Вы находитесь на странице: 1из 10

Известия I z vestia

Пензенского государственного Penzenskogo gosudarstvennogo


педагогического университета pedagogicheskogo universiteta
имени В. Г. Белинского imeni V. G. Belinskogo
Гуманитарные науки humanities
№ 23 2011 № 23 2011

УДК 821.161.1-1
ПОЭМА А. С. ПУШКИНА «РУСЛАН И ЛЮДМИЛА»
И ВОЛШЕБНО-СКАЗОЧНЫЕ ПОЭМЫ К. XVIII – Н. XIX ВЕКА
© Т. И. АКИМОВА
Мордовский государственный университет имени Н. П. Огарева,
кафедра русской и зарубежной литературы
e-mail: akimova_ti@mail.ru
Акимова Т. И. – Поэма А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» и волшебно-сказочные поэмы к. XVIII – н. XIX ве-
ка // Известия ПГПУ им. В. Г. Белинского. 2011. № 23. С. 106–115. – В статье рассматривается проблема ста-
новления авторского дворянского самосознания в жанре волшебно-сказочной поэмы. Утверждается, что осознание
дворянина, освобожденного от обязательной государственной службы, и творческой личностью, автором, произо-
шло вследствие литературной и политической деятельности Екатерины II. Именно её царское просветительство
оказалось тем импульсом, который позволил автору-дворянину фантазировать на тему дружеского послания во-
жделенной Музе, что ярче всего выразилось в поэме А. С. Пушкина «Руслан и Людмила».
Ключевые слова: жанр волшебно-сказочной поэмы, просветительство, авторство, свободный дворянин.

Akimova T. I. – A. S. Pushkin's poem «Ruslan and Lyudmila» and magic-fairy-tale poems to to. XVIII – n. XIX ages //
Izv. Penz. gos. pedagog. univ. im.i V. G. Belinskogo. 2011. № 23. P. 106–115. – In the article the problem of formation
of author’s noble consciousness in genre of a magical-fairy poem is considered. It is stated that realization of the nobleman
released from obligatory public service, and a creative personality, the author, has occurred due to Catherine II literary and
political activity of Catherine II. Its her imperial enlightenment that has appeared to be impulse which has allowed the author-
nobleman to dream about a friendly message to a desired Muse that was most brightly expressed in A. S. Pushkin’s poem
«Ruslan and Lyudmila».
Keywords: a genre of a magical-fairy poem, enlightenment, authorship, a free nobleman.

Волшебно-сказочная поэма А.С. Пушкина «Рус- нянов) [23, с. 137]; жанру – «В поэме господствует
лан и Людмила» (1820) явилась не только выработкой ирония, направленная на самый принцип жанровости»
«качественно новой формы повествования и, в ее рам- (Ю. М. Лотман) [11, с. 192]. Автор как бы на глазах у
ках, нового способа выражения иронии» [21, с. 105], своих собратьев по перу создает сказочный сюжет и
но и вершинной поэмой дворянской литературы: предпосылает его воображаемой Музе и героине, но
«П <ушкин> воспринимает с <казку> в понимании при этом иронизирует над всем, что достойно автор-
дворянской литературы XVIII в., в книжно-лубочной ской оценки. Этот выплеск авторской свободы по
форме. <…> Этот период завершается созданием «Рус- отношению к сюжету, действующим лицам и само-
лана и Людмилы» [1, с. 330]. Демонстрация автор- му себе оказывается результатом того литературного
ской свободы в поэме («текст «Руслана и Людмилы» процесса, который был конструирован Екатериной II
слоится на фрагменты разной стилистической окра- и являлся отражением её просветительских задач по
ски: эпической, элегической, бурлескной, любовно- воспитанию и освобождению дворянства.
эротической, идиллической» [25, с. 240]) совмещалась Общеизвестно, что процесс просветительства
с процессом самопознания и рефлексии творческого в российском государстве, выпавший в основном на
акта, совершаемого представителем определенной со- вторую половину XVIII века, затрагивал две области
циальной группы. развития: 1) массовую, куда входил интерес к зани-
Каждый маститый пушкиновед указывал на мательному чтению, подготовленный французскими
меру этой свободы по отношению к разным текстовым переводами, и 2) научную, имеющую, как правило, не
структурам: читателю – «В поэме, задуманной как только теоретический, но и прикладной характер. Од-
беседа с читателем, как вольный разговор, автор вы- нако, в отличие от ситуации Западной Европы, прежде
ступает как своего рода герой» (Б.  В.  Томашевский) всего, Франции, где достаточно остро обозначилась
[22, с. 325]; самому повествователю – «Автор – то эпи- оппозиция монархии и буржуазии, в России суще-
ческий рассказчик, то иронический болтун» (Ю. Н. Ты- ствовала абсолютная монархия с её централизацией и

