Вы находитесь на странице: 1из 320

Министерство образования и науки Российской Федерации

ИНСТИТУТ РУССКОГО ЯЗЫКА им. В. В. ВИНОГРАДОВА РАН


ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ РАН
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М. В. ЛОМОНОСОВА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБЛАСТНОЙ УНИВЕРСИТЕТ
ПЕТРОЗАВОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ВОЛОГОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

ФОРТУНАТОВСКИЕ ЧТЕНИЯ
В КАРЕЛИИ

Сборник докладов международной научной конференции


(10—12 сентября 2018 года, г. Петрозаводск)

ЧАСТЬ 1

Петрозаводск
Издательство ПетрГУ
2018
УДК 81
ББК 81
Ф804

Издание осуществлено на средства проекта № 18-012-20031 Г (грант РФФИ)

Редакционная коллегия:
Л. Л. Шестакова, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник
Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН (Москва);
Н. В. Патроева (науч. редактор), доктор филологических наук, профессор (ПетрГУ);
О. В. Никитин, доктор филологических наук, профессор (МГОУ)

Ф804 Фортунатовские чтения в Карелии : сборник докладов международной научной конференции


(10—12 сентября 2018 года, г. Петрозаводск) : в 2 ч. / науч. ред. Н. В. Патроева ; предисл.
Н. В. Патроевой и О. В. Никитина. — Петрозаводск : Издательство ПетрГУ, 2018.
ISBN 978-5-8021-3376-7
Ч. 1 — 320 с.
ISBN 978-5-8021-3377-4

В сборнике представлены материалы докладов международной научной конференции «Фортунатовские


чтения в Карелии», состоявшейся 10—12 сентября 2018 г. в Петрозаводском государственном университете.
Участники конференции обсуждали проблемы лингвистической типологии, сравнительного языковедения,
морфологии и синтаксиса, словообразования, лексикологии и лексикографии, теории письма и фонологии,
исторической стилистики, методики преподавания русского языка. Материалы представлены академически-
ми учеными и вузовскими преподавателями России, Азербайджана, Армении, Белоруссии, Италии, Киргизии,
Молдавии, Сербии, Словакии, Узбекистана, Украины, Финляндии.
Статьи окажутся полезными языковедам, преподавателям высшей школы, учителям-словесникам, аспи-
рантам и студентам-филологам.
УДК 81
ББК 81

ISBN 978-5-8021-3377-4 (ч. 1) © Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН, Институт лин-
ISBN 978-5-8021-3376-7 гвистических исследований РАН, Московский государственный универ-
ситет им. М. В. Ломоносова, Санкт-Петербургский государственный уни-
верситет, Московский государственный областной университет, Петроза-
водский государственный университет, Вологодский государственный
университет, 2018

2
ПРЕДИСЛОВИЕ

В Петрозаводском государственном университете 10—12 сентября 2018 г. состоялась международная на-


учная конференция «Фортунатовские чтения в Карелии». Мероприятие было организовано совместными уси-
лиями нескольких ведущих университетов страны и научных учреждений: МГУ им. Ломоносова, Института
русского языка им. Виноградова РАН (Москва), Института лингвистических исследований РАН (Санкт-
Петербург), Санкт-Петербургского государственного университета, Московского государственного областно-
го университета и Вологодского государственного университета и проводилось при финансовой поддержке
Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ). Международный форум был посвящен
270-летию со дня рождения академика Филиппа Федоровича Фортунатова (2 января 1848 — 20 сентября
1914), чья жизнь и деятельность много лет были тесно связаны не только с Москвой и Петербургом, но и с
карельским краем: Филипп Федорович родился в Вологде, но в 1850-х гг. его отца перевели на работу в Пет-
розаводск, назначив директором народных училищ Олонецкой губернии и губернской гимназии (ныне Музей
изобразительных искусств Республики Карелии). Фортунатов, учившийся в Петрозаводской гимназии,
а позднее в Московском университете, после избрания в Академию наук оставляет Москву, где проработал
многие годы университетским профессором, и переселяется в Санкт-Петербург, а лето часто проводит на сво-
ей малой родине, в деревне Косалма Петрозаводского уезда. В сентябре 1914 г. Филипп Федорович был по-
хоронен на маленьком кладбище неподалеку от горы Сампо и водопада Кивач.
Русский синтаксист начала ХХ в. Алексей Александрович Шахматов вспоминал о Фортунатове: «Большая
умственная сила в натурах цельных и здоровых сочетается обыкновенно с силою нравственной. Фортунатов
мог служить наглядным примером такого сочетания. Основные черты его нравственного облика — правди-
вость и доброта — отпечатывались на всей его деятельности и на всех его отношениях. Условность, лицеме-
рие, фальшь были глубоко противны его честной натуре. Его <…> мировоззрение настолько было пропитано
началами справедливости и гуманности, что становилось в полном соответствии с высшими проявлениями
общественности». Ученики Филиппа Федоровича Фортунатова, среди которых Алексей Шахматов, Михаил
Покровский, Николай Дурново, Дмитрий Ушаков, Михаил Петерсон, Александр Пешковский, зарубежные
коллеги-языковеды, грамматисты, компаративисты Олаф Брок, Ватрослав Ягич, Александр Белич, Иосиф
Миккола и др., высоко ценили лекции, консультации, беседы, письма учителя. Многие из этих славных пред-
ставителей русской и западноевропейской филологии специально приезжали на фортунатовскую дачу в дере-
веньку Косалму, чтобы пообщаться со своим наставником.
Научное наследие выдающегося основателя Московской лингвистической школы Ф. Ф. Фортунатова при-
влекло внимание известных профессоров-филологов, историков и архивных работников, культурологов, педаго-
гов, преподавателей вузов и школ, аспирантов, студентов: участники конференции, члены программного коми-
тета представляли высшие учебные и академические учреждения более 60 городов России, 17 стран ближнего и
дальнего зарубежья (России, Азербайджана, Армении, Белоруссии, Болгарии, Италии, Киргизии, Молдавии,
Нидерландов, Сербии, Словакии, Узбекистана, Украины, Финляндии, Франции, Эстонии, Японии).
Количество написанных Фортунатовым работ очень невелико (только 36 наименований в списке научных
трудов) и умещается на страницах двухтомника, однако опубликованные в России рубежа ХIХ и ХХ вв. форту-
натовские идеи узнали и одобрили индоевропеисты всего мира еще при жизни русского академика. В области
сравнительного и типологического языкознания, общей и частной грамматики, исторической фонетики и мор-
фологии основатель Московской лингвистической школы остается и до сих пор на недосягаемой высоте.
Выбор темы конференции обусловлен не только юбилеем русского академика, но и назревшей на пороге
ХХI столетия потребностью подвести некоторые итоги многолетних исследований по грамматике и сравни-
тельному языковедению, обсудить перспективы дальнейших разработок в области теории и истории языково-
го строя, желанием почтить заслуги ученых, занимавшихся проблемами морфологии и синтаксиса, сопоста-
вительно-типологическими исследованиями, диалектологией, диахронической грамматикой, перед отечест-
венной и мировой филологической наукой. Это представляется актуальным и насущным для новейшего
периода в развитии лингвистики, в том числе и для поддержки усилий российских ученых по созданию в
ближайшем будущем четвертой академической грамматики русского языка.
Участниками чтений обсуждались важные проблемы, связанные с научным наследием
Ф. Ф. Фортунатова, — ученого с мировым именем, посвятившего всю свою творческую жизнь изучению
грамматического строя языка и сыгравших ключевую роль в формировании отечественных и зарубежных
лингвистических школ, прежде всего Московской и Петербургской. На пленарном заседании 10 сентября вы-
ступили ведущие ученые-грамматисты, известные языковеды и историки языка из Московского государст-
венного университета им. М. В. Ломоносова, Института лингвистических исследований РАН (Санкт-
Петербург), Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН (Москва), Ярославского государственного
университета им. К. Д. Ушинского, Тамбовского государственного университета им. Г. Р. Державина, Петро-
заводского государственного университета, ученые из Белоруссии.

3
В открывшем пленарное заседание докладе доктору филол. наук О. В. Никитину (МГОУ) «Академик
Ф. Ф. Фортунатов: жизнь и судьба на перекрёстке двух столетий» удалось показать, как научный рост шел
рука об руку с духовным. Становление личности Фортунатова — это не только взлет научной мысли, это еще
и благородство его души и ума, удивительное отношение к человеку, огромная любовь к исследовательской
работе, языкам, строгость ко всему случайному, наносному. Участники конференции с большим вниманием
отнеслись к представленным проф. О. В. Никитиным ранее неизвестным архивным данным и неопублико-
ванным фотографиям Ф. Ф. Фортунатова в кругу учеников и семьи, раскрывающим простоту подвижниче-
ской жизни, глубину мысли и духа выдающегося русского ученого.
Проф. О. В. Лукин (Ярославль) выступил с насыщенным новыми историческими фактами докладом о
взаимодействии Ф. Ф. Фортунатова и представителей немецкого языкознания ХΙХ в. (Тюбингенского, Бер-
линского, Лейпцигского университетов), акцентировав внимание как на малоизвестных фактах научной био-
графии Фортунатова и его учеников (Истрина, Щепкина, Ляпунова, О. Брока), так и на магистральных для
нашей науки вопросах развития второго периода исторического сравнительного языковедения, после выхода
в свет модных в то время работ немецких профессоров Шлейхера, Рота, Лескина. В докладе было убедитель-
но показано критическое отношение Ф. Ф. Фортунатова к тезисам младограмматиков, к модным идеям, на-
стойчивое стремление найти истину в логически интерпретируемых фактах языка. О. В. Лукин отметил, что,
по воспоминаниям современников, «устные сообщения, беседы, лекции Фортунатова в глазах специалистов
представлялись своего рода откровением», и это позволяло значительно перешагнуть границы сравнительно-
исторического языкознания, обозначить границы нового направления — структурализма ХХ столетия.
Профессора А. Л. Шарандин (Тамбов) и Ф. И. Панков (Москва) посвятили свои выступления теории
Ф. Ф. Фортунатова и его учеников, в частности Д. Н. Ушакова и М. Н. Петерсона, классификации частей ре-
чи, морфологических классов слов, лингводидактической модели языка, что является одним из центральных
вопросов современной грамматики и ее истории.
Е. М. Лазуткина (ИРЯ им. В. В. Виноградова РАН) сопоставила фортунатовские взгляды современной ру-
систики с одним из вопросов синтаксиса предложения, настойчиво подчеркнув, что не стоит ограничивать
многообразие фортунатовских идей одним лишь формально-логическим направлением, что ученый сближал-
ся в поисках истины и с трудами А. А. Потебни, Ф. И. Буслаева, развивал свое учение на широком поле со-
временных ему русских и европейских идей, функционализма, воспринимая высказывание, язык не как схе-
му, а как «мыслительное образование».
С докладом о первой диссертации Ф. Ф. Фортунатова, посвященной переводу и комментариям древнего
памятника на санскрите, выступила О. А. Волошина (МГУ).
Интерес слушателей чтений вызвали выступления историков-архивистов из Санкт-Петербурга
В. Г. Вовиной об эпистолярном наследии и отношениях Ф. Ф. Фортунатова и А. А. Шахматова, а также
Е. Ю. Басаргиной о неизвестных портретах Ф. Ф. Фортунатова из личного собрания А. А. Шахматова. Ими
был представлен в документах диалог двух ярких личностей отечественного языкознания, подчеркнута зна-
чимость научной мысли в развитии культуры России. В. Г. Вовина обратила внимание собравшихся на то, что
переписка ученых — это культурный «источник русской интеллигенции, настроений академической среды
конца ХΙХ — начала ХХ века», когда положение русской науки в Европе было значительно важнее, чем по-
лучение званий и наград. «Меня гнетет положение академика», — писал Ф. Ф. Фортунатов, переезжая в ка-
рельскую деревеньку Косалму, где в слиянии с природой мысль его была свободна. Он «был святой в глазах
простых жителей», — отмечают воспоминания об академике, приведенные перед слушателями чтений.
Вторая часть пленарного заседания была полностью посвящена научному наследию академика и была на-
сыщена глубокими размышлениями известных современных языковедов по спорным вопросам грамматики и
ее научных школ в свете фортунатовского учения. С большим вниманием были выслушаны выступления
Е. В. Петрухиной (Москва) о грамматической форме слова, В. С. Храковского (Санкт-Петербург) о дискусси-
онных вопросах аспектологии, Т. В. Пентковской (Москва) о настоящем неактуальном времени в церковно-
славянских переводах экзегетических текстах, Т. В. Шмелевой о залоге с позиций семантического синтакси-
са, Ю. П. Князева (Санкт-Петербург) о конструкции со словом менее, Н. Н. Болдырева (Тамбов) о граммати-
ческом значении в языке и формировании речевого смысла, А. В. Никитевича (Гродно) о методологии
преподавания грамматики,.
В завершение пленарного заседания председатель оргкомитета конференции Н. В. Патроева (Петроза-
водск) рассказала о проблемах представления синтаксического уровня художественного текста в «Синтакси-
ческом словаре русской поэзии», создаваемом усилиями проектного коллектива кафедры русского языка
ПетрГУ.
Невозможно охватить вниманием широту и разнообразие одиннадцати секционных заседаний 11 сентября
2018 г., выступлений всех участников, оттолкнувшихся в своих работах от идей русского ученого. Так, на
секции по компаративистике большое внимание привлекло выступление А. В. Андронова (Санкт-Петербург)
об акцентологических трудах Ф. Ф. Фортунатова, которые до сих пор не расшифрованы и представляют
большую ценность для научных исследований. Разработкой этой проблемы А. В. Андронов занимается мно-

4
гие годы. Показательно были выступления В. П. Казанскене (Санкт-Петербург) о литовском фольклоре в за-
писях Ф. Ф. Фортунатова, профессора из Финляндии Х. Томмола (Тампере) о сопоставительном наблюдении
над русскими и финскими плюративами, И. И. Муллонен (Карельский научный центр РАН) с рассказом об
ойкониме Косалма на топонимической карте России.
Большой интерес участников конференции вызвали выступления докладчиков секции «Эволюция славян-
ских языков и истории русского литературного языка» — М. В. Пименовой (Владимир) «История русского
литературного языка и концептуальные формы ментальности», Н. А. Тупиковой (Волгоград) «Отражение
тенденции к формированию книжно-письменной традиции национального литературного языка в старополь-
ских текстах начала XVII в.», В. И. Супруна (Волгоград) «Русское название возвышенности шихан на обще-
славянском фоне», В. В. Семакова (Петрозаводск) «Аорист в русском духовном стихе», С. С. Волкова и
Н. В. Каревой (Вологда) «Личные архивы русских ученых как источник сведений для истории русского язы-
ка», Ю. В. Кореневой (Москва) с сообщением о словах с корнем *svęt- в словаре И. И. Срезневского через
призму религиозного дискурса и житийной концептосферы, А. А. Котова (Петрозаводск) «Об орфографиче-
ских вариантах в языке второй половины XIX века (по данным “Корпуса русских публицистических текстов
второй половины XIX века”)» и др.
Проблемы грамматического устройства языка обсуждались в докладах Т. Б. Радбиля (Нижний Новгород)
«Активные процессы в грамматике современного русского языка Интернета», Л. Руволетто (Венеция, Ита-
лия) «Двувидовость глагола бежать в диахронической перспективе», О. С. Ильченко (Санкт-Петербург)
«Категория падежа в трудах Ф. Ф. Фортунатова и его учеников (А. М. Пешковского, А. А. Шахматова и др.)»,
Л. Г. Смирновой (Смоленск) «Нарушение языковой нормы как прагматический сигнал говорящего (в разви-
тие идей Ф. Ф. Фортунатова, изложенных в статье «Видоизменения в произнесении слов как знаки языка»)».
Доклады родственной по проблематике грамматической секции содержали разноаспектную характеристи-
ку синтаксических феноменов, представленную В. П. Казаковым («Научный и школьный синтаксис: пробле-
мы и решения», СПбГУ), М. Ю. Федосюком («Каковы причины появления в русском языке «неграмматиче-
ских словосочетаний», МГУ им. М. В. Ломоносова), Н. А. Илюхиной («Диффузность синтаксической семан-
тики и проблемы синтаксического анализа предложения», Самарский национальный исследовательский
университет им. акад. С. П. Королёва), А. М. Плотниковой «Предложения с семантикой превращения в рус-
ском языке»), Е. Л. Григорьян («Принцип соотносимости форм в выявлении синтаксической семантики»),
С. В. Краснощековой («Освоение грамматики неопределенности: неопределенные местоимения в русской
детской речи»), Г. М. Крыловой («Развитие синтаксического потенциала слова: на материале образований со
словом вариант»).
В секции «Фонология, словообразование, семасиология и ономасиология: традиционные и новые аспекты
исследования» выступили А. И. и Ю. А. Дуневы (Санкт-Петербург, РГПУ им. А. И. Герцена) с докладом
«Идеи Ф. Ф. Фортунатова и нерешенные вопросы русской орфографии». А. Ю. Краев (Ружомберк, Словакия)
рассказал об одном из способов описания фонетической системы языка. Л. В. Табаченко (Ростов-на-Дону)
представила русское приставочное внутриглагольное словообразование в диахроническом аспекте. Предста-
вители Екатеринбургской лингвистической школы в русской семантике Т. М. Воронина и Т. В. Леонтьева в
своих докладах осветили некоторые проблемы описания значений и смыслов слов и фразеологизмов.
Л. А. Климкова (Арзамас) познакомила участников заседания с докладом «Грамматика имени собственно-
го в русском языке». В. А. Новоселова (Петрозаводск) представила в своем докладе окказионализмы как сло-
вообразовательные экспрессемы на материале политического дискурса. З. И. Минеева (Петрозаводск) охарак-
теризовала русскую лексику начала XXI столетия в аспекте внешних и внутренних заимствований.
Самыми насыщенными по количеству участников стали секции «Вопросы ареальной лингвистики», «Тео-
рия и практика лексикографии» и «Лингвистическая поэтика и историческая стилистика». Программу секции
диалектологов составили доклады С. А. Мызникова (ИЛИ РАН, Санкт-Петербург) «Некоторые аспекты рус-
ского диалектного консонантизма в контексте языковых контактов», А. В. Тер-Аванесовой (ИРЯ им.
В. В. Виноградова РАН, Москва) «Предикативное употребление причастий в восточнорусском говоре»,
Э. Н. Акимовой (Москва) «Орнитонимы в лексике и фразеологии русских говоров Мордовии»,
Л. В. Ненашевой (Архангельск) «Названия грибов и ягод в архангельских говорах», Л. П. Михайловой (Пет-
розаводск) «Лексико-фонетические варианты в системе диалектных лексических различий», Н. В. Марковой
(Петрозаводск) «Страдательные конструкции в русском диалектном языке», Т. Н. Бунчук (Сыктывкар) «Язы-
ковой образ тесноты в русских говорах», Я. В. Мызниковой (Санкт-Петербург) «Указательно-заместительная
лексика в русских говорах Ульяновской области», И. Е. Колесовой (Вологда) «Процессы морфемообразова-
ния в диалектном сегменте исторического корневого гнезда c этимологическим корнем *- ved- /*-vid-»,
С. С. Нередковой (Луганск) «Слухи в коммуникативном пространстве г. Луганска», А. И. Рыко (Санкт-
Петербург) «Диалектные причастия на -вши: между предикативностью и атрибутивностью» и др.
С разными типами новых словарей познакомили участников Л. Л. Шестакова, А. С. Кулева и
А. Э. Цумарев («Средства и способы описания грамматических явлений в новом “Академическом толковом
словаре русского языка”», ИРЯ им. В. Виноградова РАН, Москва), Н. В. Козловская («Специфика зоны тол-

5
кований в словаре языка философа», Санкт-Петербург), Е. В. Маринова («Проблема формирования словника
в словаре “Этимологические гнёзда исконной русской лексики”», Нижний Новгород), Г. Т. Безкоровайная
(«Особенности двуязычных словарей XXI века и их роль в переводе текстов разных жанров», Москва),
М. М. Угрюмова («Лингвокультурологический комментарий в “Словаре детства (на материале говоров Сред-
него Приобья)”», Томск). О. Н. Крылова («Отражение культуры Русского Севера в диалектной фразеологии
(на материале диалектных словарей русского языка)», Санкт-Петербург), Т. К. Ховрина («Семантическая ха-
рактеристика слова в диалектном словаре», Ярославль), О. В. Васильева («Вклад исторических словарей в
развитие исторической лексикологии», Санкт-Петербург), Ж. В. Марфина («Названия родства в зеркале рус-
ской и украинской лексикографии: история, культура, оценки», Луганск) рассказали об отражении различных
лексических пластов в толковых, исторических и диалектных словарях русского языка.
В секции «Лингвистическая поэтика и историческая стилистика» были заслушаны доклады О. В. Шкуран
(Луганск) «Медиаторы десакрализации концепта «богатырь» в современном языковом пространстве»,
А. В. Петрова (Архангельск) «Этнографизмы в северном тексте», Н. В. Изотовой (Ростов-на-Дону) «Актуаль-
ное членение диалогического текста в художественной литературе (реплики с местоимениями-
подлежащими)», Н. В. Халиковой (Москва) «Формально-семантическая структура описательного фрагмента в
прозаическом тексте», С. Л. Михеевой (Чебоксары) «Временной порядок и причинно-следственная обуслов-
ленность: аспекты взаимодействия в художественном тексте», О. А. Димитриевой (Чебоксары) «Концепт ви-
нопитие в художественной прозе Ф. М. Достоевского», И. А. Литвиновой (Ростов-на-Дону). «Актуализация
этимологического значения слова как одна из особенностей идиолекта М. И. Цветаевой», А. А. Козаковой
(Ростов-на-Дону) «Типология и функции ненормативных форм степеней сравнения в идиолекте
М. Цветаевой». Доклады представителей Петрозаводской лингвистической школы продемонстрировали осо-
бый интерес карельских исследователей к проблемам исторической стилистики: «Древнегреческие истоки
слов «творец» и «пророк» (на примере творчества А. С. Пушкина)» А. А. Скоропадской, «Древние языки в
творчестве Ф. М. Достоевского» А. Ю. Ниловой, «Средства связи в однофункциональных конструкциях про-
стого предложения (на материале комедий XVIII века) Т. И. Дмитрук, «Типы и функции вопросительных
предложений в произведениях И. И. Дмитриева» А. В. Рожковой, «Сопоставительный анализ заглавных но-
минаций в поэзии В. А. Жуковского и К. Н. Батюшкова» Н. С. Шубиной и О. В. Семеновой, «Структура мно-
гокомпонентных сложноподчиненных предложений (на стихотворном материале П. А. Вяземского и
А. А. Дельвига)» А. А. Лебедева.
Завершили программу заседания секция «Проблемы преподавания лингвистических дисциплин в высшей
и средней школе» (здесь особый интерес вызвал доклад проф. Ошского государственного университета Кир-
гизии К. З. Зулпукарова «Компрессия как метод “сжатия” языковых единиц для целей обучения») и «Секция
молодых исследователей».
В продолжение секционных заседаний были представлены результаты новейших историко-
лингвистических, грамматических и лексикографических исследований в рамках круглого стола «Теоретиче-
ское наследие Ф. Ф. Фортунатова и современное языкознание». На презентации особый интерес вызвали пре-
зентации словарей и монографий, подготовленных к изданию и вышедших в свет в 2017 и 2018 гг. Так, в
2017 г. в Петербурге в издательстве «Нестор-История» вышло новое научное издание «Риторика
М. В. Ломоносова» (авторы П. Е. Бухаркин, С. С. Волков, А. А. Ветушко-Калевич, Н. В. Карева,
К. Н. Лемешев, Е. М. Матвеев, К. М. Номоконова, А. Н. Семихина, А. С. Смирнова, К. Ю. Тверьянович,
А. К. Филиппов, М. Г. Шарихина / науч. ред. П. Е. Бухаркин, С. С. Волков, Е. М. Матвеев). Книга подготов-
лена в отделе «Словарь языка М. В. Ломоносова» Института лингвистических исследований РАН. В ней
представлены результаты научного проекта «Исследование риторических трудов М. В. Ломоносова (лингвис-
тический и историко-культурный аспекты)», поддержанного фондом. В основной части книги — в словаре
«Риторика М. В. Ломоносова. Тропы и фигуры» — риторическая терминология М. В. Ломоносова рассмотре-
на в двух аспектах: лингвистическом и историческом. В соответствии с этим словарное описание термина
состоит из двух разделов. Первый (собственно словарная статья) содержит лексикографическое описание
риторической терминологии как особой части ломоносовского идиолекта. Второй (раздел «Диахронический
риторический контекст») обращен к истории европейской и русской риторики: словарное описание дополня-
ется контекстами применения терминов М. В. Ломоносова и их аналогов в источниках, представляющих ев-
ропейскую и русскую риторическую традицию. Вторая часть издания включает в себя статьи, в которых рас-
сматриваются проблемы, возникшие в ходе работы: это осмысление феномена термина применительно к язы-
ковой ситуации XVIII в., связанная с этим проблема формирования словника словаря «Риторика
М. В. Ломоносова», значение «Краткого руководства к красноречию» для истории русской словесности, а
также соотношение этого текста с предшествующими и последующими риторическими трактатами.
В 2017 г. в издательстве «ДМИТРИЙ БУЛАНИН» (Санкт-Петербург) вышел из печати первый том «Син-
таксического словаря русской поэзии XVIII века», подготовленный научным коллективом кафедры русского
языка Петрозаводского государственного университета. Словарь, задуманный как четырехтомное издание,
предлагает разноаспектное описание конструкций, используемых классиками русской поэзии —

6
А. Д. Кантемиром, В. К. Тредиаковским, М. В. Ломоносовым, А. П. Сумароковым, Г. Р. Державиным,
М. М. Херасковым, А. Н. Радищевым, И. И. Дмитриевым, Н. М. Карамзиным. Создание словаря готовит не-
обходимые предпосылки для уточнения особенностей синтаксического устройства стихотворного текста, а
значит, и содержательного наполнения широко используемого, но не имеющего пока четкой дефиниции тер-
мина «поэтический синтаксис», для создания в более или менее отдаленном будущем исторической грамма-
тики русского литературного языка ломоносовской, карамзинской и пушкинской эпохи. Кроме того, мате-
риалы словаря могут стать хорошим подспорьем для продолжения исследований в активно и плодотворно
развивающейся в течение последних десятилетий области лингвистики стиха. Впервые извлеченные из сти-
хотворных собраний предложения характеризуются комплексно, с точки зрения структуры, семантики, функ-
ций, в тесной связи с жанром, метрикой и строфикой произведения, что позволяет пользователям словаря
составить достаточно полное представление о протекавших в области грамматики русского литературного
языка эпохи барокко, классицизма и сентиментализма процессах, выяснить особенности взаимодействия син-
таксиса, архитектоники и ритма стиха, охарактеризовать индивидуальный слог писателя на грамматическом
уровне. Синтаксический словарь русской поэзии по своему предназначению является сводным писательским
словарем, демонстрирующим основные тенденции в эволюции синтаксических доминант русской поэтиче-
ской речи, отдельных поэтических идиостилей. В настоящее время на кафедре русского языка идет активная
работа над следующими томами словаря. РФФИ в 2017 г. поддержал проект кафедры русского языка ПетрГУ
«Синтаксический словарь русской поэзии XIX века», осуществление задач которого в ближайшие годы по-
зволит представить в лексикографическом варианте синтаксис русской поэзии эпохи романтизма, а также
создать электронную базу данных.
Еще один из представленных словарей, уже получивший широкую известность в России и за рубежом,
создан сотрудниками Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН (Москва) под ред. доктора филол.
наук Л. Л. Шестаковой: седьмой том «Словаря языка русской поэзии ХХ века» (Радуга — Смоковница), опуб-
ликованный в 2017 г. Издательским домом ЯСК, содержит более 5000 словарных статей, позволяющих су-
дить и о ритмике окружения заглавного слова. И о «приращениях смысла» в нем самом, и об истории слова в
поэтическом языке. Словарь демонстрирует богатый лексический репертуар и разнообразную семантическую
палитру эпохи Серебряного века русской поэзии.
Горячий отклик аудитории получила презентация словаря «Концептосфера русского языка: ключевые
концепты и их репрезентации в языке и речи (на материале лексики, фразеологии и паремиологии)» под ред.
проф. Л. Г. Бабенко (Москва: Изд. центр «Азбуковник», 2017 г.). Словарь известных екатеринбургских иссле-
дователей представляет концептосферу русского языка (всего в словаре описываются ок. 200 концептов).
Концепты располагаются по темам, что позволяет представить их как исторически сложившуюся систему,
отображающую национальную языковую картину мира.
Интерес собравшихся вызвал «Словарь грамматической сочетаемости слов русского языка» (Москва:
АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2017), представленный его автором Е. М. Лазуткиной (ИРЯ им. В. В. Виноградова
РАН), описывающий речевое поведение существительных, прилагательных, глаголов, наречий и предлогов.
Автор словаря показывает, как связаны грамматическое устройство предложения и лексическая семантика,
комментирует случаи частых неправильных словоупотреблений.
Помимо монографий и словарей, на заседании круглого стола были представлены и новые учебные посо-
бия для вузов, среди которых хотелось бы выделить, например, книгу «Когнитивистика» Т. Б. Радбиля, проф.
Нижегородского государственного университета им. Н. И. Лобачевского.
Как подчеркнули участники состоявшегося по итогам конференции круглого стола, научный форум, по-
священный актуальным проблемам изучения грамматического уровня поэтического текста, прежде всего
призван возродить активный интерес современной гуманитарной науки к поэтической морфологии и поэти-
ческому синтаксису. Творческие находки Ф. Ф. Фортунатова и его последователей (Б. М. Ляпунова,
М. М. Покровского, Н. Н. Дурново, Д. Н. Ушакова, А. М. Пешковского, В. К. Поржезинского,
А. А. Шахматова, Е. Ф. Будде, А. И. Томсона, Олафа Брока, Ватрослава Ягича, Александра Белича, Иосифа
Миккола, Эриха Бернекера и др.) — превосходный образец подлинно научного поиска, задающий новому
поколению филологов неисчерпаемые методологические и концептуальные ориентиры.
После двух дней плодотворной работы 12 сентября состоялась экскурсия по прекрасным уголкам Карель-
ского края, связанным с научной и личной жизнью академика Фортунатова. Участники и гости конференции
посетили могилу ученого в деревне Косалма, почтили память Ф. Ф. Фортунатова возложением цветов.
Одним из важнейших итогов петрозаводского Фортунатовского форума стало укрепление контактов раз-
ных школ русской и зарубежной филологии с целью продолжения исследований в области морфологии, син-
таксиса, компаративистики, лингвистической типологии, русской диалектологии и исторической грамматики
славянских языков, методики преподавания русского языка. Участники конференции выразили искреннюю
благодарность РФФИ за поддержку проекта организации «Фортунатовских чтений в Карелии» и предложили
сделать подобный симпозиум регулярным мероприятием, подобным «Виноградовским чтениям» в МГУ.

7
В сборник материалов конференции включены около 200 статей. По итогам конференции будут также
подготовлены обзорные материалы в профильных журналах, планируется издание работ Ф. Ф. Фортунатова
по акцентологии и новых архивных публикаций. Фотоотчет о конференции и ее программа опубликованы на
сайте Петрозаводского государственного университета (https://petrsu.ru/news/2018/41950/fortunatovskie-tchte).

О. В. Никитин, Н. В. Патроева

8
НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА
И АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

О. В. Никитин
Московский государственный областной университет
olnikitin@yandex.ru

ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ ЗНАЧЕНИИ МОСКОВСКОЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ


АКАДЕМИКА Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА И ЕГО ПРЕДШЕСТВЕННИКОВ
В ФИЛОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ РОССИИ XIX—XX вв.

В статье освещаются проблемы становления Московской лингвистической школы как историко-культурной и филологи-
ческой традиции XIX в. Отмечается, что вклад отечественных славистов О. М. Бодянского, И. И. Срезневского,
Ф. И. Буслаева и др. оказал влияние на формирование нового взгляда на языкознание и осуществил прорыв в этой отрасли
гуманитарного знания. Академик Ф. Ф. Фортунатов и его ученики закрепили имевшиеся позиции и придали им строгий
лингвистический характер не только в свете идей компаративистики, но и во многом предугадали интерес к синхрониче-
ской стороне языка. Констатируется, что Московская лингвистическая школа на рубеже XIX—XX вв. представляла собой
мощное европейское направление с высоким потенциалом открытий и их практической реализацией в разных языковед-
ческих науках.
Ключевые слова: Московская лингвистическая школа, история славистики, филологическая традиция, системность в язы-
ке, синхрония и диахрония.

Nikitin Oleg Viktorovich, Moscow Region State University


olnikitin@yandex.ru
About the historical significance of the Moscow linguistic school of academician F. F. Fortunatov and his predecessors in
the linguistic space of Russia of XIX—XX centuries
The article highlights the problems of the formation of the Moscow linguistic school as a historical and cultural tradition of the
XIXth century. It is noted that the contribution of Russian Slavists O. M. Bodyanskiy, F. I. Buslaev and others influenced the for-
mation of a new view of linguistics and made a breakthrough in this branch of the humanities. Academician F. F. Fortunatov and
his students consolidated their positions and gave them a strict linguistic character not only in the light of the ideas of comparative
studies, but also in many ways foresaw the interest in the synchronic side of the language. It is stated that the Moscow linguistic
school at the turn of XIX—XXth centuries was a powerful European direction with a high potential of discoveries and their practi-
cal implementation in different linguistic sciences.
Keywords: Moscow linguistic school, history of Slavistics, philological tradition, consistency in language, synchrony and
diachrony.

Вопреки сложившемуся мнению о времени рождения так называемой Московской лингвистической шко-
лы (по-другому формальной, фортунатовской), которое связывают с началом работы Ф. Ф. Фортунатова с
1876 г. в Императорском Московском университете, рискнем предположить, что научная традиция по языко-
знанию в России существовала и до него, но в силу разных обстоятельств была ограничена своим культурным
влиянием на общество. Оно долгое время находилось под воздействием славянофильских тенденций и ро-
мантических идей «гриммовцев», с одной стороны, и в тисках логико-формальных идей средневековья, с дру-
гой. Русская часть Московской лингвистической школы создавалась Ф. И. Буслаевым и его сподвижниками-
компаративистами во время подъема интереса к славистике и ее древностям. Тогда независимо от «школ» в
разных университетах блистали замечательные историки, лингвисты, этнографы — в полном смысле слова
филологи, своей деятельностью показывавшие ориентиры отечественного языкознания: И. И. Срезневский в
Санкт-Петербурге, В. И. Григорович в Казани и Одессе, О. М. Бодянский в Москве, позднее А. А. Потебня в
Харькове. Их объединяли пока еще схожие идеи нового культурного течения, которое нащупывало фунда-
мент для строительства другой научной школы. Посмотрим, какие же идеи этих ученых могли впоследствии
вырасти до европейского по сути направления и развиться в нем с точностью до фактов языка и инструмен-
тов их анализа и обобщения.
И. И. Срезневского хотя и нельзя отнести к московской школе, но переклички с ним и, например,
Ф. И. Буслаева (см. рецензию последнего на «Мысли об истории русского языка» [3]) четко показывают об-
щее направление лингвистической мысли в тот период. Ф. И. Буслаев размышлял, как будто продолжая схо-
жие идеи своего старшего коллеги, утверждая, что «славянский язык как живое целое может быть понят

9
только в связи с прочими языками индоевропейскими, ибо он есть только органический член одного общего
им всем организма» [3, 34]. Все слависты в той или иной мере ратовали за создание русской филологии [11].
Ф. И. Буслаева академик А. А. Шахматов справедливо назвал основателем исторического языкознания
[13]. В эпоху, когда в отечественной науке происходили жесткие споры между консерваторами и компарати-
вистами, Ф. И Буслаев горячо отстаивал сравнительно-исторической подход к анализу словесности и явлений
культуры.
Его уникальный опыт преподавания языка в одной из московских гимназий вылился в классическую кни-
гу [1], где эти непростые дискуссии вышли на первый план. Вот как звучала одна из прогрессивных идей уче-
ного: «В чуждом языке каждая форма, каждое слово представляется чем-то разрозненным и отдельным от
познающего субъекта, и таковым должно быть заучаемо; в отечественном языке ум обнимает целое, вместе
все предложение, выражающее мысль, и потому отечественная речь есть постоянное выражение суждений,
постоянно в целых предложениях. Потому твердо полагаем мы первым правилом, что отечественный язык не
должен преподаваться так, как преподается иностранный <…>. Первое дело в области преподавания отечест-
венного языка состоит в том, чтобы ученик практическим путем узнал все формы речи, чтобы они являлись
ему не одни сами по себе, но постоянно в органической связи с мыслию, ими выраженною, так, чтобы учени-
ку вместе с формою непрестанно давалось и содержание» [1, 61—62]. Живая речь во всем многообразии со-
циальных, диалектных, исторических и художественно-стилистических рисунков стали для Ф. И. Буслаева
камертоном дальнейших научных исследований [7; 8] и во многом подтвердили тезисы фортунатовцев.
Далее, в магистерской диссертации Ф. И. Буслаев поднял вопрос об исторических фактах и периодах в
развитии древнего языка и связал их с языческими и христианскими верованиями, с народной мифологией.
Главное же в контексте традиции Московской лингвистической школы заключается в том, что ученый про-
ник в семасиологию слова, проанализировав явления разных языков, и пришел к выводу, что «в истории сла-
вянского языка видим естественный переход от понятий семейных, во всей первобытной чистоте в нем со-
хранившихся, к понятиям быта гражданского» [2, 211]. В этой работе, кроме тщательного применения компа-
ративистской методики, он одним из первых произвел когнитивный анализ древней лексики, словно
выпрыгнул из своего времени и ворвался в эпоху XX—XXI в. [8].
Позднее Ф. Ф. Фортунатов в своих «Лекциях по фонетике старославянского (церковнославянского) язы-
ка» подчеркивал значение древней традиции [12] в развитии всех славянских языков и необходимость изуче-
ния человеческого языка «в его истории»: «Исследование того или другого отдельного языка является науч-
ным только тогда, когда изучается история этого языка, но изучение истории того или другого языка возмож-
но лишь при сравнении его с родственными языками<…>» [12, 9].
«Опыт исторической грамматики русского языка» [4] положил начало системному изучению строя родно-
го языка как в диахроническом отношении, так и в синхроническом (синтаксис). И хотя автор испытывал оп-
ределенную зависимость от схем предшествующего периода, ему удалось средствами языка показать самые
главные внутренние процессы, оказывавшие влияние на развитие остова языка, четко структурировать явле-
ния и дать им грамотную оценку.
Историческое «памятниковедение» во многом также обязано было трудам Ф. И. Буслаева, собиравшего
коллекцию рукописей и древних книг, выписки из которых вошли в фундаментальную «Историческую хри-
стоматию…» [5]. Она стала для будущих поколений ученых образцом подхода к зарождавшейся традиции
лингвистического источниковедения как по широте представленных в ней редких документов, так и по жан-
ровым особенностям. Даже диалекты именно как факты языка, а не этнографии, впервые включил ученый в
свой труд [9].
Размышления ученика Ф. И. Буслаева по Императорскому Московскому университету не были столь «ро-
мантичными»: Ф. Ф. Фортунатова называли строгим аналитиком, математиком, мы бы добавили — структура-
листом в компаративистике. Как человек конкретных идей он искал новые научные инструменты для анализа
явлений языка. Наиболее показательны в этом отношении его исследования по фонетике старославянского язы-
ка [12]. Они интересны тем, что их автор проник в лингвистические лакуны истории звуков, показал их в разви-
тии и связи с фактами других индоевропейских языков, представил очень четкую систему гласных и согласных,
вторичных фонетических изменений на общеславянском фоне. До Ф. Ф. Фортунатова у нас никто так подробно
и по-языковедчески тщательно не описывал истоки культурной традиции славянских наречий.
С его времени это направление приобрело огромное влияние, а разработки О. Брока, В. К. Поржезинского,
А. А. Шахматова, В. М. Истрина и многих других соратников и учеников Ф. Ф. Фортунатова на ниве лин-
гвистики были признаны европейскими учеными и составили тот фундамент научных знаний, на котором и
сейчас во многом стоит отечественное языкознание.
О путях развития и об историческом значении Московской лингвистической школы уже давно стоит на-
писать отдельную книгу. В настоящее время собрано немало интересных документальных фактов [6; 10], ко-
торые проливают свет на авторские гипотезы и дискуссии, показывает нам движение языковедческой мысли,
развитие идей и в целом почти двухвековую традицию одного из самых ярких и богатых на открытия направ-
лений в мировой лингвистике. Имена Ф. И. Буслаева — Ф. Ф. Фортунатова — А. А. Шахматова —

10
Д. Н. Ушакова — А. А. Реформатского — звенья в одной цепи культурной традиции, которую мы называем
Московской лингвистической школой.

Cписок литературы
1. [Буслаев, Ф. И.] О преподавании отечественного языка / Сочинение Федора Буслаева, старшего учителя
3-й московской реальной гимназии. Ч. 1—2. — Москва, 1844.
2. [Буслаев, Ф. И.] О влиянии христианства на славянский язык. Опыт истории языка по Остромирову
Евангелию, написанный на степень магистра кандидатом Ф. Буслаевым. — Москва, 1848.
3. Буслаев, Ф. И. [Рец.] Мысли об истории русского языка. И. Срезневского. Санкт-Петербург, 1850 // Оте-
чественные записки. — 1850. — Т. 72, № 10 [октябрь]. — С. 31—58.
4. Буслаев, Ф. И. Опыт исторической грамматики русского языка : учебное пособие для преподавателей /
Ф. И. Буслаев. Ч. I—II. — Москва, 1858.
5. Буслаев, Ф. И. Историческая христоматия церковно-славянского и древнерусского языков… /
Ф. И. Буслаев. — Москва, 1861.
6. Из истории московской лингвистики : сб. науч. статей и материалов / сост. С. Н. Борунова,
В. М. Алпатов ; отв. ред. В. М. Алпатов. — Москва, 2016.
7. Никитин, О. В. Фёдор Иванович Буслаев и язык Отечества (К 200-летию со дня рождения) /
О. В. Никитин // Русская речь. — 2018. — № 3. — С. 48—56.
8. Никитин, О. В. «Филология духа». Федор Иванович Буслаев как языковая личность (К 200-летию со дня
рождения) / О. В. Никитин // Русский язык в школе. — 2018. — № 5. — С. 79—86.
9. Никитин, О. В. «Историческая христоматия церковно-славянского и древнерусского языков»
Ф. И. Буслаева как памятник филологической культуры XIXвека / О. В. Никитин // Ученые записки Петроза-
водского государственного университета. — 2018. — № 4 (173). — С. 82—88.
10. Отцы и дети Московской лингвистической школы: Памяти Владимира Николаевича Сидорова. — Мо-
сква, 2004.
11. Срезневский, И. И. Мысли об истории русского языка / И. И. Срезневский. — Москва, 1959.
12. Фортунатов, Ф. Ф. Лекции по фонетике старославянского (церковнославянского) языка /
Ф. Ф. Фортунатов // Фортунатов Ф. Ф. Избранные труды. — Т. 2. — Москва, 1957. — С. 5—256.
13 Шахматов, А. А. Буслаев как основатель исторического изучения русского языка / А. А. Шахматов //
Четыре речи о Ф. И. Буслаеве, читанные в заседании Отдела Коменского… — Санкт-Петербург, 1898. —
С. 7—16.

В. Г. Вовина-Лебедева
Санкт-Петербургский институт истории РАН
Varvara_Vovina@mail.ru

Ф. Ф. ФОРТУНАТОВ И А. А. ШАХМАТОВ ПО МАТЕРИАЛАМ ПЕРЕПИСКИ1

В статье рассматриваются основные аспекты многолетней переписки Ф. Ф. Фортунатова и его ученика А. А. Шахматова.
Не только как лингвист, но и как исследователь русского летописания А. А. Шахматов сформировался в недрах москов-
ской школы сравнительного языкознания, лидером которой был Ф. Ф. Фортунатов. Поэтому рассматривать отдельно эти
две стороны творчества А. А. Шахматова некорректно. Фортунатовский метод и исследовательские приемы были усвое-
ны его учеником и в значительной степени повлияли на то, как тот стал анализировать древнерусские житийные и лето-
писные тексты. Переписка является важным источником по истории русской интеллигенции рубежа XIX—XX столетий,
раскрывает положение академической элиты этого времени, ее отношение к университетской жизни, к назреванию рево-
люции, к положению крестьян и др. Не случайно, письма начинала готовить к публикации еще дочь А. А. Шахматова в
конце 1930-х гг., однако тогда работа прервалась из-за смерти С. А. Шахматовой в блокаду Ленинграда. В настоящее вре-
мя подготовлено полное академическое издания этой ценной переписки.
Ключевые слова: А. А. Шахматов, Ф. Ф. Фортунатов, сравнительное языкознание, славянская филология, академическая
элита, история науки конца XIX — начала XX в., Отделение русского языка и словесности.

Vovina Varvara Gelievna, Sankt-Petersburg Institute of History RAS


Varvara_Vovina@mail.ru
F. F. Fortunatov and A. A. Shakhmatov on correspondence materials
The article deals with the main aspects of the correspondence between F. F. Fortunatov and A. A. Shakhmatov. Not only as a lin-
guist, but also as a researcher of the Russian annals, A. A. Shakhmatov was formed inside the Moscow school of comparative lin-
guistics, whose leader was F. F. Fortunatov. Therefore, it is incorrect to consider these two aspects of A. A. Shakhmatov's works
11
separately. Fortunatovʼs method was inherited by A. A. Shakhmatov and much influenced for his studies in the field of ancient
Russian hagiographic and annalistic texts. The correspondence is an important source on the history of the Russian intelligentsia at
the turn of the nineteenth and twentieth centuries. It reveals the position of the academic elite of this time, its attitude toward uni-
versity life, towards the maturation of the revolution. It also reveals the situation of peasants, etc. It is no accident that in the late
1930s one Shakhmatov's daughter started to prepare these letters for publication but then the work was interrupted due to the death
of S. A. Shakhmatova in blockaded Leningrad. A full academic edition of this valuable correspondence has now been prepared.
Keywords: A. A. Shakhmatov, F. F. Fortunatov, comparative linguistics, Slavic studies, academic elite, history of Humanities of
the late XIX — early XX century, Department of Russian Language and Literature.

Во время написания книги о школах в исследовании русского летописания [5] автор настоящей статьи
впервые обратился к переписке между Ф. Ф. Фортунатовым и А. А. Шахматовым, так как фигура последнего
до сих пор является важнейшей в истории исследования русских летописей, а его работы не утратили научно-
го значения, что можно сказать далеко не обо всех научных трудах столетней давности. Более того, споры
вокруг творческого наследия Шахматова даже обострились в последнее время. Определенную роль в этом
играет тот хорошо известный всем специалистам по истории Древней Руси факт, что Шахматов неоднократно
менял свои выводы по истории летописания. Между тем, в переписке с учителем Шахматов подробно писал о
своей жизни и своих творческих планах, и была надежда, что она даст новый материал и для истории изуче-
ния летописания.
Оказалось, однако, что эта тема корреспондентами подробно не обсуждалась, что и понятно, учитывая,
что Ф. Ф. Фортунатов был лингвистом, а не специалистом по русскому летописанию. Зато переписка дала
возможность подтвердить уже высказанное нами ранее предположение о большом влиянии научного метода
Фортунатова на все творчество Шахматова, по поводу которого мы уже ранее писали, что две ипостаси его
(работы по сравнительному языкознанию и по русскому летописанию) нельзя рассматривать отдельно. При
совместном их исследовании становится заметно прямое применение Шахматовым методов, воспринятых из
лингвистической школы Фортунатова [3]. Он использовал эти приемы на ином, не лингвистическом материа-
ле, продемонстрировав плодотворность применения синтеза наук. Это не случайно, ведь понятие синтеза в
эту эпоху был одним из главных лозунгов в культуре, если иметь в виду, например, «синтез искусств».
Нами уже предпринималось исследование переписки Ф. Ф. Фортунатова и А. А. Шахматова, но тогда речь
шла главным образом об одном ее периоде (1891—1894), когда Ф. Ф. Фортунатов сыграл определяющую
роль в том, что его ученик оставил должность земского начальника, на которую ранее согласился под воздей-
ствием нескольких серьезных обстоятельств, бросив преподавание в Московском университете [4]. Благодаря
усилиям Ф. Ф. Фортунатова и других учителей А. А. Шахматова, ему было предложено место в Петербург-
ской Академии наук, что и повлекло переезд в Петербург. Последующие периоды переписки содержат не
менее богатый материал по разным сюжетам. Корреспонденты обменивались научными идеями, в особенно-
сти это важно для исследования научного творчества Ф. Ф. Фортунатова, который публиковался мало, и не-
которые его идеи отразились именно в письмах коллегам и друзьям. Но представляется, что еще более важна
данная переписка как исторический источник, позволяющий лучше понять эпоху, а также источник по исто-
рии русской интеллигенции, академической среды.
В огромной по размеру переписке (сохранилось около 400 писем) рассматривались вопросы жизни и быта,
а также отношений дружбы-вражды и ученичества в академических и университетских кругах Москвы и Пе-
тербурга. Что касается летних месяцев (с 1902 г., когда Ф. Ф. Фортунатов переехал в Петербург, в основном
переписка велась в период с мая по сентябрь), то тут представляют интерес взгляды корреспондентов на об-
становку в Косалме, летней резиденции Фортунатова, и Губаревку, имение Шахматова. Особенно ценны лет-
ние письма 1905—1907 гг., в которых содержатся наблюдения над настроениями крестьян. Обсуждения кор-
респондентами работ коллег и обстановки в Московском и Петербургском университетах дополняет наши
представления о славистике начала XX в. А. А. Шахматов был более, нежели Ф. Ф. Фортунатов, увлечен иде-
ей общественного служения, активнее вовлечен в политику. В его письмах можно прочитать и о работе Госу-
дарственного совета, и о протестах против сокращения университетской автономии, и об идее создания объе-
динения ученых славянских стран. Обсуждались большие научные проекты, такие как издание академическо-
го Словаря русского языка, Литовского словаря Юшкевичей и др. В последние годы активно обсуждались
вопросы орфографической реформы, поскольку и Фортунатов и Шахматов принимали в ней живое участие.
Учитывая вышесказанное, было принято решение опубликовать переписку А. А. Шахматова с
Ф. Ф. Фортунатовым полностью в первом томе начатого издания избранной переписки А. А. Шахматова. В
настоящее время работа закончена и находится в издательстве. Кроме данной переписки (подготовлена
В. Г. Вовиной-Лебедевой), в этот том вошла переписка А. А. Шахматова с В. Н. Перетцем (подготовлена
Е. Н. Груздевой) и с В. М. Истриным (подготовлена А. Е. Жуковым).
Ценность переписки с Ф. Ф. Фортунатовым была очевидна для тех, кто с ней знакомился сразу же после
смерти А. А. Шахматова. Его дочь С. А. Шахматова-Коплан, которая стала главным хранителем архива отца,
передала письма в Академию наук и в конце 1930-х гг. готовила ее к публикации. Следы этой подготовки
видны на рукописях писем: карандашные пометы, видимо, рукой самой С. А., указывающие на дату, что важ-
12
но в тех случаях, когда письмо не содержит года, а конверт со штемпелем не сохранился. В таких случаях при
издании было решено опираться на карандашную дату, сделав пометку об этом. Первоначально, видимо, в
1930-х гг. было задумано издать также переписку А. А. Шахматова с другим его учителем Ф. Е. Коршем. В
С.-Петербургском филиале Архива РАН сохранились подготовительные материалы: часть писем
А. А. Шахматова, Ф. Ф. Фортунатова и Ф. Е. Корша, набранные на машинке, планы подготовляемого тома,
записки С. П. Обнорского и других участников по поводу его содержания. Позднее, видимо, было решено
издавать только переписку с Ф. Ф. Фортунатовым, к тому же избранную, и некоторые письма хранят пометы
о том, что они к публикации не пригодны. Но и эта работа в итоге не состоялась, главным образом из-за
смерти в первую блокадную зиму С. А. Шахматовой-Коплан. Том, посвященный А. А. Шахматову был издан
после войны под редакцией С. П. Обнорского [1], как и предполагалось в конце 1930-х гг., но переписки с
Ф. Ф. Фортунатовым в его составе не было, и только в предисловии говорилось, что во втором выпуске она
будет издана, однако этот выпуск так и не увидел свет. Несколько писем в 1958 г. опубликовал с коммента-
риями С. Г. Бархударов в журнале «Вопросы языкознания» [2].
История несостоявшегося в конце 1930-х гг. издания сама по себе должна стать темой отдельного иссле-
дования. Пока добавим, что мы издавали письма А. А. Шахматова и Ф. Ф. Фортунатова по подлинникам, ко-
торые хранятся в С.-Петербургском филиала Архива РАН. Копии нескольких писем находятся в ОР РНБ.

Примечания
1
Работа выполнена в рамках гранта РФФИ № 18-19-00032/18.

Список литературы
1. А. А. Шахматов (1864—1920) / под ред. акад. С. П. Обнорского. — Москва; Ленинград, 1947.
2. Бархударов, С. Г. Из переписки А. А. Шахматова с Ф. Ф. Фортунатовым / С. Г. Бархударов // Вопросы
языкознания. — 1958. — № 3. — C. 60—75.
3. Вовина-Лебедева, В. Г. А. А. Шахматов и «русские младограмматики» / В. Г. Вовина-Лебедева // Отече-
ственная история и историческая мысль в России XIX—XX веков : сб. статей к 75-летию Алексея Николаеви-
ча Цамутали. — Санкт-Петербург, 2006. — С. 76—88.
4. Вовина-Лебедева, В. Г. А. А. Шахматов и Ф. Ф. Фортунатов / В. Г. Вовина-Лебедева // Академик
А. А. Шахматов: жизнь, творчество и научное наследие (к 150-летию со дня рождения). — Санкт-Петербург,
2015. — С. 183—195.
5. Вовина-Лебедева, В. Г. Школы исследования русских летописей: XIX—XX вв. / В. Г. Вовина-Лебедева.
— Санкт-Петербург, 2011.

Е. Ю. Басаргина
Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, Россия
akhos@mail.ru

ПОРТРЕТ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА ИЗ СОБРАНИЯ А. А. ШАХМАТОВА

В статье представлен портрет Ф. Ф. Фортунатова из семейного архива А. А. Шахматова, выявленный в коллекциях Санкт-
Петербургского филиала Архива Российской академии наук. Портрет обогащает иконографию ученого и позволяет вне-
сти дополнительные штрихи в характеристику Фортунатовской научной школы.
Ключевые слова: история гуманитарной науки, научная школа, иконография филологов

Basargina Ekaterina Yurievna, Archive of the Academy of Sciences, St.-Petersburg Branch, Russia
akhos@mail.ru
Portrait of F. F. Fortunatov from the collection of A. A. Shakhmatov
The article presents a portrait of F. F. Fortunatov from A. A. Shakhmatov’ family archive, revealed in the collections of the Ar-
chive of the Russian Academy of Sciences, St. Petersburg branch. The portrait enriches the iconography of the scholar and pro-
vides fresh insight into the research community known as the Fortunatov academic school.
Keywords: history of Humanities, research school, iconography of philologists.

Алексей Александрович Шахматов (1864—1920), первостепенный славист XX в., с именем которого свя-
зано развитие важнейших научных направлений отечественной русистики, гордился тем, что принадлежал к
«Фортунатовской школе».
Фортунатов оказал большое влияние на формирование научных взглядов Шахматова, который прошел у
него основательную школу в Московском университете, в аудитории и privatissime, впитал основные положе-
13
ния индоевропеистики и в совершенстве овладел инструментарием компаративиста и приемами критического
анализа письменных источников, которые впоследствии широко применял в своих исследованиях древнерус-
ской культуры.
Фортунатов принимал глубокое участие в судьбе Шахматова и стал его другом. Учитель был очень дово-
лен, когда в 1894 г. его ученик был привлечен в Академию Наук сначала в качестве адъюнкта, а затем — экс-
траординарного (1897) и ординарного (1899) академика по Отделению русского языка и словесности. В нема-
лой степени Шахматов содействовал тому, чтобы в Петербург перекочевала московская филологическая
школа: он провел в академики Ф. Ф. Фортунатова, А. И. Соболевского, Ф. Е. Корша, В. Ф. Миллера.
В 1895 г. Фортунатов был избран членом-корреспондентом по Отделению русского языка и словесности, а
7 марта 1898 г. — сверхштатным ординарным академиком. По праву сверхштатного академика Фортунатов
продолжал жить в Москве, но на положении бессребреника, не получая академического жалованья. Подобно
тому, как в свое время Шахматов внял его совету баллотироваться в академию, учитель уступил настойчивым
убеждениям ученика целиком отдаться академической работе и переехать в Петербург. Не в последнюю оче-
редь благодаря хлопотам Шахматова с 1 июля 1902 г. он был введен в штат Академии наук, с жалованьем
4200 руб. в год.
В 1902 г., после 30 лет службы в Московском университете, Фортунатов вышел в отставку. 21октября в
Петербурге, на квартире юбиляра состоялось скромное празднество, посвященное чествованию тридцатиле-
тия его ученой деятельности. На празднике присутствовали министр народного просвещения Г. Э. Зенгер,
коллеги по Академии наук — вице-президент П. В. Никитин, непременный секретарь Н. Ф. Дубровин, акаде-
мики А. Н. Веселовский, академики Ф. Е. Корш, В. В. Радлов, В. И. Ламанский, А. И. Соболевский,
А. А. Шахматов, профессор Московского университета М. М. Покровский и профессор Петербургского уни-
верситета И. А. Бодуэн-де-Куртенэ. Покровский обратился к юбиляру со словами: «Бесшумная, но в высшей
степени плодотворная деятельность Ваша представляет собой одну из поучительных страниц из истории не
только Московского университета, но и русского просвещения» [2, 4]. По случаю юбилея благодарные уче-
ники посвятили учителю «Сборник статей», содержавший исследования в области литовской, славянской,
русской, древнегреческой и латинской филологии [5]. Сборник был преподнесен от имени участвующих в
нем 34 русских и иностранных ученых А. И. Соболевским, вместе с адресом, в котором говорилось: «Каждый
из нас, составляя свою статью, мысленно беседовал с Вами и переживал при этом те благотворные для уче-
ной работы впечатления, которые Ваша личность, Ваша творческая мысль оставляют и в учениках, и в собе-
седниках Ваших. Мы много печалуемся о том, что Вы не спешите обнародованием своих ученых трудов, но
настоящий Сборник показывает, какое могущественное значение имело Ваше живое слово. Оно привлекло к
Вам обширную, все увеличивающуюся аудиторию из людей науки, внимательно следящих за развитием тех
цельных научных систем, которые созданы Вами, их учителем» [1, 1—1 об.].
В Академии наук Фортунатов принял участие в работе Отделения русского языка и словесности и в редак-
тировании курируемых отделением изданий: Словаря литовского языка А. Юшкевича и серии старославян-
ских памятников. С 1904 г. Фортунатова и Шахматова связывала совместная работа в Комиссии по вопросу о
русском правописании: оба были горячими сторонниками орфографической реформы.
В 1906 г. Шахматов стал председательствующим в отделении по праву старшего по времени избрания в
академию. С неотступной настойчивостью он просил Фортунатова подготовить к публикации свои труды.
Однако тот, подобно Сократу, не имел охоты обнародовать результаты своих размышлений, отдавая пред-
почтение живой беседе в узком кругу единомышленников. По словам Шахматова, «его независимый характер
не терпел ни насилия, ни принуждения; трудно было уговорить его сделать над собою насилие и дать сооб-
щение, написать статью для печати» [6, 970]. Долгом благодарной памяти учителю стали посмертные издания
курсов его лекций, подготовленные при ближайшем участии Шахматова, пережившего Фортунатова всего на
6 лет.
Смерть Фортунатова была для Шахматова страшным ударом. По возвращении с похорон из Косалмы 26
сентября 1914 г. он написал Ф. Е. Коршу: «Теперь Вы мой единственный. Тесно связывал я в своих чувствах
Вас с Филиппом Федоровичем. Со смертью его я точно осиротел. И, прежде всего, мало радуют предстоящие
научные работы. Впрочем, одной работе я отдался с жаром и усердием. Надо издать все то, что при своей
жизни Ф. Ф. отказывался печатать. Сочувствие Поржезинского и других учеников Ф. Ф. поможет Отделению
р[усского] яз[ыка] и сл[овесности], если оно согласится принять на себя это издание. Многое устарело, но,
тем не менее, ценно; а общий курс (введение в языковедение) будет большим приобретением для науки. Вер-
нулся я сегодня утром. Весьма счастлив тем, что попал к похоронам. Нас (Лавровых и меня) ждали. Мы
приехали в 4 часа. Погребение началось тотчас же после нашего приезда. Похоронили Ф. Ф. на отличном
месте — на деревенском кладбище близ часовни, восстановленной и устроенной Юлией Ивановной. Хвала
Юлии Ивановне: ее трудами вокруг Ф. Ф. создалась атмосфера любви; совершенно ясно, что могила его не
скоро забудется привязавшимся к его дому народом. Памятник, который поставила Юлия Ив., будет виден с
дороги, ведущей на Кивач, следовательно, посещаемой туристами из разных концов России. Академия не
успела с венком. Но, конечно, она пошлет его на могилу, и он будет сохраняться в часовне, так тесно связан-

14
ной с ним и Юлией Ив. Юлия Ив. очень убита. Смерть наступила почти внезапно. 19-го Ф. Ф. пошел прогу-
ляться перед обедом, вернулся часов в 6; заговорили с Ю. И. об объявленной мобилизации, которая затруднит
их отъезд (пароходы занимаются ополченцами); Ю. И. сообщила ему об отсрочке; он силился что-то отве-
тить, но произнес, кажется, только «слава Богу» (?), и повалился. Припадок, по словам горничной, был такой
же, как весной. Не приходя в себя, Ф. Ф. скончался в 3 часа ночи. Температура была очень высокая (41). По
всей вероятности — удар. Лицо все почернело, но разложение, даже на четвертый день, было мало заметно.
На след[ующий] день после похорон, т. е. в среду, я поехал обратно. Лавровы остались с Ю. И.» [3, 81 об.—
82].
Общение с учителем было для Шахматова важным фактором его жизни и деятельности. Отсутствие извес-
тий от Фортунатова выбивало его из привычной колеи, и он начинал хандрить. «Вы меня очень огорчаете
тем, что мне не пишите, — читаем одном из писем: — я Вам говорил несколько раз, что только мысль о Вас
оживляет мои научные занятия, и только тогда, когда Вы улыбаетесь мне на Вашем портрете, который у меня
постоянно под глазами, я нравственно покоен, а потому весел» [4, 7]. Фотопортрет Фортунатова хранился в
семье Шахматовых. Для академического архива с него была сделана копия, об этом свидетельствует надпись
на обороте фотографии (илл. 1).
В 1915 г. по заказу Отделения русского языка и словесности художник Вениамин Николаевич Попов,
ближайший сосед Фортунатова по даче, написал его официальный портрет. Вариант этого портрета хранился
в семье Шахматова, он выполнен на холсте масляными красками. В 1940 г., после смерти его вдовы, Натальи
Александровны, этот портрет, в раме и под стеклом, поступил в академический архив, где он хранится в на-
стоящее время, но уже без рамы и без стекла (илл. 2).

