Вы находитесь на странице: 1из 4

На острове

Детство Фимы прошло на острове. Как услышишь такую фразу, сразу


представляется избушка на каменистом обрыве, открытом ветру и глядящем на
водный неспокойный простор аж до самого горизонта. Скудная жизнь, полная
лишений, но и освещённая таинственным блеском романтики… А чего стоят
только названия – Тристан-да-Кунья, к примеру! Но ничего этого в жизни Фимы
не было, поскольку остров назывался простенько Васильевским и находился
практически в центре города, бывшего когда-то столичным. В качестве
моральной компенсации его жителям, принято теперь наделять его всякими
званиями вроде «северной столицы» или «культурной столицы». Ни то, ни
другое, в общем-то, истине не соответствуют, ибо несмотря на двуглавость герба
у страны двух столиц не может быть – та, где собрались все кормушки, захочет и
сумеет возвыситься над всеми прочими городами, стянув к себе, в том числе, и
культуру. Город, хоть и перестал быть столичным, остался невыразимо
прекрасным, сохранив на века свой строгий, стройный вид.
Адрес у Фимы необычный: ВО 4-5-6, то есть Васильевский остров,
Четвёртая линия, дом 5, квартира 6. Но на конвертах пишут именно «ВО 4-5-6»,
и что удивительно, письма не
теряются. Самое забавное произошло,
когда кто-то из родственников,
памятуя об адресе, выглядящем как
тайный шифр, навалял на конверте
«ВО 3-4-5». Письмо всё же дошло до
адресата, так как люди с соседней
линии из дома 4 оказались знакомыми
родителей Фимы – и конверт занесли.
Коммунальная квартира состояла
изначально из десяти комнат с
высоченными потолками и принадлежала когда-то профессору Ложкину, от
которого осталась медная табличка на входной двери, ныне усеянной кнопками
звонков. Самые большие комнаты поделены на комнатушки, так что теперь в
квартире проживают 16 семей, а рядом с кнопками висят таблички с фамилиями
и персональным числом звонков. Все комнаты были когда-то проходными,
составлявшими анфиладу неимоверной длины, но сейчас двери между
комнатами заколочены и заклеены обоями, а входом в каждую комнату служит
бывшая дверь для прислуги из широченного коридора, заканчивающегося у
туалета с ванной – единственной на все 16 семей. По коридору дети могли бы
гонять на велосипедах, если бы им позволили. И если бы у них были велосипеды,
конечно. Из огромной кухни, площади которой на удивление хватило на 16
хозяек, дверь ведёт на чёрную лестницу, по которой Фима с папой поднимают
зимой вязанки дров из поленницы во дворе. С чёрной винтовой лестницы можно
подняться на чердак, что Фима как раз и делает, получив на время духовое
ружьё. Кузен Рома, которого Фима называл «мой двух-юродный брат», внезапго
и беспричинно расщедрился. До этого приходилось, конечно, держать такую
штуку в руках – в парковом тире, где за гривенник можно получить пять пулек и
попытаться сбить утку или запустить мельницу. А тут такое богатство – ружьё с
коробкой пулек! Фима выставил спичечные коробки на нижнем брусе стропил,
поддерживающих крышу, и принялся лупить по ним, меняя расстояние и позу –
пока не утомился вконец. На следующий день, умываясь под краном в кухне,
Фима краем уха услышал жалобы массивной мужеподобной соседки с
загадочной фамилией Кострубало, происходящей, очевидно, от карфагенского
полководца Гасдрубала. Хоть и очевидно, но непонятно как связана эта халда с
героями Пунических войн. И вот она причитает, что, мол, повесила вчера бельё
сушиться на верёвке в дальнем конце чердака, а какая-то загадочная насекомая
тварь прогрызла в простынях уйму дыр, ну просто изрешетила новые простыни –
вот беда! Фима эти жалобы услышал и постарался побыстрее завершить водные
процедуры.
Сейчас Фиму с пацанами манила необычная экспедиция – на место только
что снесённого Андреевского рынка. Было это весьма помпезное здание в стиле
парижского вокзала, превратившегося в
музей: кружевные эйфелевские фермы,
огромное воздушное пространство,
наполненное бликами света, гулом голосов
и запахами скромных даров соседних
областей и неведомых чудес южных стран.
Здание пережило две революции,
продержалось под артобстрелами в блокаду,
вынесло разруху – и выстояло. Кому оно
помешало? Шайка пацанов пролезла через
дыру в заборе, огораживающем площадь, ожидающую постройки безвкусной