106
Филологические науки
жесткой подчинительной системой. Это была та ситуа- масонских организаций и оппозиционными к прави-
ция, с которой вошедшая на российский престол Ека- тельству задачами. Однако к семидесятым годам и у
терина начинала свое Просвещение и с которой она российского масонства сосредоточилась значительная
постоянно сталкивалась при любой попытке изменить власть, в восьмидесятые годы принявшая угрожающие
жесткий характер этой системы. Пугачёвский бунт размеры во влиянии на Царевича Павла, которого посе-
(1773–1775) сформировал очень осторожное отноше- тители лож видели законным наследником престола, в
ние императрицы к какому-либо резкому изменению противовес его матери. Поэтому Екатерина нуждалась
российского управления – с этих пор «царица ясно в художественной литературе как пространстве для ве-
осознавала, какая дистанция лежит между отвлечен- дения борьбы с противником, с которым нельзя было
ными рассуждениями о «свободе» и русской реально- беседовать в открытую, а сказочная аллегоричность
стью» [12, с. 16]. Поэтому полем широкой деятельно- давала возможность общаться с теми, кого официально
сти государыни становится культура и, в первую оче- власть не могла признать. Следовательно, императрица
редь, литература. Не обнаружив у себя поэтического утверждала в жанре сказки новую модель диалога меж-
таланта, царица культивировала жанры, отвечающие ду властью и представителями образованного круга с
потребности тяготения к частной и интимной сфере, целью обозначения их социальной и биографической
прежде всего, жанры прозаические и камерные – авто- роли в государстве. За тривиальными и известными
биографические записки, сказку. сказочными сюжетами расставлялись значимые для
Жанр сказки, заявивший о себе в литературе во царской просветительской политики акценты.
второй половине XVIII века, не предполагал наличия Главным литературным достоинством сказок
автора. Сказочная традиция стала привлекательна на императрицы явился их диалоговый характер. Ожи-
волне увлечения так называемой массовой литерату- дания Екатерины лежали явно в области жанра вол-
рой (рыцарско-любовным романом) и отхода в про- шебно-сказочной поэмы, созданной по образцу Арио-
шлое героической литературы классицизма. Назовем, сто или Тассо. Классицистическая героическая поэма
например, «Бабушкины сказки» (1778) С. Друковцева не могла отвечать царской просветительской идеоло-
или «Пересмешник, или Славенские сказки» (1768) гии о свободной частной жизни дворян, не задумываю-
М. Чулкова, чьи имена стали известны много позже – щихся о войнах и революциях. Поэтому героическая
уже после укоренения авторства недворянских писа- поэма масона М. М. Хераскова «Россияда» (1779) не
телей в литературе. Публикуемые произведения вос- стала определяющей в последующем литературном
принимались безотносительно их создателей, и не было развитии. Любое упоминание о генетической ветви
оснований изменить ситуацию до того момента, когда за Романовых, вероятно, травмировало государыню,
перо взялась российская государыня, хотя и по тради- не имевшей законных прав на российский престол,
ции, не воспринимавшая жанр сказки всерьёз, но самим вследствие чего она стремится установить свои пра-
фактом обращения к нему поднявшая его на уровень вила игры. Спасительным кругом для нее и явилась
политического или философского трактата. Именно галантная культура, в которой преклонение вельмо-
таким трактатом и стали её «Сказка о царевиче Хлоре» жи основывается не столько на геральдических свя-
(1781) и «Сказка о царевиче Февее» (1782). Адресуясь зях, сколько на гендерном аспекте. Другими словами,
Великим князьям в качестве пособия по приобщению служение ей обусловливается не генетической преем-
мудрости просветительского абсолютизма, сказки про- ственностью с монаршими домами, а светской культу-
должали артикулированные в «Наказе» законодатель- рой учтивого обращения мужчины с Дамой.
ные акты о положении дворян в государстве [8]. Поэтому в поле её внимания и попадает «бездел-
Екатерина взяла на себя форсирование обозна- ка», родившаяся во французском салоне, – галантная
ченных выше линий литературного просветительства. сказка, которая при умелом идеологическом уходе
Для регулирования научной деятельности она создала должна вызвать к жизни жанр поэмы. В этом жанре
в 1783 году Академию Наук во главе с Е.  Р. Дашко- женщина-правительница мыслила услышать о самых
вой, а границы художественной литературы, прежде интимных фантазиях своих подданных – о мужском
всего ее низкий порог (развлекательное чтение) по- геройстве и любовных приключениях в вольном поэ-
пали под личный контроль государыни. Заметим, что тическом выражении.
во Франции времен Марии-Антуанетты «переработки В жанре волшебно-сказочной поэмы реализу-
рыцарских романов в рамках «Голубой» серии явля- ется амурный сюжет на тему счастливого соединения
лись излюбленным чтением аристократов» [24, с. 100]. влюбленных молодых людей после различных при-
Удивительно, но этому, на первый взгляд, не столь ключений, выпавших на их долю. Однако на эту ска-
важному аспекту в жизни дворянина – чтению легкой зочную основу накладывается непременное авторское
литературы (сказок) – она придает государственное присутствие – открытая демонстрация дворянского
значение. статуса, которая заключается в свободном фантазиро-
Необходимость в сказочном аллегорическом вании о границах дворянских возможностей и нрав-
языке уже была подготовлена предшественниками ственного поведения.
Екатерины и вызвана ориентацией на французских Среди структурных признаков жанра следует
просветительских писателей, которые являлись зако- назвать:
нодателями литературной моды на всем европейском 1) обращение к Музе / Богине или к герою / ге-
пространстве. Там этот язык обусловливался ростом роине как открытая мотивировка создания поэмы;