Илл. 1. Ф. Ф. Фортунатов. 1880-е гг. Илл. 2. [В. Н. Попов]. Портрет Ф. Ф. Фортунатова,


Фотокопия с портрета, хранившегося хранившийся у Н. А. Шахматовой. 1915 г.
у С. А. Коплан-Шахматовой. (Масло, холст. 715×575. СПбФ АРАН. Р. X.
(178×120. СПбФ АРАН. Р. Х. Оп. 1-Ф. Д. 85. Л. 1) Оп.1-Ф. Д. 72)

Список литературы
1. Адрес Ф. Ф. Фортунатову при поднесении посвященного ему Сборника от учеников и почитателей // С.-
Петербургский филиал Архива РАН (СПбФ АРАН). Ф. 90. Оп. 2. Д. 130. Л. 1—1 об.
2. [Вольтер Э. А.] Скромный праздник русской лингвистической науки // Санкт-Петербургские ведомости.
1902, октября 29 (ноября 5). — № 290. — С. 3—4.
3. Письмо А. А. Шахматова Ф. Е. Коршу от 26 сентября 1914 г. // СПбФ АРАН. Ф. 134. Оп. 4. Д. 29.
Л. 81—82 об.
4. Письмо А. А. Шахматова Ф. Ф. Фортунатову от 5 февраля 1895 г. // СПбФ АРАН. Ф. 90. Оп. 3. Д. 96.
Л. 7.
5. Сборник статей, посвященных учениками и почитателями академику и заслуженному ординарному
профессору Филиппу Федоровичу Фортунатову, по случаю тридцатилетия его ученой и преподавательской
деятельности в Московском университете. 1872—1902. — Варшава, 1902.
6. Шахматов, А. А. Ф. Ф. Фортунатов. Некролог / А. А. Шахматов // Известия Имп. Академии наук. —
Сер. 6. — 1914. — Т. 8. — № 14. — С. 967—976.

15
Е. В. Сирота
Бэлцкий государственный университет имени Алеку Руссо, Бэлць, Республика Молдова
sirotaelena@mail.ru

РОЛЬ МОСКОВСКОЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ


В РАЗВИТИИ ЕВРОПЕЙСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

Аннотация. В статье рассматривается деятельность Московской лингвистической школы, возникшей под влиянием
Г. Пауля и представленной работами выдающихся русских лингвистов: Ф. Ф. Фортунатова, М. Н. Петерсона,
А. М. Пешковского, А. А. Шахматова, М. М. Покровского, Д. Н. Ушакова; исследуются основные положения данной
школы, разработанные ее представителями, отмечается роль Московской школы в развитии отечественного и европей-
ского языкознания.
Ключевые слова: Московская лингвистическая школа, методология, диахрония, синхрония, компаративистика, форма
слова, хронология, знак.

Sirota Elena Vladimirovna, Balti State University «Alecu Russo», Balti, Republic of Moldova
sirotaelena@mail.ru
The role of the Moscow Linguistic School in the development of European linguistics
Summary. The article deals with the activity of the Moscow Linguistic School, which has appeared under the influence of
G. Paul’s school and is represented by the works of such outstanding Russian linguists as: F. F. Fortunatov, M. N. Peterson,
A. M. Peshkovsky, A. A. Shakhmatov, M. M. Pokrovsky, D. N. Ushakov. The main provisions of this school, developed by its
representatives, are examined as well as the role of the Moscow school in the development of the Russian and European linguistics
is discussed.
Keywords: Moscow Linguistic School, methodology, diachrony, synchronicity, comparativistics, word form, chronology, sign.

Деятельность Московской лингвистической школы оказала огромное влияние на европейское языкозна-


ние. Данная школа сформировалась в последней трети XIX в., и значительный вклад в ее положения принад-
лежат теоретическим и педагогическими трудам Ф. Ф. Фортунатова. Распространено также другое название
данной школы — Формальная, что связано с установкой ее сторонников на исследование различных сторон
языка с опорой на формальные, реально существующие в языке факты. Подобный подход противостоял по
своей сути трактовкам языка натуралистической школы А. Шлейхера. Сторонники Московской лингвистиче-
ской школы провозгласили отказ от смешения грамматики и психологии, логики. Как отмечает
Т. А. Амирова, «по своим общеметодологическим установкам эта школа близка к Лейпцигской школе» [2;
405].
Положения школы содержатся в трудах Ф. Ф. Фортунатова, весьма немногочисленных и опубликованных
при жизни и после смерти ученого, в курсах его лекций по сравнительной фонетике индоевропейских языков,
фонетике старославянского языка, по сравнительному языковедению. Основными достижениями Московской
лингвистической школы являются:
— Создание новой методологии лингвистических исследований. Ф. Ф. Фортунатов создает новую мето-
дологию лингвистических исследований. Ученый оговаривает те принципы, которые должны обеспечить со-
ответствие фактам описания языков: во-первых, все классификации должны опираться на фактический мате-
риал — языковед не имеет права на субъективную интерпретацию этих фактов. Выборка фактического мате-
риала ориентирована на текст; во-вторых, математизация лингвистики; в-третьих, сопоставление
родственных языков, основанное на дихотомии синхронный аспект — диахронный аспект.
— Трактовка языка как психического и социального явления, связанного с мышлением, которое в своем
развитии детерминировано не только экстралингвистическими, но и интралингвистическими факторами.
Ученый особо подчеркивает социальную природу языка, акцентируя внимание на том, что те изменения, ко-
торые происходят в жизни общества, обязательно сопровождаются соответствующими изменениями в языке,
поэтому эволюция языка и общества находятся в прямо пропорциональных отношениях.
Ф. Ф. Фортунатов рассматривает язык как знаковую систему, утверждая, что знак в языке — это все эле-
менты в структурном плане. Знак — фонема, морфема, слово, словосочетание, предложение, интонация, по-
рядок слов, чередование — это все, что может быть носителем грамматической или лексической информа-
ции. Лингвист — сторонник жесткой дихотомии язык — речь, но для него знаки речи — это реализация зна-
ков языка.
— Чрезвычайно важные уточнения и дополнения, касающиеся реализации сравнительно-исторического
анализа.
— Концепция диалектного членения языка на основе дифференциации диалектов.
— Тезис о системном характере языка.
— Дифференциация синхронического и диахронического аспектов в исследовании фактов язык.
16
— Интерпретация понятия «грамматическая форма».
— Признание необходимости применения статистических методов, которые делают лингвистику более
точной наукой.
— Теория дивергентно-конвергентной эволюции языка, реконструкции отдельных элементов фонологиче-
ской системы индоевропейского праязыка, методы и приемы определения относительной хронологии. До
Ф. Ф. Фортунатова праязык мыслился как единая хронологически недифференцированная система, т. е. все,
что происходило в истории языка, не хронологизировалось, и все факты мыслились в одной плоскости.
Ф. Ф. Фортунатов первым говорит о необходимости даже в диахронном плане учитывать их относительную
хронологию. Этот принцип стал рассматриваться как закон Ф. Ф. Фортунатова.
— Замена полисемантичного «этиология» и введение в терминологический аппарат термина «морфология».
Лекции Ф. Ф. Фортунатова слушали многие выдающиеся русские и зарубежные лингвисты. Как облада-
тель глубоких знаний в области сравнительно-исторического языкознания и пытливого ума,
Ф. Ф. Фортунатов постоянно развивался как ученый, анализировал факты, теоретически осмыслял их, знако-
мился с новейшими концепциями западных лингвистов. Школа, созданная им в годы работы в Московском
университете, была передовой и занимала ведущее место в российской науке.
Оставаясь компаративистом, в совершенстве владея методом сравнительно-исторического анализа,
Ф. Ф. Фортунатов оставался в стороне от младограмматического направления. Ученый был убежден, что по-
мимо частных языковых законов, открытых компаративистами в индоевропейских языках, должны быть об-
наружены общие закономерности развития для всех человеческих языков. В связи с этим представляет инте-
рес концепция ученого относительно связи языка и мышления.
Данная проблема всегда была в центре внимания лингвистов, в особенности сторонников логического на-
правления. Оригинальная концепция В. фон Гумбольдта, несмотря на всю глубину и диалектическую сущ-
ность, трансформировалась в идеалистическое учение о языке как выражении духа народа. Ф. Ф. Фортунатов
исходил из того, что язык существует, главным образом, в процессе мышления. По мнению ученого, челове-
ческое мышление состоит из духовных явлений, называемых представлениями. В нашем мышлении преобла-
дают звуковые, зрительные и мускульные представления в силу легкости их воспроизведения. Звуки речи,
являющиеся в словах, представляют собой артикуляционные движения органов речи по нашей воле, их обра-
зование вызывает знакомые мускульные ощущения. Одновременно с произношением возникают слуховые
ощущения. По закону психической ассоциации (по нашей воле или произвольно) устанавливается связь меж-
ду мускульными и звуковыми представлениями. Звуковые комплексы (слова) становятся знаками мысли, то
есть знаками предметов мысли и знаками отношений, которые открываются в процессе мышления.
Исходя из данных положений, Ф. Ф. Фортунатов приходит к выводу о том, что между знаками и тем, что
они обозначают, нет непосредственной связи. Так, нет ничего общего между ощущением вкуса пищи и сло-
вами горький, сладкий, сочный, соленый и т. д. Однако есть в языке категория слов, в которых есть связь ме-
жду знаком и обозначаемым — это звукоподражания. Помимо этого, ученый заключает, что существует тес-
ная взаимосвязь языка и мышления: обобщение и отвлечение предметов мысли осуществляется при помощи
средств языка.
Компаративистика представляла собой наибольший интерес для Ф. Ф. Фортунатова как лингвиста. Уче-
ный исследовал различные области индоевропеистики: орфографию, сравнительно-историческую фонетику,
акцентологию, сопоставительную фонетику, палеографию и другие. Ф. Ф. Фортунатов приложил немало уси-
лий для того, чтобы оптимизировать исследования истории языков, т. е. внес определенный вклад в методику
лингвистических исследований.
Существенную роль в научной концепции исследователя играет конвергентно-дивергентная теория, кото-
рая противостоит учению компаративистов о родословном древе. Согласно доминировавшей в то время тео-
рии компаративистов, общие черты в языках объясняются общим праязыком, а развитие языков происходит
путем дробления языка-основы. Гипотеза Ф. Ф. Фортунатова о взаимодействии языков и их диалектов впо-
следствии была развита и дополнена в трудах его учеников, в том числе Н. С. Трубецкого, в теории языковых
союзов.
Ф. Ф. Фортунатов поставил под сомнение общепринятую идею А. Шлейхера о непротиворечивом харак-
тере индоевропейского праязыка. Ученый настаивает на том, что этот праязык-основа следует изучать с уче-
том возможного диалектного членения и дробления. «Итак, историческое изучение материала привело Фор-
тунатова к убеждению, что развитие языка нельзя себе представить только как его дробление, как дифферен-
циацию. Оно представляет собой и интеграцию. Возможен сложный, двоякий процесс: отдельные диалекты
могут и соединяться, и снова распадаться. Это тесно связано с историей общественных союзов, и факторы эти
должны, по его мнению, учитываться в сравнительной грамматике при реконструкции праязыковых состоя-
ний. Таким образом, язык рассматривается им как социально-историческое явление» [2; 409]. До
Ф. Ф. Фортунатова праязык мыслился как единая хронологически недифференцируемая система, все факты
мыслились в одной плоскости. Этот принцип закрепился в языкознании как закон Фортунатова: необходима

17
относительная хронологизация даже при диахронном описании языка. В качестве подтверждения ученый
рассматривает первую и вторую палатализации.
Особой важностью для русского и европейского языкознания обладает выдвинутое Ф. Ф. Фортунатовым
положение о делении индоевропейского праязыка не на две ветви (северную и южную), а на три (литовско-
славянскую, индо-иранскую и греко-италийскую). Кроме этого, Ф. Ф. Фортунатов утверждал, что генеалоги-
ческая классификация языков не связана с делением человечества на расы. Так, к примеру, на родственных
языках говорят монголы и финны, но принадлежат они к разным расам).
Известно учение Ф. Ф. Фортунатова о форме слова. По мнению ученого, форма является результатом оп-
ределенных соотношений и сводится к наличию или отсутствии у слова флексии. На данном принципе уче-
ный выстраивает формальную классификацию частей речи. Интерпретация грамматической формы носит
очень узкий характер, для Ф. Ф. Фортунатова понятие формы отождествляется с понятием флективной гибко-
сти. Исходя из данного положения, лингвист приходит к заключению, что не все слова обладают формой, так
как не все слова языка обладают флективной гибкостью. Ф. Ф. Фортунатов фактически игнорирует теорию
А. А. Потебни, которая учитывает самые разные способы выражения информации — это может быть и поря-
док слов, и служебные слова, и интонация, и ударение. Ф. Ф. Фортунатов принципиально отказался от тради-
ционного терминологического аппарата и традиционной классификации частей речи, при этом его собствен-
ная концепция не лишена недостатков: так, одна и та же часть речи оказывается разбитой на несколько клас-
сов, к примеру, спрягаемые глаголы относятся к форменным личным словам, а причастие — к форменным
падежным словам. И наоборот, совершенно разные по своим признакам слова объединяются в один разряд:
краткие прилагательные и глаголы прошедшего времени объединены в разряд форменных родовых слов. Не-
которые ученики Ф. Ф. Фортунатова, в том числе А. М. Пешковский, объявили схему лингвиста универсаль-
ным методом описания частей речи любого индоевропейского языка. Однако современники языковеда спра-
ведливо отмечали теоретизированный характер подобного подхода и явную непригодность его для методики
преподавания русского языка. Несмотря на то, что современники не приняли теорию Ф. Ф. Фортунатова, в
середине XX в. американские языковеды создали теорию и практику машинного перевода, и в рамках этой
теории оказалась единственной востребованной схема Ф. Ф. Фортунатова.
Также заслугой Ф. Ф. Фортунатова является расширение проблематики в исследовании аспектов индоев-
ропейского праязыка. В частности, лингвист внес значительный вклад в проблемы акцентологии; в трудах
ученого наблюдается взаимосвязь между сонантами и интонацией. Согласно концепции Ф. Ф. Фортунатова,
фонетический аспект звуковых явлений, помимо отдельных звуков, включает и слоговую интонацию, детер-
минированную квантитативными различиями в системе вокализма. Именно это положение послужило тен-
денцией к расширению содержательного аспекта фонетики в диахроническом плане. Необходимо отметить,
что данная точка зрения в значительной степени отличается от фрагментарной трактовки звуковых явлений в
работах младограмматиков). Новые и неожиданные выводы о связи балто-славянского ударения с индоевро-
пейскими сонантами рассматривались в статьях Фортунатова «О сравнительной акцентологии литво-
славянских языков» (1880 г.) и «Об ударении и долготе в балтийских языках» (1895 г.).
При описании синтаксической концепции ученый отходит от идей А. А. Потебни и возвращается к идеям
М. В. Ломоносова и А. Х. Востокова: основной единицей языка признается словосочетание; вслед за
Г. Паулем и другими младограмматистами ученый говорит о психологической основе описания предложения,
при котором, к примеру, грамматическое сказуемое может не совпадать с психологическим сказуемым. Мож-
но признать некорректным положение лингвиста и его ученика А. М. Пешковского о том, что, по сути, между
системой частей речи и системой членов предложения существует строгая корреляция.
Ученики Ф. Ф. Фортунатова продолжают исследовать в рамках сравнительно-исторического метода кон-
цептуальные положения его теории,касающиеся разных уровней языковой системы. А. А. Шахматов развивал
фортунатовское учение о дифференциации диалектов и их интеграции, обусловленных социальными причи-
нами. Восстанавливая общерусский праязык, он обращал большое внимание на передвижение (миграцию)
славянских племен, пытался проследить процесс создания русской народности и т. д. Доказывая, что история
языка есть часть истории народа, Шахматов выступает в науке о языке как языковед-социолог. Как отмечает
Ф. М. Березин, именно с учетом социальности языка решал Шахматов общие проблемы языкознания, осо-
бенно в одной из своих крупнейших работ — в «Синтаксисе русского языка» (1925—1927). Признавая связь
языка и мышления, он стремится определить ту единицу мышления, которой соответствует предложение, и
выдвигает теорию психологической коммуникации. А. А. Шахматов, привлекая огромный фактический мате-
риал, анализирует разнообразные типы простого предложения на основе соотнесенности их с психологиче-
ской коммуникацией, причем вместо главных и второстепенных членов предложения он выделяет основные,
зависимые и служебные. Детальная классификация видов простых предложений может показаться несколько
механической, но попытка Шахматова установить количество и характер членов предложения в зависимости
от типа предложения представляется чрезвычайно плодотворной для построения общей теории синтаксиса [1;
130].

18
Другой ученик Фортунатова, М. М. Покровский (1869—1942), использовал методы сравнительно-
исторического исследования применительно к классической филологии — в частности, исторической грам-
матике латинского языка, латинской деривации, латинской этимологии, греческой и латинской лексикологии.
Ученый в своих работах разрабатывал проблемы семасиологии, положив начало основам сравнительно-
исторической семасиологии.
Очевидно, что на рубеже XX в. российское языкознание следует общему направлению школ европейской
лингвистики, а именно развивается в рамках сравнительно-исторического языкознания, по отдельным аспек-
там опережая его и расширяя круг исследуемых вопросов. Ф. Ф. Фортунатов и его ученики внесли неоцени-
мый вклад как в российское, так и в общеевропейское языкознание рубежа XX в. благодаря новым подходам,
расширению проблематики, открытиям и оригинальным лингвистическим концепциям.

Список литературы
1. Березин, Ф. М. История лингвистических учений / Ф. М. Березин. — 2-е изд. — Москва, 1984.
2. История языкознания / Т. А. Амирова, Б. А. Ольховиков, Ю. В. Рождественский ; под ред.
С. Ф. Гончаренко. — Москва, 2005.

О. В. Лукин
Ярославский государственный педагогический университет
имени К. Д. Ушинского, Россия
oloukine@mail.ru

Ф. Ф. ФОРТУНАТОВ И НЕМЕЦКОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ XIX ВЕКА1

В статье рассматриваются взаимосвязи между Ф. Ф. Фортунатовым и немецким языкознанием XIX столетия. Автор рабо-
ты анализирует три основных момента: 1) роль немецких ученых, у которых учился Ф. Ф. Фортунатов, в его становлении
как лингвиста; 2) его немецкие ученики — ученые, которые способствовали популяризации новых идей своего русского
учителя в лингвистической среде Германии и 3) публикации ученого в ведущих немецких лингвистических журналах.
Ключевые слова: Ф. Ф. Фортунатов, младограмматизм, сравнительно-историческое языкознание, структурализм, Герма-
ния, XIX век.

Lukin Oleg Vladimirovich, Yaroslavl State Pedagogical University named after K. D. Ushinsky, Yaroslavl, Russia
oloukine@mail.ru
F. F. Fortunatov and the 19th century German Language Studies
The article discusses correlations between the 19th century German Language Studies and F. F. Fortunatov. The author highlights
three main aspects of this correlation: firstly, the role of the German linguists who contributed to the development of
F. F. Fortunatov as a scholar of language, secondly, Fortunatov’s German disciples who spread new ideas of their Russian teacher
among the German linguistic community, and thirdly, Fortunatov’s works published by the leading German linguistic journals.
Keywords: F. F. Fortunatov, Neogrammarian school of linguistics, comparative linguistics, structuralism, Germany, XIX century.

Академика Ф. Ф. Фортунатова принято называть основателем и руководителем московской лингвистиче-


ской школы (ее называют также «формальной» лингвистической школой, московской фонтунатовской шко-
лой), учителем таких выдающихся российских ученых как А. А. Шахматов, М. М. Покровский, Д. Н. Ушаков,
Н. Н. Дурново, А. М. Пешковский, В. К. Поржезинский, В. М. Истрин, В. Н. Щепкин, Б. М. Ляпунов,
А. И. Томсон, С. М. Кульбакин и зарубежных ученых (О. Брок, А. Белич, Э. Бернекер, Н. ван Вейк,
Х. Педерсен, Т. Торбьёрнссон, Ф. Сольмсен, И. Ю. Миккола, Й. Богдан, М. Мурко) [4, 317]. Трудно переоце-
нить выдающийся вклад ученого в развитие отечественного языкознания — индоевропеистики, славистики,
индологии и литуанистики, сравнительно-исторической фонетики и акцентологии, палеографии и орфогра-
фии, теоретической грамматики.
Масштаб научной личности Ф. Ф. Фортунатова не ограничивается одной Россией: творческая деятель-
ность Ф. Ф. Фортунатова была также тесно связана с Германией. После окончания университета и сдачи маги-
стерского экзамена двадцатитрехлетний ученый 1 октября 1871 г. был командирован министерством за грани-
цу. Во время этой командировки он посетил Тюбинген, Берлин, Кенигсберг, Лейпциг, ср.: «В Тюбингене он
под руководством лучшего в то время знатока Вед проф. Рота занимался Ригведою и Авестою, в Лейпциге
слушал Курциуса и Лескина, в Берлине Вебера и Эбеля, … в Кенигсберге занятия сосредоточивались на изу-
чении рукописей и старопечатных книг на литовском языке» [6]. Само перечисление имен и городов говорит о
том, что молодой ученый оказался в самой гуще лингвистической жизни Германии XIX столетия. Как замеча-

19
ет М. Н. Петерсон, «… за границу Φ. Ф. Фортунатов попал в очень интересное время … — в эпоху второго
расцвета сравнительного языковедения, начавшегося в Германии с 70-х гг., после Шлейхера» [5, 8].
В Германии студенты всегда приезжали учиться не в университет, а именно к профессору — научной лич-
ности, проводящей исследования на высочайшем уровне и способной дать своим ученикам то, что не сможет
дать ни один другой ученый. Разумеется, это понимал и молодой Ф. Ф. Фортунатов. В Тюбингенском универ-
ситете он учился у профессора Р. фон Рота (Walter Rudolph Roth, 3.04.1821—23.06.1895), которого принято
называть одним из основателей ведийской филологии. Его главным трудом стал семитомный санскритский
словарь («Sanskrit Wörterbuch») [13, 109].
В Берлинском университете Ф. Ф. Фортунатов слушал лекции А. Ф. Вебера и Г. В. Эбеля. А. Ф. Вебер
(Albrecht Friedrich Weber; 17.02.1825—30.11.1901) был выдающимся немецким ориенталистом, читал лекции
по санскритской литературе и санскритскому языку, был членом Берлинской Академии наук и иностранным
членом-корреспондентом Императорской Санкт-Петербургской академии наук [2, 682]. Г. В. Эбель (Hermann
Wilhelm Ebel; 10.05.1820—19.08.1875) — крупный немецкий языковед, специалист по индоевропейским,
прежде всего, кельтским языкам [9, 516—517].
В Лейпциге Ф. Ф. Фортунатов слушал лекции Г. Курциуса и А. Лескина. Г. Курциус (Georg Curtius;
16.04.1820—12.08.1885) — знаменитый немецкий филолог-классик и индоевропеист, ученик А. Ф.
фон Шлегеля и Ф. Боппа. В преподавательской деятельности и научных трудах Г. Курциус стремился связать
достижения классической филологии и индоевропейского языкознания: при помощи достижений языкознания
основательнее и методичнее исследовать строй классических языков [11, 597]. А. Лескин (August Leskien;
8.07.1840—20.09.1916) — выдающийся немецкий славист, ученик Г. Курциуса A. Шлейхера. Его по праву на-
зывают основателем Лейпцигской школы младограмматиков [12, 329].
Лейпцигский университет был колыбелью младограмматизма. Как известно, в Лейпциге учился и
Ф. де Соссюр. Ученые, с которыми встречался Ф. Ф. Фортунатов, не могли не повлиять на его становление
как лингвиста, которого впоследствии было принято называть представителем младограмматизма в России.
Разумеется, не следует говорить о полной приверженности Ф. Ф. Фортунатова младограмматической школе:
можно говорить о его близости взглядов ученого идеям этой школы, которая «… проявляется прежде всего в
строгом учете фонетических законов и психологическом понимании сущности языка» [1, 407]. Вместе с тем,
деятельность великого ученого признается одним «… из источников формирования новой лингвистической
парадигмы, становление которой происходило уже после смерти Фортунатова» — структурализма [3,13].
По возвращении в Россию связь Ф. Ф. Фортунатова с немецким научным миром не прервалась. Об этом
свидетельствуют его — хотя и немногочисленные — публикации в ведущих немецких лингвистических жур-
налах за период с 1874 по 1910 г. Ведущий орган сравнительно-исторического языкознания «Zeitschrift für
vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete des Deutschen, Griechischen und Lateinischen», основанный
А. Куном (Franz Felix Adalbert Kuhn; 19.11.1812—5.05.1881) в 1852 г., с 1877 г. издавался под названием
«Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen», а с 1907 г. он был
объединен с основанным и издаваемым А. Бецценбергером (Adalbert Bezzenberger, 14.04.1851—31.10.1922)
журналом «Beiträge zur Kunde der indogermanischen Sprachen» (сокращенно «Bezzenbergers Beiträge» или BB).
Статьи Ф. Ф. Фортунатова выходили и в журнале А. Куна, и в журнале А. Бецценбергера. В первом вышли
в свет его «Miscellanea» (1874. В. VIII, S. 111—118), выполненный Ф. Сольмсеном немецкий перевод статьи
«Индоевропейские плавные согласные в древнеиндийском языке (1898, В. XXXVI, 1, S. 1—37) и статья «Über
die schwache Stufe der urindogermanischen «ă»-Vocale» (1898, В. XXXVI, 1, S. 38—54). Во втором —
«Lituanica» (1879, В. III, 1, S. 54—73), «L -+- Dental im Altindischen» (1881, В. VI, 3, S. 215—220), заметка
«Armenisches с = sj» ( B. VII, 1, S. 88) и выполненный Ф. Сольмсеном немецкий перевод статьи «Об ударении
и долготе в балтийских языках» (В. XXII, 3—4, S. 153—188)». Рецензия на книгу самого А. Бецценбергера
«Litauische Forschungen» появилась в Геттингене в журнале «Göttingische gelehrte Anzeigen», основанном в
1753 г. Геттингенской академией наук (1883, Stück 72, S. 1313—1320).
Особые отношения связывали Ф. Ф. Фортунатова и ведущий журнал по славистике тех лет «Archiv für
slavische Philologie». Несколько лет ученый входил в состав редакционной коллегии этого уважаемого изда-
ния, в нем были опубликованы две его статьи: «Zur vergleichenden Betonungslehre der lituslavischen Sprachen»
(1880, В. ІV, 4, S. 575—589) и «Phonetische Bemerkungen, veranlasst durch Miklosich's Etymologisches
Wörterbuch der slavischen Sprachen» (1888, В. XI, 4, S. 561—575 и В. XII, 1—2, S. 95—103). Рецензия на сам
журнал «Archiv für slavische Philologie» и на статью А. Брюкнера (Aleksander Brückner) о новообразованиях в
литовском языке появились в известном журнале научной критики «Критическое обозрение» в 1879 г. По-
следней статьей Ф. Ф. Фортунатова, вышедшей в Германии на немецком языке, стала рецензия на книгу
А. Лескина «Grammatik der altbulgarischen (altkirchenslavischen) Sprache», появившаяся в журнале «Deutsche
Literaturzeitung» (1910, № 12, S. 737—741) (см. [7, 975—976], [5, 17—19]).
К сожалению, нельзя не согласиться с известным утверждением о том, что «…Фортунатов мало печатал»
[8, 91]. Мнение Л. В. Щербы, «…не оказался ли он чересчур передовым для тогдашней немецкой науки, и не
было ли это в той или другой мере одной из причин … его молчания» [Щерба 1963, 92], свидетельствует о

20
явно непростых отношениях российского ученого и немецких языковедов (ср. [8, 92]). Несколько более опти-
мистично смотрел на эту ситуацию А. А. Шахматов, подчеркивая, прежде всего, роль живого общения учени-
ков с великим учителем (ср.: [7, 969]).
Приезжавшие слушать лекции Ф. Ф. Фортунатова иностранные ученые были тем звеном, которое соеди-
няло европейскую, в том числе, немецкую науку с основателем московской лингвистической школы. Среди
учеников Ф. Ф. Фортунатова были два немецких ученых. Ф. Сольмсен (Felix Solmsen, 11.07.1865—13.06.1911)
был известным немецким индоевропеистом, профессором Боннского университета, занимался главным обра-
зом грамматикой, фонетикой и этимологией славянских языков, латыни и греческого. Он изучал классическую
филологию и сравнительное языкознание в Берлинском и Лейпцигском университетах, где на его становление
оказали свое влияние И. Шмидт (Johannes Schmidt), К. Бругман (Karl Brugmann) и А. Лескин (August Leskien).
Если учеба в Лейпциге дала ему знание основных индоевропейских языков, то Берлинский университет при-
вил глубокое филологическое проникновение в грамматические проблемы. Другой его ученик Э. К. Бернекер
(Erich Karl Berneker, 3.02.1874—15.03.1937) свою докторскую диссертацию защитил в Лейпциге под руково-
дством А. Лескина в 1895 г. Впоследствии он преподавал русский язык в Берлинском университете, в 1902 г.
стал экстраординарным профессором Пражского университета, в 1909 г. — ординарным профессором Вроц-
лавского университета, в 1911 г. — профессором вновь открытого института славянской филологии Мюнхен-
ского университета, а с 1923 до 1929 г. издавал знаменитый журнал «Archiv für slavische Philologie» [10, 107].
Несомненно, связь Ф. Ф. Фортунатова с немецким языкознанием XIX столетия была далеко не однознач-
ной. Получив основательную подготовку у крупных немецких индоевропеистов, он пошел дальше их, пере-
шагнув границы сравнительно-исторической парадигмы и вплотную приблизившись к структурализму. Но
революционные взгляды русского лингвиста по ряду причин не смогли получить отклика среди немецких
ученых. Все это так или иначе привело к тому, что новая лингвистическая парадигма начала свое победное
шествие уже в XX в. и не в Германии.

Примечания
1
Работа выполнена при финансовой поддержке гранта РФФИ № 17-04-00200/17-ОГОН.

Список литературы
1. Амирова, Т. А. История языкознания / Т. А. Амирова, Б. А. Ольховиков, Ю. В. Рождественский. — Мо-
сква, 2005.
2. Б. а. Вебер (Альбрехт-Фридрих Weber) // Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Энциклопедический словарь.
Т. Va : Вальтер — Венути. — Санкт-Петербург, 1892. — С. 682—683.
3. Вековищева, С. Н. Ф. Ф. Фортунатов: между двумя парадигмами / С. Н. Вековищева, Г. Т. Хухуни //
Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Лингвистика. — 2013. — № 6. —
С. 13—19.
4. Журавлев, В. К. Московская Фортунатовская школа / В. К. Журавлев // Лингвистический энциклопеди-
ческий словарь. — Москва, 1990. — С. 317—318.
5. Петерсон, М. Н. Академик Ф. Ф. Фортунатов / М. Н. Петерсон // Фортунатов Ф. Ф. Избранные труды.
— Т. 1. — Москва, 1956. — С. 5—16.
6. Поржезинский, В. К. Ф. Ф. Фортунатов: некролог / В. К. Поржезинский // Журнал Министерства народ-
ного просвещения. — 1914. — Ч. 54. Декабрь. [Электронный ресурс]. — URL: http://www.booksite.ru/lichnosty/
index.php?action=getwork&id=134&pid=160&sub =workabout.
7. Шахматов, А. А. Филипп Федорович Фортунатов. Некролог / А. А. Шахматов // Известия Император-
ской Академии Наук. VI серия. — Т. 8. — Вып. 14. — 1914. — C. 967—976.
8. Щерба, Л. В. Ф. Ф. Фортунатов в истории науки о языке / Л. В. Щерба // Вопросы языкознания. — 1963.
— № 5. — С. 89—94.
9. Jolly, J. Ebel, Hermann / J. Jolly // Allgemeine Deutsche Biographie. Bd. 5. — Leipzig, 1877. — S. 516—518.
10. Lettenbauer, W. Berneker, Erich Karl / W. Lettenbauer // Neue Deutsche Biographie. Bd. 2. — Berlin, 1955.
— S. 107.
11. Meister, R. Curtius, Georg / R. Meister // Allgemeine Deutsche Biographie Bd. 47. — Leipzig, 1903. —
S. 597—602.
12. Pohl, H. D. Leskien, August / H. D. Pohl // Neue Deutsche Biographie. Bd. 14. — Berlin, 1985. — S. 329—
330.
13. Schmitt, R. Roth, Rudolph von / R. Schmitt // Neue Deutsche Biographie. Bd. 22. — Berlin, 2005. — S. 109—
110.

21
А. Л. Шарандин
Тамбовский государственный университет, Россия
sharandin@list.ru

ГРАММАТИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА И ЕГО ПОСЛЕДОВАТЕЛЕЙ


В КОНТЕКСТЕ ТЕОРИИ О ЧАСТЯХ РЕЧИ РУССКОГО ЯЗЫКА

В статье рассматриваются вопросы грамматического учения Ф. Ф. Фортунатова, связанные с отказом от понятия «часть
речи» и заменой его на понятие «грамматический класс слов». Анализируется представленная им классификация грамма-
тических слов. Представлен вывод о том, что Фортунатов разработал не теорию частей речи, а теорию грамматической
формы. Он обосновал принцип использования грамматической формы в качестве выделения частей речи и их формализа-
ции. Значение такого подхода представлено в анализе использования грамматических идей Фортунатова в трудах его
учеников и последователей.
Ключевые слова: Фортунатов, классификация слов, грамматический класс слов, часть речи, теория грамматической формы.

Sharandin Anatolii Leonidovich, Tambov State University, Russia


sharandin@list.ru
F. F. Fortunatov and his supporters’ Grammar studies in the context of the part of speech theory in Russian language
The paper discusses the questions of F. F. Fortunatov’s Grammar studies, concerning the refusal of the «part of speech» notion and
the replacement it with «grammar word category». F. F. Fortunatov’s grammar word classification is under analysis. The author
has come to a conclusion, that Fortunantov formulated not the part of speech theory, but the theory of the grammar form.
Fortunatov established the principal of using the grammar form in the quality of part of speech distinguishing and formalization.
The importance of that approach is in the analysis of Fortunatov’s grammar ideas in the works of his followers.
Keywords: Fortunatov, word classification, grammar word category, part of speech, grammar form theory.

В грамматическом учении Ф. Ф. Фортунатова, прежде всего, обращает на себя внимание его отказ от са-
мого термина «часть речи», поскольку «то деление на части речи, какое принято в наших грамматиках (и пе-
решло к нам от древних грамматиков), представляет, по мнению Фортунатова, смешение грамматических
классов слов с неграмматическими их классами и поэтому не может иметь научного значения» [3; Т. 1, 166].
Насколько обоснованной и оправданной оказалась терминологическая замена понятия «часть речи» на
понятие «грамматический класс слов»? Думается, она обоснована не столько отсутствием научного значения
в понятии «часть речи», сколько изменением аспекта в рассмотрении слова как объекта грамматического
строя языка. Этот аспект связан с формализацией классификации слов на основе более глубокого изучения
языковой формы и ее назначения. Но при этом попытка Фортунатова освободиться от термина «часть речи»,
заменив его термином «грамматический класс слов», вызывает ряд вопросов. В частности, в его классифика-
ции, использующей понятие «грамматического, или формального класса целых полных слов», присутствует и
понятие «неграмматического класса целых отдельных слов» [3; Т. 1, 166]. По мнению Фортунатова, к поня-
тию «части речи» ближе стоит грамматический (формальный) класс слов: «Грамматические, или формаль-
ные, классы целых полных слов называют обыкновенно просто частями речи, а точнее их следовало бы назы-
вать «грамматическими частями речи» [3; Т. 1, 166].
Кроме того, и это, возможно, самое главное, замена термина «часть речи» на термин «грамматический
класс слов» обусловливает разные подходы к исходному началу частеречной (грамматической) классифика-
ции. В случае использования понятия «часть речи» таким исходным началом оказывается речь как актуали-
зированный в общении язык, как способ передачи информации — посредством членимой и нечленимой речи.
Причем, именно в составе членимой речи возможно выделение ее частей, которые в дальнейшем оказывают-
ся соотнесенными со словами и которые можно было бы определять как «классы слов». В случае же исполь-
зования понятия «грамматический класс слов» исходным началом оказывается понятие «слово», которое ис-
пользуется для выделения разных типов слов, соотнесенных в дальнейшей классификации с частями речи.
По мнению исследователей, в лингвистической концепции Ф. Ф. Фортунатова понятие слова определяется
довольно противоречиво и странно. В частности, об этом писал В. В. Виноградов [1, 38]. Думается, ничего
«противоречивого» и «странного» в определении слова Фортунатовым нет: «Всякий звук речи, имеющий в
языке значение отдельно от других звуков, являющихся словами, есть слово» [3; Т. 1, 132]. По существу речь
идет о выборе звуковой формы как формы объективации семиотического (концептуального) содержания, свя-
занного с обозначением предметов и явлений действительности безотносительно к языку и речи. Знания о
мире в языке в этом случае представлены в своем изначальном виде, безотносительно к коммуникативному
процессу. Это — исходные знания, которые сформировались у человека в результате концептуализации дей-
ствительности и ее категоризации и которые представляют собой ментальный лексикон человека.
Однако слово — это и синтагматическая единица, функционирующая в линейной речевой цепи высказы-
вания в той или иной грамматической форме. Это речевой аспект в понимании слова как языкового знака,
22
используемого в коммуникативных целях. В результате слово предстает в виде определенного морфолого-
синтаксического образования. В отличие от семиотического оформления посредством звуковой оболочки,
слово как форма включает не только звуковое, но и собственно языковое оформление — грамматическое. И
здесь востребованным оказывается понятие словосочетания, которое, по мнению Фортунатова, определяет
синтаксис как учение о формах словосочетаний, наряду с введенным им термином «морфология» как учения
о формах отдельных слов. В результате соотношение синтаксиса и морфологии как связанных с понятием
грамматической формы закономерно и логично объединяет их в единое целое и определяет отношения между
понятиями слова и формы слова в рамках части речи. Слово — это часть речи, которая обусловливает члени-
мость речи (высказывания) посредством функционирования в определенной синтаксической позиции в каче-
стве члена предложения. А форма слова — это часть речи, получающая свое грамматическое оформление и
содержание в их соотносительности друг с другом в составе различных форм словосочетаний. Следователь-
но, грамматический класс полных слов, по Фортунатову, — это, на наш взгляд, не что иное, как класс семио-
тических языковых единиц, грамматически оформленных в составе высказывания или словосочетаний, со-
ставляющих данное высказывание.
Кроме того, учение Ф. Ф. Фортунатова о грамматических классах слов, с нашей точки зрения, является не
учением о частях речи, а классификацией слов с учетом грамматических форм в противопоставлении не-
грамматическим классам слов. В результате выделяемые им слова демонстрируют различную связь с грамма-
тической формой. Форма же слова понимается как способность слова распадаться на основную и формаль-
ную части [3; Т. 1, 136]. Для грамматических полных слов грамматическая форма оказывается структури-
рующим компонентом, который позволяет использовать его в качестве дифференциального признака для
выделения разных типов слов внутри грамматического класса слов в целом. Прежде всего выделяются пол-
ные слова, которые обозначают предметы мысли и образуют либо части предложений, либо целые предло-
жения и подразделяются на слова-названия и слова-местоимения.
К частичным словам Фортунатов относит: а) соединительные слова — предлог, связка, союз;
б) усилительные слова (типа то в сочетании я-то, даже, и), в) частичные слова, обозначающие отрицание
или вопрос (не, ли); г) слова, обозначающие известное отношение говорящего к данному предложению (да,
нет; конечно, мол). По его мнению, «отличие частичных слов от полных в том, что значения частичных слов
не существуют отдельно от значений полных слов, так как частичные слова обозначают нечто или 1) в значе-
ниях полных слов, или 2) в значениях предложений, в состав которых входят полные слова» [3; Т. 1, 169].
Таким образом, состав частичных слов оказывается достаточно широким по сравнению с традиционно выде-
ляемым составом служебных слов или служебных частей речи. Он включает разные по природе языковые
образования (ср. предлог, союз, частица; связка; модальные слова; нечленимые утвердительные и отрица-
тельные высказывания). Среди них особо выделяется связка быть, отсутствие грамматической формы у ко-
торой достаточно спорно в силу ее изменяемости. В связи с отсутствием у других частичных слов граммати-
ческой формы, в качестве классификатора выступает, по существу, семантический критерий, что отмечал и
сам Фортунатов: «в частичных отдельных словах различаются по значениям (выделено. — А. Ш.) различные
классы их» [3; Т. 1, 170].
Особый класс составляют междометия, которые, в принципе, относятся к полным словам, однако, в от-
личие от грамматических полных слов, «не выражают идей, но… выражают чувствования, испытываемые
говорящими». Как видим, в данном случае основанием для их выделения также оказывается семантический
критерий. Междометия отличаются от частичных тем, что «существуют или вне предложений, или в извест-
ных случаях представляют целые предложения» [3; Т. 1, 172].
Таким образом, классификация грамматических слов, представленная Ф. Ф. Фортунатовым, не является
собственно формальной, а оказывается грамматической классификацией, соединяющей в себе результаты
обработки языкового материала и в плане представления чистой формы, и в плане грамматического содержа-
ния, структурированного этой формой.
Несомненно, грамматическими оказываются полные слова, имеющие показатели словоизменения. В этом
случае неизменяемые слова, скорее, должны были бы квалифицироваться как неграмматические. Однако у
Фортунатова понятие грамматической формы присутствует не только по отношению к слову, но и к словосо-
четанию. Это позволяет и у неизменяемых слов видеть грамматический характер за счет синтаксической
формы, что вполне согласуется с позицией, согласно которой морфология и синтаксис хотя и представляют,
согласно Фортунатову, разные языковые уровни, но в своем функциональном назначении образуют грамма-
тическое единство.
Таким образом, Ф. Ф. Фортунатов, в большей степени на материале индоевропейских языков, разработал
не теорию частей речи, а теорию грамматической формы по отношению к слову и словосочетанию. В ре-
зультате выделенные им грамматические и неграмматические классы слов не соотносятся напрямую с тради-
ционно выделяемыми частями речи. Они, на наш взгляд, безотносительны в целом к понятию «часть речи».
Соотносительность же с частями речи присутствует лишь в части классификации грамматических полных
слов.

23
В принципе, в этом можно усматривать неоднопорядковость и разноположенность выделяемых Фортуна-
товым слов как формально-семантических типов. Впоследствии это было более четко выражено
В. В. Виноградовым в его позиции о том, что выделению и «классификации частей речи русского языка
должно предшествовать выделение основных структурно-семантических типов слов». Он пишет: «В приме-
нении к этим классам слов (слов-названий. — А. Ш.) особенно уместен термин «часть речи». Они образуют
предметно-смысловой, лексический и грамматический фундамент речи. Это — «лексические слова», по тер-
минологии Потебни, и «полные слова», по квалификации Фортунатова» [2, 31].
На наш взгляд, Ф. Ф. Фортунатов обосновал, скорее всего, принцип использования грамматической фор-
мы в качестве выделения «грамматических классов слов» (частей речи) и их формализации. Поэтому в грам-
матическом учении Фортунатова мы находим, прежде всего, стремление выявить формальные, собственно
языковые критерии лингвистического анализа и на их основе систематизировать языковой материал. На-
сколько удачным и перспективным такой подход оказался в дальнейшем изучении частей речи русского язы-
ка, можно судить уже по работам его последователей (М. Н. Петерсон, Д. Н. Ушаков и др.), а также по трудам
тех исследователей, которые в той или иной мере использовали грамматические идеи Ф. Ф. Фортунатова
(А. М. Пешковский, М. В. Панов и др.). Анализ их позиций представлен подробно в [4, 5].

Список литературы
1. Виноградов, В. В. Русский язык / В. В. Виноградов. — Москва, 1938.
2. Виноградов, В. В. Русский язык: Грамматическое учение о слове / В. В. Виноградов. — Москва, 1972.
3. Фортунатов, Ф. Ф. Избранные труды : в 2 т. / Ф. Ф. Фортунатов. — Москва, 1956.
4. Шарандин, А. Л. Глагол в истории отечественного языкознания / А. Л. Шарандин. — Тамбов, 2003.
5. Шарандин, А. Л. Русский глагол: комплексное описание / А. Л. Шарандин. — Тамбов, 2009.

Е. М. Лазуткина
Институт русского языка им. В. В. Виноградов РАН, Россия, Москва
lazutkelena@yandex.ru

ЗНАЧЕНИЕ РАБОТ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА


ДЛЯ СИНТАКСИСА ПРЕДЛОЖЕНИЯ В РУСИСТИКЕ XXI ВЕКА

В статье показывается, что теоретические взгляды Ф. Ф. Фортунатова на язык как на «мыслительное образование» и его
понимание формы слова как функции смысловых связей слова в структуре предложения представляются актуальными и
методологически важными для современных исследований. В статье приведен семантический анализ новой модели пред-
ложения с префиксальными глаголами.
Ключевые слова: теория языка, синтаксис предложения, форма слова.

Lazutkina Elena Mikhailovna, Institut of Russian language by name V. V. Vinogradov RAN, Russia, Moscow
lazutkelena@yandex.ru
The significance of F. F. Fortunatov's works for the syntax of the sentence in the russian xxi century
The article shows that F. F. Fortunatov's theoretical views on language as a «thought formation» and his understanding of the form
of a word as a function of the word's semantic connections in the structure of a sentence are relevant and methodologically im-
portant for contemporary research. The article presents a semantic analysis of a new sentence model with prefix verbs.
Keywords: theory of language, sentence syntax, form of a word.

Ф. Ф. Фортунатов был чрезвычайно разносторонним ученым, его исследования свидетельствуют о его


глубоком понимании неразрывной связи языка и мышления. Фортунатову было свойственно скрупулёзное
изучение формы, будь то форма слова или форма словосочетания, что говорит о строгости его методов иссле-
дования.
В XIX — начале XX в. в отечественном языкознании получила развитие концепция о неразрывной связи
языка и речемыслительных процессов. В построение этой теории внесли свой вклад Ф. И. Буслаев,
К. С. Аксаков, Ф. Ф. Фортунатов, А. А. Потебня, А. А. Шахматов, И. А. Бодуэн де Куртенэ,
А. М. Пешковский, Л. В. Щерба, Л. В. Выготский, М. М. Бахтин и др. Ср. мнение К. С. Аксакова: «Язык сам
мыслит своими формами, флексиями, словоизменениями и пр. Это-то мышление самого языка, выражающее
в различных формах, должна следить грамматика» [1; 530]. А. А. Потебня утверждал, что «путь», «колея»
языка — это образ мышления языка, принудительно определяющий течение мысли говорящего. Эти выска-
зывания согласуются с положениями современной теории речевой деятельности.

24
I. Современная теория синтаксиса предложения.
Вопрос представления предмета мысли в моделях (схемах) предложения, как типизированных образцах
речи, сейчас является предметом рассмотрения на стыке многих наук — в эпистемологии гуманитарного зна-
ния, в психолингвистике, теории языка. В философии актуализируется роль познающего субъекта, использу-
ются понятия «интерпретация» и «репрезентация». Современный синтаксис предложения часто пользуется
терминологией когнитивистики, при этом не изменяя традициям и методологии исследований отечественного
языкознания. Антропоцентрическое направление в лингвистике, при котором происходит описание языково-
го материала, по выражению Ю. С. Степанова, «в модальности субъекта речи», стало доминирующим уже в
XX в. При этом преобладает когнитивно-прагматический подход: синтаксические стереотипы языка, ориен-
тированные на восприятие адресата, трактуются как «способ видения коллективного субъекта», как «интер-
претативные структуры», служащие для репрезентации ментальных конструктов. Истоки подобного подхода
мы видим уже в трудах Ф. Ф. Фортунатова.
Основные тезисы лекции Ф. Ф. Фортунатова, прочитанной 27 декабря 1903 г. на съезде преподавателей
русского языка в военных учебных заведениях, подтверждают его взгляды на язык как на «мыслительное об-
разование».
1. «Цель преподавания грамматики родного языка в средней школе — усвоить требования книжной речи»
[5; 372]. Ср. аналогичное мнение: «Продолжение языковой традиции, а также возможность понимания пред-
ков и передачи их мыслей потомкам осуществляется только при помощи национального литературного язы-
ка» [2; Т. I, 220].
2. «Изучение грамматических явлений родного языка дает больше для развития мыслительных способно-
стей, чем изучение грамматики иностранного языка: «родной язык так тесно связан с внутренним “я” каждого
говорящего и думающего на нем…» [5; 375].
3. Фортунатов рассказывает слушателям, что среди языковедов и философов существуют «различия во
взглядах на язык в его отношении к мысли».
Первая точка зрения: «предполагается, будто мысль, обнаруживающаяся в речи, сама существует, разви-
вается совершенно независимо от слов, подобно тому, как в нашей речи вместе с мыслями (существуют) и
различные наши чувствования» [5; 377].
Вторая точка зрения. «Ближе к истине то определение языка в его отношении к мышлению, по которому
язык представляет собою не только средство для выражения мыслей, но также и орудие для мышления; <…>
при таком определении языка легко вносится представление о языке как о постороннем для самой мысли,
хотя и полезном для нее орудии».
Точка зрения Ф. Ф. Фортунатова: «В действительности явления языка по известной стороне сами принад-
лежат к явлениям мысли. Язык в процессе нашей устной речи, когда мы говорим, выражая наши мысли, су-
ществует потому, что он существует в нашем мышлении; слова в нашей речи непосредственно выражают,
обнаруживают такие мысли, в состав которых входят представления тех же слов как знаков для мышления,
т. е. как знаков или того, о чем мы думаем, или того, что образуется в процессе мышления о тех или других
предметах мысли» [5; 377].
Рассуждения Фортунатова свидетельствуют о том, что выбор языковых средств во многом зависит от воз-
можностей и «предпочтений» уже сложившейся системы языка и правил речевого общения. Нюансы когни-
тивных процессов и коммуникативных ситуаций, в том числе разные ракурсы, планы, аспекты, мыслитель-
ные конструкты реальных и воображаемых событий и отношений аккумулировали в системе огромный ре-
пертуар разноуровневых средств. Лингвисты XXI в. говорят о творческой потенции языка, о том, что «язык
не воспроизводит, не копирует, не “озвучивает”, не “оплотняет” мысль, а вырабатывает ее и вводит в созна-
ние человека» [3; 4].
II. О новой модели предложения с семантикой «изменение состояния субъекта, являющегося объек-
том действия» в русском языке.
Ф. Ф. Фортунатов в работе «О залогах русского глагола» высказал мысль, что в предложениях с рефлек-
сивами существует возможность появления у глаголов вместе с возвратным страдательного значения [4].
Трактовка Ф. Ф. Фортунатовым формы слова как функции смысловых связей слова в структуре предложения
методологически важна и в XXI в.
В синтаксической системе современного русского языка закрепилась модель предложения с акциональ-
ным постфиксальным глаголом СВ или НСВ, например: Артист прослушался и уехал на гастроли; Дом сдал-
ся, начнем клеить обои. Родиной этих предложений является разговорная речь.
Появление в системе языка модели с семантикой формальной активности субъекта, с асимметрией функ-
ций компонентов семантической структуры и ролей «участников» в реальном процессе, обнаруживает осо-
бенности восприятия действительных событий носителями языка. В фокусе их интереса лицо или предмет,
которые не могут влиять на процесс, а результат процесса или оценка успешности усилий определенного ли-
ца зависят от других людей или обстоятельств. Тем не менее, в структуре предложения значимость пассивно-
го участника повышается до статуса предицируемого компонента. Предикат оформляется как акциональный

25
глагол общевозвратного значения или автокаузатив с постфиксом -ся. При этом лексическое значение моти-
вирующего глагола диссонирует со значением деривата: оно указывает на то, что подлежащее является объ-
ектом действия. Мы выделяем следующие типы таких предложений.
А. Собственно-возвратные конструкции.
Это предложения с событийными глаголами СВ и НСВ, неоднородные по степени активности конструк-
ции, в которых обозначается изменение состояния определенного лица или группы лиц. В глаголе отсутству-
ет сема преднамеренности действия и актуализируется значение оптативности, подчеркивается стремление
субъекта достичь результата: Я сдам зачет и допущусь к экзаменам (разг.); Команда в этом сезоне не ото-
бралась на соревнования (ТВ); Если Клинтон избирается, у нас будут одни планы, а если Клинтон не изби-
рается, у нас будет другая стратегия (ТВ).
Отсутствие в глаголе семы оптативности приближает предложение к разряду страдательных конструкций;
ср.: Она [оперная дива] тогда была на гребне своей славы, но она не знала, что скоро она оттуда уберется
(ТВ).
Б. Косвенно-возвратные конструкции.
Группа обсудится в следующем месяце; Аспирант будет утверждаться в январе.
В. Автокаузативные / Общевозвратные конструкции
Ты мне сегодня больше не звони: я сейчас прокапаюсь и пойду на процедуры; Я капаюсь утром.
В этих предложениях сильное субъектное значение, хотя отсутствует сема преднамеренности действия.
Возникновению этой модели предшествовал период развития семантической структуры предложения с гла-
голом капать, приспособления этого глагола с помощью форманта -ся к функции предиката при субъекте,
являющемся объектом действия. См. деривационные шаги в диахронии:
Капать лекарство больному / Прокапать лекарство больному — Капать больного (лечить больного, ко-
лоть больного) / Прокапать больного (пролечить больного, проколоть) — Капаться (о больном) / Прока-
паться.
Объектно-возвратные конструкции
Дверь в общежитие закрывается в 23 часа; Детали красятся суриком; Чашки моются отдельно.
Данные конструкции действительного залога содержат сему модальности долженствования, подчеркива-
ют обязательность осуществления действия по отношению к объекту, занимающему позицию подлежащего.
Рассмотренные типы предложений показывают разную силу субъекта и неодинаковую степень активно-
сти. Они находятся на периферии поля активных конструкций, некоторые сближаются по своему значению с
пассивными конструкциями. Бинарная семантическая категория «субъект / объект» демонстрирует большую
палитру значений субъектности / объектности, включая формы с признаками диффузного значения.

Список литературы
1. Аксаков, К. С. Полное собрание сочинений / К. С. Аксаков. — Т. II. — Ч. I. — Москва, 1875.
2. Бодуэн де Куртенэ, И. А. О задачах языкознания / И. А. Бодуэн де Куртенэ // Бодуэн де Куртенэ И. А.
Избранные работы по общему языкознанию. — Т. I. — Москва, 1963. — С. 203—220.
3. Кручинина, И. Н. Формирование научного представления о грамматических свойствах слова
И. Н. Кручинина // Русский язык в национальной школе. — 2015. — № 2. — С. 3—16.
4. Фортунатов, Ф. Ф. О залогах русского глагола / Ф. Ф. Фортунатов // Известия отделения русского язы-
ка и словесности АН. — Т. IV. — Вып. 4. — 1899. — С. 1153—1158.
5. Фортунатов, Ф. Ф. О преподавании русского языка в средней школе (Лекция, прочитанная на съезде
преподавателей русского языка в военных учебных заведениях 27 декабря 1903 года). Отдельный оттиск —
Приложение II — к «Трудам перваго съезда преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях» /
Ф. Ф. Фортунатов. — Санкт-Петербург, 1904. — С. 371—404.

О. А. Волошина
Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова, Россия
oxanav2005@mail.ru

ДИССЕРТАЦИЯ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА «САМАВЕДА АРАНЬЯКА САМХИТА»


В КОНТЕКСТЕ РАЗВИТИЯ ИНДОЛОГИИ И КОМПАРАТИВИСТИКИ КОНЦА XIX ВЕКА

Статья посвящена первой научной работе Ф. Ф. Фортунатова — диссертации «Самаведа Араньяка самхита». В статье
рассматривается влияние идей Фортунатова на развитие индологии и компаративистики конца XIX в. В частности, отме-
чается значение публикации, перевода на русский язык и комментария к тексту знаменитой самхиты. В Приложении к

26
диссертации сформулированы важные выводы Фортунатова о происхождении флексий в индоевропейских языках в кон-
тексте теории агглютинации Ф. Боппа.
Ключевые слова: диссертация Ф. Ф. Фортунатова «Самаведа Араньяка самхита», индология и компаративистика XIX в.

Voloshina Oxana A., Lomonosov Moscow State University, Russia.


oxanav2005@mail.ru
Thesis of F. F. Fortunatov «Samaveda Aranyaka samhita» in the context of indology and comparative studies of linguistics
of XIX-th century.
The article is devoted to the first scientific work of F. F. Fortunatov «Samaveda Aranyaka samhita». The article analyzes the influ-
ence of Fortunatov`s ideas on the development of indology and comparative studies of linguistics of XIX-th century. In particular,
in article highlights the importance of publication, translation into Russian and commentary on the text of the famous samhita. In
the appendix to the thesis are formulated the important conclusions about the formation of the inflections in ancient Indo-European
languages in the context of the theory of agglutination of F. Bopp.
Keywords: thesis of F. F. Fortunatov «Samaveda Aranyaka samhita», indology and comparative studies of linguistics of XIX-th
century.

