Вы находитесь на странице: 1из 888

Annotation

Сэр Джон Джулиус Норвич — один из известнейших британских


историков, специалист по итальянскому Средневековью и Возрождению,
автор бестселлеров «История Византии» и «История Венецианской
республики».
Более двухсот восьмидесяти человек восседали на Святом престоле со
времен святого Петра и до наших дней.
Были среди них святые и убийцы, аскеты и распутники,
беспринципные интриганы и великие политические деятели, мракобесы и
свободомыслящие интеллектуалы.
Джон Джулиус Норвич в своем блестящем исследовании не оставляет
без внимания ни периодов взлета папства, ни периодов его падения и
позволяет нам увидеть полную картину истории понтификата,
существование которого длится уже почти две тысячи лет.

Джон Норвич

ВВЕДЕНИЕ
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
ГЛАВА ВТОРАЯ.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.
БИБЛИОГРАФИЯ
СПИСОК ПАП И АНТИПАП
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
Джон Норвич
ИСТОРИЯ ПАПСТВА

Посвящается Аллегре, которой первой эта идея


пришла в голову
ВВЕДЕНИЕ
После примерно 2000 лет существования папство является старейшей
из нынешних неограниченных монархий в мире. Для миллионов людей
папа — наместник Христа на земле, непогрешимый истолкователь
божественного откровения. Для еще большего числа людей он является
воплощением библейского пророчества об Антихристе. Невозможно
отрицать, что история римского католицизма началась с историей самого
христианства. Все другие христианские религии — а их существует более
22 тысяч — являются ответвлениями или отклонениями от него.
Эта книга является, по сути, однотомной историей папства. Это идея,
которую я вынашивал свыше четверти века. Еще больше времени я писал о
различных папах по отдельности. Некоторые из них играют значительную
роль в моей истории норманнской Сицилии, написанной сорок лет назад, и
того большую — в моих книгах по истории Венеции, Византии и
Средиземноморья. Я могу даже претендовать на некоторый личный опыт в
отношении Ватикана, поскольку работал в его библиотеке и имел две
частных аудиенции, с Пием XII и Павлом VI — с последним в то время,
когда мне посчастливилось присутствовать при его коронации мальчиком
на побегушках при герцоге Норфолке, который представлял королеву. Я
помню также будущего папу Иоанна XXIII, когда он был папским нунцием
в Париже, а мой отец — послом во Франции, и будущего Иоанна Павла I в
бытность его патриархом Венецианским.
Но мы поведем речь об истории, не о личных воспоминаниях.
Конечно, не стоит надеяться на то, чтобы дать всеохватную историю,
поскольку она была бы слишком большой для однотомника, да и слишком
часто становилась бы скучной. О многих из пап ранних времен мы мало
что знаем помимо их имени, а один из них (точнее, папесса Иоанна),
которому я, несмотря ни на что, не могу не посвятить небольшую главу,
вообще не существовал. Мы, естественно, начнем с самого начала, со
святого Петра. Но после него изложение событий большей части
последующего тысячелетия будет носить скорее эпизодический, чем
непрерывный характер — мы сосредоточим наше внимание на тех
понтификах, которые творили историю: например, на Льве Великом,
защитившем Рим от гуннов и готов; на Льве III, возложившем
императорскую корону на голову Карла Великого; на Григории Великом и
его преемниках, решительно боровшихся с императором за супрематию; на
Иннокентии III и пагубном Четвертом крестовом походе. В последующих
главах речь пойдет о «вавилонском пленении» в Авиньоне, о папах-
чудовищах эпохи Высокого Возрождения — Александре VI Борджиа,
Юлии II и Льве X Медичи («Бог дал нам папскую власть, так насладимся
же ею!»); затем — о Контрреформации, прежде всего о Павле III; о
злополучном Пии VII, которому пришлось бороться с Наполеоном; и о еще
более злополучном Пии IX, который вел — или чаще оказывался
неспособным вести — папство через бури Рисорджименто.
Когда же мы достигнем начала XX столетия, то обратим свой взор на
такую примечательную личность, как Лев XIII, а затем на пап времен двух
мировых войн, Бенедикта XV и одиозного антисемита Пия XII, от которого
весьма выгодно отличался пришедший ему на смену возлюбленный папа
Иоанн XXIII. Затем, после беглого знакомства с понтификатом
несчастливого Павла VI, мы переходим к величайшей тайне в истории
папства — смерти Иоанна Павла I, чей понтификат длился всего один
месяц. Был ли он убит? Когда я брался за свое исследование, я склонялся к
тому, что это именно так; но теперь уверенности у меня поубавилась.
Наконец, мы обсудим удивительный феномен Иоанна Павла II. Что же
касается Бенедикта XVI, то с разговором о нем, думаю, лучше подождать.
История папства, как и многое другое, может быть написана с
различных позиций. В этой книге она рассматривается с политической,
культурной и до известной степени социальной точки зрения. В некоторых
случаях невозможно избежать обсуждения основополагающих вопросов
вероучения, когда нужно объяснить, что такое арианская ересь, великая
схизма — разрыв с православной церковью, крестовые походы против
альбигойцев, Реформация, непогрешимость папы и непорочное зачатие,
однако я старался, насколько это возможно, быть понятным в вопросах
богословия, поскольку недостаточно компетентен, чтобы уверенно судить о
них. Поступая так, я подражал многим из самих пап, которые больше
заботились о своей преходящей власти, нежели о духовном спасении.
Я бы хотел сказать еще несколько слов о том, против чего многократно
приходилось возражать и раньше: я не ученый, и мои книги не являются
научными исследованиями. Наверное, в предлагаемой книге нет каких-то
важных сведений, которые не были бы и так прекрасно известны всякому
уважающему себя историку церкви. Но эта книга не предназначена для
историков церкви. Подобно прочему, написанному мною, она рассчитана
на среднестатистического образованного читателя, верующего или
неверующего, который просто хотел бы знать несколько больше, чем азы,
об этой удивительной, по общему мнению, истории.
Я попытался, как и всегда, писать легко и доступно. Конечно,
историческая точность не должна сознательно приноситься в жертву
развлечению читателя, хотя зачастую, особенно применительно к первым
векам, это почти невозможно гарантировать, однако остается бесчисленное
множество очаровательных и хорошо засвидетельствованных историй и
анекдотов, которые и впрямь было бы жаль пропускать. Одни из них
благоприятны для папства, другие — нет. У меня как протестанта-
агностика нет личной заинтересованности, и могу лишь сказать, что не
собираюсь ни обелять, ни поднимать его на смех. Моя задача проста —
бросить свой взгляд на то, что является, по-видимому, наиболее
удивительным общественным, политическим и духовным институтом,
когда-либо созданным, и дать честный, объективный и точный рассказ,
насколько это в моих силах.

Джон Джулиус Норвич,

Лондон, октябрь 2010 года


ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Святой Петр
(1-100)
Все началось, согласно общепринятой точке зрения, со святого Петра.
Для большинства из нас он знакомая фигура. Мы видим его изображение в
тысячах церквей — в виде картин, фресок, каменных статуй: седые
курчавые волосы, коротко остриженная борода, ключи свисают с пояса.
Иногда он стоит рядом, иногда напротив чернобородого лысеющего Павла,
вооруженного книгой и мечом. Вместе они представляют общую миссию
церкви: Петра — по отношению к евреям диаспоры, Павла — к неиудеям.
Первоначальное имя Петра было Симон или, видимо, Симеон. (Достаточно
странно, что эти имена не являются родственными: первое из них
греческое, второе — еврейское. Но оба языка были распространены в
галилейской Вифсаиде, где он родился.) По роду занятий — рыбак, и
весьма преуспевающий. Симон и его брат Андрей состояли в партнерских
отношениях с Иаковом и Иоанном, сыновьями Зеведея. Кажется, у него
была собственная лодка, и он, безусловно, мог нанять определенное число
работников. Его брат Андрей, как это описывается в Евангелии от Иоанна,
являлся учеником Иоанна Крестителя, и очень может быть, что именно
благодаря Крестителю Симон первым встретил Иисуса. Во всяком случае,
вскоре он стал первым из его учеников, а затем и из двенадцати апостолов,
которых Христос отобрал из их числа, видя в них, судя по всему, символ
двенадцати колен Израилевых. И он уже добился первенствующего
положения, когда Иисус, согласно Евангелию от Матфея, в Кесарии
Филипповой (Мф 16:13) сказал ему: «…ты — Петр, и на сем камне Я
создам церковь Мою… Я дам тебе ключи Царства Небесного» (Мф 16:18-
19). На этих немногих словах (их латинский перевод начертан на
основании собора Святого Петра) покоится все здание римско-
католической церкви.
Имя Петра настолько привычно для нас сегодня, что довольно
неожиданно узнать: до той поры это слово было вообще не именем, а
вполне обыкновенным существительным — арамейское kephas (Кифа)
переводится на греческий как petros, что означает скалу или камень. По-
видимому, мало сомнений в том, что Иисус действительно дал упомянутое
имя Симону. Это подтверждается и в Евангелии от Марка, а также от
Иоанна, хотя версия последнего и более поздняя, и оба, по общему
мнению, расходятся в вопросе о том, при каких обстоятельствах это
событие произошло. Евангелие от Матфея, однако, — единственное, где
говорится о соображениях Иисуса в пользу выбора имени Петра, и именно
это дополнение заставило ученых предположить, что весь упомянутый
пассаж, возможно, представляет собой позднейшую интерполяцию. То
обстоятельство, что в других Евангелиях на сей счет ничего не говорится,
выглядит в их глазах подозрительным, хотя есть множество других
эпизодов, о которых сообщается только в одном из Евангелий и которые
при этом не вызывают вопросов. Более серьезным возражением является
то, что слово «церковь» — по-гречески ecclesia — во всех четырех
Евангелиях встречается только дважды, и ее второе упоминание появляется
в контексте (Мф 18:17), который вызывает подозрения по другим
причинам. Во всяком случае, остается неясным, действительно ли думал
Иисус об основании церкви в столь ранние времена?
Если Иисус вообще никогда не произносил этих слов, то здание
римско-католической церкви, основанной отнюдь не на скале, покоится в
действительности на весьма зыбких основаниях. Но даже если он так и
говорил, все равно возникает вопрос: что конкретно он имел в виду?
Означало ли это, что у Петра, основавшего церковную организацию,
должно было оказаться бесчисленное множество преемников, которым
предстояло унаследовать тот же, что и у него, ранг апостола? И если да, то
в каком качестве? Очевидно, что для него — не епископства Рима, города,
который Христос никогда не упоминал, — гораздо большим значением
обладал Иерусалим. Имеющееся свидетельство, в том виде, в каком оно
есть, убеждает нас в том, что ничего подобного в виду не имелось.
Но что же в конце концов произошло с Петром? В Новом Завете, в
сущности, ничего не говорится ни о нем, ни о его товарище святом Павле.
Согласно очень ранней традиции, они находились в Риме в 64 году, когда в
городе неистовствовал ужасающий пожар. Нерона обвиняли в том, что он
во время пожара играл на лире или пел под нее, а потом поползли слухи,
будто он сам устроил поджог. Тацит пишет по этому поводу (Анналы, XV,
44): «…невозможно было пресечь бесчестящую его молву, что пожар был
устроен по его приказанию. И вот Нерон, чтобы побороть слухи, приискал
виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями
навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами
[…] Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в
шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками,
распинали на крестах или обреченных на смерть в огне поджигали с
наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон
предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке…» (пер. А.
С. Бобовича).

* * *

Согласно той же самой традиции, Петр и Павел оказались среди жертв.


Однако в «Деяниях святых апостолов», написанных почти наверняка после
этих казней святым Лукой, который, как мы знаем, сопровождал Павла во
время его путешествия в Рим, к сожалению, сведений на сей счет нет. В
них даже не упоминается о мученичестве Павла — в предпоследнем стихе
просто отмечается, что он провел в городе два года. Что же касается Петра,
то он исчезает из «Деяний» на полпути в 12-й главе, где нам просто
сообщается, что «потом, выйдя, пошел в другое место». Внимание
переключается на Павла, и он остается в центре его до конца
повествования.
Существует немало вопросов, на которые мог бы дать ответ святой
Лука. Действительно ли Петр был распят по собственной просьбе вниз
головой? Был ли он вообще распят? Да и вправду ли он ездил в Рим? У
него, видимо, имелись веские основания для этого — просто потому, что
ему доверили миссию в отношении иудеев — вероятно, предполагалось,
что первоначальная христианская община Рима должна быть по
преимуществу еврейской (в городе жило в то время 30-40 тысяч евреев). Но
нигде в Новом Завете нет никаких свидетельств в пользу того, что Петр
вообще приехал в Рим. Непохоже, что он находился там в то время, когда
Павел писал свое «Послание к римлянам», — вероятно, в 58 году. В
последней главе послания приводится длинный список людей, которым
автор передает привет. Имени Петра среди них нет. Затем, если он
действительно встретил свой конец в Риме, он не мог находиться там
продолжительное время — и, конечно, не настолько долго, чтобы успеть
основать христианскую общину в Риме, которая, во всяком случае, начала
уже приобретать очертания. Следует указать, что нет свидетельств,
относящихся к тому времени или вскоре после него, о том, что Петр
являлся епископом; и нет, согласно всем имеющимся указаниям
источников, данных о том, что в Риме до II века вообще был епископ[1].
Существуют, однако, два свидетельства, которые позволяют считать,
что Петр действительно посетил столицу империи и почил здесь, хотя ни
одно из них и не является решающим. Первое содержится в его
собственном Первом послании, в предпоследнем стихе которого (5:13)
стоят слова: «Приветствует вас… церковь в Вавилоне» (видимо, церковь
как таковая). На первый взгляд это нонсенс, если не вспомнить о том, что
Вавилон — общепризнанное символическое наименование Рима,
используемое в таком смысле не менее четырех раз в Откровении Иоанна
Богослова[2]. Второе свидетельство восходит к письму некоего Климента,
римского епископа или старейшины церкви — он обычно идет третьим или
четвертым в списке пап, — который знал Петра лично[3]. Написанное
приблизительно в 96 году, оно адресовалось коринфской христианской
общине, где возник серьезный спор. Ключевой пассаж его, содержащийся в
гл. 5, гласит: «Представим пред глазами нашими блаженных апостолов.
Петр от беззаконной зависти понес не одно, не два, но многие страдания и,
таким образом претерпевши мученичество, отошел в подобающее место
славы. Павел, по причине зависти, получил награду за терпение: он был в
узах семь раз, был изгоняем, побиваем камнями. Будучи проповедником на
Востоке и Западе, он приобрел благородную славу за свою веру» (пер. П.
Преображенского).

* * *

Почему, спрашиваем мы себя в сотый раз, раннехристианским


писателям приходилось выражаться столь осторожно? Почему они, сказав
так много, не указывали прямо, что человек претерпел мученичество или
был распят? Однако мы знаем, что Павел встретил свой конец во время
гонений при Нероне (как сообщает Тертуллиан, его обезглавили), а то, что
Климент упомянул обоих в одной строке, безусловно, убеждает: Петра
постигла та же участь. Все говорит за то, что к середине II века — времени,
когда оставались живы внуки людей, которые лично знали обоих, — было
общепринято считать Петра и Павла принявшими мученичество в Риме.
Здесь даже существовало два места, ассоциировавшихся с их
мученичеством, и не особые места христианских погребений наподобие
катакомб, а обычные римские кладбища — одно на Ватиканском холме, а
другое — за городской стеной по дороге в Остию.

* * *
Когда в 320 году император Константин Великий решил воздвигнуть
на Ватиканском холме базилику Святого Петра, он, очевидно, вознамерился
строить ее именно в этом, а не каком-либо другом месте. Это стало
причиной огромных трудностей для него. Вместо того чтобы
удовольствоваться более или менее ровной поверхностью у подножия
холма, он выбрал место на крутом склоне — решение, предполагавшее
срезание огромной массы в верхней части склона и сооружение трех
тяжелых параллельных стен внизу, а пространство между ними — плотное
заполнение землей. Более того, выбранное для строительства место
представляло собой огромный некрополь, изобиловавший захоронениями,
где до сих пор происходили погребения. Сотни могил подлежали
уничтожению, тысячи тел — осквернению. Времени для сноса кладбища
не было; с построек просто сняли крыши, после чего их просто наполнили
обломками, чтобы получился фундамент для новой базилики, — эта
практика, между прочим, оказалась весьма на руку археологам XX
столетия. Новое сооружение императора имело странную ориентацию по
сторонам света: литургический восточный конец оказался обращен строго
на запад. Объяснение здесь могло быть лишь одно: Константин возводил
базилику прямо над местом, где, как он считал, покоились кости святого
Петра.
Был ли он прав? Не исключено. У нас есть еще одно относящееся к
тем временам свидетельство: историк Евсевий в своей «Церковной
истории» цитирует римского священника по имени Гай, который примерно
в 200 году писал: «Если ты пойдешь к Ватикану или по Остийской дороге,
то можешь найти трофей (tropaia) тех, кто основал эту церковь». Остийская
дорога связана с именем святого Павла и отношения к нашему случаю не
имеет; но упоминание о Ватикане показывает, что речь идет о своего рода
памятнике — под tropaion подразумевается монумент в честь победы или
триумфа — святому Петру, который, несомненно, можно было увидеть на
Ватиканском холме, в то время представлявшем собой действующее
кладбище.
Раскопки, проведенные в sacre grotte (крипта базилики под полом
Константиновой церкви) во время и сразу после Второй мировой войны,
выявили двухуровневую конструкцию с тремя нишами, известную как
aedicula и датируемую 160-170 годами. Перед нею находятся несколько
более ранних захоронений — факт, возможно, более важный, чем это
казалось вначале. Поскольку здесь нет надгробий или саркофагов, мы не
можем с уверенностью решить, являются они христианскими или
языческими; однако мы знаем, что в Риме как минимум вплоть до середины
II века н.э. тела обычно кремировались. Отсутствие кремаций именно в
этом уголке старого кладбища наводит на мысль, что он предназначался
для людей, придерживавшихся определенных верований, и в таком случае
это могли быть христиане. Более того, наличие известного числа вотивных
монет, часть из которых относится самое раннее к I веку, позволяет со всей
уверенностью предполагать, что это было весьма часто посещаемое
святилище.
Теперь aedicula, как правило, считается «трофеем» Гая, но мы не
будем вдаваться в детали ввиду того, что вопрос весьма запутанный и
изложение его потребовало бы слишком много времени. Однако папа Пий
XII пошел гораздо дальше, когда в своем рождественском послании в 1950
году уверенно заявил, что aedicula является местом захоронения святого
Петра. Таково, несомненно, было общее мнение христиан в Риме в конце II
века. Однако — как, очевидно, и следовало ожидать — возникли
возражения. В отличие от Павла Петр был не высокообразованным
римским гражданином, а малограмотным рыбаком из Галилеи. Если его
казнили — распяли на кресте или еще каким-либо образом, то тело, как это
обычно делалось, сбросили бы в Тибр и его трудно было бы отыскать. Если
он встретил свой конец в огне, как и другие бесчисленные жертвы
Нероновых гонений, то у его останков оказалось бы еще меньше шансов
уцелеть. Поэтому более вероятно, что aedicula представляла собой нечто
вроде кенотафа — скорее памятника, чем захоронения.
Мы можем сколько угодно строить предположения; но ничего не
узнаем наверняка. И в сущности, с другой стороны, в этом нет
необходимости. Даже если эта небольшая загадочная конструкция вообще
никак не связана со святым Петром, он тем не менее мог посетить Рим.
Если же это действительно место его последнего упокоения, это все же не
может служить опорой для претензий последующих пап на унаследование
ими от него божественного статуса.
И здесь, в сущности, корень вопроса. Роль Петра, если мы примем
свидетельство Евангелия от Матфея, состояла в том, чтобы заложить
камень для церкви; а закладка камня по определению дело
исключительное. Доктрина апостолического преемства, которая принята
как римско-католической, так и православной церковью, подразумевает, что
папы — духовные наследники апостолов и связь между ними является
прямой и непрерывной, на основании чего они обладают особой властью, в
том числе правом утверждать других членов церкви[4], рукополагать
священников и посвящать в сан других епископов. Пока все нормально; но
в Новом Завете нет подтверждений того, что папы могут унаследовать
особый статус, которым обладал только Петр.
Так какие же на основании всего сказанного можно сделать выводы,
если это вообще возможно? По-видимому, наибольшее, что мы можем
предполагать, так это факт посещения Петром Рима и его мученическая
гибель там — вероятно, где-то на Ватиканском холме. Возможно, здесь
погребены и его останки, и это место более или менее надежно
маркировано гробницей, которая возведена в конце II века. К несчастью, до
сих пор остается слишком много вопросов, чтобы уверенно делать сколь-
либо определенные выводы. Скорее всего Петр не был основателем
римской церкви. Судя по всему, он появился в городе на очень короткое
время, незадолго до своего мученичества и, очевидно, не мог быть
епископом данной епархии в том смысле, в каком мы понимаем этот
термин и в каком папа является епископом Рима сегодня. Очевидным
доводом в пользу его последующего возвышения является то, что когда в
течение II века римская церковь обрела ощутимую власть над другими
общинами, преимущественно благодаря престижу Рима как столицы
империи, — она стала искать оправдания своему положению. И бывший
под рукой фрагмент из Евангелия от Матфея (16:18) пришелся очень
кстати. Большего ей не требовалось.
Однако вернемся к самому Петру. Что за человек он был? Конечно, у
него имелись свои недостатки, которые авторы Евангелий (за исключением
Луки) не пытаются скрыть; одно его отречение от Христа, окажись
Вседержитель менее снисходительным, могло стать концом его карьеры раз
и навсегда. Петр продолжал колебаться и испытывать неуверенность и в
отношении самого себя; у Павла есть любопытное место в «Послании к
галатам», где говорится о столкновении, которое произошло у него с
Петром в Антиохии, где тот сначала трапезничал вместе с язычниками, а
затем, как он это часто делал, уступив возражениям — в данном случае
жесткой линии христиан-евреев, а до того настаивая на соблюдении
законов по поводу кошерной пищи, отказался от этого (Гал 2:11-14). Он мог
быть импульсивным и страстным, как, например, когда выхватил меч и
ранил в ухо слугу первосвященника (Ин 18:10). И тем не менее с самого
начала нет никаких сомнений в том, что Петр являлся общепризнанным
лидером среди учеников Христа. Каждый раз, когда один из трех
синоптических евангелистов[5] сообщает о небольшой группе, в которой
присутствует и Петр, то он называется первым из всех. Соответственно он
является тем, кто говорит от имени всех. Конечно, образование Петр имел
не лучшее, как и его единомышленники — где ему было получить его? — и
мы знаем, что у него возникли большие трудности с изучением греческого.
Однако он, несомненно, обладал большими природными способностями,
которые выделяли его из числа товарищей. Наконец, он был первым из
учеников (если верить святому Павлу), которому Христос явился после
воскресения (1 Кор 15:5. См. также: Лк 24:34).
Ко времени своего мученичества, если оно имело место быть, Петр
мог оглянуться на свою жизнь как на сравнительно долгую и по
представлениям любого времени удивительную. Начав как простой рыбак
из Галилеи, он попал под покровительство самого харизматичного
наставника, которого когда-либо знал мир, и почти сразу стал его правой
рукой. Хотя его последующая деятельность была направлена на евреев,
именно он после мученической смерти первым показал путь к
христианству для язычников, не требуя от них, чтобы они предварительно
совершали обрезание и принимали иудаизм, — уступка, которая,
несомненно, являлась существенным послаблением для мужчин среднего
возраста, думавших об обращении, но которая вызвала яростную
оппозицию со стороны христиан-евреев и могла быть по крайней мере
одной из причин его заключения в тюрьму Иродом Агриппой I (Деян 12:4-
5) — оно так и не нашло удовлетворительного объяснения. После бегства
Петр, по-видимому, передал руководство церковью Иакову («брату
Господа»), а сам вместо этого занялся миссионерской деятельностью в
Малой Азии — вероятно, в сопровождении жены[6], — а затем где-то
между 60 и 65 годами поселился в Риме — единственный из первых
апостолов он совершил путешествие на Запад.
Петр не был легендой, как подозревают иные, еще при жизни. В
последующие же 200 лет он постепенно стал восприниматься не просто как
герой ранней церкви, но как важная часть ее тайны. Те всего лишь
двенадцать слов, которые передает Евангелие от Матфея (в латинском
варианте вокруг купола базилики начертаны только десять), в большей
степени, чем сам Петр, стали основанием для возведения здания церкви
Христовой. А когда в начале IV века первый крупный храм начали строить
на том месте, где, как предполагалось, покоятся его останки, не было
сомнений, чье имя он будет носить.
ГЛАВА ВТОРАЯ.
Защитники города
(ок. 100-536)
Рим, второе столетие нашей эры. Христианская община выросла
численно, развивалась она и в организационном отношении, однако ей
предстояло еще проделать долгий путь. Состав ее был чрезвычайно
пестрым. Первые группы христиан состояли почти исключительно из
евреев, однако теперь численность последних стала падать: многие
эмигрировали из Иерусалима в Пел-лу (где теперь находится королевство
Иордания) в 66 году после казни их главы, Иакова. Христианская община
Рима теперь по своему составу состояла в подавляющем большинстве из
неевреев, и с течением времени их число все более увеличивалось.
Как ею управляли? Хотя святой Ириней Лионский приводит список
первых тринадцати «пап», от святого Петра до своего друга Элевтерия (ок.
175-189), важно учитывать, что по крайней мере вплоть до IX века слово
«папа» (восходит к греческому papas, «батюшка») прилагалось к любому
старшему члену общины, так что Риму в то время еще было далеко до того,
чтобы стать епархией в том смысле, в каком мы понимаем это слово
сегодня. Римскую церковь как таковую не принимали, и она не
пользовалась уважением. Помимо всего, у Римской империи была
собственная официальная религия, хотя никто всерьез ее не исповедовал,
— и христиане, где бы они ни были, по-прежнему предпочитали держаться
тише воды, ниже травы. Кошмар нероновских времен закончился, однако
случаи гонений могли произойти вновь и иногда происходили. Так,
например, довольно опасным был период правления императора
Домициана (81-96), который сам тешил себя иллюзиями собственной
божественности и требовал, чтобы к нему обращались как к «господину и
богу», dominus et deus. К счастью для христиан, его убили во время
дворцового переворота, и они были склонны усматривать в его судьбе знак
божественного гнева.
Первая половина II столетия стала временем если не благосклонного,
то по крайней мере непредвзятого отношения со стороны некоторых
императоров к их подданным-христианам: Траян, Адриан и Антонин Пий
(правили с 96 по 161)[7] были склонны оставить их в покое. Но к этому
времени империя охватывала огромную территорию, и не все
провинциальные наместники разделяли такой либеральный подход. Всегда
имелась возможность найти оправдание случавшемуся время от времени
кровопролитию. Кроме того, народ требовал зрелищ, а зверям нужно было
что-то есть. Два наиболее выдающихся церковных деятеля того времени,
святой Игнатий, епископ Антиохии (первый писатель, использовавший
греческое слово catholic, или «всеобщий», в его религиозном значении), и
его друг святой Поликарп, епископ Смирны (горячий поклонник святого
Павла и предполагаемый автор нескольких посланий последнего), приняли
мученическую кончину — первого растерзали львы на арене ок. 110 года,
второго закололи примерно полстолетия спустя в возрасте восьмидесяти
шести лет после неудачной попытки сжечь его на костре.
Игнатий и Поликарп были жителями Леванта, и это иллюстрирует
другую проблему ранней церкви в Риме: христианство являлось по
преимуществу левантийской религией, а большая часть его адептов была
сконцентрирована в грекоязычных районах Восточного Средиземноморья.
Если смотреть с исторической точки зрения, то христианские общины,
возникшие благодаря святому Павлу и его последователям в Малой Азии,
Египте, Сирии и Греции, приобрели гораздо большее значение, чем
сравнительно малые группы христиан в Италии. Александрия к тому
времени являлась вторым городом империи, а Антиохия, где слово
«христианин» вошло в обиход впервые, — третьим. Таким образом, в
интеллектуальном отношении эти города были несравненно более
значимыми, чем Рим. Несмотря на то что греческий (даже в самом Риме)
стал первым языком христианства и продолжал господствовать в литургии
вплоть до середины IV столетия, а в I и II веках почти все папы были
греками, среди них не оказалось мыслителей, богословов или хотя бы
способных администраторов. Несомненно, они не относились к числу
интеллектуалов, подобно епископам Антиохии, Смирны и их друзьям.
Однако такой подход, что в общем-то неудивительно, неприменим к
римской церкви. В течение первых двух столетий своего существования
заботой пап являлось сохранение собственного господства. Рим, как они
всегда указывали, был не только столицей империи; он был местом, где
покоились останки Петра и Павла, двух гигантов раннего христианства.
Как ни странно, наиболее красноречивым и умевшим убеждать поборником
дела римской церкви оказался еще один житель Леванта — святой Ириней.
Мальчиком он слышал проповедь Поликарпа, и потому считается, что он
был уроженцем Смирны. Однако Ириней поселился на Западе, став
епископом Лиона сразу после страшных гонений, имевших здесь место в
177 году (их устроил ярый противник христиан Марк Аврелий, император-
философ, которому следовало бы проявить больше благоразумия). Для
Иринея римская церковь была «великой и знаменитой, к которой по
причине ее первенствующего положения должна обращаться каждая
церковь, то есть верные, где бы они ни находились».
Сын и наследник Марка Аврелия Коммод в целом считается одним из
самых порочных римских императоров. Император, становясь все более
неуравновешенным, стал отождествлять себя с Геркулесом и регулярно
устраивал зрелища на арене, убивая диких зверей в неимоверных
количествах, и даже внес себя в списки гладиаторов. В этом качестве
Коммод, как передают, выступал не менее 735 раз — излишне говорить, что
всякий раз он выходил победителем. Убийство его — раньше или позже —
становилось неизбежным, но есть что-то символическое в том, что человек,
который задушил его 31 декабря 192 года, был отменным борцом. Эдуард
Гиббон, первый великий историк, у которого ученость сочеталась с
чувством юмора, пишет: «Он проводил свое время в серале, состоявшем из
трехсот красивых женщин и стольких же мальчиков всякого звания и из
всяких провинций; а когда все хитрости соблазна оказывались
недейственными, грубый любовник прибегал к насилию. Древние историки
подробно описывали эти сцены разврата, при которых нарушались в
одинаковой мере и законы природы, и правила пристойности; но их
слишком точные описания невозможно передать приличным языком
нашего времени».

* * *

Однако для христиан жизнь стала намного легче, чем при его отце, —
до такой степени, что евнух по имени Гиакинф стал первым (и почти
наверняка последним) человеком в истории, который выполнял
обязанности смотрителя гарема из 300 человек и одновременно пресвитера
христианской церкви. Именно благодаря ему и любимой наложнице
императора Марции папа Виктор I (189-199) — в те периоды, когда он не
находился в отчаянной ссоре с общинами вне Рима из-за времени
празднования Пасхи — мог проникать в императорский дворец и
обеспечивать интересы своей паствы. По крайней мере в одном случае ему
удалось добиться крупного успеха, когда он сумел спасти группу христиан
от страшной участи — принудительных работ на железных и медных
рудниках Сардинии.
К началу III столетия папы занимались уже установлением своего
контроля над церковью Азии и достигли в этом деле немалого прогресса.
Отдельные периоды гонений различались в зависимости от позиции, а
временами даже от настроения правящего императора; однако репутация
христиан серьезно укрепилась в результате того, что двоих наиболее
враждебных им принцепсов, Деция[8] и Валериана, подобно Домициану,
постиг несчастливый конец: первого убили готы в 249 году, второй
одиннадцатью годами позднее попал в плен к персидскому царю Шапуру,
который использовал его все оставшиеся годы как подставку при посадке
на лошадь. К счастью, Галлиен, сын и преемник Валериана, стал проводить
иную политику, нежели его отец, не только позволив христианам спокойно
отправлять культ на территории всей империи, но и обращать людей в свою
веру. К этому времени существовало несколько соперничающих религий, в
том числе культ Митры, Непобедимого Солнца (Sol Invictus) и, конечно,
старых олимпийских богов, почитание которых поддерживалось более
благодаря жречеству и древней традиции, нежели подлинной вере; однако в
Риме к этому времени христиане численно превосходили их всех.
Но существовала одна проблема: быстро клонившийся к упадку Рим
все более утрачивал связи с новым эллинистическим миром. По всей
Италии население сокращалось; а главный враг империи, Персия,
находилась в нескольких месяцах, если не неделях, пути от нее. Даже когда
в 293 году император Диоклетиан разделил империю на четыре части, то он
сделал своей столицей Никомедию (ныне Измит, в северо-восточном углу
Мраморного моря), и ни один из трех других тетрархов (соправителей) и не
помышлял о том, чтобы жить в городе, который до сих пор формально
считался столицей империи. Центр тяжести державы сместился на Восток.
Италия все больше превращалась в захолустье. В отсутствие императора
папа становился самым важным человеком в Риме; но Рим представлял
собой теперь унылый и убогий город, терзаемый малярией и сохранивший
мало следов былого великолепия[9].
Однако суждено было случиться еще одной вспышке гонений. В
первые двадцать лет своего правления Диоклетиан, который вступил на
императорский трон в 284 году, как кажется, довольно терпимо относился к
подданным-христианам — его жена и дочь почти наверняка приняли
крещение — однако в 303 или 304 году он неожиданно издал четыре
особых эдикта, направленных против них. По общим отзывам нормальный
гуманный и милосердный человек, он утверждал, что не стоит проливать
кровь. Однако соправитель Диоклетиана Галерий и его товарищи-офицеры
не хотели лишить себя такого удовольствия, а потому, несмотря ни на что,
взялись за дело, и в течение двух лет волна ужасающего насилия
захлестывала империю. Возможно, она продолжалась бы и дольше, однако
в 305 году Диоклетиан отрекся от престола, ушел в частную жизнь и стал
выращивать капусту Маятник вновь качнулся в другую сторону
Едва ли он мог качнуться дальше. В 306 году молодой военачальник по
имени Константин был объявлен своей армией императором в Йорке после
кончины его отца Констанция Хлора, правившего здесь в качестве одного
из тетрархов Диоклетиана. Теперь он известен нам как Константин
Великий, и для этого есть солидные основания: за исключением Иисуса
Христа, пророка Мухаммеда и Будды, ему, по-видимому, было суждено
стать одним из самых влиятельных людей, которые когда-либо жили.
Немногим дается возможность принять решение, которое меняет ход
истории; Константин же принял два таких решения. Первое касалось
религии — он сделал выбор в пользу христианства — и как человек, и как
император. Ему потребовалось несколько лет, чтобы добиться высшей
власти — учрежденная Диоклетианом система тетрархий не вполне
устраивала его, — но к 313 году он и его соправитель Лициний смогли
выпустить Миланский, или Медиоланский, эдикт, который даровал полную
свободу вероисповедания для всех жителей империи. Два года спустя было
отменено распятие как вид казни, а в 321 году воскресенье объявили
праздничным днем. К моменту смерти Константина в 337 году (менее чем
тридцать пять лет спустя после гонений Диоклетиана) христианство уже
стало официальной религией Римской империи.
Второе решение носило политический характер. Константин перенес
имперскую столицу из Рима в новый город на Востоке, специально
построенный на берегах Босфора на месте древнегреческого города
Византия, — город, который он первоначально намеревался назвать Новым
Римом, но который сразу же и навсегда получил в честь него имя —
Константинополь. Торжества в честь провозглашения новой столицы
состоялись 11 мая 330 года, будучи среди прочего посвящены Богородице,
и с этого дня империя получила новое название — Византия[10]; но
необходимо помнить о том, что ни Константин, ни его подданные не
осознали качественной перемены или разрыва в преемственности. Для них
империя оставалась тем, чем была всегда, — Римской империей Августа и
его преемников; и они, вне зависимости от того языка, на котором говорили
— со временем латинский вышел из употребления, а греческий стал
общераспространенным, — продолжали считать себя римлянами до мозга
костей.
* * *

Для папы Сильвестра I (314-335) и его паствы в Риме новости о


втором решении императора должны были изрядно поубавить радости по
поводу первого. По отношению к христианству теперь выказывали
благоволение, гонения отошли в прошлое; во время единственного приезда
Константина в Рим в 326 году последний отказался принять участие в
языческой процессии (чем вызвал сильное раздражение
традиционалистов), но зато выбрал места для нескольких больших храмов,
которые он собирался построить и богато одарить, в городе и вокруг него.
Первым из них был тот, что предполагалось посвятить святому Петру над
усыпальницей святого на Ватиканском холме. Затем намечалось возвести
второй собор и баптистерий поблизости от Латеранского собора[11],
занимавшего территорию старых казарм императорской кавалерии. Рядом
находилась базилика Святого Креста в Иерусалиме в память об обретении
Честного (и Животворящего) Креста Господня матерью императора, святой
Еленой; и, наконец, большая церковь на Аппиевой дороге, на том месте,
куда, как считалось, были перенесены останки святого Петра и святого
Павла в 258 году, однако ныне оно посвящено святому Себастьяну (по-
видимому, несправедливо).
Все это были превосходные новости. С другой стороны, почти
одновременно Константин приказал начать строительство храма Гроба
Господня в Иерусалиме[12], наряду с иными — в Трире, Аквилее,
Никомедии, Антиохии, Александрии и нескольких других городах, не
говоря уже о соборе Святой Софии (Премудрости Божией) в его новой
столице. Как же теперь было римскому епископу отстаивать свои
претензии на главенство по отношению ко всей христианской церкви? Ведь
не он, а его собрат в Константинополе получал теперь доступ к императору.
В течение более 600 лет царила уверенность в том, что Константин в
благодарность за чудесное исцеление его Сильвестром от проказы
подсластил пилюлю, передав папе и его преемникам «Рим и все провинции,
области и города Италии и Запада как подвластных римской церкви
навечно». К несчастью для пап, он не сделал этого. Теперь известно, что
так называемый «Константинов дар» — подделка, сфабрикованная в
Римской курии, вероятно, в VIII веке; однако она сыграла выдающуюся
роль в обеспечении территориальных претензий папства до тех пор, пока
обман не был в конце концов обнаружен итальянским гуманистом Лоренцо
Валлой в 1440 году.
К несчастью для Сильвестра, именно в его понтификат появилась
первая из крупнейших ересей, которая расколола церковь на несколько
столетий. Первым ее начал распространять некий Арий, священник из
Александрии, человек блестящей образованности и великолепной
наружности. Его учение было достаточно простым: Иисус Христос не
вечен и не единосущен Богу Отцу, который создал его в определенное
время как орудие спасения мира. Таким образом, будучи совершенным
человеком, Сын должен всегда подчиняться Отцу. По мнению
александрийского архиепископа Афанасия, это была, безусловно, опасная
доктрина, и он немедленно принял меры, чтобы положить ей предел. В 320
году Ария вызвали на суд ста епископов из Египта, Ливии и Триполитании
и отлучили от церкви как еретика.
Неприятности, однако, не заставили себя ждать: новое учение
распространялось подобно лесному пожару. Следует учитывать, что это
происходило в те времена, когда богословские споры вызвали живейший
интерес не только у церковников и ученых людей, но и у всего
грекоязычного мира. Распространялись прокламации; на рыночных
площадях звучали зажигательные речи; на стенах мелом писали лозунги.
Всякий имел собственное мнение — за Ария или против него. Сам он, в
отличие от большинства теологов, был блестящим публицистом. Для более
успешного распространения своих идей Арий писал песенки и куплеты для
моряков, путешественников, плотников и других ремесленников, которые
распевали и насвистывали их на улицах[13]. Затем, спустя два года, Арий,
поспешно оставивший Александрию после своего отлучения от церкви,
возвратился туда с триумфом. Он появился до того, как два синода в Малой
Азии подавляющим большинством голосов высказались в его пользу, и
теперь потребовал восстановления на прежнем месте.
Наконец в 324 году вмешался император. Речь уже не шла о синодах
местных епископов, а о соборе, куда предполагалось пригласить всех
представителей церквей Востока и Запада, — Вселенском соборе с такими
авторитетом и властью, что обе партии, участвовавшие в споре, были бы
обязаны принять его решения. Намечалось провести его в мае — июне 324
года в Никее с участием самого императора. На практике же речь шла более
чем просто об участии. В действительности Константин, видимо, занимал
место председателя, доказывая, вдохновляя, смягчая страсти, постоянно
подчеркивая важность единства и достоинства компромисса и даже иногда
переходя с латинского на плохой греческий, чтобы убедить слушателей.
Таким образом, именно Константин предложил внести в проект
решения ключевое слово, которое должно было урегулировать — по
крайней мере на время — вопрос об Арии и его учении. Этим словом стало
homoousios, или «единосущный», чтобы описать соотношение между
Сыном и Отцом. Его включение в проект было почти равносильно
осуждению арианства, и это является ярким свидетельством силы
убеждения, которой обладал император — и как можно подозревать, что не
без запугивания, — с помощью чего он добился принятия своего
предложения. Таким образом, собор вынес следующий вердикт: Арий и его
сторонники подвергаются формальному осуждению, их сочинения
предаются анафеме и подлежат сожжению.
Император рассчитывал на широкое представительство церквей Запада
на Никейском соборе, однако его постигло разочарование. Если с Востока
прибыло 300 или даже более епископов, то Запад прислал только пятерых
плюс двух священников, командированных папой Сильвестром из Рима
скорее просто для наблюдения, нежели для чего-либо еще. Причины такого
решения папы ясны — вероятно, он полагал, что, предприняв такую
поездку, унизит себя и свой сан. С другой стороны, западным церковникам
не было присуще то жадное интеллектуальное любопытство, которым
отличались их восточные собратья. Латинский язык, сменивший греческий
как общий язык римской церкви за столетие до того, еще не выработал
технических терминов, необходимых для передачи тонких оттенков мысли,
которыми так наслаждались православные теологи. Несмотря на все это,
Сильвестр допустил серьезную ошибку. Его присутствие на соборе
неизмеримо повысило бы его престиж. Претензии на главенство над всей
церковью, несомненно, требовали присутствия при выработке никейского
Символа веры — первого официального документа церкви по вопросам
веры, доработанная версия которого и сегодня регулярно звучит во время
католического и англиканского причастия.
А что же сам Арий? Его изгнали в Иллирик — римскую провинцию,
тянувшуюся вдоль побережья Далмации, — и запретили возвращаться в
Александрию. Однако вскоре он объявился в Никомедии, где не давал
покоя властям в течение последующих десяти лет. По крайней мере в 336
году Константину пришлось вызвать его в Константинополь для
дальнейшего расследования его религиозных взглядов. Именно во время
этого последнего расследования «Арий, расхрабрившийся под защитой
своих приверженцев, много суесловив, идет он в отхожее место для
удовлетворения естественной нужды и внезапно, по Писанию, «и когда
низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его» (Деян
1:18), немедленно упав, испускает дух, лишается вдруг и того и другого, и
общения с церковью и жизни».

* * *

Эта версия событий, как известно, принадлежит перу непримиримого


врага Ария епископа Афанасия Александрийского. Однако неприглядные
обстоятельства кончины ересиарха слишком надежно засвидетельствованы
писателями-современниками, чтобы всерьез ставить их под вопрос. Те, кто
ненавидел его, трактовали их как божественное воздаяние: ведь в отсылке
Афанасия к Библии содержится указание на то, что случилось с Иудой
Искариотом.
Однако смерть Ария не означала конца арианства. Оно продолжало
распространяться по всей империи вплоть до 381 года, пока фанатичный
антиарианин, выходец из Испании император Феодосии Великий не созвал
второй Вселенский собор, который состоялся в Константинополе и
окончательно выработал удовлетворительное решение вопроса. В
действительности он сделал даже больше — было решено полностью
запретить языческие и еретические культы. Отныне ересь, причем любая,
рассматривалась как государственное преступление. Менее чем за столетие
церковь гонимая превратилась в церковь преследующую. В частности,
сильнейшее давление стали испытывать на себе иудеи — в конце концов,
ведь это они распяли Христа. Что же касается арианства, то на территории
империи оно было фактически ликвидировано, хотя именно это
способствовало его распространению среди германских племен в течение
последующих по меньшей мере 300 лет.
Папа Дамасий I (366-384) не посылал представителей на этот собор, на
нем вообще не присутствовало ни одного епископа из западной части
империи. Впоследствии он опасался декрета, в соответствии с которым
«константинопольский епископ будет пользоваться большим почетом, чем
епископ римский, поскольку Константинополь — Новый Рим». Такое
преимущество, возглашал Дамасий, означало бы забвение прошлого Рима
— столицы империи, которое основывается исключительно на
апостольской генеалогии, восходящей к святому Петру и святому Павлу
Константинополь даже не второй по старшинству — ведь там все еще нет
патриархата, а потому его превосходят Александрия и Антиохия —
патриархия в первой, как считалось, основана святым Марком по приказу
святого Петра, а вторая — потому что святой Петр был там епископом до
своего отъезда в Рим.
Отношения между Римом и Константинополем быстро ухудшались.

* * *

Константин умер в 337 году в Троицын день. Хотя в течение


нескольких лет император являлся самозваным епископом христианской
церкви, крещен он был лишь на смертном одре епископом Евсевием
Кесарийским — по иронии судьбы арианином. Вплоть до конца столетия
Константин и его преемники управляли единой империей; но Феодосии
Великий, скончавшийся в 395 году, разделил ее вновь[14], отдав старшему
сыну Аркадию Восток, младшему, Гонорию, — Запад. Это решение
привело к катастрофе. Под властью тринадцати императоров, большею
частью живших не в Риме, а в Равенне, из которых каждый оказывался
слабее предыдущего и все они сегодня, в сущности, забыты, Западная
Римская империя вступила в полосу длившегося восемьдесят лет упадка,
чтобы стать добычей германских и иных племен, которые все больше
сжимали свои тиски.
Однако к этому времени епископы Рима приобрели фактически
положение монархов и заняли господствующие позиции на Западе.
Императоры, как обычно втянутые в восточные дела, освободили их от
налогов и даровали им юрисдикцию в вопросах веры и гражданского права.
В течение ряда лет папы неуклонно укрепляли свою власть. Епископ
Дамасий объявил свой престол «апостольским», ссылаясь в подкрепление
собственных претензий на власть на заявление Христа в Евангелии от
Матфея. Его репутация еще больше выросла после того, как он поручил
работу над Вульгатой — новым и очень качественным переводом Библии
на латинский — италийскому книжнику святому Иерониму. Его преемник
епископ Сириций (384-399) стал первым, при ком титул «папа» приобрел то
значение, которое он имеет теперь; папа Иннокентий I (401-417) настаивал
на том, что все вопросы, обсуждаемые на синодах, должны представляться
ему для окончательного решения. На Востоке такие претензии всерьез не
воспринимались. Здесь только император — разумеется, при поддержке
Вселенского собора, который он один лишь и мог созывать, — обладал
единоличной верховной властью. Несмотря на это, епископы римские,
можно сказать, достигли зрелости: в течение длительного времени они
действовали эффективно, используя латинский, а не греческий в своих
литургиях. Кроме того, они обрели себя в новой роли — защитников
самого города Рима.
V столетие началось с крупных неприятностей: в начале лета 401 года
вестготы во главе с Аларихом вторглись в Италию. Хотя ему было не более
тридцати лет, он уже наводил ужас на все пространство от стен
Константинополя до южного Пелопоннеса. В сущности, он не был
смертельным врагом империи — в действительности его задачей являлось
обретение земель для постоянного проживания своего народа на ее
территории. Если бы только сенат и недалекий западноримский император
Гонорий, которого интересовало разве что разведение домашних птиц,
поняли это, то им, возможно, удалось бы предотвратить окончательную
катастрофу Однако их неспособность мыслить разумно сделала ее
неизбежной. В сентябре 408 года Аларих появился под стенами города, и
началась первая из трех его осад. Она продолжалась три месяца. Городские
власти оказались беспомощными, в то время как Гонорий скрывался в
равеннских болотах. Именно папе Иннокентию I выпало вести переговоры
с завоевателем и выяснить, какие условия того устроят. Аларих потребовал
огромную контрибуцию — золото, серебро и другие драгоценные
материалы, включая 3000 фунтов перца. Однако благодаря исключительно
папе он проявил уважение к церковному имуществу и не стал устраивать
кровавой бани.
Вторая из осад, предпринятых Аларихом, имела только одну цель:
свергнуть Гонория. Король готов дал понять римлянам, что они должны
отстранить от власти своего императора-идиота, после чего готы
немедленно уйдут. Римский сенат, собравшись на чрезвычайное заседание,
долго не мог прийти к какому-то решению; однако Гонорий отказался
отречься. Он продолжал сеять смуту, пока наконец, в начале лета 410 года,
Аларих не выступил в поход на Рим и не осадил его в третий раз.
Продовольствия оставалось мало, город не мог держаться долго. В конце
августа готы прорвались через северную стену, прямо у подножия холма
Пинций[15].
После взятия начался традиционный трехдневный разгул. Однако это
первое разграбление, по-видимому, было не столь жестоким, как это
обычно изображается на страницах школьных учебников, — по сравнению
с опустошением, учиненным норманнами в 1078 году или армией Карла V
в 1527 году, оно было достаточно умеренным. Сам Аларих, будучи
благочестивым христианином, отдал приказ не трогать храмы и прочие
культовые сооружения, а также уважать повсюду право убежища.
Разграбление, даже если оно осуществлялось благопристойно, остается
разграблением. Готы отнюдь не были святыми, и, несмотря на известные
преувеличения, вероятно, на страницах труда Гиббона, посвященных
совершенным ими жестокостям, многое описано вполне правдиво:
бесчисленное количество прекрасных зданий оказалось предано огню,
множество невинных людей погибло, матрон похищали, девушек
насиловали.
Когда три дня прошли, Аларих повернул на юг. Но он ушел не дальше
Консенции (совр. Козенца), когда его свалила сильная лихорадка, и через
несколько дней он скончался. Ему было всего сорок лет. Готы отвезли его
тело к реке Бузенто (совр. Бусенто), которую они перекрыли плотиной и
временно отвели особое русло. Здесь, на сухом дне, погребли они тело
своего вождя. Затем они разрушили дамбу, вода вновь поднялась и затопила
могилу
Папа Иннокентий делал все, что было в его силах, но он не мог спасти
свою паству от третьей и последней осады. Возможно, это был первый по-
настоящему великий папа. Человек выдающихся способностей, огромной
решимости и безупречной нравственности, он подобно маяку возвышался
над двумя десятками посредственностей — своих предшественников.
Папская супрематия, заявлял Иннокентий, должна быть безусловной; все
основные причины диспутов должны представляться на рассмотрение
Святого престола. Ему весьма польстило, когда в 404 году он получил
исполненное почтения обращение от константинопольского архиепископа
Иоанна Златоуста — праведного, но нестерпимо надменного прелата, чьи
горячие обличения императрицы Евдоксии, которая к тому времени
оставила своего мужа Аркадия ради бесконечной вереницы любовников,
привели к тому, что он был смещен патриархом Александрийским и затем
отправлен в ссылку[16]. Иоанн теперь потребовал проведения процесса по
всем правилам, в ходе которого он имел бы возможность противостоять
своим обвинителям — несомненно, подразумевая, что признает главенство
римского епископа. Разумеется, Иннокентий бросился защищать его, созвав
синод латинских епископов, который должным образом обратился к
Аркадию с предложением немедленно восстановить Иоанна на его
престоле. Когда же папа увидел, что этот призыв не возымел действия, то
отправил делегацию в Константинополь. В ее состав, как обычно, вошло не
менее четырех епископов, что едва ли можно было проигнорировать.
Однако Аркадий остался непреклонен — послов даже не пустили в город.
Рекомендательные письма у них отобрали, а самих посадили во
фракийскую крепость, где подвергли тому, что, очевидно, было допросом с
пристрастием. Только после этого им, оскорбленным и униженным,
позволили возвратиться в Италию.
А когда в 407 году Иоанн Златоуст умер в отдаленном Понте —
области на берегу Черного моря, вероятно, в результате дурного обращения
со стороны стражи, он оставил церковь расколотой; и папа Иннокентий,
который всего тремя годами ранее имел веские основания считать, что его
супрематия в целом признана в Константинополе, теперь увидел, что
ошибся. Однако он сохранил власть в последующее десятилетие, много
потрудившись на ниве литургии и богословия и правя Римом твердой
рукой. Заслужил ли он причисление к лику святых, чего его впоследствии
удостоили, по-видимому, вопрос открытый. Однако он обеспечил папству
международный престиж, которого оно никогда не имело, и его
деятельность стала первой вехой на пути к величию.