107
ÈÇÂÅÑÒÈß ÏÃÏÓ èì. Â. Ã. Áåëèíñêîãî • Ãóìàíèòàðíûå íàóêè • ¹ 23 2011 ã.
2) идеальный герой вмещает в себе признаки И жмурки, и плетень, / Со всякими играми,
реалистичного портрета и поведения; Какие и доднесь остались с нами [3, с. 34].
3) присутствие качественной авторской оценки Амуры, наконец, старались изобресть,
своих героев; По вкусу Душеньки, комедии, балеты,
4) реалистическое изображение пространства Концерты, оперы, забавны оперетты [3, с. 34].
при сохранении условности повествования; Общеизвестно, что Елизавета испытывала ма-
5) вкрапление национального колорита через нию как к музыкальному, так и драматическому теа-
ономастические характеристики. тральному действу: «она могла, к ужасу окружения, по
И первым на русской почве его представил 10-12 часов смотреть спектакли и не уставать, требуя
И. Богданович в волшебно-сказочной поэме «Душень- повторения полюбившихся пьес» [2, с. 226]. Но из
ка» (1783), хотя и обозначенной автором как «древняя
личного пристрастия царицы вырос русский драмати-
повесть в вольных стихах». Указание на вольность сти-
ческий театр с его первым драматургом классицисти-
хов имеет в данном случае принципиальное значение,
ческой направленности:
так как демонстрирует свободу автора в отношении
классицистического канона. Помимо этого в знакомый В России, наконец, подобный враг пороков,
всем сюжет об Амуре и Психее вкраплялись отступле- Писатель наших дней, почтенный Сумароков
ния, в которых выражалась авторская позиция на цар- Театру Душеньки старались подражать
ское Просвещение. Таким знаковым вольным автор- И в поздних лишь веках могли изображать
ским проявлением оказывается обращение к героине Различны действия натуры,
во вступлении, в котором Богданович сразу противопо- Какие в первый раз явили там амуры [3, с. 35].
ставил себя авторам героических песней, а само поэти- Однако затем к портрету Елизаветы явно добав-
ческое занятие мылил не иначе, как свободное: ляется вкрапление о Екатерине как имеющей все пра-
Не Ахиллесов гнев и не осаду Трои, ва наследнице галантной культуре своей предшествен-
Где в шуме вечных ссор кончали дни герои, ницы на троне.
Но Душеньку пою, Царевна, с возрастом познательнейших лет,
Тебя, о Душенька! На помощь призываю Знакомый прежде ей любила видеть свет
Украсить песнь мою, И часто, детские оставивши забавы,
Котору в простоте и вольности слагаю [3, с. 4]. Желала боле знать людские разны нравы,
Автором подчеркивается не только вольное обра- И кто, и как живал, и с пользой или нет;
щение со строгим стихом, наследующим Гомеру: «О ты, Сии познания о каждом человеке
певец богов, / Гомер, отец стихов, / Двойчатых, рав- Легко могла найти в своей библиотеке [с. 35].
ных, стройных / И к пению пристойных! / Писать без
Представленные обстоятельства жизни «ца-
рифм иль просто в прозу. / Любя свободу я мою, / не
ревны» коррелятивны их изложению в ее Записках,
для похвал себе пою» [3, с. 4-5], но и новая развлека-
опубликованных, правда, много позже. Но не только
тельная задача:
это подтверждает огромную симпатию государыни
Но чтоб в часы прохлад, веселья и покоя к творению Богдановича. В нем звучало признание
Приятно рассмеялась Хлоя [3, с. 5] . за Екатериной царского трона, и это давало ей право
И этим самым он не только отделил себя от пи- начать галантный диалог со своими подданными, со-
сателей «низкой» поэмы – В.И. Майкова, например, но ответствующий программе просветительского абсо-
и вписал себя в сонм высокой – свободной – поэзии, лютизма, что и было продемонстрировано выпуском
равной Гомеру не в сюжете, а в корпоративном статусе. «Душеньки» после сказок монархини – в 1783 г.
И здесь не случайно пространством обитания Музы / Затем появилась «Причудница» (1794) И.И. Дмит-
героини называется пристанище богов и поэтов: риева, где также воспевалась свобода светского пове-
Где царствуют без скук веселости одни… дения. Достоверность высказывания подкреплялась
Где Феб туманится и кроется от глаз… описанием реалистического пространства Москвы с ее
Покрытый снежными буграми здесь Парнас буднями дворянского мира:
От взора твоего растаявал не раз [3, с. 4]. Русские бояре / … бросили запоры и замки,
Однако шуточное снижение мифологических Не запирали жен в высоки чердаки,
образов не имело бы принципиального значения, если Но, следуя немецкой моде,
в галантной картине условного образа Душеньки не Уж позволяли им в приятной жить свободе;
открылся бы реальный портрет Елизаветы, соответ- И светская тогда жена / могла без опасенья
ствующий героине французских романов и передаю- С домашним другом, иль одна,
щий ее известную страсть к развлечениям: И на качелях быть в день Светла Воскресенья,
Но разум требует себе часов свободы, И в кукольный театр от скуки завернуть,
Скучает проводить в любови целый день. И в роще Марьиной под тенью отдохнуть [7, с. 176].
Царевна, следуя уставу в том природы, Чтобы отчетливее подчеркнуть фантазию мо-
Тогда изобрела потех различны роды, делирования сказочного мира автор отсылает к лите-
Амуров с нимфами веселы хороводы, ратурному предшественнику, намеренно продолжая

108
Филологические науки
сложившуюся традицию дворянского писательского Ты, которая с Людмилою
диалога: нежным и дрожащим голосом
Спустились в новый мир, от нашего отменный, Мне сказала: я люблю тебя!
В котором трон весне воздвигнут неизменный! о богиня света белого –
Каков же феин был дворец – признаться вам, Ложь, Неправда, призрак истины!
То вряд изобразит и Богданович сам [7, с. 179]. будь теперь моей богинею [10, с. 47].
После отсылки к коллеге по цеху, Дмитриев Дружеское обращение к поэту-собрату как по-
заостряет внимание на фантазии и её реальных вопло- казательная диалоговая черта поэмы указывала на
щениях в садово-парковом искусстве, возвращаясь к принадлежность автора к определенному сословному
императрице как миротворительнице и продолжатель- кругу просвещенных писателей:
нице лучших традиций Петра I: Витязь Геснера не читывал,
Но, имея сердце нежное,
А сад – поверите ль? – не в сказке рассказать,
Любовался красотою дня [10, с. 48].
Но даже и во сне его нам не видать.
Пожалуй, выдумать нетрудно, В авторской оценке героини проступают чер-
Но все то будет мало, скудно, ты реальной женщины – также неизменная черта
Иль много, много, что во тьме кудрявых слов волшебно-сказочной поэмы:
Удастся Сарское Село себе представить, Кто опишет милый взор её,
Армидин сад иль Петергоф… [7, с. 180]. кто улыбку пробуждения,
В финале Дмитриевской поэмы звучит екатери- Ту любезность несказанную,
нинский манифест, подтверждающий правоту и закон- с коей, встав, она приветствует
ность установленной Екатериной системы: Незнакомого ей рыцаря? [10, с. 55],
Где лучше, как в своей родимой жить семе? к которой добавляется открытая демонстрация автор-
Итак, вперед страшись ты покидать ее! ской фантазии с придумыванием имен:
Будь добрая жена и мать чадолюбива, «Долго б спать мне непрерывным сном,
И будешь всеми ты почтенна и счастлива [7, с. 184]. Юный рыцарь (говорит она)
если б ты не разбудил меня.
Продолжая линию императрицы в укоренении
Сон мой был очарованием
душевных и интимных сторон личности в поэзии,
злого, хитрого волшебника,
Н.М. Карамзин отходит от «открытого» диалога с
Черномора-ненавистника…» [10, с. 55].
венценосной писательницей, оставляя себе макси-
мальный простор для сюжетных решений, которые он Таким образом, Карамзин не отошел от галант-
находит в области русского фольклора. Так, он впер- ной основы волшебно-сказочной поэмы, но соединил
вые обозначает «сказкой», пусть и богатырской, свое былинную стилизацию с рыцарско-романной основой
творение «Илья Муромец» (1794). Поэма осталась не сказки. Оппозиционность лишь намечается в поэме, и
законченной, потому что сам сказочный сюжет в этом вполне понятна ее незавершенность, так как автор са-
жанре не играл первостепенной роли. Все читаемые ак- дится за написание такого труда, как «История Госу-
центы расставлялись в начале произведения. Н.М. Ка- дарства Российского».
рамзин вводит национальный компонент в сам способ Примечательно, что на «ответ» государыне ре-
повествования – стилизацию под былину. В то время шился А.Н. Радищев, приступив к поэме «Бова» (1799)
«после его возвращения из Сибири» [5, с. 449]. Уже на-
как целью «богатырской сказки», соответствуя про-
званием своего произведения он противопоставлял га-
грамме Екатерины и ее установке на быль и небылицы,
лантной поэме с женской главной героиней лубочного
остаётся забава ума и полёт воображения:
представителя и читательского любимца.
Я намерен слогом древности / рассказать… А.Н. Радищев во вступлении к «Бове» совершен-
Вам, любезные читатели, но иначе мотивирует цель писательства:
если вы в часы свободные
Я из сих времен желал бы
Удовольствие находите
Рассказать старину повесть,
в русских баснях, в русских повестях,
И представить бы картину
В смеси былей с небылицами,
Мнений, нравов, обычаев
В сих игрушках мирной праздности, Лет тех рыцарских преславных,
В сих мечтах воображения [10, с. 46]. Где кулак тяжеловесный
Сохраняется в былинной сказке и галантный Степень был ко громкой славе,
компонент в виде иронического обращения к возлю- А нередко – ко престолу;
бленной / героине / Музе: Где с венцом всегда лавровым
Ты, которая в подсолнечной Венец миртовый сплетался,
всюду видима и слышима; Где сражалися за славу,
Ты, которая, как бог Протей, И любили постоянство [17, с. 28].
Всякий образ на себя берешь, Можно это воспринимать и как попытку оправ-
……… даться и высказать свою позицию на том условном