На мировую лингвистическую арену молодой Ф. Ф. Фортунатов выступает с диссертационным сочинени-


ем, представляющим собой публикацию и анализ текста древнейшей ведийской самхиты — Самаведы
Араньяки1. Выбор темы исследования не был случайным: санскрит c выхода в свет работы Ф. Боппа на про-
тяжении всего XIX века оставался главным языком индоевропейской компаративистики, а важнейшими на-
учными задачами, соответственно, становятся критические издания, комментарии и переводы санскритских
рукописей. Молодой Фортунатов, отправившись обучаться за границу, берется описать, перевести и проком-
ментировать важнейший памятник ведийской литературы — Самаведу на базе сравнительного анализа ре-
дакций текстов, имеющихся в европейских библиотеках2. Диссертация Фортунатова выполнена в русле работ
филологов XIX в. по изданию памятников письменности с предварительным исследованием всех доступных
рукописей и с комментариями к публикуемому тексту3. В результате такой филологической работы ученые
получали возможность опираться в своих исследованиях на изданные тексты и был избавлены от необходи-
мости непосредственного обращения к рукописям в хранилищах крупнейших европейских библиотек.
Таким образом, с одной стороны, сочинение Фортунатова, безусловно, есть филологическая работа в об-
ласти индологии, ведь молодой Фортунатов готовит критическое издание и перевод выдающегося памятника
ведийской литературы, он сравнивает разные редакции текста4, комментирует разночтения, высказывает
предположение о времени создания рукописи, о происхождении более поздних фрагментов текста. Кроме
того, автор предлагает новое прочтение некоторых древнейших саманов, критикуя переводы и интерпрета-
ции, предложенные предшествующими исследователями.
С другой стороны, послесловие к работе под названием «Несколько страниц из сравнительной грамматики
индоевропейских языков»5 вводит читателя в круг проблематики сравнительно-исторического языкознания
конца XIX в. Для толкования отдельных трудных мест в ведийской самхите Фортунатов активно использует
данные других индоевропейских языков: греческого, латинского, литовского, старославянского и др. Таким
образом, сравнительное исследование родственных языков, как показал Фортунатов, может оказать неоцени-
мую помощь при выявлении происхождения и толковании значения конкретных санскритских слов и интер-
претации текста древнейшей самхиты.
Филологический анализ текста Самаведы Ф. Ф. Фортунатов проводит на широком культурно-
историческом фоне, поскольку исследует саманы (священные гимны в музыкальном исполнении) в контексте
их функционирования в ритуальном дискурсе. Подчеркивая лирический характер гимнов Ригведы, Фортуна-
тов предлагает рассматривать саманы как древнейшие поэтические произведения религиозного характера, с
течением времени инкорпорированные в ритуал и получившие строго закрепленные каноном ритуальные
функции. По его мнению, «не обряд и не жертва были первой ступенью в развитии богослужения, но словес-
ное богопочитание, гимн. Гимны как прославления богов и мольбы к ним, произошли в свою очередь из тех
лирических произведений, которые выражали воззрение человека на окружавший мир, его удивление и страх
перед силами и явлениями природы, облекавшимися в тот или другой осязательный образ, и мольбы обра-
щенные к этой видимой природе, а не к богам, которые еще не существовали» [4; 5]. Действительно, мелодии
саман восходят к архаичным народным напевам, функционирующим в древнейшей заговорной культуре.
Поскольку Фортунатов предлагает перевод Самаведы на русский язык, он отмечает специфику работы над
интерпретацией содержания такого сложного текста, порожденного и функционирующего в рамках древней-
шей культуры, многие положения и понятия которой непонятны современному читателю и искажаются при
использовании современных языков. Фортунатов пишет: «Если вообще никакой перевод не в состоянии пе-
редать вполне подлинника, то можно ли требовать от перевода Вед на наш современный язык особенной бли-
зости к оригиналу? Мировоззрение, отразившееся в этих гимнах, так далеко от нас, что иногда требуется це-
лый комментарий, который позволил бы понять истинный смысл краткого ведийского выражения» [4; 56].
Ведийское мировоззрение, отражающееся в самхитах, невозможно воссоздать без учета ритуального контек-
27
ста, в рамках которого функционировал текст, ведь именно ритуал является главным организующим принци-
пом древнеиндийской культуры. Фортунатов пытается объяснить, например, почему те или иные стихии, аб-
страктные понятия или даже конкретные реалии обожествлялись в древней Индии (например, Сома, Речь и
др.), почему некоторые боги получили статус верховных богов, заняв главенствующие позиции в древнеин-
дийском пантеоне. В частности, рассуждая о Самаведе, Фортунатов замечает, что эта самхита, включает са-
маны, исполняемые при жертвоприношении сомы, при этом сома обожествляется и становится объектом по-
клонения. «Происхождение культа Сомы объясняется таким образом, что человек, заметив опьяняющее дей-
ствие этого сока, приписал ему божественную силу, вследствие чего Сома обратился в бога, а добывание его
стало священным действием. Сома служит приятною жертвою для богов, преимущественно для Индры, кото-
рый, вдохновившись этим напитком, совершает свои подвиги: убивает змея и освобождает небесные воды»
[4; 11]. Таким образом, Фортунатов предлагает трактовать содержание текста, инкорпорируя Самаведу в ри-
туальную культуру ведийского периода.
Поскольку филологический анализ текста предполагает попытку датировки (хотя бы относительной) этого
текста, Фортунатов сравнивает тексты разных самхит (Ригведы, Самаведи и Яджурведы) и приходит к выво-
ду, что Ригведа, являясь, безусловно, наиболее архаичным источником гимнов для других самхит, сама дале-
ко не однородна. Ведь гимны Ригведы, различные по стилю и языку, были составлены, очевидно, в разное
время. Кроме того, они, конечно, не располагались в хронологическом порядке, поскольку ведийские риши
(авторы гимнов) и брахманы (составители самхит) понятием хронологии вообще не оперировали.
Сравнивая самхиты, Фортунатов справедливо отмечает, что Яджурведа и Самаведа, заимствуют гимны из
Ригведы и являются, таким образом, текстами более поздними. В частности, Яджурведа состоит из гимнов
Ригведы, но располагает их таким образом, что композиция ритуального текста становится понятной лишь в
контексте обряда жертвоприношения. Самаведа также почти целиком состоит из гимнов Ригведы, поэтому
исследователи иногда говорят о меньшей литературной ценности Самаведы, считают ее текстом вторичным,
несамостоятельным. Тем не менее, Самаведа представляет собой структурно и функционально иной текст,
ведь гимны Самаведы исполнялись нараспев, в соответствии с определенной мелодией. Такие гимны в музы-
кальном исполнении получили название саман (по словам Саяны (Sāyana) саман — это стих или изречение,
которое поют — gīti rūpāḥ mantrāḥ sāmāni)6. В этом смысле саманы, конечно, вторичны по сравнению с гим-
нами Ригведы. Однако вопрос о хронологии Ригведы и Самаведы, по мнению Фортунатова, не может быть
решен окончательно, ведь иногда Самаведа демонстрирует более архаичный вариант текста, поскольку ли-
тургический характер предохранял текст от изменения [4; 14]. Благодаря закреплению за определенной мело-
дией (часто архаичной, идущей от традиции исполнения заговоров), саманы сохраняли более древний вари-
ант произношения даже по сравнению с гимнами Ригведы. Мелодия как своеобразная рамка препятствовала
искажению звучащего текста, вот почему, согласно Фортунатову, Самаведа имеет огромное значение «для
критики ведийских текстов» [4; 12].
Фортунатов предполагает, что «Стих sāman по своей звуковой стороне (не музыкальной) был тождестве-
нен первоначально со стихом ṛс, и задолго до составления сборников Вед были известны уже эти два вида
словесного богопочитания: стих и песнопение… Но издревле существовавшее употребление известных сти-
хов в качестве sāman (при жертвоприношении Сомы) должно было вызвать то явление, что один и тот же
стих мог являться с течением времени в разных видах (я говорю только о звуковой стороне), смотря по тому,
были ли он sāman, или же нет» [4; 13—14].
Итак, саман отличается от гимна (рич) мелодическим исполнением, которое кардинальным образом влия-
ет на фонетический облик стиха. Поскольку Самаведа — сборник гимнов Ригведы, положенных на опреде-
ленные мелодии и распеваемых жрецами во время ритуала, слова в саманах могли менять фонетический об-
лик в зависимости от конкретной мелодии: иногда слова моли сокращаться в угоду музыкальному ритму за
счет выкидки некоторых звуков, иногда звуки, слоги и даже целые слова могли, наоборот, вставляться в ка-
нонический текст гимна. Брахманы называли несколько способов превращения гимнов (рич) в саманы, глав-
ным из которых был музыкальный тон, представленный в виде множества вариантов. Кроме того, сам текст
гимна неизбежно менялся, подстраиваясь под определенную мелодию, при этом индийская традиция выделя-
ла средства формального изменения текста гимна, преобразуемого в саман: перемена звуков (akṣaravikāra),
разъятие (viçleṣa), растяжение (vikarṣaṇa), повторение (abhyāsa), пауза (virāma), выпадение звука (varṇa lopa)
и, наоборот, вставку (stobha) [4; 34]. Особого интереса заслуживает стобха, которая появляется при заполне-
ния звуками и даже словами необходимого для пения времени. Когда слова уже кончились, а мелодия требует
продолжения пения, в текст гимна подставляются «лишние» звуки и даже целые слова (иногда стобха пред-
ставляет собой пространные изречения, составляющие отдельный саман). По мнению Фортунатова, стобха
восходит «к восклицаниям, а также словам и целым изречениям, которое употреблялись в качестве формул
при жертвоприношении Сомы. С течением времени некоторые из этих слогов и слов стали употребляться
чаще всего при пении и таким образом получили новое назначение: поддерживать мелодию» [4; 38].
Таким образом, Фортунатов считает, что Самаведа состоит из формул, которые часто не имеют смысла
сами по себе и представляют собой отдельные слоги-восклицания, значения которых непонятны из-за разно-

28
образных фонетических изменений. Но в формуле важно не буквальное ее значение, а символическое, кото-
рое приписывается традиционному употреблению известных слов совместно с определенными ритуальными
действиями [4; 35—36]. Формулы стобхи основаны на повторе слов и слогов, на аллитерации, на символиче-
ском употреблении отдельных слов. Например, anna еда, жертвенная пища, отождествляется с богом огня
Агни. Так, в Ригведе Агни говорит о себе: havir asmi nāma жертвенное возлияние — (вот что) я по имени
(III.26.7) [2; 312], и эта номинация обыгрывается в формуле стобхи: aham annam aham annādaḥ я — еда, я —
едящий еду (жертвенное животное или масло) [1; 91—92]. Фортунатов настаивает на том, что существова-
ние формул предполагает ритуал, возможно, стобхи развивались как фрагменты древних ритуальных закли-
наний, которые лишь позднее оформились в Самаведу.
Текст Самаведы представлен в двух вариантах: ārcika7 (от ṛc стих) — вариант с сохранением первона-
чальной формы стиха без изменений, вносимых музыкальным сопровождением, и gāna8 (от gā петь) — вари-
ант, в котором саман имеют музыкальную форму. Исследуемая Фортунатовым Араньяка входит в состав Ар-
чика. Можно предположить, что арчика представляет собой вариант текста, предполагающий членение слит-
ного текста саман на отдельные слова. Такая операция сегментации звучащей речи на изолированные
единицы опирается на древнейшую индийскую традицию членения слитного текста (самхита-патха) на слова
(пада-патха). Как известно, согласно индийской традиции сакральные тексты существовали как минимум в
двух вариантах — самхита-патха и пада-патха. Вероятно, самхита предстваляет собой древнейший вариант
произнесения текста, в котором соседние звуки влияют друг на друга по законам коартикуляции, слова сли-
ваются, следуя друг за другом в речевом потоке. Для анализа значения как отдельных слов, так и смысла це-
лого гимна, ученые-брахманы предлагали делить речевой поток на слова и даже на отдельные морфемы, если
речь шла о сложных словах, получая, таким образом, изолированные слова и морфемы, семантика которых
могла быть четко установлена.
Предлагая вариант членения текста Самаведы на слова для перевода и комментария, Фортунатов обраща-
ется к ведийской традиции пада-патха. По Фортунатову, текст пада «любопытен как ученый труд, представ-
ляющий собою первый опыт критического и экзегетического изучения Вед. В тексте «пада» каждое слово не
только приводится в его первоначальной форме, но и делится на составные части, если это слово сложное
(или, по крайней мере, считалось сложным) или если составители этого текста желали выделить некоторые
суффиксы. Очень естественно, что Веды отличаются одна от другой в подробностях того принципа, по кото-
рому выработан текст пада для каждой из них» [4; 51]. Поскольку основания для сегментации слитного текста
на слова могут отличаться в разных научных школах, брахманы предлагали различные варианты подобного
членения, причем многие из них отражали совершенно фантастическую и субъективную традицию семанти-
ческого этимологизирования, представленную еще в брахманах и достигшую наивысшего развития в трактате
Яски Нирукта. В частности, Фортунатов указывает на то, что вариант пада анализируемого им текста Сама-
веды правильно делит слово samarya сходка на sam-arya и производит его от глагола sam-ar сходиться, сбе-
гаться, откуда происходит значение толпа, собрание (например, собрание общины для проведения религи-
озных обрядов). В дальнейшем слово приобрело значение собрание для сражения, битвы, враждебной стыч-
ки. Тогда как вариант пада к тексту Ригведы ошибочно делит это же слово на sa-marya. «Это последнее
деление вызвано ложною этимологией слова, от mar умирать, так как samarya употребляется иногда для бит-
вы» (например, в Ригведе IX, 85, 2 [3: 75]) [4; 159—160].
Фортунатов предупреждает об опасности неверного деления слитного текста на слова, а, следовательно, и
ошибочной интерпретации семантики текста. Он настаивает на критическом отношении к предложенным
брахманами вариантам членения текста, так как верное морфемное членение слова и его этимология прояв-
ляются лишь при сопоставлении санскритского слова с аналогичными словами в других индоевропейских
языках, привлечение которых, конечно, было недоступно для индийских языковедов. Фортунатов приводит
примеры, когда «текст пада не мог представить верного деления, вследствие того, что этимология известного
слова не могла быть добыта из одного древнеиндийского языка. Так, например, наречие āvis явно делится
здесь на ā-vis, ā — префикс, а vis возводят к vid знать… Это слово принадлежит именно к числу тех, этимо-
логия которых может быть понята лишь из сравнения с родственными языками. Я считаю совершенно вер-
ным сближение āvis со старославянским явѣ местн. пад. (рус. явь, наяву)… Первоначальное значение корня
было замечать, откуда могли специализироваться дальнейшие значения, по отношению ли к органу зрения,
или по отношению к органу слуха. К тому же корню принадлежат: греч. οὖς, лат. auris из (ausis), лит. ausis,
ст.слав. ухо, гот. auso (ausan)» [4; 52].
Необходимость привлечения материала языков индоевропейской семьи для правильного понимания сан-
скритского текста доказывается автором при интерпретации слов Самаведы. Например, слово vana (лес) по-
чему-то используется для обозначения неба, светлого воздушного пространства, властителем которого явля-
ется Индра. В Ригведе вана обозначает светлое небо (I. 24.7) [2; 29] и в глоссарии Нигханту (1.5) слово vana
стоит в ряду с raçmināmāni, т. е. в числе ведийских названий луча света [6; 46]. Индологи пытались обнару-
жить семантическое сближение вана со значением лес, дерево, деревянная посуда, чан для Сомы и вана —
воздушное пространство, луч света. Очевидно, что предлагаемые параллели выглядели субъективными и

29
произвольными. Фортунатов и здесь предлагает обратиться к материалу других индоевропейских языков. Он
пишет: «Вана (сияние) не имеет ничего общего по происхождению с вана (лес). Лес происходит от корня
van — рубить, губить, а сияние родственно слову древнесаксонскому wanum блестящий. С van (сиять) дол-
жен находиться в родстве корень van (желать, возбуждать желание)» [4; 88—89].
Итак, сравнение с индоевропейскими языками помогает индологу выявить утраченные значения слов Са-
маведы. Европейцы, отстоящие во времени и пространстве от породившей саманы древнеиндийской культу-
ры, могут лишь догадываться об истинном значении текстов, предлагая более или менее правдоподобные
варианты прочтения, даже сами индусы оказываются беспомощны перед сложнейшим эзотерическим тек-
стом, полным символов и закодированных смыслов. Фортунатов пишет: «Индия дала европейской науке тек-
сты священных гимнов и изречений в самой тщательной редакции, она дала вместе с тем и громадную лите-
ратуру, порожденную этими текстами, но истинного значения, смысла текстов она часто не могла передать
нам, так как для нее самой этот смысл давно уже был утрачен» [4; 57]. В частности, по мнению Фортунатова,
Бык — Сома потому называется «предшествующий утренней заре», что жертвоприношение Сомы проводи-
лось перед рассветом, а мычание Быка-Сомы (mimeti или mimāti) может быть звукоподражанием, поскольку
именно с таким звуком падают в таз капли Сомы.
Приложение к работе «Несколько страниц из сравнительной грамматики индоевропейских языков» яви-
лось первой на русском языке исследованием по индоевропейской компаративистике. Фортунатов вводит
читателей в полемику относительно происхождения некоторых глагольных и именных флексий в санскрите,
приводя параллели из других индоевропейских языков, обращаясь даже к гипотетически реконструируемому
праиндоевропейскому языку. Фортунатов решительно высказывается в поддержку активно критикуемой ги-
потезы агглютинации Франца Боппа, в рамках которой индоевропейское слово рассматривается как результат
сложения двух типов корней — корня знаменательного слова и местоименного корня. Он пишет: «Учение
Боппа о присутствии местоименных корней в глагольных окончаниях составляет для меня бесспорную исти-
ну; … все возражения, которые представлялись до сих пор против теории агглутинации, дали, по моему мне-
нию, только большую прочность этой теории и нимало не поколебали ее. Таким образом, я считаю, совер-
шенно верным то, что напр. форма asmi состоит из глагольного корня as в соединении с местоименным кор-
нем, обозначающим первое лицо» [5; 40]. В окончаниях глагольного спряжения Фортунатов видит личные
местоимения 1 и 2 лица и указательное местоимение для 3 лица.
Фортунатов критикует компаративистов-предшественников, в частности, Августа Шлейхера за то, что они
видели единство там, где его не было. Фортунатов допускает параллельное существование многочисленных
вариантов личных и указательных местоимений — звуковых жестов. «Местоименные корни были разнооб-
разны, и это разнообразие осталось за ними и тогда, когда они сделались составною частью языка» [5; 40].
Совершенно необязательно стремиться возвести разные флексии к общему источнику в праиндоевропейском
языке, ведь вариация глагольных флексий может объясняться одновременным существованием окончаний,
например, mi и ma для указания на 1 лицо глагола [5; 47]. Что касается медиальных окончаний, то и здесь
Фортунатов допускает существование вариантов, которые впоследствии стали использоваться для выражения
значения среднего залога. Он пишет: «В медиальном -mai, -sai, -tai, несомненно, кроются местоименные кор-
ни, употреблявшиеся в значении первых двух лиц и в общем указательном, но ни это убеждение, ни тем бо-
лее фонетический анализ не могут навести нас на мысль о происхождении -mai, -sai, -tai из -mami, -sasi, -tati»
[5; 48]. Мы видим, что в данном случае Фортунатов не стремится в рассматривать любой формант как резуль-
тат агглютинации, допуская самостоятельное развитие различных флексий. Вслед за А. Поттом и
Г. Курциусом Фортунатов предлагает выводить медиальные окончания из «усиления» окончаний -mi, -si, -ti >
-mī, -sī, -tī с ударением на гласной, предлагая в данном случае рассматривать фонетические изменения как
явление звукового символизма, считая звуки выразителями определенной грамматической семантики: «с бо-
лее сильным окончанием язык стал соединять и бóльшую интенсивность смысла, и таким-то образом созда-
лась грамматическая категория медиума» [5; 55].
Таким образом, Фортунатов, являясь сторонником Франца Боппа в вопросе о происхождении индоевро-
пейского слова из агглютинации двух типов корней, предостерегает лингвистов от схематичного и односто-
роннего понимания сложнейшего процесса образования индоевропейских флексий. Фортунатов предлагает
учитывать аналогию, звуковой символизм, ассимиляцию и диссимиляцию и прочие процессы, часто различ-
ной направленности, действующие в праиндоевропейском языке в целом, и в отдельных древнейших индоев-
ропейских языках. Исследование Фортунатова было выполнено с учетом важнейших достижений европей-
ской компаративистики. Развивая сравнительно-историческое языкознание в России, Фортунатов начинает
читать в Московском университете курсы по сравнительно-исторической фонетике и морфологии индоевро-
пейских языков по кафедре сравнительного языковедения и санскритского языка. Интерес к санскриту не
ослабевал у Фортунатова на протяжении всей его жизни. В частности, именно на материале санскрита в со-
поставлении со славянскими и балтийскими языками были сформулированы знаменитые законы
Ф. Ф. Фортунатова об акцентуации. Очевидно, что именно диссертация Фортунатова — его первое научное
сочинение определило вектор развития его научных интересов.

30
Примечания
1
Самаведа — одна из четырех древнейших самхит-сборников ведийских гимнов (наряду с Ригведой, Яд-
журведой и Атхарваведой). Самаведа представляет собой собрание гимнов Ригведы, которые исполнялись с
музыкальным сопровождением, то есть распевались на различные мотивы брахманами во время ритуального
жертвоприношения. Не случайно поэтому Самаведу называют «ведийской литургией».
2
Критическое издание текста Самаведы Фортунатов осуществляет на базе сопоставления трех рукописей:
одной из парижской библиотеки Bibliothèque Nationale № 176 Dev. и двух рукописей из лондонской библио-
теки при India Office № 665 и № 280.
3
См., например, работу Востокова А. Х. по изданию Остромирова евангелия (памятник XI века) с парал-
лельным текстом на древнегреческом языке и с лингвистическим комментарием [1].
4
Каждая самхита существовала, очевидно, в виде многочисленных редакций, лишь малая часть которых
сохранились до нашего времени. Самаведа, как представляется, была лидером по количеству редакций (тра-
диция сообщает о 1000 редакциях). Существование многочисленных вариантов текста Самаведы объясняется
тем, что самхиты могут отличаться друг от друга не только составом саман, их группировкой в составе сбор-
ника, но и вариантами их музыкального исполнения.
5
Диссертационное исследование Ф. Ф. Фортунатова представляет собой вступительную статью, издание
текста Самаведы и комментарий к тексту, а также Приложение «Несколько страниц из сравнительной грам-
матики индоевропейских языков». Поскольку основной текст и Приложение имеют отдельную нумерацию
страниц, в списке литературы эти тексты приводятся отдельно.
6
В Ригведе II.43.2 говорится: udgāteva … sāma gāyati ты поешь напев, как удгатар [2; 286].
7
Этот текст был издан Бенфеем Die Hymnen des Sāma-veda, herausgegeben, übersetzt und mit Glossar
versehen von Theodor Benfey. Leipzig. 1848.
8
Bibliotheca Indica New Series, 218, 224, 235, Calcutta 1871. Sāma-Veda-Sanhitā with the Commentary of
Sāyana Ācārya, edited by Satyavrata Sāmaçramī.

Список литературы
1. Остромирово Евангелие 1056—57 года с приложением греческого текста евангелий и с грамматически-
ми объяснениями, изданное А. Востоковым. — Санкт-Петербург, 1845.
2. Ригведа. Мандалы I—IV. Вступительная статья, перевод и комментарии Т. Я. Елизаренковой. — 2-е изд.
— Москва, 1999.
3. Ригведа. Мандалы IX—X. Вступительная статья, перевод и комментарии Т. Я. Елизаренковой. — Моск-
ва : Наука, 1999.
4. Фортунатов, Ф. Ф. Sāmaveda-Āranyaka-Samhitā / Ф. Ф. Фортунатов. — Москва, 1875. — С. 1—180.
5. Фортунатов, Ф. Ф. Sāmaveda-Āranyaka-Samhitā. В Приложении несколько страниц из сравнительной
грамматики индоевропейских языков / Ф. Ф. Фортунатов. — Москва, 1875. — С. 1—67.
6. The Nighaṇṭu and the Nirukta. The oldest indian treatise on etymology, philology and semantics. Text and
translation by Lakshman Sarup. — Delhi : Varanasi, Patna, 1967.

А. В. Жуков
ЛГУ имени А. С. Пушкина, Санкт-Петербург, Россия
angen.zhosse@yandex.ru

СЕМАСИОЛОГИЧЕСКИЕ ИДЕИ В НАУЧНОМ НАСЛЕДИИ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА


Современные направления теоретического осмысления
семасиологических проблем складывались постепенно
и во многом опираются на старые работы [1].

Семасиологические идеи Ф. Ф. Фортунатова рассматриваются в контексте науки о языке его времени, в том числе в свете
развития в трудах его учеников и последователей в конце XIX — начале XX в.
Ключевые слова: семасиология, языковой знак и значение, представление, язык и мышление, формальные и неформаль-
ные значения, слитные слова и речения.

A. V. Zhukov, Leningrad state University named after A. S. Pushkin, St. Petersburg, Russia
angen.zhosse@yandex.ru
Semasiological ideas in the scientific heritage of F. F. Fortunatov

31
The semasiological ideas of F. F. Fortunatov are reviewed in the context of the linguistic studies of his time, including the works of
his disciples and followers in the late XIX — early XX centuries.
Keywords: semasiology, language sign and meaning, representation, language and thinking, formal and informal meanings, fused
words and sayings.

Московская лингвистическая школа Ф. Ф. Фортунатова, как и другие ведущие школы России, в своем за-
конченном виде сформировавшиеся на рубеже XIX—XX вв., органично вобрала в себя характерные черты
прежних и новых, нарождающихся научных направлений. В этом отношении показательно название одной из
статей, посвященной этой школе [2].
Ф. Ф. Фортунатов вошел в историю науки о языке прежде всего как выдающийся индоевропеист и грам-
матист. Вместе с тем, в его немногочисленных трудах рассеяно немало плодотворных идей, касающихся дру-
гих аспектов языкознания и сохранивших свою ценность для последующего времени, в том числе для совре-
менности. К ним, безусловно, относятся и его высказывания и суждения о содержательной стороне языковых
явлений — слов, словосочетаний и предложений. В этом плане наиболее значим его университетский курс
«Сравнительное языковедение».
«Изучение истории языка, — пишет автор, — прежде всего должно быть изучением истории звуковой
стороны и значений языка, а так как история звуковой стороны и история значений в языке представляют
собою явления, не зависящие одни от других, то потому и изучение тех и других явлений образует в языкове-
дении особые отделы этой науки, не зависящие один от другого. Тот отдел языковедения, в котором изучает-
ся история значений в данном языке или в данных языках (следовательно, и в человеческом языке вообще),
называется с е м а с и о л о г и е ю .
Всякие изменения значений в языке происходят вследствие действия психологических законов ассоциа-
ции духовных явлений, т. е. вследствие ассоциаций, устанавливающихся по отношению к представлениям
слов в их связи между собою, так и с другими духовными явлениями; всякое изменение значения в языке яв-
ляется результатом ассоциации представлений по сходству, или по смежности, и, следовательно, конечные
объяснения для семасиологических явлений языка мы находим в психологии, в известных психологических
законах» [3].
Семасиология, как следует из приведенного высказывания, мыслится Фортунатовым как особая дисцип-
лина, изучающая значения слов в их историческом развитии. Разгадку семасиологических явлений необходи-
мо при этом искать, руководствуясь знанием законов психологии.
Фортунатов понимает язык как определенным образом организованную, психическую по своей природе и
социально обусловленную знаковую систему, а сам языковой знак как сочетание звука и значения. Внешняя
сторона знака материальна, причем эта материя может быть звуковой или графической (буквенной). Духов-
ные явления существуют в виде «представлений знаков для мысли». Представления по закону психической
ассоциации связывают, с одной стороны, обе стороны языкового знака, а с другой — различные знаки друг с
другом как по сходству, так и по смежности.
Наука о значении (семасиология, семантика) восходит к трудам В. фон Гумбольдта и в течение всего
XIX в. укрепляется и развивается благодаря исследованиям Г. Штейнталя, В. Вундта, К. С. Аксакова,
Н. П. Некрасова, А. А. Потебни, М. Бреаля, Г. Пауля, М. М. Покровского и др. [4—8]. Объединяющим пафо-
сом этих исследований при всём их своеобразии и различии была идея единства формы и содержания в язы-
ке, единства языка и мышления, органического единства значения и способов его выражения.
«Действительно, значения слов в любом языке по большей части таковы, что между данными звуками
слова и тем, что ими обозначается, не существует непосредственной связи; всякий звук речи или всякий ком-
плекс их сам по себе одинаково способен иметь в языке всякие значения» [9]. Эта мысль позже будет сфор-
мулирована Ф. де Соссюром как принцип произвольности языкового знака, от которого «зависит весь меха-
низм языка» [10]. «Отсутствие внутренней необходимой связи между формой слова и его значением позволя-
ет слову означать все более и более усложняющиеся понятия, не изменяясь в своей форме» [11].
Фортунатов особо подчеркивает обобщающую и абстрагирующую роль языковых знаков в актах мышле-
ния и в процессе говорения. Слово способно вызывать в нашем сознании не только образ (представление)
предмета (например, берёзы), но и представление обобщённого и отвлеченного признака предмета (например,
белизны) [12].
Одним из центральных понятий учения Фортунатова является его определение формы слова как способ-
ности выделять в нем основу и окончание [13]. Принципиально важным было в опоре на это понятие разгра-
ничение Фортунатовым полнознаменальных слов (наделенных вещественным значением) и слов неполнозна-
менательных (служебных) [14], а также в связи с этим подразделение форм словоизменения и словообразова-
ния [15]. «Говорить о разных формах слова, не придавая термину никакого специального философского
значения, — подчеркивал Л. В. Щерба, — можно и должно тогда, когда у целой группы конкретно разных, но
по звукам сходных слов мы наблюдаем не только что-то фактически общее, а единство значения» [16].
Опора на языковую форму позволяет исследователю материализовать и объективировать сложные сема-
сиологические процессы, происходящие в языковом мышлении и в речевой деятельности. Тем самым, «фор-
32
мальная принадлежность слов становится основой их изучения, а языковой формализм закладывается в осно-
вание методологии науки о языке» [17]. В свете сказанного возможны и новые аспекты осмысления учения
А. А. Потебни о внутренней форме как синтезе внешней формы и значения.
В. М. Солнцев справедливо заметил в одной из статей: «Трудности и разногласия в определении того, что
такое значение, во многом обусловлены тем, что значение относится к сфере явлений, не поддающихся пря-
мому наблюдению и измерению» [18]. Думается, приоритет формы в концепции Фортунатова и его школы
является попыткой сделать языковой знак и значение более доступными для объективного научного наблю-
дения и «измерения». «От значения формы должно доходить до значения ее разнообразного употребления —
вот метод, которому мы следуем в решении каждого вопроса», — писал Н. П. Некрасов в труде «О значении
форм русского глагола» [19].
Основанное и возглавляемое Фортунатовым формальное направление в языкознании оценивалось совре-
менниками и учеными последующих поколений, как известно, неоднозначно. В связи с критическим отноше-
нием к научному наследию Фортунатова и его школы важным представляется свидетельство одного из бли-
жайших его учеников — Д. Н. Ушакова. «Надо признать, что громадная масса учителей не отдает себе отчета
о том, что название “формальный” — название условное, пожалуй, не совсем удачное, подающее повод не-
сведущим думать, будто так называемые “формалисты” рекомендуют не обращать внимание на значения
слов, вообще на смысл, ограничиваясь в изучении языка одной внешней формой. Вот это ходячее недоразу-
мение, основанное на простодушном понимании термина “формальный” в общежитейском смысле “поверх-
ностный, внешний”, надо в интересах методической работы рассеять» [20].
Значительным открытием Ф. Ф. Фортунатова стало его учение о с л и т н ы х с л о в а х и с л и т н ы х
р е ч е н и я х , глубоко осмысленное и творчески переработанное в «Синтаксисе русского языка»
А. А. Шахматовым и в классически завершенном виде представленное в трудах В. В. Виноградова. «Слитное
слово не разлагается на слова, входящие в его состав, без изменения значения, т. е. слитное слово является
одним цельным словом» [21]. И далее Фортунатов поясняет это положение на примере слов неприятель, не-
правда, зачем, почему, так как и др. Наряду со слитными словами в языке существует множество подобных
им по семантической природе слитных сочетаний слов, или слитных речений типа железная дорога, великий
пост и под. «Например, в русском языке такое сочетание слов, как железная дорога, однородно по значению
с слитным словом, так как по значению это сочетание слов не разлагается на слова железная и дорога в их
сочетании без изменения значения» [22].
Именно в приведенных высказываниях Фортунатова зародыш будущего учения об идиоматичности язы-
ковых единиц, положившего начало целой эпохе в развитии отечественного (в первую очередь советского)
языкознания.
Л. В. Щерба, конечно, имел все основания констатировать в статье, посвященной памяти
Ф. Ф. Фортунатова: «Но если в этой области (в сравнительной грамматике. — А. Ж.) некоторые крохи форту-
натовской мысли все же стали всеобщим достоянием, то гораздо хуже дело обстоит с общими идеями Фи-
липпа Федоровича о языке: они просто никому не известны» [23]. Очевидно, что и семасиологические идеи
ученого в той или иной степени относятся к разряду этих «крох», обладающих между тем потенциальной,
питающей научный поиск энергией.
История русского и европейского языкознания свидетельствует, что семасиологические взгляды
Ф. Ф. Фортунатова были восприняты, углублены, развиты и проверены на обширном языковом материале не
только его современниками, в первую очередь его непосредственными учениками и сподвижниками, но так-
же теми лингвистами, кто критически осмыслил наследие великого ученого. «Внутреннее единство слова, —
учил В. В. Виноградов, — обеспечивается не только единством его фонетического и грамматического соста-
ва, но и семантическим единством системы его значений, которое, в свою очередь, определяется общими за-
кономерностями семантической системы языка в целом» [24].

Список литературы
1. Звегинцев, В. А. Семасиология / В. А. Звегинцев. — Москва, 1957. — С. 8.
2. Вековищева, С. Н. Ф. Ф. Фортунатов: между двумя парадигмами / С. Н. Вековищева, Г. Т. Хугуни //
Вестник МГОУ. Сер. Лингвистика. — 2013. — № 6. — С. 13—19.
3. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение. Общий курс / Ф. Ф. Фортунатов // Фортунатов Ф. Ф.
Избранные труды. — Т. 1. — Москва, 1956. — С. 193.
4. Степанов, Ю. С. Семантика / Ю. С. Степанов // Лингвистический энциклопедический словарь. — Мо-
сква, 1990. — С. 438—440.
5. Кодухов, В. И. Общее языкознание / В. И. Кодухов. — Москва, 1974. — С. 65—70.
6. Васильев, Л. М. Современная лингвистическая семантика / Л. М. Васильев. — Москва, 1990. — С. 8—13.
7. Безлепкин, Н. И. Философия языка в России: К истории русской лингвофилософии / Н. И. Безлепкин. —
Санкт-Петербург, 2002.

33
8. Кезина, С. В. К проблеме конститутивного метода семасиологических исследований / С. В. Кезина //
Известия Самарского научного центра Российской академии наук. — 2008. — № 1. — С. 237.
9. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение / Ф. Ф. Фортунатов. — C. 117.
10. Соссюр, Ф. де. Труды по языкознанию / де Ф. Соссюр. — Москва, 1977. — С. 103.
11. Булич, С. К. Семасиология / С. К. Булич // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона.
71 п/т.
12. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение / Ф. Ф. Фортунатов. — C. 119—120.
13. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение / Ф. Ф. Фортунатов. — C. 136—137.
14. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение / Ф. Ф. Фортунатов. — C. 124.
15. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительная морфология индоевропейских языков / Ф. Ф. Фортунатов // Из-
бранные труды. — Т. 2. — Москва, 1957. — С. 313.
16. Щерба, Л. В. Очередные проблемы языковедения / Л. В. Щерба // Языковая система и речевая деятель-
ность. — Ленинград, 1974. — С. 53.
17. Безлепкин, Н. И. Философия языка в России: К истории русской лингвофилософии / Н. И. Безлепкин.
— С. 99.
18. Солнцев, В. М. К вопросу о семантике, или языковом значении (вместо предисловия) / В. М. Солнцев //
Проблемы семантики. — Москва, 1974. — С. 3.
19. Некрасов, Н. П. О значении форм русского глагола / Н. П. Некрасов. — Санкт-Петербург, 1865. — С. 24.
20. Никитин, О. В. Александр Матвеевич Пешковский / О. В. Никитин [Электронный ресурс]. — URL:
http://samzan.ru/82873. Дата обращения 01.08.2018.
21. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение / Ф. Ф. Фортунатов. — C. 173.
22. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение / Ф. Ф. Фортунатов. — C. 174.
23. Щерба, Л. В. Ф. Ф. Фортунатов в истории науки о языке / Л. В. Щерба // Языковая система и речевая
деятельность. — Ленинград, 1974. — С. 403.
24. Виноградов, В. В. Русский язык (грамматическое учение о слове) / В. В. Виноградов. — Москва; Ле-
нинград, 1947. — С. 14.

А. Т. Хроленко
Курский государственный университет, Россия
khrolenko@hotbox.ru

ПЕРЕЧИТЫВАЯ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА:
КЛАССИЧЕСКИЙ ТЕКСТ И ЕГО СОВРЕМЕННЫЕ АССОЦИАЦИИ

Обсуждается вклад Ф. Ф. Фортунатова в развитие отечественной экофилологической мысли; анализируются идеи акаде-
мика, высказанные им в речи перед учителями русского языка.
Ключевые слова: Ф. Ф. Фортунатов, экология языка, экофилология, академия наук.

Khrolenko Alexander Timofeevich, Kursk State University, Russia


khrolenko@hotbox.ru
Rereading F. F. Fortunatov: Classical Text and its Modern Associations
The article contains a discussion of F. F. Fortunatov’s contribution into the development of eco-philological way of thinking in the
fatherland; there is the academician’s analysis of the ideas that he put forward when making a speech in front of the Russian lan-
guage teachers.
Keywords: F. F. Fortunatov, language ecology, eco-philology, academy of science.

Академик О. Н. Трубачёв, обратившись к тезису «Языкознание — это наука возвратов», пояснил его сле-
дующим образом. Получая в руки новые факты, мы возвращаемся к науке, «проигрываем» снова старые во-
просы, старые решения и вдруг видим, что они вовсе не такие «старые», что они оживают снова, а потому
необходимо возвращаться к великим идеям прошлого [1, 50].
Строго говоря, «наукой возврата» является любая гуманитарная дисциплина, по определению ориентиро-
ванная на текст. «Возврат» обусловлен принципиальным отличием гуманитарного познания от познания ес-
тественнонаучного. В естественных науках исследователь имеет дело с реальным объектом, который внепо-
ложен исследователю, поскольку природа существует вне человека. Объекты же гуманитарного познания
исследователю не даны прямо и непосредственно, а создаются им. В гуманитарном познании исследуемый
объект выделяется, проблематизируется и объясняется с точки зрения личности и ценностей самого исследо-
вателя. В силу этого изучаемая культурная информация всегда погружена в контекст исследовательского ин-
тереса. Фундаментальным признаком гуманитарных наук считают принципиальную неделимость объекта
34
исследования и изучающего этот объект субъекта. Эта неделимость объекта и субъекта филологического по-
знания предполагает необходимость двух взаимосвязанных процессов этого познания — понимания и диало-
га, — которые и заставляют познающего гуманитария постоянно возвращаться к объекту своего исследова-
тельского интереса.
Закономерен вопрос, что даст «возврат» применительно к научной классике, которая за полтора века изу-
чена более чем основательно. Имеем в виду научное наследие Ф. Ф. Фортунатова. Что прибавим к критике
образовательного процесса в средней школе в России конца XIX и начала XX вв. и что добавим к оценке син-
таксической теории академика? И что такое «возврат» в нашем случае?
Юбилей — законный повод для «возврата», а формой может стать читательская ассоциация, связь, возни-
кающая при определенных условиях между двумя или более психическими образованиями (ощущениями,
двигательными актами, восприятиями, идеями и т. п.). Возможно, ассоциацию можно квалифицировать и как
творческий резонанс. На первый взгляд, ассоциация — процесс весьма прихотливый, внесистемный, случай-
ный, неожиданный, однако во многих случаях этот процесс предопределен познавательной доминантой субъ-
екта. Доминанта может быть и индивидуально-исследовательской, и общенаучной. В наши дни такой доми-
нантой является экологический подход ко многим сторонам познаваемых явлений, в том числе и к классиче-
скому наследию, в котором мысль о необходимости сбережения языка и заботы о речи явно не
артикулируется.
Автор книги «Введение в экофилологию» [3] вправе задать себе вопрос, какое место в главе «Становление
отечественной экофилологической мысли» принадлежит Филиппу Фёдоровичу Фортунатову.
На наш взгляд, ближе всего к вопросам современной экофилологии стоит речь Ф. Ф. Фортунатова «О пре-
подавании грамматики русского языка в средней школе», произнесённая им 27 декабря 1903 г. на съезде пре-
подавателей русского языка в военно-учебных заведениях, хотя сам текст речи — при первом обращении к
классическому труду — повода задуматься об экологии родного языка вроде бы не дает, хотя косвенная связь
в неявной форме наличествует. Речь посвящена школьному образованию, а школа — это оплот культуры,
образование — стратегическая составляющая становления человека и основа безопасности общества и госу-
дарства. В речи, произнесенной Фортунатовым, есть критика школьного обучения грамматике, сформулиро-
ваны суждения об отличии обучения родному и иностранным языкам. Однако главное в другом.
Ассоциативно формулируются вопросы, во-первых, о субъектах экофилологии и, во-вторых, о сверхзада-
че обучения родному языку.
Традиционно субъектами экологии считают государство и общество. Государство создает соответствую-
щую инфраструктуру и условия, готовит и совершенствует кадры преподавателей русского языка, издает и
распространяет учебную и методическую литературу. Оно в большей степени отвечает за судьбу русского
языка за пределами России. Оно организует и совершенствует систему филологического образования, закла-
дывает в свой бюджет немалые финансовые затраты.
Участие общества реализуется в деятельности так называемых трансляторов культуры, под которыми по-
нимают те социальные структуры, в которых культура накапливается, преобразуется и передается. Традици-
онно к числу трансляторов культурологи причисляют (1) семью, (2) школу, (3) крестьянство и (4) интелли-
генцию. Ведущим направлением в экофилологических заботах о родном языке являются общественные ини-
циативы различного рода. Круг субъектов государством и обществом явно не ограничивается. Особое место
занимает каждый носитель языка, поскольку он одновременно и объект экофилологии (его воспитывает госу-
дарство и общество), и субъект этого процесса, поскольку эффект экологических усилий в основном зависит
от позиции и действий т.н. языковой личности.
Ф. Ф. Фортунатов — яркий представитель академической науки. Правомерен вопрос о месте академии на-
ук в области экологии языка. Считается, что академическая наука в заботах о родном языке занимает проме-
жуточное место по отношению к обществу и государству Ее организационные и финансовые возможности
напрямую зависят от позиции и потенциала государства, ее структурные учреждения создаются и контроли-
руются органами государственной власти. Однако ученые — это научная общественность, самоорганизую-
щаяся на принципах демократии. История свидетельствует, что академическая наука к своему языку безуча-
стно никогда не относилась. Опыт М. В. Ломоносова оказался весьма показательным и результативным. Ис-
тория создания Академии Российской и ее детища — словаря — поучительна. Академические структуры по
их предназначению и результатам деятельности так или иначе связаны со словосбережением.
Главное, что может обеспечить академическая наука, Ф. Ф. Фортунатов сформулировал в последнем абза-
це своей речи. «…Цель моей беседы была бы достигнута, если бы высказанные мною мнения, хотя бы в са-
мой незначительной степени, отразились у вас так или иначе на том идеале (выделено нами. — А. Х.), кото-
рый учитель не может не ставить перед собою в деле преподавания…» [2, 462]. Ключевое понятие здесь
«идеал». Замечательный ученый уверен, что «без лучей отрадного света, вносимого этим идеалом, слишком
томителен был бы его однообразно тяжелый труд учителя школы» [2, 462].
Так получилось, что за несколько лет до этой речи Л. Н. Толстой, принимая у себя молодого художника
Н. К. Рериха, только что написавшего свою дипломную работу — картину «Гонец» (1897), произнес слова,

35
ставшие афоризмом: «Случалось ли в лодке переезжать быстроходную реку? Надо всегда править выше того
места, куда вам нужно, иначе снесет. Так и в области нравственных требований надо рулить выше — жизнь
все снесет. Пусть Ваш гонец очень высоко руль держит, тогда доплывет». «Править выше» — важнейшее
требование к речевому поведению. И определять, насколько выше, должна академическая наука.
Во-первых, к академическим заботам относится постоянный учет (по-современному, мониторинг) всех
использованных в речи новых слов — как заимствованных, так и окказиональных. Новая лексика русской
речи фиксируется в словарных подразделениях институтов РАН.
Во-вторых, фиксируемая новая лексика проходит лексикологическую экспертизу на предмет определения
статуса учитываемого словоупотребления — единичное, случайное, ситуативное употребление или заявка на
полноценное заимствование, «усыновление».
В-третьих, в случае благосклонного к новой единице результата экспертизы принимается решение о соот-
ветствии ее нормам русского литературного языка и целесообразности кодификации слова, т. е. включения в
академические толковые словари национального языка.
В-четвертых, результаты анализа делаются предметом процедуры неологии и неографии.
Вновь вернемся к тексту речи Ф. Ф. Фортунатова. Так что же для академика «править выше»? Читатели
обычно обращают внимание на критику Фортунатовым трех самых распространенных ошибок — смешение
звуков и букв; смешение фактов, существующих в данное время в языке, с теми, которые существовали пре-
жде; смешение грамматических классов слов или сочетаний слов с классами того, что обозначается отдель-
ными словами и сочетаниями слов. Не остается без внимания читателей теория словосочетаний как стержня
синтаксического строя языка [2, 441—446].
Однако суждениям автора о лингвотеоретических ошибках и концепции сугубо синтаксического анализа
предшествуют мысли о языке как орудии мышления. «…Язык представляет собою не только средство для
выражения мысли, но также и орудие для мышления…Язык в процессе нашей устной речи, когда мы гово-
рим, выражаем наши мысли, существует потому, что он существует в нашем мышлении» [2, 435]. Это тезис
позже лег в основу концепции кодовых переходов во внутренней речи, разработанной советским психологом
Н. И. Жинкиным. Из сказанного вытекает, что педагогическая цель теоретического изучения грамматики «со-
стоит в развитии, путем упражнения, мыслительных способностей учащихся, т. е. в приобретении ими навыка
правильно думать, и индуктивным, и дедуктивным способом» [2, 433]. И эта цель филологии, особо подчер-
кивает ученый, однородна «с педагогической целью изучения математики» [2, 433]. У фундаментальной про-
блемы связи языка и мышления есть и сугубо личностный момент, важный для языковой личности, посколь-
ку родной язык «тесно связан с внутренним я каждого говорящего и думающего на нем». Правомерен вывод
о том, что «изучение грамматики родного языка может поэтому способствовать, между прочим, развитию
самонаблюдения» [2, 433].
Суждения Ф. Ф. Фортунатова об органичной связи языка и мышления неизбежно подводят нас к выводу о
том, что главным в изучении грамматических тем являются не орфограммы, не отработка правописания слов
с «ятем», а «занятия самим ли русским языком (выделено нами. — А. Х.), или образцовыми произведениями
русской литературы» [2, 432]. Сказано это было 115 лет тому назад и актуально доныне. Так что знаменитая
речь выдающегося русского филолога занимает достойное место в становлении отечественной экофилологи-
ческой мысли.

Спискок литературы
1. Трубачёв, О. Н. В поисках единства. Взгляд филолога на проблему истоков Руси / О. Н. Трубачёв. —
Москва, 1997.
2. Фортунатов, В. В. О преподавании грамматики русского языка в средней школе / В. В. Фортунатов //
Фортунатов Ф. Ф. Избранные труды. — Т. 2. — Москва, 1957. — С. 429—462.
3. Хроленко, А. Т. Введение в экофилологию : учеб. пособие / А. Т. Холенко. — Москва, 2017.

Е. В. Петрухина
Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова, Россия
elena.petrukhina@gmail.com

ГРАММАТИКАЛИЗАЦИЯ СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ ФОРМАНТОВ


И СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ФУНКЦИЯ ФЛЕКСИЙ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
(В СООТНОШЕНИИ С УЧЕНИЕМ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА О ГРАММАТИЧЕСКОЙ ФОРМЕ)1

В теории Ф. Ф. Фортунатова о грамматической форме слова были заложены важные идеи, с одной стороны, разграниче-
ния словоизменения и словообразования, а с другой — их взаимодействия в русском языке. В статье в связи с этими
36
идеями рассматриваются противоположные, но взаимосвязанные явления: словообразовательные функции флексий (на-
пример, окончаний множественного числа при образовании слов типа счет — счеты, бег — бега; окончаний прилага-
тельных при их субстантивации) и грамматикализация словообразовательных категорий (фазисно-временных категорий
глагола с префиксами за-, у-, по- и др.).
Ключевые слова: грамматическая форма, грамматикализация, флексия, модификация.

Elena Vasiljevna Petrukhina, Moscow Lomonosov state university, Russia


elena.petrukhina@gmail.com
Grammaticalization of word-formation formants and word-formation function of inflections in the Russian language (in
keeping with F. F. Fortunatov’s study on grammatical form)
In his theory of grammatical form of the word F. F. Fortunatov has stated a number of important ideas, drawing a line between
inflection and word-formation on the one hand, and showing their interaction in the Russian language on the other. The article
discusses, in connection with these ideas, opposing, but interrelated phenomena, namely, word-formation functions of inflections
(for example, plural inflections in the formation of such words as sch’ot — sch’oty (account — abacus), b’eg — b’ega (running —
racing); adjective inflections when they are substantivized) and grammaticalization of word-formation categories (phasic and tem-
poral categories of verbs with prefixes за-, у-, по- etc.).
Keywords: grammatical form, grammaticalization, flexion, modification.

1. Вступление. Вопросам формальных и семантических отношений между словообразованием и морфологией


в отечественном языкознании всегда уделялось большое внимание, так как тесное взаимодействие словообразова-
тельной и грамматической систем является важной типологической особенностью русского языка (см. работы
В. В. Виноградова, Е. А. Земской, Е. С. Кубряковой, И. С. Улуханова, Ф. Леманна, Е. В. Петрухиной и др.). Это
взаимодействие проявляется во влиянии словообразовательных морфем на парадигмы словоизменения, участии
флексий в образовании новых слов, в использовании словообразовательного механизма для грамматического
формообразования, а также в грамматикализации словообразовательных типов.
2. Идеи Ф. Ф. Фортунатова о соотношении словоизменения и словообразования. Изучение взаимо-
действия словоизменения и словообразования в русистике во многом было предопределено учением
Ф. Ф. Фортунатов о грамматической форме слова и вычленении в ее составе основных и аффиксальных эле-
ментов. Как известно, по Ф. Ф. Фортунатову, «формой отдельных слов называется… способность отдельных
слов выделять из себя для сознания говорящих формальную и основную принадлежность слова» [5; 136], т. е.
аффикс и основу. «Аффикс в слове — это та часть, которая видоизменяет значение другой части в слове, на-
зываемой по отношению к аффиксу основою» [5; 72]. При этом видоизменения могут быть двух типов —
грамматического и словообразовательного характера, соответственно выделяются «формы словоизменения»
и «формы словообразования» [5; 155].
В учении о форме слова Ф. Ф. Фортунатова заложена как идея сходства форм словоизменения и словооб-
разования в русском языке — оба типа называются «грамматическими формами», так и идея их системных
различий — последние определяются по остаточному принципу. Если формы словоизменения определяются
на основе их синтагматических функций (они обозначают «различия в отношениях данных предметов мысли
к другим предметам мысли в предложениях»), то все остальные формы, способные «выделять из себя для
сознания говорящих» аффикс и основу и не являющиеся формами словоизменения, «называются формами
словообразования» [5; 155]. Они могут быть тоже двух типов: «а) формы, обозначающие различия в извест-
ном изменяющемся признаке отдельных предметов мысли, обозначаемых основами данных слов в этих их
словообразовательных формах (например, словообразовательные формы в словах: беленький, красненький и
белый, красный или, например, словообразовательные формы числа в словах волк — волки; зверь — звери и
др.), и б) формы, обозначающие отдельные предметы мысли в известном их отличии от других предметов
мысли, обозначаемых основами этих слов в других словах, не имеющих данной словообразовательной формы
(например, словообразовательная форма слов писатель, читатель в их отношении к словам писать, чи-
тать)» [5; 220—221].
В теории Ф. Ф. Фортунатова были намечены важные идеи анализа русского словообразования, в частно-
сти разграничения различных типов деривации и словообразовательных форм, которые в ономасиологиче-
ской теории М. Докулила позже предстанут как типы лексической деривации — модификации и мутации.
Словообразовательные формы типа беленький, красненький, представляющие, по Ф. Ф. Фортунатову, «разли-
чия в изменяющемся признаке отдельных предметов мысли» (см. выше), соответствуют их модификации в
определении М. Докулила, когда к содержанию исходного понятия добавляется дополнительный признак,
обогащающий это понятие, в результате чего создается более специфицированное название того же предмета
или явления действительности [6; 46]. А писатель, читатель, — обозначающие, по Ф. Ф. Фортунатову, «от-
дельные предметы мысли в известном их отличии от других предметов мысли» (см. выше), служат созданию
номинации нового явления или предмета на основе его отношения к исходному, что в теории М. Докулила
рассматривается как словообразовательная мутация [6; 46—47].

37
3. Разная трактовка форм множественного числа имен существительных. В русском языкознании не
была принята идея Ф. Ф. Фортунатова о трактовке флективных форм, в частности форм множественного чис-
ла имен существительных, в которых модифицируется значение исходной формы, как словообразователь-
ных — формы множественного числа имен существительных обычно рассматриваются как словоизменитель-
ные формы. При этом необходимо отметить, что именно в системе морфологических форм, которые выража-
ют не синтаксические отношения между словами в предложении, а качественные и количественные
параметры и характеристики объектов внеязыковой действительности, происходит наибольшее сближение
словообразования и морфологии. В частности именно у таких категорий — числа имен существительных,
категорий вида и залога глагола, причастий и др. — более последовательно реализуются словообразователь-
ные функции флексий. Например, мы говорим о словообразовании во многих случаях при образовании форм
множественного числа от абстрактных и вещественных существительных (типа счеты, бега). Ср. шкалу по-
степенных переходов от словоизменения к словообразованию (от типовых грамматических к более индиви-
дуальным словообразовательным значениям): стол — столы, книга — книги // вино — вина, сыр — сыры /
фантазия — фантазии, свобода — свободы, кошмар — кошмары, ужас — ужасы, страх — страхи, мука —
муки / пошлость — пошлости, низость — низости, дерзость — дерзости / дождь — дожди, мороз — моро-
зы, ветер — ветра /, снег — снега, песок — пески / заготовка — заготовки, закупка — закупки / съемка —
съемки, сбор — сборы, гуляние — гуляния // посадка — посадки, бег — бега, выбор — выборы, лес — леса
(строительные). При этом по-прежнему дискутируется вопрос, где же проходит здесь граница между слово-
изменением и словообразованием.
4. Роль флексий при субстантивации прилагательных. Словообразовательные функции флексий в рус-
ском языке требуют большего внимания и систематического изучения — функции флексий в системе спосо-
бов русского словообразования практические не упоминаются (например, при образовании производных со
значением женскости: заведующий → заведующая, рабочий → рабочая; при адъективации причастий: сму-
щенная улыбка, блестящие способности). Участие флексий в различных деривационных процессах — обра-
зовании новых лексем, лексико-семантических и стилистических вариантов слова, является актуальным во-
просом исследования и описания морфологии и словообразования современного русского языка.
Так, парадигма прилагательного и причастия при субстантивации преобразуется количественно — у суб-
стантивата сохраняется лишь часть парадигмы мотивирующего слова, и качественно — флексии прилага-
тельного или причастия трансформируются в словообразовательные окончания-суффиксы имени существи-
тельного. Об этом писал В. В. Виноградов: «Окончания прилагательных, попадая в категорию предметности,
там функционально преобразуются. Они становятся окончаниями-суффиксами существительного, переставая
быть знаками качества» [1; 158]. Субстантивация имен прилагательных, сопровождаемая преобразованием
окончаний, — это продуктивный исконный способ словообразования, который был поддержан также взаимо-
действием русского языка с церковнославянским [2]. Субстантивация активна при образовании абстрактных
имен и философских понятий (прекрасное, прошлое, былое), научных терминов (ср., например, лингвистиче-
ские термины означаемое, означающее, производное), конкретных номинаций помещений (учительская, гос-
тиная, ванная), лиц (военный, дежурный, постовой), пород собак (легавая, гончая, борзая), документов, офи-
циальных бумаг (курсовая, докладная, объяснительная), лекарств (снотворное, болеутоляющее) и др. При
анализе этого способа словообразования необходимо учитывать роль флексий.
В пределах модификационного словообразования происходит и противоположный процесс — граммати-
кализация форм словообразования и их приближение к грамматическим формам.
5. Грамматикализация словообразовательных категорий. При разграничении форм словоизменения и
форм словообразования необходимо рассмотреть пути их взаимодействия и возможности образования в рус-
ском языке деривационных морфологических категорий, когда морфемы могут выполнять как чисто слово-
образовательную, так и грамматическую функцию. Системный характер такое взаимодействие имеет при ви-
дообразовании и взаимодействии разных типов возвратной деривации. Результатом тесного взаимодействия
форм словообразования и словоизменения является возможность промежуточных грамматических категорий,
а именно грамматических деривационных категорий, таких как категория глагольного вида [3].
Взаимодействие словообразования с грамматикой в русском языке реализуется также в пополнении ин-
вентаря грамматических форм за счет словообразовательных средств и их грамматикализации. В теории
грамматикализации, исследования которой получили новый импульс в последней трети ХХ в. в связи с сери-
ей типологических работ о формировании грамматического строя языков, роль словообразования недооцени-
вается, прежде всего потому, что в типологических работах по грамматикализации недостаточное внимание
уделяется славянским языкам. Важными факторами грамматикализации модификационных словообразова-
тельных типов являются: словообразовательный механизм деривации некоторых грамматических форм; «втя-
гивание» словообразовательных типов в сферу обязательности выражения значений и участие дериватов в
синтаксических и дискурсивных правилах. Так, анализ употребления видов и закономерностей модификаци-
онного глагольного словообразования показывает тесное взаимодействие грамматической и словообразова-
тельной деривации русского глагола на основе концепта предела действия как его временной границы. Важ-

38
ным результатом этого взаимодействия является грамматикализация некоторых производных глаголов (начи-
нательных с приставками за-, по-, -у; делимитативов с приставкой по-), т. е. приближение их по функциям к
видовым парам и участие этих дериватов в целом ряде синтаксических правил и закономерностей построения
повествовательных текстов. Словообразовательные значения приобретают черты, свойственные грамматиче-
ским значениям, а именно свойства обязательности и пониженной интенциональности употребления в неко-
торых типах контекста. Так, при повествовании в плане прошедшего времени в русском языке высока степень
обязательности выражения начальной границы непредельной деятельности или процесса, включенных в це-
почку сменяющих друг друга действий. Подробнее о грамматикализации аспектуальных словообразователь-
ных значений см. в [4].
Учет названных выше закономерностей взаимодействия грамматической и словообразовательной дерива-
ции позволит полно и непротиворечиво описать соотношение формообразования и словообразования в со-
временном русском языке, деривационный потенциал русских флексий и участие словообразовательных мо-
делей в выражении грамматических значений.

Примечания
1
Работа выполнена при поддержке гранта РФФИ 17-04-00532-ОГН/18 «Исконные и заимствованные фор-
манты и модели в русском словообразовании на славянском фоне: семантические отношения, типы взаимо-
действия, стилистический потенциал».

Список литературы
1. Виноградов, В. В. Русский язык. Грамматическое учение о слове / В. В. Виноградов. — Москва; Ленин-
град, 1972.
2. Ефимова, В. С. Наименования лиц в старославянском языке: Способы номинаци и приоритеты выбора /
В. С. Ефимова. — Москва, 2011.
3. Петрухина, Е. В. Русский вид как морфологическая деривационная категория в контексте современных
исследований видовой коррелятивности / Е. В. Петрухина // Scando-Slavica. — 2014. — Т. 60. — № 2. —
С. 253—274.
4. Петрухина, Е. В. Проблемы грамматикализации в современном русском языке / Е. В. Петрухина,
С. В. Соколова // Проблемы функциональной грамматики: категоризация семантики. — Санкт-Петербург,
2008. — С. 130—139.
5. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение, общий курс 1901—1902 гг. / Ф. Ф. Фортунатов // Из-
бранные труды. — Москва, 1956. — Т. 1.
6. Dokulil, M. Tvoření slov v češtině. 1. Teorie odvozování slov / М. Dokulil. — Praha, 1962.

А. В. Никитевич
Гродненский государственный университет имени Янки Купалы, Гродно, Беларусь

НАСЛЕДИЕ ФОРМАЛЬНОЙ ШКОЛЫ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА


И МЕТОДОЛОГИЯ ПРЕПОДАВАНИЯ РУССКОГО ЯЗЫКА В СОВРЕМЕННОЙ ШКОЛЕ

В статье рассматриваются некоторые аспекты методологии преподавания русского языка в современной школе, особен-
ности используемых в настоящее время школьных учебников в связи с достижениями представителей русской формаль-
ной школы и особенностями психологии восприятия языковых явлений на уровне обыденного сознания.
Ключевые слова: методология преподавания русского языка, склонение, грамматические категории.

Nikitevich A. V., Yanka Kupala State University of Grodnо, Grodno, Belarus


anikit@inbox.ru
The heritage of F. F. Fortunatov’s formal school and the Russian language teaching methodology at contemporary school
The article examines some aspects of the Russian language teaching methodology at contemporary school, the peculiarities of
presently used textbooks in regard with the achievements of the Russian formal school representatives and with the peculiarities of
the psychology of perceiving language phenomena at the level of everyday consciousness.
Keywords: Russian language teaching methodology, declension, grammatical categories.