* * *

Спустя двадцать три года после смерти Иннокентия в 417 году, когда
уже успели побывать папами пять человек, на папский престол был избран
юрист и богослов из Этрурии Лев I (440-461). Он стал первым епископом
Рима, который принял титул главного языческого жреца, pontifex maximus,
и первым из двух во всей истории папства, кто получил прозвище
«Великого». В сущности, Лев заслужил его не больше, чем Иннокентий,
чье дело по укреплению супрематии с энтузиазмом продолжил. Власть
папства, утверждал он, — это власть самого святого Петра; устами пап
глаголет сам святой Петр. Эта идея красной нитью проходит через его
обширную переписку с епископами и другими церковными деятелями
всего западного мира. Он, и только он является защитником истинной веры,
и его главная задача — ее распространение по всему Востоку, хотя столь
сложное дело, как ему было прекрасно известно, требует тонкого
дипломатического искусства и очень большого такта.
Насколько это ясно, стало понятно, когда буря обрушилась на голову
Евтихия, старейшего архимандрита[17] Константинополя. Уже в течение
более чем ста лет в церкви, и особенно восточной, углублялось
расхождение во мнениях в вопросе о природе — или природах — Христа.
Обладал ли он двумя разными природами, человеческой и божественной?
Или только одной? И если да, то какова она? Главным защитником теории о
дуальной природе Христа был Несторий, епископ Константинополя, в
результате отстраненный в 431 году собором в Эфесе. С другой стороны,
возможно, не стоило заходить слишком далеко в другом направлении.
Именно такую ошибку допустил Евтихий, который утверждал, что у
Христа только одна сущность — человеческая, растворившаяся в
божественной. Эта теория, известная как монофизитство, была совершенно
неприемлема для третьего преемника Нестория, епископа Флавиана.
Признанный виновным в ереси, осужденный и низложенный, Евтихий
апеллировал к папе Льву, императору Феодосию, константинопольскому
монашеству и, сделав так, вызвал волнения небывалой силы. Три года
продолжалась церковная смута, соборы созывались, а затем их решения
отменялись, епископы низлагались и восстанавливались на своих кафедрах;
плелись интриги и заговоры, творились насилия и поношения, проклятия и
анафемы гремели между Римом и Константинополем, Эфесом и
Александрией. Пока все это происходило, Лев отправил Флавиану
экземпляр своей знаменитой «Большой книги», которая, как он считал, раз
и навсегда утвердила учение о том, что Христос обладает двумя
сосуществующими природами. Его тезисы поддержал в 451 году собор в
Халкидоне, на котором председательствовали делегаты папы и который
осудил монофизитство во всех его проявлениях. Учение о двойственной
природе является неотъемлемой частью ортодоксальной христианской
догмы, хотя некоторые монофизитские церкви (в том числе коптская в
Египте, несторианская в Сирии, армянская и грузинская)[18] не признали
решений Халкидонского собора и продолжают существовать по сей
день[19].
К этому времени, однако, единая Западная Римская империя
развалилась. Британия, Испания и Африка отделились еще раньше, в
Италии шел быстрый процесс дезинтеграции. Новым врагом стали гунны,
наиболее дикое из всех варварских племен, подавляющее большинство
которых продолжали есть и спать на голой земле, презирали всякое
земледелие и даже приготовление пищи, хотя им нравилось сырое мясо,
которое они размягчали, держа между собственными бедрами и боками
своих лошадей во время езды. В качестве одежды они предпочитали
рубахи, грубо сшитые, что весьма неожиданно, из шкурок полевых мышей;
они носили их постоянно, не меняя их, пока те не спадали с них сами
собой, распавшись от ветхости. Гунны жили практически только на
лошадях — верхом они ели, торговали, устраивали свои советы, даже спали
в своих седлах. Их вождь Аттила был типичным представителем своей
расы: низкорослый, смуглый, курносый, с жидкой, растрепанной
бороденкой, круглыми маленькими глазками, с несоразмерно большой по
отношению к телу головой. Он не был великим или хотя бы выдающимся
военачальником; но его одолевало такое честолюбие, такая гордыня и такая
жажда власти, что в течение нескольких лет он стал наводить страх на всю
Европу от края и до края; его боялись больше, чем какого-либо другого
человека — возможно, за исключением Наполеона — до и после.
Однако в 452 году Аттила, начав марш на Рим, внезапно остановился.
Почему он так сделал, мы не знаем. Традиционно считается, что папа Лев,
который отправился, чтобы встретиться с ним на берегах реки Минчо
(вероятно, в районе Пескьеры, где река вытекает из озера Гарда), каким-то
образом сумел уговорить Аттилу не продвигаться дальше. Однако язычник-
гунн не стал бы повиноваться ему просто из уважения к папскому сану; так
какие же аргументы или мотивы привел Лев? Наиболее вероятный ответ —
обещание значительной дани. Но есть и другая возможность: Аттила, как и
все люди его расы, был чрезвычайно суеверен, и папа мог напомнить ему о
том, как почти сразу после разграбления Рима умер Аларих, и указать, что
подобная судьба ожидает всякого завоевателя, который поднимет руку на
Святой город. Возможно также, что за отступление были частично
ответственны люди самого Аттилы. Есть данные, которые показывают, что
после опустошения всей сельской округи они начали страдать от
недостатка продовольствия, к тому же их ряды начала косить эпидемия.
Решающим соображением стало то, что из Константинополя выступили
войска, чтобы усилить имперские силы в Италии. Постепенно выяснилось,
что поход на Рим отнюдь не такое простое дело, как это казалось поначалу
Исходя из этих соображений, всех или некоторых, Аттила решил
повернуть назад. Год спустя, во время первой брачной ночи с очередной из
бесчисленных жен любовные усилия привели к кровоизлиянию в мозг. Его
кровавая жизнь закончилась, и Европа вновь смогла вздохнуть спокойно.
Во время похорон специально отобранная группа пленников заключила его
тело в три гроба: один из золота, другой из серебра, третий — из железа.
Затем, когда тело опустили в могилу и засыпали, всех участвовавших в
погребальной церемонии предали смерти, так что место упокоения
великого вождя гуннов навсегда осталось неизвестным и
непотревоженным.
Папа Лев спас Рим вновь; однако когда три года спустя под стенами
города появился вандальский король Гейзерих, понтифик оказался менее
удачлив. Он сумел убедить Гейзериха не предавать Рим огню, но не смог
предотвратить страшного четырнадцатидневного погрома. «Книга
понтификов» (Liber Pontificalis) повествует нам о том, что когда весь этот
кошмар прекратился и Лев обнаружил, что из всех римских церквей
исчезли серебряные потиры и дискосы, то повелел, чтобы обеспечить
замену, расплавить шесть больших урн из собора Святого Петра,
относящихся к временам Константина[20]. Теперь, после готского и
вандальского опустошений, немногое осталось от старого Рима, что можно
было бы еще разграбить. Имперский Рим умер и канул в Лету. Более чем за
столетие перед этим его дух переселился в Константинополь. Что
сохранило значение, так это христианский, папский Рим — и он, к счастью,
сумел устоять перед любыми зверствами варваров.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Вигилий
(537-555)
Всего через пятнадцать лет после кончины Льва Великого, который
стал первым епископом, удостоившимся погребения в соборе Святого
Петра, Западная Римская империя обрела свой конец; однако отречение от
престола ее последнего императора, жалкого ребенка-правителя с обоими
именами в уменьшительной форме Ромула Августула[21], происшедшее 4
сентября 476 года, едва ли было замечено большинством его подданных и
мало изменило их жизнь. Почти столетие Западная Римская империя
находилась в состоянии, близком к хаосу, над ней властвовали
военачальники-варвары, сменявшие один другого. Последний из них,
скир[22] по имени Одоакр, не претендовал на верховную власть для себя
самого; все, чего он просил, был титул патриция, в ранге которого он
предполагал управлять Италией от имени императора Зенона,
царствовавшего тогда в Константинополе.
У Зенона, однако, появилась идея получше. В течение всего его
правления ему досаждал Теодорих, предводитель остготов, широко
распространившихся по землям к северу от Черного моря. Главной целью
для Теодориха в молодости было обретение постоянного места для
проживания своего народа. В борьбе за выполнение этой задачи он
потратил двадцать лучших лет жизни, время от времени воюя также и с
империей — споря, заключая сделки, льстя и угрожая поменять фронт. Эти
постоянные колебания между дружбой и враждой продолжались в течение
долгого времени без выгоды для обеих сторон; и, вероятно, в какой-то
момент в конце 487 года состоялось соглашение Теодориха и Зенона, в
соответствии с которым первый должен был повести весь свой народ в
Италию, свергнуть Одоакра и начать управлять страной в качестве короля
остготов, признавая верховенство Восточной Римской империи. В начале
488 года началось большое переселение: мужчины, женщины и дети с
лошадьми и вьючными животными, крупным рогатым скотом и пастухами
медленно пересекали равнины Центральной Европы в поисках более
богатых растительностью и более мирных пастбищ.
После того как они прибыли в Италию, Одоакр начал оказывать им
жестокое сопротивление, но Теодорих неуклонно преодолевал его, а затем
заключил с ним соглашение на очевидно выгодных для того условиях: оба
должны были совместно управлять из Равенны, где им предстояло делить
между собой дворец. Якобы для утверждения договора 15 марта 493 года
Теодорих пригласил Одоакра, а также его брата, сына и воинов на пир в
свою часть дворца. Когда скир занял свое место, подобавшее его
положению, Теодорих выступил вперед и одним страшным ударом меча
разрубил Одоакра от ключицы до бедра. С его свитой быстро разобрались
окружившие ее телохранители готского короля, а брата скирского вождя
поразили стрелами, когда он бежал через дворцовый сад. Жену Одоакра
бросили в тюрьму, где она позднее умерла от голода. Его сына отправили в
Галлию, а затем казнили. Когда наконец вопрос со скирами разрешили,
Теодорих Остготский сбросил кожи и меха, которые являлись
традиционной одеждой его народа, облекся в императорский пурпур и
начал править.
После такого не обещавшего ничего хорошего начала тридцать три
года, проведенные им на троне, оказались временем процветания и мира.
Лишь одно отдаляло императора от папы — бескомпромиссная
приверженность Теодориха арианству. К несчастью, конец его правления
совпал по времени с кампанией императора Юстина по искоренению ереси
раз и навсегда. Это явилось реакцией на то, что в 524 году Теодорих
заключил в тюрьму одного из главных советников Юстина, философа
Боэция, которого впоследствии приказал задушить; и через два года он
отправил папу Иоанна I (523-526) во главе делегации в Константинополь
для увещеваний. Эта поездка, ставшая первым путешествием папы за
Босфор, явилась, с точки зрения Иоанна, огромным успехом: император
простерся перед ним и устроил ему пышный прием, во время которого папа
восседал на более высоком престоле, чем патриарх. Однако для Теодориха
это было поражение, поскольку Юстин категорически отказался разрешить
тем еретикам, которых насильно обратили в «истинную» веру, вновь
придерживаться их прежних еретических взглядов.
Можно не сомневаться, что Теодорих был гигантом; и великолепный
мавзолей, который он построил (и который до сих пор стоит в северо-
восточном пригороде Равенны), наглядно демонстрирует наполовину
классические, наполовину варварские тенденции в архитектуре, колосс,
стоявший на основании двух цивилизаций. Ни один германский правитель,
занимавший престол на руинах Западной Римской империи, не имел и доли
политического видения и способностей государственного деятеля, какими
обладал Теодорих; и когда он умер 30 августа 526 года, Италия потеряла
своего величайшего из правителей раннего Средневековья, равного
которому не было вплоть до времен Карла Великого.
Уже одиннадцать месяцев спустя, 1 августа 527 года, на трон в
Константинополе взошел человек такого же калибра. С самого своего
прихода к власти Юстиниан решил вернуть под власть империи весь
итальянский полуостров. Римская империя, в состав которой не входил
Рим, являлась очевидным абсурдом. Остготское королевство, к тому же
еретическое, не вызывало у него ничего, кроме отвращения. Ясно, что его
необходимо было уничтожить, и столь же ясно, что человеком, наиболее
способным сделать это, являлся величайшим из византийских полководцев
— Велисарий.
В 535 году с армией в 7500 человек Велисарий отплыл к берегам
Сицилии и овладел ею почти без борьбы. Переплыв через Мессинский
пролив на материк, он захватил Неаполь и после тяжелейшей годовой
осады овладел Римом. Наконец в Равенне готский король Витигис
предложил сдать город и отказаться от короны при одном условии: если
Велисарий провозгласит себя императором Запада. Многие честолюбивые
военачальники воспользовались бы такой возможностью, но Велисарий, до
чрезвычайности преданный своему императору, не имел намерений сделать
что-либо подобное. С другой стороны, он увидел в этом предложении
идеальную возможность быстро и успешно закончить войну. Он принял
его; ворота Равенны распахнулись, имперская армия вступила в город.
Витигиса, его семью и крупнейших готских аристократов увели в
плен, где они, надо думать, предались горьким размышлениям о
вероломстве вражеского военачальника, который обманул их. Однако когда
Велисарий вернулся на корабле в Константинополь в мае 540 года, было не
видно, чтобы его мучили угрызения совести. Ведь не коварством ли
являлось предложение, сделанное самими готами? И во всяком случае,
разве не они, готы, подняли мятеж против законной власти императора?
Захватив обманом Равенну, Велисарий избавил обе стороны от страшного
кровопролития. Кроме того, он достиг своих целей. Благодаря ему вся
Италия перешла в руки империи.
Однако ненадолго. Готы восстановили свою монархию и возобновили
борьбу; и молодой готский король по имени Тотила обратился к своим
подданным — как готам, так и италийцам — с призывом объединиться и
изгнать византийцев с земли Италии. В начале лета 544 года Велисарий
отправился обратно в Италию. Однако к этому времени он оказался в очень
сложном положении. Юстиниан всегда ревниво относился к своей власти и
популярности — накопленные к тому времени богатства полководца
подверглись конфискации, хотя позднее ему их вернули[23], и на сей раз
Велисарию доверили только горстку неопытных воинов, еще меньше
запасов и предоставили весьма скромные полномочия. Он делал все, что
мог, но не сумел помешать Тотиле осадить Рим и в декабре 546 года взять
город. После нескольких месяцев бесплодной борьбы в разных районах
полуострова стало ясно, что обе стороны оказались в патовом положении
— ни одна из них не была достаточно сильна, чтобы одолеть другую. В
начале 549 года Велисарий вернулся в Константинополь. После той славы,
которую принесла ему первая италийская кампания, вторая обернулась для
него несколькими годами разочарования и крушением надежд.

* * *

Во время осады Тотилой Рима произошло одно неожиданное событие:


был похищен папа. Папа Вигилий (537-555) принадлежал к числу римских
нобилей; в 536 году он сопровождал в качестве диакона папу Агапита I
(535-536) в Константинополь во время неудачной миссии с целью убедить
Юстиниана прекратить италийскую кампанию. Они оставались в
византийской столице до тех пор, пока Агапит не скончался неожиданно; и
Вигилий, который самонадеянно считал, что станет его преемником, был
шокирован, когда получил из Рима весть об избрании папой некоего
Сильверия (536-537). Он уже приложил некоторые старания, чтобы
втереться в доверие к горячей стороннице монофизитства императрице
Феодоре, и даже заключил тайное соглашение с ней о том, что Велисарий,
находившийся тогда в Италии, отстранит Сильверия и поставит на его
место Вигилия. В свою очередь, он обещал отказ от принципов,
заложенных решениями Халкидонского собора (см. выше), и провозгласил
о принятии монофизитского учения. Велисарий сделал, как ему приказали
— поспешно вернул Вигилия в Рим для его коронации, а Сильверия
отправил в изгнание в Анатолию.
К осени 545 года армия Тотилы стояла у ворот Рима. Велисарий, в
чьем распоряжении находились ограниченные силы, делал все возможное,
чтобы избежать осады, однако император оказал ему слишком
незначительную помощь, точнее сказать, не оказал ее вовсе. Юстиниана
занимали другие дела. Причиной его беспокойства был стародавний вопрос
о сущности Христа. В соответствии с ортодоксальной точкой зрения,
сформулированной на Халкидонском соборе почти столетие назад,
Спаситель обладал в одном лице двумя природами — различными, но
неразделимыми, человеческой и божественной. Однако эту точку зрения
никогда не принимали монофизиты, считавшие, что у Христа только
божественная природа, и видевшие в нем скорее Бога, нежели человека. И
это учение, которое вообще-то представляло собой ересь, приобрело
слишком многих сторонников и распространилось столь значительно, что
уничтожить их было невозможно. В Египте, например, монофизиты были
повсюду; в Сирии и Палестине это учение чрезвычайно укрепилось, и
влияние его сторонников стало представлять потенциальную опасность. С
другой стороны, на Западе, если эта ересь и существовала, то должна была
найти адептов почти исключительно у варваров, господствовала же
противоположная, арианская точка зрения, согласно которой Христос имел
человеческую природу. Римская же церковь тем временем сохраняла
непреклонную верность ортодоксии, и нетрудно было предугадать, что она
начнет протестовать против всякого отклонения от линии, принятой
Халкидонским собором. Поэтому следование этим курсом представляло
для Юстиниана трудную и деликатную задачу. Если бы он действовал
слишком жестко по отношению к монофизитам, то рисковал вызвать
восстание и лишить империю ценной провинции — Египет являлся одним
из важнейших поставщиков зерна. Если же он стал бы проявлять к ним
слишком большую предупредительность, то навлек бы гнев ортодоксов, что
привело бы к еще большему расколу среди подданных, чем когда бы то ни
было. Юстиниан прекрасно знал о симпатиях своей жены к монофизитам и
в общем-то потворствовал им: это давало ему возможность внешне
проводить жесткий курс по отношению к монофизитам, которые, однако,
знали, что Феодора может без лишнего шума смягчить суровость
принимаемых против них мер.
Благодаря этой чрезвычайно хитроумной политике император сумел
привести к покорности наиболее крупные монофизитские общины за
исключением египетских, Египет он оставил в покое. Однако затем
неожиданно появился новый опасный смутьян харизматического склада.
Иаков Барадей («одетый в шкуры») был монахом из Месопотамии,
которого в 543 году[24] рукоположил в епископы придерживавшийся
монофизитства патриарх Александрийский. Он поставил перед собой цель
вдохнуть новую жизнь в монофизитство на Востоке, постоянно
путешествовал и с невероятной быстротой изъездил вдоль и поперек
Сирию и Палестину, рукоположив во время поездки примерно тридцать
епископов и несколько сотен священников.
Не в силах затушить пламя фанатизма, которое вспыхивало повсюду,
где появлялся Барадей, Юстиниан оказался в затруднительном положении.
Учитывая настроения монофизитов, теперь с ними требовалась
осторожность более, чем когда-либо. В то же время на Западе его уже
начали критиковать за слабость и вялость перед лицом новой угрозы. Стало
ясно, что требуются какие-то позитивные шаги; таким образом, ввиду
отсутствия лучшего решения Юстиниан остановил выбор на публичном
осуждении — не монофизитов, а тех, кто находился на другом краю
богословского фронта, отстаивая скорее человеческую, а не божественную
природу Христа, — несториан. Эта полузабытая секта подверглась
осуждению еще в 431 году на Эфесском соборе; впоследствии большая
часть ее адептов бежала на Восток, в Персию и дальше, и лишь немногие
из несториан, если вообще хоть кто-то, остались в пределах империи.
Таким образом, не имело большого значения, подвергаются они теперь
гонениям или нет. Однако тут имелось то преимущество, что их одинаково
ненавидели и монофизиты, и ортодоксальная церковь, и, делая заявление
такого рода ex cathedra[25], император надеялся ослабить растущую вражду
между теми и другими. В начале 544 года он издал эдикт, в котором
осуждал не ересь как таковую, но три различных ее проявления — вскоре
это узаконение стало известно под названием «Трех глав»: личность и
труды учителя Нестория, Феодора Мопсуестийского, и особенно
примечательные сочинения двух других, еще более трудных для понимания
богословов — Феодорита Кирского и Ивы Эдесского.
Это была идиотская затея, которая полностью заслужила
последовавшей реакции. Только православное духовенство Востока
согласилось, да и то в некоторых случаях не слишком охотно,
придерживаться линии императора. Монофизиты, надеявшиеся на
ощутимые уступки, не смирились; римские епископы на Западе не
скрывали своего крайнего возмущения. Любые нападки на несториан,
громогласно заявляли они, идут лишь на пользу монофизитам. Они
решительно отказались осудить «Три главы», а Стефан, легат папы в
Константинополе, довел до сведения самого патриарха неудовольствие
своего шефа по поводу объявления церковного проклятия.
Такая реакция оказалась для Юстиниана неожиданностью, и он не на
шутку встревожился. В Италии за те четыре года, которые прошли со
времени первой кампании Велисария, позиции Византии все больше и
больше слабели; теперь же, в то время когда он нуждался в поддержке
более, чем когда бы то ни было, ему пришлось столкнуться с
сопротивлением папы Вигилия и всей римской церкви. Лучше всего было
скорее забыть о разногласиях. Император не стал протестовать, когда папа
отказался осудить «Три главы», а без лишнего шума взялся за
восстановление отношений.
В течение полутора лет он проводил такую политику и продолжал бы
ее, если бы позволили обстоятельства. Однако когда Велисарий сообщил,
что Риму угрожает осада, новая тревожная мысль лишила его покоя: в
случае взятия Тотилой города будет невозможно предотвратить захват папы
в заложники, и последствия этого лишь еще больше усугубят положение.
Отреагировал Юстиниан быстро. 22 ноября 545 года офицер
императорской гвардии с группой воинов прибыл в Рим и схватил Вигилия
в тот момент, когда тот еще не покинул церковь Святой Цецилии после
богослужения, посадил его на судно, ожидавшее у берега Тибра, и
отправил вниз по реке.
Папа, не имевший ни малейшего желания оставаться в Риме в то
время, когда городу угрожала долгая и тяжелая осада, не выразил
недовольства, когда ему сообщили, что его везут в Константинополь, хотя
его вряд ли привлекала мысль о возобновлении знакомства с Феодорой —
ведь его обещание объявить о благоволении монофизитству осталось
невыполненным, и ему, очевидно, пришлось бы давать объяснения по
этому поводу. Однако вышло так, что встреча папы с императорской четой
произошла не так скоро, как он этого ожидал; в течение целого года он
оставался в Катании на Сицилии в качестве ее гостя. За это время ему
удалось отправить несколько кораблей, нагруженных зерном, для оказания
помощи Риму. Не позднее января 547 года он достиг берегов Босфора.

* * *

В этой ситуации Вигилий по-прежнему оставался тверд в своем


нежелании осудить «Три главы». Хотя Юстиниан очень тепло принял папу
по его прибытии, тот дал почувствовать свою власть, немедленно отлучив
от церкви на четыре месяца патриарха и всех епископов, которые
подписались под императорским эдиктом. Однако вскоре постоянное
давление, оказывавшееся императором и императрицей, которая, казалось,
забыла о прежних обидах, но в этом вопросе была столь упорной и
решительной, как и ее супруг, — начало оказывать свое воздействие. 29
июня 547 года Вигилий официально примирился с патриархом и в тот же
день вручил Юстиниану подписанную им грамоту об осуждении «Трех
глав», обусловив это лишь сохранением в тайне до завершения
рассмотрения вопроса комитетом западных епископов, чье решение, как он
намекнул, предрешено заранее; и 11 июля 548 года он издал свое
«Judicatum»[26], в котором торжественно предавал анафеме «Три главы»,
подчеркивая при этом, что продолжает непоколебимо стоять за учение,
утвержденное на Халкидонском соборе.
Таким образом, когда императрица через одиннадцать месяцев
скончалась, можно было полагать, что она и ее супруг добились
триумфального успеха и наконец восстановили единство церкви. На деле
же раскол вскоре дал о себе знать вновь, чтобы стать глубже, чем когда бы
то ни было. Феодора всегда вызывала больший страх, чем ее супруг; пока
она жила, многие видные церковные деятели предпочитали отмалчиваться,
нежели вызывать ее неудовольствие. После смерти императрицы они
открыто встали в оппозицию императорскому эдикту, и постепенно другие
последовали их примеру по всей Европе. Что бы ни пытался говорить
Вигилий, пытаясь дезавуировать свои прежние действия, провозглашенные
им анафемы воспринимались как подрыв авторитета Халкидонского
собора, и теперь западные христиане повсюду поносили его как
перебежчика и отступника. В Карфагене епископы этим не ограничились и
отлучили его от церкви. Вигилий понял, что зашел слишком далеко. Он
никогда не хотел осуждать «Три главы» и сделал так только по причине
жесткого давления, которое оказывали на него Юстиниан и Феодора.
Оставалось только отступить, что он и сделал, попытавшись хоть в какой-
то степени сохранить лицо.
Для Юстиниана это была последняя соломинка. Теперь он приказал
своему советнику по вопросам религии, епископу Кесарии Феодору
Аскиде, набросать черновик второго эдикта, в котором пошел значительно
дальше, чем в предшествующем, и созвал всеобщий церковный собор,
чтобы одобрить его. Несомненно, при поддержке многих западных
церковных деятелей в Константинополе Вигилий заявил протест,
утверждая, что этот документ не имеет силы перед лицом принципов,
провозглашенных Халкидонским собором, и потребовал его немедленного
аннулирования. Как и следовало ожидать, Юстиниан отказался. Тогда папа
созвал на встречу всех епископов Востока и Запада, которые находились в
тот момент в городе. Собрание единодушно высказалось против эдикта,
торжественно запретив служить обедню в тех храмах, где он выставлен.
Когда несколько дней спустя двое прелатов проигнорировали это решение,
их с позором отлучили от церкви, как то сделали (в третий раз) и с самим
патриархом.
Когда эти новости дошли до Юстиниана, им овладел страшный гнев,
припадками которого он был известен; и папа, опасаясь, что теперь не
исключена опасность ареста, стал искать убежища в храме Святых Петра и
Павла, который император недавно построил на берегу Мраморного моря к
югу от собора Святой Софии. Однако едва он прибыл туда, как появился
отряд императорских гвардейцев. По рассказу нескольких италийских
церковников, которые стали свидетелями происшедшего и впоследствии
описали это в подробностях франкским послам[27], воины ворвались в
церковь с обнаженными мечами и натянутыми луками и угрожающе
приблизились к папе, сам же он бросился к высокому алтарю. Тем
временем священники и диаконы, окружавшие его, стали увещевать
гвардейцев. Произошла потасовка, во время которой кое-кто из них
получил ранения, хотя и не опасные. Воины овладели убежищем самого
папы. В это время он крепко держался за подпорки, поддерживавшие
алтарь, и солдаты попытались оттащить его прочь — одни за ноги, другие
за волосы, третьи — за бороду. Но чем сильнее они тянули, тем крепче он
держался, пока наконец подпорки не обвалились и весь алтарь не рухнул
наземь, едва не размозжив ему голову.
К этому времени внушительная толпа, привлеченная шумом, начала
горячо протестовать против такого обращения с наместником Христа. И
воины, попавшие в явно неблагоприятное положение, мудро решили
удалиться, оставив ликующего, хотя и изрядно помятого Вигилия
зализывать раны. На следующий день сюда прибыла высокопоставленная
делегация во главе с самим Велисарием, чтобы выразить от имени
императора сожаление по поводу случившегося и дать папе официальные
заверения в том, что он безо всяких опасений может возвратиться во
дворец, который Юстиниан предоставил в его распоряжение.
Вигилий сразу вернулся, однако вскоре обнаружил, что находится под
таким строгим наблюдением, словно дело идет о чем-то вроде домашнего
ареста. Таким образом, он понял: чтобы выйти из образовавшегося тупика
и сохранить престиж в глазах восточных церквей, которого он так упорно
добивался, ему следует вновь предпринять решительные действия. За две
ночи до Рождества, поздним вечером 23 декабря 551 года он выбрался
через маленькое окно дворца и переплыл на судне через Босфорский
пролив в Халкидон, где направился прямо в церковь Святой Евфимии. Это
был мудрый шаг, имевший символическое значение, — Вигилий тем самым
сознательно проводил параллель со сценой Вселенского собора 451 года,
дистанцируясь от императора, который поставил под вопрос авторитет
собора, и нашел убежище в том самом здании, где проходили заседания
последнего ровно сто лет назад. И снова делегация во главе с Велисарием
явилась уговаривать его, но на сей раз Вигилий остался тверд. И когда
через несколько дней прибыл отряд воинов, они удовлетворились арестом
нескольких священнослужителей, не решившись наложить руку на самого
папу Вигилий же тем временем составил длинное послание Юстиниану,
известное как его «Энциклика», в котором он ответил на выдвинутые
против него императором обвинения, дав собственное объяснение споров,
как он их видел, и снова предложил переговоры. Находясь не в столь
мирном расположении духа, папа опубликовал свои решения об отлучении
от церкви патриарха и двух епископов, которые навлекли на себя его гнев в
прошлом августе.
Переговоры возобновились весной, и в июне 552 года Юстиниан
решился на серьезную тактическую уступку: патриарх и другие
отлученные от церкви епископы отправились в церковь Святой Евфимии,
чтобы просить прощения у Вигилия и выказать свое смирение перед ним,
после чего папа вернулся во дворец. Было также решено аннулировать все
решения обеих сторон, касавшиеся «Трех глав», включая эдикт императора.
Сторонникам папы, очевидно, казалось, что они одержали победу; однако
Юстиниан еще не сложил оружия. Теперь он собрал новый Вселенский
собор и пригласил туда Вигилия в качестве председателя.
Теоретически Вселенский собор церкви представлял собой собрание
епископов со всего христианского мира. Когда все собирались вместе,
считалось, что Святой Дух нисходит на них, что придавало своего рода
непогрешимость их изречениям. Их суждения имели высшую силу, а
решения были окончательными. Однако на практике представительство
неизбежно оказывалось выборочным. Поэтому если в церкви происходил
раскол по поводу какого-либо вопроса, то результат обсуждения на соборе
зависел не столько от божественного вмешательства, сколько от числа
епископов каждой из сторон, способных принять участие в дискуссии. И
император, и папа прекрасно знали, что на Востоке епископов куда больше,
чем на Западе, в силу чего деятели восточной церкви (особенно если
встречи происходили в Константинополе) обычно имели значительный
перевес. Поэтому Вигилий предложил, чтобы вопрос был вынесен на
обсуждение небольшого комитета, в который входило бы одинаковое число
представителей Востока и Запада, однако Юстиниан ответил отказом.
После того как таким же образом были отклонены другие предложенные
варианты, папа решил, что у него остался только один путь —
бойкотировать собрание вообще. В результате когда пятый Вселенский
собор собрался наконец в храме Святой Софии 5 мая 553 года, из
присутствовавших на нем 168 епископов только 11 представляли Запад, из
них 9 — Северную Африку. Юстиниан решил не являться, поскольку не
хотел, как объяснил он, оказывать влияние на деятельность собрания;
однако в его послании делегатам, зачитанном перед ними, напоминалось,
что они уже предали анафеме «Три главы». Ни у кого из присутствующих
не оставалось каких-либо сомнений по поводу того, что их ожидает.
Через неделю обсуждение продолжилось. Затем, 14 мая, после
вторичного приглашения принять в них участие, папа представил то, что
сам он обозначил как «Constitutum»[28], подписанное им самим и еще
девятнадцатью другими западными церковниками. Это был до известной
степени компромисс. В документе признавались некоторые серьезные
ошибки в сочинениях Феодора Мопсуестийского; однако двое других
подвергшихся осуждению авторов, указывалось в нем, были объявлены
«православными отцами» в Халкидоне. Во всяком случае, не подобает
предавать анафеме мертвого. Следовательно, в настоящее время агитация
против «Трех глав» необоснованна, лишена необходимости и сама
заслуживает осуждения. Закончил Вигилий тем, что «властью
апостолического престола, на котором мы восседаем милостию Божией»,
запрещено кому-либо из священнослужителей иметь собственное мнение
по этому вопросу.
Это произошло не позже 25 мая, когда папа официально отправил
копию этого документа в императорский дворец. Он не мог ожидать
положительной реакции. Однако он не учел изменения ситуации в Италии.
Тотила погиб; готы потерпели поражение, и теперь не было необходимости
обхаживать римских граждан в Италии, чтобы добиться их поддержки.
Император был сыт по горло Вигилием и теперь по крайней мере мог
обойтись с ним, как тот этого и заслуживал[29]. Юстиниан не стал отвечать
на «Constitutum». Вместо этого он отправил одного из своих секретарей на
собор с текстом составленной в июне 547 года секретной папской
декларации о предании анафеме «Трех глав», а также декретом об изъятии
имени Вигилия из диптихов[30] — хотя Юстиниан при этом подчеркивал,
что порывает лично с Вигилием, но сохраняет отношения с Римом. На
своей седьмой сессии, состоявшейся 26 мая, собор официально одобрил
декрет императора и осудил папу, и это решение должно было оставаться в
силе «до тех пор, пока он не раскается в своих заблуждениях».
Для Вигилия это стало концом пути. Опозоренному и изгнанному на
остров в Мраморном море, ему, как утверждают, запретили возвращаться в
Рим до тех пор, пока он не примет решение собора. Прошло не более
шести месяцев, в течение которых его мучили желчные камни, как он
сдался. Но зато, когда это произошло, его капитуляция была полной. В
послании патриарху от 8 декабря папа признал все свои прежние
заблуждения, и в начале 554 года (почти наверняка по настоянию
Юстиниана) он отправил западным церквям второе «Constitutum», в
котором официально осуждал «Три главы» и всех, кто осмеливался
поддерживать их. В отношении же себя Вигилий писал: «Что бы ни
выдвигалось от моего имени в их защиту или где бы что-то подобное ни
обнаруживалось, сим оно объявляется недействительным». Большего он
сказать не мог. К этому времени папа был слишком нездоров, чтобы
отправляться в дальние поездки, и потому остался на следующий год в
Константинополе и лишь потом, когда болезнь ненадолго отпустила его,
отправился в обратный путь. Однако тяготы оказались для него
непосильными. Вигилию пришлось прервать свое путешествие в
Сиракузах; и здесь, сломленный физически и духовно, он скончался. Ему
было не суждено найти упокоение в соборе Святого Петра.
История с Вигилием нанесла папству неизмеримый ущерб. И когда его
преемник Пелагий I (556-561) по восшествии на престол немедленно
присоединил свой голос к осуждавшим Вигилия, престиж пап превратился
в ничто. Некоторые епархии, включая миланскую и аквилейскую,
разорвали свой союз с Римом. Прошла половина столетия, прежде чем
оказались восстановлены отношения с Миланом, и только полтора века
спустя вернулись в лоно папства Аквилея и Истрия. Тем временем
Юстиниан в 555 году издал декрет, в соответствии с которым
императорское fiat («да будет сделано», «да будет так») должно
сопровождать всякое избрание римского епископа. Однако менее чем через
тридцать лет после смерти Пелагия в 561 году состоялось посвящение в сан
нового понтифика, которому — коль скоро не удалось положить конец этой
затянувшейся распре — было суждено проявить немалую энергию и
искусство и серьезно реформировать папство. Это будет — Григорий
Великий.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Григорий Великий
(590-604)
Тревоги из-за «Трех глав», проблема которых возникла во многом по
его вине, отвлекли мысли Юстиниана от италийских дел. Он всегда был
склонен недооценивать готов; вполне возможно, отвоевание Рима
византийцами в апреле 547 года, всего через четыре месяца после взятия
его готами, укрепило его уверенность в том, что через короткое время
вражеская оборона развалится сама собой.
Увы, все обстояло совершенно иначе. 16 января 550 года несколько
оппозиционно настроенных воинов гарнизона во второй раз открыли
ворота Рима людям Тотилы. Однако если в 546 году готы, вступив в город,
вели себя как завоеватели, то теперь они вели себя очень сдержанно.
Многие из них заняли пустующие дома и поселились там с семьями; вновь
начал свою деятельность сенат; беженцев побуждали вернуться в свои
дома; пострадавшие здания восстанавливали и ремонтировали.
Следующим летом Тотила уже более ясно дал понять, каковы его
намерения: он возобновил в полном масштабе проведение игр в Большом
Цирке (Circus Maximus), лично председательствуя на них в императорской
ложе. Тем временем его флот опустошал берега Италии и Сицилии и в 551
году вернулся, нагруженный добычей по самый планшир. Эти два события
побудили Юстиниана к активным действиям. Первоначально выбор на пост
руководителя экспедиции он остановил на своем двоюродном брате,
Германе, однако осенью 550 года тот скончался от лихорадки. Обращался
ли император к Велисарию, как это дважды делал прежде? Если да, то
Велисарий, очевидно, отказался; для осуществления третьей попытки
вернуть Италию под власть империи был выбран евнух по имени Нарсес, к
тому времени ему уже шел восьмой десяток.
Насколько можно судить, выбор оказался подходящим. Хотя Нарсес
провел основную часть во дворце, он все же имел военный опыт, поскольку
сопровождал Велисария во время его первой италийской кампании. Нарсес
также был великолепным организатором, человеком волевым,
целеустремленным и, несмотря на возраст и перенесенную кастрацию, не
утратил энергии и решимости. Он не строил иллюзий в отношении
сложности поставленной перед ним задачи; к этому времени только четыре
города в Италии (Равенна, Анкона, Отранто и Кротон) оставались под
властью Византии. Однако Нарсес, вероятно, знал Юстиниана лучше, чем
кто-либо из людей, и легко убедил его предоставить ему не менее 35 тысяч
человек. В начале лета 552 года он уже вторгся в Италию и в конце июня
при Тагине, близ современного города Скеджа римская и готская армии
встретились, чтобы решить исход всей войны в одной битве. Войско готов,
все более одолеваемое и охватываемое с флангов, впало в такую панику,
словно померкло солнце. Сам Тотила, смертельно раненный, обратился в
бегство с остальными и погиб на небольшой вилле Капры (ныне Капрара)
через несколько часов. Предстояло выдержать еще одно сражение. Тейя,
один из лучших военачальников Тотилы, продолжил борьбу, и в конце
октября произошла решающая схватка — всего в одной или двух милях от
давно забытых Помпеи. Это была битва у подножия Везувия, которая
означала конец готов в Италии. Наконец-то один из самых честолюбивых
замыслов Юстиниана осуществился.
Но ненадолго: война означала наступление тяжелых времен. Италия
подверглась опустошению. Милан на севере и Рим на юге лежали в руинах.
А затем, всего через несколько лет после изгнания готов из Италии, на
сцене появилась новая германская орда: лангобарды,
предводительствуемые воинственным королем Альбоином, в 568 году
пересекли Альпы, беспрепятственно распространились по Италии и
большой равнине, которая носит теперь их имя[31], и, наконец, сделали
своей столицей Павию. В течение пяти лет они овладели Миланом,
Вероной и Флоренцией. Византийское владычество на севере Италии,
установление которого стоило стольких трудов Юстиниану, Велисарию и
Нарсесу, рухнуло почти столь же быстро, сколь и воцарилось. Продвижение
лангобардов было остановлено наконец на границе Равеннского экзархата и
собственно Рима, но возникли два выступа, на территории которых
образовались два крупных независимых герцогства — Сполето и
Беневенто. Отсюда они могли продолжать свои завоевания в южном
направлении, однако не смогли добиться такой степени сплоченности,
чтобы сделать это. Апулия, Калабрия и Сицилия оставались под
византийским контролем — как и (что несколько неожиданно) большая
часть побережья Италии. Лангобарды проявляли к морю мало интереса,
они не были по-настоящему средиземноморским народом. То, что сам Рим
не стал жертвой лангобардского завоевания, удивляет едва ли меньше, чем
спасение города от Аттилы в предшествующем столетии. Вновь это
оказалось заслугой папы — одного из наиболее выдающихся из тех, кто
когда-либо занимал престол святого Петра. Григорий, сын Гордиана,
происходил из богатого и почтенного римского семейства, имевшего
тесные связи с папской курией. По-видимому, он был родственником папы
Агапита I; нет сомнений, что он являлся прямым потомком Феликса III
(483-492). Точный год его рождения неизвестен; очевидно, это произошло
около 540 года. Поначалу Григорий предпочитал светскую карьеру
церковному поприщу — к 573 году, когда ему было всего немногим более
тридцати, он уже вырос до префекта города Рима, но в тот год умер его
отец, и жизнь Григория приняла новое направление. Сложив с себя все
гражданские обязанности, он превратил фамильный дворец на холме
Целий в бенедиктинский монастырь (а также основал еще шесть в своих
фамильных поместьях на Сицилии) и сам поступил в него в качестве
простого монаха.
Монашество было чем-то новым для Италии. На Востоке оно являлось
частью религиозной жизни, но на Западе оно возникло лишь недавно
благодаря святому Бенедикту, который основал большой монастырь в
Монтекассино менее чем за полстолетия перед тем и составил
монастырский устав, который действует и поныне. Как только появилась
эта обитель, последовала немедленная реакция. В это время на Западе
царил глубокий пессимизм. Римская империя пала, варвары
распространились по всей Европе. Как выражался сам Григорий, «мир стал
старым и седым, спеша навстречу близкой гибели». В таком мире призыв
жить плодами рук своих в созерцании и молитве звучал и впрямь
привлекательно. Бенедикт умер, когда Григорий был еще ребенком, но его
влияние на будущего папу оказалось глубоким и продолжительным. Много
позже, когда Григорий уже оставил монашескую жизнь, он вспоминал три
года, проведенные в монастыре, как счастливейшее для него время.
Вскоре папа Бенедикт I (575-579) назначил Григория регионарием
(regionarius) или диаконом для руководства одним из семи римских
церковных округов, ответственным за работу местной администрации и
попечение о бедных. Затем, где-то около 580 года преемник Бенедикта
Пелагий II (579-590) отправил его в Константинополь в качестве своего
нунция в тщетной надежде убедить императора направить армию, чтобы
остановить непрерывное наступление лангобардов. Разместившись в том
же самом дворце, где жил злополучный Вигилий, Григорий, похоже, провел
пять лет в городе не многим более плодотворно, чем его предшественник,
— во многом, как можно подозревать, из-за своего недоверия ко всему
греческому, даже к их языку, который он решительно отказывался учить.
Однако он не совсем зря потратил время, поскольку снискал уважение
одного за другим двух императоров, при которых вел свою
дипломатическую деятельность в Константинополе, и возвратился в 585
году, зная теперь византийский двор и его методы не понаслышке.

* * *

Хотя Григорий взял с собой в Константинополь какое-то число


монахов (в его дворце атмосфера больше напоминала монастырь, чем
дипломатическое представительство), можно себе представить то
облегчение, которое он испытал, когда возвратился в Рим и вновь вошел в
свою обитель. На сей раз Григорий провел здесь пять лет вместо трех
прежних. Однако после смерти Пелагия, скончавшегося в 590 году от чумы,
не было сомнений, что именно он станет его преемником. Будучи первым
из монахов, достигшим папского сана, он принял его с явной неохотой. Как
писал Григорий патриарху Константинопольскому Иоанну, ему досталось
старое судно, которое все больше захлестывает вода, а его прогнившая
древесина — предвестник кораблекрушения. Италия была опустошена
наводнениями, эпидемиями и голодом, а лангобарды стояли у самых ворот
Рима. «Как мне быть с нуждами моей братии, — писал он, — если я
утверждаю, будто город защищен от вражеских мечей, а народ не сломлен
внезапным нападением, и в то же самое время произносить слово утешения
так, чтобы оно помогло спасению душ? Говоря о Боге, нам следует иметь
разум совершенно безмятежный и избавленный от забот».
Его собственный ум был не таков. И действительно, вскоре он понял
— в эти смутные времена обязанности папы во многом те же, что ему
пришлось исполнять в бытность префектом Рима. Город наводняли
беженцы, в том числе 3000 монахинь, которые спасались от лангобардов.
Одной из первых задач была доставка зерна с Сицилии и выделение
значительных сумм из церковной казны для облегчения их страданий.
Стоявшие перед папой трудности возрастали из-за позиции равеннского
экзарха Романа. Этот человек, которому надлежало быть его союзником,
болезненно завидовал папе из-за его власти и престижа. Он не собирался и
пальцем пошевелить, чтобы помочь Григорию в его стараниях. «Твое
злобствование против нас, — восклицал папа, — хуже, чем мечи
лангобардов». В результате Григорию приходилось действовать и как
гражданскому, и как военному губернатору практически по всей
Центральной Италии: организовывать снабжение войск и указывать им
направления действий, а также платить им жалованье (зачастую из средств
церкви) и взваливать на себя заботы по обороне Рима и Неаполя,
находившихся теперь под одновременной угрозой нападений со стороны
лангобардских герцогов Сполето и Беневенто, равно как и преемника
Альбоина, короля Агилульфа[32]. Иногда приходилось подкупать их всех,
что весьма недешево обходилось папской казне. Но сохранявшаяся
бездеятельность и глухая вражда со стороны Равеннского экзархата,
должностные лица которого также время от времени требовали, чтобы их
подкупали, оставляли мало выбора, и выкачивание средств из казны
продолжалось до тех пор, пока наконец в 598 году не удалось с трудом
заключить мир.
Откуда брались все эти деньги? В состав патримония святого Петра,
как его называли, входило огромное число поместий по всей Западной
Европе и даже какой-то части Северной Африки. С течением столетий их
количество постепенно росло, во многом благодаря пожертвованиям и
дарениям благочестивых верующих, но также, особенно в более поздние
времена, в силу желания бывших владельцев имений спасти их от захвата
варварами. Церковь стала к этому времени крупнейшим землевладельцем
на Западе. Едва ли кто-то пытался грамотно управлять разнородными и
разбросанными на обширной территории доставшимися по наследству
владениями. Григорий по крайней мере взялся за это серьезное дело,
разделив патримоний на пятнадцать отдельных округов (два из них только
на Сицилии), каждым из которых управлял ректор, назначавшийся лично
папой. В пределах своего округа ректор обладал всей полнотой власти. Он
отвечал не только за сбор арендной платы, транспорт, торговлю и
предоставление точных отчетов, но также и за деятельность
благотворительных учреждений и поддержку церквей и монастырей.
Эта реорганизация потребовала значительного расширения папской
канцелярии. Когда Григорий стал папой, в ней работали девятнадцать
диаконов, семь из которых руководили семью районами города; именно из
их числа обычно избирался папа. (Иногда их неофициально называли
кардиналами, но кардиналы, как мы знаем сегодня, появились лишь в
следующем столетии.) Григорий не только увеличил их число в несколько
раз, но и продолжал наращивать их численность, создавая новые
должности младших диаконов, нотариев, казначеев и старших чиновников-
управленцев, известных как defensores[33], формируя тем самым
гражданскую службу, не имевшую в Европе аналога — за исключением
самого Константинополя. Благодаря этому папа смог контролировать
несколько сотен своих епископов, не все из которых были готовы уважать
его власть.
Новая канцелярия отвечала также за внешние сношения, и прежде
всего с наиболее важным из христианских государств — Византийской
империей. В 582 году императором стал воин из Каппадокии по имени
Маврикий, известный громкими победами. В нормальных обстоятельствах
он и папа могли бы нормально сосуществовать. Однако в 588 году, всего за
два года до начала понтификата Григория, константинопольский патриарх
Иоанн Постник решил принять титул «Вселенского», тем самым давая
понять, что обладает верховной властью над всеми другими прелатами,
включая самого папу. В общем-то Иоанн был не первым патриархом,
который выдвигал подобные претензии; этот титул использовался большую
часть столетия, и до сих пор на него явно не обращали внимания. На сей
раз, однако, последовала сердитая отповедь от папы Пелагия. Григорий по
своем вступлении на престол также выразил свое неудовольствие еще
более наглядно, отправив два послания в Константинополь. В первом,
адресованном императору, он потребовал ради сохранения мира в империи,
чтобы тот призвал упрямого патриарха к порядку; во втором, императрице
Константине, просил ее повлиять на супруга. Заносчивость патриарха,
принявшего на себя титул «Вселенского», возглашал папа, — явный
признак того, что наступает век Антихриста.
Ответила ли Константина, мы не знаем; однако ее муж сделал это, и он
полностью поддержал своего патриарха. Начиная с этого времени Григорий
стал выказывать возмущение. Когда император Маврикий издал эдикт,
воспрещавший воинам оставлять службу из-за желания уйти в монастырь,
Григорий, сам оставивший государственную службу ради жизни в
монастыре, с возмущением аннулировал его, сочтя его еще одним ударом
по церкви. Византийцы также рассердились, и, возможно, именно в
результате протестов папы злополучное «Вселенский» вскоре стало
неотъемлемой частью титула патриарха. Преемники Григория мудро
решили не обращать на это внимания; но обе стороны наверняка прекрасно
понимали, что этот инцидент, который в ретроспективе может показаться
заурядным, означает новый этап в постепенно возраставшем соперничестве
восточной и западной церквей.
Это соперничество стало причиной события, которое легло
несмываемым пятном на репутацию папства. В ноябре 602 года
царствование Маврикия неожиданно и преждевременно закончилось. Его
армия, воевавшая с варварскими племенами аваров и славян на Балканах и
предвкушавшая возвращение на зиму в Константинополь, неожиданно
получила приказ провести зимние месяцы в негостеприимных краях за
Дунаем. Не желая переносить сильный холод и неудобства в палатках, жить
за счет местного населения и постоянно ожидать нападения со стороны
кочевых варварских племен, солдаты взбунтовались и сделали своим
предводителем одного из центурионов — жестокого и кровожадного
чудовища по имени Фока. Маврикий и его пять сыновей, один из которых
приходился крестником папе, — все были убиты; Константину и ее трех
дочерей отправили в монастырь[34]. А Фока короновался императором
ромеев[35]. Такая жестокость требовала самого сурового осуждения со
стороны Григория, на какое только он был способен. Это почти невероятно,
но он отправил новому императору льстивое послание с поздравлениями и
оказывал ему поддержку на протяжении двух оставшихся лет жизни. Если
бы папа дожил до наступившего в последующие шесть лет царства
террора, казней и юридических убийств, ослеплений и членовредительства,
пыток и сожжений на костре, пока наконец в 610 году Фоку не схватили и
не разорвали на части, то можно лишь надеяться, что переменил бы мнение
о нем[36].