109
ÈÇÂÅÑÒÈß ÏÃÏÓ èì. Â. Ã. Áåëèíñêîãî • Ãóìàíèòàðíûå íàóêè • ¹ 23 2011 ã.
языке, который выработался государыней, но в паро- сылку к поэме представителя разночинского сословия,
дийном плане. Прежде всего, пародии Радищева под- С. Боброва, «Тавриде»:
верглась ода Г.Р. Державина «Фелица». Автор начина- Чатырдаг, гора высока,
ет издеваться над этим чувственным языком: На тебя, во что ни станет,
И как только расскажу вам Я вскарабкаюсь; с собою
То, что льстить лишь будет слуху, Возьму плащ я для тумана,
Что гораздо слаще меда А Боброва в услажденье. – [17, с. 31].
Для тщеславья и гордыни; В достаточно дерзкой форме указывает А. Н. Ра-
А все то, что чуть не гладко, дищев на «Сказку о царевиче Хлоре» Екатерины II,
То скорее мы поставим в которой мудрость государственного управления от-
В кладовую или в погреб. крывается герою на высокой горе, где роза без шипов
И проклятие положим, растет. Автор не только осмеивает поведенческую нор-
Если дерзкой кто рукою му галантной культуры, увоенную литераторами дво-
Сняв покров прельщенья наша, рянского происхождения, но и не соглашается с соци-
Обнажит протекше время. альными границами царского Просвещения. Для него,
Мы проклятье налагаем, намеренно выбравшего маску осмеянного императри-
Хоть из моды оно вышло, цей в Эрмитажном салоне В. К. Тредиаковского в «Пу-
Но мы в силах наших скудны; [17, с. 28-29]. тешествии из Петербурга в Москву», «Бова» мог стать
Совершенно по-державински Радищев мотивирует символом не столько куртуазно-рыцарского, сколько
писательство: лубочного героя, за которым стоит низшее сословие.
Обольщен я, но желаю И образ Боброва создавал при этом вектор просвети-
Обольщен быть… и от скуки тельской направленности снизу вверх, а упоминание
Я потешуся с Бовою. [17, с. 29]. Г. А. Потемкина подвергало критике сам институт фа-
Таким же способом создается портрет Бовы: воритизма.
Попытку оправдаться перед просвещенным об-
Человек был просвещенной, ществом сознательной ориентацией на «низкий» язык,
Чесал волосы гребенкой, предпринял и сын опального писателя, Н. А.  Ради-
В голове он не искался, щев в волшебно-сказочных поэмах «Алеша Попович»
Он ходил в полукафтанье; (1801) и «Чурила Пленкович» (1801). Продолжая ли-
Борода, усы обриты, нию отца, Н.  Радищев в первой поэме вводит зачин,
Табак нюхал, и в картишки опять-таки противоположный сложившейся традиции
Играть мастер; еще в чем же и обращается не к Музе, а к главному действующему
Недостаток, чтобы в свете лицу, знаменитому былинному герою:
Прослыть славным стихотворцем
Ироической поэмы Богинь Парнасских не взываю,
Или оды или драмы? – Оставя древний в том обряд,
Я пою Бову с Сумою! И песнь без Муз я начинаю;
Возбрянчи, моя ты арфа, Без них найду в стихах я склад.
Ныне лира уж не в моде, [17, с. 29]. Алешу древнего пою:
Внуши, Алеша! Песнь мою [18, с. 3].
Ср. с державинской «Фелицей»:
Но затем Радищев акцентирует внимание на че-
…Преобращая в праздник будни,
ловеческих слабостях героя, не имеющего рыцарской
Кружу в химерах мысль мою…
подготовки, которые обнаруживаются у «грамотного»
…Иль сидя дома я прокажу,
сына попа в первом бою:
Играю в дураки с женой;
То с ней на голубятню лажу, Так ты молодчик из ученых!
То в жмурки резвимся порой; Храбрец с насмешкою вещал;
То в свайку с нею веселюся, Ты из церковником смиренных,
То ею в голове ищуся; А в бой пуститься предприял!
То в книгах рыться я люблю, Так будь теперь псаломщик мой;
Мой ум и сердце просвещаю, Поди – хочу вкусить покой! [18, с. 11].
Полкана и Бову читаю; Вводя в условное пространство сказки реалисти-
За Библией, зевая, сплю… [6, с. 36]. ческие черты, писатель подчеркивает свою оппозици-
После напоминания о греческом проекте Екате- онную линию через образ северорусской вольницы:
рины автор «Бовы» обыгрывает другой знаковый мо- В Новграде пышном я родилась, / Струи где
мент ее государственного управления – крымские за- Волхов быстры льёт; /Там я доселе веселилась, / Сиял
воевания Г.А. Потемкина: «Посещу я и Тавриду, / Где блаженства там мне свет;
столь много всегда было / Превращений, оборотов, – Отец мой, мудрый Добросил, / Посадником
которое складывается в книжное путешествие и от- Новградским был. [18, с. 20].