«Тема о взаимоотношении методологии и методики в той или иной области научного знания принадлежит
к числу излюбленных в новейшей методической литературе. За последние 5—6 лет она не сходит со страниц
наших педагогических книг и журналов. Соответственно и самые термины «Методика» и «Методология»

39
постоянно мелькают на этих страницах. Однако нельзя сказать, чтобы от столь частого употребления терми-
ны эти выиграли в своей определенности и четкости…» [7, 230].
Это датировано 1931 г.! Эти слова принадлежат одному из самых ярких представителей Московской фор-
мальной школы, ученику Ф. Ф. Фортунатова, А. М. Пешковскому.
Как известно, эту школу называют по имени ее основателя Фортунатовской или «формальной», так как ее
сторонники при исследовании всех сторон языка опирались на собственно лингвистические (формальные,
реально представленные в языке) факты. Весь пафос Московской лингвистической школы, по справедливо-
му замечанию Луи Ельмслева, заключался в «протесте против смешения грамматики с психологией и логи-
кой» [11, 169].
Методику преподавания любого предмета должно отличать прежде всего непротиворечивое изложение
основ науки. Непротиворечивость же изложения в большинстве случаев (если не всегда!) зависит от полноты
информации об исследуемом объекте. В этой связи лингвистам всегда был интересен обычный учебник по
русскому языку для средней школы, который в идеале должен сформировать и представление о языке как
удивительном явлении!
Далее нам бы хотелось привести несколько весьма показательных иллюстраций на тему (перефразировав
известное школьное «Повторение — мать учения!) «Упрощение — мать учения»!
В современном российском учебнике для учащихся 5 класса в параграфе 96 «Три склонения имен сущест-
вительных» читаем: «Склонение существительного определяется по именительному падежу единственного
числа» [5, 197]. И сразу же возникает вопрос: можно ли по форме именительного падежа определить склоне-
ние у слов типа олень, тень?
Через несколько страниц, параграф 99 «Множественное число имен существительных» начинается сле-
дующим хорошо известным текстом:
Там чудеса: там леший бродит
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей…
Там королевич мимоходом
Пленяет грозного царя;
Там в облаках перед народом
Через леса, через моря
Колдун несет богатыря (А. С. Пушкин)
Ниже, в упражнении 547, даются следующие задания к данному тексту: «Выпишите выделенные в данном
выше тексте существительные, поставьте их в дательном, творительном и предложном падежах множествен-
ного числа и обозначьте окончания. Определите склонение этих существительных по их начальной форме.
Одинаковые или разные окончания имеют эти существительные в дательном падеже множественного числа?
А в творительном падеже? А в предложном [5, 207]? И сразу же возникают методически (!) обоснованные
вопросы к методистам и учителям: 1) С какой целью ученик должен поставить выделенные имена существи-
тельные именно в дательном, творительном и предложном падежах? Что он должен увидеть? Связано ли это
с объемом той теоретической информации, которая имеется в учебнике? Ответ отрицательный! 2) Почему
именно эти падежи? На этот вопрос не каждый учитель ответит! 3) В какой связи с первой операцией (поста-
новка имен существительных в указанные падежи) находится требование определить тип склонения у этих
существительных именно по начальной форме (выделено мною. — А. Н.)? Смысл? Вряд ли это знает даже
методист средней квалификации! 4) Какую лингвистически ценную информацию может сообщить ученикам
учитель (опираясь на содержание самого учебника и если он это, конечно, знает (!) после того, как ученики
сообщат ему о результатах своих наблюдений (окончания в указанных падежах у данных имен существи-
тельных являются одинаковыми)?
Заметим: для ответа на эти вопросы, для разумного, лингвистически обоснованного комментария учитель
должен хорошо знать внутреннюю динамику склонения как системы, его связь с такими грамматическим ка-
тегориями, как род, число, одушевленность/неодушевленность. Но…этой информации для ученика и учителя
нет в самом учебнике! Очень умное, глубокое по грамматическому содержанию упражнение, нацеленное на
пояснение удивительно интересных и тонких закономерностей, определяющих «жизнь» имени существи-
тельного, оказалось словно заброшенным в совершенно выветрившуюся теоретическую пустыню школьной
морфологии [4, 45—46]!
В свое время А. А. Шахматов говорил о необходимости введения в программу средней школы курса «Ис-
тория русского языка». Ср.: «Научное изучение русского, как и всякого другого, языка, т. е. такое изучение,
которое стремится к объяснению изучаемых явлений, должно быть прежде всего историческим. И только
историческое изучение языка может представить его во всем его целом, во всей совокупности отдельных его

40
частей» [9, 77]. И он был совершенно прав! Как ученики могут понять связь склонения с родом, числом, оду-
шевленностью, если они лишь поверхностно представляют, что язык — исторически развивающееся явление!
Методология — это прежде всего осмысленное, непротиворечивое «движение» к научному постижению
объекта (языка). Как можно изучать частности (склонение, род, число), не понимая, какое они имеют отно-
шение к целому? Не будет ли процесс введения в предмет более эффективным, если ученику минимально
объяснить эту взаимосвязь частей и целого, обеспечивающую внутреннюю динамику развития и функциони-
рования данного объекта (языка)! Ведь в свое время А. М. Пешковский посчитал необходимым так «выстро-
ить» свой «Русский синтаксис в научном освещении» для 16-летних гимназистов, чтобы, в первую очередь,
рассказать о языке «в целом»!
В одном из пособий для учителей было предложено в качестве образца выполнение морфологического
разбора имени существительного сутки. Каждый из нас знает, что одним из пунктов морфологического раз-
бора является указание на тип склонения. К какому же типу склонения относится слово сутки? Школьное
знание в этом случае довольно категорично, что зачастую учитель для ученика формулирует следующим об-
разом: «у имен существительных во множественном числе тип склонения не определяется». В более академи-
ческой интерпретации уже для самих учителей школы формулировка может принять следующий вид: «Диф-
ференциация трех типов склонения в современном русском языке, основывающаяся на категории рода, акту-
альна лишь для форм единственного числа» [2, 66]. Это может найти отражение и в схеме морфологического
разбора: «5. Склонение (для существительных, имеющих форму единственного числа)» [6, 61]. Подобный
категоризм может привести некоторых учеников к мысли о несклоняемости имен существительных во мно-
жественном числе. Но ведь это не так! И слово сутки склоняется: суток, суткам и т. д. И помимо слов, не
имеющих формы единственного числа (типа сутки, брюки, сливки), все обычные имена существительные
склоняются во множественном числе и, естественно, не могут не объединяться в какие-то типы склонения.
Вот только какие? И почему в школе этот вопрос даже не поднимается?
Так как в нашу задачу не входит разъяснение хорошо известных в науке о языке вещей (см. подробно в
[10, 159—171; 130—131]), то лишь заметим, что грамотно организованное хорошим учителем наблюдение за
особенностями склонения позволит ученику увидеть, что границы типов склонения во множественном числе
не совпадают с границами типов склонения, устанавливаемых по единственному числу. Если в единственном
числе во многом определяющим является окончание именительного падежа, то во множественном числе к
одному типу склонения могут относиться имена существительные с различными окончаниями именительного
падежа (плоды, городá; сестры, жилища) и, соответственно, относящиеся к различным родам. В этом случае
все станет на свои места и со словом сутки, которое попадет в группу к словам, имеющим в форме родитель-
ного падежа нулевое окончание (сестер□, жилищ□, суток□).
Рассмотрим еще одну интересную иллюстрацию на тему взаимодействия формы и содержания в языке
сквозь призму обыденной психологии восприятия языка рядовым носителем. Когда на одном из уроков рус-
ского языка учительница рассказала всему классу о делении имен существительных на одушевленные и не-
одушевленные, последовал неожиданный вопрос: «Марья Ивановна! Если зайчик бежит по дорожке — это
имя существительное одушевленное?» — «Да, одушевленное» — ответила Марья Ивановна. «А если это
плюшевый зайчик?» Марья Ивановна, подумав (она, вероятно, никак не ожидала такого вопроса), ответила:
«Тогда неодушевленное!» Вот вам яркий пример того, как можно не понимать, что у языка своя собственная
«логика», свои внутренние законы развития, не обязательно согласующиеся с нашими представлениями об
окружающем мире!
Когда человеку, не вполне ориентирующемуся в тонкостях правила об определении категории одушев-
ленности/неодушевленности, объяснишь суть дела, он может задать совершенно изумительные по наивности
вопросы. Вот некоторые из них. По поводу одушевленности слова идол: Зачем нам это надо? Зачем нам это
сохранять? Значит, язык отстает! А почему бы нам его не подогнать! По поводу двух форм винительного па-
дежа у слова микроб или колебаниях по одушевленности/неодушевленности: Кто колеблется, если все знают,
что он живой? Почему нельзя узаконить в винительном падеже форму микроба? Ведь все знают, что он мик-
роорганизм живой? По поводу формы винительного падежа сына: Значит, вмешались люди и сделали окон-
чание другим! А в мужском роде люди приделали окончание а! Комментарии, как говорится, излишни! На
память приходят, в этой связи, слова И. А. Бодуэн де Куртенэ: «Всякий исследуемый предмет должен прежде
всего рассматриваться сам по себе, и не следует навязывать ему чужих категорий» [1; Т. 1, 33].
К слову, в уже упомянутом учебнике для учащихся 5 класса в параграфе 90 «Имена существительные
одушевленные и неодушевленые» читаем: «Одушевленные имена существительные отвечают на вопрос кто?
Неодушевленные имена существительные отвечают на вопрос что?» [5, 186]. И все! Больше никакой инфор-
мации о данной категории нет!
С некоторых пор принято многократно переиздавать учебники с различными дополнениями, изменениями
и т. п. В этой связи хотелось бы привести слова А. М. Пешковского из Предисловия ко 2-му изданию его кни-
ги «Русский синтаксис в научном освещении»: «…Что касается переработки текста, то она почти не произво-
дилась, в виду того, что книга по стилю и складу своему не из тех, которые поддаются переработке, не теряя

41
своих основных свойств» [8, 4]. Как хотелось бы пожелать такого отношения и авторам современных учебни-
ков по русскому языку!

Список литературы
1. Бодуэн де Куртенэ, И. А. Избранные работы по языкознанию / И. А. Бодуэн де Куртенэ. — Москва,
1963.
2. Буланин, Л. Л. Трудные вопросы морфологии / Л. Л. Буланин. — Москва,1976.
3. Виноградов, В. В. Русский язык / В. В. Виноградов. — Москва, 1986.
4. Никитевич, А. В. Парадоксальная морфемика / А. В. Никитевич. — Гродно, 2018.
5. Русский язык : учебник для 5 кл. общеобразоват. учреждений // Т. А. Ладыженская, М. Т. Баранов,
Л. А. Тростенцова [и др.]. — 31-е изд. — Москва, 2004.
6. Русский язык. Морфология : учебник для шк. с углубл. изуч. рус. яз. — Минск, 1994.
7. Пешковский, А. М. О терминах «методология» и «методика» (1931) / А. М. Пешковский // Хрестоматия
по методике русского языка: Русский язык как предмет преподавания : пособие для учителей / сост.
А. В. Текучев. — Москва, 1982. — С. 230—232.
8. Пешковский, А. М. Русский синтаксис в научном освещении / А. М. Пешковский. — Москва, 1920.
9. Шахматов, А. А. К вопросу об историческом преподавании русского языка в средних учебных заведе-
ниях (1903) / А. А. Шахматов // Хрестоматия по методике русского языка: Русский язык как предмет препо-
давания : пособие для учителей / сост. А. В. Текучев. — Москва, 1982. — С. 74—90.
10. Шахматов, А. А. Очерк современного русского литературного языка / А. А. Шахматов. — Москва,
1952.
11. Шулежкова, С. Г. История лингвистических учений : учеб. пособие / С. Г. Шулежкова. — 3-е изд.,
испр. — Москва, 2007.

А. В. Андронов
Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-Петербург, Россия
baltistica@gmail.com

Ф. Ф. ФОРТУНАТОВ И РАЗВИТИЕ БАЛТИЙСКОЙ АКЦЕНТОЛОГИИ


В КОНЦЕ XIX — НАЧАЛЕ XX ВЕКА1

Акцентологические рукописи Ф. Ф. Фортунатова (в первую очередь — не опубликованные при жизни части труда «Об
ударении и долготе в балтийских языках») демонстрируют его приоритет в открытии важных акцентологических законов
(закон Лескина, закон Эндзелина), обнаруживают многие частные наблюдения учёного в области исторической фонетики
и диалектных акцентных систем латышского и литовского языков, конкретизируют его вклад в организацию и развитие
исследований балтийских языков.
Ключевые слова: Ф. Ф. Фортунатов, акцентология, балтийские языки, архивные материалы, история языкознания

Andronov Aleksey Viktorovich, St. Petersburg State University, St. Petersburg, Russia
baltistica@gmail.com
Filipp Fortunatov and the development of Baltic accentology at the end of the 19th — beginning of the 20th century
The manuscripts of Fortunatov’s accentological works (first of all, the unpublished portions of On the stress and length in the Bal-
tic languages) demonstrate his priority in discovering some of the important accentology laws (e. g. Leskien’s Law and Endzelin’s
Law). Besides, they have a number of Fortunatov’s observations concerning historical phonetics and accentual systems of Latvian
and Lithuanian dialects. The manuscripts shed new light on Fortunatov’s contribution to the organization and development of re-
search in the realm of the Baltic languages.
Keywords: Fortunatov, accentology, Baltic languages, archives, history of linguistics.

«Ко всему, что дано Филиппом Федоровичем в печати об ударении и количестве,


нельзя обращаться за случайными справками: это его наследие должно быть изучаемо и сводимо,
насколько это возможно, в одно целое, иначе мы рискуем частью впасть в недоразумения,
частью же не придать надлежащей цены отдельным разъединенным частям, ссылаясь на их догматичность»
(В. К. Поржезинский [11: 76]).
Несмотря на предостережение В. К. Поржезинского, высказанное более 100 лет назад, акцентологическое
наследие Ф. Ф. Фортунатова до сих пор не собрано воедино. Сожаление по поводу неопубликованных трудов
Фортунатова высказывается во всех работах о нем — начиная от некрологов [11; 12; 18] и воспоминаний уче-
ников [10] и кончая исследованиями его научного творчества [21; 3; 19] и описаниями архивных материалов
42
[5], — а также, еще при жизни, в письмах коллег (см. [3: 74; 2: 69]). Известны слова А. А. Шахматова из
письма Фортунатову 7 мая 1894 г.: «В сущности, напр., о литовском ударении у Вас нет ничего напечатанно-
го. Мне неприятно, когда иностранцы путем кропотливых и глубокомысленных исследований, которые
должны увековечивать их научную славу, подходят к тому, к чему Вы уже давно пришли» [2: 69].
Центральное место среди рукописей Фортунатова по вопросам балтийской акцентологии занимает об-
ширная статья «Об ударении и долготе в балтийских языках», мысль о публикации неизданных частей кото-
рой звучала неоднократно (см. [6; 7; 1: 659—660] и др.2): почти век разделяет выход в свет первой и второй
части работы, третья и четвертая части остаются неопубликованными. Общий состав рукописи, хранящейся в
личном фонде Фортунатова в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН (ф. 90, оп. 1), следующий:
Часть I. «Ударение в прусском языке» (д. 21, л. 1—41) — опубликована при жизни автора [13] (немецкий
перевод — [23]),
Часть II. «Долгота в латышском языке» — сохранилась в нескольких рукописных вариантах, отрывках и
черновых набросках3:
«a» — д. 22/1, л. 1—49 (опубликована О. В. Поляковым — [17]);
«b» — д. 22/2, л. 1—10 (по сквозной нумерации л. 50—59);
«c» — д. 22/3, л. 1—50 (по сквозной нумерации л. 60—109), однако нумерация листов нарушена; на по-
следних листах представлены отрывочные замечания, перекликающиеся с теми или иными фрагментами тек-
ста, и стенографические заметки;
«d» — д. 31, л. 1—51об. (готовилась к публикации Б. А. Лариным — см. прим. 2).
Части III—IV, [«К истории литовского ударения»] — д. 23, л. 1—31 (название в рукописи отсутствует,
взято из реферата ее содержания в отчете Фортунатова за 1911 г.: «Академик Ф. Ф. Фортунатов приготовлял
к печати статью “К истории литовского ударения”…» [9: 7]; рукописный оригинал отчета — оп. 2, д. 70).
Из других материалов по балтийской акцентологии, имеющихся в фонде Фортунатова, следует отметить
рецензию на статью П. Шмитса «Троякая долгота в латышском языке» [20] (д. 31, л. 52—57; публиковалась
Ф. М. Березиным [3: 112—116]), черновые записи к исследованию ударения — д. 77 (370 л.), а также письма
Ф. Я. Трейланда (Бривземниекса) (оп. 1, д. 96 (приложен список латышских слов со слоговыми интонациями,
составленный И. Цирулисом), оп. 3, д. 81), П. Крумберга (оп. 3, д. 40) и др.; вопросы акцентуации коротко
освещаются и в «Лекциях по фонетике литовского языка, читанных в Московском университете в 1890—91 и
1891—92 гг.» — д. 52 (616 л.)4.
Изучение рукописных работ Фортунатова подтверждает его приоритет в открытии важных акцентологи-
ческих законов и дает материал для подробной иллюстрации процитированного выше замечания
А. А. Шахматова. Помимо соответствия балтийских и славянских слоговых интонаций (места ударения в рус-
ских полногласных сочетаниях) [22: 578], взаимосвязи балтийских слоговых интонаций и долготы древнеин-
дийских сонантов [22: 586—587], обозначения ударения и слоговой интонации в древнепрусском языке и их
соответствия фактам литовского [22: 580; 1995], известного акцентологического «закона Фортунатова — де
Соссюра» [15: 62]5 ученый впервые описал те изменения и соответствия, которые позже получили названия
законов Лескина (д. 22/3, л. 84об.—99) и Эндзелина (д. 22/1, л. 23об.—24 = [17: 197]; д. 22/3, л. 63об.—64об.;
д. 23, л. 1—6), дал критический анализ истории открытия различных видов долготы в латышском языке и
обосновал классификацию систем слоговых интонаций в латышских говорах (д. 22/1, л. 1—22 = [17: 181—
195]) (в частности, выявил связь слоговой интонации со звонкостью/глухостью последующего согласного —
д. 22/1, л. 36—36об. = [17: 205), представил ряд наблюдений об историко-фонетических процессах в литов-
ских и латышских говорах, о фонетических характеристиках их слоговых интонаций, обобщил огромный
диалектный материал. Кроме того, Фортунатов способствовал развитию интереса к балтийским языкам не
только своими научными трудами и лекциями, но и в переписке побуждал представителей интеллигенции к
собиранию диалектных фактов (ср. [25: 114]), поддерживал исследователей балтийских языков (напр., оп. 2,
д. 84 — о К. Мюленбахе).

Примечания
1
Работа поддержана грантом РНФ № 16-18-02042.
2
Работу над ее публикацией начинал, в частности, Б. А. Ларин, в архиве которого в Межкафедральном
словарном кабинете Филологического факультета СПбГУ хранится набранный на машинке текст (55 стра-
ниц) материалов Фортунатова для исследования различных видов долготы в латышском языке.
3
Судя по упоминанию в [8: 17—18] («Академик Ф. Ф. Фортунатов… приготовил к печати исследование о
различных видах долготы в латышском языке»), время написания работы относится примерно к 1901 г.
4
Опубликованы лишь фрагменты этих лекций: [14; 16].
5
Споры о правомерности отнесения Фортунатовым описываемого переноса ударения к балто-славянской
эпохе не утихают [4; 24: 93—94].

43
Список литературы
1. Андронов, А. В. Балтистика в Санкт-Петербурге / А. В. Андронов // Балто-славянские исследования XV.
— Москва, 2002. — С. 657—661.
2. Бархударов, С. Г. Из переписки А. А. Шахматова с Ф. Ф. Фортунатовым / С. Г. Бархударов // Вопросы
языкознания. — 1958. — № 3. — С. 60—75.
3. Березин, Ф. М. Русское языкознание конца XIX — начала XX в. / Ф. М. Березин. — Москва, 1976.
4. Дыбо, В. А. Из балто-славянской акцентологии. Проблема закона Фортунатова и поправка к закону
Ф. де Соссюра / В. А. Дыбо // Балто-славянские исследования 1998—1999. — Москва, 2000. — С. 27—82.
5. Еремин, С. А. Архив акад. Ф. Ф. Фортунатова / С. А. Еремин // Известия по русскому языку и словесно-
сти АН СССР. — 1928. — Т. I. — Кн. 1. — С. 245—249.
6. Жирмунский, В. М. Неизданная книга акад. Ф. Ф. Фортунатова / В. М. Жирмунский // Вопросы языко-
знания. — 1953. — № 1. — С. 157—158.
7. Казанский, Н. Н. Ф. Ф. Фортунатов о долготе в латышском языке / Н. Н. Казанский // IV Всесоюзная
конференция балтистов : тезисы докладов и сообщений. — Рига, 1980. — С. 123—124.
8. Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской АН за 1901 год. —
Санкт-Петербург, 1902.
9. Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской АН за 1911 год. —
Санкт-Петербург, 1911.
10. Покровский, М. М. Памяти Филиппа Федоровича Фортунатова / М. М. Покровский // Slavia, 1924/1925
(ročník III), sešit 4. — S. 776—786.
11. Поржезинский, В. Ф. Ф. Фортунатов (Некролог) / В. Поржезинский // Журнал Министерства народного
просвещения. — 1914. — Ч. LIV. — С. 67—85.
12. Поржезинский, В. Филипп Федорович Фортунатов / В. Поржезинский // Отчет о состоянии и действи-
ях Императорского Московского университета за 1914 год. — Ч. I. — Москва, 1915. — С. 3—30.
13. Фортунатов, Ф. Ф. Об ударении и долготе в балтийских языках. I. Ударение в прусском языке /
Ф. Ф. Фортунатов // Русский филологический вестник. — 1895. — Т. XXXIII. — С. 252—297.
14. [Фортунатов Ф. Ф.] Из лекций проф. Ф. Ф. Фортунатова по фонетике литовского языка / публикация
В. К. Поржезинского / Ф. Ф. Фортунатов // Русский филологический вестник. — 1897. — Т. XXXVIII. —
С. 210—230.
15. Фортунатов, Ф. Ф. Разбор сочинения Г. К. Ульянова: Значения глагольных основ в литовско-
славянском языке… / Ф. Ф. Фортунатов // Отчет о присуждении Ломоносовской премии в 1895 году. —
Санкт-Петербург, 1897. — С. 1—158.
16. [Фортунатов, Ф. Ф.] Лекции по фонетике литовского языка Ф. Ф. Фортунатова, читанные в Москов-
ском университете в 1890—1891 и 1891—1892 ак. гг. / публикация В. Руке-Дравини // Årsbok 1957/1958.
Utgiven av seminarierna för slaviska språk, jämförande språkforsking och finsk-ugriska språk vid Lunds Universitet
samt östasiatiska språk vid Göteborgs Universitet. — Lund, 1961. — S. 5—63.
17. Фортунатов, Ф. Ф. Об ударении и долготе в балтийских языках. II. Долгота в латышском языке
/ Публикация О. В. Полякова // Lietuvių kalbotyros klausimai. — 1993. — Т. XXX. — P. 181—213.
18. Шахматов, А. А. Филипп Фёдорович Фортунатов. Некролог / А. А. Шахматов // Известия Император-
ской академии наук. — Сер. VI. — 1914. — Т. VIII. — С. 967—976.
19. Широков, О. С. Филипп Федорович Фортунатов / О. С. Широков // Вестник Московского университе-
та. Сер. 9: Филология. — 1979. — № 6. — С. 46—51.
20. Шмидт, П. Троякая долгота в латышском языке / П. Шмидт. — Санкт-Петербург, 1899.
21. Щерба, Л. В. Ф. Ф. Фортунатов в истории науки о языке / Л. В. Щерба // Вопросы языкознания. —
1963. — № 5. — С. 89—93.
22. Fortunatov, Ph. Zur vergleichenden Betonungslehre der lituslavischen Sprachen / Ph. Fortunatov // Archiv für
slavische Philologie. — 1880 (Bd. IV). — S. 575—589.
23. Fortunatov, F. Ueber accent und länge in der baltischen sprachen. I. Der accent im Preussischen /
F. Fortunatov // Beiträge zur kunde der indogermanischen sprachen. — 1897 (Bd. 22). — H. 3/4. — S. 153—189.
24. Garde, P. Spécificités de l’accentologie / Р. Garde // Proceedings of the 6th International Workshop on Balto-
Slavic Accentology. — Vilnius, 2011. — P. 87—102.
25. Poliakovas, O. Filipas Fortunatovas ir infoeuropiečių akcentologijos pradžia / О. Poliakovas // Baltu filoloģija.
XIV(1). — 2005. — Р. 105—123.

44
А. Б. Чернышев
Закрытое акционерное общество «ВолгАэро», Россия;
Городской общественный научно-экспериментальный фонд «Языковая среда», Россия
alexeich_78@mail.ru

РЕКОНСТРУКЦИЯ МОРФОЛОГИЧЕСКИХ ПАРАМЕТРОВ «ОБЩЕГО ИНДОЕВРОПЕЙСКОГО


ЯЗЫКА» В ТРУДАХ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА КАК УСЛОВИЕ ПОСТРОЕНИЯ УНИВЕРСАЛЬНОЙ
ГРАММАТИКИ

В статье освещаются ключевые моменты научной концепции Ф. Ф. Фортунатова, касающиеся проблемы языковых типов,
морфологических параметров и реконструкции индоевропейского языка. В рамках сопоставительного анализа языковых
единиц, имеющих единую семантическую основу, показано функционирование падежной категории датива в разнострук-
турных языках. Выделяются основные семантические конфигурации датива, на примере которого показана перспектива
рассмотрения индоевропейского праязыка как общего языкового типа.
Ключевые слова: Фортунатов, типология, индоевропейский язык, датив, аффикс.

Chernyshev Alexey Borissovich, Closed joint-stock company «VolgAero», Russia; Municipal Public Scientific and Experi-
mental Foundation «Yazykovaya sreda», Russia
alexeich_78@mail.ru
Reconstruction of Morphological Parameters of «Common Indo-European Language» in F. F. Fortunatov’s Works as a
Premise of the Universal Grammar
The key points of F. F. Fortunatov’s scientific conception concerning language types, morphological parameters and reconstruction
of the Indo-European language are covered in the article. Functioning of Dative as a case category in languages with different
structure is presented by the comparative analysis of linguistics units having the common semantic net. The article describes se-
mantic configurations of Dative, through which a perspective of treating the Indo-European protolanguage as a common language
type is shown.
Keywords: Fortunatov, typology, Indo-European language, Dative, affix.

Имя Ф. Ф. Фортунатова занимает виднейшее место в истории мирового языкознания. Широта и систем-
ность концепции Фортунатова, обусловленная во многом и конкретными историческими предпосылками и
научными поисками понимания феномена языка, в свете существующих вопросов современного языкознания
преимущественно в области сравнительно-сопоставительной лингвистики и типологии делает обращение к
трудам этого замечательного ученого, по-прежнему, актуальным и необходимым.
Периодизация этапов развития сравнительно-исторического языкознания, пусть и варьирующаяся в част-
ных оценках того или иного этапа, имеет принципиально общую схему. Первый период — период становле-
ния — связан с деятельностью Ф. Боппа и его, в сущности, революционным компендиумом по сравнительной
грамматике индоевропейских языков. Второй этап связан с концепцией А. Шлейхера и характеризуется пред-
варительным утверждением принципов сравнительно-исторического языкознания с представлением грамма-
тики как некой цепочки непрерывной эволюции исходного состояния языка. Третий этап определяется дея-
тельностью младограмматиков, для которых основным принципом являлось проецирование фонетических,
морфологических и синтаксических явлений разных индоевропейских языков в праязык. И, наконец, четвер-
тый этап, включает чрезвычайно широкий круг современных исследований, охватывая когнитивную лингвис-
тику и теорию межкультурной коммуникации [3, 88; 3, 23—28].
Как известно, Ф. Ф. Фортунатов являлся одним из самых ярких представителей младограмматизма. Отме-
ченное проецирование разных уровней языковой структуры, и, как следствие, проявление универсализма,
присущее научно-творческому походу младограмматиков в целом, касалось практически всех аспектов язы-
ковой концепции Фортунатова. Среди этих аспектов можно отметить, во-первых, воззрения ученого на язы-
ковую типологию. При уже сложившейся на тот момент довольно стабильной (братья Шлегели, Гумбольдт),
а в некоторых трудах разветвленной и даже уточненной (Штейнталь), системе языковых типов в рамках на-
учного течения немецкого языкового романтизма, попытка Фортунатова в классификации языков сводится к
максимальному обобщению. Четыре классических типа определяются как агглютинативный, флективно-
агглютинативный, флективный и корневой [5, 153—154], что подчеркивает идейную близость принципов
выделения индоевропейских и семитских языков, обозначенную еще В. фон Гумбольдтом [2, 235], а также
тюркских языков.
Другой аспект концепции Фортунатова касается самих морфологических параметров, за которыми стоят
явления, связанные с конкретными изменениями форм слов. Сопоставительные данные старославянского и
балтийских языков преимущественно с древнеиндийским, греческим и латынью при явной неполноте охвата
материала для последовательной реконструкции праязыка позволили, однако, универсализировать саму сис-

45
тему морфологических параметров. Так, дробление системы косвенного наклонения, противопоставляемого
изъявительному, на сослагательное, желательное и повелительное, разделение имперфективного вида глагола
на длительный и недлительный применительно как к настоящему, так и прошедшему времени, выделение
действительного залога и отдельно среднего, распадающегося, в свою очередь, на формы с прямым возврат-
ным значением, соотносимых с винительным падежом, и формы с косвенным возвратным значением, ассо-
циируемых с дательным падежом [6], является далеко неочевидным в системе всех сопоставляемых языков.
Однако такое описание дает возможность увидеть генерализирующие универсальные признаки, по которым
языки могут быть сопоставлены между собой. При таком подходе универсальные морфологические парамет-
ры становятся своего рода «ярлыком», «отражающим здравую интуицию», в соответствии с которой тот или
иной параметр имеет уже не чисто грамматическую, а семантическую основу [1, 46]. Одним из таких пара-
метров-маркеров является «дательный падеж».
Следует отметить, что в концепции Ф. Ф. Фортунатова маркер «дательный падеж» можно также признать
следствием универсализации системы при анализе фонетических изменений и чередований и попытке рекон-
струкции общего индоевропейского праязыка. Во-первых, в качестве характерного признака дательного па-
дежа выделялся индоевропейский суффикс единственного числа ai с a недолгим [6, 382]. Во-вторых, имела
место тенденция интегрирования отдельных падежей. Так, для множественного числа форма суффикса bh, в
других случаях — m, обозначалась как дательный-отложительный, который не сохранился, в частности, в
греческом языке [6, 419]. Подобное стремление к универсализации при описании категории выявляет не
только ее зависимость от формы слова, но и подчеркивает ее семантический признак, реконструировать кото-
рый в проекции общего индоевропейского праязыка не представляется возможным.
С другой стороны, отличной перспективой универсализации становится попытка рассмотрения дательного
падежа, или датива, в качестве морфологического падежа с конкретной присущей ему единицей, не только
флексией, но и предлогом, префиксом и прочими аффиксами, в том или ином языке, и обнаруживающего,
таким образом, некий ситуационный тип, имеющий место абсолютно во всех языках при возможном варьи-
ровании семантических конфигурации падежа. Ситуационный тип для датива мы описываем как «совмеще-
ние двух объектов в активной точке физического или ментального пространства в результате целенаправлен-
ного движения одного объекта к другому или воздействия на совмещаемый объект». Основными варьирую-
щимися семантическими конфигурациями описываемого ситуационного типа — датива — выступают
‘бенефактив’, ‘перемещение’, ‘совмещение’, ‘изменение’. Продемонстрируем актуализацию данных конфи-
гураций и ситуационного типа на примере таких разноструктурных языков как французский, русский и уз-
бекский.
Конфигурация ‘бенефактив’ представляет собой тот распространенный тип отношений, при котором один
объект оказывается совмещенным с другим в результате передачи. Ср.:
(1) Un officier du régiment de son père avait donné à Théo un petit cendrier de faïance <…> (фр. Duquesne).
Офицер полка дал фаянсовую пепельницу Тео — Тео становится обладателем этой пепельницы, т. е. бе-
нефициантом. Данный сценарий во французском языке актуализируется через употребление глагола donner
‘дать’ и дативного предлога à.
(2) <…> выучка не может придать музыке такой глубины чувства (рус. Куприн).
Бенефициантом сценария, представленного в русском предложении (2), становится музыка, которая при-
обретает глубину. Действие обозначено глаголом дать и дативной морфемой-префиксом при-.
(3) <…> bir avliyo odam senga pichoq beribdi (узб. Ахроров).
В примере (3) из узбекского языка «дать нож» определяет участника, выраженного местоимением «ты»
(«тебя» — senga) в роли извлекающего от действия пользу бенефицианта. Сценарий актуализируется глаго-
лом bermoq ‘дать’ и морфемой-аффиксом -ga, соответствующей узбекскому дательно-направительному па-
дежу.
Конфигурация ‘перемещение’ предполагает итоговое нахождение объекта в зоне действия другого объек-
та. Как следствие, оба объекта конвергируются в одной «активной» точке пространства. Примеры:
(4) Il était déjà arrivé à Dautriche de rater un de ces rendez-vous (фр. Duquesne).
(5) Лиза пришла в гостиную и села в угол (рус. Тургенев).
(6) O'shanda hayolimga kelgan birinchi fikr shu bo'ldi (узб. Ахроров).
Прибытия в Дотриш (4), в гостиную (5), к мечте (6) описываются как события, включенные в цепь после-
довательных действий, которые представляют собой единство как достижение результата перемещения.
Конфигурация ‘совмещение’ определяет новое функциональное единство изначально самостоятельных
предметов, возникшее вследствие какого действия. Как правило, подобные сценарии, помимо характеризую-
щих морфем, передаются глаголами со значением ‘прикрепить’, ‘присоединить’ и т. д.:
(7) D’Alençon tira de son pourpoint un sifflet d’argent pendu à une chaîne d’or et siffla (фр. Dumas).
(8) Прилипая друг к дружке, засквозили листья деревьев (рус. Тургенев).
(9) Mehr ila bag'riga bosib, ko'krak tutdi (узб. Ахроров).

46
Конфигурация ‘изменение’ описывает функциональные, качественные и количественные трансформации,
происходящие внутри заданного домена с позиции целостности структуры:
(10) <…> tant la situation avait rapidement tourné au dramatique (фр. Dumas).
В событии (10), описываемом через глагол tourner (‘обращать’) с предлогом à, выявляется резкая смена
превращения ситуации в драматическую.
(11) Теперь стали прибавлять <…> (рус. Куприн).
Пример (11) демонстрирует изменение количества объекта, в котором происходит совмещение.
(12) Orada bir oz sukunatdan so'ng, suhbat boshqa mavzuga ko'chdi (узб. Ахроров).
Изменение темы беседы (mavzu) логически происходит в единстве разговора. В этом смысле обе темы
представляют собой единое целое, чем обусловлено употребление аффикса -ga.
Таким образом, анализ языкового материала позволяет сделать вывод о возможности традиционной грам-
матической маркировки, в частности, датива к языковым единицам разного класса. Семантической основой
датива во французском языке выступает предлог à, в русском языке — префикс при-, не принимая во внима-
ние исключительно формальный принцип определения падежа через флексию. В узбекском языке датив,
служащий объединенной категорией традиционного дательно-направительного падежа, репрезентирует аф-
фикс ga-. При таком понимании во многом искусственный термин «общий индоевропейский язык», фигури-
рующий в работах Ф. Ф. Фортунатова, не является фикцией, не подлежащей окончательной реконструкции, а
может служить обозначением языкового типа, свойственного целому ряду языков, распространившегося на
определенном ареале. С другой стороны, возможность выявления общих признаков французского, русского и
узбекского языков через искусственную падежную категорию датива вполне оправдывает и типологическую
классификацию Ф. Ф. Фортунатова, терминологически сближающую индоевропейские и тюркские языки
через так называемый «промежуточный семитский» – флективно-агглютинативный тип.

Примечания
1
Статья подготовлена в рамках работы научно-практического семинара, посвященного 170-летию рожде-
ния Ф. Ф. Фортунатова, 16.01.2018 в г. Рыбинске по программе проекта ТИПОЛОГИЯ при поддержке Город-
ского общественного научно-экспериментального фонда «Языковая среда».

Список литературы

1. Вежбицкая, А. Семантические универсалии и описания языков / А. Вежбицкая. — Москва, 1999.


2. Гумбольдт, В. фон. Избранные труды по языкознанию / фон В. Гумбольдт. — Москва, 2000.
3. Красина, Е. А. Основы филологии: лингвистические парадигмы / Е. А. Красина, Н. В. Перфильева. —
Москва, 2015.
4. Макаев, Э. А. Общая теория сравнительного языкознания / Э. А. Макаев. — Москва, 2014.
5. Фортунатов, Ф. Ф. Избранные труды / Ф. Ф. Фортунатов. — Т. 1. — Москва, 1956.
6. Фортунатов, Ф. Ф. Избранные труды / Ф. Ф. Фортунатов. — Т. 2. — Москва, 1957.

А. И. Дунев,
Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена, Санкт-Петербург
Ю. А. Дунева,
МОУ «Ново-Девяткинская СОШ № 1», Ленинградская область

ИДЕИ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА
И НЕРЕШЕННЫЕ ВОПРОСЫ РУССКОЙ ОРФОГРАФИИ

Статья посвящена идеям Ф. Ф. Фортунатова в области русской орфографии. Актуальность мысли ученого о систематиза-
ции правописания посредством подчинения написаний языковым закономерностям и устранении написаний, противоре-
чащих фонетике и грамматике, сохраняется в наши дни.
Ключевые слова: орфография; реформы орфографии; принципы написаний; фонетика и грамматика.

Dunev Aleksey, Herzen State Pedagogical University of Russia, Saint-Petersburg


al_dunev@mail.ru
Duneva Iulia, Novo-Deviatkinskaya school, Leningrad region
duneva@rambler.ru

47
The article is devoted to F. F. Fortunatov's ideas in the field of Russian spelling. The urgency of the scientist's thought about the
systematization of spelling by subordinating spelling to linguistic regularities and eliminating spelling that contradicts phonetics
and grammar is preserved today.
Keywords: Russian spelling; reforms of spelling; principles of writing; phonetics and grammar.
Личность Филиппа Фёдоровича Фортунатова объединяет многие научные проблемы, помогает понять не
только историю развития лингвистики, но и перспективы решения актуальных для современности задач.
Идеи Ф. Ф. Фортунатова важны сегодня, потому что будущее науки определяется ее прошлым.
Не многие его опубликованные работы так или иначе связаны с русским правописанием, однако не стоит
забывать о роли великого лингвиста в разработке орфографической реформы. В 1904 г. он фактически воз-
главил первую государственную орфографическую комиссию, созданную при академии наук. Впервые Госу-
дарственная орфографическая комиссия собралась 12 апреля 1904 г. Председателем был назначен президент
Академии наук — великий князь Константин Константинович Романов. Его товарищем (заместителем) был
избран замечательный русский языковед Филипп Федорович Фортунатов. В состав комиссии вошли выдаю-
щиеся лингвисты и преподаватели высших, средних и начальных учебных заведений: А. А. Шахматов,
А. И. Соболевский, Ф. Е. Корш, П. Н. Сакулин, И. А. Бодуэн де Куртенэ и Р. Ф. Брандт.
Грамматист, ориентированный на сравнительно-исторический подход в изучении языка, Фортунатов чет-
ко разделял грамматику, логику и мышление: «…грамматика по предмету, изучаемому в ней, не может нахо-
диться ни в какой зависимости от логики, так как различие между правильным и неправильным мышлением
не входит в область исследования грамматики» [1, Т. 2, 449].
Академик Фортунатов предлагал установить устойчивые связи между грамматическими внутриязыковы-
ми процессами и написанием слов. Нет, для системы русской письменности конца XIX в. явно ощущался раз-
рыв между внутриязыковыми процессами и правописанием. Эти проблемы не устранены и в современной
русской письменности. Русская орфография «грешит» большим количеством «исторических» написаний:
окончания прилагательных родительного падежа -ого/-его; необъяснимые с точки зрения как истории языка,
так и современных явлений: деревянный, оловянный, стеклянный.
Ученый задумывался над особенностями преподавания русского языка:
«Ошибочно также было бы думать, будто преподавание грамматики родного языка в школе необходимо
для усвоения учащимися требований правописания. Совершенно верно, что знания, приобретаемые при изу-
чении известных отделов русской грамматики, могут получать применение при усвоении учащимися многих
правил русского правописания, но ведь, с одной стороны, грамматика не дает никакого разъяснения для мно-
гих других требований правописания (например, относительно употребления буквы ѣ во многих случаях), а, с
другой стороны, очень значительная часть знаний по грамматике русского языка не может получить никакого
применения к требованиям русского правописания. Грамматике ведь, собственно, нет дела до правописания;
грамматика сама по себе, грамматика как наука вовсе не занимается вопросами правописания, и требования
правописания основываются, как известно, на совершенно условном компромиссе двух принципов: писать
слова по произношению их в современном языке и писать слова по происхождению их звуковой стороны,
получившей изменения с течением времени» [1, Т. 2, 431].
В словах Фортунатова проявляется мысль о перевернутости представлений в школьной грамматике. Если
для лингвиста очевидно, что система написания подчиняется законам фонетики и грамматики, то в школьном
курсе доминирование орфографии подчиняет себе и фонетику, и грамматику.
Несоответствие орфографической системы нашего языка его фонетике и грамматике позволяет интерпре-
тировать отдельные написания как ошибочные «… среди требований русского правописания, — пишет
Ф. Ф. Фортунатов, — основывающихся не на современном произношении, следовательно, на историческом
принципе, немало и таких, которых историческая грамматика русского языка не может не признавать оши-
бочными, т. е. не опирающимися в действительности на факты, существовавшие в языке. Например, к таким
ошибкам принадлежит орфографическое требование <…> различать буквы е и я в таких случаях, как добрые,
большие и добрыя, большая (по различиям в роде существительного имени, с которым согласуется прилага-
тельное), также не основывается на фактах, представляемых самим языком: в русском языке нет и не было
такого различия в образовании форм именительного или винительного падежей множественного числа имен
прилагательных» [1, Т. 2, 432].
Основная плодотворная для русского правописания идея подчиненности орфографии фонетике и грамма-
тике была заложена Фортунатовым и его последователями в «Постановлении Орфографической подкомис-
сии» 1904 г. Изменение в фонетике и грамматике неизбежно должно изменять и написание слова и формы.
Как известно, Фортунатов в основу учения положил понятие формы слова. И если отечественная лингвистика
значительно в сравнении с началом ХХ в. продвинулась в сфере описания семантики как лексической, так и
грамматической, то в представлении о форме слова мы полностью используем то, что сделано Фортунатовым.
Одним из педагогических предложений Фортунатова было введение в школьное преподавание отдельного
курса грамматики родного языка. Он остро ощущал противопоставление грамматики и орфографии.

48
Фортунатов считал, что «… если мы вводим грамматику русского языка в число предметов преподавания
и сознаем, что ни ознакомление учащихся с особенностями русского книжного языка, ни обучение искусству
русского правописания сами по себе не требуют отдельного курса русской грамматики, то должны думать,
следовательно, что изучение этого предмета дает такие знания, которые сами по себе имеют ценность для
общего среднего образования, помимо того, что преподавание грамматики родного языка в средней школе
является полезным вместе с тем и для педагогической цели» [1, Т. 2, 434].
Парадоксальная для отечественного образования мысль Фортунатова заключается в том, что обучение
грамматике и обучение орфографии должно проходить параллельно и подчинено разным педагогическим
целям. Изучение грамматики, по мысли ученого, «дает такие знания, которые сами по себе имеют ценность
для образования» человека. Прежде всего, это освоение способов мыслить, приобретение умения структури-
ровать мысль с помощью речевых форм. А особенностям русского книжного языка, и обучению искусству
русского правописания, несомненно, нужно обучаться, это способы социализации, постижение культуры по-
средством освоения нормы — условного общественного договора.
Естественность языка, обнаруживаемая при изучении фонетики и грамматики, противопоставлена искус-
ственности (конвенциональности) и в сфере кодифицированного языка «специфике русского книжного язы-
ка» (по выражению Фортунатова), и в области орфографии как конвенциональной (искусственной). В этом
отношении фонетика и грамматика противопоставлены тому, что мы называем функциональной стилистикой,
и «искусству русского правописания». Обозначенное Фортунатовым противоречие при изучении русского
языка не устранено и в современной общеобразовательной школе. Так, студенты-первокурсники филологиче-
ского факультета в своем большинстве искренне уверены, что все разделы языкознания подчинены правопи-
санию. А иначе зачем их изучать? До сих пор в школьном преподавании русского языка периодически встре-
чается смешение терминов «орфография» и «грамматика».
В докладе «О преподавании грамматики русского языка в средней школе» Фортунатов рассматривает ор-
фографию как, во-первых, исторически сложившуюся систему единообразных написаний; во-вторых, область
лингвистики, изучающую законы и тенденции, нормы и правила написания слов; в-третьих, свод правил, рег-
ламентирующих единообразие способов передачи звукового облика слова орфографическими знаками (алфа-
витными и неалфавитными).
История реформ русской орфографии знает радикальные способы преобразования всей системы написа-
ний. Так, введение в 1885 г. правил, составленных Я. К. Гротом, вело к доминированию традиционно-
исторического принципа в русской орфографии. Фортунатов одним из первых выступил против идеи «писать
слова по их происхождению без учета исторических изменений их звуковой стороны». Подчинение всей сис-
темы русских написаний этимологии противоречит назначению орфографии быть удобным средством пере-
дачи мысли. Попытка подчинить русское правописание исключительно произношению была предпринята в
1929—1930 гг. и описана в «Проекте Главнауки». Эта идея не учитывала не только историческое развитие
языка, но и влияние формы слова на человеческое сознание. Равновесие между опорой на звучащее слово и
закрепленность грамматической формы в написании не найдена до сих пор.
Идея Фортунатова о подчинении системы правописания фонетике (сближение написания и реального со-
временного произношения) и грамматике (внутренней логике языка и доминированию формы слова) так и не
была полностью реализована при реформах русской орфографии 1917—1918 гг. и 1956 г., однако остается
актуальной и в современной системе лингвистических координат. Следует прислушаться к мыслям Фортуна-
това о систематизации орфографии посредством подчинения орфографических написаний языковым законо-
мерностям и устранении написаний, противоречащих фонетике и грамматике.

Список литературы
1. Фортунатов, Ф. Ф. Избранные труды : в 2 т. / Ф. Ф. Фортунатов. — Москва, 1956—1957.

О. С. Ильченко
Санкт-Петербургский государственный университет, Россия
o.ilchenko@spbu.ru

КАТЕГОРИЯ ПАДЕЖА В ТРУДАХ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА И ЕГО УЧЕНИКОВ


(А. М. ПЕШКОВСКОГО, А. А. ШАХМАТОВА И ДР.)

В статье анализируется вклад ученых фортунатовской школы в общую теорию падежа. Особое внимание уделяется нова-
торским взглядам двух учеников и последователей Ф. Ф. Фортунатова — А. М. Пешковского и А. А. Шахматова, которых
по праву называют предтечами когнитивного подхода к фактам языка.

49
Ключевые слова: грамматическая семантика, грамматическое и лексическое значение, общее значение падежа, образ, ин-
вариант.

Ilchenko Olga Sergeevna, Saint Petersburg State University, Russia


o.ilchenko@spbu.ru
The category of case in the works of F. F. Fortunatov and his students (A. M. Peshkovsky, A. A. Shakhmatov, and others)
The paper deals with the contribution of Fortunatov’s linguistic school to the general theory of case. The author pays special atten-
tion to the breakthrough views of Fortunatov’s students — A. A. Shakhmatov and A. M. Peshkovsky, who became a pioneer of the
cognitive approach to language.
Keywords: grammatical semantics, grammatical and lexical meaning, general case meaning, image, invariant.

Падеж существительного — одна из центральных категорий, во многом определяющая грамматический


строй современного русского языка. Думается, не будет преувеличением сказать, что в отечественном языко-
знании наибольший вклад в общую теорию падежа внесли именно ученики и последователи
Ф. Ф. Фортунатова (1848—1914), развивавшие идеи своего учителя: А. И. Томсон (1860—1935),
А. А. Шахматов (1864—1920), В. К. Поржезинский (1870—1929), А. М. Пешковский (1878—1933) и др., рус-
ские структуралисты (Р. О. Якобсон (1896—1982) и др.).
Хотя Фортунатов не оставил теоретических трудов, посвященных падежам, однако в его работах мы нахо-
дим важные замечания о специфике значения падежей и их структурных особенностях. Останавливаясь на
формах склонения в общеиндоевропейском языке, Фортунатов различает «по значению две формы» [9; 317]:
«грамматическое значение» падежа, выражающее внутриязыковое отношение, и «неграмматическое» значе-
ние падежа, имеющее конкретную экстралингвистическую семантику. Он фактически заложил основы того
подхода, который впоследствии был развит Е. Куриловичем в его классической работе о падежах граммати-
ческих (чисто синтаксических) и конкретных (семантических). Фортунатов подчеркивал, что при анализе па-
дежей необходимо строго отличать «существующее уже значение известной формы от того значения, из ко-
торого оно могло образоваться» [10; 111], т. е. не смешивать морфологию и этимологию. Важно, что Форту-
натов говорил о значениях, принадлежавших в общеиндоевропейском языке «падежным формам самим по
себе (курсив наш. — О. И.), независимо от значений, развившихся в сочетании слов, имевших падежные
формы, с другими словами в предложении» [9; 319]. Примат формы над значением в концепции Фортунатова
вовсе не означал отказа от значения.
В. К. Поржезинский, ближайший ученик Фортунатова и его преемник по кафедре, в своих сравнительных
грамматиках [7; 8], в целом повторяя Фортунатова, также выделяет «наиболее общие значения», принадле-
жавшие падежам в эпоху распадения и.-е. праязыка. Другие значения выводятся из исходного: «В этом об-
щем употреблении существовали различные частные случаи, выделившиеся на общем фоне основного значе-
ния» [7, 94—95].
Свои теоретические взгляды Фортунатов излагал в основном в университетских лекциях. Математическая
строгость его научного мышления и педагогический талант сформировали творческое научное мировоззре-
ние ученых фортунатовской (формально-грамматической) школы, причем как отечественных, так и зарубеж-
ных. Здесь мы вынуждены ограничиться лишь наиболее значимыми для современной лингвистики научными
идеями А. А. Шахматова и А. М. Пешковского, чье плодотворное научное взаимовлияние выразилось в соз-
дании синтаксических трудов непреходящей научной ценности.
Обладающий удивительным лингвистическим чутьем, Пешковский уже в самых первых своих работах го-
ворит о необходимости отграничить грамматическую семантику от семантики контекста [5, 14]. Показав по-
зиционную обусловленность закономерно чередующихся значений одной и той же падежной формы [3; 15],
он направил внимание современных лингвистов на осознание важности грамматической позиции словофор-
мы (Т. Б. Алисова и др.) и подтолкнул к разработке вопросов позиционной морфологии (М. В. Панов). Осоз-
нав, что «разнородные значения сменяют друг друга в зависимости от контекста» [6; 56], Пешковский в сво-
ей новаторской книге «Русский синтаксис в научном освещении» (первое издание которой, как известно, бы-
ло высоко оценено Шахматовым) «вплотную подошел к решению основной проблемы, встающей перед
исследователем семантики падежей, — к поиску инвариантов падежных значений» [3, 63]. Он порицает ме-
тодологически неверный путь дробления значения, для которого нет предела [6, 291—292]. Пешковский под-
черкивает необходимость считаться с раздвоением в значениях слов — реальным соединением лексического
и грамматического в одной падежной словоформе. Именно это раздвоение, как показывает наш анализ [2,
135] многих интересных работ, посвященных категории падежа, до сих пор является труднопреодолимым
препятствием при установлении собственно грамматического значения падежной формы. Ученый прозорливо
предостерегает читателя от того антиграмматического гипноза, который исходит от вещественных частей
слов: «Сила вещественного значения, подобно течению реки, увлекающей какой-нибудь предмет, будет
о ч е в и д н а , а сила формального значения, подобно ветру, дующему против течения и удерживающему тот
же предмет, потребует специальных приемов исследования» [6; 99]. Сознавая наличие объективных трудно-
стей («значения падежей теснейшим образом связаны с вещественными значениями и управляющих слов и
50
управляемых»), Пешковский наметил единственно верный, на наш взгляд, путь лингвистического исследова-
ния — при установлении отдельных значений одного и того же падежа в методологическом отношении не-
обходимо «стремиться не к индивидуализации значений в угоду словарю, а к о б о б щ е н и ю их, памятуя,
что хотя соотношения между формальными и вещественными значениями и должны быть анализируемы
грамматистом, однако самый анализ этот предполагает о т д е л е н и е изучаемых соотносящихся величин, а
при таком отделении грамматические значения неминуемо должны оказаться о б щ и м и по самому существу
грамматики» [там же; 274]. О необходимости элиминации лексических значений говорят многие современ-
ные грамматисты (Т. В. Булыгина и др.). Выступая против атомизма в выделении падежных значений, про-
ницательный синтаксист добавлял: «все дело тут, как и вообще в грамматике, в о б р а з е » [там же: 275]. Тон-
кая наблюдательность выводит Пешковского на пространственную подоплеку падежных отношений (под-
робнее см. в [2; 12]).
Для А. А. Шахматова, создававшего свой «Синтаксис» не без влияния работы Пешковского, языковая тех-
ника — морфология — подчинена семантической системе языка. Тот или иной падеж, по Шахматову, воз-
никает в зависимости от природы признака, вносящего под действием субъекта изменение в природу суб-
станции, ставшей в объект. В определении первоначальных значений падежей ученый (вслед за
Б. Дельбрюком) исходит из пространственных отношений, считая, что и в современном русском языке их
еще можно обнаружить, а в иерархии членов предложения выделяет релятивное дополнение, сближая его с
обстоятельством [11], что соответствует современному понятию периферического (внешнего) синтаксиса и
периферийной синтаксической позиции [1]. Зависимость от предлога создает устойчивые предложно-
падежные формы, которые долгое время и были единственными грамматическими выражениями релятивных
связей — на конкретном уровне [4].
Вдохновленные синтаксическими идеями А. А. Потебни, А. А. Шахматов как исследователь «способов
обнаружения мышления в слове» и А. М. Пешковский как исследователь «строения языковой мысли» напра-
вили свои усилия на развитие концептуальной базы формально-грамматического направления
Ф. Ф. Фортунатова. Подробно разрабатывая план содержания лингвистического знака, они стали предтечами
современного подхода к лингвистическим явлениям (в том числе и к падежным формам), который получил
название когнитивной (пространственной / топологической) лингвистики.

Список литературы
1. Ильченко, О. С. Одушевленность / неодушевленность в структуре предложения / О. С. Ильченко. —
Санкт-Петербург, 2011.
2. Ильченко, О. С. Пространственные представления как основа категории падежа: датив в русском языке /
О. С. Ильченко // Вопросы когнитивной лингвистики. — 2017. — № 3. — С. 135—141.
3. Клобуков, Е. В. Учение о падеже в грамматической системе А. М. Пешковского / Е. В. Клобуков // Вест-
ник Московского университета. Сер. IX : Филология. — 1978. — № 4. — С. 54—63.
4. Колесов, В. В. Учение А. А. Шахматова о предложении с точки зрения когнитивистики / В. В. Колесов //
Академик А. А. Шахматов: жизнь, творчество, научное наследие : сб. статей к 150-летию ученого. — Санкт-
Петербург, 2015. — С. 823—843.
5. Пешковский, А. М. Рецензия на Т и м ч е н к о Е. К. Функции генитива в южнорусской языковой области.
Варшава, 1913 / А. М. Пешковский // ИОЯС ИАН. — 1915. — Т. 20. — Кн. 3.
6. Пешковский, А. М. Русский синтаксис в научном освещении (1914—1928) / А. М. Пешковский. — 8-е
изд. — Москва, 2001.
7. Поржезинский, В. К. Сравнительная грамматика славянских языков (1914) / В. К. Поржезинский. —
Москва, 2005.
8. Поржезинский, В. К. Сравнительная морфология древнеиндийского, греческого, латинского и старосла-
вянского языков. Часть первая: Склонение имен / В. К. Поржезинский. — Москва, 1916.
9. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительная морфология индоевропейских языков / Ф. Ф. Фортунатов // Форту-
натов Ф. Ф. Избранные труды : в 2 т. — Т. 2. — Москва, 1957. — С. 257—426.
10. Фортунатов, Ф. Ф. Разбор сочинения А. В. Попова: Синтаксические исследования. I. Именительный,
звательный и винительный, в связи с историей развития заложных значений и безличных оборотов в санскри-
те, зенде, греческом, латинском, немецком, литовском, латышском и славянском наречиях. Воронеж, 1881.
С. 307 / Ф. Ф. Фортунатов // Отчет о двадцать шестом присуждении наград графа Уварова. — Санкт-
Петербург, 1884. — С. 87—121 (Записки АН. Т. 49, приложение № 1).
11. Шахматов, А. А. Синтаксис русского языка (1915—1920) / А. А. Шахматов. — 3-е изд.— Москва,
2001.
12. Ilchenko, O. S. Semantic features in case theory: objections and corrections / O. S. Ilchenko // Russian linguis-
tic bulletin. — 2015. — № 1 (1). — P. 18—20.

51
Л. Г. Смирнова
Смоленский государственный университет, Россия

НАРУШЕНИЕ ЯЗЫКОВОЙ НОРМЫ КАК ПРАГМАТИЧЕСКИЙ СИГНАЛ ГОВОРЯЩЕГО


(В РАЗВИТИЕ ИДЕЙ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА, ИЗЛОЖЕННЫХ В СТАТЬЕ «ВИДОИЗМЕНЕНИЯ
В ПРОИЗНЕСЕНИИ СЛОВ КАК ЗНАКИ ЯЗЫКА»)

В статье развивается идея Фортунатова о том, что видоизменения в произнесении слов (понимаемые широко как интона-
ционные, грамматические варианты в пределах нормы) представляют собой «знаки языка», с помощью которых говоря-
щий передает свое эмоциональное отношение к предмету речи. В статье рассматриваются нарочитые нарушения в речи
литературных норм (орфоэпических, акцентологических, орфографических, грамматических), целью которых является
передача адресату сообщения различных прагматических сигналов (прежде всего оценочных).
Ключевые слова: знаки языка в трактовке Фортунатова, прагматические сигналы говорящего, оценка как прагматический
сигнал, нарушение норм литературного языка, орфоэпические, акцентологические, орфографические нормы.

Smirnova Lyudmila Georgiyevna, Smolensk State University, Russia


Violation of Language Norm as the Speaker’s Pragmatic Signal [an elaboration on Filipp F. Fortunatov’s ideas spelt out in
the article ‘Modifications in Pronunciation of Words as Language Signs’]
The article elaborates on Fillip F. Fortunatov’s vision of modifications in the pronunciation of words [understood broadly as
intonational and grammatical variations of utterances] as ‘language signs’, with the aid of which a speaker expresses his or her
emotional attitude to the point at issue.
The author highlights the explicit violations of literary language standards [orthoepic, accentological and spelling] in parole for the
purpose of transmitting various pragmatic signals [evaluative, in the first place] to the listeners.
Keywords: language signs in F. Fortunatov’s interpretation; the speaker’s pragmatic signals; evaluation as a pragmatic signal; vio-
lation of literary language standards; orthoepic, accentological, and spelling standards.

