали такого накала,
что служба больше напоминала джазовый концерт. Различаются как
сами эмоции, так и предпосылки, их вызывающие. Проблемы
взаимоотношений у японцев вызывают больше печали, чем у
американцев, а ситуации успеха вызывают больше эмоций у
американцев, чем у японцев.
У каждого народа существуют свои правила проявления эмоций,
что находит отражение в языке и в речевых актах. Русская культура –
это, по словам В. Г. Гака, цивилизация чувств, т.е. для нее характерно
сильное эмоциональное начало, что можно проиллюстрировать
следующим примером: She was being very Russian that night, laughing
and clapping her hands. (A. Christie). Эта черта русского характера
находит многочисленные манифестации в языке и в коммуникативном
поведении русских. Это такие средства, как частицы, усиливающие
эмоциональную насыщенность высказывания, многочисленные
диминутивы, ласковые обращения (endearments). Характеризуя
Россию, есть все основания утверждать, что это – цивилизация
чувства, что находит отражение как в ключевых словах русской
культуры, так и в особом характере модальности, чаще всего
ассертивной, сочетающейся с эмоциональной оценкой. Очевидно,
именно этим можно объяснить наличие большего, по сравнению с
английским языком, количества частиц в русском языке, выражающих
различные эмоциональные оттенки, и большую частотность их
употребления в различных типах дискурса.
В английском языке эмоции человека передаются как состояния
(to be sad, angry), а в русском – не только как состояния, но и как
действия (грустить, гневаться, сердиться, тосковать). По
наблюдениям специалистов, частотность русских слов, выражающих
состояние гнева, в три раза выше, чем в английском. На высокую
эмоциональную насыщенность русской речи указывает и частотность
употребления частиц, восклицательных предложений, а также таких
слов, как как дурак, глупый, глупо, идиот, используемых в речи при
оценке собственных поступков и поступков других людей.
Высокой степенью эмоциональной насыщенности отличается и
итальянский коммуникативный стиль (a discussion is no discussion
unless it grows very heated). Приведем один пример. В ходе разговора
между американцем и итальянцем итальянец сделал резкое
политическое заявление, заранее предвидя, что его американский
собеседник не согласится с ним. Эти он хотел лишь вовлечь
американца в оживленную дискуссию. Однако вместо того, чтобы
резко возразить, как ожидал от него итальянец, который
руководствовался при этом коммуникативным кодексом, принятым в
итальянской культуре, американец ответил: “Well, everyone is entitled
to an opinion”. I accept that your opinion is different from mine”.
Итальянец разочарованно спросил: “Is that all you have to say about it?”
Произошел коммуникативный сбой, причиной которого явились
существенные различия в коммуникативных стилях. Для итальянца
беседа – это не беседа, если в ней нет жаркой дискуссии, для
американца – норма не вступать в яростную дискуссию по
политическим вопросам.
Высокая степень эмоциональной насыщенности характерна и для
израильской культуры, как бытовой, так и политической. Арабский
коммуникативный стиль также отличается повышенной степенью
экспрессивности и эмоциональности, т.н. effusiveness, о чем
великолепно пишет Риббани. Он особо подчеркивает, что
эмоциональная подача событий в сирийской культуре нередко
оказывается гораздо важнее, чем их соответствие действительности.
Так, в следующем отрывке он комментирует рассказ своего соседа
после посещения Дамаска. “He would not be a Syrian if he did not give
wings to his fancy and present me with an idealistic painting of his
adventure, instead of handing me a photograph. I listen and laugh and
wonder: I know his statements are not wholly correct, and he knows exactly
how I feel about it. We both are aware, however, that the proceedings of an
evening are not those of a business transaction, but of an entertainment. My
friend does not maliciously misrepresent the facts; He simply loves to speak
in poetic terms and is somewhat inhospitable to cross-examination [Ribany,
1920, р. 80].
Чрезмерная effusiveness, которая так контрастирует с основной
характеристикой британского коммуникативного стиля –
сдержанностью, недосказом.
Примечательно, что даже если в основе метафорического
описания эмоций используется одна и та же область-источник, то в
сфере проявления эмоций имеют место существенные различия. Так,
например, и в русском, и в английском, и в японском языке эмоции
гнева метафорически представляются в виде контейнера с жидкостью,
зачастую кипящей: ср. взорваться, вскипеть переполнилась чаша
терпения, to make the cup run over, но японцы, в отличие от русских и
англоговорящих, как отмечает Г. Б. Палмер, do not blow their figurative
tops (не позволяют крышкам от контейнеров с кипящей жидкостью
взрываться), т.е. стремятся не показывать свои эмоции [Palmer, 1996,
p. 7]. Сдержанность в проявлении характерна для традиционной
китайской культуры, в основе ее лежит учение о Золотой середине,
согласно которому крайности приводят к нарушению гармонии.
В этом плане английская культура оказывается гораздо ближе к
китайской: эмоциональная сдержанность и самоконтроль являются
признаками хорошего воспитания и важной составляющей концепта
ENGLISHNESS. Чрезмерное проявление эмоций не приветствуется в
традиционной английской культуре. Любопытно, как по-разному эта
особенность английской культуры может оцениваться разными
авторами. Так, Джон Фаулз пишет в своем дневнике: «Англичане
питают естественное отвращение к катарсису, к ‘sensibilite’, ко вкусу
трагедии. Они боятся проявления чувств» [Фаулз, 2007, с. 53]. Иное
объяснение английской сдержанности дает А. В. Павловская, которая
пишет: «Сдержанность, контроль над чувствами, часто принимаемый
за простую холодность – таковы жизненные принципы этого
маленького, но очень гордого народа. В тех случаях, когда
представитель сентиментальной латинской расы или душевной
славянской будет рыдать слезами восхищения или умиления,
англичанин скажет “Lovely”, и это будет равноценно по силе
проявленных чувств [Павловская: URL]. При всем огромном уважении
к мнению известного писателя, точка зрения А. В. Павловской кажется
нам более убедительной: причина сдержанности англичан скорее
кроется не в боязни проявить свои чувства, а в нормах культуры.
Говоря о Британии и ее языке, можно сказать, что это
цивилизация разума и здравого смысла. А. Вежбицка именует это
сочетанием cool reason [Wierzbicka, 2006, p. 46]. Именно эта традиция
лежит в основе правила сдержанности суждений, необходимости
проведения четких различий между фактами и мнениями, стремлении
не навязывать свое мнение собеседнику, избегать излишней
категоричности, что находит свое языковое воплощение в
использовании широкой палитры средств выражения эпистемической
модальности. Весь путь от предположения к признанию чего-то как
неоспоримого факта «устлан» многочисленными средствами передачи
модальности мнения (подробнее см.: [Козлова, 2009]).
В лексиконе английского языка эта особенность британской
культуры находит свое отражение в том, что слова, называющие
чрезмерное проявление эмоций, обычно имеют отрицательные
коннотации. Это такие слова, как to sulk, to guffaw, to giggle, to cackle,
to fret, to pine и т.п. Тот факт, что сдержанность в проявлении эмоций
считается нормой, а не недостатком, находит свое отражение в
семантике прилагательного dispassionate, которое трактуется как free
from emotions, а не как lacking emotions, что подчеркивает
положительные коннотации данного слова.
Говоря о специфике британского коммуникативного стиля,
необходимо отметить, что в нем причудливо сочетаются такие
характеристики, как сдержанность в оценке, недосказ (understatement),
а также ироничность, которая является ингерентной чертой
британского национального характера. Как замечает К. Фокс, именно
ирония придает особенную окраску английскому юмору: “What is
unique about English humour is the pervasiveness of irony and the
importance we attach to it. Irony is the dominant ingredient in English
humour, not just a piquant flavouring. Irony rules. The English, according
to an acute observer of the minutiae of Englishness, are ‘conceived in
irony. We float in it from the womb. It’s the amniotic fluid …. Joking but
not joking. Caring but not caring. Serious but not serious [Fox, 2014, p. 90-
91]. Она также отмечает, что understatement представляет собой не
отдельный прием, а особый вид иронии, и именно совмещение этих
характеристик придает особую специфичность английскому юмору.
Приведем пример такой иронии, совмещенной с недосказом, которая
служит своеобразным орудием вербального сражения. Услышав о том,
что секретарша провела свой отпуск с шефом в Париже, герой романа
обращается к ней с внешне невинным вопросом: “Tracy, there’s
something I’ve been dying to ask you”. She looked up. “How was Paris?”.
So, it was true. Leaving her to her blushes, Max went back to get his jacket
and umbrella, bracing himself for a dash through the rain to Leaden hall
Street.
Во время ланча шеф сообщает ему о том, что он уволен. По
возвращении в офис он слышит от секретарши, которая уже знает о его
увольнении, столь же невинный вопрос: She stopped in front of Max and
smiled sweetly “How was lunch?” (P. Mayle. A Good Year).
Сдержанность и недосказ настолько типичны для
коммуникативного поведения британцев, что нередко могут служить
предметом иронии самих британцев, что еще раз подчеркивает эту
особенность их национального характера. Вот как описывает Д. Лодж
описывает поведение типичного англичанина в момент опасности на
борту самолета: We were sitting towards the rear of the aircraft, just
behind the wing. He had the window seat, and I was next to him. About ten
minutes out of Genoa, they were just getting ready to serve drinks, when
this salesman chap turned away from the window, and tapped me on the
arm and said: ’Excuse me, but would you mind having a look out there. Is it
my imagination or is that engine on fire?’ So, I leaned across and looked
out of the window. It was dark, of course, but I could see flames sort of
licking round the engine. Well, I’d never looked closely at a jet engine at
night before, for all I knew that was always the effect they gave. I mean you
might expect to see a kind of fiery glow coming out of the engine at night.
On the other hand, these were definitely flaming, and they were coming out
of the hole at the back. ‘I don’t know what to think’, I said. ‘It certainly
doesn’t look right’. ‘Do you think we should tell somebody?’ he said. ‘Well,
they must have seen it for themselves, mustn’t they?’ I said. The fact was,
neither of us wanted to look a fool by suggesting that something was wrong,
and then being told it wasn’t. Fortunately, a chap on the other side of the
aisle noticed that we were exercised about something, and came across to
have a look for himself. ‘Christ!’ he said, and pushed the button to call the
stewardess. <….> The Captain came on the PA to say that we would be
making an emergency landing because of a technical problem, and that we
should be prepared to leave the aircraft by the emergency exits. I must say
he sounded remarkably cool, calm and collected (D. Lodge. Small World).
Завершая описание этого эпизода, автор описывает различие в
поведении англичан и итальянцев во время экстренной посадки: в то
время как он молча молился, итальянцы крестились, визжали и
плакали.
Прекрасным примером британского коммуникативного стиля
может служить официальный ответ королевской семьи на двухчасовое
интервью, которое дали принц Гарри и его жена Меган Маркл
американской тележурналистке Опре Уинфри 07.09.2021, в котором
Меган упрекала королевскую семью в расизме и плохом отношении к
себе. Приведем полностью текст официального ответа: “The whole
family is saddened to learn the full extent of how challenging the last few
years have been for Harry and Meghan. The issues raised, particularly that
of race, are conсerning. While some recollections may vary, they are taken
very seriously and will be addressed by the family privately. Harry,
Meghan and Archie will always be much loved family members”. («Вся
семья опечалена, узнав в полной мере, насколько сложными были
последние несколько лет для Гарри и Меган. Поднятые вопросы,
особенно расовые, вызывают беспокойство. Хотя некоторые
воспоминания могут отличаться, к ним относятся очень серьезно, и
семья обсудит их в частном порядке. Гарри, Меган и Арчи всегда
будут горячо любимыми членами семьи» (Королева опять смогла всех
удивить: официальный ответ Букингемского дворца на интервью
Меган и Гарри вызывает восхищение: URL)).
Как было сказано в комментарии к ответу: «Он был короток, по-
британски сдержан и полон едва уловимой иронии, которую, скорее
всего, адресаты, к сожалению, не поймут». В первом предложении в
словах the full extent of how challenging the last few years have been for
Harry and Meghan звучит явна ирония по поводу жалобы Меган на то,
как тяжела была ее жизнь в королевской семье. Во втором
предложении королева лишь подчеркивает важность расовой
проблематики, не упоминая жалобу Меган на то, что королевскую
семью беспокоил возможный цвет кожи ее будущего ребенка. В
третьем предложении королева косвенно намекает на значимость
фундаментального принципа PRIVACY (will be addressed by the family
privately), a фраза while some recollections may vary, намекающая на
явную ложь, которая была рассчитана на то, что интервью станет
информационной бомбой, может служить прекрасным примером
understatement как типичной черты английского коммуникативного
стиля. И, наконец, заключительная фраза, которая ставит точку в их
отношениях, Harry, Meghan and Archie will always be much loved family
members, и которая никак не согласуется с теми действиями, которые
уже предприняла королева по отношению к Гарри и его жене в ответ
на их решение, демонстрирует еще одну типичную черту английского
национального характера − hypocrisy: говоря о своей любви к Гарри и
его семье, королева не случайно употребляет их имена без титулов,
которых они уже лишены за поведение, не подобающее членам
королевской семьи.
Справедливости ради стоит признать, что не всем представителям
английской культуры и не всегда удается следовать этим правилам:
достаточно вспомнить футбольных фанатов или «разборки» в
британском парламенте. Кроме того, нельзя не отметить и тот факт,
что даже такая консервативная культура, как английская, хотя и
медленно, но всё же подвергается изменениям. К числу факторов,
обусловливающих изменения, относится изменения в геополитической
ситуации, т.е. места Британии в современном мире, в социальном
составе британского общества, а также влияние других культур, в
первую очередь, американской массовой культуры, а также утрата
Великобританией статуса колониальной державы, привела к
отсутствию необходимости подготовки физически и психологически
сильных людей, способных сохранять силу духа, необходимую для
управления многочисленными колониями. Именно о таких людях
писал Р. Киплинг в своей знаменитой поэме “IF” заканчивая ее
словами: “Yours is the world, and everything that’s in it, and what is more,
you’ll be a man, my son”. Изменение классового состава общества,
значительный рост среднего класса, утрата аристократией своего
привилегированного положения, большой приток иммигрантов из
бывших колоний, рост числа смешанных браков, популярность в
молодом поколении американской массовой культуры, широкое
распространение виртуального общения оказали значительное влияние
на культуру, и, как следствие этого, нашли отражение в
коммуникативном стиле, который становится всё более
демократичным, раскованным, более эмоциональным. Нельзя не
отметить и ту роль, которую сыграла принцесса Диана, которая
вызывала настолько теплые чувства у многих англичан, что, как
говорят авторы документального фильма “Princess Diana”,
“Everybody wanted to mother her”, что не могло не вызывать зависти у
ее супруга, которую он выразил в типично английской форме, сказав:
”I sometimes wish I had two wives to put them on both sides of the street,
so that everyone had a chance to embrace them”
Проявление чувств в современной британской культуре сегодня
может расцениваться даже как комплимент. Вот как реагирует
молодая англичанка на попытку суицида девушки в результате измены
любимого человека: ‘At least’, Mazarine reported back, ’ she is capable
of pain and passion’. She added a (rare) compliment. ‘In that respect she is
more French than English. But I shall take her shopping’ (E. Buchan.
Revenge of the Middle-aged Woman). Современные британцы более
склонны нарушать традиционное правило PRIVACY в тех случаях,
когда кому-то нужна эмоциональная поддержка. Так, в следующем
фрагменте речь идет о том, что на помощь женщине, у которой
разрушилась семья, приходит ее коллега, пытаясь поддержать ее:
‘Rose’, Maeve Otley limped over, ‘You don’t look so good. I’ve brought you
a cup of tea.’ She edged it on to my desk with her bumpy, painful hands.
’Put some sugar in it. Go on, you’ll need it’. Mauve was far shrewder than
she ever let on. She touched my shoulder briefly. Her sympathy was easy,
but I had never imagined it would be so hard to accept. ‘Thank you.’ I
managed…. ‘Don’t let them beat you,’ she said and returned to her desk
(E. Buchan. Revenge of the Middle-aged Woman).
Молодое поколение может намеренно нарушать принятые нормы,
бросая тем самым вызов существующим канонам, что можно увидеть в
следующем отрывке, взятом из романа современной британской
писательницы Г. Ханимэн: In the end, my mood soured somewhat, as I
had to wait twenty minutes for Raymond. I find lateness exceptionally rude,
it’s so disrespectful, implying unambiguously that you consider yourself
and your own time to be so much more valuable than the other person’s.
Raymond eventually clambered out of a minicab at quarter past seven, just
when I was on the verge of living…. ‘Raymond, the invitation was for 7
p.m.’ I said. ‘We arranged to meet here at 6.50 p.m., and now we are
inexcusably late on account of your tardiness. It’s very disrespectful to our
hostess!’ I could not bear to look at him. Inexplicably, he laughed. ‘Chill,
Eleanor,’ he said. ‘I mean, really. Chill. No one ever goes to a party on
time. It’s ruder to do that than to be fifteen minutes late, believe me.’
(G. Honeyman. Eleanor Oliphant is Completely Fine).
Заключая краткий описание этностилей коммуникации,
необходимо особо подчеркнуть, что границы между ними
характеризуются значительной степенью диффузности,
противопоставление стилей носит не полярный, а, скорее, градуальный
характер. Политические, экономические и иные изменения,
происходящие в обществе, неизбежно находят свое отражение в стиле
коммуникации и приводят к значительным изменениям. Наиболее ярко
такие различия можно увидеть на примере традиционной корейской
культуры. Эти различия появились после разделения Кореи на два
государства. Ориентация Южной Кореи на американскую культуру
оказала значительное влияние на всю корейскую культуру, в том числе
на коммуникативное поведение корейцев, которое характеризуется
большей степенью эксплицитности. Как показывают наблюдения
специалистов, в речи жителей Южной Кореи употребляется меньшее
количество суффиксов вежливости (honorifics), чем в речи жителей
КНДР, что может косвенно свидетельствовать об эволюции культуры
от вертикального типа к горизонтальному. Следствием изменения
политического и экономического строя в нашей стране стало
появление в речи молодого поколения такого выражения, как «Это
твои проблемы», которое редко можно было услышать в эпоху
социализма.
Конечно, говоря о стилях коммуникации, характерных для той
или иной культуры, мы неизбежно склоняемся к стереотипизации, что
не исключает того факта, что в любой культуре могут быть личности,
стиль которых существенно отличается от канонического стиля,
характерного для той или иной культуры. Как отмечает
Х. Фицджералд, “...individuals are not cultural automatons who passively
act out cultural values and expectations of which they are unconscious”,
but rather “constructive, autonomous agents” who “are only partly
influenced by their culturally-bound schemas and frames and that they
modify and suspend them to work together with others in intercultural
interactions. The reality appears to be that schemata and frames inform
and predispose, but by no means determine” [Fitzgerald 2003, p. 207].
Кроме того, в любой лингвокультуре существуют значительные
различия в стилях коммуникации разных социальных групп: речь
университетского профессора значительно отличается от речи
профессионального спортсмена или рабочего.
И всё же такая стереотипизация необходима в целях обучения,
поскольку она указывает те ориентиры, по которым следует изучать
особенности этностилей коммуникации, знание которых может
предотвратить коммуникативную интерференцию, т.е. отрицательный
перенос этностиля коммуникации родной культуры в практику
общения в контексте новой культуры, а незнание может привести к
коммуникативным неудачам и даже конфликтам. Приведем примеры
таких неудач. Выступая на конференции TESOL в 1995 г., М. Беннетт
привел пример его общения со студентом из Нигерии, выступления
которого на занятиях не соответствовали американскому принципу
“Speak to the point”. Беседуя со студентом, М. Беннетт задал ему
вопрос: “Do you ever speak to the point in your culture?” И в ответ
услышал: “Yes, usually when we speak to children”. Услышав от
профессора информацию об этой особенности американского стиля
коммуникации, студент сказал: “I have spent several years in this
country and have always had an impression that people here speak to me as
if I were a child”.
С. Г. Тер-Минасова приводит пример культурного шока, который
испытал один из ее знакомых в Германии, когда хозяйка дома
спросила его, будет ли он пить чай, и услышав утвердительный ответ,
задала второй вопрос: «Сколько чашек?» [Тер-Минасова, 2008, с. 79].
А в бурятской бытовой культуре гостя вообще не спрашивают, будет
ли он пить чай, а сразу предлагают ему чай, и отказаться означает
обидеть хозяина. А в русской культуре, если Вас приглашают на чай,
то это вовсе не значит, что подавать будут только чай. Теперь
представим себе, что мы станем оценивать поведение хозяек с позиций
своей культуры: немецкая хозяйка покажется нам просто жадной,
бурятская – слишком навязчивой, а русская – слишком
расточительной, хотя поведение каждой хозяйки вполне соответствует
нормам ее культуры. Из сопоставления аналогичных ситуаций в
разных культурах становится очевидным: для того, чтобы не
испытывать культурных шоков и избежать неверных оценок
поведения представителей другой культуры, необходимо просто знать
об этих различиях, что позволит нам правильно интерпретировать и
оценивать поведение представителей других культур и не относиться
негативно к таким различиям.

Вопросы по содержанию Главы 2

1. Каковы параметры классификации культур?