110
Филологические науки
Однако портрет героини не отличается от кано- воспевает возвращение героев домой к оседлой жизни,
нического любезного образа, передавая, по всей види- и такой эпилог снижает героическое начало:
мости, примирительное отношение автора с поэмной Преданье древнее вещает,
традицией. Что скучив жизнью тяжкой сей,
Меня Людмилой называют Алеша меч свой забывает,
Вещают мне, что я красна; Чтоб жить с Людмилою своей.
Что я любезна, то вещают; В родительский вступивши дом,
Мне двадесятая весна По-прежнему он стал дьячком [18, с. 108].
Едва, едва еще блестит, Так, «Алеша Попович» демонстрирует автор-
Как счастия померк мне вид [18, с. 20]. скую иронию по отношению к собственным претен-
Еще одним оппозиционным образом екатери- зиям на героические деяния и права на народное про-
нинской идеологии становится образ храма, центр светительство, вызревающее у дворянства в масонской
архитектонического строения поэмы, место любви. среде, и показывается это через сложившуюся матри-
Романская культурная традиция как чуждая русскому цу волшебно-сказочной поэмы, культивируемой Ека-
духу низвергается ради славянской мифологии: териной. В то же время самоирония в первой поэме
сменяется протестом во второй.
Они на коней восседают,
В поэме «Чурила Пленкович», обозначенной
Летят по Киевским странам;
автором как «богатырское песнопение», авторская по-
Уже пределов достигают,
зиция обозначается еще красноречивее, чем в первой.
Взнесен где Ладе пышный Храм [18, с. 28].
Во-первых, Радищев явно озвучивает слова отца из
Наибольшего накала эмоций писатель достига- «Бовы»:
ет в описании сокрушения героя после потери возлю-
Иные пишут громки оды,
бленной, то есть, в выражении чувств героя, в проявле-
Где бунт стихий, свист непогоды
нии его человеческих качеств:
Стращают наш смущенный слух;
Алеша вежди растворяет, Другие важный дух
ещё, смущенный сном, глядит; В поэму углубляют, / Героев воспевают;
К супруге руки простирает, Иной с свирелкою поет овец, коров,
Людмилу лепую манит. И роды разные домашних птиц, скотов:
Но – ах! Сокрылась уж она, Но я хочу петь вольными стихами,
Злодеем вдаль унесена [18, с. 40]. Некудреватыми словами,
А также образ вещего старца, обитающего Российских Витязей, Богатырей,
в пещере: Владимировых славу дней [19, с. 3].
Едва Зимцерла воссияла – Во-вторых, в этой поэме Н.А. Радищев отказы-
Пещеру мрачну он узрел; вается от низкого смеха и уже открыто обращается в
Её дуброва осеняла / И старец из неё изшёл; традициях дворянской корпоративной этики к автору
Он рек: о богатырь! Постой; волшебно-сказочной поэмы. Слагая с себя полномо-
Вкуси ты у меня покой [18, с. 44]. чия певца, создающего «чудесна рога звон», рассказ-
чик признается:
Все вместе создает тот мужской взгляд на изо-
бражение, который противопоставляется женской Но, нет! Мои уста в сей рог трубить не сильны.
матрице предшественников. Теперь образ доброй вол- Позволь, о Виланд! Мне хоть тени подражать.
шебницы заменяется христианским и аскетическим Того, что грации, чрез вымыслы обильны,
образом старца: «Прости, прости, старик вещал, / Не преставали ввек твоим пером писать! [19, с. 4].
И в след его благославлял» [18, с. 48]. В-третьих, сказочное зло окончательно закреп-
Людмила демонстрирует свои героические каче- ляются за женским персонажем – Ягой волшебницей,
ства в борьбе со смертью, когда жизненная необходи- носящей вполне узнаваемые черты императрицы, соз-
мость подчеркивает ее сугубо человеческие возможно- дательницы «Наказа»:
сти, а не условно-волшебные: Хотела светом обладать,
Узрев кончины приближенье, Законы смертным налагать [19, с. 6].
Людмилу сильный страх объял, Окончательным проявлением своей протестной
Ко жизни пламенно стремленье, позиции по отношению к образу царицы становит-
Зев смерти в грудь её влиял; ся противопоставление Яги Лелю, Богу любви, когда
Напрягши силы все свои, Екатерину лишают основы галантной культуры:
Она схватила часть ладьи [18, с. 81]. Пустила в Таврию Татар,
Однако, не смотря на приведенные сентимен- Любви невинныя погас в которых жар.
талистские черты, видоизменяющие волшебно-ска- Оставл нежный бог страну сию блаженну,
зочную поэму в сторону былинной стилизации и тре- Свою обитель вожделенну,
бовании автором права на народное просвещение, эпи- Себя в Россию он сокрыл,
лог поэмы выписывается в духе Екатерины. Писатель Во граде Киеве свой храм постановил [19, с. 6-7].