Отмечая особенности исследовательской деятельности Ф. Ф. Фортунатова, А. А. Шахматов писал: «В


трудах Фортунатова нас поражает глубокий, проникновенный анализ: изучаемым им явлениям давалось
столь яркое освещение, что оно своей силой озаряло и все смежные области, вызывая стройные научные
представления о целых группах научных явлений» [Цит. по 4; Т. 1, 15]. Такое свойство Фортунатова-ученого
позволяло ему предвосхищать развитие новых идей в лингвистике. Отдельные проблемы, темы, затронутые в
его трудах, впоследствии нашли освещение в различных направлениях языкознания.
Многими лингвистами отмечаются как ключевые идеи Фортунатова о языке как об общественном явле-
нии, о необходимости рассматривать историю языка в связи с историей его носителей [3, 403]. Как известно,
Фортунатов большое значение уделял фонетике, внешней стороне речи вообще, его внимание привлекало
развитие фонетической системы, причем он рассматривал это развитие в связи с общими изменениями в сре-
де носителей языка. Внимание к фактору «носителей языка» прослеживается и в объяснении Фортунатовым
восприятия звуковой стороны слова под влиянием «психических ассоциаций». «Итак, — отмечает Фортуна-
тов, — значение звуковой стороны языка в речи состоит для говорящего в способности представлений произ-
носимых звуков речи (с их видоизменениями в процессе речи) являться представлениями выразителей наших
духовных явлений для другого лица, следовательно, представлениями знаков наших духовных явлений для
другого лица…» [4; Т. 1, 123].
Определенный итог размышлениям Фортунатова подводит статья «Видоизменения в произнесении слов
как знаки языка», включенная составителями «Избранных трудов» в общий курс лекций по сравнительному
языкознанию [4; Т. 1, 191—197]. Наряду с единицами языка ученый выделяет явления, которые он называет
знаками языка. К ним он относит, в частности, видоизменения в произнесении слов, эксплицирующие чувст-
ва говорящего, вызванные его побуждениями или предметом речи. Подобными видоизменениями Фортуна-
тов считает различия в тоне речи, повторение слов, а также изменения в обычном, нормальном порядке рас-
положения частей в словосочетании [4; Т. 1, 191]. Ученый отмечает: «Все эти видоизменения в произнесении
слов существуют у нас и как независящие от нашей воли выражения (обнаружения) чувствований, вызывае-
мых предметами речи; например, в тоне моей речи может выражаться, независимо от моей воли, чувство гне-
ва, чувство удивления или, например, вопрос, повеление. В таком употреблении эти видоизменения в произ-
ношении слов не принадлежат языку, хотя и связаны с языком, так как существуют в фактах языка (в произ-
носимых словах), но они становятся известными знаками в языке…» [4; Т. 1, 192]. Учение о знаках языка, как
пишет Фортунатов, остается неразработанным, хотя «…должно составить в языковедении особый отдел…»
[4; Т. 1, 192—193].
Дальнейшее развитие языкознания продемонстрировало точность прогнозов Фортунатова. «Знаки языка»
по Фортунатову получили описание впоследствии как типы интонационных конструкций, актуальное члене-
ние предложения. Особый раздел семиотики составило такое относительно новое направление лингвистики,
52
как прагматика, изучающая отношения между знаковыми системами (в частности, языком) и теми, кто их
использует (говорящим, адресатом сообщения). Следует отметить также, что эмоциональное отношение го-
ворящего к предмету речи («выражения чувствований») чаще всего сопровождается его оценочной характе-
ристикой в парадигме хорошо/плохо или должно/недолжно.
Развивая идеи Фортунатова, можно обратить внимание на то, что важными «знаками языка», выражаю-
щими интенции говорящего, становятся нарочитые нарушения норм литературного языка (прежде всего ор-
фоэпических, акцентологических, орфографических, грамматических). Нормы связаны с внешней стороной
языка, которой Фортунатов придавал первостепенное значение. Их нарушение, обусловленное не незнанием,
а интенцией говорящего, становится информативным для адресата сообщения.
Искажение литературной нормы разрушает автоматизм восприятия формальной стороны речевого сооб-
щения, несет определенную информацию и привлекает внимание адресата сообщения. Следует подчеркнуть,
что условием «работы» подобных «знаков языка» является наличие устойчивой литературной нормы. В ре-
зультате почти столетней целенаправленной государственной политики по развитию культуры речи (прежде
всего ее ортологического аспекта) в настоящее время литературная форма русского языка отличается доста-
точной устойчивостью, престижность владения литературным языком в России высока. Этот факт как раз
позволяет любому нарушению норм говорящим быть значимым для адресатов.
Отступление от норм может быть элементом языковой игры, на что указывает, например, В. З. Санников,
отмечая намеренные нарушения норм в интеллигентской речи лингвистов с целью имитации просторечия:
какчество, коликчество, рупъ, надотъ, чавой-та, тщательнéе, задорнéе, пеньё [2]. Однако даже в языковой
игре одной из главных функций является дискредитирующая, поэтому искажение нормы говорящим чаще
всего становится способом выражения оценки, преимущественно отрицательной.
Так, посредством нарушения орфоэпических и акцентологических норм, имитации иноязычной, просто-
речной или диалектной речи дается характеристика тому или другому человеку. Например, экспрессивное
выражение отрицательной оценки по отношению к «простым» людям включает номинация «дярёуня», произ-
ношение личных имен как «Сярёжа», «Сярёня», «Гриша» (с г фрикативным) и т. д., имитирующее фонетиче-
ские особенности диалектной речи или просторечия. В приведенных примерах оценку содержит, по сущест-
ву, вторичная интерпретация фонетического облика слова, т. е. употребление его не самим говорящим, а ква-
лификация определенного типа произношения как грубо-просторечного (Галя с г фрикативным) или манерно-
претенциозного (брюнэт, пионэр).
Подобные способы выражения оценки могут использоваться и в художественном тексте. Например: «За-
ладила про свою деревню. Тоже Расея. Много ты понимаешь. Походи ночью по номерам. — вот тебе и Ра-
сея. Все сволочи. Сволочи и охальники» (А. Толстой. Хождение по мукам); «Она сказала слово «прэлэстно»
так, как произносила его когда-то начальница А. Я. Колодкина, которой подражали все синявки. <…> Это
была явная «любэзность», равнодушная «любэзность» старой учительницы, которой нечего сказать своей
давнишней ученице» (А. Бруштейн. Дорога уходит в даль…).
В художественном произведении отступление от норм создает выразительные образы с яркой социальной
характеристикой. Вспомним, например, Лелика из кинофильма Л. Гайдая «Бриллиантовая рука», созданного
актером А. Папановым. Его фразы типа «Сдал, принЯл, опись прóтокол, отпечатки пальцеу» с имитацией
просторечного произношения являются выразительными «знаками языка», адекватно воспринимаемыми все-
ми носителями, владеющими литературной нормой.
Однако в художественном тексте нарушение литературной нормы за счет «психических ассоциаций», о
которых писал Фортунатов, может создавать и положительные образы. Яркий пример такого рода — кино-
фильм С. Урсуляка «Ликвидация». За счет речевых характеристик персонажей, включающих элементы мест-
ного просторечия, в фильме создается образ Одессы, объединяющей героев семейно-родственными, челове-
ческими связями и даже определенным кодексом чести вне зависимости от их места в социальной иерархии и
даже от того, в какой группе общества (бандит-милиционер) они оказываются. Обаяние образа Давида Гоц-
мана (артист Владимир Машков) заключается в том числе и в его речи: «вбей себе в мозг; кудой — тудой;
доктор сказал ходить — ходю; Это тот Саня, за которого я думаю?; За те пистолеты у меня на душе за-
ноза; Шо на этот раз, Мотя, ты ж молодец, как я не знаю». Интересно, что антагонист главного героя Ви-
талий Кречетов (Академик) (артист Михаил Пореченков) использует правильный литературный язык и даже
подчеркивает, что специально обучался «московскому выговору».
Одним из самых ярких примеров нарушения норм является появление в Интернете в начале XXI в. так на-
зываемого языка «падонкафф» или «олбанского» языка, основанного на нарочитом отступлении от орфогра-
фических норм, чаще всего фонетически адекватных написаниях, получивших название эрративы: превед,
медвед, зайчег, креведко, убейся апстену и т. п. Данное нарушение норм является особым контркультурным
явлением, появившимся как результат усложнения форм современной коммуникации. М. А. Кронгауз счита-
ет, что игровая контркультурная антиграмотность «падонков» возникла в том числе как протест против аг-
рессивной борьбы с безграмотностью [1].

53
Следует признать, что широкая практика использования языка с многочисленными нарочитыми отступле-
ниями от нормы, распространение обсценизмов в интернет-коммуникации связаны с общей тенденцией
«иронического осмысления жизни», основанной на желании подвергнуть сомнению традиционные ценности,
стремлении выделиться на фоне сложившихся норм речевого поведения. Можно констатировать, что «олбан-
ский язык» — это тоже своего рода «языковой знак».
Таким образом, «видоизменения в произнесении слов», о которых писал Фортунатов, могут выступать в
форме нарушения литературных норм, и в этом случае они несут определенные прагматические сигналы го-
ворящего, передающие его эмоциональное, чаще всего оценочное отношение к предмету речи.

Список литературы
1. Кронгауз, М. А. Самоучитель олбанского / М. А. Кронгауз. — Москва, 2013.
2. Санников, В. З. Русский язык в зеркале языковой игры / В. З. Санников. — Москва, 1999.
3. Толкачев, А. И. Ф. Ф. Фортунатов / А. И. Толкачев // Известия Академии наук СССР. Серия литературы
и языка. — Т. 23. — Вып. 5. — Москва, 1964. — С. 402—410.
4. Фортунатов, Ф. Ф. Избранные труды / Ф. Ф. Фортунатов. — Т. 1. — Москва, 1956.

Т. Н. Александрова
Вологодский государственный университет, Россия
t_alexandrowa@mail.ru

АСПЕКТУАЛЬНОСТЬ В РАБОТАХ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА, РУСИСТОВ И ГЕРМАНИСТОВ

В статье освещаются взгляды выдающегося языковеда Ф. Ф. Фортунатова, ученых-русистов и германистов на глагольный


вид, способы действия, предельность/непредельность. Рассматриваются вопросы инварианта и частных аспектуальных
значений, аспекты формальности языкового содержания и элементы грамматической семантики. Аспектуальность харак-
теризует протекание глагольного действия-предиката и высказывания в целом.
Ключевые слова: аспектуальность, вид, способы действия, предельность/непредельность, аспектуальные значения.

Alexandrova Tamara Nikolaevna, Vologda State University, Russia


t_alexandrowa@mail.ru
Aspectuality in the works of F. F. Fortunatov and specialists in Russian and german philology
The article highlights the views of the outstanding linguist F. F. Fortunatov and scientists in Russian and German philology on the
verb aspect, ways of action, limitation/alimitation. Invariant and specific aspectual meanings, aspects of formality of the linguistic
intension and elements of the grammatical semantics are considered. Aspectuality characterizes the manner in which the action of
the verbal predicate and the statement as a whole is represented.
Keywords: aspectuality, aspect, ways of action, limitation/alimitation, aspectual meanings.

Аспектуальность является универсальной категорией, она свойственна всем языкам. Однако языки отлича-
ются друг от друга способами выражения значений аспектуальности. В русском языке главными компонентами
аспектуальной сферы являются вид, способы действия, лимитативность, состоящая из оппозиции предельность
/непредельность (П/НП). Вид (в мировой практике — аспект) попал в сферу пристального внимания ученых в
первой половине XIX в. В конце XIX в. — начале XX в. утвердились идеи о бинарности вида: совершенный вид
(СВ) /несовершенный вид (НСВ). Сущность видового противопоставления лингвисты обнаруживали в характе-
ре самого действия (Ф. Ф. Фортунатов, Г. К. Ульянов, А. М. Пешковский, А. А. Потебня).
Знаменитый русский языковед Ф. Ф. Фортунатов известен как крупнейший специалист в области индоев-
ропеистики и теории грамматики. Для него грамматика — учение о формах языка. Так, в формах имперфек-
тивного (несовершенного) и перфективного (совершенного) вида в общем индоевропейском глаголе и при-
частиях он усматривал различия в отношении существования вида во времени: «Формою вида перфективного
данный признак обозначался в состоянии полноты его проявления во времени, формою вида имперфективно-
го тот же признак обозначался без отношения к полноте его проявления во времени» [6; Т. 2, 265]. Филипп
Федорович считал, что не надо смешивать имперфективный и перфективный виды с несовершенным и со-
вершенным видами в славянских языках, например, в русском языке «тот вид, который называется совер-
шенный, обозначает или время законченности в данном признаке, выраженном глагольной основой (напри-
мер, сделать, закричать), или же обозначает законченность в длительности этого признака (например, по-
кричать, побегать), между тем как несовершенный вид обозначает данный признак без отношения к его
законченности» [6; Т. 2, 265]. Как видим, в качестве семантической основы выдвигались такие характеристи-

54
ки как степень длительности, завершенность/незавершенность действия. Учение акад. Ф. Ф. Фортунатова
повлияло на взгляды русских ученых в выявлении инвариантного и частных значений видовых форм.
Для акад. Ф. Ф. Фортунатова важным вопросом было преподавание русского языка в средней школе. Бу-
дучи приглашенным на съезд преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях 27 декабря 1903 г.
он высказал свое мнение об основной задаче преподавания грамматики родного языка, заключающейся в том,
«чтобы учащиеся под руководством преподавателя сами открывали и определяли явления родного языка;
дело преподавателя останавливать внимание учеников на известных явлениях языка, помогать им произво-
дить требующиеся при этом изучении умственные действия отвлечения, обобщения, различения …; в стар-
ших классах школы необходимо знакомство с грамматикой другого языка, например, сопоставление форм
русского глагола с формами глагола во французском или в немецком языке» [7; Т. 2, 437, 440].
С середины ХХ в. распространилось представление о внутреннем пределе и целостности действия как
главном признаке, наличие или отсутствие которого различает совершенный и несовершенный виды. Так,
А. В. Виноградов считает основным признаком СВ «признак предела действия, достижения цели, признак
ограничения или устранения представления о длительности действия» [2, 394]. По мнению А. В. Бондарко, в
русском языке центральную роль среди средств выражения аспектуальных отношений играет грамматическая
категория вида, интегрирующая другие компоненты поля: способы действия (СД), разряды предельных и не-
предельных глаголов, аспектуально специализированные синтаксические конструкции, лексические показа-
тели аспектуальности, все аспектуальные элементы контекста. Центральное положение в сфере аспектуаль-
ности занимает лимитативность (разные типы отношения действия к пределу) [1, 42—45]. Теорию СД наи-
более полно разработал Ю. С. Маслов, считает их семантическими группировками [4, 72]. Именно способы
действия формируют категорию предельности/непредельности. В отличие от А. В. Бондарко, М. А. Шелякин
считает значение лимитативности «общим аспектуальным значением, (а не одним из аспектуальных значе-
ний), которое охватывает все аспектуальные значения, поскольку краткость и длительность может быть за-
конченной и незаконченной, перфектность является всегда законченной» [8, 22].
В конце ХХ в. — начале ХXI в. появились иные версии сущности видового противопоставления. Ученые
сконцентрировали внимание на отношении действия к ситуативному фону, т. е. наличие у СВ или отсутствие
у НСВ этого фона (А. А. Холодович, В. В. Гуревич, Г. П. Мельников и др.). Учитывая соотношение действия
и ситуации, С. А. Карпухин вообще отвергает идею о природном разделении действия на П/НП и отражении
этого деления в видовом противопоставлении русского глагола, который, по его мнению, двояко относится к
объективному времени и к ситуации — изображение действительности в динамике (СВ) или в статике (НСВ).
«Совершенный вид придает динамичность высказыванию через свой конституирующий признак — переход,
движение от ситуации к действию и/или наоборот. Отстраненность от этого признака глаголов несовершен-
ного вида служит средством представления действия в статике, в его собственном качестве» [3, c. 28].
Система видов в славянских языках оказала сильное влияние на немецких лингвистов. Видные языковеды,
начиная с Я. Гримма и В. Штрейтберг, разрабатывали вопрос о видах в германских языках. Такие ученые как
Г. Пауль, О. Бехагель, Л. Зюттерлин, М. Дейчбейн признавали наличие грамматической категории вида в не-
мецком языке. Нельзя не отметить, что понятия вида (Aspekt) и способов действия (Aktionsarten) употребля-
ются в научной литературе порой синонимично. Современные немецкие исследователи рассматривают грам-
матические категории не изолированно друг от друга, а в их взаимодействии. Так, Э. Лайс демонстрирует
взаимообусловленность трех категорий Aspekt > Tempus > Modus [10, 152]. Большинство отечественных гер-
манистов отрицает наличие вида (аспекта) в немецком языке, так как видовые значения не связаны с регуляр-
ными формальными противопоставлениями. Это отражается как в научных исследованиях, так и в учебниках
по теоретической грамматике немецкого языка, для которых характерен сравнительно-сопоставительный
подход к языковым явлениям и к обучению языку. Например, О. И. Москальская отмечает, что существенным
различием в составе грамматических категорий глагола в русском и немецком языках является отсутствие в
немецком языке грамматической категории вида [5, 216]. Е. И. Шендельс, сравнивая понятия аспектуально-
сти (вид и предел) в русском и немецком языках, считает, что для понимания вида следует учитывать понятие
п р е д е л а , окончания действия или он выражает действие или состояние, не направленное к завершению, к
достижению какой-либо цели (П-глаголы: прилетать, подлетать, улетать, вылетать, влетать; НП-глагол:
летать; П-глаголы: einatmen, ausatmen; НП-глаголы: schlafen, atmen)» [9, 164—165]. Таким образом, сущ-
ность категории вида глагола и сходных с ней аспектуальных значений продолжает оставаться дискуссион-
ным вопросом.

Список литературы
1. Бондарко, А. В. Содержание и типы аспектуальных отношений / А. В. Бондаренко // Теория функцио-
нальной грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. — 4-е изд. — Моск-
ва, 2006. — С. 45—63.
2. Виноградов, В. В. Русский язык: грамматическое учение о слове / В. В. Виноградов. — Москва, 1972.

55
3. Карпухин, С. А. Семантика русского глагольного вида : автореф. дис. … д-ра филол. наук /
С. А. Карпухин. — Самара, 2008.
4. Маслов, Ю. С. Система основных понятий и терминов славянской аспектологии / Ю. С. Маслов // Во-
просы общего языкознания. — Ленинград, 1965. — С. 53—80.
5. Москальская, О. И. Грамматика немецкого языка: теоретический курс. Морфология /
О. И. Москальская. — Москва, 1956.
6. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительная морфология индоевропейских языков / Ф. Ф. Фортунатов // Избран-
ные труды. — Т. 2. — Москва, 1957. — С. 257—426.
7. Фортунатов, Ф. Ф. О преподавании грамматики русского языка в средней школе / Ф. Ф. Фортунатов //
Избранные труды. — Т. 2. — Москва, 1957. — С. 427—462.
8. Шелякин, М. А. Категория аспектуальности русского глагола / М. А. Шелякин. — Москва, 2008.
9. Шендельс, Е. И. Грамматика немецкого языка / Е. И. Шендельс. — Москва, 1952.
10. Leiss, E. Markiertheitszunahme als natürliches Prinzip grammatischer Organisation (am Beispiel der
Verbalkategorien Aspekt, Tempus, Modus) / Е. Leiss // Funktionale Untersuchungen zur deutschen Nominal- und
Verbalmorphologie / hrsg. von Klaus-Michael Köpcke (Linguistische Arbeiten; 319). — Tübingen, 1994. —
S. 149—160.

В. М. Амеличева
МГУ им. М. В. Ломоносова, Москва, Россия
varvara.amelicheva@gmail.com

СООТНОШЕНИЕ ГРАММАТИЧЕСКОГО И ЛЕКСИЧЕСКОГО ЗНАЧЕНИЯ ПРЕДЛОГОВ


В ОТЕЧЕСТВЕННЫХ И ФРАНЦУЗСКИХ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ТЕОРИЯХ:
ОТ Ф. Ф. ФОРТУНАТОВА ДО НАШИХ ДНЕЙ

Традиционное разделение частей речи на два типа (знаменательные и служебные, или в терминах Ф. Ф. Фортунатова,
полные и частичные) привело к тому, что в течение долгого времени служебные части речи, в т. ч. предлоги, практически
не рассматривались в лексикологическом ключе. За последнее столетие представления о лексическом значении предлогов
получили существенное развитие. В предлагаемом докладе будут описаны основные подходы к проблеме в отечествен-
ном и французском языкознании.
Ключевые слова: предлог, французский язык, лексическое значение, грамматическое значение, история языкознания.

Amelicheva Varvara Maksimovna, Moscow State University, Russia


varvara.amelicheva@gmail.com
Correlation between grammatical and lexical meaning of prepositions in Russian and French linguistics: from
F. F. Fortunatov to the present day
The traditional division of parts of speech into two types (notional and auxiliary or, in Fortunatov’s terms, full and partial) has led
to the fact that for a long time the auxiliary parts of speech, prepositions among others, were practically not considered in terms of
lexicology. Over the last century, the concept of lexical meaning of prepositions has developed significantly. In this paper, we will
describe the main approaches to the problem in Russian and French linguistics.
Keywords: preposition, French, lexical meaning, grammatical meaning, history of language studies.

Разнообразие суждений по вопросу о существовании лексического значения (ЛЗ) у предлогов объясняет-


ся, безусловно, отсутствием общепринятой трактовки самих понятий лексического и грамматического значе-
ния. Согласно традиционной точке зрения, представленной в ЛЭС, термин «лексическое значение» использу-
ется только для наименования предметов, свойств, действий и т. п., предлог же передает отношения и лишен
способности к такого рода номинации. Термин «грамматическое значение» (ГЗ) носит обобщенный характер
и непосредственно не соотносится с понятием конкретной семантической структуры языковой единицы [4].
Этой же точки зрения придерживаются Е. А. Реферовская и А. К. Васильева: «Мы считаем себя вправе ут-
верждать, что предлоги полностью лишены какого бы то ни было ЛЗ. Под ЛЗ, как правило, понимается спо-
собность слова называть понятие или предмет реального мира. Предлог такой способностью не обладает» [5].
Из французских авторов последовательным сторонником такой точки зрения являлся, в частности, П. Гиро,
считавший, что предлог не обладает собственным значением, а лишь играет роль релятора в предложной
группе, реализуя таким образом свое ГЗ [12].
Противоположная точка зрения состоит в том, что в выражении отношений реализуется не ГЗ, а именно
ЛЗ предлога. Вот, например, позиция «РГ-1980»: «ЛЗ предлога как отдельно взятого слова является значение
того или иного отношения. Это отношение может быть или максимально абстрактным, широким, или более

56
конкретным и определенным, узким. Однако в любом случае предлог имеет ЛЗ, различна лишь степень его
абстрактности. Семантически “пустых” предлогов не существует» [6].
Существуют и промежуточные точки зрения на соотношение ЛЗ и ГЗ: например, их противопоставление
как индивидуального значения категориальному. Как пишет Г. А. Тер-Авакян, «применительно к предлогам
под категориальным значением понимается то общее в значении предлогов, что позволяет объединить их как
особый класс слов и противопоставить их всем другим классам, а именно их способность выражать те или
иные отношения […] Под ЛЗ же понимается то значение, или, точнее, та совокупность значений, которая
свойственна данному предлогу в отличие от всех других предлогов того же языка» [8]. В. Г. Гак выражает
сходную мысль: ГЗ предлога (его грамматическая функция) состоит в выражении подчинительной связи, ко-
торая может реализовывать различные отношения: локальные, временные, причинные, объектные и т. п. Кон-
кретный характер этой связи и составляет ЛЗ предлога [2]. О. Н. Селиверстова полагает, что «существует го-
раздо более тесное переплетение лексического и грамматического в семантике предлога по сравнению со
знаменательными словами» [7]. Общим значением предлога как части речи является синтаксическое значе-
ние, содержание которого — указание на «актантную роль» денотата того знаменательного слова, которое
вводит предлог, тем самым устанавливая отношение денотата данного слова к другому или другим актантам
ситуации. По мнению автора, это значение относится к синтаксической семантике и, таким образом, является
грамматическим. Однако О. Н. Селиверстова признает за предлогом и ЛЗ, которому соответствуют такие об-
щие понятия, как пространство, время, причина и т. д.
И. М. Кобозева предлагает свои критерии разграничения ГЗ и ЛЗ безотносительно предлогов: 1) ГЗ обяза-
тельно и регулярно; 2) ГЗ образует закрытые, а ЛЗ — открытые классы слов; 3) содержание грамматических
(в широком смысле) единиц языка сильно ограничено по сравнению с содержанием лексических единиц;
4) природа ГЗ относительна и приблизительна, а природа ЛЗ абсолютна и точна [3]. Исходя из этих критери-
ев, можно сделать вывод о том, что, помимо ГЗ, предлоги обладают и ЛЗ: это открытый класс слов достаточ-
но разнообразного содержания, многие из которых обладают совершенно конкретным значением. При этом
необходимо подчеркнуть, что ЛЗ предлога имеет свою специфику: оно может быть реализовано только в кон-
тексте, в сочетании с ЛЗ связываемых предлогом компонентов. Еще Ф. Ф. Фортунатов, относивший предлоги
к частичным отдельным словам, отмечал, что в составе непростых слов они обозначают «в самостоятельных
предметах мысли данные отношения их к другим предметам» [10]. Эту точку зрения разделяют авторы «РГ-
1980»: «Как и у всякой значимой единицы языка, значение предлога заключено в нем самом. Однако для вы-
явления (установления) того или иного значения первообразного предлога всегда требуется контекст, мини-
мальное словесное окружение» [6].
Среди французских исследователей достаточно популярна идея наличия у предлога собственного ЛЗ не во
всех контекстах употребления, а лишь в некоторых. Так, еще Г. Гужнем писал, что предлог «может иметь
очень точные функциональные значения, но может и выходить за рамки этих функциональных значений,
превращаясь в некий показатель или артикль» [11]. Д. Лееман говорит об отсутствии ЛЗ у предлога в ситуа-
циях его грамматикализации: «Можно допустить, что вероятная семантическая мотивация утеряна, когда
предлог оказывается устойчивым образом связан с некой заданной конструкцией (т. е. без возможности заме-
ны) […]. В этом случае предлог de оказывается полностью грамматикализованным, т. е. по существу «обре-
ченным» на определенный тип конструкции, и его выбор a priori трудно объяснить семантическими причина-
ми…» [13]. В отечественной лингвистике эту точку зрения высказывал В. В. Виноградов: «Например, в соче-
таниях: горевать, тосковать, плакать, соскучиться, страдать, сохнуть, болеть душой с предлогом по и
пр. п. или д. п. сущ. предлог по является выражением чисто грамматического отношения падежной формы к
глаголу: он лишен всякого лексического значения. Напротив, в других случаях предлоги сохраняют всю яр-
кость своего лексического значения и даже нередко образуют в сочетаниях с существительными обособлен-
ную синтагму, которая обнаруживает известную самостоятельность и только примыкает к другим членам
предложения» [1]. В то же время ряд лингвистов поддерживают тезис о наличии собственного ЛЗ у предлога
в любом контексте. М. В. Филипенко, подводя итог масштабному обзору «Проблемы описания предлогов в
современных лингвистических теориях», указывает на «семантическую нагруженность, вообще говоря, лю-
бого употребления предлога… Этот результат демонстрирует несостоятельность взгляда на некоторые упот-
ребления предлогов как играющих чисто грамматическую, «десемантизированную» роль» [9].
Отметим со своей стороны, что для предлогов характерны такие явления лексикологического порядка, как
вариантность употребления и ее частный случай — синонимия (например, значение причины может выра-
жаться французскими предлогами de, par и pour, значение материала — предлогами en и de и т. д.), антони-
мия (avant ≠ après, devant ≠ derrière и т. д.), полисемия (например, предлог de может выражать значения уда-
ления в пространстве, нижней границы того или иного отрезка, агента, причины и многих других); на наш
взгляд, этот факт является доказательством существования у предлогов лексической природы.

57
Список литературы
1. Виноградов, В. В. Русский язык (Грамматическое учение о слове) : учеб. пособие для вузов /
В. В. Виноградов ; отв. ред. Г. А. Золотова. — 3-е изд., испр. — Москва, 1986.
2. Гак, В. Г. Теоретическая грамматика французского языка / В. Г. Гак. — Москва, 2004.
3. Кобозева, И. М. Лингвистическая семантика / И. М. Кобозева. — Москва, 2000.
4. Лингвистический энциклопедический словарь. — Москва, 1990.
5. Реферовская, Е. А. Теоретическая грамматика современного французского языка. Ч. 1. Морфология и
синтаксис частей речи / Е. А. Реферовская, А. К. Васильева. — Москва, 1982.
6. Русская грамматика / гл. ред. Н. Ю. Шведова. — Т. 1. — Москва, 1980.
7. Селиверстова, О. Н. Имеют ли предлоги только грамматическое значение? / О. Н. Селиверстова // Во-
просы филологии. — 1999. — № 3. — С. 26—33.
8. Тер-Авакян, Г. А. Значение и употребление предлогов во французском языке / Г. А. Тер-Авакян. — Мо-
сква : Высшая школа, 1983. — 240 с.
9. Филиппенко, М. В. Проблемы описания предлогов в современных лингвистических теориях /
М. В. Филиппенко // Исследования по семантике предлогов. — Москва : Рус. словари, 2000. — С. 12—54.
10. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение. Общий курс / Ф. Ф. Фортунатов. — Москва, 2010.
11. Gougenheim, G. Y a-t-il des prépositions vides en français ? / G. Gougenheim // Le français modern. — 1959.
— XXVII/1. P. 1—25.
12. Guiraud, P. La syntaxe du français / Р. Guiraud. — P., 1963.
13. Leeman, D. Prépositions du français : état des lieux / D. Leeman // Langue française. — 2008. — Vol. 157. —
№. 1. — P. 5—19.

58
МОРФОЛОГИЧЕСКИЙ ЯРУС СИСТЕМЫ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЯЗЫКА

В. С. Храковский
Институт лингвистических исследований РАН, Санкт-Петербург, Россия
khrakov@gmail.com

О НЕКОТОРЫХ ДИСКУССИОННЫХ ПРОБЛЕМАХ СОВРЕМЕННОЙ АСПЕКТОЛОГИИ

В статье обосновываются следующие положения. 1. Вид и время в русском языке две отдельные категории глагола, обла-
дающие различным формальным и содержательным статусом. 2. Время словоизменительная категория финитных (и от-
дельных нефинитных) форм индикатива. 3. Вид словоклассифицирующая категория. Иначе говоря, каждая лексема и со-
вершенного вида (СВ), и несовершенного вида (НСВ) является самостоятельной лексической единицей. Есть глаголы СВ,
есть глаголы НСВ и есть т. н. парные глаголы СВ и НСВ, которые, будучи самостоятельными лексемами, соотносятся
друг с другом лексически и аспектуально. Лексемы таких глаголов, с нашей точки зрения, образуют единую гиперлексе-
му.
Ключевые слова: категория, глагол, аспект, вид, время.

Khrakovskij Victor Samuilovich, Institute for Linguistics, Russian Academy of Sciens, St. Petersburg, Russia
khrakov@gmail.com
On some points of controversy in modern aspectology
The paper argues that: 1. Tense and Aspect are separate verb categories with different formal and substantive profiles. 2. Tense is
an inflectional category of finite (and some nonfinite) indicative forms. 3. Aspect is a classificatory category. In other words, each
perfective and each imperfective lexeme stands for an independent lexical unit. There are distinct perfective and distinct imperfec-
tive verbs, as well as the so-called ‘twin’ perfectives-imperfectives which, although mutually correlative as regards their lexical
and aspectual meanings, represent independent lexemes. The paper describes such ‘verb pairs’ as unitary hyperlexemes.
Keywords: Category, Verb, Aspect, Tense, Situation

Хорошо известно, что развитие науки невозможно без опоры на традиционные представления, Также хо-
рошо известно, что развитие науки приводит к определенным изменениям традиционных представлений.
Опираясь на эту истину, я хотел бы в этой работе провести анализ отдельных постулатов, бытующих в отече-
ственной аспектологии, которые иногда воспринимаются даже как аксиоматические утверждения.
Начнем с того, что традиционно и, на первый взгляд, совершенно справедливо исследователи категорий
времени и вида в славянских языках и соответственно в русском языке говорят о двуединстве этих категорий,
используя, например, такие термины, как «аспектуально-темпоральный комплекс» [1] или «видо-временная
система» [4]. Базовым для такой трактовки является представление о том, что эти категории, хотя и различ-
ным образом, но реализуют одну и ту же идею времени. Данное представление наиболее четко сформулиро-
вано организаторами состоявшейся в апреле VI Международной аспектологической конференции. Ее Оргко-
митет высказал следующее утверждение: «Время и вид — это две стороны темпоральности, находящиеся в
антиномическом отношении друг с другом. В славянских языках вид структурирует и определяет временные
отношения».
Возникает вопрос, насколько эти утверждения являются справедливыми. Давайте попробуем в этом разо-
браться. Что касается двуединства категорий времени и вида, то оно действительно имеет место, но только в
одной ограниченной, хотя и в очень важной области, а именно в сфере финитных форм индикатива. Измене-
ния уже начинаются при переходе к нефинитным формам глагола. У инфинитива, как известно, двуединства
нет, поскольку у этой формы нет категории времени. Категории времени нет и у сослагательного наклонения,
и у повелительного наклонения. Соответственно во всех перечисленных случаях нет и двуединства категорий
времени и вида.
Я хотел бы специально подчеркнуть, что время и вид — это разные категории, которые обладают различ-
ными формальными и содержательными свойствами. Очевидно, общепринятой является точка зрения, со-
гласно которой категория времени является словоизменительной категорией форм глагольной лексемы: всех
финитных и отдельных нефинитных, в частности, причастия, в индикативе, но не в других наклонениях. Ос-
новная специфическая особенность категории времени состоит в том, что это несемантическая категория в
том смысле, что она стандартно не взаимодействует со значением глагольной лексемы Можно утверждать,
что все глаголы как СВ, так и НСВ независимо от их вхождения в тот или иной акциональный класс теорети-
чески да и практически имеют одну и ту же парадигму глагольных времен. Добавим, к сказанному, что кате-

59
гория времени одинаковым образом реагирует на вокабулу, т. е. на все лексические значения многозначного
глагола. Иными словами, у всех лексем (или если хотите, значений), входящих в одну глагольную вокабулу,
одинаковая парадигма глагольных времен. Рассмотрим, например, глагол СВ просмотреть. У данного глаго-
ла МАС отмечает два значения: 1. Ознакомиться с содержанием чего-л., проглядывая, прочитывая, например,
(просмотреть почту), 2. Смотря, следя за кем-л., чем-л., не заметить, пропустить, например (просмотреть
бракованную деталь). Разница в значениях никак не сказывается на временной парадигме.
Категория времени действительно отражает идею времени в том смысле, что она обозначает на шкале
времени, идущей из прошлого в будущее, только относительную хронологию времени/момента наблюдения
(topic time В. Клейна [15]), иначе окна наблюдения [10] (некоторой ситуации/фрагмента ситуации, выражае-
мой глаголом в предложении), и времени/момента сообщения об этой ситуации, т. е. момента речи (или дру-
гой точки отсчета).
Иное дело категория вида. И значение СВ, и значение НСВ нераздельно связаны с лексемой глагола [3].
Другими словами, вид является лексически детерминированной категорией, и, таким образом, все формы од-
ной лексемы, как финитные, так и нефинитные, являются видовыми формами. Соответственно у многознач-
ного глагола вид может различным образом реагировать на разные лексические значения, т. е. на лексемы.
Обратимся к уже упомянутому глаголу СВ просмотреть. У этого глагола в первом значении (ознакомиться с
содержанием чего-л., проглядывая, прочитывая), есть производный глагол НСВ (вторичный имперфектив).
Ср.
(1) Генерал просмотрел положенные перед ним бумаги [В. Гроссман. НКРЯ].
(2) Брат-сташеклассник просматривает дневник сестры, а она разогревает суп и кормит его обедом в
отсутствие мамы [Н. Усольцева. НКРЯ].
У этого же глагола во втором значении (смотря, следя за кем-л., чем-л., не заметить, пропустить) произ-
водного глагола НСВ (вторичного имперфектива) нет
(3) За потерю бдительности (а как же — я просмотрел родного брата и отказался признать его винов-
ным) меня исключили из комсомола [С. Алешин. НКРЯ].
Из того, что вид является лексически детерминированной категорией, вовсе не следует, что у исследова-
телей существует единомыслие относительно как формального, так и содержательного статуса этой катего-
рии. Начнем с характеристики семантики категории вида. Что касается меня, то я очень сомневаюсь в том,
что она предназначена, чтобы отражать ту сторону темпоральности, которая находится в антиномическом
отношении с другой ее стороной, отражаемой категорией времени, хотя, как я уже сказал, такая точка зрения
и существует. По словам Ю. С. Маслова: «В отличие от категории глагольного времени В. (Вид. В.Х.) связан
не с дейктической темпоральной (временной) локализацией действия, а с его внутренней «темпоральной
структурой», с тем, как она интерпретируется говорящим» [8; 83]; см. также [9; 14].
Учитывая известную мне информацию о категории вида, я бы дал следующее определение этой катего-
рии: вид характеризует ситуацию, называемую глаголом (или ее фрагмент), в соответствии с акцио-
нальным потенциалом глагольной лексемы. Совершенный вид (CВ) обобщает значения, выражающие
идею изменения существующего положения вещей (обозначение начальной и/или конечной границы
ситуации), а несовершенный вид (НСВ) обобщает значения, выражающие идею неизменения сущест-
вующего положения вещей (отсутствие обозначения какой-либо границы ситуации).
Давая такое определение, я учитываю то обстоятельство, что со времени пионерской работы
Ю. С. Маслова [7] стало ясно, что каждая глагольная лексема обладает определенным акциональным потен-
циалом, а глагольные лексемы с одинаковым потенциалом объединяются в акциональные классы, при этом
вхождение глагольной лексемы в тот или другой акциональный класс детерминирует принадлежность лексе-
мы либо к СВ, либо к НСВ, либо допускает видовое партнерство аспектуально соотносительных лексем и
наличие / отсутствие определенных частных видовых значений.
Так, например, выделяется акциональный класс, включающий глаголы, обозначающие постоянные свой-
ства и отношения (типа знать, владеть, зависеть, ненавидеть (вранье) [2]. Ситуации, обозначаемые этими
глаголами, стандартно, как бы не имеют ни начала, ни конца и поэтому им чужда идея временной локализа-
ции, т. е. какого-либо временного ограничения. Именно эта их семантическая особенность и послужила при-
чиной того, что данные глаголы стандартно являются глаголами НСВ.
(1) Импонирует мне в ней и то, что она всегда следит за модой, обладает хорошим вкусом в одежде, не
боится экспериментировать с прической [Э. Савкина. НКРЯ].
(2) Не знаю, но она любила меня всерьез, она носилась за мной по стране, она презирала условности и
обычаи [А. Кириллин. НКРЯ].
Эта же особенность послужила причиной того, что высказывания с данными глаголами не могут отвечать
на вопросы типа «Что он сейчас делает?». Ср. Что он сейчас делает? — *Обладает хорошим вкусом, Что
она сейчас делает? — *Презирает условности и обычаи.

60
Указанная особенность также послужила причиной того, что у глаголов НСВ данного акционального
класса отсутствует «тривиальное» хабитуальное значение, ср. (*обладает часто / по пятницам хорошим вку-
сом, *презирала редко / каждый день условности и обычаи).
Совсем другими семантическими свойствами обладает акциональный класс, который включает аспекту-
ально соотносительные пары глаголов СВ и НСВ (типа записать — записывать, построить — строить).
Первое отличие от ранее рассмотренного акционального класса как раз и состоит в том, что его семантика
детерминирует временную локализацию и реализуется соотносительными глаголами СВ и НСВ, которые вы-
ступают в роли видовых партнеров. Глагол СВ обозначает событие, занимающее определенный временной
интервал, который может быть обозначен обстоятельствами срока типа за три дня, в две минуты.
(3) Китайцы построили отель меньше чем за 2 дня [youtube.com].
Что касается глагола НСВ, то он прототипически обозначает длящееся, наблюдаемое событие, т. е. собы-
тие уже начавшееся, но еще незавершенное, иначе говоря, процессную фазу события. Длительность процесс-
ной фазы может быть обозначена с помощью обстоятельств типа долго.
(4) Почему Монферран так долго строил Исаакиевский собор? [youtube.com].
Еще одно отличие от ранее рассмотренного акционального класса состоит в том, что высказывания с дан-
ными глаголами НСВ свободно отвечают на вопросы типа «Что он сейчас делает?». Ср. Что он сейчас дела-
ет? — Он перечитывает стихотворение.
Следующее отличие заключается в том, что у глаголов НСВ этого акционального класса есть «тривиаль-
ное» хабитуальное значение.
(5) Эйзенштейн вновь и вновь перечитывает «две странички», отведенные в сценарии Нины Фердинан-
довны Агаджановой восстанию на броненосце «Потемкин» [Г. Александров. НКРЯ].
Важно обратить также внимание на то, что аспектуальные отношения между производящим глаголом СВ
типа записать и производным глаголом НСВ типа записывать неоднородны, что оставляют без внимания
сторонники словоизменительной концепции вида. В рамках словоизменительной концепции категории вида
принято считать, что исходный глагол СВ обозначает событие, см. (6а)-(7а), а производный глагол НСВ, со-
храняя лексическое значение и валентность производящего глагола, меняет только его акциональную харак-
теристику: то есть всегда может обозначать мультиплицированное событие, ср. (6б) — (7б) а если событие —
не моментальное, то может также обозначать процессную составляющую (срединную фазу) этого события,
см. (7в). Иными словами, можно говорить о стандартном (имперфективном) значении производного глагола
НСВ.
(6) а. Петя пришел к нам вечером.:
б. Петя обычно приходит к нам по вечерам.
(7) а. Петя вечером просмотрел газеты.
б. Петя по вечерам просматривает газеты
в. Сейчас Петя просматривает газеты.
Заметим в связи со сказанным, что тезис об однотипном изменении акциональной характеристики произ-
водного глагола, т. е. о том, что имперфектив может обозначать только процессную составляющую (средин-
ную фазу) события, выражаемого исходным перфективом, является неточным. Уже в работе [2] было показа-
но, что между членами видовых пар ментальных глаголов типа вспомнить — вспоминать, узнать — узна-
вать, существуют различные аспектуальные отношения, отличающиеся от указанного обозначения
срединной фазы события.
Рассмотрим, например, парные глаголы вспомнить — вспоминать.
Ситуация, обозначаемая глаголом вспомнить — это событие, которое либо представляет собой результат
агентивного, но не в полной мере контролируемого процесса воспоминания, см. (8), либо возникает спонтан-
но, независимо от воли и желания вспомнившего человека, который в этом случае выступает не в роли Аген-
са, а в роли Экспериенцера, см. (9):
(8) Федор Филатович долго искал для его деятельности подходящее слово и наконец вспомнил английское
«waste» [И. Грекова. НКРЯ].
(9) Весёлости Александру Сергеевичу придавало и то обстоятельство, что он вдруг вспомнил о своем
старом лицейском товарище Константине Данзасе [В. Отрошенко. НКРЯ].
Ситуация, обозначаемая глаголом вспоминать, представляет собой агентивный и в какой-то мере контро-
лируемый процесс, требующий для своего осуществления затрат энергии.
(10) Сидит себе Бочкин га диванчике, любуется кружечками и вспоминает: в этом городе из-за плохой
погоды времени потеряли уйму, в этом поклонницы прохода не давали, а в этом музей был потрясающий
[Н. Склярова. НКРЯ].
Однако, поскольку процесс восстановления в памяти информации является не вполне контролируемым,
ранее бывшую в памяти информацию не всегда удается восстановить полностью:
(11) Она уже с трудом вспоминала то время, когда все было иначе [А. Берсенева. НКРЯ].

61
Уже сказанное дает достаточное представление о содержательном статусе категории вида. Нам остается
обсудить вопрос о формальном статусе этой категории, который служит предметом оживленных дискуссий,
см. об этом, например [5; 13]. С нашей точки зрения, вид это словоклассифицирующая категория, т. е. аспек-
туально соотносимые глаголы СВ и НСВ являются самостоятельными словарными единицами, что фиксиру-
ется словарями. «Члены видовой пары глаголов рассматриваются как самостоятельные слова (каждое со сво-
ей парадигмой)» — подчеркивает А. А. Зализняк, характеризуя особенности своего словаря [6; 6]. На практи-
ке это означает, что, когда мы из исходного перфективного глагола СВ типа записать с помощью суффикса-
имперфективатора строим соотносительный так называемый вторичный имперфектив типа записывать, то
мы фактически образуем новый глагол НСВ, чья парадигма форм частично не совпадает с парадигмой форм
исходного глагола СВ. В частности, например, у исходного и производного глаголов разные парадигмы вре-
менных и залоговых форм. Напомню в этой связи, что, например, у СВ две временные формы (прошедшего и
будущего времени), у НСВ три временных формы (прошедшего, настоящего и будущего времени), времен-
ные формы СВ не являются аналитическими, форма будущего времени НСВ — аналитическая.
К сказанному можно добавить следующее. Словоклассифицирующую, а не словоизменительную природу
категории вида демонстрируют показатели этой категории. Известно, что у форм, выражающих то или иное
частное значение словоизменительной категории, есть стандартные показатели этого значения. В нашем слу-
чае, в принципе возможна ситуация, когда у глаголов СВ и НСВ нет никаких формальных показателей. На-
пример, никаких формальных различий не существует между первичным имперфективом (типа пить) и пер-
вичным перфективом (типа дать). В парах перфектив — вторичный имперфектив (типа записать — запис-
ыва-ть) суффикс вторичного имперфектива -ыва- традиционно считается стандартным показателем НСВ. Но,
скажем, при образовании производного дистрибутивного глагола СВ от вторичного имперфектива (типа вы-
кид-ыва-ть Æ по-выкид-ыва-ть) перфектирующая приставка «гасит» видовое значение этого суффикса, он
перестает указывать на видовую принадлежность глагола, хотя и сохраняет повторительное значение НСВ, и
соответственно в общем случае считать этот суффикс показателем НСВ глагола нельзя. Тем самым есть осно-
вания согласиться с гипотезой о том, «что вид выражается не той или иной морфемой как таковой, а, так ска-
зать, фактом присоединения этой морфемы на определенном деривационном этапе, иными словами, перехо-
дом лексемы из одной словообразовательной модели в другую» [11; 17]. В проницательной работе [12; 47]
представлены все допустимые и запрещенные последовательности включения префиксов и суффикса вторич-
ного имперфектива в глагольную словоформу.
Пора переходить к итогам. Они элементарны. 1. Вид и время две отдельные категории глагола, обладаю-
щие различным формальным и содержательным статусом. 2. Время словоизменительная категория финитных
(и отдельных нефинитных) форм индикатива. 3. Вид словоклассифицирующая категория. Иначе говоря, каж-
дая лексема и СВ, и НСВ является самостоятельной лексической единицей. Есть глаголы СВ, есть глаголы
НСВ и есть т. н. парные глаголы СВ и НСВ, которые, будучи самостоятельными лексемами, соотносятся друг
с другом лексически и аспектуально. Лексемы таких глаголов, с нашей точки зрения, образуют единую ги-
перлексему.

Список литературы
1. Бондарко, А. В. Основы функциональной грамматики: языковая интерпретация идеи времени /
А. В. Бондарко. — Санкт-Петербург, 1999.
2. Булыгина, Т. В. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики) / Т. В. Булыгина,
А. Д. Шмелев. — Москва, 1997.
3. Гловинская, М. Я. Семантические типы видовых противопоставлений русского глагола / М. Я. Гловинская.
— Москва, 1982.
4. Гловинская, М. Я. Многозначность и синонимия в видовой системе русского глагола / М. Я. Гловинская.
— Москва, 2001.
5. Горбова, Е. В. Русское видообразование: словоизменение, словоклассификация или набор квазиграм-
мем? (еще раз о болевых точках русской аспектологии) / Е. В. Горбова // Вопросы языкознания. — 2017. —
№ 1. — С. 24—52.
6. Зализняк, А. А. Грамматический словарь русского языка / А. А. Зализняк. — Москва, 1977.
7. Маслов, Ю. С. Вид и лексическое значение глаголов в современном русском литературном языке /
Ю. С. Маслов // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. — 1948. — Т. 7. — № 4. — С. 303—316.
8. Маслов, Ю. С. Вид / Ю. С. Маслов // Лингвистический энциклопедический словарь. — Москва, 1990. —
С. 83—84.
9. Пешковский, А. М. Русский синтаксис в научном освещении / А. М. Пешковский. — 7-е изд. — Москва,
1956.
10. Плунгян, В. А. Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические
системы языков мира / В. А. Плунгян. — Москва, 2011.

62
11. Плунгян, В. А. Предисловие / В. А. Плунгян // Acta Linguistica Petropolitana. Труды института лингвис-
тических исследования. — Т. VIII. — Ч. 2. Исследования по теории грамматики. — Вып. 6: Типология аспек-
туальных систем и категорий. — Санкт-Петербург, 2012. — С. 7—42.
12. Татевосов, С. Г. Множественная префиксация и ее следствия (Заметки о физиологии русского глаго-
ла) / С. Г. Татевосов // Вопросы языкознания. — 2013. — № 3. — С. 42—89.
13. Храковский, В. С. Категория вида в русском языке: болевые точки / В. С. Храковский // Аспектуальная
семантическая зона: типология систем и сценарии диахронического развития : сб. статей V Международной
конференции Комиссии по аспектологии Международного комитета славистов ; сoст. М. Китатзё. — Киото,
2015. — С. 321—334.
14. Comrie, B. Aspect. An introduction on the study of verbal aspect and related problems / В. Comrie. — Cam-
bridge, 1976.
15. Klein, W. Time in Language / W. Klein. — L., 1994. — P. 243.

Т. В. Шмелева
Новгородский государственный университет им. Ярослава Мудрого
szmiel@mail.ru

ЗАЛОГ ГЛАГОЛА С ПОЗИЦИЙ СЕМАНТИЧЕСКОГО СИНТАКСИСА

Рассмотрение залога, который Ф. Ф. Фортунатов связывал с семантикой возвратных глаголов, с позиций семантического
синтаксиса показало, что глагольный залог — лишь один из механизмов изменения конфигурации актантов пропозиции.
На это работают также нулезация валентностей глагола, изменение падежных форм, порядок слов, замена глагола имен-
ными формами. Конфигурация актантов касается не только субъекта и объекта, но и других актантов, а необходимость ее
изменений востребована построением текста.
Ключевые слова: русский язык, глагол, залог, пропозиция, актанты.

Shmeleva Tatyana Victorovna, Yaroslav-the-Wise Novgorod State University


szmiel@mail.ru
The voice of the verb from the standpoint of semantic syntax
Consideration of the voice, which Fortunatov associated with the semantics of reflexive verbs, from the standpoint of the semantic
syntax showed that the voice of verb is only one of the mechanisms for changing the configuration of the actants of the proposi-
tion. This is also done by the zeroing of the verbal valencies, the change of case forms, the order of words, the replacement of the
verb with nominal forms. The configuration of the actants concerns not only the subject and the object, but also other actors, and
the need for its changes is claimed by the construction of the text.
Keywords: Russian language, verb, voice, proposition, actants

Известная статья Ф. Ф. Фортунатова [6] стала важным моментом в истории изучения русского залога, она
учитывается в последующих трудах об этой категории [1; 3]. В духе своего формального подхода,
Ф. Ф. Фортунатов видел залоговые значения там, где присутствовал постфикс -ся, который считался единст-
венным выразителем залоговых значений, к тому же имело место соотношение возвратного и невозвратного
глаголов. Сегодня понятно, что в его анализе глагола в аспекте залоговых отношений представлены, с одной
стороны, разные типы ситуаций в плане субъектно-объектных отношений (возвратное, взаимное, касающееся
состояния самого субъекта), а с другой стороны — разные способы представления одной ситуации (действи-
тельный / страдательный залоги).
Для семантического синтаксиса [7] интересны оба вида отношений, однако здесь рассматривается с пози-
ций этого направления синтаксических исследований только последний. Это позволяет увеличить масштаб и
увидеть названное явление не уровне не только глагольной лексемы, но предложения и даже текста. Семан-
тический синтаксис видит в глаголе обозначение пропозиции, и его залоговые преобразования существенны
как возможность интерпретации пропозиции в плане конфигурации актантов, однако очевидно, что система
таких интерпретаций, или интерпретационная парадигма предложения [2, 429—431], не ограничивается гла-
гольным залогом, выходит за пределы этой части речи.
В общем виде конфигурации актантов можно представить в таком виде. Безактантная конфигурация, или
нулевая представляет пропозицию в отвлечении от ее актантной структуры, с выведением «за кадр» всех ак-
тантов или их ситуативной очевидности: Звонят; Сказано — сделано; Осторожно: окрашено; Расставаться
грустно; На вокзале толчея. Техника такой конфигурации — нулезация валентности глагольных форм (спря-
гаемых, причастных, инфинитива) и именных. Отсубъектная конфигурация фиксирует субъект как исходный
актант, от него и разворачивается описание ситуации, даже если он не обозначен конкретно: Кто-то звонит;
Мужик сказал — мужик сделал; Осторожно: я покрасила; Они расстались; На вокзале все толкаются. В
63
приведенных примерах несубъектные актанты оказываются «за кадром», но в каждом случае они могут быть
актуализированы и обозначены: Кто-то звонил тебе; Он сказал глупость; Я покрасила дверь; Он расстался
с ней; На вокзале он толкнул старика. Отобъектная конфигурация (страдательный залог) может быть показа-
на на тех же ситуациях: Глупость сказана, да еще в самое неподходящее время; Дверь покрашена; Она поки-
нута; Старика толкнули на вокзале. Важно почеркнуть, что семантический синтаксис видит не только субъ-
ектно-объектные соотношения. Исходным при обозначении ситуации может оказаться и адресат, и даже ло-
катив, а субъект выведен «за кадр»: Тебе звонили; В зале засмеялись — Зал взорвался от смеха — Смех
охватил весь зал. Кроме того, в технику изменения конфигураций включаются и лексические соответствия,
квалифицируемые как конверсивы: выиграть / проиграть; купить у кого-то / продать кому-то; одержать
победу / потерпеть поражение.
Таким образом, семантический синтаксис наряду с типологией пропозиций исследует серии их конфигу-
раций, при этом выявляется, что глагольный залог — только один из механизмов системных преобразований
пропозиции, он работает в синтаксисе наряду с другими видами техник — нулезацией субъектных валентно-
стей спрягаемого глагола, залоговыми формами причастий, падежными формами, порядком слов, соотноше-
ниями глагольных с именных форм одной семантики, конверсных лексем, а также метафорическими и мето-
нимическими переносами. Каждая из этих техник заслуживает особого изучения, выявления связи техник и
типов пропозиций. Но не менее важен вопрос о том, зачем нужны такие преобразования с широким кругом
технических средств.
Поиски ответа на него выводят в пространство текста, потребности его построения. И главнейшая из та-
ких потребностей — формирование тематической основы, которая строится как цепочка тем высказываний,
составляющих текст. Даже элементарные примеры, приведенные выше, показывают, что изменение конфигу-
рации пропозиции важны не только для семантики в ее интерпретативном аспекте, но и для актуальной орга-
низации высказывания: выдвинутый на исходную позицию элемент пропозиции оказывается тематизирован-
ным, а в структуре текста — входит в его тематическую основу [8]. Это можно продемонстрировать на со-
временных текстах, активно использующих технику выдвижения элемента пропозиции на исходную
позицию.
Так, во фрагменте из рецензии на роман Д. Быкова «Июнь» автор романа представлен как исходный ак-
тант, а затем он отодвигается «за кадр», оставаясь не названным; а в тематической основе оказывается фон,
который введен в текст сначала как локатив, потом он, оставаясь в тематической основе, становится субъек-
том существования, а потом объектом действий, субъект которых не обозначен, хотя понятно, что это — ав-
тор романа: Быков не ставит своей целью показать их [героев] на «фоне страшного времени». Этот фон
существует сам по себе, он разбросан по сотням деталей, диалогов, намёков, и это куда как достоверней,
чем если бы он был внедрён очевидным вторым планом и нарочито совмещён с судьбами героев (Н. Кутузов
// Литературная газета. 8—14 авг. 2018). В этом текстовом фрагменте в качестве технических средств измене-
ния конфигурации пропозиции «работают» нулезация актанта (выведение его «за кадр» и обозначение ну-
лем), мена падежной формы актанта (предложный — именительный) и страдательное причастие (разбросан,
внедрён).
В другом случае можно проследить, как представлена фигура героя воспоминаний Е. Водолазкина —
Владимира Шарова: Однажды меня спросили, кто самый недооцененный писатель России. Я, не задумыва-
ясь, ответил: «Шаров». Его действительно долго не замечала пресса, «широкий» читатель, литературные
премии. В последние годы ситуация стала меняться. Шаров получил «Русского Букера», и на фоне всех буке-
ровских скандалов этот лауреат выглядел бесспорным. Он и по-человечески был бесспорным и — редкий
случай — не имел, по-моему, ни завистников, ни врагов. С ним всегда было легко: ни разу не видел его в дур-
ном настроении (Известия. 18.08.2018). Из позиции субъекта характеризации персонаж перемещается в пози-
цию объекта (его не замечали, хотя могло было быть — он был не замечен), затем снова субъект (он получил,
хотя тут могло бы быть — его наградили, но автору важна его исходная позиция), затем снова субъект харак-
теризации, и наконец — коагенс (с ним) и объект восприятия. Нельзя не отметить, что независимо от роли
герой текста занимает инициальную позицию во все высказывания текста, оставаясь в его теме и формируя
таким образом тематическую основу текста.
Итак, семантическим синтаксисом востребованы интерпретативные свойства глагольного залога, встроен-
ного, как оказывается, в широкий круг средств изменения конфигурации пропозиции. При этом «интересы»
семантического синтаксиса согласованы с потребностями синтаксиса актуального в плане построения текста.
Кроме того, выявлены модусные значения залоговых форм типа Это всё проверяется = это можно проверить
[4], что подтверждает заинтересованность семантического синтаксиса в глагольном залоге. Разумеется, пока-
занные здесь в самом общем виде явления требуют детального изучения, но обратить внимание на эти факты
кажется важным в контексте Фортунатовских чтений.

64
Список литературы
1. Виноградов, В. В. Русский язык. Грамматическое учение о слове / В. В. Виноградов. — Изд. 2-е. — Мо-
сква, 1972.
2. Всеволодова, М. В. Теория функционально-коммуникативного синтаксиса / М. В. Всеволодова. — Мо-
сква, 2000.
3. Залоговость // Теория функциональной грамматики. Персональность. Залоговость / под ред.
А. В. Бондарко. — Санкт-Петербург, 1991. — С. 125—380.
4. Никитина, Е. Н. Залог и позиция модусного субъекта / Е. Н. Никитина // Человек, язык и текст : сб. ста-
тей. — Великий Новгород, 2011. — С. 70—83.
5. Проблемы теории грамматического залога / отв. ред. В. С. Храковский. — Ленинград, 1978.
6. Фортунатов, Ф. Ф. О залогах русского глагола / Ф. Ф. Фортунатов // Известия ОРЯС. Санкт-Петербург
тип. Имп. акад. наук, 1899. — Сер. 6. — Т. IV. — Кн. 4. — 1899. — С. 1153—1158.
7. Шмелева, Т. В. Семантический синтаксис : текст лекций / Т. В. Шмелева. — Красноярск, 1987.
8. Шмелева, Т. В. Грамматика текста / Т. В. Шмелева // Современный русский язык : учебник для вузов /
под ред. Л. Р. Дускаевой. — Санкт-Петербург, 2014. — С. 324—335.

Л. Г. Брутян
Ереванский государственный университет, Армения
lilit.brutian@gmail.com

ОТ ГРАММАТИКИ РУССКОГО ЯЗЫКА К РУССКОЙ ЯЗЫКОВОЙ ЛИЧНОСТИ

В докладе в рамках антропоцентрической лингвистики анализируются некоторые явления и категории грамматики рус-
ского языка. Такой анализ позволяет описать портрет русской языковой личности, состоящий из таких черт, как напри-
мер, эмоциональность, сердечность, сочувствие, фатализм, уход от ответственности, неуверенность, коллективность и
т. д.
Ключевые слова: грамматика, русский язык, языковая личность, антропоцентрическая лингвистика.

Brutian Lilit Georgievna, Yerevan State University, Armenia,


lilit.brutian@gmail.com
From Grammar of the Russian Language to the Russian Language Personality
In the paper, some phenomena and categories of Russian grammar are analysed within the framework of anthropocentric linguis-
tics. Due to such analysis the portrait of the Russian language personality is created which consists of such features, as, for exam-
ple, emotionality, warm-heartedness, empathy, fatalism, escaping from responsibility, lack of confidence, collectivism, etc.
Keywords: grammar, Russian language, language personality, anthropocentric linguistics.