* * *

На севере и крайнем западе Европы перспективы распространения


христианства выглядели куда более многообещающими, чем на юге.
Некоторые из бывших римских провинций теперь находились под
управлением варварских королей, по большей части франкского
происхождения, которые уже официально приняли христианство, хотя, по-
видимому, в его арианском варианте; другие все еще оставались
язычниками. Чтобы обратиться в католичество, они нуждались в
пастырской заботе. В начале понтификата Григория для выполнения этой
цели наиболее подходящими странами казались вестготская Испания,
франкская Галлия и англосаксонская Британия.
Вопрос с вестготской Испанией разрешился сам собой. На рубеже VI-
VII веков король-арианин Рекаред, побуждаемый к тому другом папы,
епископом Севильи Леандром, объявил о своем обращении в католичество.
Основная масса населения, потомки жителей римских провинций, и так
уже были католиками. Теперь же представители знати и епископы, еще
остававшиеся арианами, последовали примеру своего короля. В знак своей
радости (и, видимо, облегчения) по поводу этой новости Григорий
преподнес королю в качестве дара две особо святые реликвии: ключ,
сделанный из цепей святого Петра, и распятие, в котором заключалась
частица Честного (и Животворящего) Креста Господня и несколько волос с
отсеченной головы Иоанна Крестителя.
Королевство, или, если точнее, королевства франков занимали
территорию современных Франции, Бельгии, Нидерландов, Швейцарии и
северо-западной Германии. Они были германским народом, их король
Хлодвиг принял крещение в 499 году, но сложность заключалась не в
арианстве — там царил хаос, дюжина мелких государств и королевств
воевали и интриговали друг против друга, а церковная иерархия,
большинство представителей которой покупали свои чрезвычайно
доходные должности, погрязла в пороках. (Когда король Хильдеберт,
правивший с 511 по 558 год и убитый своими племянниками, которые
желали завладеть его землями, нанес визит в Суассон, епископ оказался
настолько пьян, что ему запретили вступить в собственный город.)
В своих попытках восстановить хоть какой-то порядок Григорий имел
по крайней мере одного, хотя, по-видимому, не вполне
удовлетворительного союзника — королеву Австразии Брунгильду, дочь
вестготского короля Атанагильда, которая оставила арианство при
заключении брака с Сигебертом I[37]. Сам Сигеберт в 575 году был убит, а
Брунгильда на короткое время попала в заключение в Руане; после своего
освобождения она присоединилась к своему юному сыну Хильдеберту II в
его столице Меце и в течение последующих тридцати лет боролась за
создание единого католического королевства и долгое время поддерживала
оживленную переписку с папой, который оказывал ей максимально
возможную поддержку. Увы, они потерпели фиаско. Цели королевы
заслуживали похвалы, однако ее методы, на которые Григорий изо всех сил
старался не обращать внимания, были столь же насильственными, как и у
остальных членов ее семейства, и в 613 году, когда Брунгильду не могли
уже больше выносить, австразийские аристократы схватили ее, три дня
подвергали пыткам, затем посадили на горб верблюда, возили на
посмешище воинам и в конце концов замучили, привязав к лошадиному
хвосту.
В Англии были трудности несколько иного свойства. Первые
миссионеры появились там, по-видимому, в III веке — британские
епископы присутствовали на соборе в Арле самое раннее в 314 году, однако
с приходом англосаксов, бывших по большей части язычниками, христиане
оказались загнаны в крайние западные районы, а их религия переживала
временный упадок. Кельтские миссионеры из Ирландии и Шотландии
предпринимали определенные усилия, чтобы изменить эту тенденцию,
однако их общины всегда держались особняком. В частности, кельтские
монастыри, насельники которых склонялись к православной модели, имели
мало общего с монастырями Запада. Кроме того, у кельтов была своя
система вычисления даты Пасхи, которую они праздновали в другой день.
Фактом остается то, что ни предшествующий папа не обдумывал всерьез
планы миссионерской деятельности за пределами империи, ни Григорий,
которому хватало бесчисленных трудностей поближе к дому. Обращает на
себя внимание та важность, с какой он обрушивался с нападками на этот
отдаленный остров, о котором сам не раз говорил как о крае Земли, и та его
убежденность в том, что не только необходимо распространять
христианство, но и что те, кто является христианами, должны быть
поставлены под контроль папы и тщательно согласовывать свои идеи и
поступки с Римом.
Все британские дети знают (или по крайней мере знали раньше)
рассказ, который поведал Беда Достопочтенный об одном из первых в
истории (и худших) каламбуров: за несколько лет до того Григорий шел по
рынку и, заметив симпатичных белокурых мальчиков, выставленных на
продажу в качестве рабов, спросил, из какой они страны. Ему сказали, что
они пришли с острова Англия и называются англами. «Добро, — сказал он,
— ибо у них лица ангелов, и они достойны приобщиться к ангелам на
небесах»[38]. В 595 году мы находим в послании Григория к его ректору в
Галлии инструкции набирать английских мальчиков-рабов и готовить их к
пострижению в монахи — в них он мог видеть потенциальных
переводчиков; и в следующем году папа направил в Англию миссию
примерно из сорока монахов во главе с Августином, приором монастыря
Святого Андрея в Риме — той самой обители, где Григорий когда-то был
одним из братии. Предупрежденный по своем прибытии в южную Галлию
о страшных опасностях, которые подстерегали его среди английских
варваров, Августин вернулся в Рим в полной уверенности, что от миссии
надо отказаться. Однако Григорий вдохнул в него новые силы, дав ему
рекомендательные письма, и отправил его обратно в путь.
По-прежнему, видимо, испытывая некоторый трепет, Августин и его
сорок монахов высадились на побережье Кента весной 597 года — по
совпадению того самого года, когда святой Колумба скончался на острове
Иона. Их любезно принял король Кента Этельберт, в это время верховный
правитель южной Англии; власть последнего, как сообщает Беда
Достопочтенный, простиралась на всю Англию к югу от Хамбера. Жена его
Берта, дочь франкского короля Хариберта и племянница королевы
Брунгильды, естественно, была уже христианкой и оказала Августину
всяческую поддержку. Ее супруг поначалу проявлял осторожность. «Я
вижу, — сказал он Августину, — что вы верите в то, что говорите, иначе не
проделали бы такой большой путь, чтобы изложить мне это. Однако вы не
должны ожидать того, что мы сразу откажемся от обычаев, которые я и
англы соблюдали в течение поколений. Поэтому еще и еще говорю вам:
никто не будет препятствовать вам, и если вы убедите нас, то вслед за этим
мы примем вашу веру».
Несколько месяцев спустя Этельберт вместе со своим двором и
большинством подданных принял крещение. Таким образом, он стал
первым христианским королем Англии и первым ее святым[39]. Тем
временем Августин основал монастырь, который освятил в честь святых
Петра и Павла (хотя позднее он стал монастырем Святого Августина), —
почти наверняка самый ранний из тех, что основали бенедиктинцы за
пределами Италии. Кентербери превратился в штаб-квартиру христианства
в Англии и остается ею по сей день. Папа Григорий был в восторге.
«Сияющими чудесами своих проповедников, — объявил он, — Бог принес
веру на край Земли. Он соединил верой Восток и Запад. Смотрите, язык
Британии, который раньше мог издавать лишь варварские звуки, теперь
научился возносить еврейское «аллилуйя», хваля Бога».
Григорий был административным гением, организатором и
миссионером; он не был (и не мог быть) абстрактным мыслителем, или
богословом, или даже политиком. Его религиозность отличалась
удивительной простотой: именно он в значительной степени нес
ответственность за укрепление веры в чудеса и пророчества, так же как и
распространение почитания святых и реликвий. Благочестивый, но
практичный, Григорий намеревался превратить патримоний Святого Петра
в огромный благотворительный фонд, который находился бы в
непосредственном распоряжении церкви для оказания помощи бедным —
каждый день двенадцать нищих разделяли с ним трапезу. В сущности, его
объединительными усилиями незаметно закладывались основания того, что
позднее станет папским государством, обретала гарантии светская власть
его преемников, которой предстояло выдерживать испытания в течение
четырнадцати последующих веков. Если бы Григорий осознал это, то
пришел бы в ужас. Исполненный решимости прежде всего обеспечить
главенство папского престола над церковью, он не стремился к мирской
славе — ему, как он постоянно говорил, довольно того, чтобы быть «рабом
рабов божьих», serous servorum Dei.
Наиболее важным достижением Григория, одного из самых
выдающихся пап эпохи Средневековья, несомненно, являлось безусловное
внушение людям мысли о том, что римская католическая церковь является
важнейшим институтом в мире и что папство обладает в рамках последней
верховной властью. Он осуществил значительные перемены в литургии и
проявил особый интерес к церковной музыке: традиционное песнопение,
всем известное сегодня как «григорианский хорал», даже если в то время
он требовал доработки, и римская “Schola Cantorum”, вероятно, первая
группа обученных певцов, состоявшая из духовных лиц и мирян, по сути,
предшественница современных школ церковно-хорового пения при
соборах, представляли собой дело его рук. Он был также неутомимым
писателем. В первый год своего понтификата он выпустил книгу “Liber
Regulae pastoralis”[40], в которой излагались правила пастырской жизни
епископов, в которых он видел прежде всего людей, призванных заботиться
о душах паствы. Это сочинение имело удивительно большую аудиторию по
меркам того времени, и позднее его перевод сделал Альфред Великий.
Кроме того, его перу принадлежат «Диалоги», в которых рассказывается о
жизни и чудесах святых Италии — среди прочих, конечно, и Бенедикта, —
цикл бесед о Евангелиях и критическое эссе о Книге Иова. Наконец, от
него сохранилось порядка тысячи писем — вероятно, главный источник
того, что мы знаем о жизни и деятельности Григория. Все эти сочинения в
Средние века надежно обеспечили ему место наряду со святым Амвросием,
святым Августином (из Гиппона, а не Кентербери) и святым Иеронимом
среди четырех авторов — первых «докторов церкви».
Из этих четырех Григорий жил позже всех и был последним; это и
неудивительно, поскольку античный мир пребывал в состоянии полного
упадка. В Риме из-за варваров это ощущалось особенно. Во время его
осады в 537 году готы перерезали водопроводы, тем самым нанеся городу
удар, от которого тот не мог оправиться в течение столетия. История
акведуков прервалась примерно на столько же лет, сколько продолжалась
перед этим: не позже 312 года до н.э. римляне, не желавшие более
мириться с постоянной нехваткой воды из Тибра, построили первый из
этих великолепных водопроводов; в течение восьми последующих
столетий они соорудили дополнительно больше десяти других, которых
хватало для обеспечения водой не только для удовлетворения бытовых
нужд, но и для бесчисленных фонтанов и общественных бань, которыми
славился город. Акведуки обеспечивали и еще кое-что: в частности,
гидравлическая сила приводила в движение среди многого другого
мельницы, от работы которых зависело снабжение населения хлебом. За
разрушением водопроводов последовали голод и болезни, а затем и
катастрофическое падение народной нравственности[41].
Среди всеобщего dégringolade[42] фигура Григория источает свет
подобно маяку. Он стоял за правду, за порядок, за христианскую веру,
которая одна только и давала надежду на лучший и более счастливый мир.
В глубине души он, несмотря ни на что, оставался скромным монахом,
продолжавшим по мере сил традиции своего героя, святого Бенедикта. По-
видимому, именно из-за своей скромности Григорий был искренне любим,
и поэтому сразу же после кончины папы народ потребовал, чтобы его
причислили к лику святых. Титул «Великого» пришел позднее; и то и
другое он в полной мере заслужил.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
Лев III и Карл Великий
(622-814)
В начале VII в. новый народ и новая вера появились на мировой арене.
Вплоть до третьего десятилетия этого века земля Аравии была terra
incognita[43] для христианского мира. Но в сентябре 622 года пророк
Мухаммед бежал из враждебного города Мекки в дружественную Медину:
это была хиджра — событие, которое означало начало всей мусульманской
эры. Всего через одиннадцать лет его сторонники вырвались из Аравии. В
следующем году арабские войска разбили армию византийского
императора Ираклия на берегах реки Ярмук[44]; кроме того, через два года
они захватили Дамаск, а через четыре — Иерусалим. Еще через восемь лет
они контролировали всю Сирию, Палестину и Египет. В течение двадцати
лет вся персидская держава до самого Окса склонилась перед оружием
арабов, а через тридцать — Афганистан и большая часть Пенджаба. Затем
мусульмане обратили свои взоры на Запад. Продвижение по Северной
Африке протекало несколько медленнее, однако к концу VII столетия они
достигли Атлантического океана, а в 732 году — меньше чем через сто лет
после того, как арабы вышли за пределы своих пустынных земель, — они,
согласно источникам, проложили путь через Пиренеи и дошли до самого
Тура. Здесь всего в 150 милях от Парижа их наконец остановил франкский
предводитель Карл Мар-телл[45].
Для христианства результаты арабских завоеваний были
катастрофическими. От трех из пяти исторически сложившихся
патриархатов — Александрии, Антиохии и Иерусалима — остались разве
что их названия; все великие церкви Северной Африки прекратили свое
существование, уцелела только коптская в Египте, которой удалось
сохранить немногие опорные пункты. Земли, на которых зародилось
христианство, были теперь полностью утрачены и впоследствии не
возвращены Византии. Восточная Римская империя сильно ослабела.
Политический фокус с неизбежностью сместился теперь на север и восток.
Возможно, как утверждал крупнейший бельгийский историк Анри Пиренн,
Мухаммед был тем, благодаря кому стало возможно появление Карла
Великого.
* * *

В Италии в течение всей второй половины VII столетия и первой


половины VIII мы наблюдаем две различные тенденции: с одной стороны,
неуклонное ослабление политических и религиозных связей с
Византийской империей, с другой — столь же неуклонное повышение роли
лангобардов. В 653 году папу Мартина I (649-655), хотя он был стар и
болен, арестовали по надуманному обвинению и отвезли в
Константинополь, где с него публично сорвали одежды, протащили в цепях
по городу, избили и сослали в Крым, где он вскоре и скончался.
Напряжение достигло высшей точки в 726 году, когда император Лев III
издал свой роковой эдикт, узаконивавший иконоборчество, — учение,
названное так потому, что его сторонники выступали за полное
уничтожение всех священных изображений. На Западе оно вызывало
отвращение и стало причиной смут во всей византийской Италии. В
отместку Лев III конфисковал ежегодные доходы от церквей Сицилии и
Калабрии и приказал перевезти их епископов и множество их коллег на
Балканском полуострове по морю из Рима в Константинополь. Это
положило начало долгому, медленному процессу разобщения, который
закончится спустя 300 лет схизмой.
Тем временем лангобарды неуклонно усиливали натиск. При своем
самом выдающемся короле, Лиутпранде, они дважды — и успешно —
приступали к осаде Рима. В первый раз, в 729 году, при папе Григории II
(715-731). Тогда по крайней мере первый из родившихся в Риме пап после
длинной череды греков на святейшем престоле предстал перед
Лиутпрандом, который снял осаду и прочувствовал свою вину до такой
степени, что оставил свое оружие и доспехи в соборе Святого Петра в
качестве посвятительных приношений. Но второй раз, десять лет спустя, он
и его люди оказались в совершенно ином расположении духа. На этот раз,
вместо того чтобы обогатить храм, они разграбили его. Преемник Григория
II, Григорий III (731-741), был бессилен остановить их, в отчаянии ища
новых союзников. И он нашел такового — или решил, что нашел, — за
Альпами, в Галлии, в лице Карла Мартелла.
Сам Карл не занимал монаршего престола. Официально он являлся
майордомом при дворе меровингского короля. Но Меровинги были
ничтожествами[46], и в действительности власть находилась в руках
майордома. Карл уже снискал себе во всей Европе славу первого человека,
который остановил продвижение армии мусульман. Если он смог сдержать
сарацин, то не сможет ли он сделать то же самое с лангобардами?
Возможно, ему бы это и удалось; но Карл не собирался торопиться. У
него хватало забот в Галлии, где он и оставался до самой своей смерти.
Однако его сын Пипин, получивший прозвище Короткого, сумел убедить
папу Захария (741-752), что корона должна принадлежать тому, кто
обладает властью. Таким образом, из рук английского архиепископа
Бонифация[47] Пипин принял корону во время церемонии в Суассоне, а
беспомощный король Хилдерик был низложен и закончил свои дни в
монастыре. С этого времени Пипин оказался в большом долгу перед папой:
имелись неплохие шансы, что в будущем всякий призыв о помощи может
быть воспринят здесь благосклонно. Однако с коронацией слишком
затянули: как раз в том самом году лангобардский король Айстульф овладел
наконец Равенной, и последний оплот Византийской империи в Северной
Италии был утрачен ею навсегда.
Захарий, последний в череде пап-греков[48], скончался в следующем
году. Одиннадцать лет его понтификата не были легкими. Он
предпринимал огромные усилия, чтобы избежать полного разрыва
отношений папства с империей. Этой цели мог служить (а может, и нет)
перевод на греческий «Диалогов» папы Григория Великого. Однако
падение Равенны означало новое усиление напряженности, и Айстульф
теперь занялся уничтожением того, что еще оставалось от власти Византии
в Северной и Центральной Италии. Для папства ситуация стала теперь
просто отчаянной, и едва ли оказалось неожиданностью то, что в качестве
преемника избрали римского аристократа Стефана II (752-757), а не какого-
либо грека[49].
Папа Стефан, не теряя времени, отправился в путешествие, чтобы
лично явиться ко двору Пипина Короткого в Понтьоне близ Шалона-на-
Марне, куда он прибыл 6 января 754 года. А в праздник Богоявления 28
июля 754 года он совершил помазание короля, его жены и двух сыновей —
Карла и Карломана[50], даровав всем трем титул, который сам давно носил,
а именно римских патрициев. Встречи между королем и папой
продолжались от случая к случаю в течение последующих шести месяцев и
завершились триумфальным успехом. Пипин любезно согласился взять на
себя роль защитника папства, пообещав возвратить под власть папы все
города и территории Италии, которые лангобарды отняли у империи; и он
сдержал свое слово, проведя в 754 и 756 годах два крупномасштабных
похода, низложив Айстульфа, возведя на лангобардский престол короля-
клиента Дезидерия и женившись на его дочери. После второй кампании
Пипин объявил, что папа — единственный правитель территорий бывшего
императорского экзархата, тянувшихся неровной полосой через
Центральную Италию и включавших Равенну, Перуджу и собственно Рим.
Власть над так называемым «Пипиновым даром» была по меньшей
мере сомнительной, и в Константинополе император Константин V, как и
следовало ожидать, выразил яростный протест. Одно время считалось, что
Пипин обосновывал свои действия ссылкой на «Константинов дар»; но
новейшие данные убеждают, что эта бесстыдная фальсификация не могла
быть изготовлена раньше чем во второй половине столетия. Сам же Пипин
в качестве оправдания ссылался на то, что вмешался из любви к святому
Петру, которому, следовательно, должны принадлежать завоеванные земли.
Фактом остается то, что папскому государству, которому франкский король
таким образом дал жизнь, хотя и на шатких юридических основаниях,
предстояло выдерживать испытания в течение более чем одиннадцати
веков.

* * *

Пипин умер в 768 году, разделив свое королевство в соответствии со


старым франкским обычаем между двумя сыновьями, Карлом и
Карломаном. Однако неожиданная смерть Карломана в 771 году позволила
Карлу в обход прав его юных племянников стать единовластным
правителем. Всего через два месяца не отличавшийся живым умом
римский аристократ вступил на папский престол под именем Адриана I
(772-795). Он и Карл продолжали сотрудничать в том, что начали папа
Стефан II и Пипин, и далее укрепляя отношения между Франкским
королевством и папством. Когда в 773 году лангобардский король-клиент
Дезидерий забыл свое место до такой степени, что начал осаду Рима,
Адриан немедленно обратился за помощью к Карлу. Римский патриций не
терял времени даром. Он выступил маршем в Италию, захватил столицу
лангобардов Павию, отправил Дезидерия в монастырь и, добавив «король
лангобардов» к своему неуклонно разраставшемуся титулу, упразднил
Лангобардское королевство раз и навсегда. Затем, на Пасху 774 года, он
решил отправиться в Рим.
Это решение застало папу Адриана врасплох. Однако он решил
повести себя так, как подобало величию его сана, и встретил Карла на
ступенях собора Святого Петра, по которым император, говорят, полз на
коленях, и оказал ему всяческие почести. В ответ Карл подтвердил дарение
своего отца, заметно расширив территорию папского государства и выразив
пожелание ввести единство и единообразие по римскому образцу для всех
церквей в пределах своих владений. Возвратившись в Германию, он затем
покорил язычников-саксов, большинство из которых обратил в
христианство, прежде чем приступить к аннексии христианской Баварии.
Вторжение в Испанию оказалось менее успешным, хотя оно и послужило
источником вдохновения для первой западноевропейской эпической
баллады «Песнь о Роланде», но последовавшая за нею кампания против
аваров в Венгрии и Верхней Австрии привела к уничтожению их
королевства как независимого государства и включению его в состав
империи. Так, в течение жизни менее чем одного поколения он превратил
королевство франков, прежде лишь одно из многих полуплеменных
европейских государств, в единый политический организм огромных
масштабов, не имевший себе равных со времен Римской империи.
И он делал это при активной поддержке папства — по крайней мере на
протяжении большей части своего правления. Прошло около половины
столетия с того времени, как папа Стефан стал добиваться получения
помощи от Пипина — с призывом о поддержке вообще-то следовало бы
обращаться к византийскому императору, и она, вероятно, была бы оказана,
если бы Константин V смог на какое-то время отказаться от навязчивой
идеи иконоборчества и обратить свое внимание на Италию. Пипин и Карл,
успешно разделавшись с Лангобардским королевством, преуспели там, где
потерпела фиаско Византия, которой пришлось дорого заплатить за свое
поражение.
Однако обе стороны не всегда стремились понять друг друга, и
наиболее серьезным предметом разногласий являлось, что несколько
удивительно, иконоборчество. В 787 году, пытаясь разрешить этот вопрос,
императрица Ирина (будучи вдовой императора Льва IV, она выполняла
функции регента при семнадцатилетнем сыне) созвала седьмой Вселенский
собор, который, как и первый, проходил в Никее. Адриан, как положено,
отправил туда своих легатов, поручив им стойко защищать святые образы.
И большая часть собора благосклонно высказалась в их пользу Карл,
однако, выступил с возражениями. Это неожиданное сближение между
Римом и Константинополем совсем не устраивало его. Почему, вопрошал
он, ему не предложили направить своих представителей в Никею? Будучи,
по-видимому, в припадке гнева, король франков приказал своим
богословам составить в защиту иконоборчества сочинение, известное под
названием «Книги Карла» («Libri Carolini»). В течение нескольких лет
отношения с папой Адрианом оставались напряженными. Но со временем
тучи рассеялись. Вскрылась ошибка в латинском тексте решений собора —
«почитание» оказалось неверно переведено как «обожание», и на момент
смерти Адриана, последовавшей в Рождество 795 года, между обеими
сторонами вновь установились прекрасные отношения.
Однако это не имело принципиального значения. Развязка этой
истории быстро приближалась. Новый папа, Лев III (795-816), которого не
следует путать с одноименным византийским императором, не мог
похвастать ни происхождением, ни образованностью своего
предшественника. Существует даже теория, согласно которой у него были
арабские корни. Как только Лев принял власть, он оказался жертвой
непрекращающихся интриг со стороны семьи и друзей Адриана,
ожидавших, что на папский престол взойдет один из них, и поэтому
решивших сместить нового понтифика. И действительно, 25 апреля 799
года группа лиц во главе с племянником Адриана напала на Льва во время
торжественной процессии, направлявшейся из Латеранского собора в
церковь Святого Лаврентия. Им не удалось исполнить свое первоначальное
намерение — ослепить папу и отрезать ему язык (мучения, грозившие ему
лишением папского сана), однако бросили его, без чувств, прямо на улице.
Лишь по великой милости фортуны он нашел убежище у друзей и
перебрался для безопасности ко двору Карла в Падерборне. Под защитой
франкских представителей он возвратился в ноябре того же года в Рим, но
лишь для того, чтобы услышать в свой адрес немало обвинений,
предъявленных ему его врагами, в том числе в симонии,
клятвопреступлении и адюльтере.
Был папа виновен во всем этом или нет, почти не имело значения, хотя
Карл и имел подозрения на его счет. В конце концов, гораздо более важным
являлся вопрос о том, кто имел полномочия судить папу? Кто имел право
выносить решение относительно наместника Христа? В нормальных
обстоятельствах кое-кто мог бы ответить: император Константинополя. Но
императорский трон в это время занимала Ирина. Она была известна тем,
что ослепила и убила собственного сына, но это для Льва и Карла большого
значения не имело — для них было достаточно того, что она принадлежала
к слабому полу. Женщины считались неспособными к правлению, и по
древней салической традиции даже сама попытка такого рода
отвергалась[51]. Что же касается Западной Европы, то императорский трон
оставался вакантным. Претензии Ирины на него были просто лишним
доказательством (если таковые вообще требовались) того состояния
упадка, в котором находилась так называемая «империя ромеев».
К тому времени когда он достиг Рима, а именно в ноябре 800 года,
Карл уже много раз слышал от своего советника, англосакса Алкуина
Йоркского, что у него не больше власти выносить решение о преемнике
святого Петра, чем у Ирины. Однако король франков знал, что пока
обвинения не опровергнуты, то у христиан не будет не только императора,
но и папы, а потому он был заинтересован в очищении имени Льва.
Очевидно, ни о каком подобии процесса не могло идти и речи; однако 23
декабря папа принес торжественную клятву на Евангелии в том, что он
чист перед лицом выдвинутых против него обвинений, и созванный собор
удовлетворился его заявлением[52]. Двумя днями позднее, когда Карл
поднялся с колен в конце рождественской мессы, Лев возложил корону на
его голову.

* * *

Карл, как на то вскоре стали указывать его враги, получил лишь титул.
Императорская корона не принесла ни одного нового подданного или
солдата, ни одного акра новой территории. Однако этот титул обрел
значение на более длительное время, чем все завоевания, вместе взятые.
Следует учитывать, что Карл являлся единственным императором в
Западной Европе за 400 с лишним лет[53]. Остается вопрос, почему папа
поступил так, как поступил. Не шла, конечно, речь о стремлении расколоть
Римскую империю, и еще менее о том, чтобы создать две соперничающие,
как то имело место ранее. В это время в интересовавших Льва землях не
было живого императора. Что ж, он создаст его; а поскольку поведение
византийцев было неудовлетворительным во всех отношениях — в
политическом, военном и доктринальном, — он выберет человека с Запада,
который благодаря своей мудрости, качествам государственного мужа,
обширности его владений, равно как и внушительной внешности станет
главой и опорой для всех современников. Однако Лев, оказав Карлу
великую почесть в то рождественское утро, еще больше приобрел для себя,
а именно право назначать императора римлян, вручая ему корону и
скипетр. В этом было что-то новое, даже революционное. Не каждому
понтифику прежде удавалось обрести такую привилегию — папа не только
возлагал императорскую корону как личный дар, но и одновременно
подразумевал собственное превосходство над императором, которого он
короновал.
Историки долго спорили, являлась ли императорская коронация
совместно спланированной Львом и Карлом акцией или в тот момент для
короля франков она оказалась полной неожиданностью. Его первый
биограф, Эйнхард, рассказывает, как тот заявил, что не вошел бы в храм,
если бы знал о намерениях папы. Действительно, Карл никогда не
выказывал ни малейшего интереса к обретению императорского титула и в
оставшиеся годы жизни продолжал именовать себя «Rex Francorum et
Langobar-dorum», «королем франков и лангобардов». И уж, само собой, он
не желал иметь каких-либо обязательств перед папой. С другой стороны,
если мысль о коронации зародилась у Льва, то возможно ли представить,
чтобы он не известил об этом Карла, хотя бы только из вежливости? И для
самого монарха не перевешивали ли издержки, связанные с принятием
титула, даруемых им преимуществ? Нам приходится сделать заключение,
что папа и император уже обстоятельно обсуждали эту идею — вероятно, в
Падерборне — и что рассказ Эйнхарда наряду с более поздними
торжественными заявлениями были запланированным лицемерием,
призванным отвести критику, которой Карл не мог избежать.
Об одном мы можем судить вполне уверенно: ни Лев, ни Карл не
прикоснулись бы к короне, будь в то время в Византии император-мужчина.
Идея о двух императорах, правящих одновременно, была немыслимой.
Именно присутствие женщины на византийском троне придало вопросу
совершенно иной характер. Этот факт послужил для Карла
дополнительным доводом в пользу принятия короны, которую ему
предлагали: именно теперь, в этот важный исторический момент, он понял,
что у него появилась возможность, которая может больше не повториться.
При всех своих недостатках, Ирина еще оставалась не потерянной для
брака вдовой и, по всем расчетам, весьма привлекательной. Если бы Карл
сумел убедить ее стать его женой, все территории империи на Востоке и на
Западе воссоединились бы под одной короной — его собственной.
Реакцию Константинополя на сообщение о коронации Карла легко
представить. В глазах всякого благомыслящего грека коронация
представляла собой не только проявление поразительной наглости, но
также и акт кощунства. Византийская империя основывалась на двух
опорах: с одной стороны, римской власти, с другой — на христианской
вере. Впервые они соединились в личности Константина Великого,
императора Рима и «равноапостольного», и это мистическое единение
сохранялось при всех его легитимных преемниках. Отсюда следовало, что
как на небесах может быть только один Бог, так и на Земле должен быть
единственный правитель; все прочие претенденты на этот титул —
самозванцы и богохульники одновременно.
Кроме того, в отличие от западных правителей, у византийских не
было салического права. Несмотря на то что ее подданные могли
испытывать ненависть к своей императрице и даже пытаться низложить ее,
они никогда не ставили под сомнение ее право занимать императорский
престол. Тем более усилилось их беспокойство, когда в начале 802 года в
Константинополь прибыли послы Карла, и особенно — когда они поняли,
что Ирина, оказывается, не отвергала мысли о вступлении в брак с
неграмотным варваром (а Карл, хотя и мог немного читать, не умел писать)
и в принципе готова дать согласие.
Резоны Ирины нетрудно понять. Ее подданные неохотно мирились с
нею, казна была пуста. Она довела империю до упадка и нищеты. Рано или
поздно — скорее рано — coup d'état[54] был неизбежен. Ирину мало
беспокоило то, что ее поклонник — конкурент, авантюрист и еретик; если
он столь неотесан, как рассказывают, она, вероятно, сможет
манипулировать им так же легко, как это делала со своим последним
мужем и с их несчастным сыном. Благодаря браку с Карлом она сможет
сохранить единство империи и — что в ее глазах было куда важнее — свою
шкуру.
Имелись также и другие плюсы. Принятие этого предложения давало
возможность избежать удушливой атмосферы императорского двора.
Ирине, по-видимому, было тогда пятьдесят с небольшим, а может, и того
меньше, двадцать два года вдовства она провела в окружении женщин и
евнухов[55]. Что могло быть естественнее ее благосклонного отношения к
идее нового брака с человеком, про которого рассказывали, что он высок и
очень красив, что он прекрасный охотник с приятным певучим голосом и
сверкающими синими глазами? Однако этому не суждено было случиться.
Подданные Ирины не желали, чтобы престол оказался во власти грубого
франка, одетого в странную холщовую тунику с красными крест-накрест
повязками на ногах и говорящего на непонятном языке, который не мог
даже написать свое имя иначе как через трафарет в виде золотой дощечки,
подобно Теодориху Остготскому тремя столетиями ранее. В последний
день октября 802 года Ирину арестовали, низложили и отправили в
монастырь. Через год она умерла.
Если бы Карл женился на Ирине… соблазн порассуждать на эту тему
непреодолим, несмотря на то что, подобно всем спекуляциям такого рода,
совершенно бесплоден. Запад взял бы верх над Востоком или наоборот?
Карл ни минуты не собирался жить в Константинополе — в теории, во
всяком случае, столица должна была переместиться на Запад. Но
согласились бы византийцы принять такое положение дел? Думается, что
это в высшей степени маловероятно. Куда более близким к
действительности представляется сценарий, в соответствии с которым они
объявили бы Ирину низложенной и вместо нее возвели бы на престол
нового императора — что, собственно, они и сделали — и бросили бы тем
самым вызов Карлу, побуждая его к ответным действиям, но как бы
последний ни хотел отомстить, он ничего не смог бы сделать. Расстояния
слишком велики, линии коммуникаций слишком длинны. Он оказался бы в
унизительном положении и был бы бессилен избавиться от него. И он
никогда не заслужил бы имени Великого. И кто мог знать, что в течение
нескольких лет после его смерти империя развалится?[56] Ему повезло, что
византийцы заупрямились именно тогда, а не позже и что франкский
император и греческая императрица так никогда и не встретились.

* * *

Папа Лев III был малопримечательной личностью. По иронии судьбы,


именно он совершил один из наиболее ответственных шагов, когда-либо
предпринимавшихся кем-либо из пап, он проложил себе путь в церковные
верхи, будучи человеком относительно низкого происхождения, и остался
человеком с несколько упрощенным мышлением. Для него коронация
Карла Великого означала не более чем разделение сфер ответственности.
Императору надлежало действовать мечом, папе — бороться за веру,
защищать и распространять ее по мере возможностей, осуществляя
духовное руководство над всей паствой, включая и самого императора.
Все было бы хорошо, если бы Карл смотрел на вещи таким же
образом. Он уже вмешивался в споры об иконоборчестве, что имело
определенные отрицательные последствия, а в 810 году вновь втянулся в
решение религиозных вопросов — на сей раз по поводу пункта filioque, из-
за которого уже не раз ломали копья. Первоначальный Символ веры,
принятый Никейским и Константинопольским соборами, гласил, что
Святой Дух «исходит от Отца»; к этому западная церковь добавила слово
filioque, то есть «и от Сына». Ко времени Карла это дополнение в целом
было принято во Франкской империи, а в 809 году формально одобрено на
соборе в ее столице, Аахене. Двумя годами ранее франкские монахи на
Масличной горе в Иерусалиме включили его в свои богослужения, что
вызвало яростное сопротивление со стороны православной общины
соседнего монастыря Святого Саввы, в связи с чем они передали вопрос на
рассмотрение папе для окончательного урегулирования.
Лев оказался в затруднительном положении. Его как истинного
представителя Запада вполне устраивало раздражавшее православных
слово, которое к тому же подкреплялось солидной письменной традицией.
С другой стороны, он готов был признать, что западная церковь не имеет
права изменять Символ веры, утвержденный Вселенским собором. К тому
же отношения с Константинополем были и без того достаточно
напряженными, чтобы дополнительно обострять их из-за нового
конфликта. Решение папы представляло собой попытку усидеть на двух
стульях: одобрить доктрину, при этом умолчав о самом слове, что он сделал
не в форме пламенного эдикта, а приказав прикрепить текст Символа веры
в оригинальном варианте (где не было filioque) на греческом и латинском
языках на двух серебряных табличках на могилах святых Петра и Павла.
Едва ли можно было яснее подтвердить единство двух церквей в их
совместном авторстве древнего Символа веры.
Однако Карл Великий, как этого и следовало ожидать, пришел в
ярость. Он впитал filioque с молоком матери, если на Востоке отказываются
принять его, — значит, Восток не прав. И кому теперь хоть какое-то дело до
Востока? Он — император, а папа должен теперь твердо отстаивать
интересы Запада и не обращать внимания на еретиков в Константинополе с
их затеями. Когда Лев повелел ему не употреблять это слово в литургиях,
Карл не отреагировал и не отправил какого-либо ответа; и когда в 813 году
он решил сделать своего сына Людовика соправителем, то демонстративно
не стал приглашать папу для проведения церемонии.
В течение столетий папы и императоры продолжали бороться за
выгодное для каждого из них разделение власти, и каждый старался
присвоить себе как можно больше полномочий другого. Ссора после
смерти Карла Великого в январе 814 года продолжалась двадцать пять лет,
пока наконец вслед за кончиной Людовика в 840 году каролингская
империя не развалилась. Теперь власть папства стала неуклонно
возрастать. Вскоре пришли к общему согласию по вопросу о том, что
каждый новый император должен быть помазан самим папой в Риме.
Однако распад державы франков означал, что папы должны принять на
себя ответственность за то, что прежде могли предоставить империи. А
Южной Италии угрожали все новые и новые страшные враги. В 827 году
арабы из Северной Африки вторглись на Сицилию по приглашению
византийского наместника, Евфимия, который взбунтовался против
Константинополя, чтобы избежать наказания за насильственный брак с
местной монахиней. Через четыре года они взяли Палермо, и с этого
времени полуостров находился под постоянной угрозой. Пал Бриндизи,
затем Таранто, за ним Бари, где в течение тридцати лет находился центр
арабского эмирата, а в 846 году настала очередь самого Рима: флот арабов
вошел в Тибр, и они подвергли город разграблению, дойдя до того, что
содрали даже серебряные пластины с дверей собора Святого Петра.
Помощи от Западной империи ожидать не приходилось, поскольку та
фактически перестала существовать.
И вновь город спас папа. В 849 году, создав объединенную эскадру из
трех соседних прибрежных городов — Неаполя, Гаэты и Амальфи — и
возложив верховное командование на себя, папа Лев IV (847-855)
уничтожил арабский флот в Остии. Сотни пленных вкупе с местными
работниками приняли участие в строительстве огромных укреплений
вокруг Ватикана, простиравшихся до самого замка Святого Ангела:
Леонинская стена высотой в сорок футов — наиболее впечатляющий
памятник раннесредневекового Рима, тянущаяся от Тибра до гребня
Ватиканского холма и затем вновь спускающаяся к реке. Ее возведение
завершилось в 852 году, и значительные фрагменты сохранились до
сегодняшнего дня.
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Папесса Иоанна
(?855-857)
«После Льва папой два года, семь месяцев и четыре дня был Иоанн,
англичанин, родившийся в Майнце и скончавшийся в Риме, после чего
папский престол пустовал в течение месяца. Объявили о том, что сей
Иоанн был женщиной, которую еще девицей привез в Афины в мужской
одежде некий человек, ее любовник. Она настолько преуспела в различных
областях знаний, что не было ей равных в этом. И впоследствии в Риме она
преподавала свободные искусства, и среди ее студентов и слушателей
оказалось немало великих знатоков. Мнение о ее жизни и преподавании
становилось все выше, и ее единодушно избрали папой. Однако будучи уже
папой, она забеременела от своего компаньона. Совершенно не
представлявшую точного времени того, когда ей предстоит родить, ее
выдали родовые схватки во время процессии от собора Святого Петра к
Латеранскому собору, в узком проходе между Колизеем и церковью Святого
Климента. Его святейшество папа всегда поворачивает с этой улицы, и
многие считают, что он делает это из отвращения к случившемуся [здесь].
И она не внесена в список святейших понтификов, как из-за ее женского
пола, так и из-за рассказа о позорном событии».

* * *

Так писал в 1265 году доминиканский монах по имени Мартин в своей


«Хронике пап и императоров» («Chronicon Pontificum et Imperatum»).
Будучи родом из Троппау в Польше, Мартин отправился в Рим, где служил
капелланом при Клименте IV (1265-1268). Его книга пользовалась по
меркам того времени огромной популярностью, и множество ее вариантов,
прилежно копировавшихся вручную, ходило по всей Европе. И во многом
благодаря ей легенда о папессе Иоанне (Pope Joan), которая, как
утверждают, правила с 855 по 857 год, между Львом IV и Бенедиктом III
(855-858), стала одной из самых старых «уток» в истории папства.
Мартин — не самый ранний из хронистов, в чьих трудах встречается
эта история. В ее правдивость верило несколько его предшественников,
первым из которых был Анастасий, папский библиотекарь (подробнее о
нем будет идти речь в следующей главе), который, если Иоанна
действительно существовала, должен был знать ее лично. Однако хотя ее
истории могли быть написаны раньше, все дошедшие до нашего времени
копии, безусловно, датируются временем после Мартина. Некоторые
вообще не упоминают Иоанны; некоторые пишут о ней как об Иоанне VII
или VIII[57]. В одной ранней ватиканской рукописи она учтена, но это
очевидная вставка внизу страницы, начертанная более поздним письмом
XIV столетия. Большинство прочих — это отзвуки рассказа Мартина, столь
близкие к нему, что никаких сомнений в использовании последнего в
качестве источника нет. Некоторые дополняют историю новыми
подробностями: Иоанна была убита разъяренной толпой, а ее тело закопали
прямо тут же; она закончила жизнь в монастыре; что ее сын стал епископом
Остии. Но в целом канва осталась той же: в середине IX столетия
англичанка стала папой, и она правила два с половиной года до тех пор,
пока из-за несчастной ошибки в расчетах сроков не родила ребенка по пути
в Латеранский собор.
Один хронист привел версию этой истории, достаточно сильно
отличающейся от приведенной выше, чтобы ее процитировать полностью.
Ее автор — Жан де Мейи, другой доминиканский монах XIII века, который
жил в Меце, поблизости от германской границы, и написал значительную
часть «Полной истории Меца» («Chronica Universalis Metensis»),
увидевшей свет примерно на пятнадцать лет ранее исторического труда
Мартина, однако и в малой мере не достиг той известности, какой
пользовался последний. Он пишет:
«Вопрос касается некоего папы, или, скорее, папессы, которая не
внесена в список пап и епископов Рима, поскольку она была женщиной,
выдававшей себя за мужчину и ставшей благодаря своему нраву и
способностям секретарем курии, затем кардиналом и, наконец, папой.
Однажды, когда она садилась на своего коня, она родила ребенка.
Немедленно в соответствии с римским правосудием ее привязали за ноги к
хвосту лошади, поволокли, а народ на протяжении половины лиги
забрасывал ее камнями. И где она испустила дух, там ее и предали земле, и
на этом месте написано: «Петр, отец отцов, поведай [всем] о родах папессы
(Petre, Pater Patrum, Papisse Prodito Partum)»[58]. Тогда же был впервые
установлен четырехдневный пост, названный “постом папессы”».

* * *
Особенно странной чертой версии Мейи является то, что он датирует
понтификат Иоанны примерно двумя с половиной столетиями позднее,
нежели Мартин, а именно 1099 годом — обычно им датируют начало
понтификата Пасхалия II (1099— 1118), чье вступление на папский престол
хронист с легкостью необычайной передвигает на 1106 год. Таким образом,
Иоанне отводится не менее семи лет правления — время, слишком долгое
для того, чтобы сохранялся нераскрытым ее обман. Однако эта датировка в
любом случае совершенно невозможна. В середине IX века Рим,
разграбленный сарацинами в 846 году, продолжал свой путь через темные
века. Всюду царило смятение, сообщения немногочисленны и не очень
достоверны, и мнение о существовании папессы вполне возможно. С
другой стороны, три с половиной столетия спустя наступили времена,
весьма основательно засвидетельствованные в источниках, и история о
папессе Иоанне применительно к ним столь же невероятна, как и к
сегодняшним.

* * *

Несмотря ни на что, эта история прочно закрепилась в сознании


людей, и так продолжалось несколько столетий. Даже Бартоломео Платина,
префект Ватиканской библиотеки при Сиксте IV (1471-1484), вставляет
Иоанна VIII между Львом IV и Бенедиктом III в своей «Книге пап» и в
подробностях рассказывает этот сюжет. «События, о которых я
рассказываю, — добавляет он, — имеют широкое хождение, однако
[рассказы о них] восходят к ненадежным и темным авторам, поэтому я
поведал об этом кратко и без прикрас, чтобы не показалось, будто я упрям и
неуступчив, если умалчиваю о том, что утверждает большинство людей…
Хотя, — продолжает он, — то, о чем я рассказал, нельзя считать
совершенно невероятным».
Во времена Реформации сюжет об Иоанне стал отличным поводом для
нападок на римскую церковь. Еще на соборе в Констанце в 1414-1415 годах
чешский реформатор Ян Гус охотно использовал оный как один из
аргументов. Примечательно, что собор не стал опровергать его. Как
проницательно указывал французский историк XVIII века Жак Ланфан,
«если бы это не воспринималось в то время как неопровержимый факт, то
отцы собора не преминули бы либо с некоторым неудовольствием
поправить Яна Гуса, либо стали бы смеяться и покачивать головами, как…
они и делали в менее важных случаях». В то же время ссылка на Иоанну
(Гус, подобно некоторым хронистам того времени, называл ее Агнессой) не
могла вызвать симпатий к нему со стороны участников собора, однако,
вероятно, к тому времени он уже знал, что не избежит костра, а потому
считал, что теряет от этого немного.
Валлиец Адам из Уска, который провел четыре года в Риме (с 1402 по
1406), приводит рассказ о коронационной процессии папы Иннокентия VII
(1404-1406), двигавшейся от собора Святого Петра до Латеранского собора,
сообщая при этом подробность, которая подтверждает версию Мартина:

«Повернув в сторону из-за отвращения к папе Агнессе (sic),


каменное изображение которой вместе с сыном стоит на прямой
дороге вблизи от собора Святого Климента, папа слез с коня и
вошел в Латеранский собор для коронации».

Константинова базилика Святого Иоанна Латеранского была


кафедральным собором папы как римского епископа. Поскольку она стоит
на противоположном конце города по отношению к собору Святого Петра,
процессии часто шествовали туда и обратно, пересекая центр Рима в виду
Колизея и церкви Святого Климента. Вероятно, где-то вблизи последнего
на виа Сан-Джованни-ин-Латерано и стояла вызывавшая такое отвращение
статуя. Мы можем не сомневаться в ее существовании — она упоминается
во всех старых путеводителях для паломников, хотя существует
значительное расхождение во мнениях относительно того, какой в
действительности вид она имела. Теодорий Нимский, один из основателей
германского колледжа в Риме, сообщал примерно в 1414 году, что
скульптура была сделана из мрамора и что «изображала то, что произошло
на самом деле, а именно женщину, рожающую ребенка». С другой стороны,
Мартин Лютер, который побывал в городе в конце 1510 года — для него
стало неожиданностью то, что папы терпели в людном месте такой конфуз,
— пишет о «женщине, одетой в папскую мантию, держащей ребенка и
папский скипетр». Мы можем выбирать. Нам никогда не узнать, почему
статуя (а также камень с аллитеративной надписью), стоявшая столь долго,
была почти наверняка убрана около 1480 года Сикстом IV, который, как
говорят, приказал сбросить ее в Тибр.
Не может быть никаких сомнений в том, что папы избегали посещать
это место. Иоханнес Буркхардт, епископ Страсбурга и распорядитель
папских церемоний при Иннокентии VIII (1484— 1492) и его двух
преемниках, Александре VI и Пии III, с сожалением сообщает о том, как
Иннокентий осмелился нарушить традицию:
«Следуя как туда, так и обратно, [папа Иннокентий] двигался
мимо Колизея и по прямой дороге, там, где находилась статуя
папессы в память о том, что Иоанн VII (sic) родил здесь ребенка.
По этой причине, как говорят многие, папы никогда не ездили
здесь верхом. И поэтому господин архиепископ флорентийский…
высказывал мне свое неудовольствие».

Обратимся, однако, к тексту Адама из Уска:

«И здесь (в Латеранском соборе. — Дж. Н.) он садился в


порфировом кресле, которое было продырявлено снизу с той
целью, чтобы один из более молодых кардиналов мог проверить
его пол; и затем, когда пели Те Deum, его несли к главному
престолу».