111
ÈÇÂÅÑÒÈß ÏÃÏÓ èì. Â. Ã. Áåëèíñêîãî • Ãóìàíèòàðíûå íàóêè • ¹ 23 2011 ã.
Идеальным государем, вполне объяснимо в свя- дание им сказочного счастья как естественного след-
зи с наступлением нового мужского века в Российском ствия всех его злоключений:
государстве, оказывается Владимир, правитель Киев- К чертогу Княжеску супруги низпущались;
ской Руси, на которого накладывается портрет прави- Владимир с честью их приял,
теля восемнадцатого века: хвалы Чуриле воздавал,
Владимир, мудрый Князь, России просветитель, И вечно счастием они там наслаждались [19, с. 200].
Народов счастие, защитник, покровитель, Так, используя аллегорический язык волшебно-
В то время обладал, / На лаврах отдыхал, сказочной поэмы, Н. А. Радищев вступал в беседу с
Что мощною рукою / В дни чуждые покою дворянским сословием и утверждал свою авторскую
Сбирал во всех странах, / У Понта на брегах, позицию по тем значимым параметрам, которые были
Во Севере на льдах, / В Таврических горах. утверждены Екатериной и теперь подвергались пере-
В кочующих Ордах, осмыслению в новую историческую эпоху.
Народов Волгских и Закамских, С воцарением Александра наблюдается свое-
В чертогах на коврах Персидских, Шемаханских. образный триумф жанра, когда появляются «Полим и
Победами венчай, премудрый сей Герой Сияна» (1811) А. Х. Востокова, «Двенадцать спящих
С вельможами вкушая веселье и покой [19, с. 7]. дев» (1812) В. А. Жуковского, «Людмила и Услад»
А во второй песне автор открыто обращается к В. Л. Пушкина, а венцом его становится «Руслан и
Музе за помощью в описании портрета героя и, таким Людмила» А. С. Пушкина (1820).
образом, образ державинской Музы-Екатерины пре- Например, член «Вольного общества любителей
вращается в номинативный жанровый признак поэмы: словесности, наук и художеств», А. Х. Востоков за-
Скажи, о Муза! Мне одежды благолепны нимает радищевскую сторону и, реализуя любовный
Могуча Витязя, брани великолепны… [19, с. 33], мотив в пастушеском сюжете, помещает его в реали-
О Муза! Возгласи все рыцарски уборы, стическое пространство все того же вольнолюбивого
Какой был щит и шлем, / С каким он был мечом, русского Севера, когда в галантный рассказ о чувстве
Какие латы, шпоры / Чурила наш носил, к возлюбленной вносится оппозиционный ответ пра-
И на кого наш Витязь походил? вительству:
На древнего Нимврода, / На юного Ренода, Где славный Волхов изливает
И на каких других / Богатырей своих? [19, с. 33]. Из врат Ильменя свой поток,
Так же в пятой песне автор обращается к Музе Туда вседневно пригоняет
как к богине, которой все ведомо: Коров невинный пастушок,
И всю окрестность он пленяет
О Муза! Облекись в одежды мрачны, черны, Игранием в рожок [4, с. 129].
На темный премени веселый лиры звон!
Скажи мне бедствия Прелепины безмерны, Свое развитие заданной темы представляет
Во бряцаниях яви унылый, грустный тон [19, с. 142]. В.А. Жуковский, который, с одной стороны, возвра-
щает жанр к исходной матрице, но, с другой стороны,
Четвертая песнь описывает встречу пребывание ищет новый язык для ее выражения. При этом туск-
Прелепы у Сумиги и его чудесный сад: неет важная составляющая в этом жанре – авторский
Но девы перед ней дары все полагают, иронический вольнолюбивый тон, выраженный бур-
Со нежностью ее они увещевают, лескным языком.
Чтоб в сад прелестный шла В «Старинной повести в двух балладах», как на-
И грусть там прервала; зывает сам автор поэму «Двенадцать спящих дев», Жу-
Там царствуют утехи, ковский обращается в предисловии к Подруге / Мечте:
Забавы, игры, смехи [19, с. 133]. Опять ты здесь, мой благодатный Гений,
А заключительная, шестая песнь, описывает ме- Воздушная подруга юных дней;
сто утех и счастья: Опять с толпой знакомых провидений
В средине Таврии, страны благословенной, Теснишься ты, Мечта, к душе моей… [9, с. 346].
В долине, что теперь бейдарами зовут, В первой балладе «Громобой» содержится еще
При светлом ручейке чертог был возвышенный, одно посвящение – Александре Андреевне Воейковой,
В нём игры, радости и смехи все живут. с целью конкретизации реального портрета Музы и
Лесами, рощами долина украшалась, введения фантазии на древнерусскую тему в контекст
В ней речка быстрая сребриста извивалась, дружеского послания:
По златовидному песку она текла. Моих стихов желала ты – / Желанье исполняю;
И изгибаяся чертоги облекла. Тебе Досуг мой, и мечты, / И лиру посвящаю.
Прозрачные струи в течении журчали, Вот повесть прадедовских лет.
Журчанием своим слух нежно услаждали, Еще ж одно желанье:
И сладострастием питали все сердца [19, с. 169]. Цвети, мой несравненный цвет, Сердец очарованье;
Однозначный эпилог поэмы подчеркивает же- Печаль по слуху только знай;
лательное примирение героя с новой властью и ожи- Будь радостию света;