2. В чем заключается кардинальное различие между культурой
деятельности и культурой бытия?
3. Существует ли связь между типом культуры и степенью
контекстной зависимости речевых актов?
4. Как вы определяете этностиль коммуникации?
5. Какие основные параметры лежат в основе классификации
этностилей коммуникации?
6. Как вы понимаете термин коммуникативная интерференция?
Глава 3. Этнокультурная специфика наиболее частотных
речевых актов

Precision of communication is
important, more important than ever, in
our era of hair-trigger balances, when a
false or misunderstood word may create
as much disaster as a sudden
thoughtless act.
James Thurber

3.1. Категория вежливости и ее национально-культурная


специфика

По мнению большинства специалистов в области межкультурной


коммуникации и национальных стилей, основополагающим фактором
в коммуникативном поведении наций является категория вежливости,
которая выполняет функцию регулятора речевого поведения.
Данное понятие, впервые введенное в работе Дж. Лича “Principles
of Pragmatics” [Leech, 1983] и получившее детальную разработку в
исследовании П. Браун и С. Левинсона “Politeness: Some Universals in
Language Usage” [Brown, 1987], прочно вошло в лингвистический
обиход и широко используется в современных исследованиях,
выполненных на материале различных языков. Как показывает анализ
многочисленных работ, посвященных данному феномену, вежливость
представляет собой очень широкое понятие и изучается многими
дисциплинами, включая межкультурную коммуникацию,
антропологию, психологию, прагматику, социолингвистику и этику. В
зависимости от предметного поля, в рамках которого рассматривается
данная категория, и от исследовательского фокуса, вежливость
трактуется как категория этики и лингвопрагматики, как
коммуникативный кодекс, как критерий оценки статуса языковой
личности, как условие «сохранения лица», как регулятор речевого
поведения (см. подробный обзор в [Ларина, 2009, с. 252-159].
Большинство исследователей разделяют мнение о том, что
основная функция вежливости заключается в том, что она выступает в
качестве регулятора межконфликтного общения при условии
соблюдения определенных прагматических правил, или максим.
Дж. Лич в своей хрестоматийной книге называет шесть таких максим:
максима такта, максима великодушия, максима одобрения, максима
скромности, максима согласия и максима симпатии [Leech, 1983,
p. 16]. В основе концепции, положенной в основу трактовки категории
вежливости в книге П. Браун и С. Левинсона, находится понятие лица
как социального имиджа, сохранение которого обеспечивает
успешность коммуникации. Понятие лица было введено в метаязык
прагматики Э. Гоффманом, который использовал метафору правил
дорожного движения для описания сущности данного понятия: “To
study face-saving is to study the traffic rules of social interaction”
[Goffman, 1972, p. 323]. Несмотря на то, что и Дж. Лич, и Браун и
Левинсон признают влияние специфики культуры на понимание
вежливости, всё же их подход носит преимущественно
универсалистский характер, за что неоднократно подвергался критике.
С учетом сказанного, вежливость может быть определена как
прагматическая категория, служащая основным регулятором
коммуникативного поведения. Вежливость – это универсалия, а ее
содержание и способы ее манифестации являются культурно-
специфичными, что находит свое отражение в речевых актах.
Рассмотрим некоторые культурно-специфические особенности
реализации категории вежливости. Как показали исследования,
проведенные Т. В. Лариной, трактовка вежливости в сознании
англичан и русских не совпадает по многим параметрам [Ларина, 2009,
с. 129-142; Ларина, 2017, с. 104-106]. При этом существенное различие
состоит в том, что в сознании англичан вежливость связана с
демонстративным этикетным вниманием к другим, необходимостью
следовать хорошим манерам, принятым в обществе. Для англичан
вежливость неизменно связана с сохранением собственного имиджа в
глазах других, или с сохранением «лица». Приведем пример:
Lola put her arm across his shoulder and said: “It’s all right. We’ll be
going home soon.” Her arm was much thinner and lighter than his
mother’s and Pierrod began to sob, but quietly, still mindful of being in a
strange house where politeness was all (J. McEwan. Atonement).
Как видим из примера, даже дети в момент сильного
эмоционального переживания стараются сдерживать свои чувства,
помня о том, что необходимо соблюдать нормы поведения, принятые в
обществе. Вспоминаю эпизод, когда во время стажировки в Англии я
была приглашена на обед в семью священника. В доме в это время в их
доме гостил их семилетний внук Бенджамин. После традиционного
английского ростбифа бабушка несколько раз предлагала мальчику
десерт, но он каждый раз вежливо повторял “No, thanks” и при этом ни
о чем другом не просил. И только после того, как, наконец,
догадавшись, бабушка спросила “Would you like another slice of
meat?”, он радостно ответил “Yes, please”. Вполне возможно, что в
узком семейном кругу мальчик бы просто обратился к бабушке с такой
просьбой, но в присутствии посторонних людей он строго следовал
правилам вежливости.
В русском сознании вежливость больше замыкается на субъекте,
т.е. связана с этическими нормами, с конкретными действиями по
отношению к другому человеку, прежде всего, к старшим и
нуждающимся в помощи. Вспомним известные строки из
стихотворения С. Маршака, адресованного детям:
Ежели Вы вежливы
И к совести не глухи
Вы место без протеста
Уступите старухе.
Ежели вы вежливы
В душе, а не для виду
В троллейбус Вы поможете
Взобраться инвалиду.
В отличие от английской культуры, в которой никогда не
рассматривается как чрезмерная (One can never be too polite),
вежливость в русской культуре менее всего связана с демонстративным
компонентом, и чрезмерная демонстрация вежливости неизменно
вызывает подозрение по отношению к такому человеку: нет ли в его
нарочито вежливом поведении какой-либо корысти. На отсутствие у
русских демонстративной вежливости, что создает простоту и
искренность в общении, указывают многие исследователи. Так,
В. Н. Лосский писал: «Жизнь по сердцу создает открытость души
русского человека и легкость общения с людьми, простоту общения,
без условности, без внешней привитой вежливости» [Лосский, 1991, с.
292].
В восточных культурах вежливость традиционно понимается как
проявление уважения и внимания к старшим (по возрасту и
социальному положению), для этого в японском и корейском языках
существуют специальные грамматические показатели (honorifics).
Необычной для западных культур является и такая форма проявления
вежливости, характерная для восточных культур, как самоуничижение,
преуменьшение личных достижений. Во время конференции TESOL
мне довелось увидеть, как один из докладчиков – этнический японец,
закончив свою презентацию, кланялся и извинялся за якобы
небольшую информативную ценность своего доклада. В ответ
присутствующие, знающие эту особенность японской культуры,
выразили свою оценку доклада аплодисментами.
Следуя концепции Э. Гоффман, исследователи С. Браун и
П. Левинсон [Brown, 1987] используют понятия позитивной и
негативной вежливости. Позитивная вежливость служит усилению
положительного имиджа адресата: говорящий показывает, что
желания и личные особенности адресата ему хорошо известны, он с
симпатией относится к нему и солидарен с ним, даже если в данной
конкретной ситуации и было совершено некоторое действие,
умаляющее это впечатление. Демонстрация внимания, комплименты,
подчеркивание принадлежности к одной и той же группе, стремление
достигнуть согласия и избежать конфликтов, взаимное подчинение и
т.п. – это примеры проявления позитивной вежливости. Негативная
вежливость выражает дистанцированную позицию, то есть
подчеркивает независимость личности, ее потребность в
неприкосновенной территории и основана, главным образом, на
стратегии избегания, при помощи которой говорящий дает понять
адресату, что он, по возможности, не нарушит границ его территории.
Негативная вежливость включает сдержанность, официальность и
владение собой; все возможные угрозы для авторитета адресата
сглаживаются с помощью извинений и перемены темы, модальными
частицами, смягчающими и косвенными формами (например, вопрос
вместо просьбы) и другими подобными средствами.
Эти два типа вежливости, по сути дела, раскрывают сущность
коммуникативных стратегий и тактик, совершаемых коммуникантами
в процессе общения. Для того, чтобы установить контакт с
собеседником, необходимо сократить дистанцию между участниками
коммуникации, но при этом для того, чтобы не нарушать личное
пространство партнера, необходимо соблюдение определенной
дистанции. Как подчеркивает Т. В. Ларина, оба типа вежливости тесно
взаимосвязаны и представляют собой «две стороны одной медали»
[Ларина, 2009, с. 161], но при этом их соотношение в разных
культурах оказывается различным, что обусловлено разными
культурными ценностями. Различие в соотношении стратегий
сближения и дистанцирования находит свою манифестацию в речевых
актах, о чем пойдет речь дальше.

3.2. Национально-культурная специфика РА,


реализующих стратегию сближения между участниками общения:
приветствие, прощание, обращение, самопрезентация,
извинение и благодарность

Речевые акты сближения направлены на минимизацию дистанции


между общающимися, на установление дружеских, доверительных
отношений, на создание благоприятных условия общения, что во
многом способствует достижению намеченных целей. Эта цель едина
для всех культур, что обусловливает и значительную степень сходства
в оформлении данных речевых актов, но при этом существуют и
различия, обусловленные культурными ценностями.

Речевой акт ПРИВЕТСТВИЕ выполняет


контактоустанавливающую (фатическую) функцию и часто сочетается
с обращением. Выбор формы приветствия и особенно обращения к
человеку может оказывать влияние на успех дальнейшей
коммуникации. Если на вашу неформальную форму приветствия типа
«Привет, дружище» Вы в ответ слышите строго формальное
«Здравствуйте», то это означает, что собеседник косвенно указывает
Вам на недопустимость слишком фамильярного общения с ним, либо
это служит сигналом того, что Ваш собеседник намеренно старается
дистанцироваться от Вас по како-либо причине, и Вам предстоит
выяснить, что произошло.
У разных народов существуют разные формы приветствия,
имеющие разную этимологию, которая сегодня в многих случаях
затемнена. Так, русское официальное «Здравствуйте» изначально
означало пожелание здоровья, о чем сегодня нам напоминает ведущий
телевизионной программы, повторяя вслед за приветствием пожелание
«И вам не хворать». Краткие формы приветствия «Доброе утро»,
«Добрый день (вечер)!» в русском языке и их английские и немецкие
эквиваленты “Good morning (afternoon, evening)”, “Guten Morgen (Tag,
Abend)” также представляют собой сокращенные варианты пожелания
доброго времени суток, которые утратили со временем свой
первоначальный смысл и стали конвенциональными формулами
приветствия. А официальное английское приветствие “How do you
do?” и его американский вариант “How are you doing?”,
первоначально имевшие форму вопроса, сегодня окончательно
утратили свой первоначальный смысл и выполняют чисто фатическую
функцию.
В других культурах первоначальные смыслы формул приветствия
могут быть самыми разнообразными. В Древнем Египте буквальный
смысл формы приветствия означал: «Как вы потеете?». Считалось, что,
если человек хорошо потеет, значит, он живет активной жизнью.
Древние греки формой приветствия оптимистично советовали
«Радуйся!». Формы приветствия у арабов и евреев в древнее время
мало отличались: и те и другие желали друг другу мира. Китайцы и
корейцы в форме приветствия выражали вопрос «Ты поел?». А в
африканском племени масаи при встрече сначала сплевывают, а потом
плюют на кисть руки и позволяют ее пожать [Жельвис, 2016, с. 246]. У
алтайцев, как рассказывает алтайский филолог В. Дивеева в беседе с
журналисткой, традиционное приветствие раньше представляло собой
целый диалог: «Тякши ба? (Хорошо ли?)» − «Тякши. Тякши ба?»
(Хорошо. А у тебя хорошо ли?» − «Тякши (Хорошо)», который сегодня
в условиях современного темпа жизни сократился до «Тякши» −
«Тякши» [Чехова, 2014].
Традиционная английская форма приветствия “How do you do?”
сегодня считается официальной, и ее употребление ограничено
деловыми встречами, а также речью представителей высшего и
верхнего слоя среднего класса. Стандартными формами приветствия в
англоязычной культуре являются “Good morning (afternoon, evening”),
“Hallo!” “Hi”, произносящиеся нисходящим тоном. Например: “Good
morning, Professor Zapp!” “Oh, hi, Percy!” Изменения в темпе жизни и
формах общения, а также взаимодействие культур вносят свои
коррективы в формулы приветствия. Так, вместо развернутой “Good
morning (evening)” сегодня гораздо чаще употребляются сокращенные
варианты “Morning (evening)”, а наибольшую популярность во всех
вариантах английского языка получила форма “Hi!”, пришедшая из
американского варианта английского языка. Сегодня эта широко
употребляется во всех регистрах как устной, так и письменной речи,
например, при переписке по электронной почте, что свидетельствует о
том, что эта форма приветствия, изначально характерная для
горизонтального типа культур, сегодня принята в англоязычном
общении поверх границ культур. Стандартной формой приветствия в
русском языке при интернет-общении стало приветствие “Доброго
времени суток”, что, очевидно, связано с тем, что адресат может
находиться в другом временном поясе или прочитать ваше сообщение
спустя некоторое время.
Следует помнить, что как в британской, так и в американской
бытовой культуре небольших городов принято обмениваться
формулами приветствия, заходя в автобус, небольшой магазин, музей,
библиотеку или банк, в чем также находит проявление принцип
вежливости. Приветствие обычно сопровождается визуальным
контактом и улыбкой.
В английской культуре сразу за приветствием непременно
следуют несколько реплик о погоде (weather talk), которые служат
мостиком к дальнейшему разговору. Как пишет К. Фокс, “our
conversations about the weather are not really about the weather at all:
English weather-speak is a form of code, evolved to help us overcome our
natural reserve and actually talk to each other. Everyone knows, for
example, that ‘Nice day, isn’t it?’, ‘Ooh, isn’t it cold?’, ‘Still raining, eh?’
and other variations on the theme are not requests for meteorological data:
they are ritual greetings, conversation-starters or default ‘fillers’. In other
words, English weather-speak is a form of ‘grooming talk’ – the human
equivalent of what is known as ‘social grooming’ among our primate
cousins, where they spend hours grooming each other’s fur, even when they
are perfectly clean, as a means of social bonding” (K. Fox. Watching the
English: URL).

Как и приветствие, речевой акт ПРОЩАНИЕ также выполняет


фатическую функцию и направлен на дальнейшее поддержание
доброжелательных отношений. Изначально такие формы английского
прощания, как “Farewell!” (сегодня редко употребляемое) и “Good
morning (evening, evening, night)!” выражали пожелание хороших дел и
хорошего времяпровождения. Формулы английского прощания,
подобно приветствию, также отличаются разнообразием и включают
как достаточно формализованные, как “Good morning (afternoon,
evening”), произносящиеся восходящим тоном, так и неформальные
“Bye”, “Bye-bye”, представляющие собой редуцированный вариант
“Good bye”, а также “See you (later, soon)”. Как правило, за формулой
прощания принято употреблять различные вежливые формулы,
выражающие благодарность за встречу, угощение, беседу (“Thanks for
the enjoyable time!”, “Thank you ever so much for the wonderful dinner!”)
и прочие знаки внимания, а также различные пожелания, надежду на
продолжение контактов (“Hope to see you soon again!”), (“Keep in
touch!” “Have a nice evening!” “Take care!”). Например:
“See you around, kids” (D. Lodge. Small World).
Как отмечает Т. В. Ларина, употребление нескольких форм
вежливости при прощании, нередко превращающееся в диалог,
является одной из стратегий вежливости [Ларина, 2003, с. 61].
Примечательно, что в отдельных случаях отдельные формулы
приветствия и прощания, выполняющие сегодня чисто фатическую
функцию, могут в отдельных случаях возвращать свой исходный
смысл, как видим, например, в следующей реакции на формулу
прощания: They shook hands and Morris pecked her awkwardly on the
cheek. “Take care”, he said. “Why should I?”, she said. “I am not doing
anything adventurous” (D. Lodge. Small World).
Следует отметить, что в современной англоязычной культуре
четко прослеживается тенденция к употреблению более
демократических форм приветствия и прощания. Вот как выглядит
обычная форма записи на автоответчике: I phoned his number but got
his voicemail: ‘Hi, Raymond here, but also not here. Like Schrödinger’s
cat. Leave a message after the beep. Cheers’ (G. Honeyman. Eleanor
Oliphant is Completely Fine).
Традиционная русская формула прощания «Прощай(те)»,
первоначально означающая сними с меня вину, отпусти меня
свободным, сегодня употребляется только в особых случаях, а
стандартной формой прощания является «До свидания!», вошедшая в
употребление в конце XIX века. Сегодня в практике формального
общения употребляется совмещенная формула приветствия и
пожелания «Всего доброго! До свидания!», а в неформальном общении
мы чаще всего слышим «Пока-пока!», что является аналогом
английского “Bye-bye”, зачастую сопровождаемое фразой «Хорошего
дня (вечера)!» что также является аналогом английского “Have a nice
day!” Практика виртуального общения пополнила этикет прощания
еще одной формулой «До связи!».

С приветствием и прощанием тесно связан речевой акт


ОБРАЩЕНИЕ, в котором также находит проявление как специфика
культуры, так и ее динамика. При выборе формы обращения важно
учитывать такие факторы, как принцип построения отношений между
социальными группами в обществе (горизонтальный/вертикальный
типы культур), социально-психологическая дистанция между
участниками коммуникации, возраст партнеров по коммуникации,
ситуацию общения (формальная / неформальная). Совокупность всех
этих факторов образует когнитивный контекст, который оказывает
определяющее влияние на выбор формы обращения.
В контексте вертикальной культуры, в которой принято
соблюдать различия между положением людей в обществе, выбор
формы обращения должен соответствовать статусу человека. Именно
такие формы обращения в официальном стиле коммуникации строго
соблюдались в России до 1917 г. Так, среди дворян официальной
формой обращения была милостивый государь, милостивая
государыня, которые использовались как в устной, так и в
письменной речи: с таких обращений начинались служебные письма.
Затем эти формы были редуцированы до сударя и сударыня, которые
использовались при обращении к незнакомым людям, а при
обращении к знакомым использовались формулы господин, госпожа
с добавлением фамилии. В служебной военной и гражданской среде
формы обращения были также строго регламентированы:
существовали такие правила обращения: от младшего по чину и
званию требовалось обращение к старшему по титулу – от Вашего
благородия до Вашего высокопревосходительства; к особам царской
фамилии – Ваше высочество и Ваше величество; к императору и его
жене обращались Ваше Императорское Величество; великие князья
(близкие родственники императора и его жены) титуловались
Императорским Высочеством . Князья, не принадлежавшие к
царствующему дому, и графы со своими женами и незамужними
дочерями, титуловались Ваше Сиятельство, светлейшие князья –
Ваша Светлость. Приведем пример, иллюстрирующий тот факт, что
эти формы обращения были достаточно строго регламентированы,
поскольку по ним определялся статус человек.
«Ваша хозяйка поклонилась мне чуть не до пояса и назвала
«превосходительством» <…>. Я, как видите, на
«превосходительство» никак не похож, ибо мой чин относится
всего лишь к разряду «высокоблагородий» (Б. Акунин. Азазель).
Слуги и прочие простые люди, которые могли не знать всех
различий между чинами и званиями, обычно обращались к господам,
используя такие формы, как барин, барыня, а к их дочерям барышня.
Различия в социальном положении находили свое отражение и в
использовании имен: Аннушка, Катюша, Марфуша и т.п. обычно
использовались при обращении к слугам, а не к господским дочерям.
После революции 1917 г., провозгласившей равенство и
упразднившей сословия, единой официальной формой обращения
стало товарищ, которое использовалось при обращении как к
мужчинам, так и женщинам, и стало «первым феминистским вкладом
в развитие языка» [Кронгауз, 2009, с. 108]. Сегодня официальной
формой обращения считается Дамы и господа, однако его
использование, как показывает наблюдение, не стало абсолютно
повсеместным. Сейчас обращения господин / госпожа
воспринимаются как норма на заседаниях Государственной Думы, в
передачах по телевидению, на различных симпозиумах, конференциях.
Употребляются они и в среде предпринимателей и политиков,
деятелей науки и искусства. Наряду с ними используются такие
официальные формы обращения, как Дорогие (уважаемые) коллеги,
участники, студенты, спортсмены победители соревнования,
присутствующие и т.д. Обращение товарищ сохранилось среди
членов КПРФ, на митингах, поддерживающих идеи социализма, в
среде военных, где оно принято по Уставу. Как показывают
специальные исследования, многие россияне, особенно старшее
поколение, испытывают ностальгию по этой форме обращения. Так,
отвечая на вопросы анкеты об этой форме обращения, многие
респонденты отмечают дружелюбность этой формы обращения,
позволяющей ощущать свою сопричастность коллективу; в числе
положительных черт выделяют и его «безвозрастное» звучание.
Например: «Раньше в ходу было простое и доброе слово “товарищ”.
Часто оно было очень уместно. И люди действительно чувствовали
себя одной большой семьей и были готовы всегда прийти на помощь
друг другу в трудную минуту». «Уж не знаю, ну что все так на
“товарища” взъелись? Хорошее было дружелюбное обращение,
удобно говорить — нет, забили камнями, вытаскивают какие-то
древности. А старое не всегда лучше нового». “Товарищ” – да,
нравится за безвозрастность, бесклассовость и за некоторую
синонимичность к слову “друг”. Возможно, дело еще и в том, что я
выросла в такое смутное время, что “партийность” слова
“товарищ” у меня в мозгу не впечаталась» [Жукова, 2015, с. 81].
Использование формы гражданин, гражданка довольно ограничено в
силу наличия в семантике этих лексем отрицательных коннотаций, как
в следующем примере: – Гражданин, не разменяете пятьсот рублей?
– Вот уже и гражданин, как в милиции. – А как же вас называть-то?
– Да уж лучше сударь! – Ну и ну, непривычно как-то. А пятьсот
рублей-то разменяете? [Жукова, 2015, с. 83].
И потому вопрос «А как же Вас называть?» звучит вполне
актуально, поскольку в ситуации бытового общения, особенно при
обращении к незнакомым людям, иногда довольно трудно выбрать
подходящую форму обращения. Дело в том, что в силу того, слова
могут сохранять т.н. «историческую память», они могут звучать
неуместно в обыденном общении. Вряд ли уместно, обращаясь к
прохожему, сказать: «Господин! Вы не знаете, как пройти к станции
метро?». В таких случаях мы обращаемся с просьбой без именования
адресата: «Скажите, пожалуйста, как проехать к…?». В виду
отсутствия единой формы обращения в русской речи обычно
используются номинации по признаку возраста и пола: девушка,
молодой человек, мужчина, а также такие ласкательные формы, как
бабуля, дедуля, сынок, доченька, обычно используемые на улице или в
транспорте. Попытки возродить такую форму обращения, как
сударь / сударыня / барышня вызывают неоднозначную реакцию,
нередко кажутся старомодными, вычурными или ироничными и
потому не имеют широкого употребления.
Формой, которая не подверглась влиянию исторических перемен,
остается обращение по имени и отчеству, которое широко
используется при обращении к знакомым людям в самых разных
ситуациях общения. Такое обращение сегодня используется при
обращении к клиентам служащими банка, операторами сотовой связи,
персоналом частных поликлиник, работниками различных интернет-
магазинов, что является знаком демонстрации уважительного
отношения к потребителям услуг. Обращает на себя внимание тот
факт, что при интернет-общении часто используются не только
реальные имена, но и различные ник-неймы, нередко англоязычные.
Не изменились и традиционные русские формы обращения среди
близких людей: обращение по имени с различными уменьшительно-
ласкательными вариантами, а также многочисленными
нарицательными именами, выражающими как положительные, так и
отрицательные эмоции: душа моя, солнце мое, милая, дружище,
подруга, свет очей моих, старина. Например: «Старик, ты гений!»
(Д. Рубина. Одинокий пишущий человек). Довольно часто можно
услышать и такие уничижительные обращения, как осел, трус,
негодник, бездельник и многочисленные инвективы. Такой широкий
спектр неформальных обращений является манифестацией высокой
степени эмоциональности русского национального характера,
стремлением выплеснуть свои эмоции.
Говоря о формах обращения, следует отметить и сохраняющуюся
в русском речевом этике оппозицию ты/Вы, которая является
маркером социальной и психологической дистанции. В русскоязычном
общении выбор личного местоимения второго лица при обращении
имеет большое значение: переход на ты свидетельствует о
сокращении дистанции между говорящими, об интимизации общения,
о признании равенства их социального или иного статуса, а с другой
стороны, переход на ты без согласия партнера по общению может
быть воспринят как акт фамильярности или грубости, что находит свое
выражение в таких фразах, как Перестаньте мне тыкать!. Таким
образом, различие в употреблении местоимений второго лица в
русском языке несет значительную прагматическую нагрузку и
отражает особенности культуры, в данном случае, ее вертикальный
тип, а также большую степень интимизации общения.
Характерно, что одним из следствий влияния американского
стиля общения является тот факт, что во многих американских
компаниях, работающих в России, сегодня принято обращение на ты.
Работники таких компаний объясняют это влиянием американской
корпоративной культуры как культуры горизонтального типа, отмечая,
что такое обращение способствует созданию благоприятного
психологического климата в компании [Айсакова, 2008, с. 157].
Подобные изменения в формах обращения показывают динамический
характер этностиля коммуникации, что находит свое выражение в его
способности к модификации под влиянием изменений, происходящих
в культуре.
Принятые формы обращения в англоязычной культуре частично
совпадают с русскими, но при этом демонстрируют существенные
различия, обусловленные различиями в культурных нормах и
ценностях. Так, например, так же как в русском, при обращении с
просьбой к незнакомому человеку англичане вместо обращения
пользуются формулой извинения “Excuse me, is there a hotel nearby?”.
Такие же нулевые формы используются при обращении к
обслуживающему персоналу: “Could I have the bill, please?”, в то
время как обслуживающий персонал обычно использует такие
традиционные формы обращения, как Sir, Madam, Miss. Например:
“Mr Vagnela!” “Yes, madam.” “Is that a tea-house?” “It is”. Then
would you be so kind as to take me and order me a cup of tea?” “I would
be delighted, madam” (J. Moyes. The Ship of Brides).
Вне сферы обслуживания эта традиционная форма обращения
используется сегодня гораздо реже. В отличие от русских, при
обращении к незнакомым людям англичане не используют в качестве
обращения термины родства или возраста, что также указывает на
стремление сохранять социальную и психологическую дистанцию при
общении с незнакомцами. Такие обращения, как Mum, Dad, Daddy,
Granny, Granma используются только в семейном кругу. В кругу семьи
и близких друзей, как и в русской культуре, используются
уменьшительные имена собственные Johnny, Freddie, Liz, Phil, Dick,
число которых значительно меньше, чем в русской культуре, а также
нарицательные имена love, sweetheart, sweetie, darling, dear, honey и
т.д. При обращении с близкими людьми, особенно в мужской
компании, возможны такие нарочито грубые шутливые формы
обращения, как you bastard, you sonuvabitch, демонстрирующие
близкие отношения, при которых допустимы любые формы
обращения. Например: “You bastard! Where were you last night?”
(P. Mayle. A Good Year).
Особенностью американской политической культуры является
изобретение кличек для политических деятелей. Так, Ричард Никсон
после Уотергейта, закончившегося его отставкой, получил кличку
Tricky Dickey, а Маргарет Тэтчер, будучи министром образования, в
целях экономии предложила отменить бесплатный стакан молока для
школьников, за что тут же получила кличку Margaret Thatcher, the milk
snatcher.
Канонической формой официального обращения к аудитории
является форма Ladies and Gentlemen, а также такие формы, как Dear
guests (participants, graduates, presentees и т.п.), которые используются
реже, чем в русскоязычной коммуникации. В официальном личном
общении основной формой обращения является использование
уважительного Mr / Mrs / Miss с последующей фамилией. Введенная
еще в 1970-е гг. по инициативе феминистского сообщества форма Ms
как способ не сообщать свой матримониальный статус, до сих пор не
получила широкого распространения поскольку, по мнению мужчин,
на этой форме обращения обычно настаивают незамужние женщины,
что сразу же раскрывает их матримониальный статус.
Выбор той или иной формы обращения между знакомыми людьми
в англоязычной культуре варьируется в зависимости от отношений
между ними, возрастных различий, ситуации общения. Так, в
американской культуре, в том числе академической, студенты могут
обращаться к преподавателю либо по званию (Mr Keller), либо по
имени (Michael), либо, в редких случаях, с использованием
традиционных формул Sir / Madam / Sir. Обычно при первой встрече
преподаватель сообщает свое имя и фамилию и предпочтительную
форму обращения к нему. При обращении к учащимся или студентам,
независимо от пола, наиболее употребительной формой обращения
сегодня является guys: Well, guys, what do we do next? Примечательно,
что обращение по имени в академической среде более широко
распространено в американской культуре, чем в британской, в которой
гораздо дольше сохраняются традиции. Дэвид Лодж, большой знаток
академической среды, подчеркивает это различие, тем самым
акцентируя, как нам представляется, традиционную вежливость своих
соотечественников и излишнюю фамильярность американцев.
Приведем пример.
“Who is this prodigy?” said Morris Zapp. “Won’t somebody introduce
me?” “Oh, I’m sorry,” said Philip Swallow. “Miss Pabst – Professor
Zapp.” “Morris, please” (D. Lodge. The Small World).
Мы видим, что британец Филип Своллоу, представляя своего
американского коллегу, придерживается британской традиции
(Professor Swallow), но американец тут же поправляет его, предлагая
даме называть его по имени (Morris).
На это же различие между американской и британской
культурами указывает К. Фокс: The ‘brash American’ approach: “Hi,
I’m Bill from Iowa,” particularly if accompanied by an outstretched hand
and beaming smile, makes the English wince and cringe (K. Fox. Watching
the English: URL).
В корпоративной англоязычной среде принято обращение по
имени вне зависимости от занимаемого положения в структуре
компании. Обращению по имени немало способствует и отсутствие в
современном английском языке специальных форм обращения,
подобных русскому Вы. Форма единственного числа thou вышла из
употребления в конце эпохи средневековья, и ее исчезновение вряд ли
может иметь исчерпывающее объяснение без обращения к факторам
экстралингвистического порядка, а именно тенденцией к
демократизации межличностных отношений и становлению
горизонтального характера культуры. Этот факт имел огромные
последствия для становления этих отношений. Отсутствие в
английском языке точных эквивалентов русского Вы ставит под
сомнение такие утверждения в языке СМИ, когда, говоря о встречах
между высокопоставленными лицами России и США, журналисты
сообщают, что они общались на ты. С учетом отсутствия в
английском языке точного эквивалента русского Вы, корректнее
говорить, что они обращались к друг другу по имени, что, впрочем, не
абсолютно равно общению на ты.