Наиболее полное описание этого chaise percée[59], с помощью которого


церковь стремилась добиться того, чтобы такие неприятные истории
больше не повторялись, содержится у Феликса Хемерлейна в сочинении
«De Nobilitate et Rusticitate Dialogus» (около 1490)[60]:

«…и по сей день это сиденье стоит на том же самом месте и


используется во время выборов папы. И чтобы
продемонстрировать, что он достоин избрания, его тестикулы
освидетельствуются одним из присутствующих младших
клириков как доказательство его мужского пола. Когда становится
ясно, что все в порядке, человек, который проводил проверку,
громким голосом выкрикивает: «У него есть мужские органы!» И
все присутствующие клирики восклицают: «Хвала Богу!» После
этого они весело приступают к рукоположению избранного
папы».

Хемерлейн особо отмечает, что это делалось из-за папессы Иоанны,


указывая, что именно ее преемник Бенедикт III ввел в обиход
продырявленное кресло.
Что нам делать со всем этим? Можем ли мы всерьез верить в то, что
последующие папы — в том числе и Александр VI, который, как известно,
сам был отцом нескольких детей, позволяли подвергать себя столь
непочтительному ощупыванию?[61] Туман начинает рассеиваться, если мы
сравним два других рассказа XV столетия. Один из них принадлежит
англичанину Уильяму Бревину, который в 1470 году составил путеводитель
по римским церквам. В приделе Спасителя собора Святого Иоанна
Латеранского, сообщает он, «есть два или больше кресел из красного
мрамора с вырезанными в них отверстиями, в каковых креслах, как я
слышал, проводится проверка, является папа мужчиной или нет». Второе
свидетельство принадлежит опять-таки Буркхардту:

«Папу вели к двери придела Святого Сильвестра, рядом с


коим стояли два плоских порфировых сиденья, в первое из
которых, справа от входа, сел папа, как если бы он лег; и когда он
таким образом сидел… настоятель Латеранского собора вложил в
руку папы жезл для властвования и правления и ключи от
Латеранских собора и дворца в знак его права запирать и
отпирать, вязать и решать. Затем папа перешел к другому креслу,
откуда ему дали жезл и ключи».

«Два плоских порфировых сиденья» — это так называемые курульные


кресла (sedia curules), которые примерно 400 лет использовались при
интронизации пап. Одно из них унесли солдаты Наполеона и доставили в
Лувр[62]. Другое осталось в Риме, в Ватиканском музее, куда его передал в
конце XIX столетия Пий VI. Теперь оно стоит без всякой пояснительной
подписи в оконной нише так называемого Cabinetto del Maschere. В сиденье
действительно есть дыра, вырезанная в форме замочной скважины; более
странно, однако, то, что угол спинки имеет наклон в сорок пять градусов по
вертикали. Сидеть на нем действительно можно лишь так, словно ты
лежишь. Служить стульчаком он не мог. Выдвигалось объяснение, что
первоначально это было родовспомогательное устройство и что оно
использовалось во время коронационных церемоний, символизируя собой
матьцерковь. С другой стороны, невозможно отрицать, что оно было
великолепно устроено для того, чтобы диаконы могли освидетельствовать
папу. И только с большой неохотой приходится отказаться от этой идеи.
Последнее значительное свидетельство в пользу существования
папессы Иоанны — или по крайней мере распространенной веры в легенду
о ней — это группа изображений пап в кафедральном соборе Сиены. Их
датировка неясна. 170 из них стоят, начиная со святого Петра справа от
креста в центре апсиды и далее против часовой стрелки вокруг здания,
заканчиваясь на папе Луции III, который умер в 1185 году. В их числе,
конечно, и Иоанна — на своем месте между Львом IV и Бенедиктом III, на
ее бюсте явственно читается надпись: «Johannes VIII, Foemina de Anglia»
(«Иоанн VIII, женщина из Англии»). Самое прискорбное, что ее
изображения здесь больше нет — Климент VIII приказал убрать бюст где-
то в 1600 году.
Но вот что остается неясным. Кардинал Бароний, библиотекарь
Климента, утверждает, что бюст немедленно после этого разрушили,
однако в начале XVII столетия Антуан Пажи, глава францисканцев Арля,
остановился в резиденции своего ордена в Сиене, где вел беседы с
различными священниками и прочими людьми, имеющими отношение к
церкви. По их словам, бюст не разрушили, а просто решили заменить
надпись на нем. После небольших изменений он превратился в портрет
папы Захария (741-752), который обрел свое место в этом ряду в
соответствии с правильной хронологической последовательностью.

* * *

При таком обилии противоречащих друг другу свидетельств можем ли


мы быть совершенно уверены в том, что папесса Иоанна никогда не
существовала? К сожалению, можем. Имеются два вполне заслуживающих
доверия указания в источниках, происходящих соответственно из писаний
патриарха и папы. Первое принадлежит Фотию, патриарху
Константинопольскому с 858 по 865 год[63], который должен был, таким
образом, быть непосредственным современником Иоанны. Фотий не любил
Рим и испытывал по отношению к нему сильнейшую антипатию. Однако,
несмотря ни на что, у него есть конкретная ссылка на «Льва и Бенедикта,
последовательно великих первосвященников Римской церкви». Два
столетия спустя папа Лев IX (1049-1054) писал патриарху Михаилу
Кируларию:
«Да не допустит Бог, чтобы мы пожелали поверить в то, что, как не
поколебалась объявить людская молва, случилось в Константинополе, а
именно: с помощью евнухов и явно вопреки первому правилу Никейского
собора однажды женщина взошла на престол первосвященника. Мы
считаем это преступление настолько отвратительным и ужасным, что хотя
гнев, омерзение и братское доброжелательство не позволяют нам поверить
в это, тем не менее, размышляя о вашем небрежении священным законом,
мы думаем о том, что это все-таки могло произойти, поскольку даже теперь
постоянно и без зазрения совести позволяете возвышаться евнухам и тем,
кто по слабости какой-либо части своего тела не достоин не только
священнического сана, но также и места первосвященника».
* * *

Если бы папа Лев слышал о существовании папессы Иоанны, разве он


стал бы давать патриарху такой удобный повод для язвительного ответа? И
если бы патриарх знал о ней, разве воздержался бы он от такого ответа?
Мы лишь можем сделать вывод, что в середине XI века легенда об Иоанне
еще не была известна в Риме.
И еще одно надежное свидетельство. Наши заслуживающие
наибольшего доверия источники сообщают, что Лев IV скончался 17 июля
855 года и что Бенедикт III был посвящен в сан 29 сентября. Нам также
известно, что император Лотарь I умер через несколько часов после
рукоположения Бенедикта. Разумеется, потребовалось некоторое время,
чтобы эта новость достигла Рима, и той порой были отчеканены денарии с
легендой Benedict Papa на одной стороне (аверсе) и Hlotarius Imp Pius на
реверсе. Отсюда следует, что Бенедикт не мог принять сан позже, чем о том
сообщает соответствующая запись, таким образом, для Иоанны просто не
остается места.
Однако наилучшим аргументом из всех является совершенная
невозможность длительного обмана со стороны папессы, сокрытие
беременности и роды на улице. Женщина-папа — это невероятно само по
себе. И в реальности женщины достаточно редко рожают прямо на улице.
Не слишком ли мы доверчивы? Разумеется. Однако есть и еще одно
соображение в пользу невозможности всего этого, почти столь же весомое,
как и предыдущие, которое нельзя не учесть: эта мелодраматическая
гротескная история почти безусловно принималась католической церковью
в течение нескольких столетий, и сюжет о бедной неосторожной Иоанне до
сих пор имеет своих приверженцев[64].
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Николай I и порнократия
(855-964)
Папесса Иоанна — миф; папа Бенедикт III, который, если бы Иоанна
существовала, должен был стать ее преемником, оказался ничтожеством.
После Бенедикта случился фарс, а затем явился гигант.
Комедия состояла в том, что на папство заявил претензии Анастасий.
Он родился примерно в 815 году в видной римской священнической семье
— его дядей был Арсений, чрезвычайно влиятельный епископ Орте.
Человек выдающихся способностей и образованности, Анастасий овладел
греческим в раннем возрасте и в 847 или 848 году получил от папы Льва IV
кардинальскую шапку. Однако почти сразу после этого он поссорился со
своим благодетелем и бежал в Аквилею. Лев, прекрасно знавший об
амбициях Анастасия и видевший в нем потенциального соперника,
несколько раз вызывал его в Рим, а когда тот отказался, соответственно
отлучил его от церкви, предал анафеме и лишил сана. После смерти Льва в
855 году установленным порядком избрали его преемника, нареченного
Бенедиктом III; но епископ Арсений, решивший, что его племянник должен
следующим вступить на папский престол, силой захватил Латеранский
дворец и сделал Бенедикта своим пленником.
Три дня царило смятение; однако вскоре стало ясно, что Анастасий и в
малой степени не пользуется народной поддержкой. И более того, как кто-
либо вообще, будучи отлучен от церкви, мог стать папой? Епископов Остии
и Альбано, двоих из трех, которые по традиции рукополагали папу,
невозможно было заставить участвовать в церемонии даже под угрозой
пыток. Бенедикта извлекли из заточения и наконец над ним провели обряд
рукоположения. С Анастасия сорвали папские инсигнии и изгнали из
Латеранского дворца; однако Бенедикт обошелся с ним более мягко, чем
того заслужил сей последний, просто заключив его в монастырь Святой
Марии в Трастевере.
Однако Анастасий со временем пришел в себя. В течение трех лет
понтификата Бенедикта он оставался в тени. С приходом к власти Николая
I (858-867) его судьба резко переменилась. Он поставил себя в непростое
положение, однако оставался образованнейшим человеком своего времени.
А Николай, прекрасно осведомленный о его дарованиях, назначил
Анастасия аббатом монастыря, в котором тот жил, а затем библиотекарем
церкви, в каковом положении (благодаря, надо думать, своему знанию
греческого) он стал советником курии по византийским делам.
Николай I был аристократом и авторитаристом. Для него папа —
представитель Бога на Земле, и на этом разговор заканчивался. Императоры
могли пользоваться привилегиями, покровительствуя церкви и защищая ее,
но они не имели права вмешиваться в ее дела. Власть папы была
абсолютной. Синоды собирались только для того, чтобы выполнять его
распоряжения, епископам, архиепископам и даже патриархам приходилось
проявлять лояльность и подчиняться папе. Когда епископ Равенны
попытался высокоумничать, его просто вызвали в Рим, отлучили от церкви
и предали анафеме. Гинкмар, архиепископ Реймсский и один из самых
могущественных иерархов империи, сместил викарного епископа, а затем
попытался воспрепятствовать его апелляции в Рим, Николай же
немедленно вернул епископу его сан, а когда Гинкмар стал протестовать, то
пригрозил, что запретит ему совершать богослужения. Папа показал свой
характер: когда синод франкских епископов разрешил развод королю
Лотарю II Лотарингскому и тот хотел жениться на своей любовнице, папа
просто отменил их решение и повелел Лотарю вернуться к его супруге,
когда же Лотарь вторично оставил ее, он был отлучен от церкви.
Архиепископы Кельна и Трира приехали в Рим для переговоров с папой по
этому делу, Николай отлучил и их как защитников двоеженства. На сей раз
казалось, что он зашел слишком далеко: брат Лотаря, император Людовик II
выступил походом на Рим с явным намерением преподать ему урок. Однако
папа счел это блефом и не двинулся с места. Рассерженному Людовику
пришлось уйти восвояси.
Едва ли нужно говорить, что концепция папской власти, которой
придерживался Николай, распространялась и на восточную церковь. В это
время патриархом Константинопольским был евнух по имени Игнатий,
зашоренный фанатик, нелюбимый паствой, которая была полна решимости
избавиться от него. Ее предводителем был Фотий, образованнейший
человек своего времени, способный заткнуть за пояс Игнатия, ум которого
был слишком ограниченным, дабы разработать хотя бы самую
элементарную богословскую доктрину. Весьма преуспев в травле
патриарха, Фотий зашел так далеко, что предложил на обсуждение
выдуманную им еретическую теорию, в соответствии с которой человек
обладает двумя различными душами — одна из них подвержена
заблуждениям, другая — нет. Блистательная репутация Фотия-
интеллектуала была такова, что это всерьез восприняли многие (в том
числе и патриарх Игнатий), кому следовало бы быть более
осмотрительными; и после того как его доктрина произвела желаемый
эффект и глупость патриарха стала для всех очевидной, с легкостью
отказался от нее. Возможно, это единственный имевший место в истории
богословия случай удачного розыгрыша, и за одно это Фотий заслуживает
нашей благодарности[65].
На праздник Богоявления в 858 году Игнатий неблагоразумно отказал
в причастии дяде императора, который бросил собственную жену ради
своей снохи. Потребовалось совсем немного времени, чтобы составить
подходящие обвинения, однако только к концу года патриарх был арестован
и изгнан. Как и следовало ожидать, его преемником стал Фотий. В светском
обществе он имел скромное положение, однако трудности были быстро
преодолены: в течение недели он прошел пострижение, посвящение в
духовный сан, рукоположение и интронизацию. Затем Фотий написал папе
Николаю в Рим, официально уведомляя его о своем назначении. Хотя его
послание представляло собой образец тонкой дипломатии, в котором не
было ни одного дурного слова о предшественнике, вместе с ним в Рим
отправилось другое, якобы от самого императора, в котором об Игнатии
говорилось, что он пренебрегал своей паствой и что его лишили сана
должным образом и в соответствии с каноническими правилами. В
истинности этих утверждений у папы зародились обоснованные
подозрения. Николай принял посланцев со всеми положенными
церемониями в церкви Санта-Мария-Маджоре, однако дал понять, что не
собирается признавать Фотия патриархом без дополнительного
расследования. Поэтому он предложил созвать собор для выяснения
обстоятельств дела, который должен состояться в Константинополе в
следующем году и куда папа отправит двух своих представителей, а те
представят лично ему отчет.
Эти двое представителей, Захарий из Ананьи и Родоальд из Порто,
достигли Константинополя в апреле 861 года. С самого момента прибытия
они стали подвергаться сильнейшему давлению со стороны Фотия — они
оказались вовлечены в водоворот бесконечных церемоний, собраний,
пиршеств и приемов, во время которых патриарх постоянно сидел рядом с
ними, поражая их эрудицией и очаровывая их обаянием. Еще задолго до
начала работы собора, первое заседание которого должно было состояться
в храме Святых Апостолов, Фотий решил, что они не будут ему мешать.
Что же касается Игнатия, то им не позволили ни разу взглянуть на него до
тех пор, пока тот не вошел в церковь, чтобы дать показания. А затем ему
пришлось выслушивать утверждения семидесяти двух свидетелей о
незаконности его избрания, которому он был-де обязан скорее
благосклонностью к нему императрицы, нежели выборами, проведенными
в соответствии с каноническими правилами. В конце четвертого заседания
низложение Игнатия было закреплено официальным документом — под
ним среди подписей стояли и подписи Захария и Родоальда.
Когда оба прелата возвратились в Рим, папа, вне всякого сомнения,
выразил им свое неудовольствие. Их задача, напомнил он легатам, состояла
в том, чтобы они выяснили суть дела, а не выступали в качестве судей.
Поступив так, они предали интересы церкви, поддавшись обольщениям
византийцев, словно несмышленые дети, а не почтенные
священнослужители. Они позволили патриарху обмануть себя и показали,
что не достойны своего ранга и положения. Он поразмыслит об их будущем
позже. А пока они могут идти.
В это время в Рим прибыл архимандрит по имени Феогност, который
сумел избежать постоянного надзора за собой в Константинополе, доставил
Николаю удовольствие рассказом о несправедливостях со стороны Фотия и
его друзей и о страданиях, которые пришлось претерпеть несчастному
Игнатию, закончившихся тем, что его вынудили поставить подпись под
актом о своем отречении. Теперь папа не испытывал колебаний. В апреле
863 года он созвал в Латеранском дворце синод, который лишил Фотия всех
церковных постов и восстановил Игнатия в его сане патриарха, равно как и
прочих, кто утратил свое положение в результате этого дела. Захария и
Родоальда лишили их кафедр. Однако в Константинополе, как того можно
было ожидать, решение папы оставили без внимания, и ссора, таким
образом, продолжалась. Непоколебимость Николая имела своим
результатом лишь демонстрацию того, насколько он бессилен в делах
Востока. Однако теперь совершенно неожиданно благосклонная фортуна
преподнесла ему свой дар. Для этого из всех мест на Земле она выбрала
Болгарию.

* * *

Болгария, находившаяся под властью царя Бориса I, была на тот


момент одной из находившихся на подъеме балканских стран. И в сентябре
865 года Борис, прежде исповедовавший католицизм, совершил
путешествие в Константинополь, где принял крещение из рук патриарха в
соборе Святой Софии, а его крестным отцом стал сам император. Папа
Николай, как и следовало ожидать, пришел в ярость. В сущности, Борис
вряд ли мог избежать гнева папы — византийский флот блокировал
Черноморское побережье, и его страна находилась в тисках самого
жестокого за все столетие голода. Однако менее чем через год после
принятия православия Бориса начали посещать мысли иного рода.
Неожиданно для себя он обнаружил, что страна наводнена греческими и
армянскими священниками, зачастую противостоявшими друг другу при
обсуждении спорных вопросов вероучения, которые были непонятны ему и
его сбитым с толку подданным. Более того, желая сохранить дистанцию
между собой и Константинополем, Борис обратился с просьбой
предоставить ему право самому назначать болгарского патриарха — и
получил отказ.
Этот отказ оказался катастрофической ошибкой Фотия. Теперь в
ярость пришел уже царь. Он, конечно, был счастлив оттого, что император
является его крестным отцом, но не собирался становиться его вассалом.
Прекрасно осведомленный об отношениях между Римом и
Константинополем и об имевшейся возможности играть на
существовавших противоречиях, летом 866 года он отправил посольство к
папе Николаю. Оно привезло список из 106 пунктов христианского учения
и социальных установлений, которые противоречили болгарским
традициям, давая понять, что большинство этих расхождений с новой
верой можно было бы преодолеть, если бы удалось сохранить эти традиции
и выяснить точку зрения папы на этот вопрос.
Когда Борис представил упомянутые пункты Фотию, их либо отвергли,
либо проигнорировали; для Николая это был шанс, которого он так ждал.
Папа немедленно засадил Анастасия за работу, затем отправил еще двух
епископов, вручив им примечательный документ, где он дал толковые и
подробные ответы по каждому пункту из представленного Борисом списка,
продемонстрировав внимание ко всем местным заботам, сделав все
допустимые уступки, а там, где таковые оказывались для него
невозможными, объяснив причины отказа. Носить штаны, конечно, можно
и мужчинам и женщинам; то же касается и тюрбанов — разумеется, только
не в храме. Если византийцы настаивают на том, что церковные правила не
позволяют мыться по средам и пятницам, то они говорят глупость. И нет
никаких оснований для того, чтобы воздерживаться от молока и сыра в
Великий пост. С другой стороны, все языческие суеверия необходимо,
безусловно, запретить, равно как и принятую у греков практику гадания,
когда Библию открывают наугад. То же касается и двоеженства.
Болгар разочаровал запрет двоеженства, однако в целом ответ папы
удовлетворил их больше, равно как, что имело, видимо, не меньшее
значение, его — или, точнее, Анастасия — заботливое отношение к их
тревогам. Борис немедленно принес клятву верности престолу Святого
Петра и с видимым облегчением изгнал всех православных миссионеров из
своего царства. Римская церковь завоевывала все большее влияние на
Балканах.

* * *

Понтификат Николая I представляет собой водораздел: он был


последним из римских первосвященников за полтора столетия, обладавших
такими способностями или такой цельностью натуры. Его преемник,
пожилой клирик, принявший имя Адриана II (867-872), всего за пять лет
растерял все плоды трудов Николая, уступив архиепископу Гинкмару, сняв
отлучение с Лотаря — теперь уже с его любовницей — и позволив
Болгарии вернуться в лоно православной церкви. Не удовлетворившись
уничтожением результатов всех упорных трудов Анастасия, папа даже
обвинил последнего в причастности к убийству его (Адриана) первой жены
и дочери и отлучил от церкви во второй раз за время его карьеры[66].
Однако Адриан был образцовым папой по сравнению с его
преемниками. Империя Карла Великого прекратила свое существование,
разорванная на части вечно враждовавшими членами его семейства; без их
помощи папы оказывались беззащитными перед лицом римской
аристократии — главным образом Кресценциев, Тускулумов и
Теофилактов, которые полностью контролировали церковь и в чьих руках
папство было не более чем игрушкой. Преемник Адриана Иоанн VIII (872-
882) по крайней мере отличался энергией[67], однако удостоился
сомнительной чести стать первым из пап, который пал жертвой убийства —
и, что еще хуже, от рук священников из собственного окружения. Согласно
анналам Фульдского монастыря, сначала они дали ему яд, а затем, когда он
не подействовал достаточно быстро, раскроили ему череп. Интронизация
его преемника Марина (882-884), как сообщают, сопровождалась
убийством одного из видных римлян[68], а Адриана III (884-885) тем, что
вдову его жертвы обнаженной прогнали по улицам, подвергая
бичеванию[69]. После кончины Адриана во время поездки в Германию в 885
году заподозрили, что она стала результатом нечестной игры. Двое
следующих пап, Стефан V (885-891) и Формоз (891-896), умерли в своих
постелях; однако по приказу его преемника Стефана VI (896-897)[70]тело
Формоза извлекли из земли в марте 896 года, через восемь месяцев после
его смерти[71], было велено облечь покойного в папскую мантию, посадить
на трон и устроить шутовской процесс по обвинению в
клятвопреступлении и домогательстве папского престола: он, как
утверждали, отправился принять римскую кафедру, оставаясь епископом
другого диоцеза (сегодня это не считается преступлением)[72]. Как и
следовало ожидать, его признали виновным: все его действия, в том числе
рукоположение им священнослужителей, аннулировались и объявлялись
недействительными (это решение привело к неописуемой неразберихе). В
конце концов тело Формоза (за исключением трех пальцев на его правой
руке, которыми он делал благословляющий жест)[73] сбросили в Тибр[74].
Почти сразу после этого Латеранский собор подвергся серьезным
разрушениям в результате землетрясения — катастрофы, в которой многие
увидели знак божественного гнева, вызванного поведением папы Стефана.
Однако едва ли была нужда в знамениях сверхъестественного характера —
любой римлянин и без того достаточно ясно понимал, что Стефан перешел
все границы. Шесть месяцев спустя его низложили, с него сорвали знаки
папского достоинства, а самого бросили в тюрьму, где вскоре задушили.
После шести пап за семь лет в 903 году под именем Льва V был избран
приходской священник из деревни с неподобающим названием Приапи[75].
Как это случилось, неясно. Однако вряд ли это имело значение: через месяц
произошел дворцовый переворот, в ходе которого клирик по имени
Христофор низложил Льва, бросил его в тюрьму, объявил себя папой
вместо него и провел обряд рукоположения. Христофор, который вошел в
историю как антипапа, преуспел больше, чем Лев, продержавшись у власти
четыре месяца. Однако в начале 904 года он был, в свою очередь, свергнут
римским аристократом — активным участником «процесса» Формоза,
который принял теперь имя Сергия III (904-911). Христофора отправили в
тюрьму разделять заключение со Львом. Некоторое время спустя Сергий
приказал задушить обоих.
В этот момент истории папства появляется восхитительно прекрасная,
но зловещая женщина — Марозия, римская сенатрисca (senatrix). Она была
дочерью римского консула Теофилакта, графа Тускулумского, и его жены
Феодоры, которую Лиутпранд, епископ Кремоны, описывает как
«бесстыжую потаскуху… которая была единодержавной правительницей
Рима и пользовалась властью, подобно мужчине». Две дочери этой
малопривлекательной пары, Марозия и другая Феодора, продолжает
Лиутпранд, «не только сравнялись с ней, но даже превзошли ее в забавах,
любезных Венере». Он мог серьезно ошибаться в отношении младшей из
сестер, которую мало знал; но что касается Марозии, то тут он говорил
правду. Любовница, мать и бабушка пап — «редкостная генеалогия»,
язвительно замечает Гиббон, — она родилась приблизительно в 890 году и
в возрасте пятнадцати лет стала любовницей Сергия III, кузена ее отца. (Их
сыну предстояло впоследствии стать папой Иоанном XI.) В 909 году она
вышла замуж за авантюриста по имени Альберих, который сделал себя
маркизом Сполето и которому она родила второго сына, Альбериха II. К
этому времени Папская курия, долгое время успешно управлявшая Римом,
полностью перешла под контроль местной аристократии, наиболее
могущественной представительницей которой Марозия являлась; папство
оказалось в ее руках[76].
Из пяти пап, правивших после Сергия III до Иоанна XI (911-935), двое
были марионетками Марозии; оба они правили менее двух лет. Третий,
Иоанн X (914-928), был человеком совсем иного склада — именно он
вместе с Теофилактом Тускулумским и Альберихом I нанес решительное
поражение сарацинам на реке Гарильяно в июне 915 года. Однако Марозия
ненавидела его. Ее ненависть отчасти могла объясняться тем
обстоятельством, что он был любовником ее матери — когда его назначили
епископом Равенны, Феодора-старшая действительно вызвала его в Рим и
сделала его папой, но лучше всего объяснить это ее собственными
амбициями. Иоанн был слишком несговорчив, слишком умен; и когда в
конце 927 года он, как и его брат Петр, начал демонстрировать
оппозиционные настроения, которые начали угрожать власти Марозии, она
повела наступление на него. Петра убили в Латеранском дворце прямо на
глазах у папы, и вскоре Марозия вместе со своим вторым мужем, Гвидо из
Тосканы[77], низложила Иоанна и заключила в замок Святого Ангела, а
вскоре он был задушен подушками.

* * *

В своих действиях Марозия исходила не только из желания устранить


соперников. Она также хотела очистить папский престол для собственного
сына. К несчастью, мальчику было только одиннадцать лет, поэтому в
качестве промежуточного варианта она делала понтификами двух своих
любовников, прежде чем возвела его весной 931 года в сан папы под
именем Иоанна XI. К этому времени она прогнала Гвидо ради куда более
выгодного союза — с Гуго Прованским, которого недавно избрали королем
Италии, а миропомазание пришлось совершать несчастному Иоанну X.
Правда, у Гуго уже была превосходная жена, но она очень вовремя умерла,
как раз чтобы позволить состояться браку. Более серьезным препятствием
являлось то, что Гвидо приходился сводным братом Гуго, что придавало
браку характер инцеста. Гуго просто объявил, что Гвидо и другой его брат,
Ламберт Тосканский, — бастарды (можно представить себе, что подумала
об этом их мать), и когда Ламберт начал протестовать, его ослепили и
бросили в тюрьму, где он вскоре умер. Немногие пары вступали в брак,
пролив при этом столько крови. Ничего удивительного, что их брачная
церемония проходила не в церкви, а в замке Святого Ангела. С другой
стороны, ее проводил сам папа — в первый и в последний раз в истории
папа совершал службу во время брака собственной матери. Теперь, когда
узел завязался, ничто, казалось, не остановит их, ничто, как они думали,
теперь не стоит между ними и императорским троном Запада.
Но Марозия плохо рассчитала. Она забыла о других своих сыновьях.
Альберих, единоутробный брат папы, считал, что каждый новый брак все
больше подрывает его положение. Он видел, как Гуго поступает с
нежеланными родственниками, и он почувствовал недвусмысленное
предупреждение, когда во время праздника Святого Ангела новый отчим
ударил его по лицу. Единственная надежда состояла в активных действиях,
пока еще оставалось время. Римляне не любили Гуго, чьи жестокость и
грубость принесли ему дурную славу Да они и вообще всегда были готовы
к бунту. В декабре 932 года толпа взяла замок Святого Ангела штурмом.
Гуго сумел бежать через окно; Марозия и ее сын-папа оказались в
тюремных камерах. О зловещей сенатриссе Рима больше ничего не
известно; Иоанна XI, похоже, позднее освободили, хотя держали в
Латеранском дворце в условиях, близких к домашнему аресту Согласно
епископу Лиутпранду, Альберих обращался с ним как со своим слугой.
Альберих теперь стал бесспорным хозяином Рима, которым он
управлял в течение двадцати последующих лет, в целом достаточно
разумно и хорошо, успешно сопротивляясь с помощью различных мер (в
том числе дипломатический брак с дочерью Гуго) повторявшимся
попыткам Гуго вернуться к власти. Он удачно назначил пять пап, трое из
которых относились к нему с тем почтением, которого он добивался.
Первым исключением стал Стефан VIII (939-942), который после двух лет
покорности вступил в конфликт со своим хозяином. Что произошло на
самом деле, неясно. Мало сомнений в том, что папа был жестоко изувечен
и от этого умер. Последним из пяти стал Оттавиано, незаконнорожденный
сын Альбериха, которому не исполнилось и двадцати. Сраженный
смертельной лихорадкой летом 954 года, Альберих, которому едва
исполнилось сорок лет, приказал принести его к алтарю на могиле святого
Петра, где он собрал виднейших римлян у своего смертного одра и велел
им поклясться на мощах апостолов, что после смерти нынешнего папы
Агапита II (946-955) они верховным понтификом изберут Оттавиано. Это
было последнее, что он успел сделать. 31 августа 954 года его не стало.
Римляне согласились, что является показательным примером
авторитета Альбериха, даже если и не свидетельствует об их мудрости.
Конечно, Оттавиано немедленно унаследовал положение своего отца как
светского правителя Рима; после кончины Агапита в декабре 955 года он
сменил имя на «Иоанн»[78], и его с соблюдением надлежащей процедуры
избрали папой. Трудно было сделать более неудачный выбор. Юный
римский первосвященник совершенно не интересовался духовными
вопросами; его понтификат стал наивысшей точкой порнократии в истории.
Никто по этому поводу не сказал лучше Гиббона:

«…мы читаем с некоторым удивлением о том, как худший из


внуков Марозии открыто вовлекал в адюльтер римских матрон;
что Латеранский дворец превратился в школу для проституток; и
что совершавшиеся папой похищения девушек и вдов отвращали
паломниц от посещения усыпальницы святого Петра — они
[боялись], как бы их не изнасиловал при совершении
религиозных обрядов его преемник».

Недаром Иоанн XII (955-964) был внуком Марозии и Гуго


Прованского — двух наиболее бесстыдных развратников своего времени.
Он позволил городу (он действительно способствовал этому) погрузиться в
хаос, используя как свои богатства, так и папского государства, чтобы
утолить страсть к азартным играм и всякого рода сексуальным вольностям.
Политические позиции Рима начали быстро слабеть, более того, ему стал
угрожать новый опасный враг в лице племянника Гуго, маркиза Беренгария
Иврейского, некоронованного короля Италии со времени возвращения Гуго
в Арль в 945 году, который с тех пор начал мутить воду. В 959 году он
захватил герцогство Сполето и стал грабить папские земли к северу от
Рима. К осени 960 года у Иоанна не оставалось иного выбора, кроме как
обратиться за помощью к германскому королю Оттону Саксонскому,
предложив ему в обмен за помощь императорскую корону.
* * *

Оттон не мог желать ничего лучшего. Всю жизнь им владела мечта —


восстановить империю Карла Великого. Демонстрируя серьезные
намерения, даже свою коронацию как германского монарха он провел в
изящной круглой церкви времен Карла в Аахене. Близ Аугсбурга в 955 году
он нанес сокрушительное поражение венграм, в течение 500 лет бывших
бичом Европы[79]. Услышав о призыве папы, Оттон пересек Альпы во главе
внушительной армии и достиг Святого города в январе 962 года и в
Сретение, 2 февраля, он и его жена, королева Адельгей, с их оруженосцами,
стоявшими прямо у них за спиной, преклонили колена перед молодым
распутником, который был моложе их на тридцать лет, и были коронованы
в соборе Святого Петра. Со своей стороны папа поклялся не оказывать
поддержки Беренгарию. Так самый презренный из всех понтификов
восстановил империю Карла Великого, которой было суждено
просуществовать по меньшей мере девять с половиной столетий.
Оттон оставил Рим спустя две недели, произнеся несколько
наставительных речей перед Иоанном, чтобы убедить его отказаться от
скандального поведения. Со дня коронации он обращался с папой как с
упрямым школяром, и отношения между ними быстро испортились.
Однако даже в таких условиях император не мог ожидать, что Иоанн
вступит в переговоры с сыном Беренгария Адальбертом, как только он,
Оттон, отбудет из Рима. Почему он сделал так, понять трудно. И вначале
сам Оттон, похоже, не поверил в это. Когда ему принесли соответствующее
известие, он занимался преследованием Беренгария в Апеннинах; первой
его реакцией было желание отправить своих людей в Рим для выяснения
обстоятельств. По возвращении посланцы поведали колоритные
подробности о бесчисленных любовницах папы — толстых и худых,
богатых и бедных; о том, что одной из них он доверил управление
несколькими городами и щедро одарил церковными сокровищами; о
другой, которая прежде успела стать любовницей его отца, от которого она
забеременела, и которая скончалась от кровоизлияния; о бесчисленных
похищениях паломниц. «Латеранский дворец, — сообщали посланцы, —
который когда-то был приютом святых, стал теперь публичным домом».
И даже теперь император склонялся к снисходительности. «Он еще
мальчик, — сказал, как передают, Оттон, — и вскоре станет другим, если
добрые люди явят ему пример». Решив дать Иоанну еще один шанс, он
отправил другого представителя, с большими полномочиями, чем у его
предшественников, — Лиут-пранда, епископа Кремонского.
Лиутпранда, как он сам сообщает[80], приняли со всеми почестями,
однако вскоре он достаточно ясно увидел, что Иоанн склонен относиться к
императору индифферентно и презрительно. Поскольку епископ не добился
удовлетворительного решения ни по одному из рассматривавшихся
вопросов, стало ясно, что оставаться в Риме более нет смысла, и он
отправился к своему повелителю. Как раз накануне его приезда Оттон
получил известие о том, что Адальберт прибыл в Рим и, в свою очередь,
стал добиваться императорской короны. Приближался июль, и германские
воины изнывали от жары. Оттон подождал до сентября, а потом двинулся
на Рим.
Все закончилось очень быстро. Иоанн недолгое время создавал
видимость сопротивления, что никого не ввело в заблуждение. Затем, когда
Оттон подошел совсем близко, он похитил все сокровища, которые еще
оставались, и бежал с Адальбертом в Тиволи. Император вступил в Рим, не
встречая сопротивления. Тремя днями позже он собрал синод — Лиутпранд
приводит список почти из ста церковных деятелей, которые приняли
участие в его работе, — и обратился к ним лично. Он начал с сожалений по
поводу того, что его святейшества нет среди присутствующих, а затем стал
вызывать свидетелей против него:

«Вслед за этим поднялся кардинал Петр и стал


свидетельствовать о том, что видел, как папа служит обедню без
причастия. Иоанн, епископ Нарнии, и Иоанн, кардинал-диакон,
затем заявили, что они видели, как папа рукополагал диакона в
конюшне и в неподходящее для этого время. Кардинал-иподиакон
Бенедикт со своими диаконами и священниками сказал, что знает,
как папа брал деньги за поставление епископов и что в город
Тоди он назначил епископа на десять лет. На вопрос о кощунстве
они ответили, что в расследовании тут нет нужды, ибо видели это
сами, а не знают по слухам. Что же касается его прелюбодеяния,
то хотя свидетелями такового они не являются, однако знают
наверняка, что он имел плотское общение с вдовой Райнера, с
любовницей его отца Стефанией, с вдовой Анной и собственной
племянницей; и что он превратил священный дворец в
публичный дом и притон для блудниц. Он открыто выезжал на
охоту. Он ослепил своего духовного отца Бенедикта, который
умер от этого. Он стал виновником смерти кардинала-иподиакона
Иоанна, приказав кастрировать его. Он предавал огню дома и
появлялся на людях опоясанный мечом, в шлеме и панцире. Обо
всем этом они свидетельствуют. В это время и клирики, и миряне
громко обвиняли его в том, что он пил вино на радость дьяволу.
Играя в кости, он, как говорили, призывал на помощь Юпитера,
Венеру и других демонов. Он не служил заутреню и не соблюдал
часы молитв и служб, не укреплял себя крестным знамением»[81].

Оттон обратился с письмом к папе, повторив обвинения и


«настоятельно прося» его вернуться и оправдаться. «Если же ты боишься
претерпеть насилие от необузданной толпы, — добавлял он, — мы
клятвенно объявляем, что не замышляется ничего противного тому, что
установлено священными канонами». Однако ответ Иоанна был вполне
типичен для него. В этом ответе, который представлял собой сознательное
оскорбление, полностью игнорировалось присутствие императора в Риме.
Одной грамматики письма хватало, чтобы убедиться, что он лично
составлял его: «Епископ Иоанн — всем епископам. Прослышали мы, что
вы желаете поставить другого папу. Если исполните так, я отлучу именем
Бога Всемогущего от церкви, и лишитесь Вы власти рукополагать кого-
либо, а также служить мессу».
Ответ императора и синода был исполнен иронии, но смысл был
вполне ясен.

«…Мы всегда думали и даже не сомневались, что два


отрицания равносильны утверждению, если твой авторитет не
больше авторитета, чем у древних авторов…
Если — чего небо да не допустит — под любым предлогом
воздержишься ты от того, чтобы прибыть и защищать себя, …то
мы не посчитаемся с твоим отлучением, а обратим его против
тебя самого, как по праву имеем мы власть поступить».

Посланцы императора появились в Тиволи только для того, чтобы


обнаружить, что папа уехал на охоту и его нигде невозможно найти. Не
тратя времени на ожидание, они немедленно вернулись в Рим, где 1
декабря 963 года в третий раз собрался синод, и император призвал
епископов вынести вердикт. Это не заняло у них много времени:

«Мы настоятельно просим Ваше Императорское Величество,


чтобы это чудовище, коего ни единая добродетель не умаляет
пороков, было изгнано из святой Римской церкви и чтобы иной
был назначен на его место, который посредством доброго
собеседования доказал бы, что он способен быть благо деятелем,
праведно живя сам и устанавливая нам пример подобного же
поведения».

Тут все в один голос закричали:

«Избираем мы нашим пастырем Льва, достойнейшего


главного нотария святой Римской церкви… Он будет высшим и
вселенским папой, и мы тем самым осуждаем отступника Иоанна
из-за порочной его жизни».
Все собрание трижды повторило эти слова, после чего с
согласия императора препроводило вышеназванного Льва в
Латеранский дворец и позднее в положенное время возвели на
высшее священство».

Но римляне отказались принять его. Затруднение состояло в том, что


Лев VIII (963-965) стал папой, как все знали, не по свободному выбору
епископов, но по воле императора. Иоанн мог быть чудовищем, но римским
чудовищем. На добро или на зло, но его избрали римляне, и они не желали
спокойно смотреть на то, как его свергает германский варвар. Их первый
мятеж был незначительным, и его легко подавили войска императора. Но
Оттон не мог оставаться в Риме навсегда. Его феодальное ополчение
обязывалось ему службой лишь на ограниченное время, и все еще нужно
было разбираться с Беренгарием и Адальбертом. Поэтому в январе 964 года
он оставил Рим, и Иоанн вернулся.
Его месть была ужасна. Людям вырывали языки, отсекали руки,
пальцы и носы, все постановления синода были аннулированы. Новый
синод, собранный 26 февраля, отлучил злополучного Льва от церкви,
который в ужасе бежал к императору. Но Оттона отвлекали другие дела. К
этому времени он успешно закончил дела с Беренгарием, но Адальберт
сохранял прежнюю силу, и прерывать борьбу с ним еще было рано. Только
в начале мая Оттон смог повести свои войска обратно на Рим. Он все еще
находился в пути, когда его известили, что Иоанн скончался, хотя причины
этому назывались разные: не то удар, постигший его от излишеств с
особой, с которой он на момент смерти находился в постели, не то от ран,
нанесенных ему ее разъяренным мужем. Ему было двадцать семь лет.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Схизма
(964-1054)
Взаимная враждебность императора и жителей Рима, нараставшая
день ото дня, не стала меньше со смертью Иоанна XII. В глазах императора
Лев VIII оставался законным папой, однако никто из римлян так не считал.
Вместо того чтобы позвать Льва VIII обратно в Рим, они отправили послов
к императору в Риети, чтобы сообщить ему, что после смерти развратника
Иоанна им необходим благочестивый преобразователь; поэтому они просят
о том, чтобы им позволили избрать диакона по имени Бенедикт, человека
большой учености и безупречной нравственности. Рассерженный Оттон,
конечно, отказал: будучи лично ответственным за назначение Льва папой,
едва ли он мог поступить по-другому, а потому решил придерживаться
своего принципа — папа не может быть избран и рукоположен без его
согласия. Однако, отказывая, он должен был понимать, что бросает
откровенный вызов и что римляне не поколеблются принять его. Бенедикта
V (964) избрали в соответствии с установленными правилами и
интронизировали, и только когда Оттон двинулся походом на Рим вместе со
Львом в 964 году и приступил к осаде города, они сдались. Синод, на
котором совместно председательствовали Оттон и Лев, осудил Бенедикта,
который просто отказался защищаться, спокойно позволив официально
совлечь с него папские одежды и знаки достоинства — Лиутпранд
утверждает, будто он сделал это сам, — а пастырский посох (или,
возможно, скипетр) сломали у него над головой. Император, на которого,
судя по всему, поведение Бенедикта произвело впечатление, позволил
сохранить ему ранг диакона и отправил в изгнание в Гамбург, где два года
спустя тот умер[82].
К этому времени Лев VIII был уже в могиле. Его преемником стал
Иоанн XIII (965-972), избранный с согласия двух епископов, которых Оттон
отправил, чтобы представлять его, и которые не скрывали, что новый папа
готов выполнять приказы императора. Как и следовало ожидать, римляне
$го возненавидели, а через два месяца он был свергнут в результате
дворцового переворота и заключен в замок в Кампании. Вскоре Иоанн
бежал; а римляне, услышав, что еще более разъяренный Оттон готов и
дальше добиваться своего, поспешили сообщить, что желают вернуть
Иоанна. Однако если они надеялись таким образом отвести от себя гнев
императора, то им пришлось разочароваться. Из участников свержения
Иоанна более всего повезло тем, кого выслали в Германию; остальных
казнили или ослепили. Петра, префекта города, подвесили за волосы на
конной статуе Марка Аврелия, ныне стоящей на Капитолии, но в те
времена находившейся перед Латеранским дворцом. Затем его подвергли
старинному унижению, посадив задом наперед на осла, и голым провезли
по улицам.
После этого римляне уже не помышляли о борьбе. Оттон провел в
Италии следующие шесть лет (он возвратился в Германию всего за
несколько месяцев до смерти), укрепив здесь свои позиции и оставив
римлян в убеждении, что для него папа — не более чем его собственный
капеллан. На Рождество 967 года он приказал папе увенчать императорской
короной в качестве соправителя своего двадцатилетнего сына Оттона, а
пятью годами позже — провести церемонию бракосочетания юного Оттона
с византийской принцессой Феофано[83]. Перед самой своей кончиной в
мае 973 года Оттон I организовал избрание преемника Иоанна, практически
никому не известного священника, который стал папой Бенедиктом VI
(973-974); однако с того момента, как железная рука Оттона не держала
более кормило власти, а Оттон II оказался полностью поглощен
проблемами в самой Германии, Бенедикт уже не мог надеяться на
выживание. В результате следующего переворота, осуществленного
могущественным римским семейством Кресценциев (Крешенцо), Бенедикт
был свергнут и заключен в замок Святого Ангела, а его место занял
безвестный диакон Франко, ставший папой под именем Бонифация VII
(974, 984-985). Бонифаций немедленно явил доказательства своих
благочестия и святости, приказав задушить Бенедикта; однако тотчас
последовавший контрпереворот вынудил его спасать свою жизнь: он бежал
в византийские владения в Южной Италии со значительной частью
папской казны — увез сколько смог.
Папский престол опять остался вакантным, и в этот момент выбор пал
на отличавшегося возвышенным образом мыслей епископа города Сутри,
который намеренно взял имя Бенедикта VII (974-983) в знак уважения к
своему злополучному предшественнику Он не только отказался признавать
Бонифация[84], но и отлучил его от церкви. Однако Бонифаций не
собирался сдаваться: как-то летом 980 года он даже сумел вернуться в Рим
и вновь водвориться в Ватикане. Лишь в марте следующего года Бенедикт и
Оттон II вместе смогли изгнать его вторично. На сей раз это уже было
настоящее изгнание, поскольку Бонифацию пришлось бежать уже не в
византийские владения в Италии, а в самый Константинополь.
Одним из дополнительных мотивов в пользу такого выбора убежища
стало то, что здесь в это время шла ожесточенная борьба после
длительного периода анархии и смут — Бари и Таранто, соответственно,
тридцать и сорок лет находились под арабским владычеством —
византийцы возвратили себе контроль над этими землями в конце IX
столетия. К несчастью, Оттон I увидел в браке своего сына с Феофано
основания для претензий на «реституцию» всех византийских владений в
Италии как часть приданого снохи, и война была неизбежна. В 981 году
Оттон II двинулся маршем в Апулию, чтобы изменить ситуацию в свою
пользу здесь раз и навсегда. Однако его постигла катастрофа. Византийцы
быстро заключили временный союз с сарацинами, которые вскоре наголову
разгромили имперскую армию близ Стило в Калабрии. К счастью для себя,
Оттон отлично плавал. Он вплавь добрался до проходящего мимо корабля,
сумел скрыть свою личность, а затем, когда судно достигло Россано,
перепрыгнул через борт и поплыл к берегу. Император остался жив, но не
смог пережить перенесенного унижения и умер от малярии в Риме в
сентябре 983 года в возрасте двадцати восьми лет. Одним из последних
деяний Оттона II стала замена папы Бенедикта, который умер за два месяца
до него, имперским канцлером по делам Италии Петром, епископом Павии.
Первым делом нового папы, который решил скромно отказаться от
собственного имени и вступить на престол под именем Иоанна XIV (983-
984), стало погребение императора в соборе Святого Петра —
единственного императора, который был когда-либо похоронен там.
Видимо, Оттон принял это решение в одностороннем порядке и без
консультаций с кем-либо (нет никаких свидетельств о выборах папы по
всем правилам), а потому можно полагать, что папа Иоанн до самой смерти
был лишен поддержки, даже со стороны императрицы Феофано, которая
поспешно вернулась в Германию, чтобы отстоять интересы своего
трехлетнего сына Оттона III. Поэтому у него не было надежды уцелеть,
когда ненавистный антипапа Бонифаций неожиданно возвратился из
Константинополя в Рим, получив щедрую финансовую поддержку от
императора Василия II (впоследствии прозванного Болгаробойцем). Иоанна
схватили, жестоко избили и, как обычно бывало в таких случаях,
заключили в замок Святого Ангела, где он умер через четыре месяца от
голода или яда. Однако Бонифаций зашел слишком далеко. Даже для
римлян убийство двух пап — это было уже чересчур. Он продержался на
папском престоле одиннадцать месяцев, приказав ослепить кардинала-
диакона, которого заподозрил во враждебных ему действиях, и затем, 20
июля 985 года, неожиданно умер. Был ли он убит? На сей счет нет
надежных свидетельств, однако его посмертная судьба позволяет думать
именно так. С него сорвали папские одежды, а его голое тело проволокли
по улицам и выставили под статуей Марка Аврелия. Здесь оставленные на
произвол толпы останки антипапы Бонифация подверглись неописуемым
издевательствам — и поделом.

* * *

Новый папа, Иоанн XV, оказался приемлемым кандидатом и для


курии, и для своего родственника Иоанна Кресценция (глава фамилии
Кресценциев), в то время — фактического правителя Рима. (Поскольку
Феофано с маленьким сыном находилась в Германии, империя ничего не
имела против.) Следует заметить, что Иоанн представлял собой
значительно улучшенный вариант Бонифация. Однако, несмотря на это, он
отличался жадностью, алчностью и склонностью к бесстыдному непотизму
и еще задолго до того, как стал папой, был непопулярен среди клириков и
народа. Хотя он имел достаточно сильные связи с иностранными
правителями и епископами (кстати сказать, именно Иоанн первым провел
обряд канонизации), в Риме ему приходилось довольствоваться ролью
марионетки Иоанна Кресценция, который обеспечивал ему некоторую
защиту. Однако в 988 году Кресценций умер, а его брат Иоанн Кресценций
II, наследовавший ему, захватил власть в папском государстве и держал
папу под домашним арестом — так, в 991 году синод французских
епископов жаловался, что он отказался допустить их посланцев к его
святейшеству; папскому канцлеру Льву пришлось признать — его хозяин
пребывает в столь горестном и угнетенном состоянии духа, что не сможет
дать им удовлетворительный ответ. Четыре года спустя, преследуемый
Кресценцием и ненавидимый духовенством, Иоанн бежал из Рима и нашел
убежище в Сутри. Летом того же года он отправил посланцев к юному
Оттону III, которому было тогда всего пятнадцать лет, с просьбой о
помощи. Оттон ответил немедленно, и угрозы нового марша имперской
армии на Рим оказалось достаточно, чтобы римляне пошли на мир.
Иоанна пригласили обратно в Рим и со всеми почестями вновь
водворили в Латеранском дворце. Однако еще задолго до того, как армия
достигла города, его свалил сильный приступ лихорадки. Через несколько
дней он скончался.
Оттон тем временем оставался в Риме. Это был необычный ребенок.
Императорский трон перешел к нему в возрасте трех лет, он вырос,
унаследовав честолюбие от отца и ярко выраженный романтический
мистицизм от матери, всегда мечтал о великой византийской теократии,
которая распространяла бы свою власть на германцев и греков, итальянцев
и славян во главе с Богом и двумя вице-королями — им самим и папой
(именно в таком порядке). Погоня за этой мечтой вовлекла Отгона III в
итальянские дела даже еще больше, чем его отца. Коронованный в Риме в
праздник Вознесения 996 года своим двадцатипятилетним кузеном
Григорием V (996-999) — первым папой из числа немцев, которого он
благоразумно возвел в сан по пути, — император построил себе новый
великолепный дворец на Авентине; он жил там в условиях, в которых
причудливо сочетались и роскошь, и аскетизм, его окружал строгий
придворный византийский церемониал, он ел с золотого блюда в
подобавшем его папскому величию одиночестве, иногда отдавая свой
пурпурный далматик на плащи для паломников и совершая прогулку
босиком до удаленной на некоторое расстояние часовни.
Оттон, был он аскетом или нет, вскоре решил, что римское лето — это
для него слишком. В июне он оставил его в поисках места с более
прохладным климатом. Три месяца спустя, когда император благополучно
возвратился в Германию, римляне, предводительствуемые Кресценцием,
низложили папу Григория и изгнали его из города. Папа нашел убежище в
Сполето, откуда предпринял две попытки силой оружия вернуться в Рим,
но оба раза неудачно. Затем он перебрался в Павию, где на синоде,
состоявшемся в феврале 997 года, отлучил от церкви Кресценция.
Последний ответил тем, что объявил папский престол вакантным и передал
его калабрийскому греку Иоанну Филаготу (Джованни Филагото), который
принял имя Иоанна XVI (997-998).
Несмотря на свое происхождение, Филагот уже занимал достаточно
видное положение в римской церкви. Десятью годами ранее Феофано
назначила его первым наставником Оттона III, a затем архиепископом
Пьяченцы — эта кафедра была преобразована специально для него из
обычной епископской. В 994 году он ездил в качестве специального
посланца в Константинополь, чтобы найти невесту для юного Оттона III,
однако вернулся с пустыми руками. Он прибыл в Рим под видом
паломника, его принял Кресценций, который предложил ему занять
папский престол. Трудно сказать, почему Филагот принял предложение
Кресценция. Ему было прекрасно известно, что папа, коронованный по
всем каноническим правилам, жив-здоров, да и император, по воле
которого это произошло, состоял в родстве с ним, доверял ему и готов был
оказывать поддержку. Он оказался бы всего лишь антипапой и марионеткой
Кресценция; как же он мог ожидать, что удержится на троне?
Но ему и не удалось добиться этого. В марте, всего лишь через месяц
после, с позволения сказать, восшествия на престол, его низложили. Вскоре
его официально отлучили от церкви. В декабре Оттон III со своим
ставленником папой Григорием и войсками снова двинулся на Рим. Он
достиг его в феврале 998 года, и город немедленно открыл перед ним
ворота. Антипапа Иоанн едва успел бежать в Кампанию, однако вскоре его
схватили. Ослепленному и жестоко искалеченному, ему пришлось
претерпеть примерно те же мучения, что и префекту Петру полустолетием
раньше, — его голым провезли по улицам, посадив на осла задом наперед.
Его официально низложили и лишили духовного сана, а затем отправили в
темницу в один из римских монастырей, где он просидел еще три года,
пока милосердная смерть не унесла его.