112
Филологические науки
Моих стихов хоть не читай, Возможно, он знал сказку Екатерины, скульптурно
Но другом будь поэта [9, с. 347]. воссозданную на Александровой даче близ Павловска.
Из поэмы Жуковского уходит оппозиционность, Но, безусловно, знал «Фелицу» Г. Р. Державина – пер-
но углубляется рефлексия о своей повседневной жиз- вую реакцию поэта-дворянина на своеобразный мани-
ни, состоящей из тех моментов дворянского существо- фест государыни.
вания, на которые указывала Екатерина, – поэтиче- Так, в образе Людмилы Пушкин пользуется
ский досуг и мечты. Однако романтическая расплыв- теми приёмами, которые он слышит в Державинском
чатость не могла выражаться аллегорическим языком ответе на «Сказку о царевиче Хлоре». Героиня вы-
поэзии XVIII века. ступает портретом реальной подруги, очаровательной
Образец возвращения к этому языку демонстри- именно своими слабостями, – и в то же время музой
рует В.Л.  Пушкин еще в поэме «Опасный сосед», но легкой поэзии, выражающей это чувство. Это читается
при этом совершенно избегает сложившегося канона. даже в эпизоде внезапно овладевшего героиней отчая-
Отдаленный намек на него содержится в начале его ния, толкающего на самоубийство:
поэмы «Людмила и Услад» (1818): Она подходит – и в слезах
Аполлоном вдохновенный, На воды шумные взглянула,
Друг любезный и поэт, Ударила, рыдая, в грудь,
Ты, прощаясь, дал совет, В волнах решилась утонуть –
Чтоб, на скуку осужденный, Однако в воды не прыгнула
Коротил я длинный час, И далее продолжала путь [15, с. 51];
И свободными стихами И в случае с минутным желанием отказа от при-
Я беседовал с друзьями. ёма пищи – автор радуется природному благоразумию
Но, ах, милые, без вас Людмилы, не позволяющему впасть в аскетизм и не
Как стихами заниматься? внимать естественным желаниям:
Как веселым мне казаться? [16, с. 24]
Не стану есть, не буду слушать,
И обостряются в ее финале, проповедующем Умру среди твоих садов! –
условность сказочного сюжета и значимость свобод- Подумала – и стала кушать [15, с. 51].
ного авторского выражения:
В этой победе природы над человеческим упрям-
Обожаемый сердцами, ством и ложным героизмом слышится гимн просвети-
Поль прекрасный, не сердись! тельству и екатерининскому правлению.
Я невинен. Улыбнись! Людмила «божественна» именно своим чело-
Ведь не грех шутить стихами! веческим / женскими «несовершенством» – именно
Лжец и сказочник, все то ж такой «рокайльный смысл» имеет ее уподобление Ве-
Знают все, что сказка ложь [16, с. 24]. нере. Она любопытна (благодаря чему находит дверь
Честь написать сказочную поэму и выра- в волшебный сад), умеет визжать (и этим отпугивает
зить сформировавшееся авторское мнение выпало Черномора), вертится перед зеркалом (в результате
А.С. Пушкину в «Руслане и Людмиле». Признавая чего узнаёт секрет волшебной шапки). На протяже-
авторитетные мнения исследователей о том, что «его нии поэмы она «проливала слёзы», «томилась гру-
«Руслан» определил собой тот тип поэмы, который стью и зевотой», «дремала», плескалась и брызгалась
господствовал потом на протяжении нескольких де- в водопаде, и ей было ясно, что «рядиться никогда не
сятилетий в качестве ведущего жанра» [20, с. 183]; лень» [15, с. 66]. И именно своими проказами она мо-
и о том, что «первая поэма Пушкина вытеснила со сце- рочит злодея:
ны героическую эпопею классицизма. Она была тем Без шапки вдруг она являлась,
произведением большого жанра, о котором мечтали И кликала: сюда! сюда!
арзамасцы, которого они тщетно ждали от Жуковско- И все бросались к ней толпою;
го» [14, с. 221], следует обратить внимание на то, ка- Но в сторону – незрима вдруг –
кие знаковые акценты расставляет поэт, включаясь в Она неслышною стопою
важный для любого дворянина диалог с венценосной От хищных убегала рук [15, с. 94]..
просветительницей.
Предположение Б. В. Модзалевского об отноше- Все эти шалости, забавы, слабости с подачи
нии автора «Руслана и Людмилы» к оппонентам Ека- Державина в «Фелице» лишь подчёркивали цветение
терины: «Пушкин же, говоря о чтении «пресловутой» жизни, радость человеческого существования, умение
«Россиады» в виде наказания, вспоминал, быть может, умилять даже при самых невероятных жизненных пе-
не менее пресловутую «Тилемахиду» Тредьяковского рипетиях.
(1766 г.): в правилах «Эрмитажа» Екатерины II, ею «Мадригальное» отношение Державина к Ека-
самою написанных, было установлено шуточное нака- терине – «Фелице» («владычице души моей») про-
зание: «за легкую вину выпить стакан холодной воды граммно в обращении к читательницам «Руслана и
и прочесть из «Тилемахиды» страницу: а за важней- Людмилы» – подругам и музам автора:
шую — выучить из оной 6 строк»» [13, с. 180], позволя- Для вас, души моей Царицы,
ет идти дальше в догадках о мотивах написания поэмы. Красавицы, для вас одних