Речевой акт САМОПРЕЗЕНТАЦИЯ также характеризуется


значительной этнокультурной спецификой, которая обусловлена,
прежде всего, вертикальным или горизонтальным типом культуры, а
также индивидуалистским или коллективистским типом культуры.
Так, как мы уже отмечали выше, в сознании представителя
коллективистской культуры, например, японской, его жизнь и работа
связана с его включенностью в тот или иной коллектив. Поэтому в
речевом акте САМОПРЕЗЕНТАЦИЯ представитель коллективистской
культуры, говоря о себе, непременно сообщит о своей семье,
профессиональной организации или любом другом коллективе, членом
которого он себя ощущает, т.е. сообщит информацию, которая для
представителя индивидуалистской культуры может показаться не
столь релевантной [Wong-Scollon, 1990, p. 288]. Например:
If you ask any Japanese what he does he will invariably answer by
saying ‘I’m a Sony man’, or ‘I work for the Mitsubishi’, instead of saying
that he’s an engineer or an accountant (G. Tullis. T. Trappe. New Insights
into Business).
Существенные различия существуют и внутри горизонтальных
культур, например, американской и английской. Так, в речевом акте
САМОПРЕЗЕНТАЦИЯ в американской культуре, в полном
соответствии с индивидуалистским характером американской
культуры и со значимостью концепта SELFNESS, т.е. уважения к
собственной личности, исключающего принижение собственных
достоинств, существует принцип: “Put your best foot forward”
(Покажи себя в лучшем свете), поэтому американец при
осуществлении данного речевого акта неизменно следует этому
принципу. При этом американец говорит прежде всего о своих личных
успехах и достижениях, а не о коллективе, в котором он находится.
Приведем фрагмент текста, показывающий, как представляет себя
американский профессор Моррис Зэпп, начиная свой доклад на
международной конференции:
“You see before you a man who once believed in the possibility of
interpretation. That is, I thought that the goal of reading was to establish
the meaning of texts. I used to be a Jane Austen man. I think I can say in all
modesty I was the Jane Austen man” (D. Lodge. Small World).
Заменяя неопределенный артикль на определенный, он тем самым
подчеркивает, что ему принадлежит главное место в изучении
творчества этого автора. В другом романе этой трилогии мы встречаем
ту же самооценку этого персонажа, выраженную более изощренно:
“After Zapp the rest is silence” (David Lodge. Changing Places).
При этом обращает на себя внимание фраза I can say in all
modesty, которую вкладывает в уста американского профессора
британский автор Д. Лодж, явно подчеркивая, что подобная манера
самопрезентации, принятая в американской культуре, воспринимается
британцами как самовосхваление (bragging). Британец сделает это
гораздо изящнее, тоньше, в косвенной форме и с чувством юмора и
самоиронии. Приведу пример. Во время стажировки в Кембридже мы
были приглашены на встречу с мэром города, во время которой он
рассказал нам о том, как получил эту должность. Перечислив все
этапы конкурсной борьбы, которую ему пришлось пройти, он
заключил свой рассказ следующей фразой: I turned out to be the only
one, who was the right size for the mayor’s gown (Я оказался
единственным, кому подошла по размеру мантия мэра),
продемонстрировав этой фразой присущее британцам чувство юмора и
самоиронии.
В традиционной русской культуре принято, что высокую оценку
Вам должны дать другие люди, а потому самовосхваление в речевом
акте самопрезентации обычно воспринимается негативно. Данные
этнокультурные различия в идеологии самопрезентации приобретают
особую значимость в межкультурном общении, например, при
написании резюме или в личном интервью при приеме на работу в
транснациональную компанию: если это американская компания,
целесообразно учитывать принятый в их культуре принцип “Put your
best foot forward”, но вряд ли стоит опираться на него при приеме в
другую транснациональную компанию, не изучив предварительно
этнокультурные особенности данного речевого акта в той культуре, к
которой относится эта компания.

Речевой акт ИЗВИНЕНИЕ как одна из основных составляющих


категории вежливости, относится к числу наиболее распространенных
во всех культурах, хотя частотность и ситуации его использования
варьируются. Так, во всех вариантах англоязычной культуры принято
извиняться как перед совершением какого-либо действия, так и после
выполнения действия, которое могло причинить неудобство
окружающим. Принято извиняться перед тем, как задать вопрос или
выразить просьбу: Excuse me, what did you say your name is? Excuse me,
am I speaking to Miss Hamilton? Excuse me, could you tell me the way to
the British Museum? Excuse me, could I have the bill, please!
Стандартными формами извинения за совершенный поступок,
опоздание, невыполнение обещания, нарушения принятого этикета
служат такие формулы, как официальное I beg your pardon и более
частотное I am sorry, сопровождаемое различными
интенсификаторами: really, so, awfully, terribly: I am so awfully sorry; I
am terribly sorry, а также такими конвенциональными предложениями,
выражающими извинение, как: Please, forgive me for being rude (not
keeping my promise, being late); It’s my fault и т.п. При отказе в просьбе
принято извиниться и объяснить причину отказа или неподобающего
поведения. Например:
“Are you going to the theatre? I need a lift.” “Sorry, old man My car
is full. There’s a coach leaving from the bottom of the drive. If you run,
you’ll probably catch it” (D. Lodge. Small World”.
“Sorry, I was rough. But it’s all a bit too much” (I. Murdoch. Bruno’s
Dream).
В ответ на извинения правила вежливости диктуют употребление
таких фраз, как: “It’s really nothing”; “No trouble at all”; “Forget it”;
“It’s OK” (наиболее распространенное в молодежной среде). Приведем
примеры:
“You could look a little pleased,” I remarked from my side of the taxi.
To his credit, his face cleared. “Sorry, darling, I was thinking of something
else” (E. Buchan. Wives Behaving Badly).
В деловой коммуникации принято извиняться за опоздание или
невыполненную работу и объяснять причину. Например:
Barry sauntered into my office, but his greeting was sharp. “What kept
you?”. I cursed inwardly and flushed: I was twenty minutes late. “Sorry,
Barry. The tube”. He glanced at hos Rolex. “You can make it up later”
(E. Buchan. Wives Behaving Badly).
В русскоязычной коммуникации также принято использовать
формулу извинения перед тем, как задать вопрос или обратиться с
просьбой: «Простите, Вы не скажете, как пройти к ближайшей
аптеке?». Стандартные формы извинения за совершенное действие
также во многом аналогичны английским формулам: извините
(простите), пожалуйста; приношу свои искренние извинения и т.п.
Значительно большая степень эмоциональной насыщенности русского
коммуникативного стиля находит свое проявление и в том, что
извинение может сопровождаться такими формулами самобичевания,
не принятыми в западных культурах, как: Ну и дурак же я! Какой же
я идиот!, которые неизменно вызывают недоумение у иностранцев, не
вполне знакомых с этой русской традицией.
Вместе с тем частотность употребления форм извинения в
русской речи значительно уступает английской, что обусловлено
глубинными культурными различиями. Коллективистский характер,
слабое представление о концепте PRIVACY, выработанная долгими
годами привычка мириться с неудобствами проживания в тесной
квартире, переполненностью общественного транспорта и другим
бытовыми неудобствами, с одной стороны, и характерная для русского
национального характера привычка не сдерживаться в выражении
своих эмоций, очевидно, могут служить объяснением того, что русские
редко извиняются перед пассажирами в общественном транспорте или
за свою эмоциональную несдержанность. Вертикальный тип русской
культуры, более значительная статусная дистанция, объясняет тот
факт, что в русской культуре реже, чем в английской начальник
извиняется перед подчиненным, родитель перед ребенком, а учитель
перед учеником. Следует признать, что эта ситуация сегодня меняется,
отношения становятся более горизонтальными, социальная дистанция
сокращается, и учитель, который готов извиниться за свой
некорректный поступок, вызывает гораздо больше уважения, чем тот,
который считает ниже своего достоинства признать ошибку и
исправить ее. Достаточно вспомнить эпизод из «Доживем до
понедельника» − одного из лучших фильмов о школе, в котором
учитель истории убеждает свою коллегу в том, что учитель должен
доказывать ученикам свою состоятельность и свое право называться
учителем.

Речевой акт БЛАГОДАРНОСТЬ также является одним из


важнейших маркеров вежливости. Он широко представлен во всех
культурах и находит свое выражение как в вербальной, так и
невербальной форме. Этот речевой акт используется как в
официальной, так и в бытовой коммуникации, а также как как в
устной, так и в письменной форме, при этом характеризуясь
значительной степенью вариативности в разных культурах.
В британской культуре речевой акт благодарности отличается
чрезвычайно высокой частотностью. Как отмечает Т. В. Ларина,
англичане благодарят так же часто, как извиняются: есть примеры
того, как во время обслуживания покупателя продавец употребил
короткую формулу благодарности не менее 10 раз [Ларина, 2003,
с. 64]. Даже обратившись с вопросом или просьбой и не получив
ответа или помощи, англичанин все равно скажет: “Thanks anyway”.
Говоря о РА благодарности в американской культуре, Линн Виссон
дает краткий совет: «…если вы сомневаетесь, нужно ли благодарить,
смело благодарите: кашу маслом не испортишь» [Виссон, 2003, с. 102].
Формулы благодарности при этом не отличаются разнообразием – это
преимущественно Thank you (Thanks), которые обычно дополняются
различными интенсификаторами: thanks a lot, thanks a million, thanks a
bunch, thank you ever so much, thank you most kindly, a thousand thanks,
how kind (nice) of you и т.п. Например:
“Well, good buy then! Thanks for coming!” “Thanks for everything,
Philip,” Morris says, grasping the other’s hand. “See you in Jerusalem”
(D. Lodge. Small World).
“You need to know that when problems arise, there is no problem in
dealing with them, if you see what I mean”. “Sweet of you, Chris,” I
murmured (E. Buchan. Wives Behaving Badly).
As they stood side by side under the showers washing off the sweat of
persecution, Danny said to the classmate whose magnanimous assistance
would allow him countless extra hours at the keyboard, “Hey, I can never
thank you enough for saving me out there.”
“That’s okay. It’s a stupid test to start with. And I pity anyone who’d
have to listen to that ape give orders for a whole semester (E. Segal. The
Class).
В официальной и письменной речи употребляются более
развернутые формы благодарности: I appreciate your assistance, I am
most grateful to you, I am much obliged и т.п. Например:
“Good morning, Mister Gibbons. My name is Miss Oliphant and I am
the financial clerk. My computer has stopped working and I would be most
grateful if you could see your way to repairing it today. Should you require
any further details, you may reach me on extension five-three-five. Thank
you most kindly.” (G. Honeyman. Eleanor Oliphant is Completely Fine).
Речевые акты благодарности в русской культуре во многом схожи
с английскими. Традиционные русские формы благодарности
включают такие, как: Спасибо! ( в основе которого лежит пожелание
Спаси Вас бог! ) и его варианты: Огромное спасибо! Спасибочки!
Тысяча благодарностей! Премного благодарен! Например:
«Огромное Вам спасибо! Вы меня просто выручили». (А. и Б.
Стругацкие. Понедельник начинается в субботу).
При этом обращает на себя внимание и тот факт, что, уходя из
гостей, русские чаще благодарят не за угощение, а за хорошо
проведенное время («Спасибо большое! Так хорошо посидели,
правда?»), что еще раз подчеркивает, что в традиционной русской
культуре самой большой ценностью является общение. А. Д. Шмелев
пишет: «Главное для русского застолья – не поесть и даже не выпить,
а, разомлев от хорошей выпивки и закуски, открыть свою душу»
[Шмелев, 2002, с. 169].
Исследовали отмечают, что, как правило, английские
традиционные формулы благодарности нередко оказываются более
развернутыми, поскольку часто сопровождаются оценочными
репликами: “Thanks for the party. The dinner was really delicious.”
Длина речевого акта, т.е. стандартное количество реплик может
различаться в разных культурах. Так, например, стандартная форма
благодарности за подарок в американской культуре обычно не
ограничивается одной репликой благодарности, а включает, как
минимум, две реплики, например: “How gorgeous! How did you know
it’s just the thing I wanted?” При этом вторая реплика, грамматически
оформленная как вопрос, не требует ответа, а лишь выражает
косвенный комплимент дарителю относительно его способности
предугадывать желание получателя, что приводит к большей степени
интимизации общения (Expressing intimacy. Mind reading). В сфере
выражения благодарности в американской культуре частотными также
являются отсроченные формы косвенной благодарности, т.е.
упоминание о полученном подарке спустя некоторое время после его
вручения. Например: “The flower you gave me is still blossoming”. Еще
одной формой отсроченной благодарности являются Thank you letters,
которые, как правило, пишутся на специальных открытках и
посылаются после посещения какого-либо семейного или иного
торжества, после получения подарка или помощи. Приведем в
качестве примера такие письма:
Речевой акт БЛАГОДАРНОСТЬ также отличается значительной
культурной специфичностью. Так, в Японии, Китае и Корее вместо
благодарности за обед принято извиняться перед хозяйкой за
причиненное беспокойство, а специфической реакцией на
благодарность, приводящей в замешательство иностранцев, не
знающих этой особенности, является ответная реакция также в форме
извинения. Так, китайская (японская или корейская) хозяйка в ответ на
благодарность гостей за хороший прием и великолепный обед, может
ответить словами извинения и обещанием в следующий раз лучше
подготовиться к приему гостей, т.е. использует характерную для
восточных культур тактику собственного принижения, умаления
сделанного, что является специфической формой реализации максимы
скромности и принципа вежливости.
Сопоставительный анализ официальных форм выражения
благодарности в письменном дискурсе также выявляет значительные
различия между западными и восточными культурами. Так, например,
в академическом дискурсе во введении к монографии или учебнику
принято благодарить людей, которые так или иначе участвовали в
подготовке работы, при этом обращает на себя внимание как объем,
так и характер выражения благодарности в плане ее эмоциональной
насыщенности. Так, в работах британских и американских авторов
благодарность (acknowledgement), как правило, занимает от половины
до полутора страниц и, хотя слова благодарности, в полном
соответствии со спецификой данного РА, содержат эмоциональую
тональность, но она носит достаточно сдержанный характер.
Например: A SIMPLE “THANK YOU” We begin, as we do with every new
edition, with a simple “thank you.” Our gratitude is directed at all those
educators and students who have seen our book through twelve previous
editions. We are not being prosaic or trite when we make known our pride
in this extraordinary honor. Hence, we trust you can understand why we
are excited about this new edition and want to begin by expressing our
appreciation to the thousands of individuals who have found something of
value in past presentations (Intercultural Communication. A Reader).
В работах представителей восточных культур раздел
acknowledgement часто имеет гораздо больший объем и, как правило,
отличается большей степенью эмоциональной насыщенности. Так, в
монографии, посвященной имплицитности в дипломатическом
дискурсе, раздел acknowledgement занимает четыре (!) страницы и
отличается большой степенью эмоциональной насыщенности.
Приведем фрагменты из этого раздела: “The influence of Dr. Chunshen
Zhu on this PhD dissertation can never be overestimated. Dr. Zhu’s
expertise, wisdom, and witticism have made my PhD study at the City
University of Hong Kong a bitter-sweet, and yet enlightening experience.
As my academic advisor, Dr. Zhu generously offered his insights into the
research question, translating implicitness in Diplomatic Discourse, and
walked me through the staggering stages of my research. As my
philosophical mentor, Dr. Zhu meticulously (and sometimes painstakingly, I
guess) guided me in the hard times when frustration and depression seemed
to be the order of the day. The eye-opening suggestions and mind-
sharpening consultations given by Dr. Zhu have covered the details, no
matter how negligible I had previously thought of them, in my presentations
and writings. <…> I owe the debt of thanks to my fellow PhD students and
colleagues in the program. Miss (now Dr.) Hui Wang, Miss Yuanyuan Mu,
Ms. Ying Cui, Miss Beibei Lin, Miss Jing Cao, and Mr. Chengzhi Jiang
have been a great part in the past four years of my PhD pursuit. Their
agreeable company has made the time at the City University of Hong Kong
more enjoyable with dinner parties, birthday celebrations, and hiking tours.
Their kind support at the time when I was down has sustained me through
the rainy and gloomy days. Their warm encouragements at the time when
my research seemed to have entered a dead-end alley have spurred me to
carry on. Words cannot express my gratitude and love for my family. I am
thankful to my parents for staying with my wife and daughter to deal with
the share of daily routine that should have been rested on my shoulders. I
owe to my wife and my daughter the debt of physical presence in times of
need. A man is supposed to cleave to his wife and they shall become one
flesh. In the past four years, my absence has put the burden of family chores
and the task of taking care of my daughter on my wife. She did a great job.
She also did a great job of sharing with me the ups and downs in life, hers
and mine. I am grateful she is my wife. As the son, the husband, and the
father, my debt of emotion and affection to my parents, my wife, and my
daughter cannot be measured and paid off. Without their love, support, and
devotion, this dissertation would never have come out” (Zhang, J. The
Implicitness Constructed and Translated in Diplomatic Discourse: А
Perspective from Grammatical Metaphor).
Что касается реакции на речевой акт благодарности, то он также
отличается значительной национальной спецификой. В ответ на
благодарность англоязычный партнер по коммуникации обычно
отвечает фразами You are welcome! Always welcome! Pleasure! The
pleasure was all mine! Thank you! (что соответствует русскому «Это
Вам спасибо!») А в ответ на благодарность за незначительную услугу
вы чаще всего услышите: Don’t mention it! No problem! No big deal! It’s
really nothing! Ответом на благодарность в русской культуре служат
такие формулы, как «Не за что!»; «Не стоит благодарности!»;
«(Всегда) пожалуйста!»; «Пустяки!»; «Обращайтесь!» (очевидно,
аналог английского Welcome!) При этом эквивалентом русского
«Пожалуйста!» в ответ на благодарность является не Please (как
говорил персонаж одной из наших комедий), а Welcome! или Pleasure!
В официальном стиле так же, как в английском, обычно используются
развернутые формы благодарности типа Let me express my most sincere
gratitude for your generosity!