* * *

История папства в IX и X веках вряд ли может вызывать у кого-либо


положительные эмоции. Однако со смертью Григория в 999 году с
папством произошли большие перемены, когда Оттон III назначил папой
своего старого друга (и одного из собственных наставников) Герберта
Орильякского, в ту пору епископа Равенны. Первый француз, ставший
верховным понтификом[85], Герберт принял имя Сильвестра II, что было
данью уважения его тезке Сильвестру I, современнику Константина
Великого, чьи отношения с последним ставили в пример, когда речь
заходила об отношениях императора и папы.
Сильвестр родился на свет около 945 года в Оверни, в семье людей
низкого происхождения, однако получил первоклассное образование
сначала в Орильяке, а затем в Вике (Каталония). Он пересек Пиренеи, алкая
знаний, получить которые он не мог более нигде в Европе. Математика и
медицина, география, астрономия и физика были предметом глубокого
недоверия в христианском мире. В мусульманском же мире их изучение
находилось на недосягаемом уровне со времен античной Греции. Имя
самого Герберта обычно связывают с началом популяризации на
христианском Западе арабских цифр и использования астролябии, а также
глобусов звездного неба и Земли. Он был страстным любителем музыки и
много сделал для совершенствования органа как инструмента. Приехав в
Рим в 970 году, Герберт произвел исключительное впечатление своими
интеллектом и эрудицией, а также выдающимся педагогическим талантом.
Вскоре он был приглашен ко двору пятнадцатилетнего Оттона III с
просьбой «избавить его от саксонской неотесанности и привить ему
греческую утонченность».
Став папой, Сильвестр оправдал самые смелые ожидания. Он показал
себя целеустремленным реформатором, избавив церковь от двух терзавших
ее пороков — непотизма и симонии, принудив короля Роберта
Французского избавиться от своей жены[86] и в то же время трудясь (а
работал он постоянно) в тесном взаимодействии с императором над
созданием христианской Римской империи, о которой оба мечтали. Какое-
то время у них все шло хорошо: вместе они преобразовали польскую и
венгерскую церковь[87], и именно Сильвестр впервые отослал священную
корону Венгрии королю Вайку, впоследствии канонизированному под
именем святого Иштвана[88]. В знак признания этих заслуг папы Оттон
даже возвратил ему Равенну, а также пять городов так называемого
Пентаполиса[89] — Римини, Фаро, Пезаро, Сенигалью и Анкону, которые
Пипин Великий[90] даровал папам в VIII столетии, в то же время дав
понять, что эта уступка ничего общего не имеет с «Константиновым
даром», который, как он сильно подозревал, является фальшивкой.
Римлянам следовало бы радоваться, что у них появился столь
выдающийся папа. Но едва ли нужно говорить, что они и не думали это
делать. По горькой иронии судьбы, Рим был городом, менее всего
подходящим для того, чтобы одновременно выполнять роль и центра
вселенской церкви, и столицы возрожденной Западной империи. Там
отсутствовал порядок и дисциплина, он находился во власти
безответственных магнатов наподобие Кресценциев или графов
Тускулумских, а то и вовсе собственной изменчивой толпы. Так, когда в
1001 году небольшая смута в Тиволи вышла за рамки этого городка и
распространилась на Рим, папе и императору пришлось обратиться в
бегство, чтобы спасти свою жизнь. Оттон умер от малярии в начале 1002
года в возрасте двадцати одного года; Сильвестру позволили вернуться, но
в мае 1003 года он последовал за ним в могилу. Его понтификат
продолжался всего четыре года, и только половину из них он провел в
Риме; но Сильвестр в полной мере продемонстрировал миру, что у церкви
есть будущее и остается надежда на возвращение папства.
Следующие три понтифика все были ставленниками Иоанна
Кресценция II. Все трое старались наладить отношения с новым
германским королем, Генрихом II Святым; однако Кресценций, чьи
симпатии к Византии возрастали чем дальше, тем больше, продолжал
противодействовать всяким попыткам устроить приезд Генриха в Рим для
императорской коронации. Такое положение дел сохранялось вплоть до мая
1012 года, когда во время очередного политического переворота, без
которых невозможно представить себе историю раннесредневекового Рима,
графы Тускулумские свергли Кресценциев и захватили власть в городе.
Кончина Кресценция и последнего из трех пап-марионеток, Сергия IV
(1009-1012), происшедшая в течение недели в одно и то же время, вызывает
подозрения в том, что дело нечисто; однако никаких доказательств нет. Но
вряд ли стоит удивляться тому, что следующим папой стал тускуланец и к
тому же ко времени своего избрания остававшийся мирянином — сын
графа Григория Тускулумского, который принял имя Бенедикта VIII. Теперь
уже всякие препятствия для развития отношений с германским королем
Генрихом исчезли. Последний прибыл с официальным визитом в Рим, где
Бенедикт короновал его императорским венцом в 1014 году в день Святого
Валентина.
Новый папа, что весьма необычно, был воином. Едва его посвятили в
духовный сан и интронизировали, как он встал во главе армии, чтобы
сокрушить уцелевших Кресценциев в их горных убежищах, и потратил
значительную часть последующих шести лет на проведение военных
операций. В 1020 году он лично появился при дворе императора в
Бамберге, чтобы освятить новый собор, отстроенный Генрихом, а также
попросить о помощи против Византии на юге Италии. Генрих согласился и
в 1022 году выступил походом в mezzogiorno[91] не менее чем тремя
отдельными армиями; они одержали одну или две небольших победы,
однако перелома не добились. Главным результатом стал очередной разрыв
отношений между Римом и Константинополем, который кое-как удалось
преодолеть после Фотиевой схизмы 861 года, но теперь обострились
противоречия из-за упорного стремления императора включить в Символ
веры ненавистное filioque, с чем папа малодушно согласился.
После смерти Бенедикта VIII ему наследовали двое его близких —
сначала брат, а затем племянник последнего. Все трое были мирянами,
каждый из них прошел обряд пострижения, рукоположения в
священнический сан и интронизации в течение одного дня. Первого из них,
Иоанна XIX (1024-1032), обычно вспоминают в связи с тем, что он
короновал преемника Генриха, Конрада II, в присутствии — что несколько
неожиданно — английского короля Кнуда[92], который оказался в этот
момент в Риме в качестве паломника. Похоже, на Кнуда церемония
произвела глубокое впечатление. На деле Иоанн был продажным,
развращенным и совершенно не интересовался духовными вопросами.
Самое лучшее, что можно сказать о нем, так это то, что его племянник
оказался еще хуже. Бенедикт IX (1032-1045, 1047-1048), избранный только
благодаря тотальному подкупу со стороны его отца, взошел на папский
престол, как традиционно считается, в возрасте десяти или двенадцати лет,
хотя, как показывают позднейшие исследования, ему было где-то двадцать
с небольшим. Вне всякого сомнения, он был бесстыжим распутником,
вызвавшим в памяти людей старшего поколения худшие дни порнократии.
Римляне, привыкшие к развращенности представителей высшей власти,
терпели его как лучшего из всех, кто правил ими за последние двадцать
лет; однако в январе 1045 года они восстали против Бенедикта и вынудили
его покинуть город, поставив вместо него епископа Иоанна из Сабины из
рода Кресценциев, который принял имя Сильвестра III (1045). Однако
Сильвестр продержался у власти всего лишь два месяца. Бенедикт IX
немедленно отлучил его от церкви и возвратил себе папский престол уже в
марте. Но вскоре он по неясным причинам утратил всякий энтузиазм и в
мае отказался от своих папских прав в пользу собственного крестного отца,
протопресвитера Иоанна Грациана, не отказываясь, однако, от папства как
такового.
Почему он предпринял столь беспрецедентный шаг, сказать очень
трудно. Однако результатом его стал хаос. Теперь на папский престол
оказалось не меньше трех претендентов, каждый из которых объявлял себя
законным папой. Двое из троих были людьми, в сущности, совершенно
никудышными. Грациан же, который принял имя Григория VI (1045-1046),
являлся по крайней мере крупным церковным деятелем и религиозным
реформатором, хотя и ходили слухи, что он повинен в симонии. Ситуация
разрешилась благодаря вмешательству германского короля Генриха III.
Генрих наследовал своему отцу, Конраду II, в 1039 году в возрасте двадцати
двух лет. Будучи добросовестным правителем, он со всей серьезностью
взялся за дела религии и показал себя ревностным поборником реформ.
Изначально целью поездки в Италию для него было проведение коронации,
но по прибытии Конрад увидел свою важнейшую задачу в наведении хоть
какого-то порядка в делах курии. По пути в Рим он встретился с Григорием
в Пьяченце, но остался при своем мнении. Генрих пришел к решению —
очевидно, правильному — отстранить всех троих соперников. Только
Бенедикт отказался безропотно подчиниться, превратив в предмет
беспокойства свои фамильные поместья близ Фраскати, вселив дух
сопротивления в своих преемников. Сильвестр, который никогда и не хотел
становиться папой, возвратился в свое епископство. Григорий, худший из
троих, потерпел наибольший урон: на синоде, состоявшемся в Сутри, его
признали виновным в том, что он завладел папским престолом с помощью
симонии, и отправили в изгнание в Германию, во время которого
последнего сопровождал его канцлер, кардинал Гильдебранд. Григорий
скончался в следующем году в Кельне.

* * *

Едва ли мы можем упрекнуть Генриха за то, что он взял дело


назначения пап в свои руки после анархии, царившей в предшествующие
годы, чтобы для проведения своей коронации назначить немца. В
сущности, ему пришлось назначить одного за другим четырех пап.
Существовало одно препятствие для того, чтобы назначить понтифика из
немцев: они были слишком восприимчивы к старой римской напасти —
малярии. Первый из них, Климент II (1046-1047)[93], продержался всего
десять месяцев, и ненавистный Бенедикт IX, о котором повсюду ходили
слухи, будто он отравил его, водворился на следующие восемь месяцев в
соборе Святого Петра. В июле 1048 года следующим выдвиженцем Генриха
стал Дамасий II (1048). Он оставался понтификом всего двадцать три дня,
прежде чем скончался в Палестрине. Оказалась ли жара, как говорили,
слишком суровым испытанием для него или Бенедикт просто проявил
большую ловкость, мы в точности уже никогда не узнаем. Однако
большинству ведущих деятелей церкви из-за его смерти папский сан
показался куда менее желанным, чем когда-либо. И Генрих, собравшийся
заполнить вакансию уже в третий раз менее чем за два года, столкнулся с
возрастающими трудностями. В конце концов на большом соборе,
состоявшемся в Вормсе в декабре 1048 года, германские и итальянские
епископы единодушно высказались за второго кузена императора, человека
бесспорных способностей и несомненной святости — Бруно, епископа
Тульского.
Нежелание Бруно принимать это предложение было вполне искренним
и в то же время едва ли неожиданным. Он согласился принять его лишь при
условии, что его назначение будет немедленно одобрено после того, как он
прибудет в Рим, клириками и народом, и когда ему это обещали,
отправился в Вечный город в январе 1049 года, одевшись как простой
паломник. Сразу же по прибытии его провозгласили папой и ввели в сан
под именем Льва IX (1049-1054), и вплоть до своей смерти в возрасте
пятидесяти одного года этот высокий, рыжеволосый, выглядевший как
настоящий воин, эльзасец — он фактически командовал армией во время
одного из походов Конрада II в Италию — продемонстрировал качества
настоящего лидера, которого церковь давно ожидала.
До сей поры папство оставалось по преимуществу римским
институтом; Лев IX сделал его поистине интернациональным. Он все время
был в разъездах, путешествуя то по Южной Италии, то по Франции и
Германии, председательствуя на синодах, яростно обличая симонию и
браки священников, проводя роскошные церемонии и проповедуя перед
огромными толпами. Благодаря ему папство заняло в Европе положение,
какого не имело прежде ни при одном понтифике. Он также сделал
интернациональной и саму курию. Папу более не окружали
своекорыстные, постоянно интригующие церковники, происходившие по
большей части из римской знати. Лев собрал вокруг себя самых различных
людей, таких как пылкий аскет Петр Дамиан (Дамиани) — учитель церкви
и предшественник Франциска Ассизского в качестве апостола
добровольной бедности, как блистательный аббат Гуго Клюнийский, под
чьим влиянием средневековое монашество достигло своего апогея, как
Фридрих Лотарингский, аббат Монтекассино, позднее папа Стефан IX
(1057-1058), и кардинал Гильдебранд, который под именем Григория VII
(1073-1085) стал одним из крупнейших церковных деятелей Средневековья.
Едва ли церковь могла предполагать, откуда последует новый удар.
Король Франции Генрих I, не желавший, чтобы папа вмешивался в
производившиеся им назначения на церковные посты, запретил своим
епископам присутствовать на синоде в Реймсе, который состоялся в первый
же год понтификата Льва IX. Примерно двадцать из них ослушались его, но
вскоре раскаялись в том, что поступили так. При открытии синода Лев IX
потребовал, чтобы каждый из церковников по очереди встал и объявил,
брал ли он деньги при своем поставлении на должность. Призналось не
менее пятерых. Их простили и восстановили на их кафедрах. Одного из
них, самого архиепископа Реймсского, вызывали в Рим, чтобы он там
защищал себя. Другого, епископа Нантского, который наследовал
собственному отцу в своем диоцезе, лишили духовного сана. Однако еще
один, епископ Лангрский, бежал и был отлучен от церкви. Архиепископ
Безансонский, пытавшийся защитить его, в буквальном смысле был
поражен немотой при произнесении своей речи, из чего присутствующие
сделали соответствующие выводы.
Однако когда Лев умирал, его наполняла горечь и разочарование по
двум причинам. Первая — норманны. История с ними началась примерно в
1015 году, когда группа приблизительно из сорока паломников — молодых
норманнов явилась в храм Святого Михаила Архангела на Монте-Гаргано,
на этом странном скалистом выступе, который можно назвать лодыжкой
Италии и который вдается в Адриатическое море. Увидев в этом
малонаселенном и неуправляемом краю отличную возможность для себя,
они легко дали убедить себя местным лангобардам остаться в Италии в
качестве наемников с целью изгнать византийские оккупационные силы с
полуострова. Весть об этом вскоре достигла Нормандии, и если поначалу
это была небольшая группа авантюристов, то теперь началась постоянная
иммиграция. Сражаясь за тех, кто больше заплатит, они вскоре добились
того, что им стали давать землю в виде платы за свою службу. В 1030 году
герцог Серджо Неаполитанский пожаловал их предводителя Райнульфа
графством Аверса. С этого времени сей процесс приобрел устойчивый
характер. К 1050 году норманны очистили от византийцев почти всю
Апулию и Калабрию, и папа Лев, видя нарастание угрозы на южных
границах своего государства, объявил священную войну и направил против
них армию.
Это оказалось тяжелой ошибкой. Норманны могли быть трудными
соседями, однако они ни в коей мере не относились к числу еретиков и
всегда заявляли о своей лояльности по отношению к Святому престолу. В
результате 17 июня 1053 года папская армия потерпела сокрушительное
поражение в битве при Чивитате. Византийская армия на поле боя не
появилась (к ярости сторонников папы, которые, разумеется, сочли себя
преданными), а сам папа попал в плен. Победители обращались с ним с
несколько преувеличенным почтением, и через девять месяцев, получив
желаемое (признание их прав на захваченные территории и снятия
отлучения), отпустили обратно в Рим. Однако Лев так и не оправился от
перенесенного унижения и скончался всего через месяц.
Вторым несчастьем для папы, еще большим, чем первое, стало то, что
ему пришлось председательствовать — пусть и посмертно — при Великой
схизме восточной и западной церквей. Они отдалялись друг от друга в
течение двух столетий. Их взаимная отчужденность, нараставшая
медленно, но неуклонно, являлась, по сути, отражением старого
соперничества между латинянами и греками, между Римом и Византией.
Римские понтифики быстро распространили свое влияние на Европу, и по
мере роста власти последних росли их амбиции и высокомерие —
тенденция, вызывавшая в Константинополе возмущение и немалое
беспокойство. Существовало также фундаментальное различие в подходе
двух церквей к христианству. Византийцы, для которых их император был
равноапостольным, считали, что вопросы вероучения могут разрешаться
лишь на Вселенском соборе, устами которого гласит сам Дух Святой.
Поэтому их возмущало преимущественное право папы, который в их глазах
являлся premius inter inter pares[94] среди патриархов в формулировании
вероучения и его претензии на главенство в духовных и светских вопросах.
В то же время у приверженных формализму и дисциплине умов в Риме
старая любовь греков к дискуссиям и богословским спекуляциям вызывала
отвращение, доходившее порой до шока. Уже двумя столетиями ранее
отношения крайне обострились из-за ситуации с Фотием и filioque. К
счастью, после смерти папы Николая I благодаря доброй воле его
преемников и самого Фотия дружественные отношения внешне удалось
сохранить. Однако фундаментальные проблемы оставались
неразрешенными, filioque продолжало обретать новых сторонников на
Западе, а император по-прежнему выдвигал претензии на то, чтобы
считаться наместником Бога на земле. Окончательный разрыв представлял
собой лишь вопрос времени.
За то, что ссора произошла именно в этот момент, во многом несет
ответственность папа Лев, однако в немалой степени вина лежит и на
константинопольском патриархе Михаиле Кируларии. Он был не похож на
Фотия настолько, насколько это можно вообразить. Если сей последний
был человеком образованным и обаятельным, да и вообще крупнейшим
ученым своего времени, то Кируларий — ограниченным фанатиком. Он дал
это почувствовать еще до битвы при Чивитате: услышав, что норманны с
благословения папы навязывают латинские обычаи (в особенности
использование опресноков, облаток или гостин в богослужении) греческим
церквам Южной Италии, приказал латинским общинам в Константинополе
следовать греческим обычаям, а когда те отказались, запретил их собрания.
За этим последовал обмен резкими посланиями, в ходе которого патриарх
осудил некоторые римские обряды как «греховные и иудаистские», а папа
дал понять (хотя и не привел никаких доказательств), что избрание
патриарха не соответствовало каноническим правилам. Чтобы доставить
папские письма в Константинополь, Лев, который, видимо, находился уже
при смерти, неблагоразумно выбрал трех наиболее антигречески
настроенных деятелей курии: своего канцлера кардинала Гумберта из
Муайенмутье, который в этих событиях показал себя ничуть не менее
фанатичным и раздражительным, чем сам патриарх, кардинала Фридриха
Лотарингского и архиепископа Петра Амальфийского — эти двое
сражались с ним при Чивитате и оба были настроены крайне враждебно по
отношению к византийцам и стремились их унизить.
С самого их прибытия в Константинополь все пошло не так, как надо.
Император Константин IX принял их достаточно благосклонно. Однако
Кируларий категорически отказался признать их полномочия. Затем
пришло известие о смерти папы Льва в Риме. Гумберт и его коллеги
являлись личными представителями Льва, посему с его кончиной они
лишались своего официального статуса. Лучшим выходом в сложившихся
обстоятельствах было бы их возвращение в Рим. Вместо этого они
остались в Константинополе, демонстрируя незаинтересованность в
компромиссе и с каждым днем проявляя все большую заносчивость и
высокомерие. Когда какой-то инок Студийского монастыря ответил на
критику со стороны папы в вежливых и уважительных выражениях[95], в
ответ Гумберт разразился истерической инвективой, назвав его
«распространяющим заразу сводником» и «последователем зловредного
Магомета» и утверждая, что тот вышел не из монастыря, а из блудилища
или театра[96]. Это утверждало в глазах византийцев представление о том,
что ныне римская церковь являет собой не более чем сборище неотесанных
варваров, с которыми невозможно даже цивилизованно вести дискуссию,
не то что прийти к какому-то соглашению.
Наконец Гумберт окончательно потерял терпение (чего Кируларий и
ожидал). В три часа пополудни в субботу 16 июля 1054 года в присутствии
всего клира, собравшегося для совершения таинства евхаристии, три
бывших римских легата — два кардинала и архиепископ, все трое в
парадном облачении, прошествовали в собор Святой Софии Премудрости
Божией, поднялись к главному алтарю и торжественно возложили на него
буллу об отлучении. Совершив это, они повернулись и зашагали прочь,
задержались лишь для того, чтобы совершить символический акт —
отрясти прах со своих ног. Через два дня они отправились в Рим. Лишь
когда булла была публично сожжена, а легаты преданы анафеме,
воцарилось спокойствие.
Даже если мы не обратим внимания на тот факт, что легаты не имели
полномочий от папы и что поэтому сама булла в соответствии с
каноническими правилами не имела никакой силы, она остается
удивительным произведением: говоря словами сэра Стивена Рансимена,
мало какие важные документы исполнены такого множества очевидных
ошибок[97]. Однако цепь событий, происшедших в Константинополе летом
1054 года, имела своим результатом в конечном счете разделение восточной
и западной церквей. Эта история отвратительна, но сколь бы неизбежным
ни был разрыв, сами эти события могли бы и не произойти и никакая
необходимость их не вызывала. Более твердая воля со стороны умиравшего
папы, меньше фанатизма со стороны узколобого патриарха или упрямого
кардинала, и положение можно было бы спасти. Первоначально кризис
возник в Южной Италии, в одной из тех важнейших областей, где
политическое взаимопонимание между Римом и Константинополем было
особенно необходимо. Роковой удар нанесли лишенные полномочий легаты
умершего папы, представлявшие обезглавленную церковь, поскольку
новый понтифик еще не был избран, и действовавшие грубо и в нарушение
канонических правил. Латинское и греческое отлучения были направлены
лично против вызывавших возмущение сановников, а не против церквей,
которые они представляли; и то и другое позднее могли быть отменены и
впоследствии не рассматриваться как начало перманентной схизмы.
Формально этого и не произошло, поскольку дважды за последующие
столетия (в XIII в. в Лионе и в XV в. во Флоренции) восточную церковь
вынуждали по политическим причинам признавать верховенство Рима. Но
хотя эти временные повязки позволяли скрыть зияющую рану, зажить она
не могла. И несмотря на то утешение, которое принес в 1965 году второй
Ватиканский собор[98], рана, нанесенная церкви девять столетий назад
кардиналом Гумбертом и патриархом Михаилом Кируларием[99],
кровоточит и по сей день.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Григорий VII и норманны
(1055-1085)
Почти целый год после смерти папы Льва IX 19 апреля 1054 года в
Риме не было папы. Генрих III назначил уже трех понтификов (и все трое
— немцы) и решил выбрать четвертого; однако прежде чем это произошло,
у него состоялись длительные дискуссии в Майнце с делегацией из Рима,
которую возглавлял кардинал Гильдебранд. Выбор Генриха пал на
молодого шваба по имени Гебхард, который стал епископом Айхштетта в
1042 году, еще не достигнув и тридцатилетнего возраста. Однако даже
теперь Гебхард колебался и принял соответствующее предложение лишь в
марте 1055 года. Последний папа из числа тех, кого назначил германский
король, он был интронизирован 13 апреля под именем Виктора II (1055-
1057), сохранив на все время понтификата свою старую епархию.
Итальянская партия опасалась, что он будет действовать слишком уж явно
как креатура императора. Наделе, однако, новый папа показал себя рьяным
защитником прав церкви и не менее решительным поборником реформ, как
и его предшественник. Однако он, как и другие его земляки, не смог
избежать вредного воздействия болотных испарений в Риме и был уже
болен, когда председательствовал на синоде в Ареццо в июле 1057 года.
Когда через несколько дней он скончался, его германское окружение
пожелало отвезти тело папы в Айхштетт для предания там оного
погребению. Однако траурный кортеж попал в засаду и был ограблен в
Равенне, где останки Виктора II теперь и покоятся — по иронии судьбы, в
мавзолее Теодориха, в ту пору служившего церковью.
Никаких консультаций с императором в то время не проводилось;
Генрих III неожиданно умер в возрасте тридцати девяти лет. Его сын
Генрих IV был тогда шестилетним мальчиком. В результате для
Гильдебранда и его друзей появилась прекрасная возможность вернуть
контроль итальянских реформаторов над папством, и они быстро сделали
это. Их выбор пал на Фридриха Лотарингского, в свое время главного
помощника Льва IX, в ту пору аббата Монтекассино. Став папой под
именем Стефана IX (1057-1058), он едва ли пользовался благосклонностью
при императорском дворе, учитывая, что его брат, герцог Лотарингский
Годфрид Бородатый, недавно женился на овдовевшей маркизе Беатриче
Тосканской, а это предполагало контроль мощных и хорошо
организованных властных структур на севере Италии. Уже поползли
темные слухи о том, что папа собирается воспользоваться малолетством
Генриха IV и передать императорскую корону от франконской династии
лотарингской.
Сомнительно, чтобы Стефан в тот момент вынашивал подобные идеи.
Однако мы никогда не узнаем это наверняка, поскольку всего через семь
месяцев он скончался. Чувствуя, что конец близок, папа потребовал от
представителей римского клира торжественной клятвы, что они не выберут
ему преемника, прежде чем вернется Гильдебранд, который тогда
находился с миссией в Германии. Однако реакционеры увидели в
сложившейся ситуации свой шанс. Опыт последних нескольких лет убедил
их в том, что в обстановке такого рода все зависит от быстроты. Coup d'etat
был наспех спланирован участниками тускулумско-кресцентианского
альянса, и в течение нескольких дней Джованни Минчо, епископа
Веллетри, интронизировали в качестве папы под не предвещавшим ничего
хорошего именем Бенедикта X (1058— 1059). С точки зрения сторонников
реформ, трудно было сделать худший выбор. Новый папа, по-видимому, не
отличался сильным характером, однако Лев IX сделал его кардиналом, а
Стефан рассматривал в качестве альтернативы себе самому. Но они не
могли согласиться с характером проведения выборов, которые они
рассматривали как не соответствующие каноническим правилам и
несвободные от подкупа. Оставив Рим в полном составе, они отправились
встречать Гильдебранда в Тоскане и решили выбирать папу сами.
Их выбор пал на Жерара, епископа Флоренции, безупречного,
надежного бургундца, который в декабре 1058 года оказал поддержку
императрице-регентше Агнессе и — что имело не меньшую важность —
герцогу Годфриду Лотарингскому. Это позволило ему инаугурироваться в
качестве папы под именем Николая II (1058-1061). Он и его кардиналы,
которым оказывал поддержку герцог Годфрид и его небольшой воинский
отряд, двинулись в Рим, где перед ними открыли Трастеверские ворота.
Они быстро овладели островом на Тибре, который превратили в свою
штаб-квартиру. Последовало несколько дней уличных боев, а затем
Латеранский дворец был взят штурмом, тогда как антипапа Бенедикт X
едва сумел спастись бегством в Галерию[100].
Партия реформ вновь победила, но немалой ценой. Бенедикт X
оставался на свободе, и у него имелось немало сторонников. Многие
римляне, вынужденные присягать на верность Николаю II, подняли в знак
клятвы левую руку, давая понять, что их правая рука сохраняет верность
его сопернику. Особенно беспокоило сознание того, что реформаторы не
одержали бы победы без военной поддержки со стороны герцога Годфрида.
Таким образом, после всех усилий, предпринятых за последнее
десятилетие, папство вновь оказалось в том состоянии, в котором его
застал Лев: оно колебалось между аристократией и империей, иногда у него
получалось стравить их друг с другом, однако ему никогда не удавалось по-
настоящему утвердить свою независимость от той или другой стороны.
Главная задача реформы в таких условиях выполнена быть не могла. Так
или иначе, церкви предстояло самой становиться на ноги.
На первом месте стоял вопрос с Бенедиктом. Всего тринадцатью
годами ранее его ненавистный тезка показал, как много вреда может
принести ренегат-антипапа; Бенедикт X пользовался куда большей
популярностью, нежели Бенедикт IX, и в это время не было императора,
готового вторгнуться в Италию и восстановить порядок, как то сделал
Генрих III. Герцог Годфрид возвратился в Тоскану — это, пожалуй, было к
лучшему, учитывая его странную нерешительность, которая привела к
тому, что его заподозрили в интригах в пользу римских правых. И тут
церковь предприняла неожиданный, роковой шаг. Она обратилась за
помощью к норманнам.
Окончательное решение об этом могло быть принято только
Гильдебрандом. Никакой другой член курии, даже сам папа Николай не
обладали необходимыми мужеством и авторитетом. Вся Италия, и прежде
всего римские клирики по-прежнему видели в норманнах — и не без
основания — шайку грубых разбойников, ничем не лучше сарацин,
терроризировавших юг до них. Для многих кардиналов идея союза с
людьми, чьи кощунства и надругательства над святынями прекрасно
известны, с людьми, которые всего пять лет назад не задумались поднять
оружие против самого Святого престола и держали в плену папу в течение
девяти месяцев, такая идея казалась куда худшей, чем соглашение с
римской знатью или даже с самим Бенедиктом. Однако Гильдебранд знал
что делал. Папа и кардиналы, как то почти всегда и случалось, склонились
перед его волей. И в феврале 1059 года он отправился для участия в
переговорах с одним из вождей норманнов, князем Ричардом Капуанским.
Ричард не колебался. Он немедленно предоставил в распоряжение
Гильдебранда 300 человек, и кардинал поспешил в Рим со своим новым
эскортом. К середине марта он и Николай расположились лагерем близ
Галерии, наблюдая за тем, как армия ведет осаду города. Норманны,
используя свою обычную тактику, произвели ужасающее опустошение
окрестных территорий, грабя и сжигая все вокруг. Жители Галерии
оказывали мужественное сопротивление, отбивая одну за другой попытки
овладеть стенами. Но летом их вынудили капитулировать. Бенедикт был
взят в плен, подвергнут пыткам, публично лишен сана и затем помещен в
богадельню Святой Агнессы на виа Номентана. Эра дружбы пап с
норманнами началась.

* * *

Судьба Бенедикта X вызвала сильнейший шок у реакционной


группировки в Риме. Она не ожидала ни такой энергии, ни такого единства
целей, с которым кардиналы выступили против его избрания, но не
ожидала она и той решимости, с которой потом его устранили. И теперь,
прежде чем они успели прийти в себя, Гильдебранд нанес им второй удар,
надолго их парализовавший. Процедура избрания пап всегда носила
достаточно расплывчатый характер. Теоретически она основывалась на
порядке, установленном императором Лотарем в 824 году и
возобновленном Оттоном Великим в следующем столетии, согласно
которому избрание должно было осуществляться всем клиром и знатью
Рима. Однако новый понтифик не мог проходить инаугурацию, пока не
приносил присягу императору. Такое решение, достаточно расплывчатое
уже в первоначальном варианте и ставшее еще более расплывчатым из-за
двух с лишним веков различных трактовок, не могло не привести к
злоупотреблениям. Не говоря о той власти над папством, которую оно
давало римской аристократии, это подразумевало определенную
зависимость от империи, которая, несмотря на противовес в виде
необходимости для каждого императора получать корону из рук папы в
Риме, ни в коей мере не совпадала с представлениями Гильдебранда о
главенстве папы. Теперь, когда в Риме царила анархия, на германском троне
сидел ребенок, а вооруженная помощь со стороны норманнов в случае
необходимости гарантировалась, эти правила можно было наконец
отменить.
13 апреля 1059 года папа Николай собрал синод в Латеранском дворце.
И здесь, в присутствии 113 епископов, в том числе Гильдебранда, он
обнародовал решение, которое (с одной-двумя позднейшими поправками)
продолжает регулировать выборы пап и по сей день. Впервые избрание
нового понтифика возлагалось теперь непосредственно на кардиналов —
по сути, высшее духовенство Рима[101]. Только после того, как папу
выбирали, могла идти речь об утверждении его остальным клиром, а также
народом. Чисто формальный характер носили нарочито темные оговорки
по поводу того, что выборщики должны иметь попечение об уважении и
почете по отношению к Генриху как нынешнему королю и, можно
надеяться, императору в будущем, а также ко всем таковым его
преемникам, которые лично получат соответствующие права от
апостольского престола, однако значение этих оговорок было ясно: в
будущем церковь намерена сама вести свои дела и устанавливать
собственные порядки независимо ни от империи, ни от римской
аристократии.
Это было смелое решение. И даже Гильдебранд не осмелился бы
принять его иначе как из-за норманнов. И для империи, и для римской
знати случившееся означало пощечину, хотя и дипломатично
оформленную. И можно было ожидать, что любая из сторон попытается
восстановить свои прежние привилегии силой оружия. Однако переговоры
Гильдебранда с капуанским князем, не говоря уж о недавних событиях в
Галерии, снова вселили уверенность в него, а благодаря этому и во всех
церковников. С подмогой не более чем в 300 норманнов из Капуи он привел
в замешательство основные силы неприятеля. Насколько большего удалось
бы ему добиться, если бы все норманнские силы из Апулии и Калабрии
встали под папские знамена? Такая поддержка дала бы церкви возможность
избавиться от последних остатков политической зависимости и
осуществить наиболее глубокие преобразования без опасений за
последствия. Кроме того, события 1054 года создали такой климат в
отношениях между Римом и Константинополем, в котором, совершенно
очевидно, в ближайшем будущем не приходилось надеяться на примирение
в теологических вопросах. И чем скорее искажающие истину доктрины
греков совершенно исчезнут в Италии, тем лучше. Норманны, у которых
наконец установились терпимые отношения с их подданными —
лангобардами, — вынудили византийцев отступить в немногие
изолированные опорные пункты в Апулии (прежде всего в Бари) и
Калабрии. Если бы они имели полную свободу рук, то вскоре довершили
бы начатое, и затем, по всей вероятности, они взялись бы за неверных на
Сицилии. По сравнению с другими народами, населявшими Апеннинский
полуостров, норманны действовали наиболее эффективно и, несмотря на
все свои недостатки, они были католиками. Так не следовало ли лучше их
поощрять, нежели бороться с ними?
Со своей стороны вожди норманнов не требовали ничего другого,
кроме как союза с римской церковью, что неизбежно втянуло бы их во
вражду с императорским двором. Однако хотя в прошлом они и их
соплеменники и могли поступать вопреки своим религиозным убеждениям,
норманны всегда (даже при Чивитате) демонстрировали уважение к папе и
поднимали оружие против него только для самообороны и лишь после того,
как все попытки мирного урегулирования терпели провал. Они были не
настолько сильны, чтобы отказаться от гарантий от угрозы
комбинированного удара со стороны империи и папского государства или
от союза против кого-либо из врагов — Византии, Тосканы или сарацин, с
которыми им приходилось сталкиваться. С другой стороны, норманны
достаточно сильны, чтобы вести переговоры с папой на равных. Им было
на что надеяться, когда в июне 1059 года Николай II оставил Рим в
сопровождении внушительной свиты из кардиналов, епископов и клириков
и направился в маленький город Мельфи, первую цитадель норманнов на
юге Италии.
Медленно и торжественно двигался папский обоз по Кампании. Он
остановился в Монтекассино, где к нему присоединился аббат Дезидерий,
являвшийся официальным представителем папы на юге страны и тем
самым его послом у норманнов. Кортеж через горы добрался сначала до
Беневенто, где папа собрал синод; затем до Венозы, где с помпой освятил
церковь Святой Троицы — главный храм норманнов в Италии, и, наконец,
до Мельфи, куда он прибыл к концу августа и где обнаружил ожидавшее у
ворот города представительное собрание норманнских баронов во главе с
Ричардом Капуанским и другим, еще более крупным, Робертом д'Отвилем,
известным как Гвискар[102].
Синод в Мельфи, который официально являлся поводом для визита
папы сюда, в целом забыт. Его целью была попытка восстановить
целомудренность (или по крайней мере безбрачие) духовенства Южной
Италии — попытка, оказавшаяся совершенно безуспешной, как показывает
отрешение от сана епископа Трани в присутствии более чем ста других
епископов. Однако присутствие Николая показывает, что речь шла о
гораздо более важном для норманнов и папства предмете — их
примирении. Началось с того, что папа утвердил Ричарда в качестве
капуанского князя, потом провел церемонию инвеституры Роберта
Гвискара как герцога Апулии, затем Калабрии и, наконец, Сицилии, хотя
никто из присутствовавших норманнов не ступал на остров. По какому
праву папа столь щедро одаривал территориями, над которыми ни он, ни
его предшественники не имели власти, вопрос спорный. Но вряд ли кто-то
из присутствовавших в Мельфи в тот августовский день имел желание
задавать вопросы на эту тему. Папа Николай мог позволить себе подобную
щедрость — ведь взамен он получал немало. Правда, он оказывал
поддержку наиболее опасным и потенциально разрушительным из всех
политических сил юга Италии. Однако, оказав благоволение обоим
норманнским вождям, чьи отношения, как известно, были натянутыми, он
благоразумно сохранял разделение этих сил. Более того, оба предводителя
принесли ему присягу, которая обеспечивала ему феодальный сюзеренитет
над большей частью Южной Италии и Сицилии и полностью и радикально
изменила положение папства в регионе. По счастливой случайности
полный текст клятвы Роберта (но, к сожалению, не Ричарда) дошел до нас в
ватиканских архивах — один из самых ранних текстов такого рода,
сохранившийся до нашего времени. В первой части мало интересного, а вот
вторая чрезвычайно важна:

«Я, Роберт, милостью Божией и святого Петра герцог


Апулии и Калабрии и, если поможет Бог, будущий герцог
Сицилии, буду отныне и впредь верен римско-католической
церкви и тебе, папа Николай, мой повелитель. Никогда не стану я
участвовать в заговорах или предприятиях, которые могут быть
направлены на то, чтобы взять у тебя жизнь, ранить твое тело или
лишить тебя свободы. И я не раскрою какому-либо человеку
твоих тайн, которые ты можешь мне доверить, взяв с меня
обещание молчать о них, чтобы это не нанесло тебе ущерба.
Повсюду я должен выступать против твоих всех врагов,
насколько хватит моих сил, в качестве союзника святой римской
церкви, чтобы она могла сохранять и приобретать доходы и
домены святого Петра. Я окажу тебе всю необходимую помощь,
какую только сумею, чтобы ты смог со всеми почестями и без
всякой опасности занимать престол в Риме. Что же касается
владений святого Петра… я не буду свершать попыток
вторгнуться в них или даже (sic) разорять их без того, чтобы дали
на то свое соизволение ты или твои преемники, удостоенные
почестей святого Петра…
Если ты или кто-то из твоих преемников оставите этот мир
прежде меня, я обещаю, посоветовавшись с виднейшими из
кардиналов, а также с клиром и народом Рима, приложить усилия
к тому, чтобы папа Рима избирался и вводился в сан с почестями,
подобающими святому Петру.
Да поможет мне Бог и его святые Евангелия».

Все присутствовавшие на церемонии могли быть удовлетворены тем,


что они сделали. Однако никто не выразил этого. Римская аристократия
удалилась в свои обветшавшие замки в гневе и страхе. Византийцы видели,
что теряют последний шанс сохранить то, что еще оставалось от их
итальянских владений. И в западной империи, лишившейся своих
привилегий при избрании пап, оказавшейся перед лицом союза,
чрезвычайно опасного как в военном, так и в политическом отношении, в
довершение всего вынужденной в бессильной ярости наблюдать за тем, как
огромные куски имперской территории спокойно раздаются шайке
разбойников, реакцию на поведение Николая нетрудно представить. К
счастью для Италии, Генрих IV был тогда еще ребенком. Случись это
несколькими годами позднее, он не потерпел бы такого обращения. С тех
пор имя этого папы демонстративно выпускали из молитв во всех
имперских часовнях и церквах, а синод германских епископов дошел до
того, что объявил все решения Николая недействительными, лишенными
силы, а также о разрыве всяких отношений с ним. Мы не можем сказать,
какова была бы его реакция; прежде чем папа узнал о ней, он умер во
Флоренции.

* * *

Смерть Николая создала ситуацию еще более запутанную, чем обычно.


Его избирательные реформы произвели тот самый эффект, против которого
были направлены. Неизбежно была поставлена под вопрос
преемственность, ибо как могла императрица-регентша принять кого-либо
из избранных в Риме по каноническим правилам кандидатов, не
подразумевая тем самым, что принимает новые правила? Кроме того, за
престол святого Петра вели борьбу двое пап. Более прочными были,
очевидно, позиции Ансельма, епископа Лукки, чье избрание папой под
именем Александра II (1061-1073) кардиналами-епископами, которых
возглавлял, как обычно, Гильдебранд, было в каноническом отношении
безупречным. С другой стороны, его соперник, антипапа Гонорий II (1061-
1064), выбранный Агнессой и поддержанный епископами Ломбардии,
которые, как язвительно заметил святой Дамиан, больше годились
рассуждать о женской красоте, нежели выбирать папу, имел влиятельных
сторонников в Риме и достаточно денег, чтобы подпитывать их энтузиазм.
Лишь с военной поддержкой со стороны Ричарда Капуанского (оказанной
им по просьбе Гильдебранда уже во второй раз) Александр II смог вступить
во владение своей епископией. Даже после этого Гонорий не сдался. В
конце мая 1063 года, после того как Агнессу сместили и императорский
совет высказался за его соперника, он даже сумел вновь захватить замок
Святого Ангела и удерживать его несколько месяцев. И хотя его
официально низложили в следующем году, он продолжал выдвигать свои
претензии до самой смерти.
Учитывая, что Гильдебранд продолжал играть роль eminence grise[103],
едва ли было неожиданностью, что союз папства с норманнами оставался
прочным. В 1063 году папа Александр отправил знамя Роберту Гвискару и
его брату Рожеру, сражавшемуся с сарацинами на Сицилии; а три года
спустя он послал еще одно Вильгельму, герцогу Нормандскому, который
сражался под ним в битве при Гастингсе. Он сделал максимум возможного
для улаживания конфликта с Византией, отправив делегацию во главе с
Петром из Ананьи в Константинополь. Но страсти на берегах Босфора
раскалились слишком сильно, и после захвата Бари норманнами во главе с
Робертом Гвискаром в 1071 году, что означало падение последнего
бастиона византийского владычества в Южной Италии, шансы на
урегулирование спорных вопросов стали еще меньше. Однако даже теперь
отношения были во многом лучше, нежели со Священной Римской
империей.
Генрих IV взошел на германский престол в 1056 году вскоре после
того, как ему исполнилось шесть лет. Ничего особенно примечательного в
начале своего правления он не сделал. Его мать, императрица Агнесса,
ставшая регентшей, была совершенно не в состоянии контролировать его, а
после того как прошло его буйное отрочество и вызывавшая дурные толки
юность и он в шестнадцать лет взял власть, он уже пользовался репутацией
порочного и распутного человека, от которого ничего хорошего ожидать не
приходится. Эту репутацию Генрих начал по крайней мере как-то
дезавуировать, однако в течение всей своей несчастливой жизни он
оставался человеком необузданным, вспыльчивым и весьма деспотичным.
По мере взросления король все более негодовал по поводу того, что он
считал проявлением растущего высокомерия со стороны римской церкви, и,
в частности, тех реформистских мер, с помощью которых она стремилась
полностью освободиться от контроля империи. Очевидно, решающая
схватка между церковью и империей была неизбежна. Долго ждать не
пришлось.
Местом действия стал Милан. Нигде в Италии стремление клириков к
независимости от диктата Рима не было столь сильно, как в этой старой
северной столице. Здесь особая традиция богослужения ревниво
сохранялась со времен святого Амвросия, то есть семь столетий. Нигде
новым римским реформам, особенно тем, что касались симонии и
целомудрия священнослужителей, не сопротивлялись столь упорно. С
другой стороны, власть в городе находилась в руках левой группировки,
известной под названием патаренов, которые отчасти в силу искреннего
религиозного чувства, отчасти от ненависти к богатству и привилегиям,
коими столь долгое время пользовалась церковь, стали фанатичными
сторонниками реформы. Такое положение было взрывоопасным и без
вмешательства со стороны империи. Однако в конце 1072 года во время
спора по поводу пустовавшего места миланского архиепископа Генрих еще
более усугубил ситуацию, официально назначив по собственному выбору
кандидата из числа аристократов и противников реформ, хотя прекрасно
знал, что папа Александр уже одобрил избрание патарена, осуществленное
по каноническим правилам.
Вражда между двумя партиями привела к пожару в Миланском соборе.
Страсти с обеих сторон накалились до предела, и когда в апреле 1073 года
умер папа Александр, его преемнику лишь оставалось продолжать борьбу.
Не могло идти и речи о том, что им станет кто-то кроме Гильдебранда.
Архидиакон Гильдебранд уже в течение примерно двадцати лет, по сути,
заправлял делами в курии, в то время как многие занимали высшее
положение лишь по имени. Когда, согласно тщательно разработанному
плану, толпа во время заупокойной службы по Александру внесла его в
церковь Сан-Пьетро-инвинколи (Святого Петра в веригах) и там
торжественно провозгласила его папой, это было вряд ли чем-то большим,
нежели признанием существующего положения дел. Последовавшее затем
избрание по каноническим правилам представляло собой чистую
формальность. Его поспешно рукоположили — желательная процедура для
папы, который на ранних этапах своей карьеры, судя по всему, ее не
прошел, — и затем немедленно интронизировали в качестве верховного
понтифика под именем Григория VII (1073-1085).
Если говорить о трех великих папах XI столетия — Льве IX, Григории
VII и Урбане II (с которым мы еще не сталкивались), то Григорий был
наименее привлекательным и наиболее примечательным из них. Если двое
других принадлежали к числу аристократов, обладавших всем тем, что
могло дать знатное происхождение и первоклассное образование, то он был
безобразным, не располагавшим к себе сыном тосканского крестьянина,
ломбардцем по происхождению, чей уровень познаний и общей культуры
стоял много ниже, чем у ведущих деятелей церкви. Каждое слово и жест
выдавали его низкое происхождение[104]. Лев и Урбан считали, что сан
папы полагается им почти как нечто само собой разумеющееся, он же
добился его только после долгой и упорной службы в курии (хотя и
приобретая все большее влияние) и только благодаря своим огромным
способностям и силе воли. Они были высокого роста и видной внешности;
он — низенький и смуглый, с выступающим брюхом и голосом столь
слабым, что его римские коллеги, даже делая скидку на непростой
провинциальный выговор Гильдебранда, часто затруднялись понять, что он
говорит. Он не обладал ни всеми признанной праведностью Льва, ни
политическим инстинктом и дипломатическим тактом Урбана. Он не был
ни ученым, ни теологом. И все же в его характере чувствовалось нечто
настолько необоримое, что он почти всегда, автоматически и без особых
усилий добивался безраздельного господства во всякой группе, в которой
оказывался. Петр Дамиан не назвал бы его «святым сатаной», не будь к
тому оснований.
Сила Григория заключалась прежде всего в исключительности его
цели. Всю свою жизнь им владела всепоглощающая идея: переход всего
христианского мира из-под власти двух императоров под власть римской
церкви. Церковь могла бы возводить их на престол и низвергать; она также
могла бы освобождать подданных от верности правителям. Однако точно
так же, как церковь должна быть главной на земле, так же папа должен
быть главным лицом в церкви. Он — судья для всех людей, ответственный
лишь перед Богом; его слово не просто закон, но Божественный закон.
Следовательно, неповиновение ему сродни смертному греху. Все это и
многое другое излагалось в двадцати семи пунктах, известных как
«Dictatus Papae» и опубликованных в 1075 году. Среди прочего в них
утверждалось, что все папы по определению святые, унаследовавшие
святость от святого Петpa, — теория эта, очевидно, весьма удивила
старших современников Григория. Никогда прежде концепция церковной
автократии не заходила так далеко; никогда прежде она не
формулировалась в столь решительных выражениях. И этот экстремизм не
мог не продемонстрировать свою крайнюю разрушительность.
Столкнувшись со столь серьезными противниками, как Генрих IV и Роберт
Гвискар, такими же решительными, как и он сам, но намного более
гибкими, Григорий должен был понять, что те издержки, которые влек за
собой его упорный отказ от компромисса, даже если он не затрагивал
основополагающих принципов, могли привести лишь к поражению.