113
ÈÇÂÅÑÒÈß ÏÃÏÓ èì. Â. Ã. Áåëèíñêîãî • Ãóìàíèòàðíûå íàóêè • ¹ 23 2011 ã.
Времён минувших небылицы, Гимн счастливой беспечности переходит в де-
В часы досугов золотых, монстрацию им неограниченных творческих воз-
Под шёпот старины болтливой, можностей. Значительную роль в этой демонстрации
Рукою верной я писал [15, с. 5]. играет введение в третью часть поэмы. Автор провоз-
«Небылицы» прямо указывают на литератур- глашает себя поэтом и обращается к читателю, крити-
ную стратегию Екатерины II. Её «небрежное» отно- ку и деве – трём составляющим писательского быта –
шение к писательству, которому она отводит роль до- по поводу своих стихов:
машнего досуга и удовольствия – «как летом вкусный Напрасно вы в тени таились
лимонад». Таким «лимонадом» для Екатерины видит Для мирных, счастливых друзей,
и Державин свою «Фелицу». Такова в конченом счете, Стихи мои! Вы не сокрылись
и цель поэмы для Пушкина: От гневных зависти очей.
Примите ж вы мой труд игривый! Уж бледный критик, ей в услугу,
Ни чьих не требуя похвал, Вопрос мне сделал роковой:
Счастлив уж я надеждой сладкой, Зачем Русланову подругу,
Что дева с трепетом любви Как бы на смех её супругу,
Посмотрит, может быть, украдкой Зову и девой и княжной? [15, с. 61].
На песни грешные мои [15, с. 5]. Главным источником повествования в «Руслане
Преемственность «Хлору» и «Фелице» как бы и Людмиле» становится у Пушкина именно фантазия
расширяет тематику лирических отступлений в «Рус- и мечта. Чем больше в поэме вымысла, тем свободнее
лане и Людмиле». Они прославляют основы дворян- и счастливее чувствует себя автор, демонстрируя всем
ского вольного бытия, что было главной темой расска- мощь своего таланта и писательского дара. Поэтому
за Державина – «мурзы» Екатерине – «Фелице» и его Пушкин и стремится превратить свою фантазию в
хвалы ей. сказку, которая перерастает в поэму с посвящением и
Прежде всего, это мотив наслаждений как клю- эпилогом, подобно роману:
чевого содержания свободной жизни дворянина. По- Слилися речи в шум невнятный;
следнее сводится к получению наслаждения от жизни: Жужжит гостей весёлый круг;
…Вы слышите ль влюблённый шёпот Но вдруг раздался глас приятный
И поцелуев сладкий звук, И звонких гуслей беглый звук;
И прерывающийся ропот Все смолкли, слушают Баяна:
Последней робости?... Супруг И славит сладостный певец
Восторги чувствует заранее; Людмилу-прелесть и Руслана
И вот они настали… [15, с. 12]. И Лелем свитый им венец [15, с. 10].
Это ведет к воспеванию молодости как самой Фактически Пушкин реализует в «Руслане и
яркой поры человеческой жизни, когда счастье осозна- Людмиле» главный завет Екатерины II – свобода ради
ется в ежедневных и будничных делах. А те, в свою творчества и творчество как воплощение свободы.
очередь, выступают проявлением абсолютно свобод- Поэт равен богам и царям, «поэтически» творя мир
ного, независимого и детски беспечного бытия. Это в соавторстве с ними. Итак, приобщаясь, благодаря
состояние контрастирует с «надуманными» страхами волшебно-сказочной поэме, аллегорическому языку,
и тревогами, ограничивающими человеческий размах: Пушкин обретает ту авторскую способность выражать
гармоническое существование, о котором императри-
О люди, странные созданья!
ца просвещала дворян в своих сказках.
Меж тем, как тяжкие страданья
Тревожат, убивают вас,
Обеда лишь наступит час – СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
И вмиг вам жалобно доносит 1. Азадовский М. Сказка // Путеводитель по Пушкину.
Пустой желудок о себе, М.-Л.: Гос. изд-во худож. лит., 1931. С. 330–331.
И им заняться тайно просит [15, с. 50]. 2. Анисимов Е. В. Императорская Россия. СПб.: Питер,
Отступления в пушкинской поэме воспевают 2008. 640 с.
общение свободных и равных людей – главный атри- 3. Богданович И. Ф. Душенька. М.: «Im-Werden-Verlag»,
бут дворянского быта, запечатленный в дружеском 2003. 72 с.
послании. О своей сибаритской жизни дворянин дол- 4. Востоков А. Х. Полим и Сияна // Причудница: Рус-
жен рассказать другу, родственному ему и по образу ские стихотворные сказки конца XVIII – начала
жизни, и по духу. Именно в русле таких «задушевных» ХХ века. М.: Московский рабочий, 1988. С. 129–140.
5. Гуковский Г. А. Бова // Радищев А. Н. Полное собра-
признаний звучит шутливая благодарность судьбе за
ние сочинений. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. 1.
то, что среди его соперников в любовных авантюрах не
С. 449–453.
так много волшебников:
6. Державин Г. Р. Сочинения: Стихотворения; Записки;
Я каждый день, возстав от сна, Письма. Л.: Художественная литература, 1987. 504 с.
Благодарю сердечно Бога 7. Дмитриев И. И. Причудница // Дмитриев И. И. Пол-
За то, что в наши времена ное собрание стихотворений. Л.: Советский писатель,
Волшебников не так уж много [15, с. 83]. 1967. С. 176–184.

114
Филологические науки
8. Екатерина II. Наказ Комиссии о составлении проекта 16. Пушкин В. Л. Людмила и Услад // Сочинения
нового Уложения // Екатерина II. О величии России. В.Л. Пушкина, изданные под реда. В.И. Саитова. СПб.:
М.: ЭКСМО, 2003. 829 с. Изд. Е. Евлокимова, 1893. 158 с.
9. Жуковский В. А. Двенадцать спящих дев // Жуков- 17. Радищев А. Н. Бова // Радищев А. Н. Полное собра-
ский В. А. Стихотворения. Л.: Советский писатель, ние сочинений. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. 1.
1956. С. 346–395. С. 22–53.
10. Карамзин Н. М. Илья Муромец // Карамзин Н. М. 18. Радищев Н. А. Алеша Попович. М.: Университет. тип.,
Избранные сочинения в двух томах. М.-Л.: Художе- 1801. С. 3–108.
ственная литература, 1964. Т. 2. С. 148–160. 19. Радищев Н. А. Чурила Пленкович. М.: Университет.
11. Лотман Ю. М. Пушкин: Очерк творчества // Лот- тип., 1801. С. 3–200.
ман Ю. М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и за- 20. Слонимский А. Л. Первая поэма Пушкина // Пушкин:
метки, 1960–1990; «Евгений Онегин»: Комментарий. Временник Пушкинской комиссии. М.-Л.: Изд-во
СПб.: Искусство-СПБ, 1995. С. 187–211. АН СССР, 1937. Вып. 3. С. 183–202.
12. Михайлов О. Н. Екатерина II – императрица, писа- 21. Стенник Ю.В. Пушкин и русская литература XVIII ве-
тель, мемуарист // Сочинения Екатерины II. М.: Со- ка. СПб.: Наука, 1995. 350 с.
ветская Россия, 1990. С. 3–20. 22. Томашевский Б. В. Пушкин / Отв. ред. В. Г. Базанов.
13. Модзалевский Б. Л. Примечания // Пушкин А. С. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1956. Кн. 1. (1813–1824).
Письма / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевско- 743 с.
го. Т. 1. Письма, 1815–1825. М.-Л.: Гос. изд-во, 1926. 23. Тынянов Ю. Н. Пушкин // Тынянов Ю. Н. Пушкин и
С. 175–538. его современники. .: Наука, 1969. С. 122–165.
14. Назарова Л. Н. К истории создания поэмы А. С. Пуш- 24. Чекалов К. А. Формирование массовой литературы
кина «Руслан и Людмила» // Пушкин: Исследования во Франции. XVII – первая треть XVIII века. М.:
и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. ИМЛИ РАН, 2008. 247 с.
Дом). М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1956. Т. 1. С. 216–221. 25. Шапир М. И. (совместно с И. А. Пильщиковым)
15. Пушкин А. С. Руслан и Людмила. Поэма в шести пес- Эволюция стилей в русской поэзии от Ломоносова
нях. Соч. А.  Пушкина. СПб: типогр. Н.  Греча, 1820. до Пушкина // Шапир М. И. Статьи о Пушкине. М.:
142 с. Языки славянских культур, 2009. С. 218–246.

115