Речевой акт КОМПЛИМЕНТ играет важную роль в


коммуникации, поскольку он служит средством манифестации
внимания, уважения к партнеру по коммуникации. Как пишет
Т. В. Ларина, при помощи комплимента «говорящий не только (или
даже не столько) выражает свое восхищение собеседником, сколько
дарит ему своеобразный коммуникативный подарок: оказывает
внимание ему, подчеркивает его значимость» [Ларина, 2009, с. 362].
Не случайно, характеризуя данный речевой акт, Дж. Холмс (J. Holmes)
метафорически именует его social lubricant (смазочный материал,
обеспечивающий гладкое общение) [Holmes, 1988, p. 486]. В основе
данного речевого акта лежит оценка, что обусловливает диффузный
характер иллокутивного компонента данного речевого акта,
обусловленный тем, что векторы иллокуции могут быть направлены в
разные стороны. Используя комплимент, говорящий намеревается
подбодрить, поддержать адресата, вселить в него уверенность в
успехе, а с другой стороны, может использовать комплимент для
достижения своих личных целей, намеренно льстя партнеру по
коммуникации и рассчитывая таким образом использовать
комплимент для достижения собственных целей. Эта
разнонаправленность векторов иллокуции комплимента обусловливает
его перлокутивную неоднозначность, т.е. разные реакции на
комплимент: он может восприниматься адресатом как заслуженная
похвала, поощрения, а может восприниматься как лесть и вызвать
отрицательную реакцию, отличающуюся от той, которая ожидалась
говорящим.
Данный речевой акт отличается значительной степенью
этнокультурной вариативности. Так, по мнению специалистов, в
англоязычном общении комплименты используются значительно
чаще, чем в русскоязычном, что обусловлено как фактором
вежливости, в основе которой, как мы уже отмечали, лежит принцип
сохранения лица т.е. стремление оставить о себе хорошее впечатление
внимательного и уважительного партнера по коммуникации. Это
объясняет и частотное использование т.н. квази-комплиментов,
которые, как и в случае благодарности, являются лишь данью этикету.
Например:
“You are in great shape, Hilary.” Morris said, but in truth she wasn’t
(D. Lodge. Small World).
Комплимент нередко рассматривается как обязательный
компонент корпоративной культуры, который подлежит
обязательному исполнению. Обратимся к следующему примеру:
“You seem a bit pale.” <…> Barry grinned at me over Deb’s head.
“She gives cracking dinner. She is a wife and mother. She looks good.” (E.
Buchan. Wives Behaving Badly).
В данном фрагменте текста представлен разговор между
сотрудниками компании. Когда один из них говорит женщине, что она
выглядит бледной, что соответствует истине, другой тут же
поправляет его и говорит, что она прекрасная жена и мать и выглядит
хорошо. И хотя он говорит о ней в третьем лице, этот комплимент
адресован ей.
Характерной языковой особенностью комплимента в
англоязычной культуре является широкое использование различных
интенсификаторов, с помощью которых реализуется прием
преувеличения (overstatement). Описывая коммуникативный стратегии,
используемые при выражении согласия / несогласия, Дж. Лич
использовал следующую формулу: «используйте преуменьшение в
случае разногласий в споре» и «используйте преувеличение в случае
согласия» [Leech, 1983, с. 132]. Можно полагать, что эта формула
применима к речевым актам похвалы или комплимента, с одной
стороны, и порицания или неодобрения, с другой, и ее суть можно
кратко сформулировать следующим образом: в случае похвалы или
комплимента не стесняйся в оценке, хвали даже больше, чем человек
заслуживает, а в случае неодобрения будь сдержан в оценке. При
выражении комплимента широко используются такие
интенсификаторы, как very, absolutely, wonderfully, immensely и т.д., а
также оценочные существительные прилагательные с ингерентной
семой интенсификации: perfect, great, brilliant, awesome, terrific, lovely,
cute, fabulous, gorgeous, wonderful и т.д. Приведем примеры из текстов:
“Yeah, Rossi. You’re what this place is all about. You’ve got one thing
they can't buy, and it galls the hell out of them. They’re jealous because
you’ve got real talent.”
Danny was quiet for a moment. Then looked at Andrew and said softly,
“You know, Eliot, you’re a really good guy.” (E. Segal. The Class).
“It was a brilliant piece of work,” said Cedric Whitman, as he met
with Sara in Boylston Hall for their last tutorial. “I don’t think I’m being
indiscreet if I tell you that my view is shared by everyone in the department
who read it. Actually, I’d go as far as to say it’s got the makings of a
doctoral dissertation.” (E. Segal. The Class).
При этом объектом комплимента может быть внешность человека
(You are looking gorgeous!), его интеллектуальные способности (How
shrewd you are!), черты его характера (You are such a good mixer!), его
дом (Yours is the best house I’ve ever seen!) , продукты его творчества,
его профессиональные качества (You are a real profy), манера его
поведения (Your manners are just perfect!) и т.п. В американской
культуре широко используется такая форма комплимента, как “You
are a very special person”, в которой иногда достаточно сложно
выделить точный объект комплимента.
С учетом принципа overstatement, широко используемого в
речевом акте КОМПЛИМЕНТ в англоязычной культуре, следует
помнить, что не следует воспринимать эти оценки буквально, чаще
всего это − просто дань вежливости.
Работая в мультикультурных группах, где могут быть
американские учащиеся, следует помнить, что похвала или
комплимент может быть только вербальной, не следует гладить
ребенка по голове, как это иногда делают у нас в России, поскольку
это может быть истолковано превратно. Кроме того, в американской
культуре мужчина сегодня должен быть архиосторожным при
использовании комплиментов по отношению к женщине, поскольку
слишком яркий комплимент может быть ложно интерпретирован как
попытка сексуальных домогательств (sex harassment), и ему придется
иметь дело с судом.
В русскоязычном общении комплименты также используются
довольно часто, хотя этот речевой акт реже используется из
соображений вежливости, а потому квазикомплименты используются
реже, чем в англоязычной культуре. Русские гораздо реже используют
прием преувеличения, поскольку он может вызывать отрицательную
реакцию и может быть воспринят как лесть. Значительные различия,
прослеживаются и в характере реакции на комплимент. Русские
довольно часто прибегает к приему преуменьшения высказанной
высокой оценки. Так, в ответ на комплимент: «Какое у Вас чудесное
платье!» мы нередко можем услышать: «Да что вы, ему уже лет
десять, купила как-то на распродаже».
Заслуживают внимания данные сопоставительного исследования
реакции на комплимент американских и китайских студентов,
проведенного К. Ченом, позволившие выявить существенные
различия, обусловленные разными культурными ценностями. Как
показал проведенный им сопоставительный анализ, американские
студенты чаще всего благодарят за комплимент, отвечают
комплиментом, а также могут добавить комментарий, иногда
юмористический, а китайские студенты после слов благодарности
чаще всего принижают высказанную оценку, используя характерную
для восточных культур тактику denigration (очернения, принижения).
Так, в ответ на фразу You look great today! наиболее типичным ответом
американцев был Thank you, you look terrific too, а китайцы чаще всего
отвечали фразами Thank you, but I know I am old and don’t look nice
[Chen, 1993].
В американской культуре комплимент чаще воспринимается как
вполне заслуженная оценка и повышает самооценку, а потому адресат
часто добавляет к комплименту собственный комментарий. Так, в
ответ на комплимент коллег по поводу ее блузки преподавательница
школы, в которой я работала, поблагодарила и с гордостью добавила,
что у нее есть большой набор блузок, которые она ежедневно меняет с
Дня Благодарения до Рождества. В подобной реакции находит свою
манифестацию принцип “Put your best foot forward”, о котором мы уже
упоминали при описании речевого акта самопрезентации.
Из сказанного необходимо сделать вывод, что при использовании
этого весьма частотного речевого акта следует помнить, что
непривычная реакция на Ваш комплимент может быть обусловлена не
низким уровнем воспитанности собеседника, а этнокультурной
спецификой данного речевого акта. При этом всегда также следует
помнить, что реакция на комплимент может быть обусловлена не
только культурными конвенциями, но и индивидуальными
особенностями конкретной личности.
3.3. Национально-культурная специфика РА,
реализующих стратегию дистанцирования между участниками
общения: просьба, совет, приглашение, публичные директивы

Как мы уже отмечали, говоря о категории вежливости, П. Браун и


С. Левинсон предлагают различать позитивное лицо и негативное
лицо, и, соответственно, негативную вежливость и позитивную
вежливость, которые лежат в основе использования коммуникативных
стратегий и тактик при осуществлении речевых актов [Brown,
Levinson, 1987]. Стратегии сближения, реализуемые в таких речевых
актах, как обращение, извинение, комплимент, благодарность, как
было показано выше, направлены на сокращение дистанции между
участниками коммуникации. Стратегия дистанцирования находит
свою реализацию в директивных речевых актах, которые относятся к
т.н. face-threatening (ликоущемляющим), поскольку они направлены на
побуждение адресата к тем или иным действиям, и поэтому для
достижения цели говорящий должен быть предельно внимательным
для того, чтобы не нарушать личное пространство говорящего и не
получить отказ. А поскольку личное пространство, в основе которого
лежит концепт PRIVACY, характеризуется значительными
этнокультурными различиями, эти различия наиболее четко
проявляются именно в сфере директивных речевых актов, к которым
относятся такие РА, как приглашение, просьба, приказание, совет,
предостережение, и публичные директивы. В англоязычном
сообществе, построенном на так называемых горизонтальных
отношениях, т.е. отношениях, в основе которых лежит признание
социального равенства между людьми независимо от их социального
статуса или занимаемой должности, имеет место чрезвычайно высокая
степень чувствительности к языковому оформлению побудительных
высказываний. Так несмотря на то, что существует
специализированная грамматическая форма для выражения
побуждения – императив, частотность ее использования в разных
культурах значительно различается, и на ее выбор влияют не
грамматические, а этнокультурные факторы. Широко известно
высказывание Б. Рассела о том, что «если слушателем является раб,
ребенок или собака, результат достигается проще всего с помощью
повелительного наклонения» [Рассел, 1999, с. 22]. А поскольку
слушателями чаще всего являются не только три перечисленные
категории, из сказанного следует, что помимо повелительного
наклонения, существуют иные формы выражения побуждения, выбор
которых обусловлен особенностями коммуникативного стиля,
принятого в конкретной культуре. При этом минимальное
варьирование наблюдается в таком директивном речевом акте, как
приказ в силу того, что он требует обязательного выполнения и не
оставляет говорящему права выбора, а потому для выражения приказа
используется преимущественно императив как прямой речевой акт, но
даже в этом речевом акте англоговорящие могут обращаться к
косвенным формам его выражения, как в следующем примере:
“Thanks, Brian. I expect you’ve got work to do”. Everthorpe departed
with obvious reluctance (D. Lodge. Nice Work). 
Начальник приказывает своему служащему уйти, используя для
этого констатив – повествовательное предложение, напоминающее о
том, что у подчиненного есть работа, которую нужно выполнять.

Для выражения речевого акта ПРОСЬБА в английском языке


существует достаточно широкий набор форм, различающихся
степенью прямоты выражения иллокутивного намерения.
Исследователи выделяют три уровня прямоты: 1) наиболее
эксплицитный, на котором используются такие формы, как
побудительное наклонение (Do the room, please), перформативные
глаголы (I request you obey rules) и т.н. hedged performatives (I would
like you to make you meaning clear); 2) косвенные речевые акты, куда
относятся различные типы вопросительных предложений, снижающих
категоричность побуждения (could you, would you, why not?);
имплицитные, скрытые просьбы (hints), которые могут выражаться как
вопросом (Why is the window open?), так и констатацией (It’s cold in
here). По мнению исследователей, эти три уровня прямоты просьбы
носят достаточно универсальный характер, а частотность их выбора
определяется особенностями этностиля коммуникации [Blum-Kulka:
URL].
Данная особенность грамматического оформления директивных
высказываний, т.е. использование косвенных форм побуждения,
становится особенно очевидной при сопоставлении английского языка
с другими языками и культурами. Так, например, наблюдения Мишель
Розальдо над коммуникативным поведением илонготов (одной из
этнических групп, проживающей на территории Филиппинских
островов), показали, что наиболее частотными в речевой деятельности
данной этнической группы являются прямые директивные речевые
акты, поскольку в основе общения данной этнической группы лежит
тезис о том, что именно директивные высказывания служат залогом
успешного общения. По мнению исследователя, данная особенность
коммуникативного поведения илонготов обусловлена тем, что
основной целью общения в их языковом коллективе является не
столько обмен мыслями и мнениями, сколько необходимость в
информации о том, что и когда необходимо делать [Rosaldo, 1990].
Для англоязычной культуры, в основе которой лежит принцип
индивидуализма, автономии личности, горизонтальный тип
отношений, наиболее частотным средством выражения просьбы
традиционно считаются косвенные речевые акты – вопросительные
предложения типа Would you mind passing the gravy? Could I ask you to
give me a lift? При этом просьба, как видно из примеров, может быть
ориентирована как на слушателя, так и на говорящего.
Дополнительными средствами снижения категоричности могут
служить использование please (Could I have an icecream, please?),
отрицания (I wonder if you wouldn’t mind switching off the radio?),
прошедшего времени глагола (I was wondering if you could give me a
hand in mixing the salad?), использования сослагательного наклонения
(It would be great if you tidied up the room), деперсонализации просьбы
(It might not be a bad idea to have a bite).
Так, например, в англоязычном педагогическом дискурсе
наиболее частотными формами директивных высказываний являются
следующие: “Why don’t we do it right now?”, “Let’s read it again”,
“Now we’ll discuss the text”, в которых говорящий включает себя в
выполнение действия, что делает высказывание менее категоричным.
Вместе с тем это не исключает использования императивных
форм при общении в кругу семьи, с близкими, в сфере обслуживания.
Приведем примеры из текстов.
Please, ask them to go away, Jane (J. Moyes. The Ship of Brides).
Look at me, Nathan. Look at me. Tell me the truth (E. Buchan. Wives
Behaving Badly).
Кроме того, обращает на себя внимание и тот факт, что в текстах
современных авторов императив для выражения просьбы встречается
значительно чаще, чем в текстах классических авторов. Это может
быть свидетельством большей степени демократизации общества,
стиранию различий между разными между разными социальными
группами, установлению горизонтальных отношений в обществе, что
не может не находить своего отражения в коммуникативных
практиках. Уместно вспомнить, что английский язык не всегда имел
такую широкую палитру средств косвенного выражения просьбы. Так,
в пьесах У. Шекспира формы императива в речевом акте просьбы
используются очень широко. По мере усложнения отношений между
различными сословиями происходило движение от прямых способов
выражения просьбы к косвенным (подробно см: [Вежбицкая, 2007,
с. 152]). Можно предположить, что сегодня имеет место
противоположная тенденция – использование прямых способов
выражения просьбы вместо косвенных как показатель горизонтальных
отношений между членами общества.
Для русскоязычной культуры, коллективистской в своей основе,
принцип автономности личности и концепт PRIVACY не играют такой
значимой роли, как в англоязычной культуре, и потому необходимость
использования стратегии дистанцирования для осуществления
речевого акта ПРОСЬБА не является столь же насущной, как в
англоязычной культуре. Как подчеркивает Т. В. Ларина, обращение с
просьбой является вполне естественным актом в коллективистской
культуре, где говорящий рассчитывает на готовность партнера по
коммуникации откликнуться на просьбу [Ларина, 2009, с. 234]. Это
объясняет более широкое использование прямых способов выражения
просьбы, в первую очередь побудительного наклонения.
Манифестацией принципа вежливости в таких случаях является не
косвенный речевой акт, как в английском языке, а такие маркеры
вежливости, как пожалуйста, будьте добры (Пожалуйста, позвони
мне завтра), отрицание (Вы не подскажете, как мне найти
консультанта?), косвенные формы наклонения (Я хотел бы получить
консультацию), уменьшительные и ласкательные формы обращения
(Сестричка, подойди, пожалуйста). Наряду с прямым речевым актом,
могут, хотя и с меньшей частотностью, чем в английском,
использоваться и косвенные речевые акты. Например:
Было бы очень хорошо, если бы кто-то занялся починкой
конвейера. <…> Эдик, давай-ка вместе, сосредоточенно. <…>
Ребята, помогайте все, кто умеет [А. и Б. Стругацкие. Понедельник
начинается в субботу].
В русскоязычном педагогическом дискурсе наиболее частотными
являются прямые директивные высказывания с глаголом в форме
повелительного наклонения, что частично обусловлено вертикальным
характером отношений между членами общества: учитель занимает
более статусную позицию по отношению к ученикам. Эта
коммуникативная конвенция переносится и на иноязычную речевую
деятельность. Как показало анкетирование и наблюдение за речевым
поведением учителей английского языка, в их англоязычном
педагогическом дискурсе также преобладают прямые директивные
речевые акты.

Речевой акт ПРИГЛАШЕНИЕ занимает особое положение в


группе директивных речевых актов. С одной стороны, его иллокуция
направлена на сокращение коммуникативной дистанции между
участниками коммуникации и желание продолжать отношения, а с
другой, использование форм императива для выражения приглашения
дает основания для его отнесения к директивным речевым актам,
которые характеризуются значительной степенью этнокультурной
специфичности, и недостаточный учет этой специфики может
привести к коммуникативным неудачам.
Прежде всего, как отмечают исследователи, необходимо четко
разграничивать между истинными приглашениями и т.н. квази-
приглашениями, которые иногда являются лишь данью вежливости,
благодарностью за оказанный прием и являются, по сути дела,
завершающим компонентом речевого акта прощания. Вспоминаю одну
из приглашенных к нам преподавателей английского языка из США,
которая работала в МГЛУ и изъявила желание посмотреть Сибирь.
После завершения своего визита она горячо поблагодарила нас за
оказанный теплый прием и пригласила нас к себе в Калифорнию, не
оставив при этом своего адреса. Языковыми маркерами таких квази-
приглашений обычно служат такие фразы, как “I’ll be happy to meet
you again some day”, “Perhaps, we’ll have lunch together one of these
days”. Как отмечает О. А. Леонтович, подобные фразы нередко вводят
в заблуждение русских коммуникантов, которые могут почувствовать
обиду или оскорбление, когда не получают после этого предложения о
времени и месте встрече [Леонтович, 225, с. 289].
Квазиприглашения нередко используются и в таких ситуациях,
когда говорящий по той или иной причине избегает встречи с кем-то,
но, следуя правилам вежливости, старается сохранить при этом лицо.
Обратимся к примеру:
‘Hi’ I said. ‘I just wanted to know how things were.’
‘Oh, Rose,’ she said as if she was trying to place me – remember me,
even. ‘How are you?’
‘Not terrific. I just wanted to touch base. See how you were. Perhaps
have lunch. I owe you one and it would be on me. We could meet
somewhere neutral.’
‘Things are very busy,’ she said quickly. ‘Timon is putting on pressure.
We don’t have a moment to call our own. I suppose you want to know how
Minty’s doing’
The trouble was, I did.
‘Early days there.’ Mauve was guarded. ‘Look, I would like to have
lunch … sometime, but I’m too busy at the moment to make any plans. The
one free day I can see in the near future I’ve earmarked for the hairdresser.
I must go. I need to have the grey hairs seen to.’ She gave a short laugh. ‘I
daren’t let them show. But Rose, do keep in touch’ (E. Buchan. Revenge of
the Middle-Aged Woman).
На неискренний характер данного приглашения указывают такие
маркеры, как пауза в разговоре, после которой следует наречие
sometime, а затем – попытка найти причину тому, что встреча не может
состояться в ближайшее время. Приведем еще один пример такого
квазиприглашения:
“One o’clock. But Minty, if you feel you want some time to yourself,
which I am sure you do, just send Dad and the twins over” (E. Buchan.
Wives Behaving Badly).
В данном примере женщина, следуя правилам этикета,
приглашает к себе новую жену своего отца, тут же предлагая ей
возможность отказаться от приглашения, поскольку не очень хочет
видеть ее в своем доме.
В случае осуществления речевого акта истинного приглашения
англоговорящие могут использовать различные формы, следуя при
этом главному правилу − не нарушать личное пространство
собеседника, давая ему право выбора. Именно поэтому акту
приглашения нередко предшествует своеобразное вступление в виде
вопроса или комментария, направленное на то, будет ли свободен
человек в это время или насколько ему интересно предполагаемое
мероприятие. Например:
“What are you doing for the rest of the day, Eleanor? Raymond asked
gently … “Listen. I’m going to my Mum’s just now. Do you fancy coming
with me?” Raymond said as I was turning towards the gate (G. Honeyman.
Eleanor Oliphant is Completely Fine).
Такое вступление, как отмечает Г. В. Елизарова, продиктовано
правилом негативной вежливости: оно дает возможность
приглашаемому «сохранить лицо», сославшись на занятость
[Елизарова, 2001, с. 83]. Например “This college is so beautiful,” she
said. “It’s like another century”. “Which reminds me,” Bob replied,
ignoring his non sequitur, “are you busy next weekend?” “Yes,” she
replied. He was crushed (E. Segal. Man, Woman, and Child).
В английском языке имеется достаточно богатый арсенал
языковых средств осуществления данного речевого акта, выбор
которых зависит от ситуации общения, характера отношений между
коммуникантами, степени их знакомства и т.п. Наиболее частотными
формулами приглашения являются прямые и косвенные вопросы типа
Would you like to see the new movie? How about having a trip to the hills?
Why don’t we have a dance? I was just wondering if we could go hiking
together? Приведем примеры из текстов:
“Don’t be silly, tennis is a game. If I actually worked at it, it would
become a job. Now, where would you like to have dinner tonight?”
“I don’t know. Any suggestions?”
“How about going to Rougemont for a fondue? It’s my turn to invite
you anyway.” (E. Segal The Class).
“He’s coming to stay with me at mine for a couple of weeks, just till he
gets confident with the walking frame,” his daughter Laura said. “We’re
having a wee party to celebrate! You’re both invited, of course,” she added,
somewhat less than enthusiastically… “This Sunday?” I said. “Now,
Eleanor, don’t you dare say you’re busy,” Sammy said. “No excuses. I want
you both there. End of it”…. Seven o’clock on Sunday, yeah? Don’t bring
anything, just yourselves.” (G. Honeyman. Eleanor Oliphant is Completely
Fine).
При этом обращает на себя внимание довольно настойчивая
форма приглашения в последнем примере. Настойчивость говорящего
обусловлена тем, что он хочет отблагодарить своих собеседников за ту
заботу, которую они проявили к нему, когда он был болен.
В неформальном общении между близкими людьми достаточно
часто используются и императивные формы. Например: “What do you
hear about a restaurant called Harvest?” “Uh, it’s quite good.” “Let’s go
then, shall we?” (E. Segal. Man, Woman and Child).
Формой косвенного, скрытого приглашения могут служить
повествовательные предложения, как в следующем примере: “I make
very good stakes.” “Are you inviting me?” “Well, actually, yes” (N. Sparks.
Message in a Bottle). Журналистка из Чикаго пытается найти человека,
которые отправил послание своей любимой в бутылке. Найдя его этого
человека и проведя с ним день на его шхуне, она намеренно оставляет
на шхуне свою куртку. Он приносит куртку и хочет пригласить ее к
себе, но боясь получить отказ, он выражает свое приглашение в
косвенной форме, и ей остается лишь эксплицировать смысл его слов.
В русской культуре приглашение чаще осуществляется в прямой
форме, и основным средством выражения приглашения служат
побудительные предложения с глаголом в императиве и формой
побуждения к совместному действию «давай (те)»: Приходите завтра
на ужин! Давайте сходим в театр на выходных! Пошли ужинать!
Такая форма выражения приглашения в русском языке обусловлена
прежде всего коллективистским характером культуры, гораздо
меньшей, по сравнению с англоязычной культурой, значимостью
концепта ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО, а вежливость приглашениям
придает употребление волшебного слова пожалуйста: Пожалуйста,
приезжайте в субботу на дачу! Будет весело!
Англоязычным коммуникантам, не знающим эту особенность
русской культуры, принятые формы выражения приглашения могут
показаться излишне настойчивыми, а знание этой особенности
поможет успешности коммуникации.
Формы выражения приглашения в восточных культурах
отличаются высокой степенью имплицитности, что иногда приводит в
замешательство европейцев. Так, польский кинорежиссер Кшиштоф
Занусси рассказывает, как перед его поездкой в Японию к нему
обратился японский студент с просьбой взять сувенир для бабушки с
дедушкой и отправить его почтой из Токио. Режиссер выполнил
просьбу студента и через некоторое время получил от них письмо на
японском языке, смысл которого оставался для него неясен и после
перевода. В буквальном прочтении оно гласило: отправители не смеют
и мечтать о том, что его тень когда-либо упадет на забор их скромного
дома. Как пояснил переводчик, таким образом дедушка и бабушка
студента приглашали режиссера в гости [Толковый словарь
кинорежиссера Кшиштофа Занусси, 2017, с. 15].
Таким образом, можно заключить, что для успеха межкультурной
коммуникации необходимо знание национально-культурной специфики
этого частотного речевого акта, при этом особо подчеркнем, что это
должны быть знания специфики обеих взаимодействующих культур.