бетонной коробки нового продуктового рынка. Сейчас от старого здания
оставался только фундамент: как стены городского квартала, обнаруженного
археологами, обнажились колодцы, когда-то перекрытые досками настила.
Колодцы почти доверху заполняет странная субстанция – не грунт, а как бы
спрессованная пыль. А ведь и вправду: это, действительно, пыль, просыпавшаяся
за шестьдесят лет сквозь щели в полу. И оказывается, не только пыль: когда
Фима, по примеру других, стал просеивать пыль в ладонях, остались в его руках
монеты. Разного достоинства и разных эпох – с царскими орлами и советскими
венками из колосьев. Количество монет, похороненных в пыли, начисто
опровергает теорию вероятностей: это ведь какой ничтожный процент
посетителей рынка ухитряется выронить монетку – и какой ничтожный шанс у
монетки закатиться именно в щель, а не остаться на полу, маня к себе руку
хозяина или более ловкого и нахального человека! Ну, посчитаем. Через данный
квадрат пола за день проходит тысяча покупателей; допустим, из этой тысячи за
день всё же хоть один роняет монетку, и допустим, что из всех уроненных только
каждая сотая проваливается в щель – значит, пыль обогащается на одну монетку
в каждые сто дней, а их, дней, за историю рынка набежало аж двадцать тысяч.
Так что пыль обследуемого квадрата вполне может хранить в себе до двухсот
монеток. Впечатляет? Но Фима, хоть и учит в школе математику, относится к
происходящему на раскопках как к чуду.
Андреевский рынок не ограничен только лишь продуктовым павильоном:
как положено с доисторических времён, по Большому проспекту и Шестой
линии тянется гостиный двор – ряд однообразных магазинов с арочным
променадом. В магазине хозяйственных товаров за кассой восседает Дора
Моисеевна, фимина родная тётя. Фима любит навещать тётю, подолгу стоять
рядом со столом резчика стекла, который твёрдой рукой прижимая к стеклу
деревянную линейку прочерчивает алмазом еле заметную царапину, затем
постукивает ручкой стеклореза по царапине - и, наконец, безошибочно
отламывает край стекла. Зрелище заворожило бы Фиму совсем, если бы не
отвлекало происходящее на противоположной стороне улицы. Там возвышалось
во всей красе здание, в котором когда-то
помещался банк и знаменитая аптека Пеля.
То ли из-за того, что банк был
государственным, а то-ли потому, что
деловой провизор Пель был эксклюзивным
поставщиком медикаментов двору Его
Величества, но фронтон здания украшен
двумя имперскими двуглавыми орлами,
которых нынешнему градоначальнику (то
Первому секретарю горкома КПСС
Василию Толстикову) пожелалось во что бы то ни стало изничтожить. И вот
теперь на головокружительной высоте висит люлька с работягами, тщательно
сковыривающими золотые пёрышки. Наблюдать за их скрупулёзной работой ещё
увлекательнее, чем за резкой стёкол, так что Фима приходит в тётин магазин
каждый день прямо после уроков. И так до последнего дня, когда люлька
исчезла, и на фронтоне вместо поверхностно золотых явились две глубоко и со
всей тщательностью выдолбленных навечно чёрных птицы, презрительно
плюющие из четырёх клювов на партию, нашего рулевого.
Всё ближе окончание школы и бегство с Острова. Как-то Фима с его
школьным другом Генкой поспешили на мост имени Лейтенанта Шмидта (когда-
то Благовещенский, затем Николаевский), потому что на мосту произошла
авария, в ходе которой грузовик разбил чугунные перила и сиганул с моста в
Неву. И таким образом образовались
фрагменты перил, представляющие
несомненную художественную добычу. На
мосту Фима с Генкой, действительно,
обнаружили бесхозно валяющегося лапчатого
коня, удачно отломавшегося от ненужных
элементов. С немалым напряжением оторвав
водоплавающую лошадь от земли, они
понесли её на свой берег реки. В этот момент
их не посещали раздумья по поводу
дальнейшей судьбы артефакта – лишь бы
дотащить, а там решим. Но миновав уже
Академию Художеств, они заслышали за спиной участливый вопрос «Ну что,
ребята, тяжело, а?», ответ на который был ясен без слов. Оглянувшись, они
увидели представителя власти в форме и в задорном настроении, который без
тени сострадания приказал вернуть чугунную зверюгу на место. Не раз Фима
потом спрашивал себя, на кой ляд ему понадобился этот тяжеленный трофей и
как бы его удалось бы пристроить в комнате, если бы не спасительный
милиционер…