* * *
Однако все это пока оставалось в будущем. Генриху IV еще предстояло
справляться со стоявшими перед ним трудностями. На Великопостном
соборе, состоявшемся в феврале 1075 года, папа решительно осудил
церковные постановления, совершенные мирянами, под страхом отлучения.
Разъяренный Генрих, только что рукоположивший двух епископов на
кафедры в Италии, для ровного счета добавил к ним еще и архиепископа
Миланского, хотя первый из кандидатов был еще жив. Отказавшись
явиться по вызову папы в Рим и отвечать за эти действия, он созвал общий
собор всех германских епископов и 24 января 1076 года в Вормсе объявил
Григория «лжемонахом» и официально низложил его с папского престола.
Об этом решении ему пришлось горько пожалеть. Его отец Генрих III
низложил трех пап, и сын решил, что может сделать то же самое. Однако
ему пришлось пережить фиаско, чтобы понять, что папство теперь иное,
нежели полстолетия назад, и что те трое злополучных понтификов были не
ровня Гильдебранду.
Генрих долгое время горел желанием прибыть в Рим для проведения
собственной императорской коронации, однако его ссора с несколькими
папами из-за инвеституры помешала ему сделать это. После собора в
Вормсе, однако, он увидел, что не может больше откладывать. Григорий
отреагировал на свое низложение отнюдь не с той яростью, о которой уже
ходили слухи в Германии, однако он вовсе не собирался мириться с этим.
Поскольку решение собора невозможно было проигнорировать, то папу
надлежало отстранить силой и назначить ему преемника. Требовалось
провести маленькую успешную военную операцию, а пока шла бы
подготовка к ней, принять меры для того, чтобы лишить папу его
сторонников в Италии. К северу от Рима обстановка не благоприятствовала
этому: грозная герцогиня Матильда Тосканская была преданной
поборницей дела церкви, ее верность Григорию не вызывала сомнений. На
юге же перспективы выглядели более обнадеживающими. В частности,
норманнский герцог Апулии, казалось, не испытывает особых симпатий к
папе. Он мог пренебречь своей феодальной присягой, если бы это
оказалось более выгодным для него. И если бы герцога и его людей можно
было убедить принять участие в комбинированном нападении на Рим, у
Григория не осталось бы шансов.
Послы Генриха прибыли к Роберту Гвискару (вероятно, в Мельфи) в
начале 1076 года и официально даровали ему императорскую инвеституру
на все его владения. Не исключено, что они даже упомянули о возможности
получения им королевской короны. Однако на Роберта это не произвело
впечатления. Он и так уж пользовался полной свободой действий в своих
владениях и потому не видел резона рисковать, давая Генриху повод для
вмешательства в дела Южной Италии. Его ответ был твердым, хотя и
немного ханжеским. Бог дал ему завоевать эти земли, они добыты им у
греков и сарацин, за них пролито немало норманнской крови. За ту
небольшую территорию, принадлежавшую империи, которой он владеет,
Роберт готов быть вассалом императора, «всегда блюдя свой долг перед
церковью» — оговорка, которая, как он прекрасно знал, сводила, с точки
зрения Генриха, его верность на нет. Остальным же он будет владеть, как
всегда и владел, по воле Всемогущего.
Тем временем папа Григорий действовал с обычной для него энергией.
Во время проведенного им Великопостного собора в Риме в феврале 1076
года он отстранил всех непокорных епископов и объявил об отлучении от
церкви самого короля Генриха. Это возымело в Германии эффект
катаклизма. Ни один правящий монарх не подвергался отлучению со
времен Феодосия Великого семью веками ранее, что поставило императора
на колени, а теперь та же угроза нависла над самим Генрихом. Чисто
религиозный аспект не беспокоил его — эту проблему можно было всегда
решить с помощью своевременного покаяния, — однако политические
последствия оказались весьма серьезными. В теории отлучение
освобождало всех подданных короля от необходимости быть верным ему;
напротив, они сами подвергались анафеме, если продолжали иметь с ним
какие-либо дела или подчиняться ему. И если строго следовать этому, то
власть Генриха должна была бы рухнуть, а сам он оказался бы не в
состоянии дольше оставаться на троне. Неожиданно император обнаружил,
что оказался в изоляции.
Можно представить себе жестокую радость папы, когда он наблюдал
за тем, как король борется за то, чтобы вернуть себе верность тех, кто его
окружал. Наложенный Григорием запрет оказался более действенным, чем
можно было рассчитывать. Германские князья, встретившись в Трибуре,
договорились дать своему королю год и один день от момента этого
решения и до снятия папой отлучения. Они уже назначили съезд в
Аугсбурге на февраль 1077 года. И если к 22-му числу этого месяца
отлучение не будет снято, они официально откажутся соблюдать верность
по отношению к нему и выберут на его место другого короля. Генриху
лишь оставалось подчиниться этому решению. С его точки зрения, все
могло кончиться еще хуже. Ультиматум князей означал для него всего-
навсего страшное унижение перед папой. Если это плата за сохранение
королевской власти, то он готов был заплатить ее. К счастью, один из
альпийских перевалов, Монсени, не завалило снегом. Преодолев его с
женой и маленьким сыном, Генрих прошел через Ломбардию и наконец
нашел папу в замке Каносса, где последнего принимала в качестве гостя его
друг, герцогиня Матильда, пока не прибыл эскорт, чтобы проводить его в
Аугсбург. В течение трех дней Григорий заставлял Генриха ждать
аудиенции. Наконец он сказал, что ему ничего не остается сделать, кроме
как смягчиться, и даровал ему прощение, которого тот добивался.
История с Каноссой, обычно оживляемая елейным изображением
короля, босого и в дерюге, дрожащего на снегу перед закрытыми воротами
ярко освещенного замка, всегда пользовалась популярностью у авторов
детских книжек по истории, которые преподносили ее в качестве
наглядного примера суетности мирских вожделений. Однако на деле
триумф Григория ничего не стоил, и Генрих знал об этом. Его собственное
унижение не имело отношения к покаянию. Это был хладнокровный
политический маневр, обусловленный необходимостью сохранить корону,
и Генрих не собирался выполнять обещания после того, как они позволили
достичь поставленной цели. Папа тоже не строил особых иллюзий по
поводу искренности короля. Если бы христианская совесть позволила ему
не снимать отлучение, он был бы только счастлив поступить так. Григорий
одержал бесспорную моральную победу. Но какая польза была от победы,
если побежденный вернулся в свое королевство, не чувствуя страха, в то
время как победитель остался сидеть взаперти в тосканском замке,
отрезанный от Германии крайне враждебно настроенными по отношению к
нему ломбардскими городами, будучи не в силах вмешаться?
А Генрих, разумеется, показал, что не собирается исправляться. Он
настолько обострил отношения с германскими князьями, что они избрали
вместо него другого короля, Рудольфа Швабского. Григорий сделал все от
него зависевшее в качестве посредника, чтобы примирить их, однако
кончилось тем, что в 1080 году он вторично отлучил Генриха от церкви,
объявил о его низложении и провозгласил королем Рудольфа. Увы, он
поставил не на ту лошадь. В том же году Рудольфа убили в сражении. Что
же касается Генриха, то никогда его мощь не была так велика. Он во второй
раз объявил о низложении Григория, а затем созвал синод германских и
итальянских епископов в Бриксене (ныне Брессаноне) в Тироле, который в
июне 1080 года послушно избрал Гиберта, архиепископа Равенны, папой
под именем Климента III.
Избрать антипапу было легко, но гораздо труднее — утвердить его
власть. Генрих предпринял три попытки завладеть Римом, однако лишь на
третий раз добился успеха. Наконец в начале 1084 года отряд из миланцев и
саксонцев сумел взойти на Леонинскую стену, и в течение часа или двух
воины Генриха вели ожесточенный бой в храме Святого Петра и вокруг
него. Однако Григорий действовал быстрее их. Сдаваться он не собирался.
Поспешив в замок Святого Ангела, он забаррикадировался там и в
бессильной ярости наблюдал, как в Вербное воскресенье Климента
интронизировали в Латеранском соборе. Всего неделю спустя, в
Пасхальное воскресенье, состоялась императорская коронация Генриха.
Григорию пришлось спасаться у норманнов. Четырьмя годами ранее
Роберт Гвискар поклялся ему в верности, пообещав оказывать папе любую
помощь, в которой тот будет нуждаться; во всяком случае, его позиции
оказались бы под угрозой, если бы Генрих, недавно ставший императором
и к тому же пользовавшийся поддержкой послушного ему Климента III,
смог распоряжаться в Южной Италии. И поэтому 24 июня 1084 года Роберт
выступил по Латинской дороге (via Latina) с силами, насчитывавшими
примерно 6000 всадников и 30 000 пехотинцев, и где-то поблизости от
нынешней пьяцца ди Порта Капена разбил лагерь у стен Рима.
Генрих не ждал его. Сведения о размерах и мощи норманнской армии
побудили его поторопиться с решением. Собрав на совет виднейших
граждан Рима, он объяснил им, что сейчас настоятельно необходимо его
присутствие в Ломбардии. Он вернется сразу, как только позволят
обстоятельства. Они же должны храбро сражаться со всеми, кто нападет на
них. Затем, за три дня до того, как герцог Апулийский появился перед
воротами города, он бежал со своей женой и большей частью армии:
объятый страхом антипапа поторопился вслед за ним.
Три дня Роберт прождал в своем лагере, не будучи уверен, что Генрих
действительно скрылся. Затем в ночь на 27 мая под покровом темноты он
подошел к городу с севера. На рассвете он пошел в атаку, и в течение
нескольких минут первый из его штурмовых отрядов прорвался через
Фламиниевы ворота. Они столкнулись с упорным сопротивлением; по
всему Марсову полю — территории, лежащей непосредственно за рекой от
замка Святого Ангела, — шла кровавая резня. Однако вскоре норманны
отбросили оборонявшихся через мост, вызволили папу из крепости и с
триумфом пронесли его мимо дымящихся руин в Латеранский дворец.
Увы, триумф оказался кратковременным. Столица была предана
грабежу и разорению, в ходе которых свирепые банды сицилийских
сарацин, приведенных Робертом, себя не сдерживали.
На третий день население Рима больше не могло выносить зверств и
кровопролития. Весь город восстал против притеснителей. Застигнутый
врасплох Роберт Гвискар оказался в кольце. В критический момент его спас
собственный сын, который сумел прорваться через толпы врагов к
убежищу отца, однако лишь после того, как норманны, борясь за свою
жизнь, подожгли город.
Теперь Рим постигла катастрофа, равной которой не случалось со
времен варварских нашествий за шесть столетий до этого. Церкви, дворцы,
древние храмы рушились в разраставшемся пламени. Капитолий и Палатин
были уничтожены. На всем пространстве между Колизеем и Латеранским
дворцом едва ли хоть одно здание избежало гибели. Когда наконец дым
рассеялся и те из виднейших граждан Рима, кто еще уцелел, покорно
простерлись перед герцогом, (каждый) с обнаженным мечом, привязанным
к шее в знак капитуляции, город лежал пустым, являя собой картину
разорения и отчаяния.
Григорий, так или иначе, выиграл битву — но какой ценой?
Героические папы прошлых веков спасали свой город от завоевателей: Лев
I — от Аттилы и гуннов; тезка Григория VII, Григорий I, — от захватчиков-
лангобардов; а он, во многих отношениях их превосходивший, довел город
до разрушения. Тем не менее в посланиях папы не видно следов раскаяния
или сожалений. Его совесть была чиста. Он боролся за принципы, и
благодаря его упорству и неустрашимости эти принципы взяли верх.
Свершилась воля Господня.
Так мог рассуждать Григорий в своей гордыне, которая была одной из
его наиболее характерных и непривлекательных черт. Однако воздаяние не
заставило себя ждать, население Рима, с таким воодушевлением
провозгласившее его папой одиннадцать лет назад, теперь с немалыми к
тому основаниями видело в нем причину всех своих несчастий и утрат. И
оно жаждало мести. Только присутствие Роберта Гвискара и его армии не
давало им возможности разорвать на куски когда-то обожаемого папу.
Однако Роберт не желал оставаться в Риме дольше, чем того требовала
необходимость, и в результате Григорий пережил последнее унижение:
осознание того, что когда норманны покинут Рим, ему придется уйти
вместе с ними. В начале июля 1084 года сопровождаемый большой толпой
норманнов и сарацин, которые были и его спасением, и его гибелью, папа
покинул Рим в последний раз. Он направился на юг, в Салерно. Здесь
Григорий поселился во дворце, подобавшем его достоинству. И в нем 25
мая 1085 года он умер. Его погребли в юго-восточной апсиде собора,
«построенного Робертом Гвискаром на свои средства», как гласит надпись
на его фасаде. Там находится могила папы и по сей день.
Несмотря на падение авторитета папства в последние годы,
виновником чего стал Григорий, его достижения оказались больше, чем он
мог себе представить. Он внес огромный вклад в установление
верховенства папства в церковной иерархии, и хотя он не добился такой же
победы над империей, он так заявил о правах церкви, что это нельзя было
больше игнорировать. Церковь показала зубы, и последующим
императорам приходилось бороться с угрозой, исходившей от нее. Тем не
менее Григорий умирал если не сломленным, то по крайней мере испытав
разочарование и утратив иллюзии. Горько прозвучали и прощальные слова:
«Я любил праведность и ненавидел несправедливость, а потому умираю в
изгнании».
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Иннокентий и Анаклет
(1086-1183)
Хаос, вынудивший Григория VII бежать из Рима, еще более
усугубился в результате его смерти. У антипапы Климента III имелись свои
сторонники, однако ему не приходилось надеяться на победу над
кардиналами-реформистами и на то, что ему удастся утвердить свою власть
в Ватикане. Кардиналам же было нелегко отыскать подходящего
преемника, поскольку из-за событий недавней истории понтификат во
многом утратил привлекательность. Существовал лишь один выдающийся
кандидат — аббат Монтекассино Дезидерий, руководивший этим большим
монастырем последние двадцать семь лет, которые стали золотым веком
обители. Он значительно расширил ее владения и увеличил библиотеку,
превратив аббатство в центр образования, литературы и искусства.
Дезидерий пользовался влиянием далеко за пределами своего монастыря.
Именно он в 1059 году вел переговоры о союзе между папством и
норманнами, и именно он примирил в 1080 году Григория VII с Робертом
Гвискаром. И это он приютил в Монтекассино папу во время его бегства, и
он был рядом с ним, когда тот умер.
Однако он отнюдь не жаждал стать папой, что неудивительно. Зачем
ему менять покой и уют любимого монастыря на тот кошмар, который
являл собою папский Рим? Кардиналам потребовался примерно год, чтобы
уговорить его, — немногие понтифики принимали свой сан с такой
неохотой. И прошло совсем немного времени, чтобы стало ясно, насколько
он был прав. Уже через четыре дня после его избрания под именем Виктора
III (1086-1087) в мае 1086 года, еще до его рукоположения, в городе
вспыхнули серьезные волнения, и ему пришлось покинуть Рим. Он сложил
папские инсигнии, уехал в Монтекассино и вернулся к прежним
обязанностям. Однако его ненадолго оставили в покое. Десять месяцев
спустя в должности папского викария, которую занимал и прежде, он
собрал синод в Капуе; и здесь его вновь убедили принять сан понтифика,
коим уже избрали. Норманнские войска вновь проложили путь в Рим,
откуда новый антипапа вынужден был бежать. И 9 мая 1087 года Виктора
наконец ввели в сан в храме Святого Петра. На сей раз он пробыл в Риме
неделю, прежде чем вновь вернуться в свой монастырь, а в середине июня
ему пришлось провести в Святом городе уже целый месяц. И этого
оказалось достаточно. В конце июля Виктор опять возвратился в
Монтекассино, а в середине сентября скончался.
Его преемник Урбан II (1088-1099) оказался человеком совершенно
иного склада. Одо из Лажери — видный собой, образованный аристократ
из Шампани, поборник реформ был приором Клюнийского монастыря до
той поры, когда отправился на юг, чтобы принять чрезвычайно важную
епископию Остии. Он являлся убежденным сторонником верховенства
папы — так, как это виделось Григорию, но, в отличие от последнего, ему
была присуща и дипломатическая тонкость, которой ни в малейшей
степени не обладал Григорий. Поскольку Рим вновь оказался в руках
антипапы Климента и сторонников империи, избрание и инаугурацию
Урбана провели в Террачине, и он прекрасно знал, что потребуется помощь
норманнов, если он хочет укрепиться в Ватикане. Только после того, как
Урбан лично нанес визит графу Рожеру — младшему брату Гвискара,
которому было поручено управление Сицилией, — и тот организовал
вооруженную экспедицию, благодаря чему папа в ноябре 1088 года и
вступил в город, хотя даже теперь он обосновался на маленьком острове на
Тибре. Следующей осенью он отправился в изгнание. Не раньше чем на
Пасху 1094 года и только с помощью крупномасштабного подкупа он смог
возвратиться в Латеранский дворец и через шесть месяцев после своей
инаугурации занять принадлежавший ему по праву престол.
Через несколько месяцев Урбан отправил посольство в
Константинополь. Со времени принятия сана понтифика он упорно
трудился над тем, чтобы наладить отношения с Византией — конечной
целью являлось объединение церквей, — и император Алексей Комнин с
благодарностью поспешил дать ответ. Когда же папские легаты доставили
Алексею предложение отправить представителей на большой собор
римской церкви, который планировалось провести в Пьяченце в
следующем марте, император немедленно принял его. Основная часть
вопросов, которые предполагалось обсудить на нем, должна была касаться
внутренних проблем (симония, браки священников, супружеская измена
французского короля Филиппа I и другие), однако на соборе могла также
представиться возможность обратиться к Западу за помощью против турок.
Они вторглись на территорию империи четверть века назад, разгромили
византийскую армию под предводительством Романа IV[105] и опустошили
практически всю Анатолию за исключением немногих районов на
побережье. Алексей считал их изгнание осуществимым делом, но лишь с
помощью крупномасштабной военной кампании. И в Пьяченце можно
было завести разговор об этом.
Византийские представители прекрасно выполнили свою работу. Они
благоразумно старались говорить не столько о цене, которую пришлось бы
заплатить за поддержку (хотя можно полагать, что этот вопрос
поднимался), сколько о религиозных аспектах своего обращения: бедствия
христианских общин на Востоке, погружение Малой Азии в море ислама,
присутствие армий неверных у самых ворот Константинополя — такова та
ужасная угроза, картину которой они нарисовали и которая, по их словам,
нависла не только над Восточной империей, но и над всем христианским
миром. Это произвело на участников собора впечатление, а больше всего,
видимо, на самого Урбана. Из Пьяченцы он отправился на родину, во
Францию, и в дороге в его уме сложился план куда более амбициозный,
чем предлагал сам Алексей: не больше и не меньше как священная война, в
ходе которой объединенные силы христианской Европы выступят против
сарацин.
Когда он прибыл во Францию, то созвал другой собор, начавшийся 18
ноября 1095 года в Клермоне (ныне Клермон-Ферран). Он продолжался
десять дней, основную часть которых заняло обсуждение рутинных
церковных вопросов. Однако во вторник 27 ноября состоялось заседание,
открытое для всех желающих, и было объявлено, что папа выступит на нем
с речью, имеющей огромную важность для всего христианского мира. Это
объявление произвело как раз тот эффект, на который рассчитывал Урбан.
Столь велики оказались толпы стекавшихся в маленький город послушать
папу, что он покинул собор. Папский трон заменила высокая платформа,
которую установили в открытом поле за восточными воротами города.
Текст его речи не дошел до нас, однако, судя по всему, он начал с того, что
повторил основные положения речи византийских представителей в
Пьяченце. Однако в отличие от них Урбан обратился к трудному
положению в Иерусалиме[106], где христианские паломники периодически
подвергались ограблениям и преследованиям со стороны турецких властей
города. Теперь, подчеркивал он, долг западного христианства выступить на
помощь христианству восточному. Все те, кто согласен сделать так «из
одного лишь религиозного рвения, а не ради почестей или добычи», умрут,
получив отпущение грехов. Задержка должна быть минимальной: великой
крестоносной армии надлежит быть готовой к выступлению в праздник
Успения, 5 августа[107]1096 года.
На этот страстный призыв откликнулись даже с большим энтузиазмом,
чем на то мог надеяться Урбан. Предводительствуемые епископом
Адемаром Ле Пюи несколько сотен человек — священников и монахов,
дворян и селян преклонили колени перед папским троном и дали обет
принять крест. Начало Первому крестовому походу было положено.

* * *

Вопреки ожиданиям многих крестовый поход закончился крупным


(если не сказать незаслуженно крупным) успехом. 1 июля 1097 года турки-
сельджуки потерпели поражение при Дорилее в Анатолии; 3 июня 1098
года армия крестоносцев взяла Антиохию; и, наконец, 15 июля 1099 года
среди ужасающей резни воины Христа проложили себе путь в Иерусалим,
где они перерезали всех мусульман города и сожгли всех евреев в главной
синагоге. Однако папа Урбан так ничего и не узнал об их победе. Он умер
через две недели, незадолго до того, как сообщение о случившемся
достигло Рима.
Его преемником стал добродушный тосканский монах, Пасхалий II
(1099-1118). Говорят, что когда английский король Вильгельм II (Вильгельм
Рыжий) узнал, что новый папа сходен нравом с архиепископом
Кентерберийским Ансельмом, он воскликнул: «Лик Господень! Значит, не
так-то он хорош» — оценка, хотя и примечательная в своем роде, но едва
ли справедливая в отношении обоих. Возможно, у Пасхалия был мягкий
характер; возможно, ему недоставало твердости духа, однако его не
назовешь слабым человеком — после смерти антипапы Климента он
успешно низложил еще трех антипап одного за другим и первые
двенадцать лет своего понтификата непоколебимо отстаивал права курии в
вопросе, который теперь стал центральным в борьбе папства с империей:
право инвеституры епископов и аббатов. С другой стороны, Пасхалий был
готов к переговорам. И вот в Сутри, где он встретился с императором
Генрихом[108] на пути в Рим, куда тот ехал на императорскую коронацию,
папа сделал чрезвычайно великодушное предложение: если император
откажется от своих претензий на инвеституру, то он, в свою очередь,
откажется от всех привилегий и собственности всех храмов — по большей
части таковые были германскими, — кои папство получило от империи, и
удержит за собой лишь те доходы (например, десятину), на которые
издревле церковь имела право.
Несомненно, Генриха обрадовала перспектива завладеть огромными
богатствами германских епископий и аббатств. Он с готовностью принял
это предложение и поспешил в Рим. Довольно странно, однако, что ни он,
ни папа не подумали предварительно проконсультироваться с германскими
епископами, чьею собственностью они собрались распоряжаться с
легкостью необыкновенной. И когда 12 февраля 1111 года условия
соглашения были зачитаны во время церковной службы, сопровождавшей
коронацию, разразилась такая буря протеста, что службу пришлось
прервать. Это послужило сигналом для ареста папы и кардиналов. Но это, в
свою очередь, вызвало возмущение жителей Рима. Они поднялись против
немцев, и в ходе последовавшей на улицах города борьбы был ранен сам
Генрих. Наконец он и его армия ретировались из Рима через Леонинские
ворота, увлекая с собой папу и кардиналов. Церковников заключили в
соседних замках, страсти же тем временем улеглись.
Когда Пасхалий два месяца спустя появился, ожидать от него
готовности к борьбе не приходилось. 12 апреля Генрих вынудил его
уступить право инвеституры епископов и аббатов в период между
избранием и введением в сан, а на следующий день папа, которому также
пришлось поклясться, что никогда не отлучит его от церкви, короновал его
императорской короной. Теперь уже страшный шум поднялся в самой
курии. Это была малодушная капитуляция, трусливая сдача всего того, за
что так долго боролись сторонники реформ. Все, что уступил Пасхалий,
было объявлено вырванным силой и потому недействительным.
Находившийся во Франции архиепископ Гвидо Вьеннский объявил
императора отлученным от церкви — решение, о котором затем объявил
также Джордано, епископ Миланский. Сам папа глубоко раскаивался,
подумывая о сложении сана. В 1112 году он уже сам отказался от прежних
уступок, сославшись на Григория и Урбана: «Что они осудили, то и я
осуждаю, что они отвергли, то и я отвергаю». Сказанное свидетельствовало
о том, что Пасхалий не очень-то понимал, о чем говорил, и еще менее о
том, что он действовал осознанно. Он вновь отказался от своих уступок на
Латеранском соборе в 1116 году, еще раз запретив всякие инвеституры со
стороны императора. Но его репутация была подорвана, ему так и не
удалось вернуть себе прежнего авторитета. Вновь вспыхнувшие
беспорядки заставили его покинуть город в том же году, а в 1117 году, когда
прибыл Генрих, он вновь оставил его. Пасхалий возвратился туда в
последний раз в январе следующего года и скончался в конце месяца.

* * *

Преемнику Пасхалия Геласию II (1118-1119) было суждено занимать


папский престол в течение года и пяти месяцев. Его понтификат
заслуживает упоминания лишь потому, что приобрел характер ночного
кошмара. Авторитет папы вновь признавали в большей части Европы. В
самом же Риме, напротив, жизни папы ежедневно угрожала опасность. По
меркам своего времени Геласий был уже достаточно старым человеком —
он стал кардиналом еще в 1088 году, то есть за тридцать лет до избрания
папой, и папским канцлером в следующем году. Он отвечал за римскую
крепость во время частых отлучек Урбана и Пасхалия, сопровождал
последнего во время его пленения и энергично защищал его во время
собора 1116 года. Безусловно, он заслужил покой на склоне лет. Вместо
этого, как только он надел тиару, его захватил Ченчи Франджипани — глава
ужасного семейства, принадлежавшего к числу могущественнейших в
Риме, и заключил его в один из фамильных замков, где подверг жестокому
избиению[109]. Как сообщает очевидец, Ченчи, «шипя, словно гигантская
змея, схватил папу за горло… бил его кулаками, пинал ногами и исколол
шпорами так, что потекла кровь… тащил его за волосы». Если бы не
поспешил вмешаться префект города, папу, возможно, больше уже не
увидели бы.
Даже после своего освобождения Геласий оставался в Риме всего
немногим более месяца. Услышав о его избрании, разгневанный Генрих V
устремился на юг из Ломбардии, и папа с кардиналами бежал в свой
родной город Гаэту Генрих стал звать его обратно в надежде на
полюбовное соглашение, но папа отказался. Разгневанный еще более, чем
прежде, Генрих отомстил назначением антипапы Григория VIII (1118-1121);
Геласий в ответ отлучил обоих от церкви. Однако император оставался
хозяином положения только до тех пор, пока находился в Риме; когда он и
его армия наконец удалились прочь, Григорий почувствовал себя уже
недостаточно сильным для того, чтобы держать под контролем весь город,
и отступил к Леонинским воротам.
Не обладая достаточными силами, чтобы водвориться в Ватикане, 21
июля Геласий начал служить мессу в соборе Санта-Прасседа, где на него
вновь напал Франджипани. На сей раз ему удалось спастись, ускакав на
коне. В конце концов сторонники папы обнаружили его тихо сидящим в
поле, все еще облаченным в папские одежды. С него было довольно. Он
возвратился в Рим и оставался там ровно столько, сколько потребовалось
для того, чтобы подготовиться к отъезду из города навсегда. Затем,
сопровождаемый шестью кардиналами, он не спеша через Пизу и Геную,
Авинь и Вьенну добрался до Клюни, где 29 января 1119 года скончался.
* * *

В одном пункте все было ясно: мир в Риме не мог установиться до тех
пор, пока не будет разрешен мучительный вопрос с инвеститурами. И к
счастью, преемник Геласия не только осознавал его важность, но и обладал
должной силой воли для того, чтобы разрешить его раз и навсегда.
Сын графа Гильома Бургундского архиепископ Гвидо Вьеннский
состоял в родственных связях с представителями французского,
английского и германского королевских домов. На смертном одре папа
Геласий признал его идеальным преемником, и совсем небольшая группа
кардиналов, сопровождавших папу в Клюни, решила избрать его прямо
здесь и тотчас исполнила свое намерение, короновав его во Вьенне 9
февраля 1119 года под именем Каликста (или Каллиста) II (1119-1124). Как
это ни удивительно, их решение было задним числом единодушно
утверждено кардиналами в Риме; но к этому времени Каликст уже взялся за
дело, отправив послов для переговоров к Генриху V в Страсбург, а сам в
конце октября созвал представительный собор в Реймсе — на нем должно
было присутствовать более 400 епископов, — чтобы получить общее
одобрение той политики, которую он собирался проводить.
Несмотря на то что Генрих V также был заинтересован в
урегулировании вопроса, первая попытка примирения провалилась — во
многом по причине взаимного недоверия, и Каликст воспользовался
Реймсским собором для того, чтобы утвердить решение об отлучении
императора от церкви, которое впервые принял еще восемь лет назад, когда
он был архиепископом Вьеннским. Затем, с наступлением весны он
отправился на юг через Альпы, с триумфом проследовал через Ломбардию
и Тоскану и вступил в Рим, где ему устроили восторженный прием. Это
произошло в начале июня 1120 года. Оставалось урегулировать одну
маленькую проблему, прежде чем заняться вопросом об инвеститурах:
антипапа Григорий все еще сохранял свободу действий. Генрих к этому
времени уже перестал оказывать поддержку Григорию, который удалился в
Сутри. Но в апреле 1121 года город пал после недельной осады, и Каликст
возвратил злополучного антипапу в Рим. Здесь Григория торжественно
провезли по улицам, посаженного задом наперед на сей раз на верблюде,
прежде чем он начал свой путь по монастырям, где в заключении провел
остаток дней.
Теперь путь для главного свершения понтификата Каликста был чист;
и в начале 1122 года прибыли послы от императора. Генрих, сообщили они,
готов к новому раунду переговоров — действительно, он назначил комитет
из двенадцати германских князей, чтобы представлять его. Каликст
отправил трех виднейших кардиналов (в их числе будущего папу Гонория
II, 1124-1130), чтобы встретить князей в Вормсе; именно здесь после трех
недель напряженных переговоров состоялось подписание знаменитого
конкордата, которое произошло 23 сентября. Он основывался на модели,
впервые опробованной в захваченной нормандцами Англии. Императору
надлежало отказаться от притязаний на инвеституру вновь избранных
епископов путем вручения им кольца и пастырского посоха, являвшихся
символами их духовной власти. Однако он должен был даровать им их
земли прикосновением скипетра, который олицетворял светскую власть.
Он также обязан гарантировать высшему клиру его независимость при
выборах и введении в сан. В свою очередь, Каликст обещал, что
канонические выборы германских епископов и аббатов будут проходить в
присутствии императора, а при спорных ситуациях на выборах император
обретает власть арбитра.
Вормсский конкордат означал окончание важнейшей главы в долгой
борьбе между церковью и империей. Папа пошел на уступки, которые, как
он понимал, вызовут недовольство менее гибких представителей паствы.
Однако понтифик неустанно подчеркивал, что в принципе нет
необходимости принимать эти уступки. Все, о чем он просит, — это
терпимо относиться к ним какое-то время в интересах соблюдения мира.
Сам Каликст не испытывал сожаления — напротив, он не чувствовал
ничего, кроме гордости за достигнутое, что он и увековечил в серии
фресок, которыми украсил Латеранский дворец.
Но мир между папством и империей, увы, не означал мира в самом
Риме. Времена Кресценциев и графов Тускулумских ушли в прошлое; их
место теперь заняли два враждовавших друг с другом могущественных
семейства — родовитая фамилия Франджипани и более богатые, но
относительно незнатные Пьерлеони, которые, несмотря на свое еврейское
происхождение, находились в тесном сотрудничестве со многими папами,
начиная со Льва IX и Григория VII. Постоянная вражда между этими двумя
семьями оказала крайне отрицательное воздействие на выборы пап,
проходившие несколько лет спустя. После смерти Каликста в 1124 году
Франджипани легко взяли верх. Кандидата, угодного Пьерлеони, уже
объявили папой под именем Целестина II (1124), однако во время службы,
проводившейся при введении нового папы в сан, Роберто Франджипани и
его сторонники ворвались в собрание с обнаженными мечами и стали
требовать немедленного провозглашения папой кардинала Ламберто из
Остии. Последовала ожесточенная схватка, во время которой Целестин
получил очень серьезное ранение и тотчас выбыл из игры. Теперь путь для
Ламберто был расчищен, и его надлежащим образом интронизировали под
именем Гонория II (1124-1130).
Соперничество Пьерлеони и Франджипани нашло отражение и в
расколе внутри самой курии. На одной стороне (и они составляли
большинство) стояли григорианцы старой школы, пользовавшиеся
поддержкой Пьерлеони; на другой — группа более молодых клириков,
возглавлявшихся папским канцлером кардиналом Аймериком, который
почти наверняка участвовал в перевороте, устроенном Роберто
Франджипани. Гонорий, разумеется, принадлежал ко второй из названных
фракций. Он был одним из кардиналов, сопровождавших Геласия во
Францию, и видным участником переговоров в Вормсе. Решительный и
убежденный сторонник реформ, он немало потрудился над укреплением
позиций церкви в разных странах, особенно в Германии. Однако в январе
1130 года он серьезно заболел, и Аймерик начал быстро действовать.
Канцлер был прекрасно осведомлен о том, что преемником Гонория, вне
сомнения, должен стать кардинал Пьетро Пьерлеони, который после
обучения в Париже вместе с великим Пьером Абеляром провел несколько
лет в качестве монаха Клюнийского монастыря, прежде чем его назначили
папским легатом сначала во Франции, а затем в Англии. Благодаря
искреннему благочестию и безупречной клюнийской выучке он стал
горячим поборником реформы[110]; Пьерлеони помимо прочего отличался
способностями, силой воли и немалым честолюбием. Однако он
принадлежал к семейству Пьерлеони, и для Аймерика и его партии этого
было достаточно. Они схватили умирающего понтифика и вывезли его в
монастырь Святого Андрея, располагавшийся в самом сердце квартала
Франджипани, где смерть папы можно было скрывать до тех пор, пока не
будут обеспечены подходящие условия на будущее. Затем 11 февраля
Аймерик собрал в монастыре тех кардиналов, которым, как он считал,
можно доверять, и начал подготовку к новым выборам.
Столь откровенно бессовестные действия вызвали немедленную
реакцию у остальных членов курии. Посылая проклятия на головы «всех
тех, кто затеет выборы до погребения Гонория», они назначили комиссию
из восьми электоров, которой предстояло заседать в церкви Святого
Адриана. Выбор этого ничем не примечательного храма, естественно, был
обусловлен нежеланием отдавать себя на милость Франджипани. Однако
когда они пришли в церковь Святого Адриана, то обнаружили, что люди
Аймерика уже завладели ею и укрепились там на случай борьбы с ними.
Разъяренные электоры ретировались и устроили собрание в старой церкви
Святого Марка и стали ожидать дальнейшего развития событий.
13 февраля по Риму пронесся слух о том, что папа наконец умер и что
сведения об этом сознательно замалчиваются. Возмущенная толпа
собралась вокруг церкви Святого Адриана и разошлась только после того,
как несчастный Гонорий, измученный и дрожащий, сам появился перед
нею на балконе. Это было его последнее появление на публике; к ночи он
скончался. По правилам его тело полагалось три дня держать нетронутым.
Однако поскольку выборы нового папы не могли состояться прежде
похорон прежнего, Аймерик не имел времени на подобную щепетильность.
Не успело остыть его тело, как его поместили во временную могилу во
внутреннем дворе монастыря, и ранним утром следующего дня канцлер и
его сторонники избрали папой Григорио Папарески, кардинала-диакона
Сант-Анджело. Сей последний поспешил в Латеранский собор и
официально, хотя и немного поспешно, принял сан понтифика под именем
Иннокентия II (1130-1143). Затем он удалился в церковь Санта-Мария-ин-
Палладио (ныне Сансебастьяно-ин-Паллариа), где Франджипани могли
уберечь его от неприятностей.
Тем временем толпа в церкви Святого Марка постоянно росла. Теперь
в ней уже находилось примерно две дюжины кардиналов, а также большая
часть знатных людей и множество простого народа — все, кто смог
протиснуться в двери. Когда утром дня Святого Валентина они услышали
весть об избрании Иннокентия II, тотчас начались волнения. С общего
согласия кардиналов решения, принятые в церкви Святого Андрея и
Латеранском соборе, сочли не соответствующими каноническим правилам,
а кардинала Пьерлеони объявили законным папой. Он немедленно принял
имя Анаклета II. На рассвете этого дня в Риме не было папы. В полдень их
стало двое.

* * *

Иннокентий или Анаклет — нелегко сказать, претензии какого из


кандидатов имели под собой большее основание. Анаклет, вне всякого
сомнения, мог похвастаться куда более широкой поддержкой как среди
кардиналов, так и среди клириков вообще. С другой стороны, те, кто
голосовал за Иннокентия (пусть их было и немного), составляли
большинство в электоральной комиссии восьми, которую учредила
Священная коллегия. То, как они исполняли свои обязанности, по меньшей
мере вызывало вопросы, однако, с другой стороны, и избрание Анаклета
едва ли можно признать соответствующим всем правилам. Более того, его
избрали и ввели в сан уже после другого папы.
Одно было ясно. В самом Риме после того, как Пьерлеони в течение
ряда лет умасливали население, Анаклет пользовался ошеломляющей
популярностью. К 15 февраля 1130 года он и его партия взяли под контроль
Латеранский дворец, а 16-го они захватили собор Святого Петра. Здесь,
неделей позже, Анаклет прошел церемонию инаугурации, в то время как
Иннокентий удовольствовался более скромной церемонией в церкви Санта-
Марияновелла. С каждым днем Анаклет укреплял свое положение, а его
агенты все более щедро раздавали деньги, пока наконец золото папы —
добытое, если верить врагам последнего, путем тотального ограбления
главных храмов Рима, — не перенесли в крепость Франджипани. У
покинутого последними сторонниками Иннокентия не оставалось иного
выбора кроме бегства. Уже в начале апреля мы видим его письма,
составленные в Трастевере. Месяц спустя он тайно зафрахтовал две
галеры, на которых в сопровождении всех верных ему кардиналов, за
исключением одного, спустился вниз по Тибру.
Это бегство стало его спасением. Анаклет сумел завладеть Римом с
помощью подкупа, однако в других местах Италии чувства населения
были, безусловно, на стороне Иннокентия. Его восторженно
приветствовали в Пизе, то же произошло и в Генуе. Там он сел на корабль
для путешествия во Францию, и к тому времени, когда Иннокентий
приплыл в маленькую бухту Сен-Жиль в Провансе, к нему почти вернулась
прежняя уверенность. Для этого были основания. Когда ему повстречалась
ожидавшая его в Сен-Жиле депутация из Клюни, с шестьюдесятью
лошадьми и мулами в обозе, готовая сопровождать Иннокентия в
двухсотмильном путешествии к этому монастырю, он наверняка
почувствовал, что, по крайней мере, насколько это касалось Франции, свою
битву, можно считать, выиграл. Если наиболее влиятельное из французских
аббатств было готово оказать поддержку ему — одному из своих чад, то он
мог не особенно опасаться других. И когда городской собор в Этампе
собрался в конце лета, чтобы вынести окончательное решение, официально
высказался в его пользу, то тем самым лишь подтвердил свершившийся
факт.
Таким образом, с Францией было все в порядке; а что же империя?
Ведь от ее позиции зависел конечный успех. Однако германский король
Лотарь Саксонский отнюдь не определился с решением. Он вел упорную
борьбу за власть с Конрадом Гогенштауфеном, и ему приходилось
взвешивать каждое решение. Кроме того, Лотарь не был коронован в Риме.
Вражда с папой, в руках которого находился Вечный город, могла повлечь
за собой опасные последствия. Однако Иннокентий не беспокоился
понапрасну — его сторону принял самый могущественный из всех
возможных защитников и наиболее выдающихся религиозных мыслителей
XII столетия — святой Бернар Клервоский.
Для беспристрастного наблюдателя XXI века, свободного от
воздействия удивительного личного магнетизма, благодаря которому
Бернар подчинял себе всякого, с кем общался, он не выглядит
привлекательной личностью. Он был высок ростом и худ, его черты несли
на себе печать постоянных страданий, порожденных лишениями и
тяготами, которым он подвергал себя всю жизнь; горевший в его сердце
религиозный пыл не оставлял места терпимости или умеренности. Его
участие в общественной жизни началось в 1115 году, когда аббат Сито
англичанин Стивен Гардинг отпустил этого двадцатипятилетнего
харизматичного монаха, поручив ему основать дочерний монастырь в
Клерво (Шампань). С этого момента слава Бернара стала расти — причем
сам он почти не прилагал к этому усилий. Последние двадцать пять лет
своей жизни он не предавался покою, но проповедовал, убеждал,
доказывал, участвовал в диспутах, писал бесчисленные послания,
неизбежно втягиваясь в любой спор, который, по его мнению, имел
отношение к важнейшим принципам христианства.
Раскол папства представлял собой именно такой случай. Бернар, не
колеблясь ни минуты, объявил себя сторонником Иннокентия. Его резоны,
как всегда, основывались на эмоциях. Кардинал Аймерик был близким
другом; с другой стороны, Анаклет являлся воспитанником Клюни —
монастыря, который Бернар презирал, считая, что его братия предала идеи
реформ и поддалась тем самым искушениям — страсти к наживе, мирской
суетности, которые призвана была искоренять по замыслу его основателей.
Еще хуже, что Анаклет имел еврейские корни; как напишет позднее Бернар
Лотарь, «не на пользу Христу, если отпрыск еврея займет престол Святого
Петра». Вопрос о происхождении Христа и святого Петра ему не пришел
на ум.
Анаклет, сидя в Риме, прекрасно понимал необходимость
международного признания. Однако если его соперник мог добиваться
поддержки лично, то сам он полагался на переписку, которая пока не
принесла ему особого успеха. Стремясь заручиться поддержкой Лотаря,
Анаклет пошел столь далеко, что отлучил Конрада от церкви, однако на
короля это не произвело впечатления — он даже не ответил на его
последующие послания. Во Франции к его легатам отнеслись
пренебрежительно. А теперь, когда до него дошли вести о все новых и
новых декларациях в пользу Иннокентия, Анаклет не на шутку
забеспокоился. Влияние оппозиции оказалось намного больше, чем он
ожидал. Она беспокоила его все больше, ведь теперь уже речь шла не о
владетельных князьях, благоволивших его врагу, но о самой церкви. В
течение предшествующих пятидесяти лет благодаря значительным успехам
клюнийской реформы и под влиянием Гильдебранда она превратилась в
сильный и сплоченный институт. Как грибы росли религиозные ордена, что
придавало ей эффективность и динамичность. Клюни при аббате Пьере
Достопочтенном, Премонтре при Норберте Магдебургском — том самом,
который убедил Лотаря оставить письма Анаклета без ответа, — и Сито
при Бернаре Клервоском представляли жизнеспособную, позитивную силу.
Все три монастыря выступили в защиту Иннокентия, и их поддержка была
равносильна поддержке всей церкви.
У Анаклета остался лишь один возможный способ действий: подобно
другим отчаявшимся папам прошлого, он обратился к норманнам. В
сентябре 1130 года, примерно в то время, когда собор в Этампе принял
решение в пользу Иннокентия, он отправился из Рима в Авеллино, где его
ожидал великий граф Сицилии Рожер II д'Отвиль. Рожер наследовал своему
отцу и тезке в 1101 году[111]. Первая высадка на Сицилии состоялась еще
сорок лет назад, и Рожер I превратил истерзанный бесконечными войнами
остров, население которого пребывало в страхе и отчаянии, где все пришло
в упадок после двух столетий безвластия, в политическое целое, обеспечил
мир и процветание, в условиях которых три народа (норманны, греки и
арабы) и три религии (католицизм, православие и мусульманство)
счастливо уживались друг с другом и в отношениях между ними царило
взаимное уважение и согласие. Его сын получил в наследство два
норманнских герцогства в Апулии и Калабрии в 1127 году, а на следующий
официально получил инвеституру от папы Гонория. Теперь, как он
объяснил Анаклету, его задачей являлось создать из трех владений единую
державу. Меньше чем королевством эта держава быть не может, и теперь
Рожер отчаянно нуждался в королевской короне.
Анаклет проникся к нему пониманием. Если, как это теперь
представляется вероятным, Рожер оказывался его единственным
союзником, то позиции последнего следовало укрепить как можно больше.
27 сентября в папском городе Беневенто Анаклет выпустил буллу, согласно
которой Рожеру и его наследникам даровалась корона Сицилии, Апулии и
Калабрии вместе с верховной властью над Капуей, «почтением» Неаполя
— намеренно двусмысленное выражение, поскольку Неаполь, до сих пор
формально независимый и связанный условными узами с Византией, не
мог быть папой кому-либо дарован, — и помощью Беневенто во время
войны. В обмен Рожер приносил вассальную присягу Анаклету как папе и
обещал ежегодно выплачивать дань в 600 скифати — сумма, эквивалентная
примерно 160 унциям золота.
Итак, на Рождество 1130 года король Рожер II Сицилийский прибыл на
свою коронацию в Палермо. В соборе его ожидали архиепископ и все
католические иерархи его государства вместе с виднейшими
представителями греческой церкви. Специальный представитель Анаклета,
кардинал Святой Сабины, совершил миропомазание; затем князь Роберт
Капуанский, первый из вассалов Рожера, возложил корону на его голову.
Теперь наконец Лотарь принял решение. Он высказался в пользу
Иннокентия. Среди всех правителей Европы сторону Анаклета продолжали
держать только трое: Давид I Шотландский, герцог Гильом Аквитанский и
король Рожер Сицилийский. Одного союза с последним было вполне
достаточно, чтобы папа потерял и ту незначительную поддержку со
стороны империи, на которую он еще мог рассчитывать, ибо по какому
праву мог папа, легитимный или нет, короновать норманнского короля-
выскочку, давая ему власть над землями, которые принадлежали империи?
После коронации Рожера не оставалось препятствий для выступления в
пользу Иннокентия, который не мог этого не понимать. Но даже теперь —
возможно, для того, чтобы спасти лицо или по каким-либо иным причинам
— Лотарь пытался ставить условия — в частности, чтобы право
инвеституры епископам с вручением им кольца и посоха, утраченное
империей девять лет назад, было возвращено ему и его преемникам.
Он не учел позиции аббата Клерво. Когда Иннокентий прибыл с
огромной свитой в Льеж, в марте 1131 года, чтобы принять оммаж короля,
Бернар был с ним. В такой ситуации он чувствовал свое превосходство.
Сойдя со своего места, Бернар учинил Лотарю безжалостный разнос перед
всем собранием, а затем обратился к нему с призывом отказаться от своих
притязаний и принести оммаж законному папе без всяких условий. Как
всегда, его слова — или, что более вероятно, сила его личности произвели
эффект. Это было первое столкновение Лотаря с Бернаром; непохоже,
чтобы кто-то разговаривал с ним когда-либо подобным образом. Он не
отличался слабостью духа, однако на сей раз инстинктивно почуял
непрочность своих позиций. Король уступил, формально подчинившись
Иннокентию и подкрепив это обещанием, которое для папы, вероятно,
имело куда большую ценность: привести его в Рим и самому прийти туда
во главе германской армии.

* * *

Прошло полтора года, прежде чем Лотарь выполнил свое обещание.