Речевой акт СОВЕТ широко распространен в русском языке и


русскоязычном речевом общении, что, очевидно, обусловлено прежде
всего коллективистским сознанием и общинностью традиционной
русской культуры.
Лексема совет, как отмечает Л.В. Топка, восходит к церковно-
славянскому съвЂтъ (совещание) и отражает типичное явление
традиционной русской культуры. Её корневая морфема вЂтъ (совет,
договор) / вЂче (народное собрание в древнем Новгороде) выражает
идею соборности, в приставка съ («с, вместе с») – идею взаимности,
совместного действия [Топка, 2011, с. 137]. Как отмечает
Н.В. Уфимцева, описывая этноспецифические особенности русского
языкового сознания, оно отличается тем, что одновременно
направлено и на себя, и на другого человека, в котором оно видит
прежде всего друга, что позволяет охарактеризовать русское языковое
сознание как «другоцентрическое» [Уфимцева, 1996, с. 160], а о
друзьях следует заботиться как о себе, что и объясняет популярность и
частотность данного речевого акта. «Совет да любовь!» – такой наказ
дают молодоженам во время свадьбы, и для него трудно найти точный
английский эквивалент.
Для англоязычной культуры, индивидуалистской в своей основе,
данный речевой акт менее характерен: не принято давать совета, если
об этом специально не просят, и на этой основе существует четкое
разделение советов на т.н. запрашиваемые (solicited) и
незапрашиваемые, или непрошенные (unsolicited). В случае данного
речевого акта англоговорящие коммуниканты следуют принципу: Give
not counsel or salt till you are asked. Можно предположить, что
непопулярность данного речевого акта обусловлена прежде всего
значимостью личного пространства в англоязычной культуре: давать
непрошенный совет означает вторгаться в личное пространство
другого. Кроме того, непопулярность данного речевого акта
обусловлена и тем, что в англоязычной культуре, как британской, так и
американской и канадской, закреплено мнение о том, что необходимо
воспитывать в других способность самостоятельно принимать
решения и нести ответственность за принятые решения. Вспоминаю
случай из собственной практики межкультурного общения. В начале
90-х, когда наш вуз только начинал программу академического обмена
с Университетом Северной Аризоны (г. Флэгстафф, Аризона) и я
встречала в Москве первую группу американских студентов. На
улицах Москвы, в местах большого скопления иностранных туристов
нашим гостям настойчиво предлагали различные русские сувениры.
Мне хотелось оградить наших гостей от возможных подделок и
обманов, а потому я все время пыталась советовать им не делать
покупки на улицах у сомнительных лиц. После моих нескольких
попыток повторить свой совет одна из членов группы, не обращаясь
прямо ко мне, вслух выразила мнение о том, что лучше позволить им
один раз сделать ошибку и вынести из этого урок, чем навязывать им
свои советы и предостережения. Правда после того, как одного из
студентов обманули во время такой покупки, он всё стал
прислушиваться к моим советам.
В целом в американской и английской культуре принято давать
востребованные (solicited) советы, которые в таком случае являются
ответом на просьбу. Например: Andrew had been gliding for almost three
years now, flitting like a bee from major to major (English, American
studies, even Ec. For a few silly weeks). But now his senior tutor sent him
an ultimatum: he had to choose a subject and stick to it. Knowing that he
had to graduate from Harvard with a degree in something, he was panicked
into seeking professional advice (E. Segal. The Class).
И даже в тех случаях, когда за советом обращаются, англичанин
(или американец) не всегда с готовностью откликается, поскольку это
накладывает на дающего совет ответственность за судьбу другого
человека. Это блестяще показал в своем рассказе “The Happy Man”
(«Счастливый человек») прекрасный знаток британского характера
Сомерсет Моэм. Рассказ открывается рассуждением автора о том, что
он всегда сомневался, прежде чем решиться дать кому-то совет и
помнит только один случай, когда его совет оказался полезным.
Обратимся к короткому отрывку из этого рассказа:
Once I know that I advised well.
I was a young man, and I lived in a modest apartment in London near
Victoria Station. Late one afternoon, when I was beginning to think that I
had worked enough for that day, I heard a ring at the door. I opened the
door to a total stranger. He asked me my name and I told him. He asked if
he might come in. <…>
“I hope you don’t mind my coming to see you like this”, he said. My
name is Stephens and I am a doctor. You’re in the medical, I believe?”
“Yes, but I don’t practice.”
“No, I know. I’ve just read your book about Spain and I wanted to ask
you about it.”
“It’s not a very good book, I’m afraid.”
“The fact remains that you know something about Spain and there’s
no one else I know who does. And I thought perhaps you wouldn’t mind
giving me some information.”
“I shall be very glad.” (S. Maugham. The Happy Man).
Понимая, что он нарушает привычные нормы британского
этикета, приходя без приглашения в дом к незнакомому человеку,
посетитель пытается объяснить свой визит тем, что оба они – врачи и
что он читал книгу С. Моэма об Испании. Уклончивые ответы
С. Моэма (“Yes, but I don’t practice”, “It’s not a very good book, I’m
afraid”) имплицируют его нежелание давать какие-либо советы
незнакомому человеку, и только когда незнакомец повторяет свою
просьбу, С. Моэм вынужден согласиться. Обращает на себя внимание
и тот факт, что посетитель не произносит слова advice (совет), а
говорит, что пришел за информацией об Испании и о возможности для
англичанина найти там работу врача, однако его последующие фразы
показывают, что он собирается кардинально поменять свою жизнь и
ему просто необходим чей-то совет.
“Is it madness to give up a safe job for an uncertainty?” <…> If you
say take it, I will; if you say stay where you are, I’ll stay.” (S. Maugham.
The Happy Man).
И даже в тех случаях, когда говорящий абсолютно уверен в том,
что его рекомендация или совет только пойдут на пользу собеседнику,
англичане предпочитают выбирать косвенную форму совета, избегая
употребления императивных конструкций. Приведем пример такого
косвенного совета.
В своем романе “Notes from a Small Island” Билл Брайсон
вспоминает о том, как по приезде в маленький английский городок
поздно ночью ему не удалось устроиться в гостинице и пришлось
провести остаток ночи на скамейке. А поскольку ночь была туманной
и холодной, он достал все содержимое своего рюкзака и укутался как
мог: “I dug shiveringly through my backpack and extracted every
potentially warming item I could find – a flannel shirt, two sweaters, an
extra pair of jeans. I used some woolen socks as mittens and put a pair of
flannel boxer shorts on my head as a kind of desperate headwarmer, then
sank heavily back onto the bench and waited patiently for the death’s sweet
kiss. Instead I fell asleep.” Когда наутро он спросил у человека, который
прогуливал собаку, как пройти к ближайшему ресторану, тот показал
ему направление и затем, взглянув на его экзотический вид, осторожно
посоветовал: “You might want to take them pants off your head before you
go in.” (B. Bryson. Notes from a Small Island).
Однако в том случае, если существует серьезная опасность,
правило давать только востребованный совет может нарушаться.
Обратимся к примеру: “If I were noble,” says Paul, “I’d tell you to get
the next boat out to St. Antoine and get the next plane to Barbados and get
the hell back home” “Why would you do that?” “Safer,” says Paul. “Take
the plane, lady,” he says (M. Atwood. Bodily Harm).
В данном примере местный житель одного из островов в
Карибском бассейне обращается к канадской журналистке,
настоятельно советуя ей покинуть остров, потому что на острове
готовится очередной переворот, и ей может грозить опасность.
Обращает на себя внимание изменение формы совета: вначале он
выражается формой сослагательного наклонения, а затем говорящий
он употребляет императив, настойчиво рекомендуя журналистке
немедленно уезжать.
Языковыми средствами выражения совета служат побудительные
предложения (Just do it for own good!), сочетания модальных глаголов
should, ought, might, could с инфинитивом (Perhaps, you should have
another try; You ought to give him a hand), модальной фразы had better
(You’d better let the sleeping dog lie), вопросительных предложений
типа Why not, why don’t (Why don’t you let him make up his own mind?),
what if (What if you reconsider your decision?) а также
повествовательных предложений типа I know a wonderful hideaway
where you could go spend a quiet weekend. Данные средства
перечислены нами в порядке убывающей ассертивности: наиболее
настойчивый совет выражен в форме императива, модальные глаголы
should, ought звучат более ассертивно, чем could и might,
вопросительные предложения предоставляют говорящему выбор –
следовать совету или отказаться, а повествовательное предложение
представляет собой имплицитный совет: говорящий лишь сообщает
информацию, которая может оказаться для слушающего.
Проиллюстрируем сказанное примерами из текстов:
“May I offer you some advice?” she says at last. “Don’t have anything
to do with that man. He stirs people up for nothing” (M. Atwood. Bodily
Harm).
В данном случае говорящий использует форму побудительного
предложения для того, чтобы побудить слушающего последовать
совету, а затем объясняет опасность, которую представляет человек, о
котором идет речь.
They were both silent for a few moments. Then Morris said: “Hilary,
are you trying to tell me that you are unhappy?” “I suppose, I am.” After
another pause, Morris said: “If Desiree were sitting here now, she’d tell
you to forget Philip, make your own life. Get yourself a job, find another
guy.” “It’s too late.” “It’s never too late.” (D.Lodge. Small World).
В приведенном фрагменте текста говорящий дает женщине совет
от лица своей жены, тем самым снижая его ассертивность и
одновременно снимая с себя ответственность на тот случай, если этот
совет не поможет. На низкую степень ассертивности указывает и
форма сослагательного наклонения.
При общении «поверх границ культур» частотное использование
данного речевого акта в общении с представителем культуры, в
которой совет не является столь частотным, как в русской культуре,
могут возникать коммуникативные неудачи. Так, Е. И. Беляева-
Станден, описывая свой опыт вживания в американскую семейную
культуру, рассказывает о собственной коммуникативной неудаче,
когда в ответ на данный ею совет, что суп есть лучше, когда он
горячий, ее американский супруг возмущенно воскликнул: «Елена, ну
что ты меня все время критикуешь?!» Этот небольшой
коммуникативный конфликт побудил ее провести исследование по
этнокультурной специфике данного речевого акта, результаты
которого были обобщены ею в статье [Беляева-Станден, 2004]. Как
отмечает автор, различия культур в использовании данного речевого
акта проявляются как в различной частотности его использования, так
и в его различном грамматическом оформлении: русские гораздо чаще,
чем американцы используют прямые формы выражения совета:
императивную конструкцию, глагол советовать, в то время как
американцы предпочитают использовать косвенные формы совета,
используя для этого форму косвенных наклонений, переводящую
действие из мира реального в «возможные миры» (If I were you I’d…),
форму вопроса (Have you thought of trying...?), а также утверждения
типа “I usually do it like this …”, позволяющие партнеру по
коммуникации сделать собственный вывод о целесообразности
поступить так, как в таких случаях обычно поступает говорящий.
В англоязычном сообществе косвенные директивные
высказывания являются более предпочтительными не только в
повседневном общении, но и в сфере т.н. публичных директив,
языковое оформление которых несет на себе отпечаток
этноспецифичности [Аринштейн, 2000, с. 45]. Как показывает анализ
материала, англоязычные публичные директивы, особенно запреты,
относящиеся к числу т.н. ликоущемляющих речевых актов,
формулируются прежде всего с учетом фактора вежливости, а потому
в сфере публичных директив широко используются разнообразные
стратегии негативной вежливости для того, чтобы придать запрету
максимально вежливую форму, которая бы способствовала
максимальной нейтрализации ликоущемляющего эффекта. Именно
поэтому наиболее характерной чертой английских публичных
директив является их максимально вежливый, некатегоричный
характер (Passengers are kindly requested not to …, We kindly ask you not
to …). Широко используются и косвенные формы запрета, когда
вместо директивного высказывания используется констатив, на основе
которого адресату предлагается сделать вывод о нежелательности
определенных действий. Например, в библиотеке можно увидеть
такую табличку: This is a silent reading area, представляющую собой
косвенную просьбу не разговаривать в этом месте. Во многих случаях
используются и т.н. ‘thanks-in-advance’ формулы типа Thank you for
not smoking here. Снижению ликоущемляющего эффекта способствует
и употребление формул, не содержащих маркеров отрицания
(отрицательной частицы not), например: Stay away from the cages.
Прямые директивы запрещающего характера используются лишь
в тех случаях, когда нарушение запрета может представлять опасность
для жизни, при этом часто делается ссылка на закон, например:
“Buckle up. It’s the law”. Столь же категоричны по форме и такие
объявления, как Private Property. No Trespassing на газоне у дома, No
smoking! на автозаправках, The killing or injuring of birds is prohibited!
на территории парка. Подобные требования не предполагают
использования более вежливых форм, поскольку их категоричность
продиктована характером действий, которые могут привести к
нарушению закона, представляют опасность для жизни или могут
нанести вред природе. В некоторых случаях для смягчения
категоричности и поддержания положительных эмоций таким
публичным директивам может придаваться шутливый личностный
характер, когда они выражаются от лица предметов или животных.
Так, просьба не садиться на стул, который является экспонатом музея,
может быть выражена следующей формулой: “Please, don’t sit on
me!”, а запрет на кормление животных поручается самим животным
“Please, do not feed us. We are on a special diet”. Как отмечают
исследователи, подобные директивы, встречающиеся в местах
развлечения, способствуют созданию неофициальной, свободной
обстановки, сокращению дистанции между общающимися, что не
может не привлекать посетителей [Ширина: URL].
В русскоязычной коммуникации более распространены
категоричные, прескриптивные формы типа Курение запрещено; Не
курить; Не сорить; Вход без маски запрещен. Вместе с тем сегодня
всё чаще можно увидеть и такие более вежливые формы публичных
директив, как, например, У нас не курят; У нас носят маски, а в
отдельных местах и даже такие ‘thanks-in-advance’ формулы, как
Уважаемые гости! Заранее благодарим вас за соблюдение правил
проживания в нашем отеле или Уважаемые гости нашего города!
Заранее благодарим Вас за поддержание чистоты наших пляжей, что
представляет собой пример лингвокультурного трансфера и служит
подтверждением тезиса о том, что том, что межкультурная
коммуникация способствует взаимному обогащению культур.
Как отмечает А. Вежбицкая, использование различных речевых
стратегий, способствующих нейтрализации ликоущемляющего
эффекта, обусловлено прежде всего таким культурологическим
фактором, как личная независимость. Напротив, в немецкой культуре,
подчинение воле другого лица не расценивается как ограничение
личной свободы, а, скорее, как необходимый акт повиновения,
подчинения принятому порядку, что и объясняет приемлемость
публичных запретов с формой verboten [Вежбицкая, 1999, р.688].
Различия в грамматическом оформлении речевых актов нередко
приводят к тому, что при переключении на иной языковой код
говорящие продолжают руководствоваться культурными нормами и
коммуникативными конвенциями родного языка, что делает их
иноязычную речь не вполне аутентичной. Приведу один пример. Во
время летнего семинара в Центрально-Европейском университете в
г. Будапеште в 2002 г. я обратила внимание на то, как были
сформулированы на английском языке некоторые публичные
директивы, оформленные в виде табличек в аудиториях, в которых
проходил семинар. Так, одна из них содержала следующую
директиву: “It is strictly forbidden to bring food or drinks into the
classroom”. Как мы уже отмечали, в англоязычной речи такая форма
считается приемлемой в тех случаях, когда нарушение запрета связано
с нарушением закона или угрозой для жизни. Можно полагать, что
подобное несоответствие нормам английского речевого этикета
вызвано этнокультурными различиями, находящими свое отражение в
данном речевом акте: в венгерском языке так же, как в русском и
немецком, прямые формулы запрещающего характера используются
более широко, чем в английском, что и было перенесено в английский
вариант соответствующей директивы, тем самым делая ее не вполне
аутентичной. Тем не менее, хотя здесь имеет место коммуникативная
интерференция, обусловленная этнокультурной спецификой данного
речевого акта, понимание причин этой интерференции всё же снижает
негативный эффект от слишком категоричной формулировки данной
публичной директивы.

Вопросы по содержанию Главы 3

1. В чем состоит основное различие в понимании сущности


вежливости в британской и русской культурах?
2. Что такое позитивная и негативная вежливость?
3. Какие различия существуют между формами обращения в
американском и русском академическом дискурсе?
4. В чем состоит основное различие в речевом акте
САМОПРЕЗЕНТАЦИЯ в американской и русской культурах?
5. Какие культурные ценности обусловливают различие в
использовании речевого акта СОВЕТ в англоязычной и русскоязычной
культурах?
6. Что такое коммуникативная интерференция?

Глава 4. Национально-культурная специфика


невербального общения
There was speech in their dumbness,
language in their very gesture.

W. Shakespeare

4.1. Определение и общая характеристика невербального общения

Невербальная коммуникация – это общение, обмен информацией


без помощи слов. Из практики общения как в рамках своей культуры,
так и в межкультурной коммуникации мы хорошо знаем, что довольно
часто для передачи информации, наших коммуникативных намерений,
а также выражения наших эмоций мы используем не только
вербальные знаки, или коды, т.е. слова и предложения, но и различные
невербальные коды, совокупность которых образует систему средств
невербальной коммуникации. Эти средства появились раньше
вербальных и первоначально были единственными средствами
коммуникации. Можно провести аналогию с ребенком, у которого на
этапе доречевого развития средством общения служат только
невербальные сигналы: звуки (гуление), плач, мимика и различные
телодвижения. По мере когнитивного развития человека,
совершенствования его органов речи и появления вербального
общения невербальные средства не исчезли, а продолжали и
продолжают играть значительную роль в процессах коммуникации,
вступая при этом в различные отношения с вербальными кодами. Они
могут сопровождать вербальные средства, усиливая их значение или
придавая большую выразительность нашей речи. Так, для придания
большей категоричности приказу выйти из комнаты говорящий может
повысить голос и указать рукой на дверь; а выражая просьбу
соблюдать тишину, говорящий может, напротив, понизить голос и
приложить палец к губам. Невербальные действия могут сопровождать
речь в моменты высшего эмоционального напряжения. Например:
Чем больше он говорил, тем больше волновался и взвинчивал себя.
Слова лились из его уст, словно краски из тюбиков. В лад со словами
двигалось всё его тело. Он говорил пальцами, руками, локтями,
плечами – вскочив на ноги, он расхаживал взад и вперед, и всё тело его
содрогалось (И. Стоун. Жажда жизни).
Невербальные сигналы могут передавать информацию, которая
прямо противоположна смыслу вербального сообщения: мы часто
встречаем такие высказывания, как: «ее губы сказали “нет”, а ее глаза
сказали “да”». И, наконец, в экстремальных случаях, при отсутствии
возможности использования вербальных средств коммуникации
невербальные средства могут оказаться единственным способом
общения. Классическим примером такого общения может быть
коммуникация между Робинзоном Крузо и Пятницей. Американская
писательница Эрма Бомбэк описывает курьезный случай, когда по
прибытию в маленький испанский городок они обнаружили, что
персонал виллы, которую они снимали, говорит только на каталанском
языке, а потому единственным средством коммуникации на
протяжении всего отпуска для них стал язык жестов. Приведем
отрывок из этой книги:
When the exchange of language does not exist, serious charades take
over. I have always said if God had meant for us to speak a universal
language, He would never have given us ten fingers. When the cook,
Ascensión, wanted to know what time we wanted the next meal, she would
act like she was feeding herself. I would hold up eight fingers signifying
eight o’clock. When my mother enjoyed the dinner, she would pat her
stomach, stick out her tongue a couple of inches, and say “Yummy,
yummy.” My mother usually doesn’t talk like that. <….> We had
pantomimed our way through Perpignan, France, where we took a day-trip
(E. Bombeck. When You Look like Your Passport Photo, it’s Time to Go
Home).
Невербальные средства могут полностью заменять вербальные,
когда в минуты огромного эмоционального напряжения человек
оказывается не в состоянии выражать смысл с помощью слов.
Приведем фрагмент из текста, в котором автор описывает поведение
человека перед лицом смертельной опасности: His grin widened into a
laugh – at least, it looked like a laugh. His mouth moved, and his head
shook, but there was no sound. And then his eyes stared a message into
mine. And then I could hear him, hear his voice in my head. You see? His
eyes said to me. I’m not to trust any of you… You want to kill me… But it’s
all right… I don’t mind… I give you my permission I want you to do it…
(G.D. Roberts. Shantaram).
На большую роль средств невербальной коммуникации
указывают и статистические данные. Как указывает С. Г. Тер-
Минасова с опорой на данные британских психологов, общение
складывается из вербального и невербального компонентов, при этом
7% составляют собственно слова, 38% − просодическое оформление
речи (интонация, тон, тембр) и 55% − невербальные средства (мимика,
жесты, телодвижения, глаза, улыбка) [Тер-Минасова, 2008, с. 95].
Итак, 7% – это то, о чем мы говорим и 93% – то, как мы это делаем. В
практике же преподавания иностранного языка 95% времени
отводится изучению вербальных средств, 4-5% − интонации, а
остальное – невербальным средствам. При этом считаем необходимым
все же сделать оговорку, что приведенные выше цифры относятся к
устному общению на бытовом уровне, при обучении же письменному
общению вербальные средства занимают центральное место, а потому
нельзя недооценивать их значимость при обучении иностранному
языку.
По мнению Э. Холла, невербальная коммуникация, которую он
назвал «молчащий язык» (“silent language”) [Hall, 1959] является
настолько тонкой и подсознательной, что вербальная по сравнению с
ней кажется слишком механической и систематизированной.
Очевидно, что в значительной мере большая роль невербальных
средств в процессе коммуникации обусловлена тем, что в вербальной
коммуникации непосредственное участие принимают всего две
модальности восприятия: слух и зрение (в случае письменной
коммуникации) а в невербальной участвуют все пять каналов
восприятия, таким образом, ее возможности оказываются даже шире.
О значимости невербальной средств коммуникации говорит и такой
факт, что в США полицейские проходят специальный курс обучения, в
котором они учатся понимать смысл различных невербальных
сигналов коммуникации. В театральных школах Италии значительное
место отводится обучению языку жестов, что отражает специфику
итальянской культуры и месту в ней языку жестов: как принято
считать, если итальянцу завязать руки, то он и разговаривать не
сможет. Кроме того, существуют и такие профессии, в которых
коммуникация с помощью жестов занимает больше места, чем
вербальная. Так, талантливый российский дирижер Денис Власенко
сказал однажды, что дирижировать можно даже бровями.
При изучении невербальной коммуникации встает вопрос о том,
какие из невербальных знаков являются биологически
обусловленными, а потому носят универсальный характер, а какие
носят культурно-детерминированный характер. Еще Чарльз Дарвин в
своей работе “Expression of the Emotions in Man and Animals” (1872 г.)
говорил, что все человеческие существа выражают эмоции, и они
делают это непроизвольно, автоматически и примерно одинаково:
кричат от боли, улыбаются от счастья, морщатся от кислого, краснеют
от стыда, бледнеют от гнева и т.д., и эти непроизвольные
физиологические реакции могут не нести никакого сообщения со
стороны человека, который их испытывает, а для наблюдателя они
служат знаками – индексами. Эти реакции являются врожденными,
биологически и физиологически обусловленными, а потому общими
для большинства культур, и им не надо учить.
Но по мере своей социализации в лингвокультурном сообществе
люди начинают понимать, что нормы поведения в обществе диктуют
правила выражения эмоций, а также правила использования принятых
в рамках данной культуры иных невербальных кодов, за которыми
закреплены определенные смыслы, которые необходимо соблюдать
для успешной коммуникации с членами общества. Такие знания не
являются врожденными, они усваиваются в процессе проживания и
воспитания в рамках определенной культуры, и они должны изучаться
для осуществления успешного функционирования в своей культуре.
При выходе за границы своей культуры в пространство
межкультурного общения мы узнаем, что один и тот же невербальный
сигнал может передавать абсолютно разные смыслы в разных
культурах, и незнание этих различий затрудняет общение между
представителями разных культур нередко даже в большей степени,
чем вербальное общение. Даже в проявлении такие чувств, как горе и
скорбь существуют значительные культурные различия. Так, во время
землетрясения и последующего разрушительного цунами в префектуре
Фукусима в 2011 г., вызвавшего многочисленные жертвы и
разрушения, мы видели по ТВ лица японцев, стоически
переживающих эту трагедию. Сосредоточенность и сдержанность в
проявлении эмоций позволили всему миру еще раз увидеть
особенности японского национального характера, сформировавшегося
в такой точке земного шара, где землетрясение до трех баллов
является почти привычным, где детей с раннего возраста учат, как
вести себя в случае природных катаклизмов. В 1918 г. умер Нельсон
Мандела, президент и национальный лидер ЮАР, и жители этой
страны выражали скорбь по своему национальному герою через пение
и танцы. Эти примеры показывают большие различия в выражении
эмоций в разных культурах.
Л. М. Барна приводит пример из опыта работы в
мультикультурной группе студентов. Американская студентка
спросила молодого человека из Саудовской Аравии о том, как он
невербально покажет ей, что она ему нравится. В ответ молодой
человек пригладил волосы. Когда он повторил этот жест три раза и
понял, что девушка не восприняла его жест как ответ на ее вопрос,
студент опустил голову и смущенно высунул язык. Девушка заметила
этот невербальный знак и была очень удивлена тем, что высунутый
язык может означать, что вам нравится девушка [Barna, 1998, p. 180].
В Университете Техаса (UT) было проведено специальное
исследование, в опросе принимало участие 154 студента из разных
стран, и результаты этого исследования показали, что многие жесты,
принятые в американской культуре и используемые преподавателями в
аудитории, воспринимаются как неприемлемые и даже
оскорбительные представителями других культур [Damen,
1987, p. 176]. Так, представителям восточноазиатской культуры
оскорбительными кажутся такие телодвижения, как погладить по
голове, приобнять, передать что-то через голову другого человека,
показать что-то ногой. Представителям арабского мира
оскорбительными кажутся такие жесты, как прикоснуться к особе
противоположного пола, показать кому-то подошву обуви, передать
что-то левой рукой, подмигнуть. Жест «большой палец» есть в
большинстве европейских культур, но в русском общении он
выполняется более энергично; указательный и средний пальцы,
поднятые вверх ладонью к лицу, в русской коммуникации означают
«два», в Ирландии такой жест означает приглашение к сексу; если вы
хотите, чтобы ваш жест имел то же значение, что и в русской
коммуникации, ладонь следует повернуть наружу (от лица); немцы
стучат по столу в знак одобрения лекции, в русские
немотивированными аплодисментами «захлопывают» оратора.
С. Г. Тер-Минасова приводит пример, когда во время своей
инаугурации президент Дж. Буш мл. показал приветственный жест,
выставив вперед указательный палец и мизинец. Этим жестом фанаты
поддерживают команду Техасского университета, которая называется
Longhorns (Длинные рога). В скандинавских странах этот жест
обозначает рога дьявола, а потому жест Буша вызвал шок у
скандинавов [Тер-Минасова, 2008, с. 94]. Для японцев считается
нормой избегать визуального контакта в транспорте и других
общественных местах, что объясняется прежде всего огромной
плотностью населения, стремлением не нарушать личное пространство
другого человека, многие японцы спят по дороге на работу, и
закрытые глаза означают согласие не вступать в контакт с другим
человеком. У американцев человек, избегающий визуального контакта,
вызывает неприязнь и подозрение, что, по сути дела, является
проявлением этноцентрического восприятия и этноцентрической
интерпретации, что приводит к коммуникативным неудачам.
Вспоминаю случай из своей практики, когда я принимала участи в
работе комиссии по отбору студентов для работы в летних лагерях
США. Одним из претендентов на поездку был молодой человек,
который имел опыт работы с детьми, хорошо говорил по-английски и
имел определенные успехи в спорте. Все члены комиссии с
российской стороны проголосовали за этого участника, но американец,
который был в составе комиссии, высказался резко против, мотивируя
свою точку зрения тем, что во время интервью молодой человек ни
разу не посмотрел ему в глаза. Наши попытки объяснить это тем, что
молодой человек мог просто не знать этой особенности американского
невербального поведения, оказались безуспешными – американец
продолжал настаивать на своем мнении, что, по сути дела, было
проявлением этноцентрического восприятия. Во время своей
стажировки в Университете Северной Аризоны я имела возможность
наблюдать различия в поведении представителей разных культур в
студенческой аудитории. Так, после лекции американские студенты
всегда задавали вопросы профессору, нередко явно лишь для того,
чтобы продемонстрировать свой интерес к предмету, а японские
студенты просто кланялись и молча выходили, что в их культуре
означает уважение к преподавателю, занимающему более высокое
положение на социальной лестнице. Эти и другие многочисленные
примеры убедительно показывают национально-культурную
обусловленность невербального поведения и необходимость ее учета в
межкультурном общении. С учетом этой специфики мы можем
определить невербальную коммуникацию как комплекс
невербальных сигналов, принятых в определенном
лингвокультурном сообществе и выражающих значения,
обусловленные спецификой данной культуры. Далее мы
остановимся более подробно на компонентах невербального поведения
и их национально-культурной детерминированности.