Еще фон Гумбольдт писал, что характер того или иного народа можно понять сквозь призму языка. Ис-
следование грамматики с позиций современной научной парадигмы — антропоцентрической лингвистики —
позволяет увидеть много интересного и нового в казалось бы уже хорошо и досконально описанных грамма-
тических категориях и явлениях. Целью предлагаемого доклада является описание портрета русской языко-
вой личности, на основе прагмалингвистического анализа, а также анализа в рамках когнитивной лингвисти-
ки некоторых явлений и категорий грамматики русского языка.
Как отмечает Г. Гачев, «главный вопрос для русских — ЧЕЙ? К чему принадлежу?» [2, 104]. Идея при-
надлежности отражена, в частности, в русских фамилиях с суффиксом -ин: Марусин. Характерное для рус-
ского дискурса обильное использованиe уменьшительно-ласкательных суффиксов, присоединяемых как к
одушевленным, так и к неодушевленным существительным, обозначающим разнообразные объекты и явле-
ния: одежду, предметы обихода, еду, явления природы и т. д., объясняется, с одной стороны, трепетным от-
ношением русских ко всему тому, что в советские времена было дефицитом, стремлением быть подчеркнуто
вежливыми и мягкими, создавать особую ауру в условиях дефицита материальных благ, а с другой — являет-
ся, конечно же, знаком врожденной повышенной эмоциональности и экспрессивности русских, о чем говори-
ли многие исследователи. Т. В. Козлова, в частности, отмечает: «Экспрессивность — общепризнанная осо-
бенность русской культуры коммуникации» [5, 232]. А по наблюдениям А. Вежбицкой, для русской речи ха-
рактерен высокий эмоциональный накал и богатство языковых средств для выражения эмоций и
эмоциональных оттенков [см. 1, 33—34]. О повышенной эмоциональности и экспрессивности русских гово-
рит и тот факт, что в словаре «Тысяча состояний души. Опыт психолого-филологического словаря» [6] со-
держится 1500! наименований эмоционально-экспрессивных состояний. Действительно, в русском дискурсе
часто звучат такие формы слов, как хлебушек, колбаска, солнышко, салфеточка, билетик и т. д. и т. п.
65
Приведем еще пару примеров, позаимствованных у С. Г. Тер-Минасовой: «Навещая знакомого в реабили-
тационном военном госпитале в Химках, я услышала, как пациент — большой высокий человек, сохранив-
ший даже в больничной пижаме свою военную выправку, говорил по телефону: “Я тут попал в госпиталек”.
Стюардесса, любя пассажиров или демонстрируя любовь, говорила, поглядывая в их билеты: “Третий салон-
чик, второй салончик, пожалуйста”.
В престижном подмосковном санатории на двери была надпись: “Медсестрички”. Его сотрудники, объяс-
няя, как пройти в столовую, говорили: “По коридорчику направо”, а лекарства давали со словами: “Это Вам
анальгинчик, стрептомицинчик и ноотропильчик”» [11, 154—155].
Добавим, что если в армянской лингвокультуре собственные имена с уменьшительно-ласкательными
суффиксами обращены только к детям или используются иногда с референцией ко взрослым в знак пренеб-
режительного отношения, то в русской лингвокультуре Анечками называют не только детей, но и взрослых. И
в этом — проявление любви и нежного отношения.
О повышенной эмоциональности русских свидетельствует и категория рода, отсутствующая в англий-
ском и армянском языках и способствующая в русском языке «олицетворению окружающего мира, придавая
ему человеческие свойства, разделяя неодушевленные предметы на мужские, женские и “средние” (т. е. не
соотнесенные с мужским или женским началом), что отражает <…> особую связь с природой — более ро-
мантическую и более интимную одновременно» [11, 168].
Выбор между ты и вы тоже предоставляет больше возможностей для выражения эмоциональных состоя-
ний, что, в свою очередь, формирует высокую степень эмоциональности русских. Вспомним Пустое вы сер-
дечным ты/ Она обмолвясь заменила … . Замена ты на мы в дискурсе лиц женского пола, а также во врачеб-
ном дискурсе, указывающая на совместность действия, свидетельствует о таком качестве, как эмпатия. При-
меры: Мы сейчас выпьем молочка (мама ребенку), Как мы сегодня себя чувствуем? (врач пациенту). Идея
совместности, принадлежности к сообществу, эмпатийности ярко проявляется и в русском научном дискурсе
(особенно советского периода), в котором мы доминирует над я. В дискурсе указанного типа, помимо отме-
ченных качеств, отражается и такая черта, как скромность, не выпячивание своего «я».
Знаковой для русского человека является и частица авось, непереводимая на другие языки. В этом ма-
леньком, но емком по содержанию слове заключена вера русских в судьбу и, как следствие, бездействие, ни-
чегонеделание. Одновременно в этом слове-частице заложен элемент риска: «вдруг пронесет». Русскую язы-
ковую личность характеризует и частица как бы. Американская журналистка К. Богерт считает, что ком-
плекс неполноценности «сидит в сердце каждого русского». Можно сравнить постоянную улыбку
американца как сигнал «я держусь» и неуверенное как бы русского. Евгений Евтушенко пишет в этой связи:
«У меня есть такое сатирическое стихотворение “В государстве по имени Как бы”. Вы заметили, что сейчас
очень часто люди употребляют словосочетание “как бы”? Почему? А потому, что в жизни нашей очень много
вот этого “как бы”. Спрашиваешь: “А ты честный человек?” — “ Ну, как бы, честный”. Даже говорят “Я как
бы влюблена”. Поэтому я написал это сатирическое стихотворение …»
В эфире «Эха Москвы» В. Елистратов объяснял распространение как бы не только характерной для со-
временного человека философией ухода от ответственности за слова и дела, но и тем, что русский язык во-
обще не любит определенности [см. 7, 18—19].
Слово-паразит как бы, таким образом, указывает на такие черты русской языковой личности, как уход от
ответственности, неуверенность, избегание определенности.
Одной из особенностей русской грамматики (синтаксиса) является, как известно, большая продуктивность
безличных предложений, на которых «лежит печать “русскости”. Вытеснение личных предложений безлич-
ными А. Вежбицкая объясняет особой ориентированностью русского семантического универсума и, в конеч-
ном счете, <…>, русской языковой картины мира <…>. Русский язык, по А. Вежбицкой, всячески поощряет
(в отличие, например, от английского) преобладающую в русской культуре традицию рассматривать мир как
совокупность событий, не поддающихся ни человеческому контролю, ни человеческому уразумению, кото-
рыми человек не в состоянии полностью управлять» [9, 143].
Русского человека характеризует вера в судьбу, миропонимание, когда «воля превращается в безволие,
ибо ничего нельзя изменить с ее помощью. Воля — это способность к действию. Как еще одно подтвержде-
ние этому — обилие в русском языке предложений дативного типа, в которых человек предстает пассивным
участником перемен, от него не требуется волевых усилий <…> В “Слове к народу” А. Солженицина на 3-х
страницах 20 таких предложений: Как нам обустроить Россию и др.» [8, 186].
Р. А. Тер-Аракелян со ссылкой на А. Вежбицкую, которая сравнивает русский и английский языки, пишет,
что «существует два разных подхода к жизни: можно рассматривать человеческую жизнь с точки зрения того,
что делаю я, а можно подходить к жизни с позиции что случается со мной. Английский язык представляет
все жизненные события так, как будто они нам подвластны, мы управляем ими, даже если речь идет о необ-
ходимости или невозможности: I must, I can. По-русски тоже можно сказать Я должен или Я могу. <…> Но в
русском более типичны предложения с дательным падежом: Мне надо/ нужно/можно/ нельзя <…> Если
предложение с Я должен выражает необходимость, признаваемую самим говорящим, то в предложении с

66
Мне надо говорится о том, что навязано ему извне, неконтролируемо личностью, о событиях, которые случа-
ются в жизни как бы сами собой и за которые личность не несет ответственности. Русские в большинстве
случаев отдают предпочтение последним.
Так, по сравнению с Я хочу в русском языке намного чаще употребляется Мне хочется, которое выражает
необъяснимое, неопределенное желание, тогда как Я хочу декларирует желание, подкрепленное волей гово-
рящего…» [10, 31—32]. Автор справедливо резюмирует: «Если волевое Я хочу экстравертно, направлено во-
вне, то безличное Мне хочется совершенно лишено волевого усилия и инициативы, оно интровертно, “смот-
рит” в душу человека. Вот как по этому поводу рассуждает писатель В. Розанов: “О мое “не хочется” разби-
вается всякий наскок. Я почти лишен страстей. “Хочется” мне очень редко. Но мое “не хочется” есть
истинная страсть …» [там же].
М. Чудакова в передаче «Линия жизни» (6.1.2012), говоря о пристрастии русских к выпивке, очень тонко
замечает в связи с активным употреблением безличной формы глагола: «Русские говорят: “Нас спаивают”,
— как будто кто-то насильно, помимо их воли заставляет их пить».
Интересный пример коммуникативной неудачи в связи с использованием и интерпретацией безличной
конструкции приводит Д. Б. Гудков: «В одном из кинофильмов, которые смотрела группа американских сту-
дентов, был представлен следующий диалог между мужем и женой: — Почему ты не спишь? — Что-то не
спится.
Американцы восприняли вторую реплику как совершенно тавтологичную, что в данной коммуникативной
ситуации было квалифицировано как грубость и отказ продолжать разговор. (Ср.: — Что ты делаешь? — Я
делаю то, что делаю; — Почему ты так себя ведешь? — Потому.) [3, 220].
В русском дискурсе (особенно советского периода) — обилие форм императива, что является отражени-
ем административно-командной структуры общества: Не курить!; По газонам не ходить! Это, в свою оче-
редь, формирует и отражает такие черты характера русских, как категоричность, грубость, невежливость (при
указанных выше любви к неопределенности, вежливости и сердечности).
В русской грамматике отражена и такая важная черта, как коллективизм, принадлежность обществу, дру-
гим, совместность, совместное бытие. Как справедливо отмечает С. Г. Кара-Мурза, «отбор слов в естествен-
ном языке отражает становление национального характера, тип человеческих отношений и отношения чело-
века к миру. Русский говорит “у меня есть собака” и даже “у меня есть книга” — на европейские языки бук-
вально перевести это невозможно. В русском языке категория собственности заменена категорией
совместного бытия. Принадлежность собаки хозяину мы выражаем глаголом быть» [4, 86].
Русский говорит мы с женой, мы с друзьями, и в таких конструкциях — идея объединительности, совме-
стности действия.
Таким образом, проведенный анализ позволяет составить портрет русской языковой личности, в чем-то
противоречивый, «сотканный» из таких, в частности, черт, как повышенная эмоциональность, сердечность,
сочувствие, эмпатийность, фатализм, бездействие, уход от ответственности, неуверенность, категоричность,
совместность, соборность, скромность.

Список литературы
1. Вежбицкая, А. Язык. Культура. Познание: пер. с английского / А. Вежбицкая. — Москва, 1997.
2. Гачев, Г. Ментальности народов мира / Г. Гачев. — Москва, 2003.
3. Гудков, Д. Б. Теория и практика межкультурной коммуникации / Д. Б. Гудков. — Москва, 2003.
4. Кара-Мурза, С. Г. Манипуляция сознанием / С. Г. Кара-Мурза. — Москва, 2001.
5. Козлова, Т. В. Язык и власть: метафоризация идеологии / Т. В. Козлова // Материалы IX Конгресса
МАПРЯЛ. — Братислава, 1999. — С. 231—241.
6. Летягова, Т. В. Тысяча состояний души. Опыт психолого-филологического словаря / Т. В. Летягова,
Н. Н. Романова, А. В. Филиппов. — Москва, 2003.
7. Манукян, А. И. Вербальные вирусы в межкультурной коммуникации / А. И. Манукян // Русский язык в
Армении. — Ереван, 2010. — № 4. — С. 17—23.
8. Маслова, В. А. Современные направления в лингвистике / В. А. Маслова. — Москва, 2008.
9. Тер-Аракелян, Р. А. Безличные предложения и русский менталитет / Р. А. Тер-Аракелян // Лингвистиче-
ские исследования : сб. научных работ. — Ереван, 2002. — С. 143—151.
10. Тер-Аракелян, Р. А. Лекции по переводной грамматике / . А. Тер-Аракелян. — Ереван, 2006.
11. Тер-Минасова, С. Г. Язык и межкультурная коммуникация / С. Г. Тер-Минасова. — Москва, 2008.

67
Т. Б. Радбиль
Национальный исследовательский Нижегородский государственный университет
им. Н. И. Лобачевского, Россия
timur@radbil.ru

АКТИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В ГРАММАТИКЕ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЯЗЫКА ИНТЕРНЕТА1

В работе предлагается концептуальное осмысление и лингвокультурологическая интерпретация грамматических иннова-


ций на базе иноязычных компонентов в среде неформальной Интернет-коммуникации как определенных форматов зна-
ния о мире и ценностных ориентиров через призму процессов «грамматической аккультурации» заимствованных элемен-
тов при их освоении грамматической системой русского языка. Результаты исследования продемонстрировали, что гла-
гольные грамматические инновации на базе иноязычных элементов активно вовлекается в ту динамичную зону активных
процессов, происходящих в русском языке последних лет, которая связана с активизацией игрового, лингвокреативного
начала, с установкой на карнавализацию и несерьезное отношение к жизни, с некой эстетикой виртуализации реальности.
При этом очевидный экспрессивный, образный и воздействующий потенциал рассмотренных моделей грамматических
инноваций на базе иноязычных элементов во многом опирается на культурный фон, который содержится в исконно-
русских способах языковой концептуализации мира.
Ключевые слова: лингвокультурология, грамматические инновации, Интернет-коммуникация, грамматическая аккульту-
рация заимствований, современный русский язык.

Radbil Timur Benjuminovich, National Research Lobachevsky State University of Nizhni Novgorod, Russia
timur@radbil.ru
Active processes in modern Russian grammar of the Internet language
This paper presents conceptual comprehension and linguo-cultorological interpretation of grammatical innovations on the basis of
foreign language components in the medium of informal Internet-communication as certain formats of knowledge of the world and
value references through the prism of the processes of «grammatical acculturation» of adopted elements in their appropriation by
Russian grammatical system. The research findings have demonstrated that verbal grammatical innovations on the basis of foreign
language elements are being actively involved in such dynamic zone of the active processes in newest Russian language which is
connected with intensification of the playful, linguo-creative principle, with a mindset to carnivalization and unserious attitude to a
life, with certain aesthetic of reality virtualization. In this, evident expressive, picturesque and affective potentiality of the consid-
ered grammatical innovative models on the basis of foreign language components is largely based on cultural background which is
contained in primordially Russian modes of the language conceptualization of the world.
Keywords: linguo-cultorology, grammatical innovations, Internet-communication, grammatical acculturation of adopted elements,
modern Russian language

Статья продолжает предпринятый нами проект исследования активных процессов в лексике и грамматике
современного русского языка в разных типах дискурса с точки зрения их соответствия или несоответствия
исконно русским способам языковой концептуализации мира [5; 154—156]. В работе предлагается концепту-
альное осмысление и лингвокультурологическая интерпретация грамматических инноваций на базе иноязыч-
ных компонентов в среде неформальной Интернет-коммуникации. В центре рассмотрения находятся грамма-
тические инновации прежде всего в области глагольной лексики: именно глагол отражает динамическую
сферу языковой модели мира этноса, определенные специфические черты языковой организации ее деятель-
ностного компонента. Материалом исследования выступает русский язык в Интернете, который, отражая
специфические инновационные тенденции, обусловленные особым характером Интернет-коммуникации, все
же вписан в общую картину активных процессов, происходящих в русском языке сегодня в условиях новых
коммуникативных потребностей и постоянно меняющейся социокультурной среды.
В соответствии с принятым подходом к комплексному, лингвокогнитивному и лингвокультурологическо-
му, анализу инновационных феноменов на основе заимствованных компонентов, глагольные неолексемы Ин-
тернета рассматриваются в качестве определенных форматов знания о мире и репрезентантов ценностных
ориентиров в речевой практике современных носителей русского языка. Нас интересуют прежде всего реф-
лексы так называемой «грамматической аккультурации» иноязычных элементов, их инкорпорирования в
грамматическую систему русского языка.
На формально-грамматическом уровне рефлексы «грамматической аккультурации» находят свое выраже-
ние в том, что иноязычные компоненты оформляются по законам русской грамматики и вписываются в рус-
ские словообразовательные модели по аналогии с исконными единицами –– об этом подробнее см., например
в [6; 33—39]. На функционально-семантическом уровне эти рефлексы сопровождаются наличием обязатель-
ных культурно-обусловленных смысловых и коннотативно-оценочных преобразований, которые как бы «об-
нуляют» заимствованный характер элемента, приобщают его к фонду типично русских способов вербальной
реакции на действительность, концептуально интерпретации явлений внешнего и внутреннего мира в словес-
68
ном знаке. Тем самым слово, в составе которого изначально имеется заимствованный сегмент, становится
элементом «русского мира».
В общем виде излагаемая нами позиция состоит в том, что иноязычный корень глагольной лексемы так
или иначе попадает в круг русских моделей экспрессивно-оценочной характеризации обычных, нейтральных
вещей и понятий, происходит активное вовлечение заимствованных корней в круг «русского мира» эмоций и
ценностей: троллить, приаттачить, запостить, законнектить (ся), фóрсить, забанить, лайкать, френдить
и т. д. Эти и им подобные глаголы, «обрусев» в плане грамматического оформления, присущего русским про-
изводным и членимым глаголам, приобретают вдобавок экспрессию и оценочность, несвойственную им в
языке-источнике, но крайне характерную именно для русских способов языкового освоения действительно-
сти. К признакам последних, как показано в наших предыдущих исследованиях [6; 33—39], относятся, на-
пример, такие черты, как установка на эмпатию, чрезмерная гиперболизация (интенсификаторы и аугмента-
тивы), гипертрофия общей, моральной или эстетической оценки при номинации лиц, объектов и событий
(«моральная страстность», по А. Вежбицкой [1]), острая реакция на ложные, с точки зрения носителя языка,
ценности или претензии [2], соотнесенность самых простых вещей, свойств, процессов или явлений с духов-
ным идеалом, ироническое «остранение» карнавального типа и пр. Таким образом, «грамматическая аккуль-
турация» выступает как первичная стадия более общей тенденции, которая в наших работах именуется
«культурной апроприацией заимствований» –– освоением иноязычных элементов по русским концептуаль-
ным моделям [4; 88].
Несомненным рефлексом «грамматической аккультурации» выступает, например, вовлечение глагольных
неолексем с заимствованным компонентом в модели словообразования в рамках лексико-грамматической
категории способа глагольного действия. Так, на базе глагола селфить / селфиться образуются самые раз-
нообразные дериваты с сильной степенью экспрессии: понаселфить, понаселфиться, отселфить, посел-
фиться, населфиться, уселфиться и под. Другие иноязычные лексемы также обнаруживают подобные эф-
фекты. Возьмем, например, глагол лайкать ʽосуществлять условное выражение одобрения материалу, поль-
зователю, фотографии, выражающиеся нажатием одной кнопкиʼ: полайкать, полайкаться, налайкаться и
под. То же наблюдаем для глагола френдить: зафрендить, зафрендиться, отфрендить, расфрендить, рас-
френдиться, пофрендиться и под.
«Грамматическая аккультурация» иноязычных корней в русской грамматике в том числе проявляется и в
активном вовлечении данных глагольных лексем в разнообразные синтаксические модели пассивизации и
имперсонализации, которые, как стало уже фактически общим местом в разнообразных исследованиях на эту
тематику, отражают типично русский способ смотреть на вещи [7; 193—194]. Прежде всего это касается рас-
пространенности безличных форм глагола для неолексем с иноязычным компонентом: Забанил в одном мес-
те — забанилось везде [forum.sape.ru]; Правда, плюс в том, что законнектилось очень быстро и настроек
минимум. [forum.electrostal.com/index.php?topic=37137.285;wap2]; Да просто снова затроллилось и не жи-
вется спокойно! [https://foren.germany.ru/arch/sieunder/f/4627465.html].
Указанные явления сопровождаются и репрезентативными прагматическими эффектами, которые заклю-
чаются в изменении коммуникативных условий функционирования глагольных неолексем. Изначально воз-
никнув в роли единицы, заполняющей определенную концептуальную или культурную лакуну, неолексема с
заимствованным элементом употреблялась, соответственно, лишь в одной специализированной сфере, чаще
всего связанной с компьютерными технологиями. Однако по мере вхождения неолексемы в «русский мир»
существенно расширяются сферы ее возможной дискурсивной реализации, уже не обязательно связанной с
Интернет-коммуникацией. Так, банить, троллить и коннектиться, благодаря универсальной когнитивной
модели концептуальной метафоры [3], например, теперь можно не только в Интернете:
На Украине Льва Толстого «забанили» за «агрессорску мову». [подзаголовок] В Хмельницком запретили
постановку «Анны Карениной» театра-студии из Киева [https://www.nnov.kp.ru/daily/26747/3776537/]. ––
Здесь глагол употреблен в значении ʽне разрешили, запретилиʼ;
Как троллить жену / девушку? [https://pikabu.ru/story/kak_trollit_zhenudevushku_3276271]. –– Здесь глагол
употреблен в значении ʽизводитьʼ;
15 февраля. Как Зима с Летом коннектились [istorii.net.ua/nonformat/31-15-fevralya-kak-zima-s-letom-
konnektilis.html]. –– Здесь глагол употреблен в значении ʽвстретилисьʼ.
Результаты исследования позволяют дать определенную лингвокультурологическую интерпретацию про-
анализированным явлениям, которые в этом плане характеризуются определенной двойственностью. С одной
стороны, глагольные грамматические инновации в русском языке Интернета отражают общие для активных
процессов в среде мировой Интернет-коммуникации тенденции, которые связаны с активизацией игрового,
лингвокреативного начала, с установкой на карнавализацию и несерьезное отношение к жизни, с некой эсте-
тикой виртуализации реальности. Образно говоря, во всем мире люди теперь не одобряют, а лайкают, не
дружатся, а френдятся, не встречаются, а коннектятся, не запрещают, а забанивают, не оскорбляют, а
троллят. С другой стороны, анализируемые явления отличаются существенной национально-культурной
специфичностью, так как очевидный экспрессивный, образный и воздействующий потенциал рассмотренных

69
моделей грамматических инноваций на базе иноязычных элементов во многом опирается на культурный фон,
который содержится в исконно-русских способах языковой концептуализации мира.

Примечания
1
Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследова-
ний в рамках научного проекта № 18-012-00195 А.

Список литературы
1. Вежбицкая, А. Язык. Культура. Познание : пер. с англ. / А. Вежбицкая ; отв. ред. и сост.
М. А. Кронгауз ; авт. вступ. ст. Е. В. Падучева. Москва, 1996.
2. Зализняк, А. А. Ключевые идеи русской языковой картины мира : сб. ст. / А. А. Зализняк,
И. Б. Левонтина, А. Д. Шмелев. — Москва, 2005.
3. Лакофф, Дж. Метафоры, которыми мы живем : пер. с англ. / Дж. Лакофф, М. Джонсон ; под ред. и с
предисл. А. Н. Баранова. — Москва, 2004.
4. Радбиль, Т. Б. Культурная апроприация заимствований в свете теории языковой концептуализации ми-
ра / Т. Б. Радбиль // Культура русской речи (Гротовские чтения) : V Международная научная конференция :
тезисы докладов. — Москва, 2017. — С. 88.
5. Радбиль, Т. Б. Язык и мир: парадоксы взаимоотражения / Т. Б. Радбиль. — Москва, 2017.
6. Радбиль, Т. Б. Словообразовательные инновации на базе заимствованных элементов в современном рус-
ском языке: лингвокультурологический аспект / Т. Б. Радбиль, Л. В. Рацибурская // Мир русского слова. —
2017. — № 2. — С. 33—39.
7. Эпштейн, М. О творческом потенциале русского языка. Грамматика переходности и транзитивное об-
щество / М. Эпштейн // Знамя. — 2007. — № 3. — С. 193—207.

Дж. А. Гадимова
Бакинский славянский университет, Азербайджан
gadimova84@ramblеr.ru

О ГРАММАТИЧЕСКИХ АРХАИЗМАХ В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ

В статье рассматриваются архаические формы имен прилагательных в современном русском литературном языке, тре-
бующие исторического освещения. В русском языке немало слов, морфологическая структура которых является немоти-
вированной с точки зрения современного состояния языка. В рамках статьи дается объяснение некоторым фактам совре-
менного русского языка с привлечением примеров из произведений художественной литературы.
Ключевые слова: грамматический архаизм, имя прилагательное, русский язык.

J. A. Gadimova, Baku Slavic University, Azerbaijan


gadimova84@ramblеr.ru
On grammatical archaism in modern russian language
In this article the archaic forms of adjectives are analysed which are required the explanation from the historical point of view in
Modern Russian language. In Modern Russian language there are enough words which are unconfirmed from the side of modern
language law. In the frame of the article the some forms in Modern Russian language are explained with giving examples from the
fiction.
Keywords: grammatical archaism, adjective, Russian language.

В языке произведений художественной литературы или в различного рода текстах мы часто встречаемся с
незнакомыми для нас словами или грамматическими формами слов. Слова могут использоваться в такой
форме, которая сразу же делает ясным их грамматическое значение и, наоборот, встречаются непонятные для
современного читателя грамматические формы, лексическое значения которых на современном языке вполне
понятно для говорящего. Следует отличать понятие грамматические архаизмы от лексических. Грамматиче-
ские архаизмы в системе языка воспринимаются как элементы иной системы, как асистемные явления. Ис-
чезнувшие из языка грамматические формы оставляют отпечатки, «остаются в виде отдельных мертвых ре-
ликтов» [6, 8], продолжают существовать в языке как асистемное явление.
В рамках данной статьи мы рассматриваем архаические формы имен прилагательных в современном рус-
ском литературном языке.
Главное отличие системы имен прилагательных древнерусского языка от современного заключается в по-
тере краткими прилагательными способности склоняться. Истории языка известно, как краткие и полные
70
прилагательные изменялись по родам, числам и по падежам, употреблялись в роли согласованных определе-
ний и сказуемого.
Следы бывших падежных форм кратких прилагательных в современном русском языке можно обнару-
жить в некоторых застывших оборотах типа на босу ногу, среди бела дня, по белу свету и т. д. Подобные
формы находят отражение и в языке художественной литературы, свидетельствующие об остатках былого
склонения кратких форм прилагательных. Например, Кто знает: может быть, что ваш и ближе час, И что
сыра земля покроет прежде вас (Крылов, Старик и трое молодых); Молоду тебя замуж-то отдали, погу-
лять-то тебе в девках не пришлось… (Островский, Гроза).
Следует отметить, что в языке художественной литературы находят место не только архаические формы
кратких прилагательных, но и усеченные прилагательные, искусственно созданные и широко распространен-
ные в поэтическом языке XVIII—XIX вв. Например, И розы по лицу блистали, Как утрення заря (Державин,
Мечта); Дайте раз синю полю Проскакать на том коне (Лермонтов, Желанье); Полюбив тебя, я махнул ру-
кой, Очертил свою буйну голову! (Толстой А. К., Ты не спрашивай…); Вымотал он всю мою душеньку из бела
тела (Островский, Горячее сердце).
В языке произведений художественной литературы находят отражение архаические формы полных прила-
гательных. Из истории языка известно, что полные прилагательные образовывались от кратких при помощи
указательного местоимения (и, я, е), которые присоединялись к соответствующим падежным формам кратко-
го прилагательного. Однако эти первоначальные формы полных прилагательных изменились еще в старосла-
вянском языке, и они широко распространены в старославянских памятниках.
В языке поэзии, где наиболее сильно старославянское влияние, находят отражение формы на -ыимь,
-ыихъ, -ыима и т. д. И всем добрым он травам, невредныим, Отвечает поклоном приветныим… (Тол-
стой А. К., Пантелей-Целитель); Поскакали добры молодцы, Все семеро братьев удалыих (Толстой А. К.,
Правда).
В форме именительного падежа единственного числа мужского рода исконным было окончание [ыи], [ии]
(здесь выступали редуцированные [ы] и [и], изменившиеся во время падения редуцированных в [о] и [е]).
Отсюда красной, доброй, синей, развившиеся после XII века из [красный], [добрый], [синий]. Данные
формы встречаются в литературе XIX в.: Ты увидишь храм чудесной! (Жуковский, Путешественник); И гор-
дый внук славян, и финн, и ныне дикой Тунгус, и друг степей калмык (Пушкин, Я памятник воздвиг себе неру-
котворный); Белеет парус одинокой В тумане моря голубом (Лермонтов, Парус).
Написание прилагательных с -ый, -ий — результат влияния старославянcкой орфографической традиции,
где редуцированные [ы] и [и] изменились в гласные полного образования: Святый символ надежд и утеше-
нья! (Жуковский, На кончину…); И схиму здесь честную восприму, К стопам твоим, святый отец, припад-
ши (Пушкин, Борис Годунов).
Древние формы именительного падежа множественного числа полных прилагательных можно встретить в
стилизованных текстах: Прииде грех велий на языцы земнии (Пушкин, Борис Годунов).
В языке произведений художественной литературы находят довольно широкое отражение формы прила-
гательных с окончаниями -ыя. -ия: В тебе не будет еры двойныя, К тебе не смеют приступить злые (Тре-
диаковский, Стихи похвалы России); Кому их вас мило Без милыя жить?(Мерзляков, Ах, что ж ты, голуб-
чик…); И разгоняет блеском своим Мрачную тьму черныя нощи (Жуковский, Майское утро); Когда под ски-
петром великия жены Венчалось счастливая Россия (Пушкин, Воспоминания в Царском Селе); Так вор
седой заглохшия дубравы Не кается еще в своих грехах (Лермонтов, К другу).
Окончание -ыя, -ия в родительном падеже единственного числа у полных имен прилагательных женского
рода является «русифицированной в фонетическом отношении церковнославянской формой» [1, 165].
Таким образом, в языке произведений художественной литературы довольно широко отразились измене-
ния, касающиеся частных категорий внутри основных. Исчезнувшие из живого языка формы, подвергаясь
известному переосмыслению, могут сохраняться в отдельных случаях в языке или же употребляться писате-
лями XVIII—XIX вв.

Список литературы
1. Булаховский, Л. А. Исторический комментарий к литературному русскому языку / Л. А. Булаховский. —
Киев, 1950.
2. Виноградов, В. В. История русского литературного языка. Избранные труды / В. В. Виноградов. — Т. 4.
— Москва, 1978.
3. Иванов, В. В. Исторический комментарий к занятиям по русскому языку в средней школе / В. В. Иванов,
З. А. Потиха. — Москва, 1978.
4. Соболевский, А. И. Лекции по истории русского языка / А. И. Соболевский. — Москва, 1907.
5. Соколова, М. А. Очерки по исторической грамматике русского языка / М. А. Соколова. — Ленинград,
1962.
6. Шмелев, Д. Н. Архаические формы в современном русском языке / Д. Н. Шмелев. — Москва, 1960.
71
Н. А. Григорьева, Н. А. Зевахина, Ю. М. Кувшинская
Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики, Москва, Россия
nadegrigoreva@gmail.com, natalia.zevakhina@gmail.com, kjulia4@yandex.ru

НЕСТАНДАРТНЫЕ СТРАТЕГИИ УПОТРЕБЛЕНИЯ ВОЗВРАТНЫХ ГЛАГОЛОВ:


ПРИЧИНЫ И ЯЗЫКОВЫЕ МЕХАНИЗМЫ1

В статье рассматриваются основные случаи нестандартных употреблений возвратных глаголов на материале учебного
корпуса КРУТ. Эти случаи сводятся к следующим: употребление актантных преобразований вместо залоговых (декауза-
тив или рефлексив вместо пассива); вариативность суффиксов причастий (-м- vs. -щ- + -ся); размывание узкого понима-
ния переходности; метонимия активных глагольных форм как калька с англоязычных текстов.
Ключевые слова: возвратные глаголы, нестандартные употребления, пассив, декаузатив, переходность, причастие.

Grigoryeva Nadezhda Aleksandrovna, Zevakhina Natalia Aleksandrovna, Kuvshinskaya Yulia Mihaylovna, National Re-
search University Higher School of Economics, Russia
nadegrigoreva@gmail.com, natalia.zevakhina@gmail.com, kjulia4@yandex.ru
Non-standard strategies of sya-verbs usage: causes and language mechanisms
The paper discusses main non-standard strategies of sya-verbs found in the learner corpus of Russian student texts (CoRST). Such
strategies are as follows: decausative and reflexive instead of passive; variation of active and passive participial suffixes; blurring
the strict definition of transitivity; metonymy of active verbal forms as a calque from English academic texts.
Keywords: sya-verbs, non-standard usage, passive, decausative, transitivity, participle.

Нестандартные употребления, или так называемые «ошибки», в последнее время привлекают внимание
исследователей, поскольку они могут с полным правом считаться свидетельством языковых изменений (Ра-
хилина 2014, 2016). Такие отклонения фиксируются в специальных корпусах, в так называемых учебных кор-
пусах (learner corpora). Как правило, учебный корпус — это аннотированная коллекция текстов студентов,
изучающих какой-либо язык как иностранный (самый известный пример — это корпус ICLE, созданный в
университете Лувена). Однако учебным корпусом можно назвать и коллекцию текстов студентов, пишущих
на родном языке. При определенных обстоятельствах (например, при освоении незнакомого жанра) студенты
совершают «ошибки», порождают такие употребления, которые не кодифицируются нормативными языко-
выми правилами, но которые вполне могут быть отнесены к узуальной норме, явно более широкой, чем ко-
дифицированная норма. В рамках отечественной традиции изучению речевых неудач, речевых сбоев посвя-
щены такие монографии, как Кукушкина (1998), Гловинская (2000), Русакова (2009).
Настоящая статья посвящена изучению нестандартных стратегий употребления возвратных глаголов, соб-
ранных в учебном корпусе КРУТ (Корпус русских учебных текстов). Это открытый, бесплатный, пополняе-
мый интернет-ресурс, существующий с 2013 г. на базе НИУ ВШЭ и содержащий учебные тексты студентов
НИУ ВШЭ и других вузов (носителей русского языка). Объем корпуса составляет более 3 млн словоупотреб-
лений. Тексты корпуса имеют многомерную разметку: метаразметку, морфологическую разметку и разметку
по «ошибкам» (отклонениям). Метаразметка включает информацию об авторе (специальность, пол, возраст,
курс) и о тексте (тип работы, год написания, модуль/семестр, сфера знания). Морфологическая разметка соз-
дана на основе морфологической разметки НКРЯ (Национального корпуса русского языка) и содержит ин-
формацию о морфологических формах и значениях (часть речи, род, падеж, вид и т. д.). Разметка по отклоне-
ниям состоит из двух уровней: лингвистический тип отклонения (лексический, грамматический, дискурсив-
ный) и причина отклонения (опечатка, контаминация конструкций).
В ходе проведенного корпусного исследования были выявлены следующие наиболее очевидные случаи
отклонений.
1. Декаузатив вместо пассива
Известно, что в русском языке пассив не может образовываться с помощью постфикса -ся от глагола СВ,
характерная для декаузатива. Так, не бывает пассивной формы разбилась (например, о вазе), эта форма декау-
затива. Однако в учебных текстах подобные отклонения зафиксированы, р. (1) — (3).
(1) Я считаю, что в ходе проведенного исследования подтвердилась [была подтверждена] гипотеза о том,
что радикальные методы похудения пагубно влияют на здоровье и состояние организма в целом2.
(2) Выявилась [была выявлена] причина такого воззрения иеговистов на переливание, а также определено,
что вырабатываются специальные медицинские методы и средства, которые способны удовлетворить требо-
ваниям иеговистов в данной ситуации.
(3) Как уже говорилось, многие из конструкций, свойственных субкультурам, адаптировались [были
адаптированы] в языке блоггеров к субкультурам никакого отношения не имеющих.
2. Причастия с суффиксами -м- vs. -щ-+-ся.

72
Известно, что у некоторых причастий (см. Пешковский 2001, Сай 2015 и др.) есть конкуренция страда-
тельной формы на -м- и действительной формы на -щ-+-ся: подвергаемый / подвергающийся, хранимый / хра-
нящийся. Это правило может применяться ошибочно, ср. (4).
(4) Под духовным благополучием понимается здоровая нравственная атмосфера городского социума, вы-
ражаемая [выражающаяся] в виде моральных ценностей и тррадиций, а душевное благополучие предполага-
ет эмоционально-психологический комфорт городских жителей3.
3. Страдательное причастие от непереходного глагола
В русском языке переходный глагол определяется как глагол, в модель управления которого входит пря-
мое дополнение, оформленное Вин. п. или Род. п. Однако данные, представленные в Шведова (ред., 1980) и
Сай (2015), свидетельствуют о том, что это правило действует не всегда. Так, глаголы со значением управле-
ния требуют беспредложного Тв. п. (управляемый, руководимый, командуемый и др.). Кроме того, в НКРЯ
встречаются другие причастия: достигаемый, покровительствуемый, пренебрегаемый и др. Далее, в НКРЯ
встречаются и причастия, требующие предложной формы (надзираемый). Вместе с тем, некоторые граммати-
чески корректные причастия требуют Пр. п. (ср. обитать в лесу — необитаемый остров). Однако совсем
нельзя сказать сидеть — *сидимый. Отсюда можно заключить, что (не)переходность — градуальное понятие.
Так, между очевидно переходными случаями (подчиняющимися правилу) и очевидно непереходными слу-
чаями (одноместными глаголами типа сидеть) есть «переходные» случаи: двухместные глаголы с беспред-
ложным управлением и двухместные глаголы с предложным управлением.
В КРУТе встречаются случаи вида (5), иллюстрирующие двухместные глаголы с предложным управлением.
(5) Даже, если взять любую рекламу про стиральный порошок или моющее средство для посуды, в кото-
рых говорится что, их продукция намного эфективней в использовании и выгодна в цене, чем другой назва-
ние конкурируемого продукта в рекламах не указывается.
4. Замена «-ся» на «себя» и «себя» на «-ся»
В ряде пассивных возвратных форм (например, ставится под сомнение …, относится к …) постфикс -ся
переосмысливается как рефлексив и заменяется конкурирующим рефлексивным местоимением себя, ср.
(6) — (9).
(6) Безусловно, проблема, затронутая автором в данном фрагменте, относит себя [относится] к той об-
ласти человеческой деятельности, которую принято называть познавательной.
(7) Ср.: Он относит себя к новому поколению мастеров. (Яндекс)
(8) Если геометрический и топологический подходы уступают в точности, то последние два метода ставят
под сомнение себя [??ставятся под сомнение, вызывают сомнение у кого-то] своей неопределенностью,
неразрешимостью в некоторых вопросах.
(9) Ср.: Как трудно нам бывает порой поставить себя на место другого человека! (Яндекс)
В других примерах происходит обратное: рефлексивное местоимение себя заменяется конкурирующим
рефлексивным постфиксом -ся, см. (10) — (12).
(10) Для того чтобы успешно проявиться [проявить себя] в политической сфере, необходимо быть очень
изворотливый, где-то приветливым внешне, но очень жетским в душе человеком, решительным с крепким
стержнем.
(11) Ср.: Думаю, Женя ещё проявит себя невероятно. [НКРЯ; Сати Спивакова (2002)]
(12) Ср.: Индивидуальность ваша проявится ярче, а поездка обойдётся дешевле. [НКРЯ; Федор Беркутов
(2000)]
5. Метонимия-калька
В ряде случаев встречается метонимия: не автор словаря называет, а сам словарь; не автор книги затраги-
вает, а сама книга, см. (13) и (14). Другими словами, это употребление активных глагольных форм вместо
соответствующих пассивных.
(13) Большой юридический словарь эвтаназией называет [авторы словаря называют, в словаре называет-
ся] удовлетворение просьбы больного об ускорении его смерти действиями или средствами, в том числе пре-
кращением искусственных мер по прекращению жизни.
(14) Книга всесторонне изучает термин правозаконность затрагивает [в книге затрагиваются, автор книги
затрагивает] процессы, связанные с исполнением и неисполнением правительственных предписаний, со-
держит информацию об обязанностях контактирующих сторон.
Как кажется, перед нами калька с англоязычных конструкций, ср. The paper discusses/ argues for…/focuses
on… ‘Книга обсуждает/… утверждает/… / обращает внимание на…’.
6. Выводы
Мы рассмотрели основные типы отклонений в образовании возвратных глагольных форм, встречающиеся
в учебных текстах корпуса КРУТ. В основании рассмотренных отклонений лежат следующие языковые явле-
ния.
• многозначность -ся (пассив vs. декаузатив, пассив vs. рефлексив);
• вариативность суффиксов причастий (-м- vs. -щ- + -ся);

73
• размывание узкого понимания переходности;
• метонимия-калька.

Примечания
1
Исследование выполнено при поддержке гранта РНФ 16-18-02071.
2
Здесь и далее в квадратных скобках [] указаны варианты исправления слов, выделенных подчеркивани-
ем.
3
Во всех примерах сохранены оригинальные орфография и пунктуация.

Список литературы
1. Гловинская, М. Я. Активные процессы в грамматике (на материале инноваций и массовых ошибок) /
М. Я. Гловинская // Русский язык конца XX столетия. — Москва, 2000.
2. Кукушкина, О. В. Основные типы речевых неудач в русских письменных текстах / О. В. Кукушкина. —
Москва, 1998.
3. Рахилина, Е. В. Грамматика ошибок: в поисках констант / Е. В. Рахилина // Язык. Константы. Перемен-
ные: Памяти Александра Евгеньевича Кибрика / науч. ред.: М. А. Даниэль, Е. А. Лютикова, В. А. Плунгян,
С. Г. Татевосов, О. Федорова. — Санкт-Петербург, 2014. — С. 87—95.
4. Пешковский, А. М. Русский синтаксис в научном освещении / А. М. Пешковский. — 8-е изд. — Москва,
2001.
5. Рахилина, Е. В. О новых инструментах описания русской грамматики: корпус ошибок / Е. В. Рахилина //
Русский язык за рубежом. — 2016. — № 3. — С. 20—25.
6. Русакова, М. В. Элементы антропоцентрической грамматики русского языка / М. В. Русакова. — Санкт-
Петербург, 2009.
7. Шведова, Н. Ю. Русская грамматика / Н. Ю. Шведова. — Москва, 1980.
8. НКРЯ — Национальный корпус русского языка. — URL: www.ruscorpora.ru
9. КРУТ — Корпус русских учебных текстов. — URL: http://web-corpora.net/learner_corpus/

74
СИНТАКСИЧЕСКИЙ ЯРУС СИСТЕМЫ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЯЗЫКА

В. П. Казаков
Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-Петербург, Россия
v.kazakov@spbu.ru

НАУЧНЫЙ И ШКОЛЬНЫЙ СИНТАКСИС: ПРОБЛЕМЫ И РЕШЕНИЯ

Статья посвящена соотношению научной и школьной грамматики. Сравнивается интерпретация различия указанных
грамматик в начале и во второй половине XX в. Рассматриваются возможности устранения разрыва между научным и
школьным синтаксисом. Обращается внимание на то, что справочная литература для школьников является перспектив-
ным ресурсом для включения элементов лингвистической теории в школьное образование.
Ключевые слова: научная грамматика, школьная грамматика, школьный курс русского языка, энциклопедический словарь,
мобильное приложение.

Kazakov Vladimir Pavlovich, Saint Petersburg State University, St. Petersburg, Russia
v.kazakov@spbu.ru
Scientific and school syntax: problems and solutions
The article is devoted to the correlation between scientific and school grammar. Interpretation of distinction of the specified
grammars at the beginning and in the second half of the 20th century is compared. The possibilities of elimination of the gap be-
tween scientific and school syntax are considered. The attention that reference books for school students are a perspective resource
for inclusion of elements of the linguistic theory in school education is paid.
Keywords: scientific grammar, school grammar, school course of Russian, encyclopedic dictionary, mobile application.

В 1903 г. Ф. Ф. Фортунатов выступил с докладом «О преподавании грамматики русского языка в средней


школе», в котором, отмечая «существенные ошибки и внутренние противоречия грамматической теории, из-
лагаемой в школьных учебниках» [14], акцентировал внимание на несоответствии школьной и научной грам-
матики. Заметим, что указанная проблема получала различное осмысление в начале и во второй половине
XX в.
В работе А. М. Пешковского «Школьная и научная грамматика» [11], проникнутой неудовлетворенностью
школьной грамматикой, в том числе содержанием школьного курса, можно выделить два направления критики.
Первое направление связано с неубедительностью трактовок грамматических явлений. В частности,
А. М. Пешковский обращается к распространенной в то время трактовке предложений с однородными члена-
ми в качестве «слитных предложений». Например, предложение «не видно было ни камышей, ни плотины, ни
берегов» интерпретировалось как результат «слияния» трех предложений: «не видно было камышей», «не
видно было плотины» и «не видно было берегов». По этому поводу исследователь пишет: «Где и когда опять-
таки происходит этот процесс? В языке в какую-либо его эпоху, или в уме говорящего, или на бумаге, или в
представлении автора? Неизвестно» [11, 46]. Другой пример — критика так называемых «сокращенных при-
даточных предложений»: «Термин невольно наводит на мысль о каком-то языковом процессе, о том, что где-
то что-то когда-то “сократилось” или, по крайней мере, “сокращается”. Между тем исторически это прямо
неверно, так как те группы второстепенных членов, которые здесь имеются в виду, и те придаточные предло-
жения, к которым они приравниваются, ничем не связаны по происхождению и развивались совершенно не-
зависимо друг от друга» [11, 46]. В истории изучения синтаксиса разработка теории обособленных второсте-
пенных членов предложения связана с именем А. М. Пешковского, который ввел в научный оборот термин
«обособленные второстепенные члены», а также описал условия обособления и отдельные разряды обособ-
ленных членов [10, 412—436].
Второе направление критики школьной грамматики связано с формальным подходом к описанию грамма-
тических явлений, которого придерживался исследователь. Он, в частности, писал о «совершенно ненаучном
методе вопросов» [11, 52].
Акцентируя внимание на противоречиях между школьной и научной грамматикой, А. М. Пешковский ут-
верждал, что «школьная разновидность грамматики не только школьна, но и ненаучна» [11, 44].
Думается, что приведенный выше вывод о соотношении школьной и научной грамматики должен быть
пересмотрен применительно к ситуации, которая сложилась в синтаксической науке и в школьном препода-
вании русского языка во второй половине XX в. Вышли в свет академические грамматики русского языка [3;
4; 12], исследования в различных областях грамматики. В дальнейшем изложении мы сосредоточим внимание

75
на синтаксисе. Синтаксическая наука второй половины XX в. отличается разнообразием подходов к описа-
нию синтаксического строя русского языка, «развитие синтаксической теории характеризуется невиданным
ранее обилием систем и концепций с большим количеством перекрещивающихся вариаций, дополняющих
друг друга изучением разных сторон синтаксических единиц» [1, 221]. Развитие синтаксической науки углуб-
ляет разрыв между традиционным синтаксисом, на который ориентируется школьная грамматика, и научным
синтаксисом, в котором представлены различные грамматические концепции. При этом проблема соотноше-
ния школьной и научной грамматики требует иного осмысления по сравнению с тем, как этот вопрос был
поставлен А. М. Пешковским в начале XX в.: речь должна идти не о противопоставлении грамматики науч-
ной и ненаучной (школьной)1, а о сопоставлении многовариантности синтаксического описания в граммати-
ческой науке и выдержавшего проверку временем традиционного учения о типах предложения и о членах
предложения.
Расстояние между научной и школьной грамматикой оценивается как естественное [5, 37], в то же время
используются различные возможности для того, чтобы в вузовском преподавании синтаксиса избежать раз-
рыва между этими грамматиками2. Вузовский курс синтаксиса не может игнорировать содержание школьного
курса русского языка уже по той причине, что сегодняшние студенты — это, как правило, вчерашние школь-
ники.
Так, в одном из учебно-методических пособий, которое посвящено синтаксису простого предложения и ад-
ресовано студентам, две части: «Изучение синтаксиса простого предложения в школе» и «Изучение синтаксиса
простого предложения в вузе» [7]. Во второй части обращается внимание на отличия представленного в посо-
бии подхода (основанного на работах А. М. Ломова3 от традиционного учения о членах предложения.
Шаги к сближению двух грамматик (школьной и научной) могут быть сделаны и в области школьного
преподавания русского языка. Среди способов, призванных сократить расстояние между вузовским курсом и
школьной грамматикой, Н. К. Онипенко называет школьные учебники, приближающиеся к уровню совре-
менной науки [9]. Хорошей иллюстрацией этой возможности служит учебное пособие «Русский язык. От сис-
темы к тексту» [6], подготовленное авторами концепции коммуникативной грамматики для факультативных
занятий по русскому языку в 10 классе.
Полезным ресурсом для решения рассматриваемой задачи могут служить энциклопедии и энциклопедиче-
ские словари, рассчитанные в первую очередь на школьников. Так, в конце XX в. вышел в свет очередной том
«Энциклопедии для детей», посвященный русскому языку [18]. Отличительная особенность энциклопедии —
занимательный рассказ о русском языке с привлечением данных других языков и лингвистической теории.
Особое место среди справочной литературы занимает подготовленный в Санкт-Петербургском государст-
венном университете школьный энциклопедический словарь «Русский язык», который «объединяет функции
теоретического справочника, руководства по культуре речи, учебного пособия и книги для чтения» [13, 3].
Преодолению разрыва между школьной и научной грамматикой призвано способствовать включение в сло-
варь, наряду с информацией, необходимой школьнику, «развивающих» сведений, направленных на углубле-
ние знаний о русском языке и расширение филологического кругозора.
В качестве примера можно привести статью «Члены предложения» (автор статьи — Е. С. Зорина). После
информации о главных и второстепенных членах, представленной с опорой на традиционное учение о членах
предложения, приводятся сведения о детерминантах [13, 504]. «Развивающая» информация представлена в
словаре не только в качестве дополнения к информации, минимально необходимой школьнику; словник
включает также отдельные статьи, посвященные новым по отношению к школьному курсу аспектам изучения
русского языка, например, «Разговорная речь» (авторы статьи — Н. Г. Бабенко и Л. В. Зубова) [13, 324—327].
В век информационных технологий активно используются мобильные приложения, в том числе в учебном
процессе. Указанный выше школьный словарь доступен и в виде мобильного приложения, что значительно
расширяет возможности его использования. Мобильные приложения представляют собой привлекательный
для школьника образовательный ресурс; что же касается приложения «Школьный энциклопедический сло-
варь “Русский язык”», то его составители, благодаря нетривиальному отношению к структуре и дизайну,
«превратили справочник в настоящий арт-объект» [15, 68], что, безусловно, способствует лучшему воспри-
ятию «развивающей» информации, элементов лингвистической теории.
Представленные выше рассуждения позволяют сделать следующие выводы.
1. Различие между школьной и научной грамматикой носит естественный характер. Однако оно не допус-
кает упрощенного толкования. Школьная грамматика не может рассматриваться как ненаучная, а элементы
научной грамматики могут быть представлены в той или иной степени и в школьном курсе русского языка.
2. Шаги, направленные на устранение разрыва между школьной и научной грамматикой, на поиск точек
соприкосновения между ними могут быть предприняты как в рамках вузовского, так и в рамках школьного
преподавания русского языка.
3. Перспективным ресурсом для внедрения элементов научной грамматики в школьное образование явля-
ется справочная литература, включая мобильные приложения, удобные в использовании и привлекательные
для школьников.

76
Примечания
1
Кажется очевидным, что «теоретические основы школьной грамматики не должны расходиться с совре-
менной научной грамматикой» [16, 60], однако «очень сложно предложить школьной грамматике ориентиро-
ваться на какую-то определенную научную модель, поскольку таких моделей может быть много» [2].
2
Такой разрыв становится реальностью: «Отмечается нежелательный разрыв между научной и школьной
грамматикой» [17, 115].
3
См., например [8].

Список литературы

1. Бабайцева, В. В. Теоретические основы школьного и вузовского курса синтаксиса // В. В. Бабайцева.


Избранное. 1955—2005 : сб. научных и научно-методических статей / под ред. проф. К. Э. Штайн. — Моск-
ва ; Ставрополь, 2005. — С. 220—232.
2. Волошина, О. А. Научная лингвистическая теория и школьная грамматика / О. А. Волошина // Образова-
тельный портал «Слово» // [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.portal-
slovo.ru/philology/47222.php (Дата обращения: 02.05.2018).
3. Грамматика русского языка : в 2 т. / ред. кол.: В. В. Виноградов, Е. С. Истрина, С. Г. Бархударов. — Т 1.
— Москва, 1953. — Т. 2. — Ч. 1, 2. — Москва, 1954.
4. Грамматика современного русского литературного языка / отв. ред. Н. Ю. Шведова. — Москва, 1970.
5. Золотова, Г. А. О возможностях перестройки в преподавании русского языка / Г. А. Золотова // Русский
язык в школе. — 1988. — № 5. — С. 37—42.
6. Золотова, Г. А. Русский язык. От системы к тексту. 10 класс : учебное пособие для факультативных за-
нятий в общеобразовательных учреждениях гуманитарного профиля / Г. А. Золотова, Н. К. Онипенко,
Г. П. Дручинина. — Москва, 2002.
7. Ильина, Т. В. Синтаксис простого предложения в школе и вузе / Т. В. Ильина, Е. В. Сидорова. — Воро-
неж, 2012.
8. Ломов, А. М. Типология русского предложения / А. М. Ломов. — Воронеж, 1994.
9. Онипенко, Н. К. Трудные вопросы грамматики и современные лингвистические концепции в школьном
преподавании / Н. К. Онипенко // Русская словесность. — 2014. — № 6. — С. 7—15.
10. Пешковский, А. М. Русский синтаксис в научном освещении / А. М. Пешковский. — 7-е изд. — Моск-
ва, 1956.
11. Пешковский, А. М. Школьная и научная грамматика / А. М. Пешковский. — 2-е изд. — Москва, 1918 //
[Электронный ресурс]. Режим доступа: http://elib.gnpbu.ru/text/peshkovsky_shkolnaya-nauchnaya-
grammatika_1918/go,0;fs,0/ (Дата обращения: 02.05.2018).
12. Русская грамматика : в 2 т. / гл. ред. Н. Ю. Шведова. — Москва, 1980.
13. Русский язык. Школьный энциклопедический словарь / под ред. С. В. Друговейко-Должанской,
Д. Н. Чердакова. — Санкт-Петербург, 2014.
14. Фортунатов, Ф. Ф. О преподавании грамматики русского языка в средней школе / Ф. Ф. Фортунатов //
[Электронный ресурс]. Режим доступа: https://scicenter.online/russkiy-yazyik-scicenter/prepodavanii-grammatiki-
russkogo-yazyika-59333.html (Дата обращения: 08.06.2018).
15. Шарова, Е. И. Использование мобильных приложений обучающихся на уроках русского языка и лите-
ратуры / Е. И. Шарова [Электронный ресурс] // Наука: комплексные проблемы: научно-информационный
журнал НИИ комплексных проблем АГУ: сетевое электронное научное издание. — 2016. — № 2. — С. 64—
71. Режим доступа: http://nigniikp.adygnet.ru/index.php/vypuski-2016/vypusk-2-8-2016-g/29-stati-v-vypusku-8/97-
ispolzovanie-mobilnykh-prilozhenij-obuchayushchikhsya-na-urokakh-russkogo-yazyka-i-literatury (Дата обраще-
ния: 20.07.2018).
16. Шведова, Н. Ю. Грамматика / Н. Ю. Шведова // Русский язык. Энциклопедия / гл. ред. Ф. П. Филин. —
Москва, 1979. — С. 58—61.
17. Шведова, Н. Ю. Грамматика / Н. Ю. Шведова // Лингвистический энциклопедический словарь / гл. ред.
В. Н. Ярцева. — Москва, 1990. — С. 113—115.
18. Энциклопедия для детей. Т. 10. Языкознание. Русский язык / ред. кол.: М. Д. Аксенова,
Л. В. Петрановская и др. — 4-е изд., испр. — Москва, 2005.

77
М. Ю. Федосюк
Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова, Россия
m.fedosyuk@yandex.ru

КАКОВЫ ПРИЧИНЫ ПОЯВЛЕНИЯ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ


«НЕГРАММАТИЧЕСКИХ СЛОВОСОЧЕТАНИЙ»

Показано, что причиной появления в русском языке безглагольных предложений типа Пушкин — поэт является установка
русского языка на описание любых ситуаций как процессов. Если же ситуация не является процессом, то русский язык
либо употребляет глагольное сказуемое, метафорически описывая ее как процесс (Пушкин является [буквально
ʻпоказывает себяʼ] поэтом), либо использует «неграмматическое предложение», где подлежащее и сказуемое не маркиро-
ваны морфологическими средствами (Пушкин — поэт).
Ключевые слова: безглагольные предложения, процессы, статические ситуации, синтаксическая метафора.

Fedosyuk Mikhail Yuryevich, M. V. Lomonosov Moscow State University, Russia


m.fedosyuk@yandex.ru
What are the reasons for the origin in the Russian language of «non-grammatical collocations»
It is shown that the reason for the origin in the Russian language of verbless sentences (e. g. Pushkin — poet [Pushkin is a poet]) is
the orientation of the Russian language on the describing of any situation as a process. If a situation is not a process, the Russian
language either uses a verbal predicate, metaphorically describing this situation as a process (e. g. Pushkin yavlyaetsya poetom
[literally Pushkin shows himself as a poet]) or uses an «ungrammatical sentence» where the subject and the predicate are not
marked by any morphological means (e. g. Pushkin — poet).
Keywords: verbless sentences, processes, static situations, syntactic metaphor.

Известно, что термином словосочетания Ф. Ф. Фортунатов (как представляется, не без оснований) имено-
вал любые сочетания слов, в том числе и те, которые являются носителями сообщений, т. е. представляют
собой предложения. При этом ученый считал необходимым различать грамматические и неграмматические
словосочетания. Неграмматическими Фортунатов называл такие словосочетания, «в которых не обозначено
формами языка отношение одного предмета мысли к другому» [7; Т. 2, 453]. Он писал: «К неграмматическим
словосочетаниям в русском языке принадлежат, например, поэт Пушкин или Пушкин — поэт, NN — воспи-
танник корпуса (где сложная часть неграмматического словосочетания является сама словосочетанием грам-
матическим), сегодня мороз, они ну возиться и др. <…˃» [7; Т. 2, 453].
Среди так называемых законченных словосочетаний русского языка (так Фортунатов квалифицировал
предложения) особого внимания заслуживают безглагольные неграмматические предложения типа Пуш-
кин — поэт или Сегодня мороз. Подобные предложения, в которых форма настоящего времени глагола быть
выражена «нулевой связкой» [6, 245—266], безусловно, представляют собой специфическую особенность
русского языка, поскольку они, как показал Ф. И. Буслаев, лишь в единичных случаях встречаются в других
индоевропейских языках [3, 138]. Это обстоятельство вызывает настоятельную потребность объяснить при-
чины появления в русском языке предложений с нулевой связкой, однако попытки такого объяснения пред-
принимались главным образом лишь в начале XX в.
Так, по мнению В. А. Богородицкого, пропуск формы настоящего времени глагола быть в предложениях
типа Лошадь — животное «возможенъ потому, что чрезъ это не происходитъ затрудненiй для пониманія по-
добныхъ выраженій, такъ какъ въ живой рѣчи въ такихъ предложеніяхъ названіе родового понятія обычно
произносится съ логическимъ ударѣніемъ и отдѣляется паузой отъ названія опредѣляемаго предмета. Такой
способъ произношенія является достаточнымъ для показанiя того, что родовое понятiе въ подобнаго рода
выраженіяхъ служитъ сказуемымъ» [1, 293].
Иного мнения придерживался А. М. Пешковский, который писал: «Конечно, ближайшей причиной без-
глагольности является полная утрата форм настоящего времени глагола был — буду. В древнерусском языке
все эти формы имелись и употреблялись <…˃, но в настоящее время от них осталось в живом употреблении
только одно есть, которое перешло в разряд бесформенных слов. Естественно, таким образом, там, где
д о л ж н о б ы б ы т ь настоящее время от этого глагола, его не находим» [6, 245].
А. А. Шахматов, напротив, считал утрату форм настоящего времени глагола быть не причиной, а следст-
вием появления безглагольных предложений. Он писал: «<…˃ к связкам относятся и вспомогательные глаго-
лы; но большая часть их не утратила своей глагольности, своего конкретного, реального значения; перешли в
связку только формы настоящего времени глагола быть; это повело к окончательной утрате их, причем утра-
та их в значении связки повела и к утрате настоящего времени глагола быть в реальном его значении: суще-
ствовать, находиться» [8, 46].
В последующие десятилетия XX в. лингвистика, к сожалению, утратила интерес к объяснительному подходу и
сосредоточилась в основном на структурном описании языка. Между тем, объяснительный подход считал основ-
78
ным, «истинно научным» направлением в лингвистике еще И. А. Бодуэн де Куртенэ [2; Т. 1, 55], а основы этого
подхода задолго до Бодуэна были заложены В. фон Гумбольдтом. В отличие от многих лингвистов последующих
эпох, Гумбольдт считал развитие любого языка не результатом серии непредсказуемых столкновений противопо-
ложных тенденций, лежащих в основе любой языковой системы, а следствием постоянного углубляющегося при-
способления каждого из языков к особенностям «национального духа» его носителей [4, 47].
Лишь в конце XX в. идеи, высказанные Гумбольдтом, получили развитие в работах Г. П. Мельникова и
его учеников. В соответствии с концепцией Мельникова причины эволюции любого из языков состоят в по-
стоянном приспособлением языка к тем специфическим коммуникативным потребностям, которые возника-
ют в каждом из типов языковых коллективов. Эти коммуникативные потребности зависят, во-первых, от раз-
меров языкового коллектива, во-вторых, от постоянного или прерывистого характера контактов между его
членами и, наконец, в-третьих, от степени однородности коллектива [5]. В отличие от целого ряда других
языков, русский язык представляет собой язык очень большого однородного языкового коллектива, между
членами которого сохраняется постоянный контакт. Подсознательно ощущаемая членами такого коллектива
заинтересованность в высокой надежности многократной и многоступенчатой передачи информации всем его
членам имеет следствием то, что, как писал Мельников, «техника передачи должна основываться на принци-
пах, предусматривающих возможность проверки совпадения того, что хотел выразить говорящий, с тем, что
понял слушающий. <…˃ Подобный содержательный контроль наиболее полно обеспечивается в тех случа-
ях, когда сюжетом передаваемого сообщения является событие, которое освещается языковыми средствами в
наиболее естественной, соответствующей объективным характеристикам этого события, композиции. Снача-
ла должен быть назван субъект, из знаний хотя бы самых общих свойств которого слушающий делает пред-
положение, какое действие может осуществлять этот субъект. Далее должно быть названо действие с фор-
мальным указанием на то, что именно данный субъект является его производителем и инициатором. После
этого у говорящего возникают предположения, какого класса “соучастники” могут быть втянуты в результате
данного инициального действия и какова доля их участия в развивающейся таким образом системе действий,
т. е. в событии. Если эти прогнозы подтверждаются тем, что́ дальше сообщит говорящий, то тем самым прак-
тически оказывается исключенной возможность, что содержание понято неверно» [5, 117—118].
Все это обусловливает широкое употребление русским языком модели предложений с простым глагольным
сказуемым. Однако такую модель легко использовать лишь при передаче информации о процессах. Если же
возникает необходимость построить сообщение о статической ситуации, например о существовании или место-
нахождении предмета, его состоянии, принадлежности к классу или наименовании, то русский язык оказывает-
ся вынужден прибегать к применению одного из двух специфических именно для него синтаксических спосо-
бов. Одним них является синтаксическая метафора, при использовании которой статическая ситуация метафо-
рически описывается при помощи глагольного сказуемого как действие. Второй способ — это применение
безглагольных синтаксических конструкций (или, в терминологии Фортунатова, «неграмматических словосоче-
таний»), где отношения между подлежащим и сказуемым никак морфологически не выражены.
Первый из этих способов можно проиллюстрировать предложениями Я являюсь профессором МГУ. МГУ
представляет собой крупнейшее высшее учебное заведение России. Он находится на Воробьевых горах. Во
всех трех примерах использованы стершиеся синтаксические метафоры: первоначальное значение слова яв-
ляюсь — это ʻявляю [т. е. показываю] себяʼ; словосочетание представляет собой буквально означает
ʻдемонстрирует собойʼ, а буквальное значение слова находится — это ʻобнаруживает себяʼ.
При использовании второго способа — безглагольных конструкций рассмотренные выше сообщения бу-
дут иметь вид Я профессор МГУ. МГУ — крупнейшее высшее учебное заведение России. МГУ — это на Во-
робьевых горах.
Как видим, предложенное Фортунатовым разграничение грамматических и неграмматических словосоче-
таний сохраняет свою актуальность и может быть продуктивно использовано при объяснительном описании
русской грамматики.