Неспокойная обстановка в Германии отсрочила его выступление; но к лету
1132 года стало ясно, что ключ к решению внутренних проблем — в как
можно более скором обретении императорской короны и того престижа,
который с нею связан. И в августе вместе со своей женой королевой
Рихензой Нордхаймской и отрядом, который едва превосходил по
численности вооруженный эскорт, он двинулся через горы в Италию.
Папа ожидал папу Лотаря у Пьяченцы, где тот и встретил его.
Иннокентий сумел добиться определенной поддержки у местного
населения; ожидалось, что имперская армия на последнем отрезке своего
пути вырастет до 2000 человек. Это было разочаровывающе мало, но все
же не постыдно. Чего не хватало прежде всего, так это поддержки с моря.
Пиза и в особенности Генуя, две крупнейшие морские республики, на
поддержку которых рассчитывал Иннокентий, думали тогда о Сардинии и
Корсике, за которые вели борьбу; без помощи этих государств имперские
войска имели мало шансов на победу, подвергнувшись атакам сицилийцев
с разных сторон. Тем временем начались осенние дожди, дороги быстро
превратились в трясину, и Лотарь решил отложить коронацию до весны. К
тому времени, возможно, удалось бы уговорить воюющие итальянские
республики урегулировать взаимные противоречия.
То, что это произошло, во многом является заслугой Бернара
Клервоского, который появился в Италии вскоре после Рождества; до марта
1133 года Бернар и Иннокентий то поносили генуэзцев и пизанцев, то
склоняли их к перемирию, а месяц спустя они возвратились в лагерь
Лотаря, готового к выступлению на Рим. Его армия, к несчастью, не
производила впечатления, однако имперские агенты сообщили, что король
Рожер полностью отвлечен на подавление восстания своих итальянских
вассалов и с его стороны серьезного сопротивления ожидать не приходится.
В последний день апреля без пяти минут император провел свои
войска перед церковью Сант-Аньезе-фуори-ле-Мура (церковь Святой
Агнессы за городскими стенами). Уже в течение нескольких дней в Риме
царили беспорядки. Пизанские и генуэзские корабли вошли в Тибр и
теперь угрожающе стояли под стенами. Их присутствие наряду с
преувеличенными слухами о размерах германской армии, надвигавшейся
на город, заставили многих римлян переметнуться на другую сторону.
Таким образом, ничто не мешало Лотарю и Иннокентию овладеть
значительной частью Рима. Представители рода Франджипани и их
сторонники, которые всегда были тверды в своей оппозиции Анаклету,
открыли ворота перед ними, и каждый устроил триумф перед своими
дворцами — король и королева перед старой резиденцией Оттона III на
Авентине, а папа — перед Латеранским дворцом.
Но правый берег Тибра с замком Святого Ангела по-прежнему прочно
удерживал в своих руках Анаклет, который отнюдь не собирался сдавать
его. Сознавая свою слабость, Лотарь предложил начать переговоры, но
ответ Анаклета оставался тем же, что и всегда: вопрос о спорных выборах
должен обсуждаться перед международным церковным трибуналом. Если
такой трибунал, должным образом сформированный, выскажется не в его
пользу, он примет его решение. Однако до этого момента он будет стоять в
Риме там, где стоит. Предоставленный самому себе, Лотарь, вероятно,
согласился бы принять это предложение. С его точки зрения, любой другой
вариант был лучше раскола — наличие соперников-пап могло привести к
появлению соперников-императоров, а такое развитие событий поставило
бы под вопрос надежность его собственных позиций. Но теперь к нему в
Риме присоединился Бернар; а там, где появлялся Бернар, вопрос о
компромиссе возникнуть не мог. Если Анаклета не удается поставить на
колени, его надо просто игнорировать. И поэтому не в соборе Святого
Петра, а в Латеранском состоялось восстановление Иннокентия на папском
престоле. И здесь, 4 июня 1133 года, со всеми подобающими церемониями
и в обстановке, где он мог повелевать, папа возложил на Лотаря корону
императора Запада, а на Рихензу — императрицы.
Второй раз за полстолетия один предполагаемый папа проводил
императорскую коронацию, в то время как другой, бессильный и
обозленный, сидел в одной или двух милях от него. После предыдущего
случая Григория VII спасло только прибытие (да и то не вполне
своевременное) Роберта Гвискара во главе 30-тысячного войска. Анаклет
знал, что с этой стороны ему ожидать нечего; король Сицилии хотя и
оставался верным его сторонником, был занят другими делами. К счастью,
спасать его не требовалось — антипапа мог не обладать какими-либо
силами, но ему не угрожала физическая опасность. Нападение
императорских войск с правого берега не представлялось возможным без
овладения двумя мостами, связывавшими Тибр с Тибрским островом; а все
подходы к ним эффективно контролировались из театра Марцелла,
являвшегося теперь главной цитаделью Пьерлеони. При таких
обстоятельствах император не имел ни сил, ни желания вести наступление.
В настоящий момент его ближайшие цели были достигнуты, и он думал
только о скорейшем возвращении в Германию. Через несколько дней после
коронации Лотарь и его армия выступили в поход, а пизанские и генуэзские
корабли возвратились по реке в открытое море.
Для папы Иннокентия уход Лотаря обернулся крупными
неприятностями. Оставшиеся у него сторонники начали немедленно
отпадать от него. Только Франджипани оставались лояльными, но они не
могли удержать Рим без посторонней помощи. К июлю агенты Анаклета
повсеместно возобновили свою деятельность, и золото вновь свободно
потекло в бездонные сундуки Пьерлеони. В августе Иннокентий
обнаружил, что ему вновь придется спасаться бегством. Он без лишнего
шума удалился из своей епархии — так же, как и три года назад — и
неспешно направился в Пизу, где мог обрести убежище.
Тем временем раскол углублялся. Теперь Лотарю стало ясно, что
антипапу не удастся вытеснить из Рима, пока его защищает король
Сицилии. Осенью 1135 года посольство византийского императора Иоанна
II Комнина прибыло ко двору Лотаря. У Иоанна имелись свои резоны для
устранения короля Рожера: Восточная империя никогда не отказывалась от
своих претензий на Южную Италию, а богатые византийские города
Далмации представляли собой заманчивую цель для нападений и грабежа,
от чего сицилийские морские капитаны удержаться не могли.
Теперь он предложил Лотарю щедрую финансовую поддержку для
полного и окончательного сокрушения общего врага.
Императора не нужно было долго уговаривать. Во многом благодаря
престижу, обретенному им в результате императорской коронации,
ситуация в Германии за последние два года улучшилась, и его соперникам
Гогенштауфенам пришлось подчиниться. На сей раз для него не составляло
труда собрать внушительную армию. Он не ожидал особых неприятностей
от Анаклета. Последняя оставшаяся у антипапы цитадель на севере
Италии, Милан, перешла в руки Иннокентия в июне, и сфера действия
раскола вновь ограничилась Сицилийским королевством и самим Римом. В
случае выхода Рожера из игры Анаклет остался бы без единого союзника,
ему пришлось бы подчиниться. Лотарь согласился принять предложение
Иоанна.

* * *
В разгар лета 1136 года армия Лотаря наконец-то собралась в
Вюрцбурге. Она сильно отличалась от того небольшого отряда, который
выступил с ним в поход на Рим в 1132 году. В первых рядах ехали зять
императора, герцог Генрих Гордый Баварский, и его старый враг и
соперник Конрад Гогенштауфен, которого Лотарь утвердил в правах на его
владения в обмен на обещание участвовать в предстоящей кампании.
Император мог похвастаться сопровождавшим его корпусом клириков, в
который входило не меньше пяти архиепископов, а также четырнадцати
епископов и аббатов. Когда все они достигли Болоньи, Лотарь разделил
армию на две части. Сам он собирался продолжать движение через Равенну
к Анконе, а оттуда проследовать вдоль побережья на юг, в Апулию. В это
время герцог Баварский с 3000 всадников и примерно 12 000 пехотинцев
должен будет наступать через Тоскану и папские владения, если получится
— восстановить власть Иннокентия в Риме и заручиться поддержкой
братии монастыря Монтекассино, прежде чем встретиться со своим тестем
в Бари в Троицын день.
План достаточно успешно выполнялся, и радостная, торжествующая
германская паства собралась в день Пятидесятницы, 30 мая 1137 года, в
церкви Святого Николая в Бари, чтобы прослушать благодарственную
мессу, которую служил сам папа, несмотря даже на то, что сицилийский
гарнизон по-прежнему удерживал цитадель города. По-видимому,
вызывало удивление то, что Рожер не пытался противодействовать силам
вторжения; однако король знал, что как бы далеко ни продвинулся Лотарь,
рано или поздно его оттеснят назад, как обычно и случалось с
наступающими армиями, причиной чего станут болезни, нестерпимая
летняя жара или необходимость добраться до Альпийских гор до того, как
они станут непреодолимыми после первых же снегопадов. Опыт прошлого
показал, что хотя экспедиции могут быть весьма удачными в течение
недолгого времени, однако после ухода войск достигнутые успехи редко
оказываются долговременными. По мнению Рожера, единственной
разумной тактикой было подталкивать императора к распылению сил и их
полному истощению.
События вскоре подтвердили его правоту. После капитуляции
гарнизона Бари, воинов которого он наказал, повелев повесить одних на
виселицах, расставленных по всему городу, а других бросив в море,
император решил прекратить всякое продвижение вдоль побережья. В
пользу этого говорило несколько соображений. Императору был уже
семьдесят один год[112], и он устал. Кроме того, ситуация неожиданно
приобрела нежелательный оборот. Отношения между германцами и
папским окружением быстро ухудшались: да и армия, которая уже десять
месяцев провела за пределами родины, жаждала возвратиться домой. В
том, что касалось Сицилии, Лотарь мог считать, что сохранил свою честь.
Он не сокрушил короля Сицилии так, как, надо полагать, хотел, однако он
нанес по нему такой удар, от которого тот долго не мог оправиться. В
трудном положении оказался папа Иннокентий. Хотя одной из целей
кампании было восстановление его власти в Риме, город старательно
обходили стороной, и престол Святого Петра оставался для него столь же
недосягаем, как и прежде. Теперь папе предстояло вести борьбу, опираясь
лишь на собственные силы.
Тем временем старый император, по-видимому, почувствовал, что
жизнь его подходит к концу. Хотя он двигался со всей быстротой, на какую
только была способна его измученная армия, ему удалось достичь
предгорий Альп только в середине ноября. Спутники уговаривали его
зазимовать здесь. Болезнь с каждым днем все больше брала верх над ним;
было бы глупо, указывали они, продолжать продвижение в столь позднее
время года. Однако Лотарь знал, что не может позволить себе ждать. По
всем признакам приближалась смерть, и он продолжал путь. Однако в
маленькой усадьбе Брейтенванг в Тироле силы покинули императора. Его
отнесли в бедную крестьянскую лачугу, и здесь 4 декабря 1137 года он
скончался.
Всего семь с половиной недель спустя Анаклет сошел в могилу вслед
за ним. Святой Бернар уже завязал контакты с сицилийским королем,
пытаясь убедить его отказать в поддержке антипапе. Однако смерть
Анаклета привела к окончанию раскола. Его преемник, принявший имя
Виктора IV (1138), отрекся от власти всего через несколько месяцев, и
Рожер, теперь свободный от обязательств, которые он раздавал в первые
семь лет своего царствования, не видел теперь причин продолжать вражду
со Святым престолом. Он официально признал Иннокентия и приказал
своим подданным сделать то же самое. Трудно сказать, мог ли он сделать
больше, однако Иннокентий по непостижимым причинам отказался от
примирения, и на заседании Латеранского собора 8 апреля 1139 года он
объявил, что возобновляет действие отлучения от церкви сицилийского
короля, его сыновей и тех из его епископов, которых рукоположил Анаклет.
Затем, что еще более непостижимо, он двинулся на юг из Рима со своим
старым союзником князем Робертом Капуанским и примерно тысячью
всадников. Вяло протекавшие переговоры закончились неудачей, что
расчистило путь открытой вражде. И близ маленького города Галуччо
сицилийская армия неожиданно нанесла удар. Роберт сумел спастись, а вот
Иннокентию повезло куда меньше. В тот вечер, 22 июля 1139 года, папа,
его приближенные и папская казна попали в руки короля: папство
претерпело величайшее унижение с тех пор, как Роберт Гвискар разгромил
армию Льва IX в битве при Чивитате восемьдесят шесть лет назад.
Всякий раз, когда папы принимали решение встретиться с норманнами
на поле боя, это оказывалось ошибкой. Как Лев вынужден был пойти на
соглашение с теми, кто взял его в плен, так и теперь Иннокентию пришлось
смириться с неизбежным. 25 июля в Миньяно он официально утвердил
Рожера в его королевских правах на Сицилию, а также признал его
верховную власть над всей Южной Италией до реки Гарильяно. Затем папа
отслужил мессу и покинул церковь уже свободным человеком. При
последовавшем затем подписании договора ему удалось сохранить то
немногое, что осталось от его чести; однако ничто не могло скрыть тот
факт, что для Иннокентия и его партии договор в Миньяно означал полную
или почти полную капитуляцию.

* * *

24 сентября 1143 года папа Иннокентий скончался в Риме. Его долгая


борьба с Анаклетом дорого обошлась ему. Даже его союзники испытывали
смешанные чувства. Коронованный им Лотарь выказал ему недостаточно
уважения, а Генрих Гордый и того меньше. Бернар Клервоский сохранял по
отношению к нему лояльность, однако, сознательно или нет, каждый раз
перехватывал у него инициативу. Окончательная победа Иннокентия стала
возможной только после смерти Анаклета; и почти сразу она обратилась в
пыль из-за разгрома при Галуччо. Он перенес это унижение настолько
безупречно, насколько вообще только мог, и принял условия, выдвинутые
сицилийским королем, но тот ему дурно отплатил за это. В течение года
Рожер вел себя высокомернее, чем прежде, к чему его подталкивали
воспоминания о нескольких годах раскола, когда он делал то, что ему
нравилось, и Анаклет не смел спорить с ним, — создавал новые диоцезы,
назначал новых епископов, не давал посланникам папы посещать его
королевство без королевского согласия и даже не разрешал католическим
клирикам подчиняться судебным вызовам папы в Рим.
Но даже это было еще не все. Более чем вековое движение за
республиканское самоуправление городов и общин Италии стало
нарастать. В самом Риме последующие папы и старая аристократия
почитали за благо уже одно то, что избежали общих поветрий, однако
недавний раскол ослабил их власть. В частности, Иннокентий никогда не
пользовался широкой популярностью. Как выходец из Трастевере, он
всегда считался менее римлянином, нежели Анаклет, и его считали гораздо
менее великодушным. Поэтому когда жители Вечного города услышали,
что он заключил сепаратный мир с их врагами на юге, то они
воспользовались случаем объявить о лишении папы светской власти,
восстановлении сената на Капитолии и провозглашении республики.
Иннокентий сопротивлялся по мере возможностей, однако он был уже
старым, вероятно, ему перевалило уже далеко за семьдесят, и эти усилия
надломили его. Через несколько недель он скончался.
Его похоронили в тяжелом порфировом саркофаге из замка Святого
Ангела, в котором, как считалось, прежде лежали останки императора
Адриана. Однако после катастрофического пожара, случившегося в начале
XIV столетия, его прах перенесли в церковь Святой Марии в Трастевере,
которую он сам восстановил перед самой смертью. Здесь, увековеченный
изображением на большой апсидной мозаике, он взирает на нас с конхи,
сжимая в руках церковь, а в его усталых, печальных глазах — удивительно
грустное выражение.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Папа-англичанин
(1154-1159)
За последующие десять лет в Риме сменилось не менее четырех пап.
Первый из них, Целестин II (1143-1144), ненавидел короля Рожера и все,
что тот поддерживал, а потому отказался ратифицировать договор в
Миньяно. Это было неразумной политикой, и проводил он ее достаточно
долго, прежде чем раскаяться в ней. Его представителям пришлось
смиренно явиться в Палермо, прежде чем он отошел в мир иной. Не более
счастлив оказался и его преемник, Луций II (1144-1145). Во время его
короткого понтификата римская община восстановила сенат как рабочий
орган, наделенный полномочиями выбирать магистратов и даже чеканить
собственную монету. В Риме вновь развернулась ожесточенная борьба. В
это время Луций неблагоразумно решил перейти в наступление, и в то
время как он руководил вооруженной атакой на Капитолий, в него попал
тяжелый камень. Смертельно раненного, его перенесли в старый
монастырь Святого Андрея на Целийском холме. Здесь он и скончался 15
февраля 1145 года, менее чем через год после вступления на престол.
Евгения III (1145-1153) избрали в тот же самый день, чтобы он
наследовал Луцию. Само его избрание, состоявшееся на территории,
подконтрольной Франджипани, прошло гладко, однако когда он попытался
пройти из Латеранского дворца в собор Святого Петра для совершения
процедуры инаугурации, он увидел, что члены коммуны преградили ему
путь, и через три дня Евгений бежал из города. В поспешности его бегства
не было ничего неожиданного; удивляло прежде всего то, что Евгения
вообще избрали. Бывший монах монастыря в Клерво и ученик святого
Бернара, он был человеком простодушным, мягким и уступчивым, то есть
скроен совсем не из того материала, из которого, как считали люди,
должны делаться папы. Даже сам Бернар, услышав весть о его избрании, не
стал скрывать своего неодобрения, написав всем членам курии:

«Да простит Бог вам то, что вы сделали!.. Какая причина или
резон заставили вас, когда верховный понтифик скончался,
броситься к простому селянину и наложить на него руки, когда
тот пытался бежать, вырвать из его рук топор, кирку или мотыгу
и возвести на престол?»

Самому Евгению он написал не менее выразительное: «Так Божий


перст возвышает нищего из праха и поднимает бедняка из гноища, что он
может воссесть с властителем и наследовать престол славы». Эта метафора
представляется неудачно подобранной, и то, что папа не стал выказывать
неудовольствие, свидетельствует о его мягкости и терпении; но Бернар, в
конце концов, был его духовным отцом, а кроме того, в ближайшие месяцы
Евгений нуждался в старом учителе более, чем когда бы то ни было за свою
жизнь, поскольку в это время призывал к проведению Второго крестового
похода.
Его необходимость обусловливалась падением христианского графства
Эдесса. Эдесса (ныне турецкий город Урфа) стал первым из основанных
крестоносцами государств в Леванте. Его создание приходится на 1098 год,
когда Болдуин Булонский оставил армию Первого крестового похода и
устремился на Восток, чтобы основать свое княжество на берегу реки
Евфрат. Он не остался там надолго, через два года наследовав своему брату
как король Иерусалимский. Однако Эдесса частично сохранила
независимость как христианское государство, пока в канун Рождества 1144
года ее не завоевала арабская армия под командованием Имада ад-Дина
Зенги, атабега Мосула. Новость о падении Эдессы повергла в ужас весь
христианский мир. Как случилось, что Крест менее чем через полстолетия
вновь уступил Полумесяцу? Разве эта катастрофа — не доказательство
гнева Божия?
Хотя Эдесса пала примерно за восемь недель до смерти папы Луция,
Евгений уже более шести месяцев пребывал на престоле, прежде чем его
официально уведомили о происшедшем и он стал думать о крестовом
походе. На первом месте здесь был вопрос о руководстве. Среди
властителей Запада он мог увидеть только одного подходящего кандидата.
Римского короля Конрада, еще не коронованного императорской короной,
отвлекали распри дома, в Германии; королю Англии Стефану связывала
руки гражданская война, которую он вел уже шесть лет; о Рожере
Сицилийском по ряду причин не могло идти и речи. Единственной
возможной кандидатурой оставался Людовик VII Французский.
Людовик не искал для себя ничего лучше. Он принадлежал к числу
тех, кто идет по жизни как паломник. Хотя ему исполнилось только
двадцать четыре года, от короля веяло угрюмым благочестием, из-за чего
выглядел он старше своих лет. Это раздражало его прекрасную и отважную
супругу Алиенору (иногда ее называют Элеонорой) Аквитанскую. В
Рождество 1145 года он объявил собравшимся вассалам о своем решении
принять крест. Их реакция была разочаровывающей, однако Людовик
остался непоколебим. Если король не смог зажечь их сердца крестоносным
огнем, он точно знал, кто это сможет сделать. Он послал за аббатом Клерво.
Бернару это дело было по сердцу. Несмотря на всю свою усталость, он
ответил на призыв с тем пылом, благодаря которому стал самым большим
духовным авторитетом в христианском мире. Бернар охотно согласился
обратиться к собранию, которое король созвал на следующую Пасху в
Везеле. Магия этого имени сразу же стала делать свое дело, и мужчины и
женщины со всех уголков Франции хлынули в этот маленький город.
Поскольку народу было слишком много, чтобы он поместился в соборе, на
склоне холма поспешно соорудили большую деревянную платформу. Здесь
в утро Вербного воскресенья, стоя рядом с королем, который повесил себе
на грудь в знак принятого решения крест, присланный ему папой Евгением,
Бернар начал главную речь в своей жизни.
Текст его проповеди до нашего времени не сохранился. Источники
сообщают, что его голос разносился надо всем полем «подобно небесному
органу» и что когда он говорил, люди в толпе, поначалу хранившие
молчание, начали кричать, требуя креста и для себя. Множество их,
сделанных из грубой ткани, были заранее приготовлены для раздачи. А
когда запас истощился, аббат сбросил с себя рясу и начал рвать ее на
полосы, чтобы наделать еще крестов. Другие последовали его примеру, и
до самой ночи он и его помощники продолжали изготавливать их.
Это был удивительный успех. Никто другой в Европе не смог бы
добиться чего-либо подобного. И все-таки, как показали вскоре события,
лучше, если бы этого не произошло. Второй крестовый поход обернулся
бесславным поражением. Во-первых, крестоносцы решили атаковать
Дамаск — единственный арабский город в Леванте, враждебный Зенги. Как
таковой он мог и должен был стать бесценным союзником для франков.
Атаковав Дамаск, они превратили его в орудие врага. Во-вторых, они
разбили лагерь у восточной стены, где не было тени и воды. В-третьих, они
утратили мужество. 28 июля 1148 года, уже через пять дней после начала
кампании, король Людовик отдал приказ отступать.
Ни один уголок Сирийской пустыни не влияет на настроение столь
угнетающе, как темносерое, безликое море песка и базальта,
простирающееся между Дамаском и Тивериадой. Отступление
происходило в самый разгар арабского лета, когда безжалостное солнце и
знойный пустынный ветер жгли им лица, конные арабские лучники
совершали беспрестанные налеты, оставляя на местах своей
отвратительной охоты мертвых людей и лошадей, и крестоносцы не могли
не испытывать тяжелое чувство отчаяния. Они несли огромные людские и
материальные потери. Но хуже всего был позор. Проведя в пути большую
часть года, зачастую в условиях смертельной опасности, претерпевая
страшную жажду, голод и болезни, сильные перепады жары и холода,
некогда прославленная армия, которая собиралась отстаивать идеалы
христианского Запада, отступилась от начатого всего через четыре дня, не
отвоевав ни пяди мусульманской территории. Это было крайнее унижение,
которого не забудут ни они сами, ни их враги.

* * *

Тем временем у папы Евгения было немало своих трудностей, с


которыми приходилось разбираться. Наибольшее беспокойство вызывала
политическая ситуация в Риме, где республиканское движение, в борьбе с
которым погиб его предшественник, продолжало нарастать, подогреваемое
учением монаха-августинца из Ломбардии, чье влияние в городе росло чуть
ли не по дням.
Его имя — Арнольд Брешианский. В юности он учился в парижских
школах — вероятно, в Нотр-Даме при Абеляре, где он глубоко проникся
новыми идеями схоластики — учения, адепты которого вместо
мистического подхода к духовным вопросам склонялись в пользу логики и
рационализма. Для средневекового папства радикальные идеи такого рода
казались весьма разрушительными. Однако у Арнольда они сочетались с
менее приятными вещами — пламенной ненавистью к светской власти
церкви. Для него выше всего было (и должно было быть) государство;
гражданское право, основанное на законах Древнего Рима, должно
преобладать над каноническим. Папе надлежит избавиться от мирской
роскоши, отказаться от власти и привилегий и возвратиться к бедности и
простоте ранних отцов церкви. Только так церковь может восстановить
связь с низшими слоями паствы. Как писал Иоанн Солсберийский:
«Самого Арнольда часто можно было услышать на Капитолии и на
различных многолюдных собраниях. Он уже принародно обвинял
кардиналов, утверждая, что их коллегия, члены которой одержимы
гордыней, алчностью, лицемерием и бесстыдством, не церковь Божия, а
логово воров и пристанище торгашей… Даже сам папа не тот, за кого себя
выдает: он не столько блюститель душ, сколько кровопийца,
утверждающий свою власть огнем и мечом, мучитель церквей и
притеснитель невинных, действия которого обусловлены исключительно
желанием удовлетворить свою похоть и залезть в чужие сундуки ради
наполнения собственных».

* * *

Естественно, папство сопротивлялось. Столь же естественно, что оно


использовало в качестве своего главного защитника аббата Клерво.
Впоследствии, уже в 1140 году, Арнольда осудили вместе с его старым
учителем Абеляром на соборе в Сансе и изгнали из Франции. К 1146 году,
однако, он возвратился в Рим; и римский сенат, вдохновленный его пылким
благочестием и видя в его идеях нечто тождественное их собственным
республиканским устремлениям, встретил его с распростертыми
объятиями. Желая, видимо, сделать уступку республиканским чувствам
римлян, папа снял с Арнольда отлучение и повелел ему провести остаток
жизнь в покаянии. Однако это не слишком увеличило популярность папы.
Весной 1147 года в сопровождении кардиналов и других членов курии он
отправился во Францию, чтобы благословить приготовления ко Второму
крестовому походу. Здесь и в Германии его встречали со всевозможными
почестями, и, казалось, только в Риме его поносили. Вернувшись в Италию
в следующем году и обнаружив, что Арнольд неистовствует, как и прежде,
понтифик вновь отлучил его от церкви, однако не попытался в тот момент
возвратиться в город.
Королева Алиенора сопровождала своего мужа Людовика VII во время
крестового похода. Это отнюдь не укрепило их брак. Алиенора не делала
секрета из того, что ее мрачный супруг надоел ей до отвращения, и
вступила в связь со своим дядей Раймундом Антиохииским, который, как
все подозревали, явно вышел за рамки родственных отношений. Когда она
и Людовик высадились в Италии по возвращении из Леванта, то едва
разговаривали друг с другом. Они обратились к папе Евгению в Тускулуме,
ближайшем к Риму городе, где он мог чувствовать себя в безопасности.
Евгений был приветливым, добросердечным человеком, которому очень не
нравилось видеть, что люди несчастливы. И зрелище королевской четы,
подавленной и провалом крестового похода, и крахом их брака, причинило
ему глубокое страдание. Иоанн Солсберийский, который служил в это
время при Папской курии, оставил любопытный и весьма трогательный
рассказ о попытке папы примирить Людовика и Алиенору:
«Он повелел, чтобы никто под угрозой анафемы ни слова не
говорил против их брака и что он не может быть расторгнут ни
под каким предлогом. Это решение вполне удовлетворяло короля,
поскольку он страстно, почти по-детски любил королеву. Папа
предоставил им для сна ту самую постель, которую украшали
принадлежавшие ему самому бесценные покровы. И ежедневно
во время их недолгого посещения он старался дружескими
беседами восстановить любовь между ними. Он осыпал их
дарами. И когда наступило время их отъезда, он не мог сдержать
слез».

Эти слезы, по-видимому, лились оттого обильнее, что папа осознавал


тщетность своих усилий. Если бы Евгений получше знал Алиенору, то с
самого начала увидел бы, что она уже приняла решение. Какое-то время
она была готова поддерживать видимость, сопровождая супруга в Рим, где
их сердечно приняли в сенате и где Людовик, по своему обыкновению,
простирался во всех главных святилищах. И вот они, преодолев Альпы,
снова в Париже. До окончательного расторжения их брака по причине
кровосмешения оставалось еще два с половиной года — святой Бернар
убедил Евгения изменить прежнюю позицию. Однако она все еще была
молода и находилась лишь в самом начале своей удивительной жизни, во
время которой, став женой одного из величайших английских королей и
матерью двух наихудших, оказывала влияние на ход европейской истории
более половины столетия.

* * *

В декабре 1149 года при поддержке отряда сицилийских воинов папа


Евгений в последний раз возвратился в Рим, но это ничего ему не дало;
атмосфера открытой враждебности побудила его вновь покинуть город.
Затем он вступил в переписку с королем Конрадом. Как он знал, римская
община предлагала Конраду прибыть в Рим и сделать его столицей
Римской империи нового образца, от чего король вряд ли откажется, если
приедет в Рим на коронацию. Однако Конрад этого не сделал. Он скончался
в феврале 1152 года, прежде чем успел получить приглашение папы. У
Евгения не оставалось иного выбора, кроме как надеяться на помощь
племянника и наследника Конрада, Фридриха Гогенштауфена, известного
как Барбаросса.
Тридцатидвухлетний Фридрих казался своим современникам-немцам
чем-то уникальным в среде тевтонского рыцарства. Высокий и
широкоплечий, скорее привлекательный, нежели красивый, с глазами, столь
ярко сверкавшими под шапкой густых рыжих волос, что, как пишет один из
хронистов, казалось, будто он всегда готов рассмеяться. Но за добродушной
внешностью скрывалась железная воля, способность полностью отдаться
выполнению одной цели. Фридрих никогда не забывал, что он — потомок
Карла Великого и Отгона Великого, и не делал секрета из того, что желает
возродить империю во всей ее былой славе.
Фридрих немедленно ответил папе, предложив заключить договор,
который регулировал бы их отношения в будущем. Соответствующее
соглашение было подписано в Констанце. По его условиям Фридрих
обещал отдать римлян под власть папы, тогда как Евгений обещал
короновать его, когда тому будет удобно. Однако церемония опять-таки не
состоялась так, как это планировалось, — на сей раз по причине смерти
Евгения, который скончался в Тиволи в июле 1153 года. Хотя последний не
был великим папой, он все же продемонстрировал твердость характера,
которую на момент его избрания подозревали в нем немногие. Подобно
многим предшественникам, ему пришлось потратить много денег, чтобы
купить поддержку римлян, однако сам он всегда оставался неподкупен. Его
скромность и доброта снискали ему такие любовь и уважение, которые
нельзя было купить за золото. До самой смерти он продолжал носить под
облачением понтифика белую одежду цистерцианского монаха из грубой
ткани. Его преемник, уже очень пожилой Анастасий IV (1153-1154),
пережил свои выборы всего на восемнадцать месяцев. Ему наследовал
человек, которому было суждено создать куда более серьезную угрозу, —
англичанин Николас Брейкспир, принявший имя Адриана IV (1154-1159).
Когда состоялась инаугурация (она прошла 4 декабря 1154 года),
Адриану было около пятидесяти пяти. Он вырос в Сент-Олбансе, но,
отказавшись по определенным причинам вступить в местный монастырь, в
возрасте чуть старше детского он самостоятельно отправился во Францию.
Там он вступил в общину каноников ордена Святого Руфа в Авиньоне и в
конце концов стал ее настоятелем, снискав себе репутацию сурового
поборника дисциплины. По возвращении в Англию благодаря своему
красноречию и способностям — и, возможно, из-за своей выдающейся
внешности — он был замечен папой Евгением. К его удаче, папа был
убежденным англофилом; он как-то сказал Иоанну Солсберийскому, что
считает англичан очень подходящими для выполнения тех дел, которые им
поручают, и потому предпочитает их всем другим народам — за
исключением тех случаев, добавил он, когда легкомыслие берет верх над
ними. Однако непохоже, чтобы легкомыслие было одним из качеств,
присущих Николасу. В 1152 году его отправили в качестве папского легата
в Норвегию, чтобы реорганизовать и реформировать церковь
Скандинавских стран. Через два года он возвратился, выполнив свою
миссию настолько старательно, что после смерти Анастасия, случившейся
в следующем декабре, энергичного, полного сил англичанина единодушно
избрали его преемником.
Невозможно было сделать более мудрый выбор, ибо и энергия, и силы
требовались до чрезвычайности. Когда Адриан принимал сан, Фридрих
Барбаросса уже переходил через Альпы, чтобы начать свою первую
итальянскую кампанию. По прибытии в Рим он собирался добиваться
своей императорской коронации; однако даже если это и удалось бы, то
маловероятно, что папа когда-либо смог бы доверять ему как союзнику
Действительно, не скрывавший своих абсолютистских устремлений
Фридрих не мог вызывать у Святого престола ничего, кроме постоянного
беспокойства. Пока же более Адриана тревожила ситуация в самом Риме,
где Арнольд Брешианский вновь стал истинным хозяином. Папа Евгений,
аскет, который, возможно, сам втайне испытывал симпатии к Арнольду,
позволил ему вернуться; папа Анастасий остался глух к его громовым
речам. Однако папа Адриан был человеком совсем иного склада. Когда во
время инаугурации он обнаружил, что сторонники Арнольда преградили
ему путь к собору Святого Петра и Леонинским воротам, то для начала
просто приказал агитатору покинуть Рим; но когда Арнольд, чего и
следовало ожидать, не обратил на его слова внимания и даже позволил
своим приверженцам напасть на пользовавшегося уважением кардинала
Гвидо из Санта-Пруденциана, в то время как тот, направляясь в Ватикан,
шел по виа Сакра, папа и разыграл свою козырную карту. В начале 1155
года впервые за всю историю христианства он наложил интердикт на весь
город Рим.
Это представляло собой акт удивительного мужества. Чужеземец,
который был папой всего несколько недель и мог рассчитывать лишь на
небольшую народную поддержку или не мог рассчитывать на нее вообще,
он осмелился одним махом закрыть все церкви Рима. Исключение Адриан
сделал для крещения младенцев и отпущения грехов умирающим. Все
прочие священнодействия и церемонии были запрещены. Мессы не
служились, браки не заключались; тела почивших не могли быть погребены
в освященной земле. Во времена, когда религия являлась неотъемлемой
частью жизни любого человека, эффект такой моральной блокады был
неизмерим. Кроме того, приближалась Пасха. Перспектива того, что
величайшее торжество христианского года останется не отпразднованным,
выглядела довольно безрадостно. Но без ежегодного притока паломников,
что являлось одним из главных источников доходов города, она выглядела
еще безрадостнее. Какое-то время народ продолжал упорствовать; однако в
субботу Светлой седмицы люди наконец не выдержали и отправились на
Капитолий. Сенаторы видели, что их постигло поражение. Арнольда и его
сторонников изгнали. Интердикт был отменен. В храмах вновь зазвонили в
колокола. И в воскресенье, как он и собирался, папа Адриан отпраздновал
Пасху в Латеранском соборе.
Тем временем Фридрих Барбаросса справил праздник в Павии, где в
тот же день короновался железной короной, как то было принято у
лангобардов. Его последующее продвижение через Тоскану оказалось
столь быстрым, что его восприняли в Римской курии как угрожающее.
Обращение Генриха IV с Григорием VII семьдесят лет назад еще не
забылось, и несколько старых кардиналов, возможно, еще до сих пор
помнили, как в 1111 году Генрих V наложил руки на папу Пасхалия в
соборе Святого Петра. Все новые слухи ходили о короле римлян, и ничто в
них не свидетельствовало о том, что он не способен на подобное
поведение. Неудивительно, что в курии начали беспокоиться.
Адриан поспешно выслал на север, в императорский лагерь, двух
кардиналов. Они обнаружили его в Сан-Квирико, близ Сиены, где им
оказали теплый прием. Затем они обратились с просьбой, чтобы он в знак
доброй воли помог схватить Арнольда Брешианского, который нашел
убежище у одного из местных баронов. Фридрих охотно согласился. Он
ненавидел радикальные взгляды Арнольда почти так же сильно, как и сам
Адриан, и был рад возможности проявить власть. Фридрих отправил отряд
воинов к замку и захватил одного из баронов, собираясь держать его в
качестве заложника до тех пор, пока не будет выдан сам Арнольд. Беглеца
немедленно передали в руки папских властей. И ободренные кардиналы
взялись за решение новой задачи: подготовку первой (и принципиально
важной) встречи между королем и папой.
Встреча состоялась 9 июня 1155 года на Кампо-Гроссо, близ Сутри.
Началось все достаточно благоприятно. Адриан в сопровождении большой
группы германских баронов, отправленных навстречу Фридрихом, чтобы
приветствовать папу, важно проехал к императорскому лагерю. Однако
потом началось смятение. В этот момент король, согласно обычаю, должен
был подойти к папе, чтобы вести его коня под уздцы и держать стремя,
когда всадник будет спешиваться; он этого не сделал. Какое-то мгновение
казалось, что Адриан колеблется. Затем он сошел с коня сам и медленно
направился к трону, который приготовили для него, и воссел на него.
Теперь наконец Фридрих выступил вперед, поцеловал ноги папы и встал,
чтобы принять традиционный ответный поцелуй мира; однако на сей раз
воздержался Адриан. Король, заметил он, отказал ему в службе, которую
его предшественники всегда выполняли по отношению к верховному
понтифику. До тех пор, пока это упущение не будет исправлено, поцелуя
мира не будет.
Фридрих возразил, что не должен выполнять обязанности папского
конюха, однако Адриан не собирался отступать. Он знал, что за тем, что
казалось мелкой деталью протокола, стоит нечто неизмеримо более важное
— публичный акт неповиновения, который подрывает самую суть
отношений между империей и папством. И тут Фридрих неожиданно
уступил. Он приказал перенести свой лагерь немного дальше на юг. И
здесь, утром 11 июня, повторились события, имевшие место два дня назад.
Король вышел, чтобы встретить папу, взял его коня под уздцы и затем,
крепко держа стремя, помог ему сойти на землю. Вновь Адриан сам воссел
на трон; поцелуй мира был, как и полагалось, возвращен, переговоры
начались.
Адриан и Фридрих никогда полностью не доверяли друг другу; однако
для того, чтобы дискуссия оказалась результативной, они вели себя
достаточно дружелюбно. Согласованные в Констанце условия были
утверждены. Стороны обязались не вступать в сепаратные переговоры с
Византией, Сицилийским королевством или римским сенатом. Фридрих
должен был защищать интересы папы, а Адриан в обмен обещал отлучать
от церкви всех врагов империи, которые после трех предупреждений будут
упорствовать в своем противостоянии ей. Оба затем вместе отправились в
Рим.

* * *

Со стороны папства препятствий для императорской коронации более


не существовало. Однако эта церемония не совершалась с тех пор, как в
Риме установилась коммуна. Как теперь встретит Рим своего будущего
императора? Этот вопрос оставался открытым, и недавние действия
Фридриха против Арнольда Брешианского могли создать большие
затруднения. Но он и Адриан недолго пребывали в беспокойстве. Они все
еще находились на некотором расстоянии от города, когда их встретила
депутация, отправленная сенатом, чтобы приветствовать их и изложить им
свои условия, на которых они готовы принять обоих. Оратор делегации
начал произносить покровительственным тоном напыщенную речь,
доказывая, что Рим один создал империю такой, какой она была, и что
поэтому император должен подумать о своих моральных обязательствах
перед городом — обязательствах, которые включали в себя клятвенные
гарантии сохранения свобод и выплату ex gratia — добровольно 5000
фунтов золота.
Оратор вовсю продолжал говорить, когда Фридрих прервал его, указав
ему, что вся древняя слава Рима и его традиции теперь вместе с самой
империей перешли к Германии. Он явился только для того, чтобы требовать
принадлежащего ему по праву Он, разумеется, защитит Рим, если
возникнет необходимость, однако не видит надобности в каких-либо
формальных гарантиях. Что касается денежного дара, то он сделает его
когда и где сочтет нужным. Его спокойная уверенность озадачила делегата.
Пробормотав, что им надо возвратиться в столицу за инструкциями, они
удалились. Как только послы ушли, папа и король тотчас стали
советоваться. Адриан, хорошо зная сенат, не сомневался, что можно
ожидать неприятностей. Он советовал не мешкая отправить отряд воинов,
чтобы уже к ночи занять Леонинские ворота. Даже в случае такой
предосторожности, указывал он, опасность не будет ликвидирована
полностью. Если они хотят избежать кровопролития, то им обоим
надлежит действовать быстро.
Была пятница 17 июня 1155 года. Ситуация требовала
безотлагательных мер, так что Адриан даже решил не ждать воскресенья,
поскольку хотел, чтобы все прошло без накладок. Между тем Фридрих в
субботу на рассвете отправился верхом с Монте-Марио и вступил в Рим
через Леонинские ворота, уже занятые его войсками. Папа же, который
прибыл на час или два раньше, ожидал его на ступенях собора Святого
Петра. Они вошли в храм вместе, за ними проследовало множество
германских рыцарей. Адриан сам отслужил мессу; и здесь, на могиле
апостола, он поспешно препоясал Фридриха мечом Святого Петра и
возложил на его голову императорскую корону. Вскоре после окончания
церемонии император, не снимая короны с головы, возвратился на коне в
лагерь, находившийся за пределами стен, а его огромная свита шла пешком.
Тем временем папа укрылся в Ватикане, ожидая дальнейших событий.
Было только девять часов утра, и сенат заседал на Капитолии, чтобы
решить, как лучше всего воспрепятствовать коронации, когда пришло
известие, что она уже свершилась. Взбешенные тем, что их обманули и
переиграли, они схватились за оружие. Вскоре одна толпа повалила через
мост Сант-Анджело к Леонинским воротам, в то время как другая, перейдя
через реку вниз по течению у острова на Тибре, направилась на север через
Трастевере. Днем стало еще жарче. Немцы, утомленные ночным маршем и
напряжением последних часов, хотели поспать и повеселиться. Вместо
этого им приказали вновь готовиться к сражению. Фридрих вторично
вступил в Рим, но на сей раз уже не в одежде для коронации. Теперь на нем
были доспехи.
Остаток дневного времени и весь вечер продолжался бой. Ночь
наступила раньше, чем воины императора загнали повстанцев за последний
из мостов. Потери с обеих сторон были тяжелы. Епископ Оттон
Фрейзингенский, вероятно, являвшийся свидетелем этих событий,
сообщает, что у римлян погибли или утонули в Тибре почти 1000 человек и
еще 600 попали в плен. Сенат дорого заплатил за свое высокомерие. Однако
императору его успех тоже достался недешево. Победа не дала ему
возможности даже вступить в древний город, прежде чем благодаря
взошедшему следующим утром солнцу стало видно, что мосты через Тибр
блокированы, а ворота забаррикадированы. Ни он, ни его армия не были
готовы к осаде; жаркое римское лето, которое в течение полутора столетий
раз за разом подрывало боевой дух армий завоевателей, и теперь стало
наносить урон неприятелю, терявшему людей из-за вспышек малярии и
дизентерии. Единственным разумным выходом из ситуации оставалось
начать отступление, и поскольку Ватикан не мог долгое время обеспечивать
безопасность папе, взять его и членов курии с собой. 19 июня Фридрих
снялся с лагеря и повел свою армию к Сабинским горам. Месяцем позже он
возвратился в Германию, оставив беспомощного Адриана в Тиволи.
История коронации Фридриха Барбароссы почти рассказана, но кое-
что еще осталось. Помимо императора, который был коронован, и папы,
который его короновал, следует помнить о третьем персонаже, который,
хотя и отсутствовал в Риме в решающий день, оказывал не меньшее
влияние на ход событий, чем двое первых. Нет данных о том, чтобы сказать
точно, где и когда состоялась казнь Арнольда Брешианского. Мы лишь
знаем о том, как он встретил смерть. Осужденный церковным трибуналом
по обвинению в ереси и мятеже, он сохранял твердость до самого конца и
спокойно, без тени страха шел к эшафоту. И когда Арнольд преклонил
колени для последнего причастия, то, как нам сообщают, палачи сами не
могли сдержать слез. Тем не менее они его повесили. Затем тело
казненного разрубили и сожгли. Наконец, чтобы его останки не стали
объектом почитания со стороны народа, прах выбросили в Тибр. Для
мученика, заблуждавшегося или нет, не могло быть большей чести.

* * *

Тем временем папа Адриан чувствовал себя преданным. Его южные


границы подверглись нападению со стороны короля Сицилии
Вильгельма[113], и он надеялся, что в соответствии с условиями соглашения
в Констанце новоиспеченный император выступит против сицилийцев. Сам
Фридрих вполне готов был бы сделать так, если бы мог повести за собой
своих рыцарей. Однако они решили оставить юг и возвратиться в
Германию, и он знал, что не сможет заставить их поступить иначе.
Лишенный друзей, одинокий, не имеющий возможности возвратиться
в Рим со времени коронации Фридриха, Адриан вместе с членами курии
провел зиму в Беневенто. Насколько это касалось его, император, его
единственная надежда, оказался не слишком-то силен. Тем временем
обстановка на юге стремительно ухудшалась. Король Вильгельм, преодолев
сопротивление византийцев и собственных мятежных подданных, двинулся
маршем к границам папских владений. При его приближении Адриан
отослал большинство своих кардиналов в Кампанию — в основном ради
обеспечения их безопасности, но, возможно, имелись и другие
соображения. Он понимал, что теперь ему надо договариваться с
Вильгельмом. Упрямые кардиналы погубили немало возможностей
компромисса в прошлом. И если теперь он хочет спасти хоть что-то, пока
не произошла катастрофа, ему необходима максимальная свобода в ведении
переговоров.
Как только авангард сицилийской армии показался на холмах, папа
отправил своего канцлера, Роланда Сиенского, и двух других кардиналов,
чтобы приветствовать короля и от имени святого Петра предложить
прекратить дальнейшую вражду Их приняли, как и полагалось, весьма
почтительно, и в Беневенто начались официальные переговоры. Дело
продвигалось с трудом. Сила была на стороне сицилийцев, и они
выдвигали жесткие условия, однако папская сторона сражалась за каждую
пядь. Соглашения удалось достичь только 18 июня 1156 года. Вильгельм
признал права папы на значительно большую территорию, нежели когда-
либо, в обмен на выплату ежегодной дани. Со своей стороны он признал
папу своим феодальным сюзереном, однако не было никаких сомнений,
какая сторона больше от этого выигрывала. Достаточно посмотреть, каким
языком папа выражает в документе свое согласие:
«Вильгельм, славный король Сицилии и возлюбленнейший
сын во Христе, блистательнейший в своих богатстве и
свершениях среди всех королей и выдающийся муж сего века,
слава имени которого дошла до крайних пределов земли по
причине Вашей непоколебимой справедливости, мир, который
Вы возвратили своим подданным, и страх, который Ваши
величайшие деяния вселили в сердца всех врагов Христова
имени…».

Даже если сделать скидку на традиционные литературные гиперболы


того времени, трудно себе представить, что Адриан ставил подпись под
таким документом, не испытывая унижения. Он был папой всего
восемнадцать месяцев, однако уже познал горечь одиночества,
предательства и изгнания, и даже его широкие плечи начали уставать.
Теперь он появляется перед нами совершенно в ином свете, нежели тогда,
когда он наложил на Рим интердикт или проявил свою волю, когда имел
дело с Фридрихом всего двенадцать месяцев назад. Возможно, лучше всех
описал его настроение Иоанн Солсберийский:

«Я призываю господина [моего] Адриана в свидетели, что


никто не был несчастнее римского понтифика и никто не попадал
в более тягостное положение, нежели он… Он утверждает, что
папский престол усеян шипами, что его мантия изобилует иглами
столь острыми, что это тяготило бы и угнетало [даже] самые
широкие плечи… и что не побойся он пойти против воли
Господа, то никогда не покинул бы родную Англию».