4.2. Компоненты невербального общения и их национально-


культурная специфика

В работах по межкультурной коммуникации национально-


маркированные невербальные средства обычно подразделяются на три
группы:
1) паралингвистические средства, включающие темп, ритм и
громкость, паузы, модуляции голоса, интонацию, вздохи, стоны,
покашливания, прищелкивание языком, плач, смех.
2) язык тела: жестикуляция, рукопожатие, поцелуй, объятие,
выражение лица, визуальный контакт
3) коммуникативные сигналы, продуцируемые контекстом:
проксемика, одежда и артефакты (ландшафт, дизайн интерьера,
предметы быта), отношение к времени (хронемика). Остановимся на
этих компонентах более подробно.
Паралингвистические средства – это акустические сигналы,
сопровождающие, дополняющие или замещающие вербальную
коммуникацию. Часть из них, такие, как темп речи, интонация
модуляции голоса тесно связаны с языковыми средствами и, по сути
дела, являются компонентом фонетического строя языка, другие
акустические сигналы сопровождают вербальную коммуникацию. Не
случайно интонацию называют звуковым способом выражения
смысла, а специалисты по коммуникации указывают на необходимость
регулирования высоты тона с учетом аудитории. Нередко, наблюдая за
участниками коммуникации и даже не зная слов, можно определить,
на каком языке они говорят, по таким параметрам, как громкость,
высота тона, модуляции голоса и темп речи. Темп английской речи
значительно быстрее, чем русской: по некоторым данным, средний
темп английской речи – 200-210 слов в минуту, немецкой – 120,
русской – 120 (при этом следует учитывать, что в английском слова в
среднем на 20% короче, чем в русском и немецком). Английская
интонация характеризуется большей степенью модуляции (особенно
британский вариант), шкала английской речи – более высокой, чем
русская, поэтому англичанам русская речь кажется грубой,
недружелюбной. Громкость также имеет большое значение. Так,
американцы заработали во многих странах мира репутацию людей
грубых и бесцеремонных, потому что говорят гораздо громче, чем
принято в Европе. Частично это можно объяснить демократизмом и
неформальностью общения, которые обусловлены горизонтальным
типом культуры, а частично – проявлением этноцентризма:
американцам иногда кажется, что все должны вести себя так, как это
принято в США, и потому они всюду ведут себя как дома. Вот что
пишет Е. Гришковец, отмечая эту особенность американцев: «Если
где-нибудь в кафе или в ресторане, на вокзале или в аэропорту
окажется компания американцев, то будет слышно только их. Они
говорят так громко, что перекрывают своими голосами все остальные
шумы. <….> Неужели они полагают, когда громко говорят между
собой, что за пределами Соединенных Штатов их никто не понимает?
Или есть какие-то другие причины? Не знаю! Но интересно, как они
ведут себя у себя в Америке, неужели так же? Какой же там должен
стоять шум и гвалт» (Е. Гришковец. А…..а).
Напротив, в тайской культуре умение говорить мягким и тихим
голосом считается признаком хорошего воспитания и образования.
Что касается русских, то многим иностранцам наше невербальное
коммуникативное поведение кажется слишком эмоциональным. Так,
американский исследователь Харт отмечает, что вначале ему казалось,
что русские все время ссорятся, поскольку эмоциональность он
ошибочно принимал за агрессивность.
Не менее важным для интерпретации типа культур является
феномен молчания. Как мы уже отмечали ранее [Козлова, 2003, c. 18],
паузы, или т.н. нулевые формы являются неотъемлемой частью
процесса коммуникации. Роль пауз в процессе коммуникации можно
сравнить с их ролью в музыкальном произведении. Приведем слова
известного пианиста Артура Шнибеля, которые сказал: «Ноты,
которые я беру, не лучше, чем у многих других пианистов, паузы
между нотами – вот где таится искусство». Молчание в беседе нередко
несет не меньшую коммуникативную нагрузку, чем сам речевой акт.
Оно может передавать довольно широкий круг смыслов: согласие,
апатию, смущение, благоговение, размышление, несогласие,
сожаление, скрытую вражду, грусть, задумчивость. Традиционно в
восточных культурах, таких, как Индия, Япония, Китай молчание
имеет гораздо большую ценность, чем в западных культурах. Так, в
Индии молчание оно рассматривается как состояние, позволяющее
человеку почувствовать величайшую истину и наслаждение. На
межличностном молчание расценивается как способ достижения
гармонии, сотрудничества, это знак взаимного уважения, личного
достоинства, самоутверждения и мудрости. На уровне общественных
движений молчание может выражать протест против насилия и
несправедливости, примером может служить философия Махатмы
Ганди.
Согласно нормам японского коммуникативного стиля, молчание
не рассматривается как отсутствие мысли, и оно может иметь
различные коммуникативные смыслы. Пауза в разговоре может
означать, что собеседнику нужно время для того, чтобы
сформулировать свою мысль или выбрать наиболее приемлемую
форму ответа, что говорящий дает время старшему по возрасту или
положению первым высказать свое мнение, что говорящий пытается
выбрать наиболее вежливую форму для возражения или несогласия и
т.д. Даже в телевизионных шоу и радиопрограммах паузы до одной
минуты считаются вполне приемлемыми для аудитории. Отсутствие
вопросов к преподавателю у японских студентов не следует понимать
как отсутствие интереса к предмету, а, скорее, как знак уважения к
преподавателю. Мне пришлось наблюдать поведение японского
студента в американской аудитории. Преподавательница попросила
всех привести примеры, иллюстрирующие употребление одной
грамматической формы в коммуникативном контексте, и когда
очередь дошла до японского студента, пауза затянулась, и спустя
некоторое время, когда преподаватель уже проявлял явные признаки
нетерпения, студент пояснил свое долгое молчание следующим
образом: «Я Вас очень уважаю, и поэтому я не мог дать Вам плохой
пример, и мне пришлось долго думать, чтобы пример получился
достойным Вас».
Нечто подобное свойственно и коммуникативной культуре
американских индейцев. Так, специалисты, наблюдавшие речевое
поведение американских индейцев племени апачи, отмечают, что в их
культуре молчание при встрече с незнакомыми или малознакомыми
людьми воспринимается как знак вежливости, а потому к слишком
разговорчивому незнакомцу индейцы отнесутся либо с подозрением,
либо заподозрят, что он нетрезв [Basso, 1990, р. 307-308]. Отмечая
данную особенность речевой культуры американских индейцев, Л.С.
Бэар (L.S. Bear) пишет: “Conversation was never begun at once, nor in a
hurried manner. No one was quick with a question, no matter how
important, and no one was pressed for an answer. A pause giving time for
thought was the truly courteous way of beginning and conducting a
conversation. Silence was meaningful with the Lakota, and his granting a
space of silence to the speech-maker and his own moment of silence before
talking was done in the practice of true politeness and regard for the rule
that thought comes before speech” («Беседа никогда не начиналась сразу
или торопливо. Никто не спешил задавать вопросы, каким бы
важным ни было дело, и никого не торопили с ответом. Пауза,
дающая время для того, чтобы подумать, была вежливым способом
начала или продолжения разговора. Молчание обладало большим
смыслом для Лакоты, и предоставление времени для молчания
говорящему и его собственный момент молчания перед началом
разговора соответствовали правилам истинной вежливости и
уважения к правилу, гласившему, что мысль предшествует речи»)
[Native American Wisdom, 1994, р. 59].
В американской и британской культурах молчание
воспринимается как знак отсутствия интереса, внимания, отсутствия
инициативы. Именно поэтому в англоязычной (британской и
американской) культуре принято не делать длинных пауз, и паузы
обычно заполняются т.н. hesitation fillers (hedges) типа well, actually,
really, you know, sort of, kind of, а также различными речевыми клише о
погоде.
В русской культуре такие паузы допустимы, особенно в общении
с близкими людьми, они способствуют интимизации общения,
являются важным компонентом т.н. эмпатической модели общения.
Как отмечают исследователи, в русской культуре молчание
«обозначает нулевую степень содержательности общения, но
одновременно и его высшую наполненность, эмоциональный комфорт,
душевную спаянность, когда излишне уже всякое опосредование, в
том числе словом» [Венедиктова, 2002, с. 65]. Это различие следует
учитывать в общении «поверх границ культур», т.е. уметь
переключаться из одной модели общения в другую.
Второй компонент – это язык тела, или кинесика, которые также
характеризуются значительной национальной спецификой. По одному
характерному жесту или выражению лица можно определить
принадлежность к определенной нации; stiff upper lip (плотно сжатые
губы), дежурная улыбка, низкий поклон, чрезмерная жестикуляция,
угрюмое выражение лица.
Жестикуляция и другие телодвижения также часто выдают
представителя другой культуры, даже если он великолепно владеет
языком (американцы – ноги на стол, русские – чайная ложка в
стакане). Десмонд Моррис отмечает, что телодвижения могут быть
неосознаваемыми и преднамеренными, сознательными. Так,
представители низшего сословия в Древнем Риме использовали четыре
пальца и большой палец для того, чтобы брать еду, а представитель
высшего сословия – делали это с помощью большого пальца и двух
пальцев. Различие служило маркером принадлежности к
определенному сословию. Приведем несколько примеров различий в
значениях, передаваемых телодвижениями. Так, поднятый вверх
большой палец используется при путешествии автостопом в Европе и
США, а в Австралии, Иране и Нигерии – это неприличный жест.
Сомкнутый указательный и большой палец в США и Франции
означает ОК, в Японии это означает деньги, в Бразилии – это жест еще
более оскорбительный, чем поднятый вверх средний палец. Средства
невербальной коммуникации как своеобразный язык чувств являются
таким же продуктом общественного развития, как и язык слов, и могут
не совпадать в разных национальных культурах. Болгары несогласие с
собеседником выражают кивком головы, который русский
воспринимает как утверждение и согласие, а отрицательное
покачивание головой, принятое у русских, болгары могут легко
принять за знак согласия.
Существуют значительные различия в традициях рукопожатий,
объятий и поцелуев в разных культурах. В России, Германии и США
твердое рукопожатие считается вполне приемлемым при встрече, во
Франции такое же рукопожатие может быть воспринято как грубое,
предпочтительнее короткое и не слишком энергичное рукопожатие. В
Эквадоре – приветствие без рукопожатия – это знак чрезвычайного
уважения. В Индии традиционная форма приветствия – это сложенные
вместе ладони и поклон, рукопожатие пришло из культуры Запада и
используется теми, кто следует нормам западной культуры. В Японии
традиционная форма невербального приветствия − поклон или серия
поклонов. В русской культуре, гораздо чаще, чем в американской,
используются контактные жесты: рукопожатие, поцелуй, объятие. Для
американской культуры характерно лишь ни к чему не обязывающее
непродолжительное и легкое объятие (a hug), которое используется
как знак приветствия, поддержки, соболезнования и т.д. Но когда во
время посещения Великобритании Мишель Обама использовала этот
жест для приветствия английской королевы, эта cultural mistake первой
леди США не осталась незамеченной представителями британской
прессы. Во Франции такие дружеские объятия вполне приемлемы и
широко распространены. В своем романе “The Day of the Jackal” автор
описывает неудавшуюся попытку покушения на президента Франции
Шарля де Голля, намеченную на День ветеранов. Наемный убийца,
гражданин Великобритании, рассчитал всю операцию до малейших
деталей, но не учел лишь того, что во время вручения награды
президент Франции наклонится для того, чтобы обнять ветерана
войны, а потому убийца промахнулся. Так незнание англичанином
этой особенности французской культуры, по версии автора, спасло
жизнь президенту Франции.
Американская улыбка – это демонстрация стойкости и
жизнеспособность, готовности принимать вызовы (challenges).
Многим немцам, которые улыбаются гораздо меньше, постоянная
американская улыбка кажется фальшивой и заученной. Японская
улыбка во время траурных церемоний, воспринимается многими
представителями западных культур как неуместная, поскольку они не
знают, что это объясняется нормами японской культуры не
распространять негативные эмоции на других, не омрачать жизнь
другим своими проблемами и несчастьями. Эта особенность японской
улыбки представлена даже в поэзии. Приведем в качестве примера
хокку И. Такубоку:
Не позабыть мне
Его лица!
Под полицейской стражей
По улице шел в тюрьму человек
И только слегка улыбался (И. Такубоку).
Японец избегает смотреть прямо в глаза собеседнику. Это
считается наследием феодализма, когда строго взирать на своих
подчиненных могли только сильные мира сего, а те должны были
предстать перед властелином с потупленным взором. Прямо смотрели
в глаза друг другу только враги в смертельном бою. Добрым же
знакомым, собравшимся для беседы, сверлить друг друга глазами и по
сей день считается неприличным. Японский лингвист М. Тада
полагает, что японское искусство «икэбана» определенным образом
помогает японцам в коммуникации. И хозяин, и гость получают
возможность непринужденно беседовать, любуясь красивым букетом,
а не глядеть друг на друга. Тада называет это «смягчающим типом
коммуникации» (Цит. по: [Неверов: URL])
Когда же теперь деловой человек, европеец или американец, в
серьезной беседе встречает потупленный или старательно отводимый
в сторону взгляд японца, он немедленно начинает подозревать
последнего в неискренности или минимум в невнимании к себе. Брови
и глаза американца, например, при беседе находятся в движении, давая
собеседнику дополнительную информацию о его настроении,
впечатлениях от беседы и т.д. Лицо же японца остается бесстрастным
– это и есть проявление вежливости в его понимании. Американец же
начинает раздражаться, полагая, что его никак не понимают, что
объясняется этноцентризмом в восприятии иной культуры.
Коммуникативные сигналы, продуцируемые контекстом. Это
прежде всего – проксемика, связанная с концептом личного
пространства, или PRIVACY и его значимостью для разных культур.
Существенные различия в восприятии личного пространства
обусловлены прежде всего таким параметром культур, как
индивидуалистская или коллективистская. В коллективистских типах
культуры личное пространство, в том числе физическое, не является
таким серьезным барьером для успешной коммуникации, как в
индивидуалистских. Американские исследователи приводят
следующие параметры физического пространства, считающиеся
приемлемыми для американской культуры, что находит свое
отражение в организации быта, организации рабочих мест, мест для
учебы, при организации сервиса т.д. Э. Холл приводит 4 зоны
отношений и приемлемое физическое пространство, комфортное для
осуществления деятельности и общения:
1) интимная зона (до 45 см), в которую допускаются только самые
близкие люди.
2) персональная зона (расстояние между людьми от 45 до 120 см),
в которую могут входить не только близкие, но и знакомые люди. На
таком расстоянии друг от друга обычно находятся люди, ведущие
беседу;
3) социальная зона (120-140 см) соблюдается между незнакомыми
людьми, которые собрались вместе для различных мероприятий
(лекция, конференция, торжественный прием и т.п.). по какому-то
поводу. Это может быть пресс-конференция, лекция, семинар или
торжественный прием;
4) публичная зона (от 140 см) – расстояние, которое соблюдается
при взаимодействии человека с большой аудиторией [Hall, 1966].
При этом следует обратить внимание и на различия в размерах
личного физического пространства в американской и британской
культурах: в американской культуре эти размеры оказываются гораздо
больше, чем у англичан. В популярном учебнике английского языка
“Headway” приводится интервью с англичанкой, которая провела год
в США и делится своими наблюдениями относительно различий в
культурах между двумя нациями. Она вспоминает, что в самом начале
своего пребывания в США она не могла понять, почему американцы
отодвигались на некоторое расстояние при разговоре с ней, а потому
задавала себе вопрос “Do I smell or something?” до тех пор, пока не
поняла, что она приближалась к ним на расстояние, привычное для
британской культуры личного общения, а в США это расстояние
больше чем в Англии.
Манера одеваться, определенный предмет одежды, используемый
в конкретных случаях, также имеет большое значение и может
служить невербальным способом выражения важного смысла. В своей
книге по межкультурной коммуникации М. Лустиг и Дж. Кёстер
приводят следующий пример, иллюстрирующий роль невербальных
способов передачи информации в китайской культуре. Во время
студенческих выступлений в Китае в июне 1989 г., когда американцы
выступили в поддержку студентов и настоятельно рекомендовали
китайскому правительству начать проведение демократических
реформ, китайское правительство не сделало никакого официального
заявления по этому поводу. В качестве ответа китайский премьер Ли
Пен появился на центральном телевидении Китая, одетый, вместо
привычного делового костюма, в китель, то есть в т.н. «униформу
председателя Мао», что явилось однозначным невербальным ответом
на вопрос, какую политику собирается проводить китайское
руководство в ближайшем будущем [Lustig, 1998, p. 109].
Сразу же после процедуры инаугурации Байдена в январе 2021 г.
в американской прессе появилась статья c заголовком “The deeper
meaning behind those stunning outfits” [Kappler: URL], в которой
подробно описывалась одежда и аксессуары основных участников
этой церемонии и скрытые смыслы, передаваемые этими
невербальными средствами коммуникации. В самом начале статьи
автор отмечает, что выбор одежды и аксессуаров для подобных
мероприятий, в подготовке которого принимают участие самые
известные дизайнеры одежды, всегда несет большую смысловую
нагрузку. Так, первая леди была одета в голубое пальто, воротник и
манжеты которого были выполнены в более глубоком оттенке
голубого, такого же цвета были ее маска и перчатки. Подобное
сочетание, по мнению автора статьи, символизировало сочетание трех
составляющих: доверия, уверенности и стабильности (“The colour blue
was chosen for the pieces to signify trust, confidence, and stability”), о
которых много говорил Байден в своих предвыборных выступлениях.
На президенте был галстук голубого цвета, который является
традиционным цветом Демократической партии. Вице-президент
Камала Харрис была одета в пальто ярко фиолетового цвета (purple),
который, по мнению автора, выражал одновременно несколько
смыслов. Во-первых, purple – это традиционный цвет
афроамериканцев; во-вторых, он представляет собой сочетание
красного и голубого, а это – традиционные цвета республиканцев и
демократов, а потому он может означать призыв к единству этих
партий, о чем говорил Байден во время своей избирательной
кампании; и в-третьих, этот цвет ассоциируется в сознании
американцев с суфражистками, начавшими борьбу за равноправие
женщин в начале ХХ века. Мишель Обама была также одета в пальто
цвета purple, но отличавшегося оттенком — это был скорее
пурпурный, а не фиолетовый цвет, что также могло, по мнению автора,
выражать призыв к единству двух ведущих партий для сохранения
единства американской нации.
Всё сказанное позволяет заключить, что невербальные средства
коммуникации имеют не менее важное значение, чем вербальные, и
они обладают национально-культурной спецификой. Знание этой
специфики и умение извлекать скрытые смыслы невербальных
сигналов имеет большое значение для осуществления успешной
коммуникации с представителями других культур.

Вопросы по содержанию Главы 4

1. Какие три группы средств относятся к невербальным средствам


коммуникации?
2. Какие отношения могут устанавливаться между
паралингвистическими и языковыми способами выражения смысла?
3. Почему русская речь кажется англичанам резкой и даже
агрессивной?
4. В чем заключается национально-культурная специфика
молчания?
5. Какую функция выполняет улыбка в разных культурах?
6. Чем обусловлены различия в зонах физического пространства в
разных культурах?