Список литературы
1. Богородицкий, В. А. Общий курс русской грамматики / В. А. Богородицкий. — Москва, 2011.
2. Бодуэн де Куртенэ, И. А. Некоторые общие замечания о языковедении и языке / И. А. Бодуэн де Куртенэ //
Бодуэн де Куртенэ И. А. Избранные труды по общему языкознанию. — Т. 1. — Москва, 1963. С. 47—77.
3. Буслаев, Ф. И. Историческая грамматика русского языка. Синтаксис / Ф. И. Буслаев. — Москва, 2006.
4. Гумбольдт, В. фон. Избранные труды по языкознанию / фон В. Гумбольдт. — Москва, 1984.
5. Мельников, Г. П. Системная типология языков: Принципы, методы, модели / Г. П. Мельников. — Моск-
ва, 2003.
6. Пешковский, А. М. Русский синтаксис в научном освещении / А. М. Пешковский. — Москва, 2001.
7. Фортунатов, Ф. Ф. О преподавании грамматики русского языка в средней школе / Ф. Ф. Фортунатов //
Фортунатов Ф. Ф. Избранные труды. — Т. 2. — Москва, 1957. — С. 427—462.
8. Шахматов, А. А. Синтаксис русского языка / А. А. Шахматов. — Москва, 2011.
79
Н. А. Илюхина
Самарский национальный исследовательский университет имени академика С. П. Королева, Россия
ilnadezhda@rambler.ru

ДИФФУЗНОСТЬ СИНТАКСИЧЕСКОЙ СЕМАНТИКИ


И ПРОБЛЕМЫ СИНТАКСИЧЕСКОГО АНАЛИЗА ПРЕДЛОЖЕНИЯ

В статье рассматривается проблема диффузности (синкретизма) значения второстепенных членов предложения, выра-
женных предложно-падежными формами существительных. Диффузность выражается в том, что один член предложения
имплицитно несет информацию о всей ситуации. Показано, что причиной семантической диффузности является связь
лексических единиц с ментальными структурами — концептами, которые аккумулируют знания о реалии в ее связях с
другими реалиями в рамках типовых ситуаций.
Ключевые слова: второстепенный член предложения, семантическая диффузность, синкретизм, концепт.

Iliukhina Nadezhda Alekseevna, Samara University, Russia


ilnadezhda@rambler.ru
Diffuseness of syntactic semantics and problems of syntactic analysis of a sentence
In the article the problem of diffuseness (syncretism) of meaning of subordinate parts of the sentence expressed in the form of a
prepositional-nominal forms of nouns is viewed. Diffuseness is expressed in the fact that one part of the sentence implicitly carries
information about all the cituation. It is shown that the cause of semantic diffuseness is the connection of lexical units with mental
structures — concepts, that accumulate knowledge about realias in their connection with other realias within the scope of typical
situations.
Keywords: subordinate part of the sentence, semantic diffuseness, syncretism, concept.

Предложение — это семантическая структура, элементами которой являются члены предложения в их


традиционном понимании. Как известно, существует проблема принципов квалификации второстепенных
членов предложения (см. об этом [1; 118—121], [2; 187—201]). Эта проблема касается, в частности, дискус-
сионности системной организации средств их выражения и как следствие — категориального статуса этой
синтаксической единицы. Проблема во многом обусловлена универсальностью функций существительного,
способного выполнять в предложении любую синтаксическую роль.
Наряду с этим определенную трудность при квалификации второстепенных членов, в том числе в практи-
ке вузовского анализа при изучении синтаксиса современного русского языка, создает другая причина, также
связанная преимущественно с существительным, — широко распространенное явление диффузности син-
таксической семантики предложно-падежных форм существительных. Приведу пример с типичным случа-
ем семантической диффузности (синкретизма) предложно-падежных форм: Это произошло в Советском
Союзе / в Древней Греции / в ГДР. Графически выделенные предложно-падежные формы с конкретно-
предметным значением несут информацию одновременно о месте и времени события.
Использование существительного со значением лица нередко способствует актуализации еще и объектно-
го значения, расширяющего семантическую диффузность: Он работал при Горбачеве. Конструкция при Гор-
бачеве выражает объектное значение (работал при ком в качестве ближайшего помощника) и значение места
(ср. работал при школе).
В данном случае наблюдается и факт синтаксической омонимии (которая обычно снимается контекстом
или ситуацией) — выражение указанной предложно-падежной формой временного значения. Это типично
для слов, называющих государство или лицо, которые связаны в сознании носителей языка с определенной
эпохой и способны указывать одновременно на эту эпоху, особенно при дополнительном временном маркере:
Он работал еще (уже) при Горбачеве.
Наблюдается явление синкретизма и при использовании в роли второстепенного члена инфинитива: Он
поехал лечиться, учиться, отдыхать: наряду с целью эта форма в общем виде указывает и на место, из-
вестное из ситуации: в клинику, в университет, к морю.
Семантическая диффузность существительного (как и глагола), проявляющаяся в его синтаксической
функции, в свою очередь может быть обусловлена его метонимической многозначностью. Хотя, как правило,
разные ЛСВ воплощаются в составе разных синтаксических конструкций: пойти в суд (место) — пойти на
суд (цель) — обратиться к суду (объект); сходить в консультацию — пойти на консультацию.
Однако метонимическая полисемия существительного лишь отражает глубинную причину потенциальной
семантической диффузности слова, которая в конечном счете порождается связью слова как средства номи-
нации с ментальными структурами, категоризующими и концептуализирующими знания о реалии. Эти струк-
туры (концепты разного типа) заключают знания о реалии с учетом ее связей с другими реалиями в рамках
типовых ситуаций. Именно это обстоятельство позволяет при использовании существительного, маркирую-

80
щего тип ситуации, передать сведения о всей ситуации. Примером такого рода может служить конструкция
пойти по грибы: лексема грибы маркирует в этой фразе ситуацию сбора грибов и указывает не только на сам
предмет, но имплицитно также на место, характер действий, возможное орудие, тару. Отражением связи име-
ни грибы с концептом, структурирующим знания об этой ситуации, является диффузность синтаксической
роли ППФ по грибы: она совмещает семантику объекта (грибы), цели (сбор грибов), места (где растут грибы).
Обратим внимание на диффузность синтаксической семантики предложно-падежных форм существитель-
ных в конструкциях Я иду на консультацию; Я иду к портнихе. Конструкция на консультацию выражает зна-
чения цели и места, конструкция к портнихе совмещает значения объекта и места, а также имплицитно ука-
зывает на цель. В последнем примере конкретное место может быть коммуникативно не актуально — актуа-
лен статус лица и подразумеваемое действие-цель: примерка одежды и т. п. Тем не менее весьма показателен
в этой ситуации типичный вопрос, маркирующий именно пространственную семантику: Куда ты идешь? —
К портнихе; Ты где? — У портнихи. Вместе с тем, хотя и реже, возможен вопрос, связанный с целью: Ты за-
чем туда идешь? — К портнихе.
Итак, причина диффузности членов предложения, с точки зрения когнитивного подхода, объясняется тес-
ной связью языковой семантики с ментальными форматами хранения и воспроизведения знания о действи-
тельности. В данном случае обнажается связь языковой семантики с концептуальным содержанием пропози-
ции, которая организует знания о ситуации в категориях субъекта, объекта, инструмента, места и т. д., прямо
соотносящихся с категорией членов предложения.
Предложения Я пойду в парикмахерскую — пойду к парикмахеру — пойду на стрижку / на мелирование
/ на горячие ножницы / на бигуди отражают одну и ту же ситуацию, выражают одно комплексное значение,
но с акцентом в одном случае на месте (в парикмахерскую), в другом на объекте (к парикмахеру), в третьем на
действии-цели (на стрижку / на мелирование), в четвертом на орудии (на горячие ножницы). Но при этом в
каждом из этих предложений имплицитно представлен весь комплекс аспектов ситуации.
В подобных предложениях, включающих компонент, маркирующий тип ситуации, обычно содержится
лишь этот минимально достаточный член предложения, например: Пошла на консультацию — на экзамен.
Такие предложения и вызывают трудности при интерпретации синтаксической функции этого объективно
многофункционального для коммуникантов члена предложения.
Выявленная тенденция в равной степени касается всех лексико-грамматических разрядов существитель-
ных. Дифференцируем их для удобства описания на имена с конкретно-предметной и имена с абстрактной
семантикой.
Обратимся к демонстрации случаев семантической диффузности слов с конкретно-предметной семан-
тикой.
В высказываниях Пойду (поеду) в баню — в банк — в ресторан — в парикмахерскую — в поликлини-
ку — на рынок — на каток — в театр содержится указание на место, действие-цель (помыться, открыть
счёт, поужинать, постричься, обследоваться, купить), обусловленную этим действием и местом роль грамма-
тического субъекта (клиент, пациент, покупатель, зритель и т. д.), сопутствующие инструменты и аксессуары
(банные принадлежности, столовый прибор, ножницы, флюорограф и мн. др.), т. е. отражается ситуация в
целом.
Среди конкретных существительных в качестве полифункциональных членов предложения используются
лексемы со значением лица, ср.: ушла к медсестре, к хирургу, к парикмахеру, к нотариусу, к судье, к научному
руководителю, к ректору, к портнихе, к тренеру. При их использовании в предложении также содержится
информация о ситуации, синтаксическая функция такого члена не может быть квалифицирована однозначно:
студенты ощущают объективно заложенную в нем диффузную семантику лица-объекта и места (типичного
местонахождения), а также семантику цели — действия, которое связано с ним в типичных случаях.
Используемое в предложении существительное со значением орудия указывает прежде всего на орудие, с
которым связаны вполне определенные действия, и тем самым указывает также на эти действия, на статус
грамматического субъекта в этих действиях и на место. Например: Ты собираешься идти на электросон, на
рентген, на горячие ножницы, на лазер, на карусель, на качели, на канат, на гантели, на штангу, на ве-
лотренажер, на поезд, на трамвай, под скальпель?
Аналогичная закономерность семантической диффузности слов наблюдаются и в сфере существительных
с абстрактной семантикой. Приведем примеры: Отец погиб на войне; познакомился с матерью на войне;
даже на войне человек может испытать счастье (когда, где, в каких условиях).
Типичные диффузные комплексы смыслов, выражаемые одним членом в составе предложения, могут вы-
глядеть так: место + время + действие-цель, или лицо + место + действие-цель, или орудие + место + лицо
+ действие-цель.
Объяснение явления синтаксической диффузности находим в русле лингвокогнитивного подхода — в об-
ращении к способам структурирования знания. Ключом к концепту (в данном случае пропозиции) служит не
только базовое название, чем обеспечиается множественный «вход» в концептуальное поле. Это обстоятель-
ство объясняет тот факт, что любое слово, обеспечивающее вход в содержательное поле концепта, даже име-

81
нующее лишь элемент этого концепта (только субъект, или только объект, или только орудие и др.), способно
воспроизводить концепт в целом. В проекции на систему языка, и прежде всего на лексическую систему, это
нередко (хотя и не всегда) выглядит как метонимическое использование соответствующего слова.

Список литературы
1. Синтаксис современного русского языка : учебник для высших учебных заведений Российской Федера-
ции / Г. Н. Акимова [и др.] ; под ред. С. В. Вяткиной / Учебно-методический комплекс по курсу «Синтаксис
современного русского языка». — Санкт-Петербург, 2013. — С. 118—121.
2. Скобликова, Е. С. Современный русский язык. Синтаксис простого предложения (Теоретический курс) :
учебное пособие для студентов педагогических вузов и университетов / Е. С. Скобликова. — Самара, 1997. —
С. 187—201.

А. М. Плотникова
Уральский федеральный университет, Екатеринбург, Россия
annamp@yandex.ru

ПРЕДЛОЖЕНИЯ С СЕМАНТИКОЙ ПРЕВРАЩЕНИЯ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ1

Семантика превращения охватывает широкий круг коммуникативных явлений, связанных с преобразованиями слова в
контексте. В русском синтаксисе превращение выражается при помощи глагольных и связочных конструкций с предика-
тами превращаться, становиться, трансформироваться и др. Тематические области объектов превращения не ограни-
чены в ситуации магического превращения, внеязыковые факторы ограничивают денотаты имен в ситуации реального
превращения. Значение превращения в контекстах способно представать как конструктивное и деструктивное. В статье
рассматриваются конструкции с псевдобесконечным, обратным и антонимических превращением.
Ключевые слова: предложения, семантические модели, семантика превращения.

Plotnikova Anna Mikhailovna, Ural Federal University, Russia


annamp@yandex.ru
Sentences with Transformation Semantics in the Russian Language
Transformation semantics encompasses a wide range of linguistic phenomena, including transformations of words in context. In
Russian syntax, the meaning of transformation can be expressed through verbal structures and linking phrases with predicates such
as prevraschatsya, stanovitsya, transformirovatsya, and so on.
In the situation of magic transformation, there are no limits to the variety of thematic domains that objects of transformation can
belong to while in case of real transformation, extra-linguistic factors limit the denotata of nouns. Transformation can be presented
as constructive or destructive. The article focuses on structures with the meaning of pseudo infinite, reverse and antonymic trans-
formation.
Keywords: sentences, semantic models, transformation semantics.

Превращение — это изменение объекта, ведущее к его качественным преобразованиям. В русском языке
семантика превращения широко представлена синонимическими рядами глаголов, входящих в различные
идеографические классы: по данным Словаря-тезауруса синонимов русской речи, это идеографические клас-
сы «Сверхъестественное», «Социальная сфера жизни человека», «Интеллект» [3]. Компонент «превращение»
в качестве дифференциального или потенциального может содержаться в огромном количестве лексических
единиц, реализующих идею изменения объекта, например: перефразировать — переделать чьи-л. слова, пре-
вратив их в иные; вырастать — становиться выше ростом, превращаться во взрослого; вымокнуть — стать
мокрым и т. д. В то же время между изменением объекта и превращением существует значимое различие: в
отличие от изменения превращения предполагает новое качество объекта, при котором объект перестает быть
самим собой.
Если рассматривать превращение в коммуникативно-прагматическом аспекте, то с ним связан широкий
спектр коммуникативных явлений. К таким явлениям следует отнести, к примеру, кавычки для употребления
слова в ироническом или неконвенциональном значении, придающим слову иной, зачастую противополож-
ный, смысл. Отрицание также может быть связано с приданием объекту противоположных свойств, взаимо-
отражаемыми являются некоторые противоположности (начало — конец). Переименование объекта осмысля-
ется как процесс, при котором при тождестве денотатов и кореферентности номинаций объект осмысляется
как качественно иной, например: «Меняя названия, Пугачёв выстраивал параллельную реальность. Он словно
форматировал мир, чтобы силой загнать действительность в уже готовую модель» (А. Иванов); «Пере-

82
именование — зло, потому что лишает человека привычной картины мира, превращает место, где он жи-
вет, в чужое» (К. Мильчин).
С грамматической точки зрения превращение способно реализовываться с помощью глагольных предло-
жений с предикатами превратить, превратиться, обратиться, переходить, трансформироваться и др. и
бисубстантивных предложений с полусвязочными глаголами, например, стать, становиться, делаться.
Рассмотрение семантико-синтаксического и прагматического интерфейса предложений превращения
должно учитывать следующие факторы: 1) тематические области, к которым принадлежат имена объектов,
способных к превращению; 2) круг предикатов, отображающих ситуацию превращения; 3) прагматика пре-
вращения, которая может быть выявлена только с опорой на корпусное исследование контекстов.
Очевидно, что сущность некоторых объектов предполагает их превращение (вода превращается в пар).
Если тематическая сфера имен, способных к магическим превращениям, не задана, то реальные превращения,
казалось бы, должны иметь некоторые ограничения, определяемые внеязыковыми факторами. На самом деле
корпусное исследование демонстрирует широкий диапазон объектов превращения: лица, предметы, эмоции,
социальные качества, социальные объединения, взгляды и др.
Неоднородность семантики превращения позволяет Н. А. Герасименко выделять следующие виды пре-
вращения (отметим, что в данной работе превращение понимается широко как изменение объекта, приобре-
тение новых качеств, становление объекта иным): 1) собственно превращение: а) превращение, представлен-
ное как реально произошедшее изменение сущности предмета; б) превращение, представленное как магиче-
ское изменение сущности или внешнего облика предметам; 2) превращение, представленное как изменение;
3) превращение, представленное как перенос фокуса внимания; 4) оценка, представленная как превращение
[1; 26].
Экспериментальный синтаксический словарь русских глагольных предложений выделяет две типовые мо-
дели предложений, отображающих ситуацию изменения качественного признака: 1) качественный признак
какого-л. объекта изменяется самопроизвольно либо под влиянием каких-л. обстоятельств; 2) одушевленный
или неодушевленный субъект изменяет какие-л. качественные характеристики объекта [2].
Превращение рассматривается как последовательность событий, движение времени (день превращается в
ночь), которое может приносить изменение объекта («Ныне домик её превратился в музей», Н. Заболоцкий).
Превращение в художественном тексте связано с идеей цикличности: «Я так люблю осенний лес, /Над
ним — сияние небес, /Что я хотел бы превратиться /Или в багряный тихий лист, /Иль в дождевой веселый
свист, /Но, превратившись, возродиться /И возвратиться в отчий дом» (Н. Рубцов).
Нарушение последовательности представляет собой возвращение к исходному состоянию объекта («Ле-
карства превратились в травы, бумага превратилась в лес», Л. Мартынов), что рассматривается как откло-
нение от нормы. По словам Н. А. Герасименко, «реальное превращение ограничивается здравым смыслом, но
даже это ограничение снимается, если речь идет об уничтожении, исчезновении предмета. <…> В прах, тлен,
хлам может превратиться любой конкретный предмет или вещество [1; 26]. Человек, утрачивая моральные
качества, превращается в животное: «Но тот, кто не жил с нами, — не поверит, что в сотни раз почетней и
трудней в блокаде, в окруженье палачей не превратиться в оборотня, в зверя» (О. Берггольц). Превращение
может вести к совершенствованию объекта или его разрушению, уничтожению, утрате чего-либо ценного,
положительного, то есть быть конструктивным либо деструктивным.
Особый тип структур образуют предложения, обозначающие ситуации множественного превращения, ко-
торые можно разделить на несколько типов. Псевдобесконечные превращения строятся по модели прираще-
ния, при котором новое звено является продолжением старого: «Извольте рассмотреть их со вниманием: вы
опять имеете перед собою те же самые три престранные головы, которые недавно превратили мы в исто-
рию судеб человечества, которая превратилась в роман, который превратился в деньги, которые преврати-
лись в нравоучение, которое превратилось в прах, который превратился опять в авторские головы»
(О. Сенковский).
Семантика превращения оказывается «заразительной», поэтому возникает эффект синтаксического прай-
минга: «Великий оратор превращался в болтуна, корифей науки в популяризатора чужих идей»
(В. Гроссман). «Мечты превратились в теории — теории превратились в волю и постепенно осуществля-
лись» (А. Платонов). В таких предложениях глагол утрачивает лексическое значение, максимально прибли-
жаясь к связкам.
Обратное превращение порождает зеркально-симметричный повтор: «Дело в том, что персонажи, конеч-
но, не превращаются в людей, но люди зачастую превращаются в персонажей, то есть служат материалом
для людей, выдумывающих людей» (С. Д. Кржижановский). Предложения такого типа построены по особой
тема-рематической структуре сцепления, при котором рема предшествующего высказывания становится те-
мой последующего.
Антонимическое превращение связывает противоположные сущности, порождая обратимость семантики,
игру противоположными смыслами: «Победители начинают сражаться между собой, потому что, начав

83
побеждать, хочется победить всех… и вот уже бывшие обездоленные превратились в тиранов, большинст-
во превратилось в меньшинство… и опять все сначала… вечные качели вражды…» (С. Юрский).
Цикличность превращений, несимметричный характер компонентов, участвующих в ситуации превраще-
ния делает интересными данные высказывания с когнитивной точки зрения, так как они способны передавать
различные логико-семантические отношения: отождествления и противоположности.

Примечания
1
Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда (проект № 16-18-
02005).

Список литературы
1. Герасименко, Н. А. Семантика превращения в неглагольном предложении / Н. А. Герасименко // Вест-
ник КРАУНЦ. Сер. Гуманитарные науки. — 2003. — № 1. — С. 25—30.
2. Русские глагольные предложения: экспериментальный синтаксический словарь / под общ. ред.
Л. Г. Бабенко. — Москва, 2002.
3. Словарь-тезаурус синонимов русской речи / под общ. ред. проф. Л. Г. Бабенко. — Москва, 2007.

М. Биазио
Падуанский университет, Италия
marco.biasio.1@phd.unipd.it

ОБЩАЯ ЧЕРТА НЕКОНТРОЛИРУЕМОСТИ В СЕМАНТИКЕ БЕЗЛИЧНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ


И ПРЕЗЕНСА СОВЕРШЕННОГО ВИДА

В статье обсуждается взаимодействие глагольного отрицания и перфективных граммем в двух типах предложений, лич-
ных и безличных. Переходные предикаты, которые требуют прототипического (одушевленного, волитивного, контроли-
рующего ситуацию) агенса, в первом случае даются в форме презенса (непрошедшего) совершенного вида, а во втором в
инфинитиве совершенного вида, вступающем в сочетание с логическим подлежащим в дательном падеже. Предлагается,
что взаимосвязь между отрицанием и видовременным планом предикатов приводит к частичной деагентивизации субъек-
та и последовательному толкованию ситуации как неконтролируемой.
Ключевые слова: презенс совершенного вида, безличные предложения, глагольное отрицание, модальность, деагентивиза-
ция, неконтролируемость.

Biasio Marco, University of Padua, Italy


marco.biasio.1@phd.unipd.it
The common feature of uncontrollableness in the semantics of impersonal clauses and the perfective present
The focus of the article revolves around the interaction between preverbal negation and perfective grams, both in personal (perfec-
tive present) and impersonal (infinitive + dative subject) clauses. All the given predicates are transitive, belong to the Vendlerian
actional classes of accomplishments and achievements, and select a highly prototypical (animate, volitional, apt to control) agent.
It is proposed that the interplay between the negation and the temporal-aspectual domain of the predicates leads to the partial
deagentivization of the subject, due to the semantic underspecification of the event for the feature [±controllableness].
Keywords: perfective present, impersonal clauses, preverbal negation, modality, deagentivization, uncontrollableness.

1. В настоящей статье кратко обсуждается роль неконтролируемости как важного семантического факто-
ра, сближающего некоторые определенные употребления перфективных граммем. В частности, особое вни-
мание уделяется ряду переходных предикатов («свершений» и «достижений» по известной терминологии
З. Вендлера)1, которые требуют в своей аргументной структуре прототипического (одушевленного, волитив-
ного, контролирующего ситуацию) агенса. Анализируются два различных типа синтаксических контекстов: в
первом предикаты даются в личной форме презенса (непрошедшего) совершенного вида, а во втором в инфи-
нитиве (тоже совершенного вида), вступающем в сочетание с логическим подлежащим в дательном падеже. В
обоих случаях, глаголу предшествует отрицание, сферой действия которого, как мы в далнейшем увидим,
является внутренний предел глагола. Данное исследование ставит целью доказать, что в обоих типах контек-
стов взаимосвязь между отрицанием и видовременными свойствами предикатов причиняет частичную деа-
гентивизацию субъекта и приводит к толкованию ситуации как неконтролируемой.
Прежде чем представить данные в поддержку нашей гипотезы, нужно уточнить терминологию, которую
мы используем в статье. Хотя отвлеченное понятие «(не)контролируемости» тесно связано со соприкасаю-
щимися понятиями «контроля» и «агентивности», оно с ними не совпадает. Недаром, в генеративной лин-
84
гвистике, контролем принято считать то явление семантико-синтаксического интерфейса, на основе которого
морфонологически нереализованное (нулевое) подлежащее инфинитивного предложения («PRO»), связыва-
ется с именной группой главного предложения, служащей его антецедентом: см. известное английское пред-
ложение John likes <to dance with Sarah>, где John является одновременно субъектом-подлежащим главного
предложения и контролером инфинитива [14; 517]. По сравнению с (не)контролируемостью, понятие аген-
тивности имеет гиперонимический характер, в том числе включая подкомпоненты «одушевленность», «воли-
тивность», «выбор» и др.: агентивность является семантической макрочертой, приписываемой любому логи-
ческому подлежащему, способному направлять свою энергию к осуществлению обозначаемой предикатом
ситуации. Под (не)контролируемостью, напротив, имеется в виду физическая и/или когнитивная возможность
агенса управлять обозначаемой предикатом ситуацией, с самой ее завязки до ее самого осуществления: это
скалярное [8] семантико-онтологическое2 свойство, которое зависит во многом от характеристик агенса и
предикатов и от их взаимодействия в предложении.
Свойство (не)контролируемости — хотя нередко смешано с другими подкомпонентами агентивности,
напр., воли и намерения [10] — уже не раз привлекало внимание русистов: оно является одним из важных
классифицирующих параметров в ряде известных таксономий русских глагольных лексем, как, например, в
работах Т. В. Булыгиной и Е. В. Падучевой [2, 5]. В связи с этим добавим, что еще недавно категорию некон-
тролируемости предлагали расщепить на две черты — одну, присущую каждой глагольной лексеме (К1), и
другую, присущую ситуации в общем (К2) [4; 62]. Отметим, однако, что К1 исследовать синтаксические взаи-
моотношения между членами одного и того же предложения не дает, не предоставляет никакой информации
про характеристики агенса и задаваемой ситуации (которая может значительно измениться в зависимости от
ее разных прагматико-контекстуальных толкований). Именно поэтому в рамках данного исследования мы
будем рассматривать неконтролируемость как признак коммуникативной ситуации в целом.
2. Хорошо известно, что перфективные граммемы вообще невозможно употреблять для обозначения дей-
ствия, совпадающего по времени с моментом речи. Данный конфликт каждый язык решает по-разному. В
древнерусском, например, функции презенса совершенного вида, исконно служившего для выражения неак-
туального презенса, при постепенной грамматикализации видовой оппозиции начали переосмыслять как бу-
дущее время. Однако, такие первичные (а)темпоральные значения снова вступают в первое место, например,
в некоторых довольно изученых синтаксических контекстах современного русского языка (в цепочке повто-
ряющихся действий, при наличии кванторных слов типа каждый, любой и т. д.).
Важно отметить, что презенс совершенного вида, будучи дейктически привязанным к одному из беско-
нечных миров (временных слоев), альтернативных настоящему, является модальной граммемой. Так, его со-
четание с логическим оператором отрицания влечет за собой возникновение ряда модальных значений, свя-
занных с семантикой предиката и ролью подлежащего. В частности, если допустить, что свершения и дости-
жения в совершенном виде выражают переход к новому состоянию, то станет яснее, что в сферу действия
отрицания включена не ситуация в целом, а лишь достижение предела действия, обозначенного предикатом
[6; 207—211]. Одной из возможных причин является то, что говорящий убежден в том, что из-за своего и/или
чужого недостаточного управления ситуацией невозможно осуществить соответствующее действие. Здесь
проявляется модальное значение невозможности, ориентирующееся на агенса.
Невозможность осуществления некоего действия можно логически формализовать двумя способами: как
не-возможность (внутренняя, динамическая: ⌐◊p) или как не-разрешение (внешнее, деонтическое: □⌐p). Од-
нако только в первом случае имеется презумпция, что агенс лишен полного контроля над действием.
Такой потерей контроля делится и тип безличных предложений, на которые обратим внимание, т. е. на
т. наз. «модальные инфинитивные», в которых появляются (отрицательный) инфинитив совершенного вида и
логическое подлежащее в дательном падеже [15; 134]. В литературе не раз подчеркивалось, что существует
лексико-грамматическая взаимосвязь между совершенным видом, инфинитивом и динамической модально-
стью. В частности, отмечалось соотношение конкретно-фактического значения совершенного вида и рефе-
ренциальности динамической модальности, относящейся к единственному участнику определенной ситуации
[12; 265]. Наличие логического подлежащего, морфологически маркированного не именительным падежом,
имплицирует семантическое отклонение от прототипической роли агенса3: данное морфосинтаксическое яв-
ление позволяет заключить, что подлежащему невозможно контролировать ситуацию. Итак, на наш взгляд,
наличие черты неконтролируемости, порожденной взаимоотношением отрицания и предиката, усиливает
частичную деагентивизацию подлежащего.
3. Приведем данные в поддержку нашей гипотезы. Все примеры взяты из Национального корпуса русско-
го языка (http://www.ruscorpora.ru) и проверены с носителями современного русского языка. Ниже в примерах
1—6 представлены интересующие нас контексты, по паре на каждый предикат. При этом первый пример в
паре имеет подлежащее в форме именительного падежа. Во всех предложениях предикаты являются пере-
ходными и требуют прототипического агенса (значит, они как раз контролируемы). Добавим еще, что в на-
ших примерах в качестве субъекта-подлежащего может вступать любой прототипический агенс, независимо
от его грамматического лица и числа, хотя, на самом деле, отмечается тяготение к первому лицу4.

85
Все выбранные предикаты — решить, понять, сделать, собрать, сдать, найти — выражают либо мен-
тальные, либо физические действия и принадлежат к акциональным категориям свершений и достижений.
Основное композициональное значение следующее: говорящий сомневается, что агенс имеет возможность
выполнить действие именно по причине (частичной) потери контроля над ситуацией.
Сразу заметим, что референты всяких ситуаций мыслятся как определенные во времени и пространстве,
нередко по отождествлению с онтологической единичностью (напр. прямые объекты типа твой вопрос в 1б)
или этот экзамен в 5а) часто употребляются в единственном числе).
Отметим также, что на общем фоне несколько выделяются контексты с глаголом сделать, для которого
динамическое модальное прочтение невозможности завершить действие (и, соответственно, последователь-
ное проявление значения неконтролируемости) извлекается не столь очевидно. Можно предположить, что это
зависит от всеобъемлющего лексикального значения глагола, легче сочетающегося с понятием воли, чем с
(не)контролируемостью (сомнительным остается, например, толкование 3а).
(1а) Потому что я до конца жизни не решу эту дурацкую задачу, а за ней ведь еще десять оставших-
ся! [Дина Сабитова. Цирк в шкатулке (2007)]
(1б) Антон Андреич у нас как раз в этой отрасли спец, ксенолог, без него нам твой вопрос не решить.
[Иван Наумов. Обмен заложниками (2007)]
(2а) ― Позвольте, Степан Митрофанович, ― сказала она наконец. ― Я всё-таки что-то не пойму.
[Ю. О. Домбровский. Факультет ненужных вещей, часть 1 (1978)]
(2б) Но тебе не понять этого предложения, пока ему не найдено применение. [В. А. Успенский. Вит-
генштейн и основания математики (2002)]
(3а) Покончим сразу ― и баста, а без вас я, чувствую, не сделаю предложения. [А. П. Чехов. Вишне-
вый сад (1904)]
(3б) Без почты нам не сделать шага, не получить с письмом конверт… [Марина Палей. Дань саламан-
дре (2008)]
(4а) Надо б лампочку повесить / Денег все не соберем... [Б. Ш. Окуджава, Песенка про черного кота
(1962)]
(4б) И тебе не собрать ее по крупицам, ты на вершине славы. [Евгения Пищикова. Пятиэтажная Рос-
сия (2007) // «Русская Жизнь», 2008]
(5а) И тут я поняла, что никогда в жизни не сдам этот экзамен. [А. В. Жвалевский, Е. Пастернак.
Время всегда хорошее (2009)]
(5б) ― Ой, кисанька-лапушка, я столько наделала ошибок, столько ошибок! ― ни за что мне не
сдать! [Владимир Голяховский. Русский доктор в Америке (1984—2001)]
(6а) Он решил это давно, но никак не найдет повода. [Алексей Слаповский. Гибель гитариста (1994—
1995)]
(6б) Тогда он заложил круг-другой и тупо думал, что, если сделал подранка, ему его не найти, да и на-
повал сбитую птицу отыскать здесь ― непростая задача. [Виктор Астафьев. Пролетный гусь (2000)]
4. Итак, мы надеемся, что нам удалось продемонстрировать, что наличие взаимосвязи меджу глагольным
отрицанием и перфективными переходными граммемами (либо в презенсе совершенного вида, либо в инфи-
нитиве) каузирует проявление семантической черты неконтролируемости, в результате чего возникает час-
тичная деагентивизация прототипического подлежащего (в самом деле уже отображена на поверхностной
форме экспериенцера-подлежащего в модальных инфинитивных предложениях). Все вышесказанное под-
тверждает, что понятие (не)контролируемости, хотя и является морфологически немаркированным, но тем не
менее играет решающую роль в более глубоком понимании механизмов, лежащих в основе модальных и ви-
довременных отношений предикатов.
Разумеется, наши наблюдения никак нельзя считать исчерпывающими. В частности, было бы необходимо
сравнить модальные значения отрицательных перфективных граммем с параллельным модальным прираще-
нием в семантике отрицательного имперфектива [7]. Этот вопрос, однако, выходит за рамки настоящего ис-
следования.

Примечания
1
Автоматической корреляции между акциональным классом предиката и параметром
(не)контролируемости в русском языке не существует. Более того, это значение может являться семантиче-
ским компонентом многих стативных предикатов [1; 58, 2; 68—69].
2
Надо подчеркнуть, что понятия агентивности и (не)контролируемости часто трактовали по отношению к
отдельным глагольным классам (напр. эргативным, анти- и автокаузативным глаголам), а также к сложным
синтаксическим структурам (напр. каузативным конструкциям). В типологических исследованиях доказыва-
лось, что некоторые языки обладают специфическими морфологическими признаками, выражающими кате-
горию агентивности и/или ее подкомпоненты [8; 168—169, 11].

86
3
Хотя в русском языке являются грамматически приемлемыми и соответствующие модальным инфини-
тивным предложения с подлежащим в именительном падеже (типа Кто куда, а мы танцевать), принято счи-
тать, что в данном контексте чаще всего лицензирован дательный падеж, поскольку модальное толкование
инфинитивной формы допускается при наличии экспериенцера, который прототипически выражен датеьным
падежом [13, 15; 135—138].
4
Это может зависеть от того, что высказывание о подлежащих, не совпадающих ни с говорящим ни с ад-
ресатом, может сохранять долю эпистемической предположительности. Недаром семантика большинства
презенсов совершенного вида с подлежащим в 1-м лице приближается к семантике т. наз. «презенса напрас-
ного ожидания», хотя не во всех случаях с ней одинакова [3].

Список литературы
1. Болотина, М. А. Категория контролируемости в семантической структуре глагола / М. А. Болотина //
Вестник РГУ им. И. Канта. Сер. Филологические науки. — 2008. — № 2. — С. 56—60.
2. Булыгина, Т. В. К построению типологий предиката в русском языке / Т. В. Булыгина // Семантические
типы предикатов. — Москва, 1982. — С. 7—86.
3. Зализняк, А. А. Презенс совершенного вида в современном русском языке / А. А. Зализняк // Зализ-
няк А. А., Микаэлян И. Л., Шмелев А. Д. Русская аспектология: в защиту видовой пары. — Москва, 2015. —
С. 314—329.
4. Иванова, Е. Ю. Признак «контролируемость действия» в исследовательском аппарате сопоставительно-
го синтаксиса (на материале славянских языков) / Е. Ю. Иванова // Acta Linguistica. — 2009. — № 3 (3). —
С. 61—70.
5. Падучева, Е. В. Таксономическая категория как параметр лексического значения / Е. В. Падучева // Рус-
ский язык в научном освещении. — 2003. — № 6. — С. 192—216.
6. Падучева, Е. В. Русское отрицательное предложение / Е. В. Падучева. — Москва, 2013.
7. Падучева, Е. В. Модальное приращение в семантике отрицательного имперфектива / Е. В. Падучева //
Международная научная конференция «Русский глагол» (к 50-летию выхода в свет книги А. В. Бондарко и
Л. Л. Буланина) : тезисы докладов. — Санкт-Петербург, 2017. — С. 107—108.
8. Плунгян, В. А. Общая морфология: введение в проблематику / В. А. Плунгян. — Москва, 2003.
9. Плунгян, В. А. Заметки о контроле / В. А. Плунгян, Е. В. Рахилина // Речь: восприятие и семантика. —
Москва, 1988. — С. 40—48.
10. Cruse, D. A. Some thoughts on agentivity / D. A. Cruse // Journal of Linguistics. — 1973. — Т. 9 (1). —
Р. 11—23.
11. DeLancey, S. On active typology and the nature of agentivity / S. DeLancey // Relational Typology. — Ber-
lin ; New York ; Amsterdam, 1985. — Р. 47—60.
12. Divjak, D. Mapping between domains. The aspect-modality interaction in Russian / D. Divjak // Russian Lin-
guistics. — Т. 33 (3). — 2009. — Р. 249—269.
13. Fici Giusti, F. Caso e soggetto deagentivato in russo / F. Fici Giusti // Problemi di morfosintassi delle lingue
slave — Atti del I seminario di studi tenuto a Bagni di Lucca, 25 e 26 marzo 1988. — Bologna, 1988. — Р. 149—
167.
14. Jackendoff, R. The Semantic Basis of Control in English / R. Jackendoff, P. W. Culicover // Language. —
Т. 79 (3). — 2003. — Р. 517—556.
15. Schlund, K. A unifying approach to impersonality in Russian / К. Schlund // Zeitschrift für Slawistik. — Т. 63
(1). — 2018. — Р. 120—168.

И. И. Бакланова
Пермский государственный гуманитарно-педагогический университет, Россия
ii-baklanova@mail.ru

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ФОРМЫ И СЕМАНТИКИ


ПРИ ОПРЕДЕЛЕНИИ ГРАНИЦ ЧЛЕНОВ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

В статье анализируются предложения со сказуемыми, имеющими разнообразные способы выражения. Доказывается, что
для определения границ членов предложения в некоторых случаях формальный подход не является достаточным. Выска-
зывается мысль о том, что трудности анализа распространяются на члены предложения, выраженные аналитически. Осо-
бенности семантики следует учитывать в членах предложениях с лексическим аналитизмом.
Ключевые слова: форма, семантика, член предложения, грамматический и лексический аналитизм.

87
Baklanova Irina Ivanovna, Perm State Humanitarian Pedagogical University, Russia
Interaction of forms and semantics when defining the boundaries of the parts of the sentence
Sentences with predicates that have various ways of expression are analyzed in the article. It is proved that in order to determine
the boundaries of the parts of the sentence, the formal approach is not sufficient in some cases. It is suggested that difficulties of
the analysis spread to the parts of the sentence, expressed analytically. Semantics peculiarities should be considered in the parts of
the sentences with lexical analytism.
Keywords: form, semantics, part of the sentence, grammatical and lexical analytism.

Современный синтаксис представляет собой многоаспектное учение о словосочетании и предложении. В осно-


ве преподавания синтаксиса в вузе и школе лежит структурно-семантическое направление изучения единиц, в ко-
тором на первом месте стоит форма. Формальный подход дает четкое представление о грамматике, однако может
обеспечить изучение лишь ядерных единиц языка, но не периферийных. Поскольку синтаксис не обладает отдель-
ным источником получения единиц, для анализа берутся в основном единицы из художественного стиля (включая
тексты). Художественный текст изначально не предназначен для изучения синтаксиса, в нем встречаются очень
сложные для анализа единицы. Проблем возникает как минимум две: определение границ члена предложения и,
если речь идет о сказуемом, — квалификация типов сказуемого.
Члены предложения могут быть выражены синтетически и аналитически. Синтетические способы выраже-
ния члена предложения определить несложно. Трудности анализа связаны с аналитическими формами членов
предложения. Понимая под аналитизмом «свойство, проявляющееся в раздельном выражении основного (лек-
сического) и дополнительного (грамматического, словообразовательного) значений слова» [2; 31], мы будем
рассматривать аналитизм в пределах «синтаксического» слова, другими словами, члена предложения.
Семантическую структуру предложения трудно представить без сказуемого, аналитические формы кото-
рого весьма разнообразны. Проблемы грамматического аналитизма описаны в учебниках по грамматике:
морфологический аналитизм представлен формами будущего времени глагола, формами сослагательного и
повелительного наклонений, формами степеней сравнения и проч. Синтаксический аналитизм представлен
составными и сложными сказуемыми.
Лексический аналитизм видится более сложным, отсутствие внимания к нему влечет ошибки в синтакси-
ческом анализе. Лексический аналитизм в первую очередь проявляется во фразеологии (тянуть канитель,
сматывать удочки и проч.). Следует учитывать, однако, что образные фразеологизмы, которые носители
языка воспринимают как целостные единицы, — лишь часть устойчивых оборотов.
В отдельную группу мы выделим глагольно-именные обороты типа дать согласие, одержать победу и
т. п. Глагольно-именной оборот представляет собой необразную единицу, в которой «глагол выступает в ка-
честве грамматически опорного слова глагольно-именного сочетания и служит для выражения чисто грамма-
тических значений» [3; 3]. Такой состав устойчивого оборота и отсутствие ожидаемой образности затрудняют
синтаксический анализ: происходит смешение типов сказуемого, поскольку оборот заканчивается именем
существительным. Характерным отличием сказуемого, выраженного глагольно-именным оборотом, от со-
ставного именного сказуемого является форма имени (в обороте это В. п., нетипичный для именной части
сказуемого) и способность оборота заменяться однокоренными с именем существительным глаголами (дать
согласие — согласиться; высказать возражение — возразить, одержать победу — победить и т. д.). Опре-
делить значение предложения, тип сказуемого помогает и семантическая структура предложения: субъект и
его действие (а не субъект и его признак или свойство). Список аналитических единиц глагольно-именного
характера не является постоянным, в художественных текстах мы можем встретить следующие примеры: 1) В
то время как я таким образом мысленно выражал свою досаду на Карла Ивановича, он подошел к своей кро-
вати, взглянул на часы… и в самом приятном расположении духа повернулся к нам. 2) Карл Иванович удивил-
ся, оставил в покое мои подошвы и с беспокойством стал спрашивать меня…; 3) …последнее приказание
доставило ему большое удовольствие; 4) Я опять отправился в угол, сел на пятки и рассуждал о том, как
бы восстановить между ними согласие. Эти обороты также представляют простое глагольное сказуемое,
имея ту же семантическую структуру «субъект и его действие».
Глагольно-именные сочетания с опорным словом иметь могут быть простыми глагольными сказуемыми
или частью составных именных. В предложении Голос его был строг и не имел уже того выражения доб-
роты, которое тронуло меня до слез возможны следующие трансформации сказуемого: [Голос был не строг]
и не добр (зол) или не выражал доброты. Полагаем, что первый вариант трансформации более желателен,
так как это сказуемое встает в ряд с другим именным сказуемым. Семантическая структура предложения
«субъект как носитель признака»: он имел строгий голос.
Наибольшие трудности вызывает анализ членов предложения, выраженных развернутой метафорой. Раз-
вернутая метафора является чертой индивидуального стиля писателя, рассматривается исследователями как
художественное средство в области литературоведения. Анализ предложений с развернутой метафорой вряд
ли является необходимым, однако именно при анализе подобных единиц у обучающихся возникает, во-
первых, понимание внутритекстовых отношений, во-вторых, понимание глубинной структуры предложения.
Рассмотрим некоторые примеры: Говорила она, как-то особенно выпевая слова, и они легко укреплялись в
88
памяти моей, похожие на цветы, такие же ласковые, яркие, сочные. Сказуемое укреплялись в памяти (за-
поминались) квалифицируется как простое глагольное. Основной смысл сказуемого заключается в имени су-
ществительном: именно имя существительное при трансформации образует сказуемое глагольного типа.
В предложении Он прекрасно готовит борщ, любит заглядывать в пивную кружку и ведет войну с
Марсом, гоняя его из кухни шваброй рассмотрим только одно сказуемое: любит заглядывать в пивную круж-
ку. При формальном взгляде на предложение мы получим составное глагольное сказуемое любит загляды-
вать, однако лексическое значение глагола заглядывать ‘Посмотреть внутрь чего-либо, куда-либо; обратить
взгляд на то, что хочется увидеть, подсмотреть’ [1; 316] не обеспечивает семантики всего предложения. От-
метим, что в случае со сказуемым, выраженным развернутой метафорой, важно учесть смысл предложения,
включить в сказуемое все значимые элементы. Выделение дополнения, обозначающего объект, который мыс-
лится (пить пиво), в случае такого объема сказуемого невозможно. При любом объеме сказуемого структур-
ная схема предложения будет одинаковой (N1 Vf), семантическая структура — субъект и его конкретное фи-
зическое действие (Он любит пить пиво).
Предложения, включающие развернутую метафору, не всегда возможно трансформировать так, чтобы
точно передать семантику с помощью однокоренных слов. Так, в предложении До нее как будто спал я,
спрятанный в темноте, но явилась она, разбудила, вывела на свет, связала все вокруг меня в непрерывную
нить, сплела все в разноцветное кружево и сразу стала на всю жизнь другом рассмотрим вначале сказуе-
мое связала в непрерывную нить. Сочетание слов передает значение ‘Соединить, сделать непрерывным’ и
определяется как простое глагольное сказуемое. Второе сказуемое сплела в разноцветное кружево передает
ту же семантику, но, кроме этого, в нем появляется значение, связанное с цветом. С этим нельзя не считаться
при определении границ сказуемого: в русском языке есть устойчивый оборот «жизнь заиграла новыми крас-
ками». Полагаем, что именно это значение является добавочным во втором сказуемом.
Предложения с подобным аналитизмом в передаче значения не поддаются общим правилам анализа, поскольку
развернутая метафора — явление единичное и индивидуальное. Некоторые предложения анализируются просто:
Отговорила роща золотая березовым веселым языком. Значение сказуемого, приравненное к значению глагола
облететь ‘Опасть, осыпаться (о листве)’ [1; 671], передается сочетанием слов отговорила березовым веселым язы-
ком, что и определяет границы сказуемого в данном предложении. В предложении В саду горит костер рябины
красной, значение которого можно передать как «рябина красная как огонь», невозможно выделить подлежащее и
сказуемое, не нарушив семантической структуры предложения. Следовательно, подобные предложения не могут
быть предметом анализа традиционных членов предложения.
Таким образом, при анализе членов предложения мы должны учитывать не только форму, но и семантику, по-
тому что «языковое значение построенного по тому или иному образцу конкретного предложения формируется
взаимным действием семантики этого образца и лексической семантики тех слов, которые заняли позиции его
компонентов» [4; 123—124]. Такой подход является единственно правильным при анализе периферийных единиц
синтаксиса, к которым относятся члены предложения, выраженные лексическими аналитическими формами.

Список литературы
1. Большой толковый словарь русского языка. — Санкт-Петербург, 2003.
2. Гак, В. Г. Аналитизм / В. Г. Гак // Лингвистический энциклопедический словарь / под ред.
В. Н. Ярцевой. — Москва, 1990. — С. 31.
3. Дерибас, В. М. Устойчивые глагольно-именные словосочетания русского языка / В. М. Дерибас. — Мо-
сква, 1975.
4. Русская грамматика : в 2 т. — Т. 2. — Москва, 1980.

Е. Л. Григорьян
Южный федеральный университет, Ростов-на-Дону, Россия
grigorjanelena@yandex.ru

ПРИНЦИП СООТНОСИМОСТИ ФОРМ И ВЫЯВЛЕНИЕ СИНТАКСИЧЕСКОЙ СЕМАНТИКИ

В статье рассматривается фортунатовский «принцип соотносимости форм» в применении к установлению синтаксической се-
мантики. Предлагается сопоставлять синтаксические структуры, описывающие идентичные или сходные ситуации при совпа-
дении лексического состава и выявлять смысловые сдвиги, возникающие при замене структуры
Ключевые слова: синтаксическая семантика, принцип соотносимости форм, Ф. Ф. Фортунатов, оппозиции, дифференци-
альные признаки.

Grigorian Elena Leonidovna, Southern Federal University, Rostov-on-Don, Russia


89
grigorjanelena@yandex.ru
Correlation of forms in discovering the semantics of syntax
The paper deals with F. F. Fortunatov’s principle of correlation of forms as applied to establishing the semantics of syntactic con-
structions. For many situations, there is more than one possible syntactic representation, including those with identical lexical
components; the analysis of such data reveals the inherent semantics of syntactic structures, contrastive contexts being particularly
informative in this aspect.
Keywords: syntactic semantics, F. F. Fortunatov, correlation of forms, oppositions, distinctive features.

Формулировка «принцип соотносимости форм» встречается в работе В. В. Виноградова [1; 497] в связи со
статьей Ф. Ф. Фортунатова «О залогах русского глагола», где этот принцип проведен четко: формально воз-
вратный глагол (т. е. глагол на -ся), не имеющий коррелята без -ся, не относится ни к какому залогу. Подход
Фортунатова принципиально отличается от работ многих авторов XIX в., которые нередко классифицируют и
описывают семантические классы возвратных глаголов без сопоставления их с соответствующими невоз-
вратными, которых может и не быть в русском языке. По Фортунатову, сопоставление с другими элементами
системы является основой для идентификации языковых единиц, что было обозначено и в «Сравнительном
языковедении», где языковая сущность определяется через отношение к другим элементам системы: через
совпадения и различия основ и служебных морфем («основной принадлежности» и «формальной принадлеж-
ности») [4; 137—138]. Этот принцип впоследствии был подхвачен — и более жестко сформулирован — фор-
тунатовцами Н. С. Трубецким и Р. О. Якобсоном.
Согласно этому принципу, в языке выделяются только те смысловые различия, за которыми закреплены
формальные различия. С точки зрения современной когнитивной лингвистики, обращенной к человеческому
фактору в языке, языковая единица или структура не сводится к своим отличительным признакам, а пред-
ставляет собой — на уровне восприятия носителя языка — целостный образ; однако если обратиться к уст-
ройству языковой системы, а не восприятия говорящего, то она строится именно на оппозициях. В исследо-
вании семантики необходимо разделять, что принадлежит самой языковой единице (или структуре), а что
вносится другими факторами, а это возможно только путем сопоставления с другими — связанными с ней —
элементами системы.
К синтаксису такой поход тем более уместен, ввиду многоаспектности и многоуровневости предложения
и разнообразия факторов, из которых складывается его содержание. Возникает проблема: как определить,
какая часть содержания высказывания вносится именно синтаксической структурой, а что — лексической
семантикой актантов, контекстом, знаниями о мире? Очевидно, что все эти параметры не существуют по от-
дельности и работают в комплексе. Для вычленения собственно синтаксической семантики принцип соотно-
симости абсолютно необходим. Подобно тому как Н. С. Трубецкой выявлял дифференциальные признаки
фонем, следует обратиться к принципу минимизации различий. Наиболее эффективным способом представ-
ляется подбор таких пар предложений, которые отличаются только синтаксической структурой при совпаде-
нии набора актантов и денотативной ситуации (полном или почти полном). Показательны примеры, где такие
структуры противопоставлены в контексте и таким образом семантические различия, т. е. дифференциальные
признаки, актуализируются; или же одна и та же ситуация может упоминаться в тексте повторно и при этом
воплощаться в разных синтаксических конструкциях. Возможно также применение лингвистического экспе-
римента в смысле Л. В. Щербы, т. е. перефразирования с заменой структуры (в том же контексте), которое
позволяет выявить возникающие при этом смысловые сдвиги.
Ср. два указания на одну и ту же ситуацию в одном тексте, с помощью безличной и пассивной конструк-
ций (из газеты «Вечерняя Москва»): /1/ Если бы Тунгусский метеорит опоздал в своё время на 4 часа, Питер
стёрло бы с лица земли (подзаголовок); /2/ …Город был бы стёрт с лица земли (далее в тексте).
В примере /1/ ситуация представлена как стихийное явление, в /2/ как результат без указания причины,
вызвавшей данное состояние. В принципе такое указание совместимо и с агентивной ситуацией, когда унич-
тожение города является результатом действий людей, например, бомбардировки или штурма с последую-
щим целенаправленным разрушением; но в данном случае такое прочтение не соответствовало бы контексту.
Таким образом, дифференциальный признак может оказаться несущественным в каких-то употреблениях.
Или, например, конструкция «одушевленное подлежащее + глагол в форме действительного залога» со-
вместима с предельно широким кругом обозначаемых ситуаций, который в принципе невозможно очертить.
В русском языке, как и во многих других, такая конструкция типична для представления ситуаций действия,
но может обозначать и другие процессы и явления, в том числе результат воздействия извне, состояние, воз-
никшее в результате действия или вызванное другими причинами, а также восприятие, отношение, положе-
ние в пространстве и т. д. причем то или иное прочтение далеко не всегда определяется однозначно глаголом:
многие глаголы могут называть как действия, так и другие типы ситуаций. Однако собственное содержание
этой конструкции четко выходит на первый план в таких примерах, где она противопоставляется другим син-
таксическим способам представления ситуации. Такого рода материал демонстрирует, что с подлежащим в
типичном случае связывается каузальное значение, а с одушевленным подлежащим — агентивное; кроме то-
го, присутствует сильная тенденция к прочтению данной конструкции как описания намеренного и контроли-
90
руемого действия. Именно с этим тенденциями связано уточнение в следующем примере: /3/ Потом я ощу-
тил, что скорость падения уменьшилась. Я мог в какой-то мере управлять своим телом. Теперь мне удава-
лось удерживаться в сидячем положении. Стараясь не налететь на обломки скал, я изо всех сил на ходу от-
гребал руками. Но вот я остановился. Вернее, тело моё остановилось (Ф. Искандер). Глагол остановится
в этом отношении довольно типичен. Он может обозначать прекращение движения либо по внутреннему им-
пульсу, т. е. как действие человека, либо вызванное внешними причинами, как, например, останавливается
катящийся камень. При неодушевленном подлежащем, разумеется, возможно только последнее прочтение,
значение неконтролируемого процесса; фраза я остановился в данном контексте была бы потенциально не-
однозначна и скорее прочитывалась бы как указание на действие. Ср. также:
/4/ Арина Петровна встретила сыновей торжественно, удручённая горем. Две девки поддерживали её
под руки; седые волосы прядями выбились из-под белого чепца, голова понурилась и покачивалась из стороны
в сторону, ноги едва волочились. Вообще она любила в глазах детей разыграть роль почтенной и удручённой
матери и в этих случаях с трудом волочила ноги и требовала, чтобы её поддерживали под руки девки (Сал-
тыков-Щедрин).
Во втором случае, так как речь идет о намеренном контролируемом действии, невозможно *и в этих слу-
чаях ноги волочились с трудом. Следует заметить, что фраза она едва волочила ноги не обязательно предпола-
гает намерение; однако, так как в первом случае речь идет о видимости ненамеренного действия, употреблена
возвратная конструкция.
Таким образом, связь конструкции «одушевленное подлежащее + глагол в форме действительного залога»
со значениями каузации, контроля и намерения, которые приписываются одушевленным подлежащим, ярко
выступает при сопоставлении ее с деагентивными конструкциями (т. е. конструкциями, в которых агенс либо
вообще устранен, либо не имеет статуса подлежащего), употребление которых часто связано с ослаблением
данных значений или с выражением противоположных — неконтролируемости, независимости ситуации от
соответствующего партиципанта. Ср. также: /5/ И вот, отчаявшись (рук не чувствую) — какую попало [кар-
тошку]: раздавленную, мороженую, оттаявшую … Мешок уже не вмещает. Руки, окончательно окоченев,
не завязывают (М. Цветаева). Пример руки не завязывают подразумевает неполную зависимость ситуации
от агенса, которая, кстати, может быть выражена и другой деагентивной конструкцией — мешок не завязыва-
ется; из сопоставления этих двух вариантов становится очевидно, что, кроме прочего, в приведенном приме-
ре подлежащее руки приобретает оттенок каузального значения.
Исследование синтаксической семантики осложняется еще и тем, что семантика, связываемая с тем или
иным типом конструкций, реализуется далеко не во всех употреблениях, и структуры, выражающие сущест-
венную часть содержания в одних высказываниях, могут вовсе не предполагать эти смыслы в других приме-
рах. Т. о., для многих контекстов конструкции, противопоставляемые в других случаях, оказываются равно-
значными и служат, например, для аранжировки компонентов в соответствии с коммуникативным заданием,
или поддерживают формальную связность текста, или могут просто разнообразить синтаксис, помогая избе-
жать монотонности, и формировать ритмическую структуру текста [2; 79], как в следующем примере, где
употребление личной и безличной конструкции не несет содержательных различий: /6/ Перекатывающийся
стук покрыл лестницу, и в ответ ему, как оглушительная зингеровская швейка, завыл и затряс всё здание
пулемёт. Стёкла и рамы вырезало в верхней части, как ножом, и тучей пудры понеслась штукатурка по
всей бильярдной (Булгаков) и в том же контексте рядом /7/ Вслед за ними выскочил Коротков и очень вовремя,
потому что пулемёт взял ниже и вырезал всю нижнюю часть рамы.
Для выявления семантики синтаксических структур случаи контраста, противопоставления при описании
идентичных ситуаций представляются нам более ценным, чем случаи нейтрализации (которые тоже, несо-
мненно, должны учитываться).

Список литературы
1. Виноградов, В. В. Русский язык (Грамматическое учение о слове) / В. В. Виноградов. — 3-е изд. — Мо-
сква, 1986.
2. Григорьян, Е. Л. О характере синтаксической полисемии / Е. Л. Григорьян // Компьютерная лингвистика
и интеллектуальные технологии. — Вып. 8 (15). — Москва, 2009. — С. 75—79.
3. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение / Ф. Ф. Фортунатов // Фортунатов Ф. Ф. Избранные
труды. — Т. 1. — Москва, 1956.

91
С. В. Краснощекова
Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, Россия
ndhito@mail.ru

ОСВОЕНИЕ ГРАММАТИКИ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ:


НЕОПРЕДЕЛЕННЫЕ МЕСТОИМЕНИЯ В РУССКОЙ ДЕТСКОЙ РЕЧИ1

В статье рассматривается освоение русскоязычными детьми неопределенных местоимений. В качестве материала исполь-
зованы данные речи 4 детей возрастом от 1,5 до 6 лет. Анализ материала позволил выделить два этапа освоения неопре-
деленных местоимений: на первом дети используют только серию на -то для выражения любых оттенков неопределенно-
го значения. На втором этапе возникают местоимения серии на -нибудь, которые начинают выражать нереферентное не-
определенное значение.
Ключевые слова: освоение языка, детская речь, местоимения, неопределенные местоимения, неопределенность.

Krasnoshchekova Sofia Viktorovna, Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Russia
ndhito@mail.ru
Acquisition of grammar of indefiniteness: indefinite pronouns in the speech of Russian-speaking children
The article considers acquisition of indefinite pronouns by Russian-speaking children. The data come from 4 children aged from
1,5 to 6 years. The analysis of the data allowed us to divide the process of acquisition into two stages. At the first stage children
use only to-series to express any possible indefinite meaning. At the second stage nibud-series appear, and nibud-pronouns start
expressing non-referential indefiniteness.
Keywords: first language acquisition, pronouns, indefiniteness, indefinite pronouns.