Легко себе представить ярость Фридриха Барбароссы, когда он узнал о


соглашении в Беневенто. Разве Адриан не дал ему персональное
обязательство, что не будет заключать сепаратное соглашение с королем
Сицилии? Разве он не подписал договор о мире и дружбе — более того,
договор, по которому он не только признавал претензии Вильгельма на
корону, но и даровал ему в церковных делах привилегии, намного
превосходившие те, какими пользовался сам император? По какому праву
Адриан так щедро раздавал другим имперские территории?
Прошло совсем немного времени, и его худшие опасения
подтвердились. В октябре 1157 года он созвал имперский съезд в
Безансоне. Представители съехались в город отовсюду: из Франции и
Италии, из Испании и Англии и, конечно, от папы. Однако эффект от всех
мероприятий Фридриха оказался несколько подпорчен, когда в присутствии
папских легатов было зачитано послание, которое они привезли с собой от
своего повелителя. Вместо обычных приветствий и поздравлений папа
выбрал этот момент из всех возможных для того, чтобы излить свои
жалобы в самых сильных выражениях. На пожилого архиепископа
Лундского во время путешествия по территории империи напали
разбойники, отобрали все, что у него было, и пленили его самого ради
получения выкупа. Этот возмутительный случай был серьезен уже сам по
себе, однако он усугублялся еще и тем, что император, хотя и знал о
случившемся во всех деталях, не принял никаких мер к тому, чтобы по
справедливости взыскать с виновных[114]. Говоря о более общих предметах,
Адриан намекнул императору о своей благосклонности, напомнив, в
частности, о получении Фридрихом короны из рук папы и добавив —
вероятно, в шутливо-покровительственном тоне, — что он надеется в
будущем оказать ему другие благодеяния.
Мы уже никогда не узнаем, сознательно ли папа говорил о своем
феодальном сюзеренитете. К несчастью, он использовал два слова —
conferre и beneficiay — которые являлись техническими терминами,
использовавшимися для обозначения пожалования фьефа сюзереном
вассалу. Для Фридриха это было уже слишком. Если из письма следовало (а
это, похоже, и подразумевалось), что он владеет Священной Римской
империей по милости папы точно так же, как мелкий барон может владеть
парой полей где-нибудь в Кампании, то не могло идти и речи о дальнейшем
сотрудничестве с ним. Собравшиеся в Безансоне германские князья
разделяли его возмущение; и когда папский канцлер кардинал Роланд
вежливо ответил на заданный ему соответствующий вопрос вопросом же,
от кого же Фридрих держит империю, как не от папы, это вызвало
всеобщее возмущение. Пфальцграф Баварский Оттон фон Виттельсбах
рванулся вперед с мечом в руке; лишь немедленное вмешательство самого
императора предотвратило инцидент, по сравнению с которым несчастье,
случившееся с архиепископом Лундским, показалось бы чем-то
заурядным[115]. Когда Адриан услышал о том, что произошло, он написал
Фридриху другое послание, составленное на сей раз в более умеренных
выражениях и доказывающее, что его слова были неправильно
истолкованы. Император принял его объяснения. Хотя вряд ли Фридрих
всерьез поверил ему, однако открытого разрыва с папством он не хотел. Тем
не менее bagarre[116] в Безансоне, как это мог видеть всякий, представляла
собой лишь внешний признак куда более глубоких расхождений между
папой и императором — столь серьезных, что не оставалось никакой
надежды преодолеть их дипломатическими средствами. Те дни, когда
всерьез было можно говорить о двух мечах христианства, прошли с тех
пор, когда Григорий VII и Генрих IV объявляли друг друга низложенными и
обрушивали один на другого проклятия почти сто лет назад. Никогда
больше не могут их преемники смотреть на себя как на две стороны одной
медали. Каждый из них должен был теперь заявлять о своих правах на
верховенство и защищать оное по необходимости в борьбе с другим. Когда
это приводило к столкновению таких характеров, как у Адриана и
Фридриха, то рокового момента долго ждать не приходилось. Однако
истинной причиной разногласий являлись не их личные качества, а те
институты, которые они представляли. Правда, пока оба они были живы,
отношения между ними, усугубляемые массой различных мелочей,
действительных и мнимых, становились все более натянутыми; но только
после смерти того и другого конфликт перерос в открытую войну.
Договор в Беневенто, как оказалось, имел гораздо большее значение,
чем это могли думать в момент подписания те, кто его заключал. Для
папства он освящал новый политический подход к европейским делам, и
оно следовало ему к своей выгоде в течение последующих двадцати лет.
Сам Адриан постепенно пришел к тому, чтобы принять то, к чему всегда
должен был относиться с подозрением: император не столько друг, с
которым можно время от времени ссориться, сколько враг, с которым надо
как-то уживаться. Его соглашение с королем Вильгельмом дало ему нового
сильного союзника и позволило занять более жесткую позицию в
отношениях с Фридрихом, чем это было бы возможно в иных условиях, —
свидетельством этому стало его послание в Безансон.
В папских кругах столь радикальная перемена политики поначалу
столкнулась с оппозицией. Многие видные члены курии оставались
сторонниками империи и отрицательно относились к сицилийскому
королю; и новости об условиях соглашения в Беневенто вызвали почти
такой же ужас в Священной коллегии, как и при дворе императора. Однако
постепенно настроение стало склоняться в пользу Вильгельма. Одной
причиной этого была заносчивость Фридриха, как это продемонстрировали
события в Безансоне и подтвердили некоторые инциденты до и после него.
Кроме того, союз с сицилийским королем являлся уже свершившимся
фактом; противиться ему и дальше было бесполезно. Вильгельм же со
своей стороны казался вполне искренним. По совету папы он заключил мир
с Константинополем. Он был богат, могуществен и, как некоторые из их
преосвященств могли засвидетельствовать (если бы захотели),
великодушен.
И теперь Фридрих Барбаросса отправился грабить и разорять города
Ломбардии, и Италию захлестнула волна ненависти к империи. Свою роль
здесь, конечно, играл страх: когда император покончит с Ломбардией, что
помешает ему заняться Тосканой, Умбрией и даже самим Римом? Только
союз, заключенный между папой-англичанином и королем-норманном.
Весной 1159 года последовал первый крупный контрудар по Фридриху,
который можно прямо приписать наущению со стороны папы и
сицилийцев. Миланцы неожиданно сбросили с себя власть империи и в
течение трех лет решительно срывали все попытки императора вернуть их
под его власть. В августе 1159 года представители Милана, Кремы,
Пьяченцы и Брешии встретились с папой в Ананьи; и здесь, в присутствии
послов короля Вильгельма, они присягнули на предварительном
соглашении, которое легло в основу Ломбардской лиги. Города обещали,
что они не будут вести дел с общим врагом без согласия папы, в то время
как папа обещал отлучить императора от церкви через традиционный
сорокадневный срок. Наконец, собрание кардиналов приняло решение, что
после смерти Адриана его преемника изберут лишь из числа
присутствующих на конференции.
Возможно, уже тогда было ясно, что папа долго не проживет. Еще в
Ананьи он внезапно заболел ангиной, от которой так и не оправился.
Адриан скончался вечером 1 сентября 1159 года. Его тело привезли в Рим и
положили в ничем не примечательный саркофаг III века, в котором оно
покоится до сих пор и который и по сей день можно видеть в склепе
Святого Петра. Когда в 1607 году старую церковь разбирали, то его
обнаружили; тело единственного папы-англичанина нашли завернутым в
ризу из темного шелка. Как говорится в источнике, «это был человек
небольшого роста, с турецкими туфлями на ногах и большим изумрудом на
руке».
Понтификату Адриана нелегко дать оценку. Он, безусловно,
возвышается над многими из тех, кто занимал престол Святого Петра в
первой половине столетия, так же как и сам он находится в тени своего
великого преемника. При нем папство обрело большие силу и авторитет,
нежели прежде, хотя многими успехами оно было обязано своему
вхождению в Ломбардскую лигу; однако курия потерпела поражение при
попытке подчинить себе римский сенат. Адриан оставался на папском
престоле менее пяти лет; но эти годы оказались трудными и жизненно
важными для папства и напряженными для самого понтифика. Прежде чем
сдало здоровье, ослабел дух Адриана. Он умер озлобленным и
разочарованным, как и многие его предшественники.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
Александр III и Фридрих Барбаросса
(1159-1198)
5 сентября 1159 года, на следующий день после того, как тело Адриана
положили в склепе Святого Петра, примерно тридцать кардиналов
собрались на тайное совещание за главным алтарем церкви[117]. Через два
дня все (за исключением троих) подали голоса за бывшего кардинала
Роланда Сиенского, которого, таким образом, и объявили избранным.
Однако одним из трех проголосовавших против был ярый сторонник
империи Оттавиано ди Монтичелли, кардинал-священник Санта-Чечилиа-
ин-Трастевере; как только принесли алую папскую мантию и Роланд после
положенного, по обычаю, демонстративного отказа собирался надеть ее,
Оттавиано бросился к нему, сорвал с него мантию и попытался облачиться
в нее сам. Началась потасовка, во время которой он лишился мантии;
однако его капеллан незамедлительно вытащил новую, которую Оттавиано
на сей раз сумел надеть на себя — к несчастью, задом наперед, прежде чем
кто-либо успел его остановить.
Затем последовало трудновообразимое смятение. Вырвавшись из рук
разъяренных сторонников Роланда, которые стремились сорвать с его плеч
мантию, Оттавиано, чьи яростные усилия привести ее в надлежащее
состояние имели результатом лишь то, что края мантии обмотались вокруг
шеи, бросился к папскому престолу, уселся на него и объявил себя папой
Виктором IV[118]. Затем он промчался через храм Святого Петра и
столкнулся с группой младших служителей, которым повелел устроить ему
аккламацию. Увидев, что двери внезапно открылись и в собор ворвалась
банда вооруженных головорезов, они поспешили подчиниться. По крайней
мере на время оппозицию заставили замолчать. Роланд и его приверженцы
ускользнули, пока была возможность, и нашли убежище в башне Святого
Петра — укрепленном месте Ватикана. Тем временем Оттавиано,
охраняемый его головорезами, был возведен на престол с чуть большим
соблюдением формальностей, нежели в предыдущем случае, и с триумфом
проследовал в Латеранский дворец — как сообщают, потратив некоторое
время на то, чтобы привести перед выходом свое платье в надлежащий вид.
Однако эта операция, недостойная, если говорить о методах ее
исполнения, может рассматриваться как вполне разумно спланированная во
многих отношениях до такой степени, что нет сомнений в причастности
империи к случившемуся. Сам Оттавиано давно был известен как
активный сторонник империи, и его избрание папой признали двое послов
Фридриха в Риме, которые в то же время объявили решительную войну
Роланду. Затем они отперли свои сундуки, и золото рекой потекло в
кошельки и мешки всех тех римлян (будь то нобили, сенаторы, буржуазия
или толпа), которые изъявили бы желание открыто объявить себя
сторонниками Виктора IV. В то же время Роланд и верные ему кардиналы
оставались заблокированы в башне Святого Петра.
Однако почти тотчас Оттавиано — или Виктор, как нам придется
называть его, — увидел, что поддержка, оказывавшаяся ему прежде,
начинает сокращаться. История о том, как он вел себя во время выборов,
стала теперь известна всему городу и, можно не сомневаться,
пересказывалась со всеми подробностями. Все римляне держали сторону
Роланда как законно избранного папы. Толпа собралась вокруг башни
Святого Петра и гневно требовала его освобождения. На улице Виктора
освистывали и оскорбляли. Когда он шел, по его адресу распевали
нескладные насмешливые вирши. В ночь на 16 сентября он не выдержал и
бежал из Рима. И на следующий день законный понтифик вернулся при
всеобщем ликовании.
Однако Роланд знал, что медлить он не может. Имперские послы все
еще находились в Риме и продолжали бессчетно тратить деньги. Кроме
того, Кресценции, семья, к которой принадлежал Виктор[119], являлась
одной из богатейших в городе. Задержавшись только для того, чтобы
подобрать подходящую свиту, 20 сентября папа отправился на юг, в Нинфу,
которая тогда находилась под властью его друзей Франджипани. И здесь, в
церкви Санта-Мария-Маджоре, он наконец прошел обряд инаугурации и
принял имя Александра III (1159-1181). Одной из первых его акций стало,
как и следовало ожидать, отлучение от церкви антипапы, а тот вскоре (что
было столь же предсказуемо) отлучил его, в свою очередь. Второй раз за
тридцать лет римская церковь оказалась расколота.
Если бы Фридрих Барбаросса смирился с неизбежным и признал
Александра законным папой, которым последний, несомненно, являлся, то
не было бы препятствий для того, чтобы они достигли согласия. Вместо
этого на соборе в Павии в феврале 1160 года император официально
признал папой опереточного Виктора, тем самым вынудив Александра, чей
статус вскоре признали все прочие правители Европы, еще более укрепить
союз с Вильгельмом Сицилийским и обременив себя новыми
обязательствами, пустыми и бесполезными, которые отравляли ему
большую часть последовавшего двадцатилетия. Папа отлучил Фридриха от
церкви в марте (после того, что случилось в Павии, выбора у него, по сути,
не оставалось) и освободил подданных империи от клятвы верности,
однако по-прежнему не мог вернуть себе Рим. В течение примерно двух лет
он проводил время то в Террачине, то в Ананьи, двух папских городах,
близко расположенных (что было весьма кстати) к Сицилийскому
королевству, у которого он искал защиты и в чьей финансовой поддержке
отчаянно нуждался. Затем в последние дни 1161 года он отправился на
сицилийском корабле во Францию.
Последующие три с половиной года Александр III жил в изгнании.
Главным образом в Сансе, трудясь над созданием большой Европейской
лиги в составе Англии, Франции, Сицилии, Венгрии, Венеции, городов
Ломбардии и Византии против Фридриха Барбароссы. Он потерпел фиаско,
поскольку был обречен на него. В частности, папа считал невозможным
доверять Генриху II Английскому. В начале раскола Генрих был верным
другом; уже в 1160 году Арнульф, епископ Лизье, сообщал, что король
«принимал все послания от Александра с почтением, тогда как писем
Оттавиано и в руки-то не брал, но, подцепив их палкой, забрасывал за
спину так далеко, как только мог». Однако в 1163 году начались трения
между Генрихом и Томасом Бекетом, и в следующем году издание королем
Кларендонских постановлений, имевших целью укрепить его власть над
английской церковью в ущерб папе, ознаменовало резкое охлаждение
отношений Англии с папством.
Однако разочарование из-за дипломатических неудач должно было
покинуть Александра в начале 1165 года, когда он получил приглашение от
римского сената возвратиться в город. Антипапа Виктор IV, которому также
пришлось провести последние годы в изгнании, умер за год до этого в
бедности и страданиях в Лукке, где жил на доходы от не очень удачных
разбоев и где местные иерархи даже не позволили похоронить его в
пределах городских стен. Фридрих, упрямый, как и всегда, немедленно дал
добро на «избрание» двумя послушными ему кардиналами-раскольниками
преемника под именем Пасхалия III (1164-1168); однако эта акция не
принесла ему и его новому антипапе ничего, кроме презрения, и, возможно,
последовавшая волна возмущения и раздражения из-за абсурдности
раскола и упрямства императора наконец привела римлян в чувство. Кроме
того, заглохла торговля с паломниками.
Без папы средневековый Рим терял свой raison d’être[120].
Кроме того, возвращение домой оказалось нелегким делом. Фридрих
сделал все от него зависевшее, чтобы помешать этому Он даже договорился
с пиратами, чтобы они подстерегли папские корабли в открытом море.
Однако Александр избрал обходной маршрут и в сентябре 1165 года
высадился в Мессине. Два месяца спустя он добрался до Рима, где в
сопровождении сенаторов, нобилей, клириков и простолюдинов, которые
несли в руках оливковые ветви, он с подобающими церемониями вступил в
Латеран.

* * *

В начале 1167 года Фридрих Барбаросса повел свою армию через


Альпы и пересек Ломбардскую равнину; затем он разделил армию на две
части. Меньшей, под командованием архиепископа Кельнского Рейнальда
фон Дасселя, который также был имперским канцлером и правой рукой
императора, а также другого воинственного иерарха, архиепископа
Майнцкого Кристиана, предстояло идти на Рим, насаждая по пути
продвижения власть империи и расчищая дорогу для антипапы Пасхалия,
по-прежнему в страхе отсиживавшегося в Тоскане. Сам же Фридрих с
основной частью армии развернул наступление на Анкону центр
византийского влияния в Италии, чтобы подвергнуть ее осаде. Жители
города оказали ему ожесточенное сопротивление. Укрепления были
мощными и находились в хорошем состоянии, и горожане не собирались
отказываться от своих связей с Восточной империей, которые приносили
им немалую выгоду. Удача благоприятствовала им. Сначала внимание
императора отвлекло появление сицилийских отрядов на побережье.
Вскоре после своего возвращения он получил вести, которые заставили его
полностью снять осаду и немедленно двинуться на Рим. Жители Анконы
были спасены.
А вот римляне попали в катастрофическое положение. В понедельник
29 мая совсем недалеко от Тускулума их большое, но
недисциплинированное войско атаковали германцы и тускуланцы под
руководством Кристиана Майнцкого и, хотя они уступали неприятелю в
численности в несколько раз, полностью разгромили их. Имперские гонцы
поспешили к Фридриху с новостями. Рим еще держится, сообщали они,
однако при отсутствии крупных подкреплений это не может продолжаться
долго. Крайне маловероятно, что они смогут оказать серьезное
сопротивление новой атаке со стороны немцев. Император торжествовал.
Когда Рим идет в руки, Анкона может подождать. Его прибытие в Рим
решило судьбу Леонинских стен. Ворота вышибли одним свирепым
ударом. Немцы ворвались в пределы стен, но тотчас же обнаружили
внутренние укрепления, о которых не подозревали, — собор Святого Петра
был окружен укрепленными точками и поспешно вырытыми траншеями. В
течение восьми с лишним дней защитники выдерживали вражеский натиск.
Только когда осаждающие подожгли передний двор, разрушив большой
портик[121], с таким тщанием восстановленный Иннокентием II, и снесли
тяжелые ворота самого собора, оборонявший его отряд сдался. Никогда
еще не совершалось такого кощунства по отношению к одному из самых
почитаемых святилищ Европы. Даже пираты-сарацины в IX столетии
ограничились тем, что сорвали серебряную обшивку с дверей, но они не
проникали внутрь собора. На сей раз, согласно современнику, Оттону из
Сен-Блеза, они завалили мраморный пол притвора телами убитых и
умирающих, а главный алтарь был запятнан кровью. И на сей раз это
святотатство оказалось делом рук не варваров-иноверцев, а императора
христиан Запада.
Собор Святого Петра пал 29 июля 1167 года. На следующий день в том
же самом алтаре антипапа Пасхалий отслужил мессу и затем надел на
Фридриха, которого двенадцать месяцев назад короновал папа Адриан,
золотой венец римского патриция — демонстративный жест
пренебрежения к сенату и народу Рима. Через два дня он провел
церемонию коронации императрицы Беатрис, а ее муж стоял рядом. У папы
Александра не оставалось выбора; переодевшись простым паломником, он
выскользнул из города и направился к побережью, где его узнали три дня
спустя—к счастью, друзья, — когда он сидел на берегу в ожидании судна.
Александр спасся и обрел убежище в Беневенто.
Триумф в Риме означал для Фридриха вершину его политической
карьеры. Он поставил римлян на колени, навязав им условия хотя и
достаточно умеренные, но призванные обеспечить их покорность в
будущем. Император возвел своего папу на престол Святого Петра.
Северную Италию он уже покорил, и теперь с присущей ему энергией он
должен разделаться с Сицилийским королевством. Бедный Фридрих! Мог
ли он предвидеть катастрофу, которая столь скоро обрушится на него,
катастрофу, которой было суждено уничтожить его надменную армию
способом, не доступным никому из его врагов на земле? В тот памятный
день, 1 августа, небеса были ясными и солнце освещало его триумф. Затем
2 августа огромная черная туча окутала долину у подножия Монте-Марио.
Пошел сильнейший ливень, затем наступило безветрие и удушающая жара.
3-го числа началась эпидемия. Имперский лагерь оказался сокрушен с
беспримерной быстротой и силой. И там, где болезнь наносила удар, чаще
всего это приводило к смертельному исходу. Через какое-то время стало
уже невозможно хоронить всех умерших, и стали расти горы трупов,
раздувавшихся и гнивших под безжалостным августовским солнцем
Италии, что способствовало распространению болезни и усиливало страх.
У Фридриха, который видел, как умерли или умирают вокруг него его
лучшие воины, не оставалось иного выбора, кроме как сняться с лагеря; и
ко второй неделе августа он и его войско, словно процессия призраков,
потащились домой через Тоскану.
Однако даже теперь кошмар не закончился. Весть об эпидемии уже
распространилась по Ломбардии, и один за другим города закрывали
ворота перед немцами. Наконец с немалым трудом они добрались до
императорской ставки в Павии; и здесь, поскольку альпийские перевалы
стали уже непроходимыми, Фридриху пришлось остановиться и в
бессильной ярости наблюдать за тем, как 1 декабря не менее пятнадцати
городов образовали мощную Ломбардскую лигу, начало которой было
положено в Ананьи восемь лет назад. Это было величайшее унижение.
Итальянские подданные относились к нему с таким презрением, что даже
не стали ждать, когда он уйдет за Альпы, прежде чем позволить себе такой
жест открытого неповиновения. И действительно, когда наконец наступила
весна и начал таять снег, Фридрих увидел, что даже этот последний участок
пути домой сопряжен с трудностями. Все перевалы находились под
контролем его врагов и были недоступны для него и его ослабевшей армии.
И вот император Запада возвратился в родные края — тайно, покрытый
позором и в одежде слуги.
В то время как Фридриху довелось изведать радость победы и горечь
поражения, что же происходило с его старым врагом папой? Александр
поначалу нашел убежище у своих друзей Франджипани. Хотя ситуация
была серьезной, он, по-видимому, думал, что может пока оставаться в
столице; и когда две сицилийских галеры вошли в Тибр, он, как ни странно,
отказался от предложения их капитанов отправиться в безопасное место.
Это было смелое решение, но, как вскоре стало ясно, не мудрое. Римляне,
переменчивые, как и всегда, обратились против него. Переодевшись
паломником, он сел наконец на маленькое судно и устремился навстречу
свободе. Высадившись в Гаэте, он отправился в Беневенто, где к нему
присоединились верные ему кардиналы. Александр бежал как раз вовремя.
Попади он в руки императора, его бурный понтификат завершился бы.
Даже если бы он каким-либо образом избежал пленения, то наверняка стал
бы жертвой эпидемии, которая, само собой разумеется, распространилась
не только на имперскую армию, но и на весь Рим, так что Тибр оказался
заполнен мертвыми телами. По-видимому, Бог был на стороне папы.
Так, очевидно, полагали сторонники папы. Все богобоязненные люди,
и немцы, по-видимому, более других, видели в этом страшном несчастье,
постигшем Барбароссу, карающую руку ангела не только как наказание за
его преступления, но и как доказательство правоты дела Александра III.
Популярность папы росла, как и его престиж. Ломбардские города сделали
последнего патроном их новой лиги и даже пригласили его (хотя он и
отказался) поселиться в одном из них. В это время основали новый город
между Павией и Асти и назвали Александрией в его честь.
Антипапа Пасхалий в те поры лишился даже той незначительной
поддержки, которую имел. Кроме того, его здоровье сильно ослабело, и все
знали, что долго ему не прожить. В таких обстоятельствах Александру III
было бы нетрудно вернуться в Латеран. Но Александр отказался. Его
сердце переполняла ненависть к Риму, и он исполнился презрением к
римлянам за их безверие и продажность. Трижды за восемь лет они
приглашали его в свой город; трижды они восставали против него и
вынуждали уйти в изгнание. Он не желал пройти через все это вновь.
Беневенто, Террачина, Ананьи — существовало множество других мест, где
дело папства можно было отстаивать энергично и успешно, не боясь
интриг и безудержного насилия, как в Риме; Александр предпочел остаться
там, где был.
Прошло еще одиннадцать лет, прежде чем он вновь увидел Рим.

* * *

В субботу, 29 мая 1176 года, при Леньяно, совсем рядом с Миланом,


Фридрих Барбаросса потерпел от войск Ломбардской лиги наиболее
сокрушительное поражение за время своей карьеры. Он лишился большей
части армии и едва спасся сам. Но катастрофа привела его в чувство. После
четырех долгих итальянских кампаний император увидел, что ломбардские
города по-прежнему стойки в своем сопротивлении ему и со времени
образования их союза делают это весьма успешно. Папу Александра
признавали теперь почти повсеместно — даже в основной части империи
— как законного понтифика. Для Фридриха продолжение той политики,
которая уже отняла у него лучшие годы жизни, привело бы к тому, что он
стал бы посмешищем всей Европы.
Послы императора встретились с папой в Ананьи для переговоров об
условиях примирения. В сущности, они были очень просты:
предполагалось, что империя должна признать Александра папой,
возвратить церкви ее владения[122], заключить мир с Византией, Сицилией
и Ломбардской лигой; папа же со своей стороны утвердит жену Фридриха в
положении императрицы, его сына Генриха в качестве короля римлян, а
нескольких прелатов — на их кафедрах, на которых их первоначально
поставили схизматики-антипапы. Следующий вопрос состоял в том, где
должна проходить эта знаменательная встреча. После долгого спора
сошлись на том, что папа и император встретятся в Венеции с тем
условием, что Фридрих не будет допущен в город до тех пор, пока
Александр не даст на то своего согласия.
10 мая 1177 года папа и члены курии прибыли в Венецию. Он был
принят дожем и патриархами Градо и Аквилеи, а послеторжественной
мессы на государственной барке перевезен во дворец патриархов в Сан-
Сильвестро, который предоставили в его распоряжение на столько
времени, на сколько он пожелает. Перед встречей с императором
предстояло многое сделать. Во время дискуссий в Ананьи папа не говорил
по поводу Сицилии или Ломбардской лиги, поскольку соглашение на сей
счет предполагалось достигнуть с уполномоченными императора, если
поцелуй мира обретет то значение, которое вкладывал в него папа. Итак, в
патриаршей капелле начался второй раунд переговоров. Тем временем
император, для которого территория Венеции по условиям соглашения
оставалась закрыта, пребывал в готовности — сначала в Равенне, а затем (с
разрешения Александра) в Кьодже.
Представители лиги выказали себя весьма неуступчивыми, и
переговоры тянулись два месяца, однако 23 июля текст соглашения был
готов. По просьбе папы венецианская флотилия покинула Кьоджу и
доставила Фридриха на Лидо, куда отправилась делегация в составе
четырех кардиналов, чтобы приветствовать его. В их присутствии он
торжественно отрекся от «своего» антипапы и официально признал
Александра. Кардиналы со своей стороны сняли с императора отлучение,
тяготевшее над ним семнадцать лет. Теперь последний мог по крайней мере
получить доступ в Венецию. Ранним утром следующего дня сам дож
прибыл на Лидо, где Фридрих провел ночь в сопровождении внушительной
свиты из нобилей и клириков. Он лично сопровождал императора на барку,
разубранную специально для того случая, а затем они вместе торжественно
отплыли в Пьяцетту
В самой Венеции заканчивались последние приготовления.
Вывешивались флаги, украшались окна. Большую часть лета город был
наводнен людьми, как никогда ранее. Число приезжих выросло в несколько
раз, ибо к привычной иноземной публике, путешественникам и купцам,
ненадолго задерживавшимся здесь, прибавились виднейшие правители и
прелаты Европы, каждый из которых стремился перещеголять один другого
блеском своей свиты. Один из них, архиепископ Кельнский, привез с собой
400 секретарей, слуг и священников; патриарх Аквилейский мог
похвастаться тремястами — так же как архиепископы Майнцкий и
Магдебургский. У графа Рожера из Андрии, второго посланца
сицилийского короля, их было 330; герцог Леопольд Австрийский,
явившийся в сопровождении лишь 160 человек, наверное, должен был
чувствовать себя совершенно несчастным человеком.
Из нескольких рассказов очевидцев, наблюдавших все это, наиболее
ярким является, по-видимому, так называемое «Сообщение о мире,
заключенном в Венеции» («De pace veneta relatio»), автор которого был,
вероятно, германским священнослужителем:

«На рассвете служители господина нашего папы поспешили


к церкви Святого Марка евангелиста и заперли центральные
двери… и затем принесли много дерева и сложили настилы и
лестницы, и так соорудили высокий и роскошный престол…
После этого папа явился накануне первого часа дня (Шесть часов
утра. — Дж.Н.) и, отслушав мессу, вскоре после этого взошел на
верхнюю часть престола, чтобы ожидать прибытия императора.
Здесь он воссел со своими патриархами, кардиналами,
архиепископами и бесчисленными епископами; справа сидел
патриарх Венецианский, а слева — Аквилейский.
И тут произошла ссора между архиепископом Миланским и
архиепископом Равеннским, каждый из которых считал, что
имеет право занимать первенствующее положение по отношению
к другому. И они боролись за то, чтобы занять третье место по
правую руку от папы. Но папа решил положить конец их раздору
и, оставив собственное возвышение, спустился по ступеням и
занял место ниже их. Таким образом, третьего места не
оказалось, и никто не мог сесть справа от него. Тем временем в
третьем часу подошла барка дожа, на которой находился
император с дожем и кардиналами, посланными к нему в
предыдущий день. И предшествовали ему семь архиепископов и
семь каноников церкви в торжественной папской процессии,
направлявшейся к престолу папы. Когда он приблизился к нему,
то сбросил алый плащ, который был на нем, и простерся перед
папой и сначала облобызал его стопы, а затем колени. Но тут папа
поднялся и, взяв голову императора в руки, обнял и поцеловал
его, и посадил его по правую руку от себя, и, наконец, произнес
слова: «Добро пожаловать, сын церкви». Затем он взял его за руку
и повел в базилику. И звонили колокола, и пели «Те Deum
laudamus»[123]. Когда церемония закончилась, они вместе
покинули храм. Папа сел на коня, а император держал ему стремя
и затем удалился во дворец дожа…
И в тот же самый день папа отправил императору множество
золотых и серебряных кувшинов, наполненных разнообразной
едой. И он также послал жирного теленка со словами: “Сей
встрече нам надобно радоваться и веселиться, ибо сын мой был
мертв и ныне ожил, пропадал и нашелся”»[124].

Венецианский договор означал поворотный пункт и кульминацию


понтификата Александра. После всех страданий и унижений, которые ему
довелось вынести в течение восемнадцати лет раскола и изгнания, когда
ему приходилось испытывать на себе вражду одного из наиболее грозных
обладателей императорской короны, наконец-то он получил свою награду.
Он дождался признания императором не только того, что он является
законным папой, но и всех светских прав папства на город Рим — тех
самых прав, которые Фридрих во время своей коронации объявил
принадлежащими империи. Это был триумф куда более впечатляющий,
нежели тот, что отпраздновал Григорий над Генрихом IV ровно столетием
раньше. Однако для верующих, которые радовались со старым папой в
Венеции в эти знойные летние дни, это было данью терпению и упорству, с
которыми он направлял церковь во время одного из наиболее сложных
периодов ее истории.
И теперь, когда трудные времена миновали, понтифик сохранил эти
качества. Ни в день своего торжества, ни во все другое время, пока
император находился в Венеции, Александр не выказал ни малейших
колебаний в том, чтобы взять верх над давним своим врагом. Один или два
историка более поздних времен увековечили легенду о том, как папа
поставил ногу на горло Фридриху, который пробормотал, еле дыша: «Не
тебе, но святому Петру», а Александр жестко ответил: «И мне. И святому
Петру». Однако эта история рассказана отнюдь не современником событий
и не соответствует свидетельствам из первых рук, которые дошли до нас.
Судя по всему, император вел себя безупречно. На следующий день после
великого примирения он постарался продемонстрировать еще большую
учтивость: вновь держа папе стремя, когда они покидали собор, он
собирался вести его коня до места посадки на корабль, но папа любезно
отказался. Можно задуматься, не вспоминал ли Фридрих те два дня в
Сутри, когда не пожелал сослужить ту же службу папе Адриану на пути в
Рим для совершения своей коронации двадцать два года назад?
Если, как это обычно считается, папа Александр родился около 1100
года, ему должно было в это время быть уже около восьмидесяти. Однако
ему предстояло справиться с еще одним делом. В начале 1179 года он
созвал Третий Латеранский собор, наиболее важным результатом которого
стало постановление, регулировавшее выборы папы. Вплоть до середины
XI века пап обычно назначали, иногда это делал народ Рима, иногда
император; однако в 1059 году, как мы уже видели, было решено, что это
исключительно дело церкви. Даже после этого выборы проходили методом
проб и ошибок, их правила не были официально закреплены. Но теперь
Александр наконец предписал, что право избирать папу должно
принадлежать коллегии кардиналов, решением двух третей которой
кандидат считается избранным. Не считая того, что со времени
понтификата Иоанна Павла II возраст этих кардиналов ограничен
восьмьюдесятью годами, те же правила действуют и сегодня.
Александр достиг мира с империей. Но он, увы, не смог добиться мира
в самом Риме. Римский сенат оставался столь враждебным ему, что летом
1179 года папа покинул город в последний раз. Он никогда не любил Рим,
не доверял его народу, всю жизнь жители прилегавшей к Риму области
относились к нему враждебно. И когда после смерти его тело привезли в
последний день августа 1181 года в Латеранский собор, римляне показали,
что он был прав. Менее четырех лет назад пели трубы, когда они
приветствовали его по возвращении из изгнания, теперь же, когда траурный
кортеж вступил в город, римляне забросали катафалк грязью и едва
позволили похоронить понтифика в базилике.

* * *

Александр III — один из величайших пап Средневековья. Иннокентий


III, избранный папой в 1198 году, был другим. За семнадцать лет, которые
разделяют их, не менее пяти человек занимали престол Святого Петра; все
они — итальянцы, всем им, как и Александру, приходилось бороться с
двумя непрекращающимися кошмарами для папства XII столетия:
императорами из династии Гогенштауфенов и римским сенатом. Луций III
(1181-1185), цистерцианский монах, которому протежировал святой
Бернар, вскоре счел, что в городе слишком «горячо», и ретировался в
Сеньи. Во время оказавшейся в целом безрезультатной встречи с
императором в Вероне в 1184 году он с ужасом узнал, что Фридрих
обручил своего сына Генриха с Констанцией, дочерью Рожера II и
наследницей сицилийского трона (племянник Рожера Вильгельм II остался
бездетным). Это подразумевало, что Сицилия станет частью империи[125], а
папство окажется в окружении недругов.
Во время пребывания в Вероне Луций умер и был похоронен в Дуомо.
В тот же день кардиналы единодушно избрали Умберто Кривелли,
архиепископа Миланского, и он стал папой под именем Урбана III (1185-
1187). Урбан не собирался жить в Риме, а остался в Вероне, откуда
неохотно послал легатов, чтобы представлять его на свадьбе Генриха и
Констанции в кафедральном соборе Милана; он, однако, отказался, как и
Луций до него, короновать Генриха императорской короной и пришел в
ярость, когда Фридрих поручил провести церемонию вместо папы
патриарху Аквилеи — поступок, вполне для него характерный. Отношения
между ним и папой стали быстро ухудшаться, и в итоге Фридрих приказал
Генриху вторгнуться на территорию папского государства и оккупировать
его. Урбану пришлось сдаться, но ссора продолжалась, и Фридриха
уберегла от нового отлучения только неожиданная смерть понтифика,
случившаяся в октябре 1187 года в Ферраре.
Урбан умер от потрясения, когда услышал новость о взятии
Иерусалима Саладином, последовавшем за катастрофическим поражением
христиан при Хаттине в Галилее. Его преемник Григорий VIII (1187),
которому на момент избрания было немногим меньше восьмидесяти, не
теряя времени, призвал христиан взяться за оружие для отвоевания города.
В силу обстоятельств не приходилось рассчитывать на то, что понтификат
Григория окажется долгим; и действительно, он продлился всего лишь
восемь недель. Папа вел переговоры о перемирии между Генуей и Пизой
(флоты обеих были совершенно необходимы в грядущем крестовом
походе), когда скончался в Пизе всего за неделю до Рождества, оставив
хлопоты по организации экспедиции своему преемнику, Клименту III
(1187-1191). Было решено, что поход должен возглавить Фридрих
Барбаросса; к нему предстояло присоединиться английскому королю
Ричарду Львиное Сердце, французскому Филиппу II Августу и
сицилийскому Вильгельму II Доброму[126]. Вильгельм умер (в возрасте
всего тридцати шести лет), так и не успев начать посадку на корабли,
однако двое других королей встретились на Сицилии, чтобы остальной
путь проделать вместе.

* * *

Фридрих же избрал другой маршрут. Он проделал долгий и трудный


путь через Восточную Европу, переправился через Дарданеллы в Азию и
пересек Анатолию, пока наконец 10 июня 1190 года не провел свою армию
через последнее ущелье Тавра и не достиг прибрежной равнины. Стояла
изнуряющая жара, и маленькая речка Каликадн, которая впадала в море за
городом Селевкией[127], манила взор. Фридрих пришпорил коня и поскакал
к ней, оставив своих людей позади. С тех пор его живым никто не видел.
Быть может, он спешился, чтобы напиться, и течение сбило его с ног; быть
может, его лошадь поскользнулась в грязи и сбросила его; быть может, шок
от падения в ледяную воду горной реки оказался слишком силен для его
старого усталого тела (Фридриху было почти семьдесят лет). Мы этого
никогда не узнаем. Его спасли, но слишком поздно. Спутники императора,
достигнув реки, увидели мертвого монарха лежащим на берегу.
Смерть Фридриха немедленно привела к улучшению отношений
папства с империей. По сути, Климент III не обладал дипломатическим
опытом. И все же, несмотря на это, за три года своего понтификата он
сумел прийти к обоюдно приемлемому соглашению с Генрихом (новый
король Германии Генрих VI), пообещав ему императорскую коронацию.
Генрих восстановил папское государство, которое оккупировал в 1186 году.
Равным образом примечательно, что он успешно провел переговоры с
римскими сенаторами. В результате он смог возвратиться в Латеранский
дворец, куда не ступала нога двух его непосредственных
предшественников. В обмен на регулярные выплаты и контроль над
большей частью городской администрации сенат признал суверенитет
папы, согласился принести клятву верности и восстановил поступление
папских доходов. Разобравшись с этими двумя проблемами, Климент
направил всю свою энергию на организацию крестового похода.
Ему незачем было беспокоиться. Третий крестовый поход хотя и не
закончился фиаско, как Второй, все же потерпел поражение в отношении
главной задачи — отвоевания Иерусалима. Сразу после смерти Фридриха
его армия начала распадаться. Многие германские князьки немедленно
возвратились в Европу; другие отправились на кораблях в Тир,
единственный крупный порт, остававшийся на тот момент в руках
христиан; те же, кто вез тело императора, без должного успеха пытаясь
сохранить его в уксусе, мрачно продвигались вперед, хотя и несли потери в
результате засад, до того как достигли Сирии. Выжившие, те, кто добрался
до Антиохии, не имели сил, чтобы сражаться. К этому времени то, что
осталось от Фридриха, перемещалось тем же путем, что и его армия; его
быстро разлагавшиеся останки поспешно похоронили в соборе, где они
оставались в течение семидесяти восьми лет, пока воины мамлюкской
армии во главе с султаном Бейбарсом не сожгли здание вместе с большей
частью города, сровняв его с землей.
К счастью для крестоносного Востока, Ричард Львиное Сердце и
Филипп Август прибыли со своими армиями в целом без потерь. Благодаря
им еще не все оказалось потеряно. Столицей Иерусалимского королевства
стала Акра. Но само это королевство, уменьшившееся теперь до короткой
прибрежной полосы между Тиром и Яффой, было бледной тенью
прежнего. Последовало еще целое столетие борьбы, и, когда наконец оно
пало под ударами Бейбарса в 1291 году, оставалось лишь удивляться, что
оно продержалось столь долго.

* * *

После смерти Вильгельма Доброго сын Фридриха Генрих в силу


своего брака с Констанцией стал королем Сицилии. Для проведения
коронации ему нужно было отправиться в Палермо в ноябре 1190 года.
Однако перед самым выездом к нему пришла весть о судьбе отца; теперь
Генрих мог претендовать на две короны вместо одной. Его отъезд с
неизбежностью откладывался на несколько недель. К счастью, зима была
мягкой, и пути через альпийские перевалы до сих пор оставались
открытыми. К январю 1191 года Генрих и его армия благополучно перешли
через них. Затем, укрепив свои позиции в Ломбардии и получив поддержку
пизанского флота, Генрих направился к Риму, где его ожидал папа Климент.
Однако прежде чем он достиг города, папа Климент скончался.
Поспешно, ибо имперская армия быстро приближалась, священная
коллегия собралась на конклав и избрала преемником кардинала-диакона
Джиачинто. В тех обстоятельствах это кажется странным выбором. Новый
папа был знатного происхождения (его брат Урсус являлся основателем
фамилии Орсини) и мог похвастаться — поскольку смело защищал Пьера
Абеляра против святого Бернара в Сансе более пятидесяти лет назад.
Однако теперь ему было уже восемьдесят пять. Вряд ли он мог
противостоять молодому честолюбивому Генриху во время кризиса,
который угрожал позициям церкви так же, как и Сицилийского
королевства. Судя по всем признакам, он и сам так думал. Только
приближение германской армии и усилившийся страх перед новым
расколом в том случае, если произойдет задержка с выборами, заставили
его наконец принять тиару Кардинал с 1144 года, он был рукоположен
только в Страстную субботу, 13 апреля 1191 года, а на следующий день, в
Пасхальное воскресенье, интронизирован в соборе Святого Петра в
качестве папы под именем Целестина III. А 14-го состоялась первая
официальная акция за время его понтификата — Целестин короновал
Генриха и Констанцию как императора и императрицу Запада.
Пока все шло так, как хотел Генрих. Но прежде чем он продолжил
свой путь, старый папа обратился к нему с предостережением. В первые
недели 1190 года, отчаянно пытаясь избежать включения их государства в
состав империи, сицилийцы короновали собственного короля — графа
Танкреда ди Лечче, незаконнорожденного отпрыска старшего сына Рожера,
также по имени Рожер, который умер раньше своего отца. Танкред имел
свои недостатки, но он был человеком энергичным, способным и
целеустремленным, и Генрих мог столкнуться с серьезной оппозицией.
Действительно, ему, по-видимому, лучше было внять совету папы и
немедленно возвратиться в Германию.
Генрих, разумеется, не внял предостережению и продолжил путь на
юг. Поначалу все шло гладко. Один город за другим открывал перед ним
ворота, и только под Неаполем пришлось задержаться. Городские
укрепления находились в хорошем состоянии — годом раньше Танкред
отремонтировал их на собственные средства, и его амбары и склады были
полны. Когда император со своей армией появился под стенами, горожане
оказались готовы к обороне. Начавшаяся осада, с их точки зрения, велась
не слишком усердно. Из-за постоянных нападений сицилийского флота на
корабли пизанцев Генрих так и не сумел добиться должного контроля над
подходами к гавани, и оборонявшиеся продолжали регулярно получать
подкрепления и припасы. Несмотря на мощные удары по стенам,
укрепления стояли по-прежнему. И поскольку знойное лето продолжалось,
стало ясно, что осаждающие страдают больше осажденных. Наконец 24
августа Генрих отдал приказ снять осаду, и через день или два имперское
войско скрылось за холмами.
Возвратившись в Германию, неугомонный молодой император
продолжал причинять беспокойство окружающим — он назначал
епископов по собственному усмотрению и даже закрыл глаза на убийство
некоего Альберта Брабантского, которого Целестин III утвердил в качестве
епископа Льежа. Затем, незадолго до Рождества 1192 года король Ричард
I[128], хотя и находился под защитой папы как возвращавшийся из
крестового похода, был захвачен в плен Леопольдом Австрийским, который
вскоре после этого передал его Генриху. Требуемую за него сумму (150 000
марок, доход английской короны более чем за два года) наконец собрали, и
император использовал ее для того, чтобы откупиться от своих оппонентов
в Германии. Затем, когда Танкред ди Лечче скончался в феврале 1194 года,
всего через две недели после освобождения Ричарда, Генрих смог отбыть в
Палермо, не опасаясь оппозиции и претензий на его корону с чьей-либо
стороны. Он обрел ее на Рождество того же года.
Констанция не присутствовала на коронации своего мужа.
Забеременев впервые за сорок лет жизни, она хотела следующего: во-
первых, желания родить в спокойной обстановке, а во-вторых, не должно
было возникнуть сомнений в том, что это именно ее ребенок. Она не
отменила свою поездку на Сицилию, но двинулась в путь неспешно и в
удобное для нее время. Она доехала только до маленького города Джези,
примерно в двадцати милях к западу от Анконы, когда у нее начались
родовые схватки. На следующий день после коронации супруга в палатке,
поставленной на главной площади, куда был разрешен доступ любой из
матрон города, которая пожелает присутствовать при рождении ребенка,
она произвела на свет своего единственного сына Фридриха. Через день
или два она представила его на той же самой площади собравшемуся
народу и гордо кормила его собственной грудью.
Три года спустя, в ноябре 1197 года, после подавления восстания на
Сицилии, осуществленного с привычной жестокостью, Генрих VI умер от
малярии в Мессине в возрасте тридцати двух лет. Папа Целестин III,
которому было восемьдесят шесть, пережил его на три месяца.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Иннокентий III
(1198-1216)
В августе 1202 года папа Иннокентий III и члены курии отправились в
Лацио и остановились в Субьяко, приблизительно в тридцати милях к
востоку от Рима. В городе находился монастырь, где папа легко мог
разместиться. Однако — видимо, потому, что обитель не удовлетворяла его
многочисленную свиту и понтифик не захотел оставлять ее, — весь отряд
расположился лагерем на холме над озером. Здоровье у Иннокентия было
слабое. Он терпеть не мог жары и старался при любой возможности
проводить лето вне Рима. Однако в том году этого избежать не удалось. У
него имелась лишь небольшая палатка; солнце палило нещадно, вдобавок
его донимали мухи. Ни о какой работе не могло идти и речи. Папа и его
люди бездельничали, сидя в тени, какую только удавалось найти, и
пытались за разговорами забыть о житейских неудобствах. У многих из них
не получалось совершить крутой спуск к прохладному озеру и трудный
подъем, чтобы возвратиться в лагерь. Папа же тем не менее это делал, с
удовольствием погружая руки в воду и прикладывая их к лицу. Один
эпизод, известный из составленного в это время письма одним из людей
папской свиты отсутствовавшему коллеге, позволяет несколько неожиданно
и по-доброму взглянуть на человека, при котором средневековое папство
достигло своего зенита.
Ни один понтифик не имел столь возвышенных представлений о
папстве, как Иннокентий III. В самом деле, он был наместником Христа на
земле (эта формулировка сохраняется и по сей день), занимающим
положение где-то посредине между человеком и Богом. Однако его полная
уверенность в себе наряду с чувством юмора, редким в Средние века,
сделали его терпимым, простым, всегда доступным, снискав ему
искреннюю любовь всех, кто его окружал.
Лотарио ди Сеньи родился около 1160 года. Его отцом был
Тразимондо, граф Сеньи, а его мать Клариче — римлянкой из
патрицианской фамилии Скотти. Налицо тесные связи с папством: Климент
III (1187-1191) был дядей Лотарио, а Григорий IX — племянником (1227-
1241). Пользовавшийся уважением за свои блестящие интеллектуальные
способности, Лотарио изучал теологию в Париже и право в Болонье; в
юности он совершил паломничество в Кентербери, всего через год или два
после убийства Томаса Бекета. Климент III сделал его кардиналом в 1190
году, но Целестин III, поскольку его семейство находилось в давней вражде
со Скотти, держал его на второстепенных ролях. Поэтому у молодого
кардинала оказалось достаточно времени, чтобы написать несколько
трактатов на религиозные темы. Один из них, «De contemptu mundi sive De
miseria conditionis humanae» («О презрении к миру, или О ничтожестве
жребия человеческого»), несмотря на свое мрачное название, приобрел
чрезвычайную популярность, судя по тому, что сохранилось не менее 700
его рукописей. Во всяком случае, этот маленький, обходительный,
наделенный чувством юмора человек наверняка производил очень хорошее
впечатление на членов курии, коль скоро уже в день смерти папы
Целестина 8 января 1198 года его в возрасте тридцати семи лет единодушно
избрали преемником почившего.
Менее чем за два года Иннокентий добился того, что у него не
оказалось соперников в Европе среди мирян. Смерть Генриха VI и
традиционная вражда гвельфов и гибеллинов оставила Западную империю
без руководства, а Германия оказалась в состоянии гражданской войны.
Византия при своем никудышном императоре Алексее III Ангеле
пребывала в состоянии, близком к хаосу. Независимости норманнской
Сицилии пришел конец. В Англии и Франции после смерти Ричарда I в
1199 году возникли трудности, связанные с вопросами наследования. Папа
находился в более удачном положении, чем кто-либо из его ближайших
предшественников. И в отсутствие враждебного императора, который
интриговал бы против него, ему вскоре удалось восстановить власть над
папским государством, доведенным политикой Гогенштауфенов почти до
анархии, и над самим Римом, примирив различные аристократические
группировки, с некоторыми из числа коих он контактировал через свою
родительницу Он даже сумел приобрести герцогство Сполето и Анконскую
марку — территорию, тянувшуюся от Рима до Адриатического моря, что
обеспечивало столь необходимый санитарный кордон между Северной
Италией и Сицилийским королевством, где он добился другого
дипломатического успеха, убедив императрицу Констанцию сделать
Сицилию папским фьефом и назначить папу регентом до той поры, пока ее
сын Фридрих не станет совершеннолетним.
Не столь удачлив оказался он, благословив Четвертый крестовый
поход. Подобно своим предшественникам, Иннокентий выступал за
освобождение святых мест от мусульманской оккупации, и еще в 1198 году
он призвал к крестовому походу для отвоевывания Иерусалима, установив,
чтобы собрать средства на него, налог в 2,5 процента с церковных доходов.
Когда, однако, крестоносцы собрались наконец в Венеции летом 1202 года,
они не смогли заплатить требуемые за перевозку их по Средиземному
морю 84 000 серебряных марок. Поэтому венецианцы отказались
отправляться в плавание до тех пор, пока крестоносцы не помогут им
овладеть городом Зарой (или Задаром) на побережье Далмации[129]. В
результате Зара была взята и разграблена. Однако между крестоносцами и
венецианцами почти сразу вспыхнула ссора из-за раздела добычи, и когда
порядок восстановился, обе группы расположились на зиму в городе в
разных кварталах. Вскоре новости о происшедшем достигли папы. Придя в
ярость, он отлучил от церкви всех участников похода. (Позднее понтифик
передумал и ограничился тем, что, проявив очевидную пристрастность,
предал анафеме только венецианцев.)[130]
Однако худшее было впереди. Когда крестоносцы еще находились в
Заре, герцог Филипп Швабский, пятый и самый младший сын Фридриха
Барбароссы, женатый на дочери свергнутого византийского императора
Исаака II[131], приехал с предложением: если крестоносцы сопроводят его
шурина, сына Исаака Алексея, до Константинополя и возведут его на
престол вместо нынешнего узурпатора, Алексей профинансирует их
предстоящее предприятие и даст в подкрепление армию из 10 000 воинов.
Он обязался также положить конец стопятидесятилетней схизме
подчинением византийской церкви власти Рима. Предложение звучало
весьма заманчиво, и его приняли как крестоносцы, так и венецианцы,
быстро позабывшие о разногласиях. Однако в апреле 1204 года это привело
к самому чудовищному из злодеяний, которыми и без того богата история
Крестовых походов, — безжалостному разграблению и частичному
разрушению Константинополя, столицы Римской империи и наиболее
важного христианского форпоста на Востоке: и это совершили люди,
возложившие на свои плечи крест Христа. В результате головорезы-франки
(большинство из них едва могло написать собственное имя, и ни один из
них не знал ни слова по-гречески) занимали трон константинопольских
императоров в течение последующих пятидесяти семи лет. Византии
удалось продержаться еще почти два столетия[132], однако это была только
бледная тень прежней империи.
Папа Иннокентий, который совершенно безуспешно пытался удержать
крестоносцев от похода на Константинополь, ужаснулся, как это сделал бы
любой на его месте, когда услышал о жестокостях, которые они совершили;
однако едва ли он мог не обратить внимания на то обстоятельство, что в
результате латинской оккупации в Константинополе водворился римский
католический патриарх, и таким образом обманывал сам себя, думая, что
схизма успешно преодолена. «По справедливости суда Божия, — писал он,
— королевство греков перешло от гордых к смиренным, от непослушных к
верующим, от схизматиков к католикам». Как глубоко Иннокентий
заблуждался! Разгром Константинополя не только не положил конец
расколу, но и увековечил его[133].
Однако вера Иннокентия в идеалы крестоносного движения осталась
непоколебленной, и альбигойцам еще предстояло убедиться в этом.

* * *

Альбигойцы представляли собою еретическую христианскую секту,


которая возникла в Лангедоке к началу XI столетия. Их особое еретическое
учение — катарство — существовало не только в Европе. Первоначально
катары обитали в Армении, где под названием павликиан они доставили
немало хлопот последующим византийским правителям, а также в
Болгарии, Боснии, где их знали под именем богомилов. В сущности, они
придерживались манихейской доктрины, согласно которой добро и зло
представляют собой две разных сферы — добра, Бога (духа), и дьявола —
создателя материального мира; земля же представляет собой поле
постоянной борьбы между ними. Предводители катаров, perfecti[134],
воздерживались от мяса и от секса; они отрицали существование святых,
священных изображений и реликвий, равно как и все таинства церкви, в
особенности же крещение и брак. Папа Иннокентий не мог относиться
терпимо к таким отступлениям от ортодоксии. Поначалу он попытался
уладить дело миром, отправив для переговоров цистерцианскую миссию во
главе с Пьером де Кастельно и аббатом Сито, к которой потом
присоединился испанец Доминго де Гусман, более известный как святой
Доминик. Однако в 1208 году Пьер был убит слугой графа Раймунда VI
Тулузского, и Иннокентий объявил крестовый поход.
Этот крестовый поход продолжался два десятилетия. Северные
бароны, предводительствуемые Симоном де Монфором, боролись против
баронов юга. Дело несколько раз доходило до чудовищной бойни — самая
страшная из всех произошла в городе Монсегюре, — была полностью
разрушена роскошная средневековая цивилизация Прованса. Даже когда
война завершилась в 1229 году заключением договора в Париже (после
массового истребления альбигойцев), ересь не собиралась умирать.
Потребовалось (еще) целое столетие, прежде чем инквизиция, взявшись за
дело искоренения ереси, действуя с ужасающей эффективностью,
окончательно уничтожила ее.
По странной иронии судьбы, 1209 год, когда начались Крестовые
походы против альбигойцев, стал свидетелем создания первых из великих
нищенствующих орденов, Святого Франциска Ассизского и Святого
Доминика. Папа Иннокентий прекрасно знал обоих и, согласно старинному