Заключение
Поставив своей задачей рассмотреть сущность речевых актов как
основных квантов коммуникации и как основного объекта
прагматических исследований в аспекте их национально-культурной
специфики, мы кратко изложили сущность сопоставительной
прагматики и ее основные задачи в контексте когнитивно-
коммуникативной парадигмы лингвистики. Как было показано в
работе, речевые акты совокупность которых образует этностиль
коммуникации, представляют собой результат воплощения культурно-
обусловленных дискурсивных сценариев, и в них находят свою
манифестацию основные культурные ценности. Недостаточное знание
этих ценностей и специфики их отражения в вербальной
оформленности речевых актов приводит к коммуникативным
неудачам в межкультурной коммуникации.
Цель обучения иностранному языку заключается в формирования
иноязычной лингвокультурной компетенции, т.е. умению
безконфликтного общения с представителями других культур как в
устной, так и в письменной форме, и формирование этой компетенции
невозможно без наличия знаний об этнокультурных особенностях
построения речевых актов. Конечной целью подготовки специалиста
по межкультурной коммуникации или преподавателя иностранного
языка является формирование билингвальной, а значит и
бикультуральной языковой личности, способной успешно
функционировать как в родной, так и другой культуре. Успех такого
функционирования зависит от способности билингва / бикультурала не
только оформлять собственные речевые акты с учетом специфики
другой культуры, но и учитывать эту специфику в процессе понимания
и интерпретации иноязычных речевых актов, что поможет
предотвратить вероятность возникновения когнитивных диссонансов и
конфликтов в коммуникации. Условием успешной коммуникации
«поверх границ культур» является развитие языковой и когнитивной
эмпатии т.е. способности поставить себя на место собеседника,
представляющего другой язык и другую культуру и попытаться
взглянуть на мир его глазами, с позиций его культуры. Общаясь с
представителями других культур, мы должны знать и учитывать
различия в культурных нормах, обогащать свои знания о мире и опыт
общения «поверх границ культур», «присваивать» то позитивное, что
есть в других культурах, не утрачивая при этом собственную
культурную идентичность, и результатом такого общения, как
указывал М.М. Бахтин, должно стать «преодоление чужого без
превращения его в чисто свое».
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

1. Ажеж, К. Человек говорящий. Вклад лингвистики в


гуманитарные науки. Перевод с французского / К. Ажеж. – Москва:
Едиториал УРСС, 2003. – 304 с.
2. Айсакова, Е. А. Социальная и социокультурная
дифференциация обращений в современном русском языке:
специальность 10.02.01 – русский язык: диссертация на соискание
ученой степени кандидата филологических наук / Айсакова Елена
Александровна. – Москва, 2008. – 200 с.
3. Аринштейн, В. М. Этноспецифические особенности
оформления “публичных директив” и национальный характер
языковой общности / В. М. Аринштейн // Studia Linguistica.
Когнитивно-прагматические и художественные функции языка. – Вып.
9. – Санкт-Петербург: ТРИГОН, 2000. – С.43-45.
4. Арутюнова, Н. Д. Прагматика / Н. Д. Арутюнова //
Лингвистический энциклопедический словарь / под. ред.
В. Н. Ярцевой. – Москва: Советская энциклопедия, 1990. – С. 389-390.
5. Арутюнова, Н. Д. Речевой акт / Н. Д. Арутюнова //
Лингвистический энциклопедический словарь / под. ред.
В. Н. Ярцевой. – Москва: Советская энциклопедия, 1990. – С. 412-413.
6. Балашова, Л. В. Вербальная коммуникация и ее отражение в
идиоматике русского языка / Л. В. Балашова // Прямая и непрямая
коммуникация: Сб. науч. статей. – Саратов: Изд-во Гос. УНЦ
«Колледж», 2003. – С. 93-108.
7. Бахтин, М. М. Проблема речевых жанров (1952) / М. М. Бахтин
// Эстетика словесного творчества / сост. С. Г. Бочаров; прим.
С. С. Аверинцева и С. Г. Бочарова. – Москва: Искусство, 1979. –
С. 237-280.
8. Беляева-Станден, Е. И. Межкультурная прагматика совета –
русско-американский диалог: почему ты меня все время критикуешь? /
Е. И. Беляева-Станден // Языковое сознание: теоретические и
прикладные аспекты. – Москва–Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2004. – С.
305-319.
9. Бенвенист, Э. Общая лингвистика. Под ред., с вст. ст. и
коммент. Ю. С. Степанова / Э. Бенвенист. – Москва: Прогресс, 1974. –
448 с.
10. Бергельсон, М. Б. Межкультурная коммуникация как
исследовательская программа: лингвистические методы изучения
кросскультурных взаимодействий / М. Б. Бергельсон // Вестник МГУ.
Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. – 2001. – №4. –
С. 166-180.
11. Бердяев, Н. А. Судьба России. Самопознание / Н. А. Бердяев. –
Ростов-на-Дону: Феникс, 1997. – 345 с.
12. Бердяев, Н. А. Русская идея / Н. А. Бердяев. – Санкт-
Петербург: Азбука-классика, 2008. – 338 с.
13. Боева-Омелечко, Н. Б. Язык как средство репрезентации
типологических признаков культуры (на примере репрезентации
признака «отношение к окружающему миру» в английском и русском
языках / Н.Б. Боева-Омелечко // Язык. Культура. Личность: сборник
трудов, посвященных юбилею доктора филологических наук,
профессора Л.А. Козловой / под науч. ред. И. Ю. Колесова. – Барнаул:
АлтГПУ, 2020. – С. 47-58.
14. Блох, М. Я. Коммуникативные типы предложения в аспекте
актуального членения / М. Я. Блох // Иностранные языки в школе. –
1976. – №5. – С. 14-23.
15. Блох, М. Я. Философия регуляции речевого общения: от
диалога личностей к диалогу культур / М. Я. Блох // Вестник
Иркутского государственного лингвистического университета. Серия
Филология. − 2012. − №2. (18). − С. 53-59.
16. Богданов, В. В. Классификация речевых актов / В. В.
Богданов // Личностные аспекты языкового общения. – Калинин:
Калинин. гос. ун-т. – 1989. – С. 25-37.
17. Болдырев, Н. Н. Проблемы вербальной коммуникации в
когнитивном контексте / Н. Н. Болдырев // Вопросы когнитивной
лингвистики. – 2017. №2. – С. 5-24.
18. Болдырев, Н. Н. Доминантный принцип и интегративность
формата речевого взаимодействия в диалогическом дискурсе /
Н. Н. Болдырев, В. С. Григорьева. – Тамбов: Принт-Сервис, 2020. –
328 с.
19. Вежбицка, А. Речевые жанры / А. Вежбицка // Жанры речи:
Сборник научных статей. – Саратов: Колледж, 1997. – Вып.1. – С. 99-
112. 
20. Вежбицкая, А. Семантические универсалии и описание языков
/ А. Вежбицкая. – Москва: Языки русской культуры, 1999. – 790 с.
21. Вежбицкая, А. Сопоставление культур через посредство
лексики и грамматики : Монография. Пер. с англ. и предисл.
А. Д. Шмелева / А. Вежбицкая. – Москва: Языки славянской культуры,
2001. – 272 с.
22. Вежбицкая, А. Культурная обусловленность категорий
«прямота» vs «непрямота» / А. Вежбицкая // Прямая и непрямая
коммуникация. Сб. науч. статей. – Саратов: Изд-во Гос УНЦ
«Колледж», 2003. – С. 136-159.
23. Венедиктова, Т. Д. Мир-как-дом: разговоры по-домашнему /
Т. Д. Венедиктова, М. Б. Раренко // Нация как наррация: опыт
российской и американской культуры. – Москва: Аванти, 2002. – С.63-
8.
24. Виноградов, В. А. Культурный концепт и его лексические
составляющие: близнецы / В. А. Виноградов // Когнитивные
исследования языка. Вып. V. – Москва: Ин-т языкознания РАН;
Тамбов: Издательский дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2009. – С.9-21.
25. Виссон, Л. Русские проблемы в английской речи. Слова и
фразы в контексте двух культур. Пер. с англ. / Л. Виссон. – Москва:
Р. Валент, 2003. – 192 с.
26. Выготский, Л. С. Мышление и речь / Л. С. Выготский. –
Москва: Лабиринт, 1996. – 414 с.
27. Гак, В. Г. Языковые преобразования / В. Г. Гак. – Москва:
Школа «Языки русской культуры», 1998. – 768 с.
28. Гачев, Г. Национальный мир и национальный ум / Г. Гачев //
Путь. Международный философский журнал. – 1994. – №6. – С.128-
191.
29. Гордон, Д. Постулаты речевого общения / Д. Гордон,
Дж. Лакофф // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16:
Лингвистическая прагматика. – Москва: Прогресс, 1985. – С. 276-302.
30. Грайс, Г. П. Логика и речевое общение / Г. П. Грайс // Новое в
зарубежной лингвистике. Вып. 16: Лингвистическая прагматика. –
Москва: Прогресс, 1985. С. 194-200.
31. Гуреев, В. А. Изменение канона грамматического описания /
В. А. Гуреев // Горизонты современной лингвистики: Традиции и
новаторство: сборник в честь Е. С. Кубряковой. – Москва: Языки
славянских культур, 2009. – С. 225-238.
32. Дементьев, В. В. Изучение речевых жанров: обзор работ в
современной русистике / В. В. Дементьев // Вопросы языкознания. –
1997. – № 1. – С. 109-121.
33. Дементьев, В. В. Непрямая коммуникация / В. В. Дементьев. –
Москва: Гнозис, 2006. – 376 с.
34. Дементьев, В. В. Теория речевых жанров / В. В. Дементьев. –
Москва: Знак, 2010. – 600 с.
35. Дементьев, В. В. Коммуникативные ценности русской
культуры: категория персональности в лексике и грамматике /
В. В. Дементьев. – Москва: Глобал Ком, 2013. – 336 с.
36. Джиоева, А. А. Концепт “Understatement” в английской
языковой модели мира / А. А. Джиоева // Языки в современном мире:
материалы международной конференции. – Т.1. – Москва: МГУ, 2004.
– С.191-198.
37. Джиоева, А. А. Английский язык сквозь призму менталитета
англичан: концепт “privacy”/ Английский язык в школе / URL: English
at school 2(18)
https://www.titul.ru/uploads/journal/20/Journal_18_30_40.pdf (Дата
обращения: 19.11.2020)
38. Джиоева, А. А. PRIVACY как ключевая черта
англосаксонского менталитета / А.А. Джиоева // Сборник материалов
Международной конференции «Язык, культура, речевое общение»: к
85-летию профессора М.Я. Блоха. В двух частях. Часть 1. – Москва:
Издательство: Прометей, 2009. – C. 186-189.
39. Елизарова, Г. В. Культура и обучение иностранным языкам /
Г. В. Елизарова. – Санкт-Петербург: Изд-во «СОЮЗ», 2001. – 291с.
40. Жельвис, В. И. Обнимитесь, миллионы. Очерки об
особенностях национальных культур и характеров / В. И. Жельвис. –
Ярославль: Издательское бюро «ВНД», 2016. – 256 с.
41. Жукова, Т. С. Обращения в регламентированных сферах
общения: становление новой нормы: специальность 10.02.01 – русский
язык: диссертация на соискание ученой степени кандидата
филологических наук / Жукова Татьяна Сергеевна. – Москва, 2015. –
232 с.
42. Иосиф Бродский. Возвращение / URL:
https://www.youtube.com/channel/UCik7 (Дата обращения: 19.11.20).
43. Иссерс, О. С. Коммуникативные стратегии и тактики русской
речи / О. С. Иссерс. – Москва: URSS / УРСС; ЛКИ, 2008. – 288 с.
44. Карасик, В. И. Иная ментальность / В. И. Карасик,
О. Г. Прохвачева, Я. В. Зубкова, Э. В. Грабарова. – Москва: Гнозис,
2005. – 352 с.
45. Келлер, Р. Языковые изменения. О невидимой руке в языке /
Р. Келлер. Пер. с нем. и вступ. ст. О. А. Костровой. – Самара:
издательство СамГПУ, 1997. – 312 с.
46. Кибрик, А.Е. Куда идет современная лингвистика? /
А. Е. Кибрик // Лингвистика на исходе века (тезисы докладов
международной конференции). – Москва: МГУ, 1995. – Т.1. – С. 217-
218.
47. Клюев, Е. В. Речевая коммуникация: Учебное пособие для
университетов и вузов / Е. В. Клюев. – Москва: «Издательство Приор»,
1998. – 224 с.
48. Кобозева, И. М. «Теория речевых актов» как один из
вариантов теории речевой деятельности / И. М. Кобозева // Новое в
зарубежной лингвистике. Вып. 17: Теория речевых актов. – Москва:
Прогресс, 1986. – С. 7-21.
49. Кожина, М. Н. Речевой жанр и речевой акт (некоторые
аспекты проблемы) / М. Н. Кожина // Жанры речи. – 1999. – №2. –
С. 52-61.
50. Козлова, Л. А. Этнокультурная вариативность в сфере речевых
актов / Л. А. Козлова // Проблемы межкультурной коммуникации в
теории языка и лингводидактике. Барнаул: БГПУ, 2003. – С.115-119.
51. Козлова, Л. А. Теоретическая грамматика английского языка
(на английском языке). Учебное пособие / Л. А. Козлова. – Барнаул:
Изд-во БГПУ, 2005. – 249 с.
52. Козлова, Л. А. Этнокультурный потенциал грамматического
строя языка и его реализация в грамматике говорящего: Монография;
Изд. 2-е, исправл. и дополн. / Л. А. Козлова. – Барнаул: АлтГПА, 2012.
– 203 с.
53. Козлова, Л. А. Модальная оформленность высказывания как
один из маркеров национального стиля коммуникации / Л. А.
Козлова // Филология и человек. – 2016. – №2. – С.88 -99.
54. Козлова, Л.А . Когнитивная эмпатия и ее роль в объяснении
фактов другого языка / Л. А. Козлова // Когнитивные исследования
языка. Вып. ХХХ. Москва: Институт языкознания РАН, Тамбов:
Издательский дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2017. – С.431-434.
55. Колесов, И. Ю. История языкознания: учебно-методическое
пособие / И. Ю. Колесов. – Барнаул: АлтГПА, 2012. – 174с.
56. Которова, Е. Г. Прагматика в кругу лингвистических
дисциплин / Е.Г. Которова // Russian Journal of Linguistics. – 2019. –
Volume 23. – No.1. – Р. 98-115.
57. Кронгауз, М. А. Русский язык на грани нервного срыва /
М. А. Кронгауз. – Москва: Знак, 2009. – 232 с.
58. Кубрякова, Е. С. Об установках когнитивной лингвистики и
актуальных проблемах когнитивной лингвистики / Е. С. Кубрякова //
Вопросы когнитивной лингвистики. – 2004. – №1. – С.6-17.
59. Кубрякова, Е. С. О речевых актах с когнитивной точки
зрения / Е. С. Кубрякова // Когнитивная лингвистика: ментальные
основы и языковая реализация. Ч.1. Лексикология и грамматика с
когнитивной точки зрения. Сборник статей к юбилею Н.А. Кобриной.
– Санкт-Петербург: Тригон, 2005. – С. 26-30.
60. Куликова, Л.В. Коммуникативный стиль в межкультурном
общении: монография / Л. В. Куликова. – Москва: Флинта, Наука,
2009. – 288 с.
61. Куракин, М. Эмир Кустурица: под прикрытием пандемии
происходит великая «перезагрузка» / М. Куракин / URL:
https://interaffairs.ru/news/show/29642 (Дата обращения: 20.04.2021)
62. Ларина, Т. В. Английское вербальное коммуникативное
поведение / Т. В. Ларина // Стернин И. А., Ларина Т. В.,
Стернина М. А. Очерк английского коммуникативного поведения. –
Воронеж: Истоки, 2003. – С.45-111.
63. Ларина, Т. В. Категория вежливости и стиль коммуникации:
Сопоставление английских и русских лингвокультурных традиций //
Т. В. Ларина. – Москва: Языки славянских культур, 2009. – 512 с.
64. Ларина, Т. В. Речевой акт приглашение и проблемы
понимания: межкультурный аспект / Т. В. Ларина, У. Б. Щелчкова //
Вестник МГУ. Серия «Лингвистика и межкультурная коммуникация»,
2013. – Том 11. – №2. – С.73-79.
65. Ларина, Т. В. Основы межкультурной коммуникации: учебник
для студ. учрежд. высш. образования / Т. В. Ларина. – Москва:
Издательский центр «Академия», 2017. – 192 с.
66. Лебедько, М. Г. Время как когнитивная доминанта культуры.
Сопоставление американской и русской темпоральных концептосфер /
М. Г. Лебедько. – Владивосток: Изд-во Дальневосточного ун-та, 2002.
– 240 с.
67. Леонтович, О. А. Русские и американцы: парадоксы
межкультурной коммуникации: Монография / О. А. Леонтович. –
Москва: Гнозис, 2005. – 352с.
68. Лосский, Н.О. Условия абсолютного добра / Н.О. Лосский. –
Москва: Издательство политической литературы, 1991. – 368 с.
69. Лотман, Ю. М. Семиосфера / Ю. М. Лотман. – Санкт-
Петербург: «Искусство – СПБ», 2000. – 704 с.
70. Матезиус, В. О лингвистической характерологии (на
материале современного английского языка) / В. Матезиус // Новое в
зарубежной лингвистике. – Вып. XXV. Контрастивная лингвистика. –
Москва: Прогресс, 1989. – С.18-26.
71. Моль, А. Социодинамика культуры: Пер. с фр. / Предисл.
Б. В. Бирюкова. Изд. 3-е. / А. Маль. — Москва: Издательство ЛКИ,
2008. – 416 с.
72. Морозова, Т. Индивидуализм и соборность: русско-
американский диалог / Т. Морозова, Ст. Лаперуз // Москва, 1996. – №9
– С. 140-151.
73. Моррис, Ч. Из области основной семиотики / Ч. Моррис //
Семиотика: Антология / Сост. Ю.С. Степанов. Изд. 2-е, испр. и доп. –
Москва: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2001. –
С. 45-97.
74. Неверов, С. В. Особенности речевой и неречевой
коммуникации японцев / С. В. Неверов: URL: http://ru-
jp.org/neverov2.htm (дата обращения 27.09.2020)
75. Норман, Б. Ю. Язык: знакомый незнакомец / Б. Ю. Норман. –
Минск: Вышэйшая школа, 1987. – 222 с.
76. Никитин, М. В. Курс лингвистической семантики /
М. В. Никитин. – Санкт-Петербург: Научный центр проблем диалога,
1997. – 760 с.
77. Норман, Б. Ю. Лингвистическая прагматика (на материале
русского и других славянских языков): курс лекций / Б. Ю. Норман. –
Минск: БГУ, 2009. – 183 с.
78. Павловская, А. В. Особенности национального характера:
англичане / А. В. Павловская / URL: http://www.
Characterology.ru/nation-characterologic/itm_4470.html (Дата обращения:
20.09.2020).
79. Павловская, А. В. Глобальное VS региональное: к вопросу о
проблемах межкультурной коммуникации в глобальном мире /
А. В. Павловская // Вестник Московского университета. Сер. 19.
Лингвистика и межкультурная коммуникация. – 2020. – №1. – С. 9-21.
80. Падучева, Е. В. Высказывание и его соотнесённость с
действительностью (Референциальные аспекты семантики
местоимений) / Е. В. Падучева. – Москва: Наука, 1985. – 272 с.
81. Почепцов, Г. Г. Предложение / И. П. Иванова, В. В. Бурлакова,
Г. Г. Почепцов. Теоретическая грамматика современного английского
языка: Учебник. – Москва: Высшая школа, 1981. – С. 164-281.
82. Проскурин, С. Г. Иерархическая лестница в японском языке /
С. Г. Проскурин, К. Судо // Вестник НГУ. Серия: лингвистика и
межкультурная коммуникация. – Т.2. – Вып.1. – Новосибирск, НГУ,
2004. – С.103-111.
83. Рассел, Б. Исследования значения и истины. Пер. с англ.
Ледникова Ε. Е., Никифорова А. Л. / Б. Рассел. – Москва: Идея-Пресс,
Дом интеллектуальной книги, 1999. – 400 с.
84. Садохин, А. П. Межкультурная коммуникация: Учебное
пособие / А. П. Садохин. – Москва: Альфа-М: ИНФРА-М, 2004. –
288 с.
85. Сепир, Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии.
Пер. с англ. / Э. Сепир. – Москва: Прогресс – Универс, 1993. – 656 с.
86. Серль, Дж. Косвенные речевые акты / Дж. Серль // Новое в
зарубежной лингвистике. Вып. 17: Теория речевых актов. – Москва:
Прогресс, 1986. – С. 170-222.
87. Скрябина, Т. О, счастливчик / Т. Скрябина // Story, 2012. – №3.
– С. 130-140.
88. Степанов, Ю. С. Язык и метод. К современной философии
языка / Ю. С. Степанов. – Москва: Языки русской культуры, 1998.
– 784 с.
89. Тань, Аошуан. О модели времени в китайской языковой
картине мира/ Аошуан Тань // Логический анализ языка. Язык и время.
Москва: Издательство «Индрик», 1997. – С.96-106.
90. Тер-Минасова, С. Г. Личность и коллектив в языках и
культурах / С. Г. Тер-Минасова // Вестник МГУ. Сер.19. Лингвистика
и межкультурная коммуникация. – 2003. – №2. – С.7-16.
91. Тер-Минасова, С. Г. Война и мир языков и культур: (Учебное
пособие) / С. Г. Тер-Минасова. – Москва: Слово/Slovo, 2008. – 344 c.
92. Толстой, Н. И. Времени магический круг / Н. И. Толстой //
Логический анализ языка. Язык и время. – Москва: Издательство
«Индрик», 1997. – С.17-27.
93. Топка, Л. В. Некатегоричность / категоричность:
лингвокультурологическое освещение / Л.В. Топка // Концепты.
Категории: языковая реальность: коллективная монография к юбилею
М. В. Малинович. – Иркутск: ИГЛУ, 2011. – С. 130-164.
94. Успенский, Б. А. История и семиотика (восприятие времени
как семиотическая проблема) / Б. А. Успенский // Избранные труды,
том I. Семиотика истории. Семиотика культуры, 2-е изд., испр. и доп.-
Москва: Школа «Языки русской культуры», 1996. – С.9-70.
95. Устьянцев, В. Б. Время, культура, цивилизация /
В. Б. Устьянцев, В. Н. Ярская // Философия и культура. Тезисы к XVII
Всемирному философскому конгрессу. – Москва: Академия наук
СССР, 1983. – С. 96–99.
96. Уфимцева, Н. В. Русские: опыт еще одного самопознания /
Н. В. Уфимцева // Этнокультурная специфика языкового сознания. –
Москва: ИЯ РАН, 1996. – С. 139-162.
97. Фаулз, Дж. Дневники: 1949-1965 / Дж. Фаулз. – Москва: АКТ,
2007. – 864 с.
98. Фортунатов, Ф. Ф. Язык в процессе мышления и в процессе
речи / Ф. Ф. Фортунатов // Избранные труды. Т. 1. Москва:
Министерство просвещения РСФСР, 1956. – 472 с.
99. Фролова, О. П. Японский речевой этикет (лингвистический
аспект) / О. П. Фролова // URL: http: www.philology.ru › linguistics4 ›
frolova-97 (Дата обращения: 20.09. 20).
100. Фромм, Э. Психоанализ и религия; Искусство любить: Иметь
или Быть? Иметь или быть. Пер. с англ. / Э. Фромм. – Киев: Ника-
Центр, 1998. – 400 с.
101. Хомский, Н. Человек говорящий. Эволюция и язык /
Н. Хомский, Р. Бервик. – Санкт-Петербург: Питер, 2018. – 304 с.
102. Чехова, Е. Уроки алтайского / Е. Чехова // АиФ-Алтай. –
2014. – № 1-2.
103. Чижова, Л. А. Роль прецедентных текстов в культуре
дистанционного обучения / Л. А. Чижова // URL:
https://www.facebook.com/101344791894418/posts/113622623999968/?
sfnsn=scwspmo&d=n&vh=e (Дата обращения: 19.11.20)
104. Ширина, Л. А. Публичный директив и его место в системе
речевых актов (на материале американского варианта английского
языка в сопоставлении с русским): специальность 10.02.04 –
германские языки и 10.02.20 – сравнительно-историческое,
типологическое, сопоставительное языкознание: диссертация на
соискание ученой степени кандидата филологических наук / Ширина
Любовь Викторовна. – Санкт-Петербург, 2007. – 143 с. URL:
http://www.dslib.net/germanskie-jazyki/publichnyj-direktiv-i-ego-mesto-v-
sisteme-rechevyh-aktov-na-materiale-amerikanskogo.html (Дата
обращения: 20.02.2021)
105. Шмелев, А. Д. Русская языковая модель мира / А. Д. Шмелев.
– Москва: Языки славянской культуры, 2002. – 224 с.
106. Энгельс, Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в
человека / Ф. Энгельс // URL:http://philos-
ucheb.narod.ru/dialektika/Engels/486-499.htm/ (Дата обращения:
20.02.2021)
107. Яковлева, Е. С. Языковое отражение циклической модели
времени / Е. С. Яковлева // Вопросы языкознания. – 1992. – №4. – С.73-
83.
108. Austin, J. How to Do Things with Words / J. Austin. – Oxford,
Clarenden Press, 1962. – 166 p.
109. Barna, L. M. Stumbling Blocks in Intercultural Communication /
L. M. Barna // Basic Concepts of Intercultural Communication. Selected
Readings. Edited by M. J. Bennet. – Yarmouth, ME: Intercultural Press,
Inc., 1998. P. 173-189.
110. Barnlund, D. Verbal Self-disclosure. Topics, Targets, Depth /
D. Barnlund // E. C. Smith, L. F. Luce (Eds.): Toward Internationalism.
Readings in Crosscultural Communication. – Rowley, MA.: Newbury
House, 1979. – Р. 83-101.
111. Barnlund, D. Communication in a Global Village / D. Barnlund //
Basic Concepts of Intercultural Communication. Selected Readings. Edited
by M.J. Bennet. – Yarmouth, ME: Intercultural Press, Inc., 1998. P. 35-51.
112. Basso, K. H. “To Give up on Words”: Silence in Western Apache
Culture / K. A. Basso // Cultural Communication and Intercultural Contact.
New Jersey, 1990. P. 303-321.
113. Bennett, J. M. Cultural marginality: Identity Issues in Intercultural
Training / J. Bennett // R. Paige (Ed.) Education for the Intercultural
Experience. Yarmouth: Intercultural Press. – 1993. – Р. 109-136.
114. Bennett, M. J. Overcoming the Golden Rule: Sympathy and
Empathy / M.J. Bennett // Basic Concepts of Intercultural Communication.
Selected Readings. Edited by M. J. Bennet. – Yarmouth, ME: Intercultural
Press, Inc., 1998. – P. 191-214.
115. Biber, D. Longman Grammar of Spoken and Written English /
D. Biber, S. Johansson, J. Leech , S. Conrad, E. Finegan. – London: Pearson
Education Limited, 2000. – 1204 p.
116. Blum-Kulka, Sh. Requests and Apologies: A Cross-cultural Study
of Speech Act Realization Patterns (CCSARP) / Sh. Blum-Kulka,
E. Olshtain // URL: https://www.researchgate.net/publication/31338837_
(Дата обращения – 20.09.2020)
117. Bolinger, D. Aspects of Language / D. Bolinger. – New York:
Harcourt Brace Jovanovich, 1981. – 352p.
118. Brown, P. Politeness: Some Universals in Language Usage /
P. Brown, S. Levinson. – Cambridge: Cambridge University Press, 1987. –
345 p.
119. Carter, R. Cambridge Grammar of English: A Comprehensive
Guide: Spoken and Written English Grammar and Usage / R. Carter,
M. McCarthy. – Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. –
984 p.
120. Chen, R. Responding to Compliments. A Contrastive Study of
Politeness Strategies between American English and Chinese Speakers /
R. Chen // Journal of Pragmatics, 1993. – No.20. – P. 49-75.
121. Chomsky, N. A Language is Not Just Words / N. Chomsky //
URL: https://www.relicsworld.com/noam-chomsky/a-language-is-not-just-
words-its-a-culture-a-tradition-author-noam-chomsky (Дата обращения:
19.11.20)
122. Chlopicki, W. Comminication Styles – an Overview /
W. Chlopicki // Styles of Communication. – 2017. – No.9(2). – P. 9-25. –
URL: http://stylesofcomm.fjsc.unibuc.ro/ (Дата обращения: 12.09.2020).
123. Clyne, M. Intercultural Communication at Work: Cultural Values
in Discourse / M. Clyne. – Cambridge: Cambridge University Press, 1994. –
250 p.
124. Ethnopragmatics: Understanding Discourse in Cultural Context.
Edited by Cliff Goddard. Berlin, New York: Mouton de Gruyter, 2006. –
278 p.
125. Damen, L. Culture Learning: The Fifth Dimension in the
Language Classroom / L. Damen. – Edison-Wesley Publishing Company,
1987. – 406 p.
126. Everett, D.L. Language. The Cultural Tool / D.L. Everett. – New
York: Vintage Books, 2012. – 368 p.
127. Fitzgerald, H. How Different Are We? Spoken Discourse in
Intercultural Communication / H. Fitzgerald. – Clevedon: Multilingual
Matters, 2003. – 272 p.
128. Fox, K. Watching the English. The Hidden Rules of English
Bahaviour / K. Fox. – London: Hodder & StoughtonLtd, 2014. – 583 p.
129. Goddard, C. Ethnopragmatics: a new paradigm / C. Goddard //
Ethnopragmatics: Understanding Discourse in Cultural Context. Edited by
Cliff Goddard. Berlin, New York: Mouton de Gruyter, 2006. – pp. 1-30.
130. Goffman, E. On face-work: an analysis of ritual elements in social
interaction / E. Goffman // Communication in face-to-face interaction. –
Harmondsworth: Penguin, 1972. – Р.319-346.
131. Goodenough, W.H. Cultural Anthropology and Linguistics /
W. H. Goodenough // Language in Culture and Society: A Reader in
Linguistics and Antropology. – New York: Harper & Row Publishers, 1964.
– P.36–39.
132. Grice, H. P. Logic and conversation / H. P. Grice // Syntax and
Semantics 3: Speech Acts. – New York: Academic Press, 1975. – P. 41-58.
133. Gudykunst, W. Culture and Interpersonal Communication /
W. Gudykunst, S. Ting-Toomey, E. Chua. – Newbury Park, CA: Sage,
1988. – 278 p.
134. Hall, E. T. The Silent Language / E. T. Hall. – Garden City, New
York: Doubleday, 1959. – 240 p.
135. Hall, E. T. Beyond Culture / E. T. Hall. – Garden City, New
York: Anchor Press, 1976. – 256 p.
136. Hall, E. T. Understanding Cultural Differences: Germans, French
and Americans / E. T. Hall. – Yarmouth, Maine: Intercultural Press, 1990. –
196 p.
137. Hall, E. T. The Power of Hidden Dimension / E. T. Hall // Basic
Concepts of Intercultural Communication: selected readings. Ed. by
M. J. Bennet. – Yarmouth, ME: Intercultural Press. Inc., 1998. – P.53-67.
138. Hall, E. T. Context and meaning / E. T. Hall, L. A. Samovar, &
R. E. Porter (Eds.). Intercultural communication: A reader (9th ed). –
Belmont, CA: Wadsworth Pub. Co., 2000. – P. 34-43.
139. Hoffman, E. Lost in Translation. A Life in a New Language /
E. Hoffman. – New York: Penguin Books, 1990. – 288 p.
140. Hofstede, G. Culture’s Consequences. Comparing Values,
Behaviors, Institutions, and Organizations across Nations. 2nd ed. /
G. Hofstede. – Thousand Oaks, CA: Sage Publications, 2001. – 616 p.
141. Holmes, J. Compliments and Compliment Responses in New
Zealand English / J. Holmes // Anthropological Linguistics. – 1988. –
No.12. – P. 485-508.
142. Jiang, N. Cross-Language Priming Asymmetries in Lexical
Decision and Episodic Recognition / N. Jiang, K. I. Foster // Journal of
Memory and Language. – 2001. – No.44. – P.32-51.
143. Kappler, M. The Deeper Meaning Behind Those Stunning
Inauguration Outfits / M. Kappler // URL:
https://www.huffingtonpost.ca/entry/inauguration-outfits-meaning-
symbolism_ca_600863d4c5b62c0057c259eb (Дата обращения:
15.03.2021)
144. Kaiser, R. G. Russia. The People and the Power / R.G. Kaiser. –
New York: Atheneum, 1976. – 499 p.
145. Kittler, M. G. Beyond culture or beyond control? Reviewing the
use of Hall’s high- / low-context concept / M. G. Kittler, D. Rygl,
A. Macknnon // International Journal of Cross Cultural Management. –
2011. – No.11(1). – P. 63-82.
146. Kluckholm, F. R. Variations in value orientations /
F. R. Kluckholm, F. L. Strodt beck. – New York: Row, Peterson, 1961. –
437 p.
147. Kohls, L. R. Survival Kit for Living Overseas / L. R. Kohls. –
Yarmouth, ME: Intercultural Press, 1984. – 165 p.
148. Kroeber, A. L. A Critical review of Concepts and definitions /
A. L. Kroeber, C. Kluckhohn. – Cambridge: Cambridge University Press,
1952. – 324 p.
149. Leech, G. N. Principles of Pragmatics / G. N. Leech. – London,
New York: Longman, 1983. – 250 p.
150. Levine, D. R. Beyond Language: Cross-cultural Communication.
2nd edition / D. R. Levine, M. B. Adelman. – Englewood Cliffs, NJ:
Prentice Hall Regents, 1993. – 223 p.
151. Luce, L. Cross-cultural literacy: a national priority / L. Luce,
E. Smith (eds.) // Toward Internationalism. – Cambridge: Newbury House
Publishers, 1987. – P.3-10.
152. Lustig, M. W. Intercultural Competence. Interpersonal
Communication across Cultures / M. W. Lustig, J. Koester. – London:
Longman, 1998. – 401 p.
153. McLuhan, M. Understanding Media: The Extensions of Man /
M. McLuhan. – New York: Gingko Press, 2003. – 616 p.
154. Moeschler, J. Intercultural pragmatics: a cognitive approach /
J. Moeschler //
URL:file:///C:/Users/79132/Desktop/Moeschler_Intercultural_pragmatics_2
004.pdf (Дата обращения: 12.12.2020)
155. Native American Wisdom. – Philadelphia – London: Running
Press, 1994. – 127 p.
156. Norton, R. Foundations of a communicator style construct /
R. Norton // Human Communication Research, 1978. – No.4. – P. 99-112.
157. Orabe, R. Cultural Assumptions of East and West. Japan and the
United States / R. Orabe // Intercultural Communication Theory. Current
Perspectives. Ed. by W. B. Gudikunst. – Beverly Hills, CA: Sage
Publication, 1983. – P.21-44.
158. Palmer, G. B. Toward a Theory of Cultural Semantics /
G. B. Palmer. – Austin: University of Texas Press, 1996. – 348 p.
159. Ribani, A. M. The Syrian Christ / A. M. Ribani. – London:
A. Melrose, 1920. – 228 p.
160. Rosaldo, M. Z. The Things We Do with Words: Ilongot Speech
Acts and Speech Act Theory in Philosophy / M. Rosaldo // URL:
http://www.jstor.org/stable/4167311 (Дата обращения: 11.09.2020).
161. Samovar, L. A. Communication between Cultures /
L. A. Samovar, R. E. Porter. – Belmont, CA: Wadsworth Publishing
Company, 1995. – 313 p.
162. Scollon, R. Atabaskan-English Interethnic Communication //
R. Scollon, S. Wong-Scollon // Cultural Communication and Intercultural
Contact. – Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum, 1990. – Р. 259-286.
163. Scovel, T. Learning New Languages: A Guide to Second
Language Acquisition / T. Scovel. – Boston: Heinle & Heinle, 2001. –
158 p.
164. Searle, J.D. Speech acts: an essay in the philosophy of language /
J. D. Searle. – London: Cambridge University Press, 1969. – 203 p.
165. Ting-Toomey, S. Communicating across Cultures. Second
Edition / S. Ting-Toomey, T. Dorjee. – New York – London: The Guilford
Press, 2018. – 464 p.
166. Tylor, E. B. Primitive Culture: Researches into the Development
of Mythology, Philosophy, Religion, Art, and Custom / E. B. Tylor. –
London: John Murray, 1871 // URL:
https://archive.org/stream/primitiveculture01tylouoft/
primitiveculture01tylouoft/_djvu.txt (Дата обращения:12.12.2020).
167. Ullmann, S. The prism of language / S. Ullmann // Language and
culture: A reader. Columbus (Ohio): Merrill, 1968. – P. 30-36.
168. Wierzbicka, A. Cross-Cultural Pragmatics. The Semantics of
Human Interaction. Second edition / A. Wierzbicka. – Berlin, New York:
Mouton de Gruyter, 2003. – 502 p.
169. Wierzbicka, A. English: Meaning and Culture / A. Wierzbicka –
Oxford: Oxford University Press, 2006. – 352 c.
170. Wong-Scollon, S. Epilogue to Atabaskan-English Interethnic
Communication / S.Wong-Scollon, R. Scollon // Cultural Comunication and
Intercultural Contact. – New Jersey: Routledge, 1990. – P.287–290.

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ ЦИТИРУЕМЫХ ПРИМЕРОВ

1. Акунин, Б. Азазель / Б. Акунин. – Москва: Захаров, 2002. –


237 с.
2. Гришковец, Е. А…..а. Повесть / Е. Гришковец. – Москва:
«Махаон», 2010. – 256 с.
1. Королева опять смогла всех удивить: официальный ответ
Букингемского дворца на интервью Меган и Гарри вызывает
восхищение // URL: http: C:\users\79132\appdata\local\elements
browser\application\elementsbrowser.exe (Дата обращения: 22.04.2021)
2. Пастернак, Б. Л. Доктор Живаго / Б. Л. Пастернак. – Москва:
АСТ, 2016. – 539 с.
3. Рубина, Д. И. Одинокий пишущий человек / Д. И. Рубина. –
Москва: Эксмо, 2020. – 608 с.
4. Стоун, И. Жажда жизни: Повесть о Ван Гоге. Пер. с англ. /
И. Стоун. – Москва: Политиздат, 1992. – 432 с.
5. Стругацкий, А. Н. Понедельник начинается в субботу /
А. Н. Стругацкий, Б. Н. Стругацкий. – Москва: Издательство АСТ,
2016. – 320 с.
6. Такубоку, И. Избранная Лирика. Перевод с японского Вера
Марковой / И. Такубоку. – Москва: Молодая Гвардия, 1971. – 79 с.
7. Уоллер, Р. Дж. Мосты округа Мэдисон. Пер. с англ.
Е. Богданова / Р. Уоллер. – Москва: Рипол, 2005. – 224 с.
8. Хоссейни, Х. Тысяча сияющих солнц. Перевод с англ.
С. Соколова / Х. Хоссейни. – Москва: Фантом Пресс, 2018. – 416с.
9. Atwood, M. Bodily Harm / M. Atwood. – Toronto: Seal Books,
1980. – 301 p.
10. Bombeck, E. When You Look like your Passport Photo, it’s Time
to Go Home / E. Bombeck. – New York: HarperPaperbacks, 1992. – 275 p.
11. Bryson, B. Notes from a Small Island / B. Bryson. – Berkshire:
Black Swan, 1998. – 352 p.
12. Buchan, E. Revenge of the Middle-aged Woman. – London:
Penguin Books, 2002. – 358 p.
13. Buchan, E. Wives Behaving Badly / E. Buchan. – London:
Penguin Books. – 338 p.
14. Faulks, S. A Week in December / S. Faulks. – London: Vintage
Books, 2010. – 392 p.
15. Forsyth, F. The Cobra / F. Forsyth. New York: Signet Book, 2011.
– 336 p.
16. George, E. Careless in Red / E. George. – London: Hodder &
Stoughton, 2009. – 568 p.
17. Honeyman, G. Eleanor Oliphant is Completely Fine /
G. Honeyman. – London: HarperCillins Publishers, 2017. – 385 p.
18. Intercultural Communication: A Reader. 7th edition /
L. A. Samovar, R. E. Porter, R. E. McDaniel. – Wadsworth: Cengage
Learning, 2009. – 496 p.
19. Lodge, D. Changing Places / D. Lodge. – London: Penguin Book,
1978. – 251 p.
20. Lodge, D. Small World / D. Lodge. − London, Penguin Books,
1985. – 339 p.
21. Lodge, D. Nice Work / D. Lodge. − London, Penguin Books,
1985. − 288 p.
22. Maugham, S. The Happy Man Stories / S. Maugham. – Moscow:
Kapo, 2012. – 320 p.
23. Mayle, P. A Good Year / P. Mayle. – New York: A. A. Knopf,
2004. – 287 p.
24. Mayle, P. Encore Provence / P. Mayle. – London: Penguin Books,
1999. – 248 p.
25. McEwan, I. Atonement / I. McEwan. – London: Vintage Books,
2001. – 372 p.
26. Moyes, J. The Ship of Brides / J. Moyes. – London: Hodder &
Stoughton Ltd., 2013. – 482 p.
27. Murdoch, I. Bruno’s Dream / I. Murdoch. – London: Triad
Panther, 1969. – 269 p.
28. Pasternak, B. Doctor Zhivago B. Pasternak. New York: Ballantine
Books, 1986. – 563 p.
29. Roberts, G. D. Shantaram / G. D. Roberts. – London: Abacus,
2004. – 933 p.
30. Segal, E. The Class / E. Segal. – New York: Bantam Book, 1985.
–640 p.
31. Segal, E. Man, Woman and Child / E. Segal. – New York:
Ballantine Books, 1980. – 213 p.
32. Tulles, G. New Insights into Business. Teacher’s Book / G. Tulles,
T. Trappe. − London: Longman, 2009. – 112 p.
33. Waller, R. J. The Bridges of Madison County / R. L. Waller. –
New York: Warner Books, 1992. –171 p.
34. Zhang, J. The Implicitness Constructed and Translated in
Diplomatic Discourse: a Perspective from Grammatical Metaphor: URL:
http://lbms03.cityu.edu.hk/theses/c_ftt/phd-ctl-b40861491f.pdf (Дата
обращения: 12.09.2020).
ГЛОССАРИЙ

Адресант – участник коммуникации, отправитель информации.


Адресат – участник коммуникации, получатель информации.
Билингвальная (мультилингвальная) языковая личность –
человек, владеющий двумя или более языками.
Бикультуральная (мультикультуральная) личность – человек,
обладающий навыками общения в двух или более лингвокультурных
сообществах.
Вежливость – прагматическая категория, служащая основным
регулятором коммуникативного поведения. Вежливость – это
универсалия, а ее содержание и способы ее манифестации являются
культурно-специфичными, что находит свое отражение в речевых
актах.
Вербальная коммуникация − коммуникация, осуществляемая с
помощью языковых средств.
Иллокуция – один из компонентов речевого акта, выражающий
коммуникативное намерение (интенцию) адресанта.
Импликация – скрытый смысл, который требует экспликации
при интерпретации косвенного речевого акта посредством приема
инференции.
Иноязычная лингвокультурная компетенция – способность
осуществлять успешное общение с представителями других культур
как в устной, так и в письменной форме.
Инференция – выводное знание, прием экспликации скрытого
смысла.
Кинесика – совокупность жестов, поз, телодвижений,
используемых при коммуникации в качестве дополнительных
выразительных средств общения.
Коммуникативная интерференция − отрицательный перенос
этностиля коммуникации родной культуры в практику общения в
контексте другой культуры, которое может привести к
коммуникативным неудачам и коммуникативным конфликтам.
Коммуникативная компетенция – умение организовать
успешную коммуникацию адекватно ситуации и цели общения,
владение набором стратегий и тактик, обеспечивающих
бесконфликтное общение.
Косвенный речевой акт – речевой акт, выражающий
коммуникативное намерение адресанта в скрытой, непрямой форме.
Культура – комплекс убеждений, верований, ценностей, базовых
концептов (представлений о вселенной, времени, пространстве и т.д.),
этических и эстетических норм, в совокупности формирующих
концептосферу человека и определяющих его поведение в обществе
Культурные модели – особые ментальные программы, в основе
которых лежат убеждения, ценности и нормы, разделяемые членами
лингвокультурного сообщества, которые определяют специфику
мировосприятия, поведения и находят свое проявление в языке
Лингвокультурное сообщество – совокупность людей,
объединенных на основе единого языка и культуры.
Локуция – непосредственное, буквальное содержание речевого
акта.
Невербальная коммуникация – общение, обмен информацией
без помощи слов, комплекс невербальных сигналов, принятых в
определенном лингвокультурном сообществе и выражающих
значения, обусловленные спецификой данной культуры.
Недосказанность (преуменьшение) (Understatement) –
характерный прием англоязычного этностиля коммуникации,
обусловленный принципом негативной вежливости и направленный на
смягчение категоричности суждения, сохранение сдержанности в
оценках; манера выразить словесно меньше, чем подразумевается.
Широко используется в речевых актах отрицательной оценки,
несогласия, неодобрения.
Паралингвистические средства – акустические сигналы,
сопровождающие, дополняющие или замещающие вербальную
коммуникацию.
Перлокуция – эффект, производимый речевым актом на адресата.
Прагматика − область исследований в семиотике и языкознании,
в которой изучается функционирование языковых знаков в речи,
отношения между языковым знаком и его пользователями.
Пресуппозиция – компонент смысла, который не выражен
словесно, фоновые знания, которые позволяют адекватно
воспринимать смысл высказывания.
Преувеличение (Overstatement) – риторический прием
завышенной оценки, обусловленный принципом позитивной
вежливости, направленный на сохранение «позитивного лица»
партнера по коммуникации и потому содержащий элемент
неискренности; стремление словесно выразить больше, чем
подразумевается. Широко используется в речевых актах похвалы,
комплимента, лести.
Проксемика – одна из разновидностей невербальной
коммуникации, в основе которой лежат пространственные отношения.
Прямой речевой акт – речевой акт, выражающий
коммуникативное намерение адресанта в прямой, эксплицитной
форме.
Речевой акт – целенаправленное речевое действие, совершаемое
в соответствии с принципами и правилами речевого поведения,
принятыми в данном обществе; единица нормативного социоречевого
поведения, рассматриваемая в рамках прагматической ситуации.
Сопоставительная прагматики – отрасль языкознания, которая
изучает использование языка в актах межкультурного общения, с
учетом особенностей этностиля коммуникации.
Стереотипизация – наделение людей определенными качествами
и характеристиками на основе принадлежности к определенной
культурной, социальной, профессиональной, расовой, половой или
возрастной группе, то же, что формирование стереотипа об
определенной группе людей.
Толерантность – это способность без агрессии воспринимать
мысли, поведение, формы самовыражения и образ жизни другого
человека, которые отличаются от собственных.
Хронемика – использование времени в невербальном
коммуникационном процессе. Она исследует реакцию человека на
временные рамки, а также то, каким образом при невербальной
коммуникации происходит оценка времени и его распределение.
Фатическая функция – функция, направленная на установление
и поддержание контакта партнеров по коммуникации.
Эксплицитность – передача информации или выражение
коммуникативной интенции речевого акта в открытой, явной форме.
Эмпатия – воображаемое интеллектуальное и эмоциональное
участие в опыте другого человека.
Этнический стереотип (Ethnic Stereotype, от др. греч. στερεός –
твёрдый, объёмный и τύπος – отпечаток) – один из видов социальных
стереотипов, представляющий коллективное устойчивое
эмоционально окрашенное, обобщённое и упрощённое представление
одной этнической группы о другой этнической группе и о самой себе,
сложившееся главным образом на уровне обыденного сознания и
нередко передаваемое следующему поколению в виде однозначных
сущностей.
Этнокультурный концепт – коллективное содержательное
ментальное образование, фиксирующее своеобразие соответствующей
культуры.
Этностиль коммуникации – исторически сложившийся,
предопределяемый культурой и закрепленный традицией тип
коммуникативного поведения народа, проявляющийся в выборе и
предпочтительности определенных средств коммуникации
(вербальных и невербальных), используемых в процессе
межличностного взаимодействия общения в различных речевых актах.
Этноцентризм – склонность человека оценивать все жизненные
явления сквозь призму ценностей своей этнической группы,
восприятие собственной культуры как универсальной, или главной.
Этнорелятивизм – понимание собственных убеждений,
культурных ценностей и моделей поведения как одной из многих форм
существования, признание полноценности и самостоятельности любой
культуры.
ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие ……………...………………………………………………..3
Глава 1. Сопоставительная прагматика: объект, предмет, цели и задачи
1.1. Объект, предмет и задачи сопоставительной
прагматики………………
1.2. Теория речевых актов как ядро прагматики. ……………………….
1.2.1. Краткий экскурс в историю развития теории речевых актов.
Определение речевого
акта……………………………………………………….
1.2.2. Структура и типология речевых
актов……………………………………..
1.2.3. Языковой аспект теории речевых
актов……………………………………
1.3. Факторы, определяющие необходимость изучения РА в
этнокультурном
ракурсе………………………………………………………………………
……… Глава 2. Культура как важнейший стилеобразующий фактор.
Коммуникативный этностиль как отражение специфики
культуры…………
2.1. Культура и ее роль в формировании этностиля
коммуникации………..
2.1.1. Определение, основные характеристики и функции культуры.
………
2.1.2. Параметры классификации культур и типы культур, выделяемые
на их основе
………………………………………………………………………….
2.2. Этностиль коммуникации как форма манифестации культуры ……
2.2.1. Этностиль коммуникации: определение и параметры описания
…..
2.2.2. Типология этностилей
коммуникации……………………………….
Глава 3. Этнокультурная специфика наиболее частотных речевых
актов…
3.1. Категория вежливости и ее национально-культурная
специфика……
3.2. Национально-культурная специфика РА, реализующих стратегию
сближения между участниками общения: приветствие, прощание,
обращение, самопрезентация, извинение и благодарность ………….
3.3. Национально-культурная специфика РА, реализующих стратегию
дистанцирования между участниками общения: просьба, совет,
приглашение, публичные
директивы……………………………………………………………
Глава 4 . Национально-культурная специфика невербального
общения…….
4.1. Определение и общая характеристика невербального
общения……….
4.2. Компоненты невербального общения и их национально-
культурная специфика
………………………………………………………………………
Заключение…………………………………………………………………

Список использованной
литературы…………………………………………
Список источников цитируемых
примеров………………………………….

Глоссарий……………………………………………………………………
…..
.