Часть речи «местоимение» по своим функционально-семантическим особенностям является неоднород-


ной. Следуя за С. А. Крыловым [2], мы различаем два макроразряда местоимений — дейктические и квантор-
ные. Дейктические местоимения, связанные с понятием точки отсчета, включают в русском языке такие раз-
ряды, как личные, притяжательные, указательные, возвратные и относительные. К кванторным местоимени-
ям, соответственно, относятся те, которые не несут строго дейктической семантики: вопросительные,
отрицательные, неопределенные и др. Базовой функцией кванторных местоимений можно считать указание
на тип референции и приписывание определенного референциального статуса.
Онтогенез дейктических местоимений изучается шире, чем кванторных. Освоению детьми местоимений в
разных языках посвящено значительное число современных исследований [8, 155—180, 213—240, 285—310],
однако большинство рассматривает личные, указательные, возвратные местоимения: на русскоязычном мате-
риале, в первую очередь, проблемы персонального и локативного местоименного дейксиса [1], а также и по-
нимания и порождения местоименной анафоры [6]. Из работ, посвященных освоению именно неопределен-
ных местоимений, следует упомянуть [9], где сравнивается время и возраст освоения аналитических англий-
ских неопределенных местоимений с of и единых лексем типа somebody ‘кто-то’. Для русского языка такое
деление неактуально, однако ценными являются данные о возрасте возникновения местоимений и их частот-
ности в речи детей.
Русские неопределенные местоимения сами по себе неоднородны. Внутри большого разряда существует
несколько подразрядов (серий), которые различаются и по семантическим признакам, и по формальным пока-
зателям: наиболее ярко вычленяются серии на -то, кое-, -нибудь, которые называются соответственно слабо-
определенными местоимениями, местоимениями неизвестности и нереферентными местоимениями [5]. Кро-
ме того, существуют серии на -либо, не-, то бы ни, угодно. Несмотря на строгие семантические различия в
базовых контекстах (напр., неизвестный говорящему — неизвестный слушающему — неопределенный), ме-
стоимения разных серий способны выражать и более частные неопределенные значения; кроме того, в неко-
торых контекста допускается вариативность при выборе серии местоимения. Таким образом, имеет смысл
рассматривать неопределенные значения отдельно от конкретных серий. Для классификации значений здесь
мы пользуемся терминологией М. Хаспельмата [7, 2—3]: (1) конкретный референт, известный говорящему;
(2) конкретный референт, неизвестный говорящему; (3) неконкретный референт в ирреалисе; (4) полярный
вопрос (ты что-нибудь из этого хочешь?); (5) условие (если встретишь кого-нибудь); (6) основание сравне-
ния (лучше, чем кто-то другой), (7) свободный выбор (где угодно может быть), (8) непрямое отрицание (не
уверен, что когда-то / когда-либо читал).
Необходимо также сделать оговорку, что в данной статье мы рассматриваем как местоимения, так и ме-
стоименные наречия, и терминологически объединяем их под названием «местоимения».
Наше исследование по своему формату близко к так называемым case-study, т. к. в качестве материала ис-
пользуются лонгитюдные записи речи четырех детей — трех мальчиков (В., Н. и Ф.) и одной девочки (Л.)2.
Расшифровки аудио- и видеозаписей и родительские дневники были предоставлены Фондом данных детской
речи РГПУ им. А. И. Герцена и ИЛИ РАН. Четыре проанализированных корпуса представляют собой наибо-
92
лее обширные массивы записей: охватывается возраст от 1,53 до 2,8 (Ф.), 5 (В., Н.) и 6 (Л.) лет. Регулярность
записей позволяет проследить освоение интересующих нас лексем с большой долей тщательности. Тем не
менее, так как любые обобщения на материале четырех испытуемых будут заведомо статистически недосто-
верными, невозможно заявлять об универсальном характере полученных выводов.
Материал исследования составляют 450 контекстов с неопределенными местоимениями и местоименными
наречиями, извлеченные методом сплошной выборки из записей детской речи. Высказывания с неопределен-
ными местоимениям занимают не больше 2 % от всех высказываний ребенка, зафиксированных в корпусе:
1,79 % у Н., 0,88 % у Л., 0,7 % у В. и 0,08 % у Ф. На английском материале это число также не превышает
1,8 % [9, 5]. Такая же частотность — 1—2 % — представлена и в речи взрослых собеседников детей. Что ка-
сается возраста появления, то у всех детей первое неопределенное местоимение фиксируется в период от 2,1
(Л.) до 2,6 (Н.).
Процесс освоения неопределенных местоимений до 5—6 лет можно разделить на два этапа: (1) этап -то и
(2) этап -то и -нибудь. «Водоразделом» между этапами мы считаем начало использования местоимений серии
на -нибудь в стандартном значении. Рассмотрим оба этапа подробнее.
От появления первых неопределенных местоимений и до 3—4 лет в речи детей основной и практически
единственной серией неопределенных местоимений является серия на -то. Базовое значение -то «неизвест-
ный говорящему» является самым частотным в детской речи (75 %) и, вероятно, развивается на основе семан-
тики «не знаю»: что-то = «не знаю что», почему-то = «не знаю почему». Исключение составляет какой-то:
обычно в речи детей оно обозначает не «не знаю какой», а «не знаю, как назвать» (1):
(1) Какой-то чертик… лиса (Н., 2, 9, 21).
У всех детей в нашем материале на этом этапе местоимения на -то используются также в других неопре-
деленных значениях, в первую очередь «референт, известный говорящему» и «неконкретный референт в ир-
реалисе»; реже, «свободный выбор» и «полярный вопрос». Иными словами, -то заменяет собой -нибудь и
кое-. Употребление -то для обозначения известного ребенку референта (-то вместо кое-) характерно для пер-
вых месяцев освоения неопределенных местоимений (2):
(2) Ребенок (Р): Достанем что-то. — Взрослый (В): Достанем что? — Р: Да (Н., 2, 6, 18) — вопрос
взрослого и ответ ребенка позволяет сделать вывод, что что-то здесь не рано не знаю что, а обозначает не-
кий известный ребенку референт.
В стандартном русском языке существуют контексты, где вариативно возможны и -то, и -нибудь [4, 219—
220]. Дети же, до возникновения в речи серии на -нибудь, употребляют -то в любых требующих -нибудь кон-
текстах, даже если -нибудь есть в соседних репликах взрослого (3).
(3) Р: Давай какому-то зверю уложим. — В: Давай какого-нибудь зверя уложим (Л., 2, 4, 10) — взрослый
ожидает какого-нибудь.
Значение является сравнительно поздним и характерно для переходного периода между первым и вторым
этапом. В корпусе Ф., записи речи которого заканчиваются в возрасте 2,8, значение не обнаружено. Можно
предположить, что, отработав нереферентное неопределенное значение на базе местоимений на -то, ребенок
формирует платформу для появления собственно местоимений на -нибудь. В целом, первый этап можно опи-
сать как этап нераслеченной неопределенной семантики. Обобщенное неопределенное референтное значение
выражается в речи детей местоимениями на -то. Затем добавляется нереферентная неопределенность, что,
вероятно, позволяет ребенку в дальнейшем расщепить общее значение на несколько частных и соотнести ка-
ждое с местоимениями соответствующей серии.
Второй этап связан с появлением местоимений на -нибудь: в речи В. -нибудь впервые фиксируется в 2,7;
Л. — 3,0; Н. — 3,1. Интересно, что В. использует сегмент нибудь самостоятельно, в значении «может быть»,
ср. наблюдение матери В., сделанное в родительском дневнике: «-Нибудь / поиграем в ловитки!. То еесть
придумал, как лучше выразить свою любовь: предложил бабушке поиграть в игру, в которую играли его лю-
бимый котенок Гав со щенком. При этом *-нибудь* не является частью какого-л. из наречий «как-нибудь»,
«где-нибудь», «когда-нибудь»: у В. это — самостоятельная лексическая единица, служащая для выражения
неопределенности, в данном случае употребленная в функции предложения поиграть» (В., 2, 9, 15) [3]. В ходе
дальнейшего развития речи В. демонстрирует наибольшую активность при использовании местоимений на
-нибудь по сравнению с другими детьми. Кроме того, несколько раз фиксируется инновация то-нибудь (4):
(4) Я хочу ещё что-то-нибудь нарисовать (В., 3, 10, 27) — вероятно, ребенок не смог выбрать между -то
и -нибудь в контексте, допускающем оба варианта.
У Н. и Л., несмотря на то, что первые употребления -нибудь относятся к возрасту 3,0—3,1, регулярное ис-
пользование местоимений начинается ближе к 5 годам; в их материале не обнаружено употреблений, которые
бы вызывали вопросы у взрослых (5):
(5) Подумаю что-нибудь — и скажу (Л., 5, 2, 11).
Что касается других неопределенных местоимений, то местоимения на -либо и не- не обнаружены ни в речи
детей, ни в речи их взрослых собеседников. Местоимения на кое- отмечаются в речи взрослых, обращенной к

93
ребенку, причем в 1/3 случаев — в конкретном ироническом значении «ты». В речи детей кое- отсутствует,
причем, по крайней мере у В., в соответствующем значении до 5 лет продолжает использоваться -то.
Таким образом, второй этап освоения неопределенных местоимений протекает неоднородно. Некоторые
дети продолжают широко использовать -то и минимально — -нибудь; некоторые дети одинаково активно
используют как -то, так и -нибудь, оставляя за -то референтные значения. В целом главным событием второ-
го этапа можно назвать разделение референтного и нереферентного неопределенного значения: нереферент-
ные и неконкретные значения начинают обозначаться -нибудь, в то время как любые конкретные референт-
ные значения (референт, неизвестный и известный говорящему) продолжают выражаться при помощи -то.
Весь процесс освоения неопределенных местоимений можно схематично представить следующим обра-
зом: обобщенное неопределенное значение (-то; до 3 лет) — расчленение значения на референтное и нерефе-
рентное (-то и -нибудь; от 3 до 5—6 лет) — дальнейшее членение, выделение дробных значений, освоение
местоимений других серий (после 5—6 лет). К сожалению, в данном исследовании ни у одного из детей не
удалось проследить переход от второго к третьему этапу. В дальнейшем предлагается расширить исследова-
ние за счет данных речи детей старшего возраста, в том числе школьного.

Примечания
1
Исследование выполнено при поддержке гранта Российского научного фонда 14-18-03668 «Механизмы
усвоения русского языка и становление коммуникативной компетенции на ранних этапах развития ребенка».
2
Имена зашифрованы, буква не обязательно соответствует первой букве имени.
3
Возраст приводится в формате «количество полных лет, месяцев, дней».

Список литературы
1. Доброва, Г. Р. Онтогенез персонального «речевого» дейксиса / Г. Р. Доброва // Педагогическое образо-
вание в России. — 2014. — № 5. — С. 163—168.
2. Крылов, С. А. О семантике местоименных слов и выражений / С. А. Крылов // Русские местоимения:
Семантика и грамматика. — Владимир, 1989. — С. 5—12.
3. Офицерова, Е. А. Дневник. Рукопись / Е. А. Офицерова. — Санкт-Петербург, 2006.
4. Падучева, Е. В. Высказывание и его соотнесенность с действительностью / Е. В. Падучева. — Моск-
ва,1985.
5. Падучева, Е. В. Местоимение. Материалы для проекта корпусного описания русской грамматики /
Е. В. Падучева (http://rusgram.ru). На правах рукописи. — Москва, 2016.
6. Gagarina, N. Anaphoric pronominal reference in Russian and German narratives: bilingual and monolingual
settings / N. Gagarina // Zeitschrift für Slawistik. — 2009. — № 53 (3). — P. 326—338.
7. Haspelmath, M. Indefinite pronouns / М. Haspelmath. — Oxford, 1997.
8. Serratrice, L. The acquisition of reference / L. Serratrice, Sh. E. M. Allen (Eds.). — Amsterdam, 2015.
9. Warnke, S. The acquisition of indefinite pronouns in English. Seminar paper / S. Warnke. — Jena, 2008.

Г. М. Крылова
Дальневосточный федеральный университет, Владивосток, Россия
krylova.gm@dvfu.ru

РАЗВИТИЕ СИНТАКСИЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА СЛОВА


(НА МАТЕРИАЛЕ ОБРАЗОВАНИЙ СО СЛОВОМ «ВАРИАНТ»)

В работе описаны и проанализированы устойчивые сочетания разной степени фразеологизации со словом вариант, которые
показывают расширение синтаксических возможностей формы слова: от употребления в качестве зависимого компонента
словосочетания до употребления в качестве конструктивного компонента структуры предложения и в изолированной пози-
ции. Рассматриваются примеры функционирования таких сочетаний, как без вариантов, не вариант, как вариант.
Ключевые слова: аналитизм, полифункциональность, синтаксические возможности, форма слова, эквивалент слова.

Krylova Galina Mikhailovna, Far Eastern Federal University, Vladivostok, Russia


krylova.gm@dvfu.ru
The development of syntactical potential of the word (on the material of combinations with the word «вариант»)
The paper gives the description and the analysis of phraseological combinations having the different level of phraseology with the
word «вариант». The analysis revealed the increase of the syntactical potential of the word form: as a subordinate part of a combi-

94
nation as well as a structural component in the sentence, and even in the isolated position. Such examples as «без вариантов», «не
вариант», «как вариант» are being considered in the paper.
Keywords: analytism, polyfunctionality, syntax potentialities, word form, an equivalent of the word.

Одним из активных процессов в современном русском языке, затрагивающих как лексическую, так и грамма-
тическую его системы, является возникновение и развитие так называемых эквивалентов слова — неоднословных
образований, имеющих признаки как слова, так и устойчивого сочетания и соотносимых с разными частями речи.
«Словарь эквивалентов слова» Р. П. Рогожниковой содержит описание около 1500 таких единиц [5]. Вопрос о ста-
тусе подобных единиц подробно рассматривается в статье А. Мустайоки и В. Копотева [2]. Их количественный
рост, особенно в сфере служебной лексики, рассматривают и как проявление тенденции к аналитизму в строе рус-
ского языка [6]. Цель статьи — проанализировать некоторые неоднословные сочетания со словом вариант, харак-
теризующиеся разной степенью устойчивости (фразеологизации) и выполняющие в тексте функции слов разных
частей, продемонстрировав, таким образом, их синтаксические возможности.
Мы выбрали три единицы, образованные на базе слова вариант: без вариантов, не вариант, как вариант.
Каждая из них полифункциональна и может быть объектом отдельного описания, ниже мы покажем как об-
щие, так и характерные для каждой из них функции.
1. Употребление в качестве адвербиальной формы при глаголе или существительном (аналог наречия или
неизменяемого прилагательного): Год продержался Ваня, а к четвертому семестру все, казаться стало,
выгонят без вариантов (С. Солоух. НКРЯ1); Ипотека без вариантов (заголовок). В «Большом словаре рус-
ской разговорной экспрессивной речи» В. В. Химика сочетание без вариантов приводится как фразеологизм
в словарной статье существительного вариант: «Без вариантов. Разг. Непременно, обязательно. Обычно в
ответ на вопрос, просьбу, как выражение согласия» [1, 69].
2. Употребление в позиции предиката. Употребление в позиции сказуемого двусоставного предложения
характерно прежде всего для «лексемы» не вариант. Новые современные заводы везде не построишь. То-
тальная модернизация сейчас тоже для компании не вариант. Фактически у нас один путь — поиск внут-
ренних резервов (РБК Дейли. 2013.11.29. НКРЯ); Раз уж выбились в финал, проигрывать — вообще не вари-
ант… (Советский спорт, 2012.04.26. НКРЯ); Звучит убедительно, но все равно, думаю, это — не вариант.
(А. Савельев). Больница не может оплачивать иск за счет ОМС. Это не вариант (Известия, 2013.02.27.
НКРЯ). Случаи употребления в качестве главного члена односоставного предложения являются единичными.
Можно на автобусе/ но задорого/ по мне так не вариант (Устная речь. НКРЯ); Тебе не вариант быть с
кем-то, но и одной тебе никак (песня). Для сочетания без вариантов характерно функционирование в син-
таксической структуре с субстантивированным местоимением-прилагательным это в позиции подлежащего:
Кассеты должны продаваться, это без вариантов (А. Нилов. НКРЯ). Конструкции это без вариантов и
это не вариант приобретают признаки фразеологизации и используется в прагматических целях для усиле-
ния позиции говорящего и коммуникативного давления на адресата. В такой же конструкции используется
сочетание как вариант, которое обозначает оценку говорящим содержания предыдущего высказывания: А с
Эльбидаевым, думаю, стоит поработать негласно. Если только, конечно, он и в самом деле проживает в
Мытищах. Например, установить наружку и прослушку телефонов. Но это — как вариант. На месте раз-
берусь (Н. Леонов, А. Макеев).
3. Функционирование в качестве средства организации текста. Расширение круга единиц, которые исполь-
зуются для связи отдельных предложений и текста, является одной из активных тенденций в синтаксисе рус-
ского языка. Для обозначения средств межфразовой связи часто используется термин «скрепа». В позиции
скрепы или «скрепы-фразы» (в понимании А. Ф. Прияткиной [3]) употребляется сочетание как вариант: Аг-
рессивные действия могут иметь как внешний, так и внутренний вектор. Как вариант, просыпается нездо-
ровый интерес к теме добровольного ухода из жизни («Знание — сила», 2013. НКРЯ); Она (формула) будет
изменена, как сейчас обсуждается. Как вариант — посмотреть на международный опыт, ввести несте-
пенную формулу, обычную формулу расчета внутренней доходности (Известия, 2014.02.04. НКРЯ).
4. Употребление в синтагматически изолированной позиции. В связи с ограниченным обьемом статьи, в
этом разделе мы приводим примеры употребления сочетаний со словом вариант, относящиеся к разным
уровням организации предложения и текста. Объединяет их то, что во всех случаях анализируемая «лексема»
либо выделена с помощью интонации, что отражено в пунктуационном оформлении, либо употребляется в
синтаксически независимой позиции: в качестве ответной реплики в диалоге или как заголовок. Вводное со-
четание: Эти настроения выражались в культе сильного и щедрого императора или, как вариант, доброй
«матушки-императрицы» («Родина, 2009. НКРЯ). Парцеллят или синтагматически изолированный отрезок
текста: И муж замолчит. А потом муж попрощается и положит трубку. Вот и все. Без вариантов
(В. Токарева. НКРЯ); И что теперь-то уж он меня наверняка прикончит. Без вариантов. Особенно если его
заподозрят (В. Белоусова. НКРЯ); Она попробовала освободить руки, вытягивая их из ремней, но от ее дви-
жений ремни затягивались еще туже. Не вариант (П. Волошина, Е. Кульков). Ответная реплика в диалоге:
«Оливье? — Не вариант!» (Интернет-журнал. НКРЯ); Сейчас — нет. Категорически. — Без вариантов? —
Без вариантов (А. Слаповский. НКРЯ); — Хочешь сказать, — неспешно подытожил охотник, — что мы с
95
ним знаем друг друга в лицо? — Как вариант (Н Попова). Употребление в качестве заголовка (или в составе
заголовка): Д. Казаков «Без вариантов» (роман); Без вариантов (Новости Волгограда. 05.03.2016); Не вари-
ант; Как вариант — названия музыкальных групп; С. Ковалевский. Как вариант… (название стихотворе-
ния). Все три названных сочетания зафиксированы и в качестве имен пользователей и названий групп в соци-
альных сетях, а сочетания без вариантов и не вариант используются в составе так называемых интернет-
мемов, креолизованных текстов, содержащих картинку и подпись к ней.
Основной сферой употребления всех отмеченных нами сочетаний является интернет-коммуникация, уст-
ная речь и язык СМИ. В предисловии к «Большому словарю русской разговорной экспрессивной речи» отме-
чается сниженный разговорно-деловой характер таких форм, их появление объясняется установкой на дина-
мичность жизни современного города, на простоту обозначения, понимаемую как оперативную экономность
и стереотипность номинаций [1]. Они служат для удовлетворения коммуникативно-прагматических потреб-
ностей носителей языка. Анализ данных сочетаний позволяет показать взаимодействие лексики и грамматики
в процессе порождения высказывания и построения текста и проиллюстрировать активные тенденции в раз-
витии эквивалентов слова: образование на основе знаменательных слов аналитических сочетаний, выпол-
няющих функции наречий, служебных и модальных слов, и их стилистическая дифференциация [4, 136];
расширение синтаксической сочетаемости и синтаксических возможностей так называемых «свободных»
синтаксических форм имени — синтаксем в понимании Г. А. Золотовой, связанное с процессами грамматика-
лизации отдельных форм и с проявлениями аналитизма в грамматическом строе; тенденцию к позиционной
отдельности словоформ, расчлененности и сегментированности конструкций, характерную для современного
синтаксиса [7, 221].

Примечания
1
Так обозначены примеры, взятые из Национального корпуса русского языка.

Список литературы
1. Большой словарь русской разговорной экспрессивной речи. — Санкт-Петербург, 2004.
2. Маустайоки, А. К вопросу о статусе эквивалентов слова типа потому что, в зависимости от, к сожа-
лению / А. Маустайоки, М. Копотев // Вопросы языкознания. — 2004. — № 3. — С. 88—107.
3. Прияткина, А. Ф. Текстовые «скрепы» и «скрепы-фразы» (о расширении категории служебных единиц
русского языка) / А. Ф. Прияткина // Предложение. Текст. Речевое функционирование языковых единиц. —
Елец, 2002. — С. 90—100.
4. Рогожникова, Р. П. Современное развитие эквивалентов слова / Р. П. Рогожникова // Материалы меж-
вуз. конференции, посвященной 80-летию со дня рождения проф. Г. П. Уханова : сб. тезисов и ст. — Тверь,
1998. — С. 130—137.
5. Рогожникова, Р. П. Толковый словарь сочетаний, эквивалентных слову / Р. П. Рогожникова. — Москва,
2003.
6. Русский язык и советское общество. Морфология и синтаксис современного русского литературного
языка. — Москва, 1968.
7. Сергеева, Г. Н. Тенденции в употреблении эквивалентов слова в современном газетном тексте /
Г. Н. Сергеева // Лексикализованные словоформы: динамика языкового развития: избранные работы: к 60-
летию кафедры русского языка. — Владивосток, 2017. — С. 209—223.

Н. В. Патроева
Петрозаводский государственный университет, Россия
nvpatr@list.ru

ПРОБЛЕМЫ ОПИСАНИЯ СИНТАКСИЧЕСКОЙ ФОРМЫ ПОЭТИЧЕСКОГО ВЫСКАЗЫВАНИЯ1

В статье излагаются основные принципы описания структурных схем предложений, применяемые в русском синтаксиче-
ском поэтическом словаре. «Cинтаксический словарь русской поэзии» по своему предназначению является сводным пи-
сательским словарем, представляющим общую картину формирования синтаксических норм русской поэзии в тесной
связи с жанром, метрикой и строфикой стихотворных произведений. Одной из задач словаря является классификация
структурных типов предложений и описание моделей синтаксических единиц, используемых представителями русской
поэтической классики.
Ключевые слова: поэтический словарь, синтаксический словарь, поэтический синтаксис, русская поэзия, история русского
литературного языка.

96
Patroeva Natalja Victorovna, Petrozavodsk State University, Russia
Problems of description of syntactic form of poetic utterance
nvpatr@list.ru
The article shows the basic principles of describing the structural schemes of the sentences used in the Russian syntactic poetic
vocabulary. Syntactic dictionary of the Russian poetry» by its mission will become a free writer’s dictionary, representing the
overall picture of the formation of the syntactic rules of the Russian poetry in close connection with the genre, metrics and stanza
of the poetic works. One of the tasks of the dictionary is the classification of the structural types of the sentences and the descrip-
tion of the models of the syntactic units used by the representatives of the Russian poetic classics.

Keywords: poetic dictionary, syntactic dictionary, poetic syntax, Russian poetry, history of Russian literary language.

Лаконично сформулированное Филиппом Федоровичем Фортунатовым на рубеже ХIХ и ХХ в. учение о


форме слова оказалось мощным генератором новых лингвистических идей, на многие десятилетия обусло-
вившим плодотворное развитие самых разных отраслей и школ языкознания как в России, так и за ее преде-
лами, и легло в основу современной грамматической теории. Глава Московской школы неограмматизма дек-
ларировал изучение формального аспекта «законченных» и «незаконченных» «словосочетаний» [8] в качест-
ве главной задачи синтаксиса. Учение о формуле предложения, его схеме, абстрактной модели,
оформившееся в рамках Пражской лингвистической школы [7] и нашедшее отражение в академических
грамматиках русского языка 1970 и 1980 г., — один из итогов этих разысканий. Несмотря на полувековой
возраст шведовской концепции, со всеми ее неоднократно уже обсуждавшимися в научных кругах «плюса-
ми» и «минусами», противоречиями и недостатками, она остается важной вехой, подытожившей многолетние
поиски зарубежных и отечественных синтаксистов и до сих пор порождает, xотя уже и не столь оживленные,
как еще несколько десятилетий назад (см., например, [10], [2], [5], [4],[9]), дискуссии о традиционных и но-
вых подходах к анализу грамматических явлений.
Бедность абстрактного моделирования, сугубо формально-грамматического описания языка, конечно же,
сразу выявляется при обращении к конкретным речевым фактам, живому дискурсу, контексту, а также при
переходе от синхронного аспекта анализа к диахроническому, заметим, однако, что трудно переоценить ог-
ромный вклад «Формальной лингвистической школы» в осознание языка как единого, целостного организма,
многоуровневой иерархической системы форм, в качестве неотъемлемой и исходной точки любых лингвис-
тических поисков, в том числе в области функционально-коммуникативного и логического синтаксиса. Здесь
мы сошлемся на мнение К. Г. Красухина, который в статье, посвященной книге Ю. С. Степанова «Индоевро-
пейское предложение» 1989 г., писал: «Понятие структурной схемы предложения является для синтаксиса
центральным. Именно оно позволяет представить синтаксис как подвижный, но вместе с тем четко структу-
рированный континуум, на который и накладывается сетка структурных схем, заполненных лексическими
вхождениями. История же синтаксиса есть история схождений и расхождений структурных схем, постоянно
трансформируемых» [3; 71]. Таким образом, описание памятников, принадлежащих разным периодам в исто-
рии литературного языка, с опорой на теорию и практику структурного синтаксиса помогает достаточно чет-
ко представить различия, динамику, тенденции трансформаций, архаику и новации в области грамматическо-
го строя языка.
Составляемый с 2015 г. на кафедре русского языка ПетрГУ синтаксический поэтический словарь одной из
своих задач ставит описание истории русского грамматического строя середины XVIII — первой половины
XIX в., эпохи между Кантемиром и Лермонтовым, когда ведущими жанрами были стихотворные, а реформа-
торами литературной речи — поэты (Тредиаковский, Ломоносов, Карамзин, Пушкин), поэтому применение в
качестве процедуры такого описания составление структурных схем поэтических высказываний представля-
ется вполне правомерным и адекватным поставленным задачам, несмотря на то что в истории русской фило-
логии высказывались различные мнения о том, что является единицей стихотворной речи: строка или пред-
ложение? Объектом систематизации и описания в «нелексическом» словаре поэтической речи являются про-
стые и сложные конструкции, участвующие в построении стихотворных текстов, поскольку не строка, а
именно предложение претендует на роль единицы синтаксического уровня, оформляющей мысли поэта, а
строка — единица ритмического членения, при этом, конечно же, тесно связанная с членением синтаксиче-
ским.
В силу того, что представленные в академических «Грамматике современного русского литературного
языка» 1970 г. и «Русской грамматике» 1980 г., а также в работах Н. Ю. Шведовой и В. А. Белошапковой пе-
речни структурных схем разнятся и к тому же предполагают очень высокую степень абстрагирования от кон-
кретной речевой ситуации, контекстуальных условий, коммуникативной установки и лексического наполне-
ния высказывания, в рамках данного лексикографического издания применена методика более подробного
описания модели предложения, несмотря на то что структурная схема зиждется на принципе предикативного
минимума.
При этом представленная в словаре схема, конечно, согласно установившейся уже грамматической тради-
ции, отражает прежде всего состав грамматической основы: схематическая передача даже обязательных вто-
97
ростепенных членов не только нарушала бы эту традицию, но и перегрузила бы описание моделей, поскольку
нераспространенные предложения в поэзии крайне редки, единичны, и, напротив, более 80 % в среднем со-
ставляют сложные и осложненные, с многочисленными обособлениями, однородными рядами и группами
распространителей разного ранга; приведем пример вполне типичного для стихотворного дискурса высказы-
вания и схемы (не с латинскими, а русскими условными обозначениями), сопровождающей его характеристи-
ку в синтаксическом словаре.
При описании подлежащего уточняется, именем или местоимением выражается этот главный компонент,
поскольку местоимения играют особенно важную роль в лирике, будучи зачастую единственным обозначе-
нием лирического героя и адресата. В схеме отражается присутствие синтаксически и фразеологически свя-
занных главных компонентов, бытийные, ментальные и некоторые другие семантические типы предикатов в
позиции грамматического центра. При характеристике сказуемого, как видно из примеров, указывается тип
материально выраженной связки (отвлеченной, модальной или фазисной, с описанием морфологического ее
выражения), так как связка оказывает существенное влияние на модальность поэтического высказывания. Как
показывают наблюдения, состав полузнаменательных связок в русской лирике представлен очень широким
спектром и разнообразными модальными оттенками.
В представленных в синтаксическом словаре схемах фиксируется наличие дуплексива, тесно связанного с
предикативным центром предложения в целом, так как модально-предикативная характеристика субъекта,
передаваемая не только основным предикатом, но и дуплексивом, несомненно, участвует в формировании
семантики художественного высказывания в качестве ядерных ее составляющих.
В свободных структурных схемах, используемых при описании поэтических высказываний, учитывается
порядок следования компонентов, доказывающий присутствие / отсутствие инверсии, широко распростра-
ненной в поэзии, и наличие однородных главных компонентов, демонстрирующее расширение границ поэти-
ческой референции, отсылающей одновременно к нескольким субъектам либо ситуациям.
Если членение предложения на главные и второстепенные члены затруднено в силу идиоматичности фра-
зы (устойчивости построения, например: Так и мне беда с тобой (И. И. Дмитриев)), то подобные модели с
ослабленной членимостью отнесены к разделу «Фразеологизированные предложения». Если фразеологизиро-
ванные модели используются в составе сложных, то отмечаются в структурной схеме пометой фраз. Напри-
мер, предложение Но без товарища и радость нам не в радость: Желаешь для себя, а ищешь разделить!
(И. И. Дмитриев) сопровождено схемой [фраз.]: [гл.], а [гл.]!
Таким образом, опыт работы над синтаксическим поэтическим словарем показывает, что учет только пре-
дикативного минимума предложения при представлении построения поэтического высказывания является
далеко не достаточным, если мы при составлении схемы стремимся не только квалифицировать тип предло-
жения, но и подчеркнуть его модально-предикативную семантику, функциональную нагруженность и участие
в создании того или иного типа риторического приема. Разумеется, примененные в словаре принципы состав-
ления схем не позволяют сделать список моделей закрытым, хотя в итоге этот список окажется, вероятно, все
же вполне обозримым, несмотря на отражение инверсий, связок, дуплексивов, синтаксически не членимых
главных компонентов, поскольку известное разнообразие распространителей грамматического центра в схему
не включается, а порядок расположения элементов схемы, даже расширенной за счет связок, дуплексивов и
однородных подлежащих либо сказуемых, варьируется все же только в определенных логикой развертывания
поэтической фразы пределах.
И все же структурная схема оказывается в синтаксическом поэтическом словаре характеристикой, скорее,
предложения, чем высказывания: схема передает статику, стандартность состава и закрытость абстрактной
модели, высказыванию же свойственны открытость и динамизм развертывающейся согласно коммуникатив-
ному и индивидуальному эстетическому заданию авторской мысли. Как замечал по этому поводу
Н. С. Поспелов, «между предложением как структурной базой высказывания и высказыванием как реализа-
цией предложения в речи существует сложное дисимметрическое соотношение. Жесткому централизму
предложения соответствует динамическая периферийность.., индивидуализм и творческое начало в построе-
нии высказывания» [6; 123].
Классификация и описание синтаксических конструкций проводились с опорой на традиционную для рус-
ской грамматики и отраженную в академической «Грамматике русского языка» 1952—54 гг. под редакцией
акад. В. В. Виноградова и во многих учебных пособиях для высшей школы (см., напр. [8: 2013]) типологию
простых и сложных предложений, синтаксических отношений и связей, хотя для современной лингвистики
характерно многообразие теоретико-методологических подходов к дефиниции и классификации предложения
как основной синтаксической единицы: структурный (формальный), семантический (логический), коммуни-
кативный (функциональный) и др. Несмотря на то, что в последнее время ученых-синтаксистов все больше
привлекают семантический и функциональный аспекты анализа предложения, а модель построения пассив-
ной грамматики постепенно вытесняется грамматикой активной (грамматикой адресата, а не субъекта речи —
идея, высказанная Л. В. Щербой и развиваемая в современной лингвистике Ю. Н. Карауловым,
Б. Ю. Норманом), было бы неверно утверждать бесперспективность долго господствовавшей структуралист-

98
ской парадигмы, как и традиционной (классической) грамматики, с универсальностью, как будто очевидной
простотой и доступностью ее типологии, притом что и здесь остается немало спорных вопросов, требующих
своего решения и доныне. Между тем коммуникативный и семантический синтаксис не могут пока похва-
статься подобной всеохватностью интерпретации синтаксических феноменов: пока специалистами в этой об-
ласти описаны только отдельные семантические разновидности и коммуникативные типы предложений-
высказываний. Поскольку перед создателями «Синтаксического словаря русской поэзии» стояла задача
фронтального описания всех синтаксических конструкций, используемых русскими поэтами, авторами сло-
варя в качестве главной была выбрана традиционная грамматическая типология простых и сложных предло-
жений.
Разработанная в рамках проекта новая методика лексикографического представления поэтических контек-
стов предоставляет возможность отбора единиц: а) по структурной схеме или типологической рубрике (про-
стое или сложное предложение, элементарное (в том числе с расширителем модели в виде однородного ряда)
или осложненное, двусоставное или односоставное, сложное бинарное либо многочастное предложение);
б) по типу синтаксических связей и количеству частей (для полипредикативных конструкций); в) по виду
синтаксических отношений (для сложных предложений); г) по модальной характеристике (утвердительное,
обще- или частноотрицательное); д) по полноте / недостаточности состава (полное, неполное, эллиптиче-
ское); е) по принадлежности к так называемым «элементам текста», т. е. экстра-, а не интрапредложенческим
феноменам (заглавиям, нечленимым, выраженным частицами, междометиями, модальными словами, синтаг-
мам, обращениям, сегментам типа именительного или инфинитива темы, парцеллятам, парантезам, представ-
ляющим собой автономные синтаксемы); ж) по длине (количеству слов, строк-стихов, строф, составляющих
конструкцию); з) по типу осложнителей (фиксируется присутствие в предложении обособленных оборотов,
вводных либо вставных синтагм, обращений, сегментированных или присоединительных элементов) либо
расширителей модели — однородных рядов; и) по соотнесенности с жанром, видом строфы или астрофиче-
ской композицией, метрической схемой, с указанием наличия переноса как свидетельства несовпадения син-
таксического и стихового членения текста); к) по риторическому приему (фигуре речи). В результате пользо-
ватель будущего словаря может получить список всех синтаксических примеров (контекстов), относящихся к
рассматриваемому типу конструкции, ритмо-метрической схеме, строфическому / астрофическому типу по-
строения, жанровой разновидности, а при также выяснить распространенность того или иного типа синтакси-
ческих структур в стихотворном творчестве выбранного автора либо ряда поэтов, относящихся к одной лите-
ратурной школе, направлению, методу (с целью выявления стилистических синтаксических доминант).

Примечания
1
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ, проект «Синтаксический словарь русской
поэзии XIX века», № 17-04-00168.

Список литературы
1. Виноградов, В. В. Стиль прозы Лермонтова / В. В. Виноградов // Виноградов В. В. Избранные труды:
Язык и стиль русских писателей. От Карамзина до Гоголя. — Москва, 1990. — С. 182—270.
2. Золотова, Г. А. Очерк функционального синтаксиса русского языка / Г. А. Золотова. — Москва, 1973.
3. Красухин, К. Г. Некоторые проблемы реконструкции индоевропейского синтаксиса (В связи с выходом
книги Ю. С. Степанова «Индоевропейское предложение». М., 1989) / К. Г. Красухин // Вопросы языкознания.
— 1990. — № 6.
4. Ломтев, Т. П. Структура предложения в современном русском языке / Т. П. Ломтев. — Москва, 1979.
5. Москальская, О. И. Проблемы системного описания синтаксиса / О. И. Москальская. — Москва, 1974.
6. Поспелов, Н. С. Предложение как формула и предложение как высказывание / Н. С. Поспелов // Поспе-
лов Н. С. Мысли о грамматике: Избранные труды. — Москва : Наука, 1990.
7. Русская грамматика. — Praha, 1979. — T. 1—2.
8. Фортунатов, Ф. Ф. Сравнительное языковедение / Ф. Ф. Фортунатов // Фортунатов Ф. Ф. Избранные
труды : в 2 т. Т. 1. — Москва, 1956.
9. Черемисина, М. И. О структурной модели и семантике предложения / М. И. Черемисина, Т. А. Колосов
// Вопросы грамматики и лексикологии в историческом и синхронном освещении. — Новосибирск, 1994.
10. Шведова, Н. Ю. Вопросы описания структурных схем простого предложения / Н. Ю. Шведова // Вопр.
языкознания. — 1973. — № 4.

99
С. А. Мачульская
Петрозаводск, Россия
svama@bk.ru

ПРОБЛЕМЫ ДЕФИНИЦИИ ОДНОФУНКЦИОНАЛЬНЫХ КОМПОНЕНТОВ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

В статье освещаются основные проблемные вопросы терминоупотребления в области синтаксической однородности и


однородных членов предложения.
Ключевые слова: синтаксис русского языка, однородные члены предложения.

Machulskaja Svetlana Anatoljevna, Petrozavodsk, Russia


svama@bk.ru
The problems of definition of one-function components of a sentence
The article highlights the main problematic issues of terminology in the field of syntactic homogeneity and homogeneous terms of
the sentence.
Keywords: syntax of the Russian language, homogeneous members of the sentence.

Непосредственно термин «однородные члены предложения» был впервые введен А. М. Пешковским в на-
чале XX в. в его главной книге «Русский синтаксис в научном освещении». Причем за сто лет существования
у этой дефиниции появилось множество синонимов: «(много)кратные», «расширенные» и «дублированные»
члены предложения, «слабые группы слов», «открытые сочетания», «незамкнутые ряды слов», «социативные
синтагмы», «сочинительные сочетания (словосочетания)», «словесные ряды» и др. Так, В. Н. Перетрухин
считает, что сам термин «однородные члены предложения» неудачен, поскольку «ориентирует не на целост-
ное семантико-синтаксическое образование, а на совокупность одноименных членов, каждый из которых за-
нимает особое синтаксическое место» [5; 7], распространяет и даже осложняет структуру предложения.
В. Н. Перетрухин предлагает употреблять вместо термина «однородные члены предложения» — «расширен-
ный» или «кратный» член предложения, поскольку «функциональное тождество словоформ — результат
внутримодельного процесса расширения, при котором структурная схема предложения не распространяется и
тем более не осложняется» [5; 7].
Исходя из представленных наименований, можно судить о разнообразии подходов и большой субъектив-
ности лингвистических исследований в изучении интересующей нас проблемы.
Об этом же свидетельствуют разногласия в терминологических наименованиях предложений с однород-
ными сказуемыми, обозначить которые следует отдельно. Как известно, в XIX в. Н. И. Греч определил по-
добные предложения как «слитные» (данное название использовали также Ф. И. Буслаев, А. М. Пешковский,
Н. С. Поспелов). При этом вызывает интерес аргументация исследователями данного термина. Например,
немецкий ученый И. Аделунг обосновывает понятие «слитные предложения» тем, что в них «стянуты своими
глагольными частями несколько предложений» [12; 3]. Н. И. Греч пытается определить грамматическую спе-
цифику слитных предложений, но не выходит за рамки старой логической школы и рассматривает данный
тип предложений как результат слияния двух и более предложений [2]. Подобное же комментирование тер-
мина мы находим у Ф. И. Буслаева: «Слияние предложений, соединенных по способу сочинения, бывает то-
гда, когда сливаются в одно два или несколько предложений, имеющих общий им всем какой-нибудь один
член предложения, при различии прочих» [1; 286]. Д. Н. Овсянико-Куликовский в 1902 г. в работе «Синтак-
сис русского языка» отказывается от термина «слитные предложения» и предлагает другое наименование, а
именно «предложения с параллельными членами». Но Дмитрий Николаевич еще не приходит к дефиниции
однородности в современном понимании [4]. А. А. Шахматов и А. М. Пешковский использовали термин
«слитные» уже в качестве условной характеристики предложений с несколькими сказуемыми, что обуславли-
валось необходимостью отличать подобные предложения от простых и сложных. Приведем высказывание
А. М. Пешковского: «Термин «слитное предложение» взят нами только из-за его распространенности. Сам по
себе он устарелый, так как отражает на себе прежний взгляд на эти предложения, как на происшедшие из
«слияния» отдельных предложений» [6; 295]. Таким образом, А. М. Пешковский указал на разрыв с предше-
ствующей традицией в понимании «слитных» предложений. При этом Александр Матвеевич наполнил новым
содержанием данный термин, а именно интерпретировал такие предложения как «соединенные, составлен-
ные, сцепленные» предложения, в которых можно выделить две части: «первая — все предложение с первым
однородным членом или обобщающим словом … вторая часть — второй однородный член, неполное пред-
ложение» [6; 354]. Такую же точку зрения о «слитном предложении», как «синтезе ряда однородных предло-
жений, из которых только одно является полным, а все остальные представляют собой неполные предложе-
ния», выразил Т. П. Ломтев [3; 139].
Возвращаясь к вопросу о разногласиях в терминологических наименованиях предложений с однородными
сказуемыми, проиллюстрируем, как интерпретировались подобные конструкции в истории языка: предложе-
100
ние с «равнозначными частями внутри» него (Д. Н. Овсянико-Куликовский), «осложненное предложение»
(А. Г. Руднев), «переходные, синкретичные явления» (В. В. Виноградов), «моносубъектные полипредикатив-
ные конструкции» (М. И. Черемисина, А. П. Леонтьев), «предложения с однородными компонентами»
(А. М. Мухин), «односубъектные предложения с несколькими сказуемыми» (К. К. Филлипенко), «многоярус-
ные усложненные построения», на основе простого предложения (А. Ф. Прияткина) и др.
Понятие синтаксической однородности и однородных членов является недостаточно проработанным ас-
пектом в синтаксической системе русского языка. Проблема отсутствия одного традиционного определения
связана в первую очередь с тем, что не все исследователи синтаксиса русского языка, рассуждая об однород-
ных членах, объясняют, что они подразумевают под данным понятием. При этом те лингвисты, которые дают
какую-либо характеристику рассматриваемого языкового явления, зачастую вместо определения предлагают
лишь критерии выделения однородных членов, признаки, по которым их можно опознать в тексте. Здесь
важно отметить мнение А. Г. Руднева, который подчеркивает следующее: «сам термин [однородные члены]
указывает на то, что речь идет в данном случае не о лексическом значении и не о морфологическом выраже-
нии их, а о характере синтаксической связи их между собой и с определяемым членом предложения (или на-
оборот), а также об одинаковой семантико-синтаксической функции их» [8; 192]. Таким образом, он показы-
вает всю сложность дефиниции однородных членов предложения. И сложность заключается в том, что давать
толкование настоящему явлению в силу его грамматической природы представляется возможным только на
основе критериев его выделения.
Неоднозначность в определении этого синтаксического явления отражается в разнообразии взглядов ис-
следователей на него. Так, А. М. Пешковский называет однородными «члены, которые соединены или могли
быть без изменения грамматического смысла соединены союзом» [6; 399], т. е. обозначает однородность че-
рез средства ее выражения, а именно через союз, тем самым подчеркивает синтаксическую связь однородных
членов между собой.
А. Ф. Прияткина определяет однородные члены через их позиционную принадлежность в предложении.
При этом лингвист указывает на «необходимость различать синтаксическое равноправие и однородность»,
так как «типичный ряд соединяет в себе оба признака», но «так бывает не всегда» [7; 41]. В данном случае
А. Ф. Прияткина говорит о предложениях типа Каждое слово звучало значительней, серьезней, а значит, ра-
нимей. По мнению автора, в предложениях такого плана можно говорить о синтаксическом равноправии, но
интерпретировать равноправные члены таких предложений как однородные кажется трудно по причине того,
что один из членов находится в семантической зависимости от другого.
По А. Г. Рудневу, «члены предложения называются однородными, если они одинаково определяют один
из членов предложения либо определяются им, выполняя одну и ту же семантико-синтаксическую функцию»
[8; 192], т. е. «они сочинены между собой и в то же время подчиняют или зависят грамматически от опреде-
ленного слова, выполняя одну и ту же функцию, как синтаксическую, так и семантическую» [8; 154].
Несмотря на то, что нами приведены различные дефиниции однородности, мы считаем необходимым от-
разить понимание данного языкового явления З. К. Тарлановым, поскольку оно полностью применимо к син-
таксическому строю древнерусского языка. Этот исследователь называет однородными «члены предложения,
которые, выступая в тождественных функциях, одинаково относятся к какому-либо другому члену или дру-
гой форме в строе предложения» [11; 156]. Аналогичную интерпретацию дает А. Н. Стеценко в «Историче-
ском синтаксисе русского языка»: «к однородным относятся такие члены предложения, которые выполняют
одинаковую синтаксическую функцию в предложении… находятся в одинаковых синтаксических отношени-
ях к одному и тому же члену предложения» [10; 119]. Данная дефиниция свидетельствует о том, что языковед
рассматривает синтаксическую категорию однородности с позиций современного русского языка, не предла-
гая осмысления ее с точки зрения диахронии.
Таким образом, понятие синтаксической однородности остается открытым вопросом особенно при обра-
щении к изучению его в историческом аспекте.

Список литературы
1. Буслаев, Ф. И. Историческая грамматика русского языка / Ф. И. Буслаев. — Москва, 1959.
2. Греч, Н. И. Практическая русская грамматика / Н. И. Греч. — Санкт-Петербург, 1827.
3. Ломтев, Т. П. Основы синтаксиса современного русского языка / Т. П. Ломтев. — Москва, 1958.
4. Овсянико-Куликовский, Д. Н. Синтаксис русского языка / Д. Н. Овсянико-Куликовский. — Санкт-
Петербург, 1912.
5. Перетрухин, В. Н. Однородные члены предложения в современном русском языке: АДД /
В. Н. Перетрухин. — Москва, 1980.
6. Пешковский, А. М. Русский синтаксис в научном освещении / А. М. Пешковский. — Москва, 1956.
7. Прияткина, А. Ф. Осложненное простое предложение / А. Ф. Прияткина. — Владивосток, 1983.
8. Руднев, А. Г. Синтаксис осложненного предложения / А. Ф. Руднев. — Москва, 1959.

101
9. Слободинский, С. С. Что внес проф. А. А. Пешковский в разработку проблемы однородности? /
С. С. Слободинский // Очерки по русскому языку и стилистике. — Саратов, 1967. — С. 353—360.
10. Стеценко, А. Н. Исторический синтаксис русского языка / А. Н. Стеценко. — Москва, 1977.
11. Тарланов, З. К. Университетский курс русского синтаксиса в научно-историческом освещении /
З. К. Тарланов. — Петрозаводск, 2007.
12. Филлипенко, К. К. Односубъектные предложения с несколькими сказуемыми / К. К. Филлипенко. —
Казань, 1985.

102
ФОНОЛОГИЯ, СЛОВООБРАЗОВАНИЕ, СЕМАСИОЛОГИЯ
И ОНОМАСИОЛОГИЯ: ТРАДИЦИОННЫЕ И НОВЫЕ АСПЕКТЫ
ИССЛЕДОВАНИЯ

Н. Н. Болдырев
Тамбовский государственный университет им. Г. Р. Державина, Россия
boldyrev@tsu.tmb.ru

ДОМИНАНТНЫЙ ПРИНЦИП ФОРМИРОВАНИЯ ЗНАЧЕНИЯ И СМЫСЛА1

Один из «вечных» вопросов языкознания о формировании и соотношении языкового значения и смысла в статье рассмат-
ривается с позиций когнитивного подхода, т. е. как проблема конфигурирования знаний об объекте или событии окру-
жающего мира с помощью определенных когнитивных схем разного типа: структурных, логических, пространственных,
временных, оценочных, метафорических, метонимических.
Ключевые слова: значение, смысл, доминантный принцип, когнитивные доминанты, схема.

Boldyrev Nikolay Nikolayevich, Derzhavin Tambov State University, Russia


The Dominant Principle in Meaning and Sense Construction
The article focuses on the ever-standing issue in linguistics related to meaning and sense construction and discrimination. This
problem is discussed from a cognitive perspective as the problem of structuring knowledge about objects and events of the world
with certain cognitive schemas of structural, logical, special, temporal, evaluative, metaphoric or metonymic nature.
Keywords: meaning, sense, dominant principle, cognitive dominant, schema.

Развитие любой науки определяется влиянием многих факторов, среди которых немаловажное значение
имеет появление ярких личностей и формирование вокруг них новых научных школ и направлений. К числу
таких личностей в отечественном языкознании, несомненно, относится и академик Ф. Ф. Фортунатов. Его
идеи в области фонологии, сравнительного языкознания, грамматической семантики до сих пор оказывают
влияние на дальнейшие исследования языка не только своими конкретными теоретическими и методологиче-
скими наработками, но и самой постановкой проблем, неустанным поиском новых методов анализа, которые
позволяют объяснить природу и функционирование языковых единиц и категорий на пути решения постав-
ленных проблем. Это влияние испытывают все без исключения лингвисты независимо от используемых под-
ходов и понятийно-терминологического аппарата, сталкиваясь в своей практике с «вечными» проблемами
языкознания и анализируя опыт их решения в отечественной и мировой науке. Соотношение значения и
смысла, в частности, относится к одной из таких проблем, которую мы попытаемся осмыслить с позиций со-
временного когнитивного подхода, насколько, конечно, это позволяет объем предлагаемой статьи.
В рамках классической теории номинации традиционным считается, что слово приобретает то или иное
значение на основе характерного признака обозначаемого объекта, который становится как бы представите-
лем всего объекта. Другими словами, значение слова есть осмысление, или концептуализация, конкретного
признака объекта или события. При этом одно и то же слово на функциональном уровне может передавать
разные смыслы как разные концептуализации объектов или событий, которые не обязательно связаны с его
исходным значением. В этом и заключается суть вышеназванной проблемы, которую предлагается рассмот-
реть с точки зрения соотношения ментальных и языковых структур, исходя из того представления, что репре-
зентация окружающего мира в языке опосредована сознанием, т. е. осуществляется на двух уровнях — кон-
цептуальном и языковом. На концептуальном уровне тот или иной объект представлен единицей знания о
нем — концептом, на языковом — конкретной языковой единицей. В качестве исходных теоретических ус-
тановок и методологических принципов такого подхода к заявленной проблеме будем использовать совре-
менные представления об антропоцентрической природе языка и основных познавательных процессах —
концептуализации (структурирование и осмысление мира в виде единиц знания — концептов) и категори-
зации (отнесение объектов и событий и знаний о них к определенным рубрикам опыта — категориям — и
присвоение им соответствующих названий), которые лежат в основе формирования языковых значений и
смыслов.
Антропоцентрический характер языка (и организации нашего сознания) проявляется в том, что знания о
мире и их передача в языке не являются зеркальным отражением объектов и событий и их вербализацией по
существующим образцам. Человек сам конструирует мир в своем сознании и сам выбирает конкретные сред-
ства его языковой репрезентации, каждый раз заново создавая те или иные высказывания. Как справедливо
103
считает Р. Лэнекер, конкретная языковая семантика не столько формируется под влиянием объективной си-
туации, сколько навязывается ей, поскольку значение языковой единицы не сводится к объективной характе-
ристике этой ситуации. Люди способны по-разному структурировать и толковать ее содержание [5], т. е. по-
разному интерпретировать знания о ней с помощью языка, см. также: [3; 4]. Соответственно, конкретное зна-
чение или смысл — это всегда коллективная (в рамках языкового сообщества) или индивидуальная (в созна-
нии говорящего) интерпретация обозначаемого события.
Источниками такой разной интерпретации могут быть: коллективные и индивидуальные контексты зна-
ний (когнитивные контексты), лингвистический контекст, коммуникативная ситуация, учет и оценка знаний и
социального статуса других коммуникантов в дискурсе и т. д. В качестве конкретных механизмов при этом
выступают различные способы структурирования, или схематизации, концептуального содержания, фокуси-
рование той или иной концептуальной характеристики. Иначе говоря, если снова воспользоваться определе-
нием Р. Лэнекера, значение языковой единицы включает помимо собственно концептуального содержания
определенную схему, или конфигурацию, которая накладывается на это содержание [5]. Каждая такая конфи-
гурация концептуального содержания и представляет собой отдельное значение или смысл слова. Язык как
бы форматирует то или иное концептуальное содержание в виде языковых значений и смыслов, передавае-
мых единицами разного уровня сложности и построения (в виде разных языковых форматов), используя для
этого конкретные когнитивные и языковые механизмы.
Сказанное выше позволяет говорить о доминантном принципе формирования языковых значений и смы-
слов и об определенных когнитивных доминантах, лежащих в их основе и управляющих процессами позна-
ния и вербальной коммуникации. Данный принцип предполагает ориентацию человека на собственные зна-
ния, их структуру и содержание, индивидуально значимые элементы и ценности. В качестве когнитивных
доминант могут выступать конкретные когнитивные схемы как способы конфигурирования когнитивного
содержания: часть — целое, контейнер, верх — низ, источник — путь — цель, фигура — фон и т. п., или их
отдельные элементы: внутренние или внешние границы, траектория, внутреннее пространство и др., а также
определенные оценочные концепты (ХОРОШО — ПЛОХО, ПРАВИЛЬНО — НЕПРАВИЛЬНО, ТЕПЛО —
ХОЛОДНО, НРАВИТСЯ — НЕ НРАВИТСЯ и т. д.), категории, шкалы и стереотипы, прототипические спо-
собы пропозиционализации событий, логические, ассоциативные, метафорические и метонимические связи,
таксономии природных объектов и социальные иерархии.
Рассмотрим некоторые примеры формирования разных смыслов ‘нахождение в пространстве’ и ‘быть ча-
стью пространства, принадлежать к какому-либо пространству’ с использованием когнитивной схемы кон-
тейнер, или вместилище. При этом под пространством будем понимать как физические, образованные физи-
ческими объектами в том числе социальными, так и ментальные пространства, которые могут выступать в
качестве форм осмысления окружающего мира, его структуры в языке (см. подробнее: [1;2]). В частности,
профилирование внутренних и внешних границ социального пространства и их характеристик как временных
или постоянных позволяет определить смысловые различия в таких сочетаниях, как руководитель или член
делегации; участник конференции, митинга; председатель президиума или секретарь собрания; очередь за
хлебом; во главе демонстрации, с одной стороны, и руководитель или член общественного совета; участник
Олимпиады; председатель или ученый секретарь диссертационного совета; очередь на квартиру; глава рай-
она, с другой. Эти различия проявляются в том числе в использовании соответствующих глаголов, наречий,
предлогов, актуализизующих данные границы и их временный, длительный или постоянный характер, на-
пример: просидел в президиуме конференции / на президиуме комиссии; ушел из председателей совета —
*ушел из председателей собрания; просидел в очереди к врачу — *просидел в очереди на квартиру; простоял
на митинге — ?простоял на конференции, Олимпиаде; не любить стоять в очередях (за хлебом, к врачу, *на
квартиру); прошел всю войну — *прошел всю конференцию; заглянул, зашел на митинг, собрание, на президи-
ум (‘заседание’) ассоциации — *заглянул, зашел на Олимпиаду, на президиум собрания и т. д.
Доминантный принцип формирования значений и смыслов проявляется также в индивидуальном осмыс-
лении объектов в контексте собственных знаний. Для жителей сельской местности, например, парк — это
абстракция: А зачем нам парк, когда лес кругом?! Для городских жителей парк — это конкретное место или
автобусная остановка: Пройдете через парк и повернете налево; В парке банкоматов нет; Встречаемся в
парке; У парка будете выходить? Для других говорящих — место отдыха или временной работы: В воскре-
сенье идем в парк; Завтра укладываем плитку в парке; историческое или памятное место: парк Победы. Для
четвертой группы говорящих — место постоянной работы, аналогичное многим другим, например, для сто-
рожа, дворника, полицейского, дизайнера и т. п.: У нас в парке много редких деревьев; Просим соблюдать в
парке порядок.
В качестве когнитивной доминанты формирования смысла и выбора языковых средств может выступать
профессиональный или социальный статус автора или адресата дискурса и соответствующие когнитивные
схемы представления событий, как например, в следующих высказываниях: Водитель, управляя автомобилем
Ford Escape, совершил столкновение с припаркованным автомобилем с последующим выездом на тротуар и

104
наездом на пешеходов (Газета.ru. 26.02.2017). И это вы называете прогрессом?! Раньше я был Наполеоном, а
сейчас — никто… (пациент у психиатра).
Рассматриваемый принцип формирования значений и смыслов характерен и для межкультурной комму-
никации. Дж. Псаки, представитель госдепартамента США, в свое время упоминала о «берегах» Белоруссии,
к которым немедленно будет переброшен 6-й флот США, если Белоруссия вторгнется на Украину, а коммен-
тируя фотографии донецкого ополченца, утверждала: На снимках мы видим, что эти люди, судя по внешним
признакам, явно имеют отношение к России.
Подводя итог, необходимо еще раз подчеркнуть, что значение слова представляет собой определенную
конфигурацию когнитивного содержания с помощью той или иной когнитивной схемы. Формируя конкрет-
ные значения и смыслы и выбирая средства их передачи в языке, человек ориентируется на эти схемы, кото-
рые выступают в качестве когнитивных доминант, что в целом свидетельствует о когнитивно-доминантном
принципе формирования значений и смыслов.

Примечания
1
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 18-18-00267) в Тамбов-
ском государственном университете имени Г. Р. Державина.

Список литературы
1. Болдырев, Н. Н. Проблема значения и смысла языковых единиц в контексте познавательных процессов /
Н. Н. Болдырев // В пространстве языка и культуры: Звук, знак, смысл : сб. ст. в честь 70-летия
В. А. Виноградова. — Москва, 2010. — С. 219—231.
2. Болдырев, Н. Н. Пространство и время как формы языкового сознания / Н. Н. Болдырев // Когнитивные
исследования языка. — 2016. — Вып. XXV. — С. 25—32.
3. Кубрякова, Е. С. Язык и знание: На пути получения знаний о языке: Части речи с когнитивной точки
зрения. Роль языка в познании мира / Е. С. Кубрякова. — Москва, 2004.
4. Barsalou, L. W. The Human Conceptual System / L. W. Barsalou // The Cambridge Handbook of Psycholin-
guistics. — Cambridge, 2012. — P. 239—258.
5. Langacker, R. Concept, Image, and Symbol: The Cognitive Basis of Grammar / R. Langacker. — Berlin ; New
York., 1991.

А. Ю. Краев
Католический университет в Ружомберке, Словакия

ЯЗЫКОВЫЕ ПРОСТРАНСТВА КАК ОДИН ИЗ СПОСОБОВ ОПИСАНИЯ


ФОНЕТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ ЯЗЫКА

В статье описывается один из новых подходов к систематизации явлений фонетического уровня языка через выделение
базовой инвариантной единицы просодии — просодемы и использование терминологии языковых пространств (фонемно-
го, просодемного и сверхпросодемного), объединённых единым управляющим параметром — просодической детерми-
нантой, которая может иметь различную качественную определённость в каждом конкретном языке.
Ключевые слова: фонетика, пространство, просодема, система, просодическая детерминанта.

Kraev Andrey Iurievich, Catholic University in Ružomberok, Slovakia


Language spaces as a way of describing the phonetic system of a language
The article gives information about a new way of systematising the phonetic language level phenomena through defining the basic
invariant unit of prosody — prosodeme and through the usage of the language spaces terminology (phoneme, prosodeme and
superprosodeme spaces), which are united by a common governing parameter — prosodic determinant qualitatively defined differ-
ently in any concrete language.
Keywords: phonetics, space, prosodeme, system, prosodic determinant.

Исследования материала фонетического уровня языка всегда занимало особое место в научных работах
основателя Московской лингвистической школы профессора Ф. Ф. Фортунатова. Можно вспомнить его тру-
ды в области исторической фонетики, а в особенности — балто-славянской исторической акцентологии (за-
кон Фортунатова — Соссюра), также научные достижения Ф. Ф. Фортунатова явили собой благодатную поч-
ву для развития идей российского структурализма (например, идей Н. С. Трубецкого и Р. О. Якобсона) в
20-е гг. ХХ в.

105
Именно Н. С. Трубецкой в своих трудах применил системно-структурный подход к описанию фонетиче-
ской системы языка, выделив главную языковую единицу данного уровня — фонему, разработав основные
принципы ее описания, уделяя основное внимание закономерностям функционирования фонемы в речи и
языке и введя в лингвистический научный обиход понятие оппозиции языковых единиц.
С самого начала развития структуралистских идей в лингвистике и, в частности в фонетике и фонологии,
ученые признавали ценность вклада Н. С. Трубецкого в создание системного описания фонемного уровня
языка, одновременно они указывали на тот факт, что, поскольку фонетико-фонологические явления в языке и
речи не исчерпываются сегментным уровнем (звуки — фонемы), схожие закономерности и механизмы теоре-
тического описания было бы возможно применить и к так называемому просодическому уровню языка.
Предпринятые в течение нескольких десятилетий попытки такого теоретического обобщения нельзя бы было
назвать незначимыми или неуспешными, однако их характеристика и систематизация не является задачей
нашей статьи.
Новым словом в научном описании просодического уровня языка явилась монография красноярского
(Россия) профессора Н. А. Коваленко «Системный подход к фразовой просодии слова» [2], вышедшая в
1998 г. В ней проф. Н. А. Коваленко решала несколько важнейших методологических проблем, свойственных
исследованиям в данной области языкознания. Одним из основных достижений является выделение базовой
инвариантной единицы просодического уровня языка — просодемы. Согласно Н. А. Коваленко просодема —
это «языковая единица смыслоразличения, абстрагированная из речевых материальных воплощений на осно-
ве принципов минимальности, изоморфизма, внутреннего единства, инвариантности и оппозиционности»
[2, 37]. В своем исследовании, выполненном на материале немецкого языка в сравнении с русским,
Н. А. Коваленко также определяет, что минимальной просодемой может выступать двусложное слово (учи-
тывая наличие ударного и как минимум одного безударного слога) или же ритмическая группа из двух сло-
гов. Работая с материалом слов-просодем, представляющих собой назывное предложение, вопрос, положи-
тельный и отрицательный ответ на вопрос, исследователь приходит к выводу о том, что главную роль в раз-
личении языковых единиц играют связи «повествование — вопрос», а внутреннее единство просодемы
достигается существованием внутри нее, внутри ее ядра, двух разнонаправленных единиц — тонемы и акцен-
темы. Следующим шагом в исследовании является выделение оппозиций минимальных единиц-просодем на
основе дифференциальных признаков, которыми выступают: расширение/сужение диапазона частоты основ-
ного тона (ЧОТ) с увеличением количества предударных слогов, уменьшение/увеличение значения макси-
мальной ЧОТ с добавлением заударных слогов, ускорение/замедление темпа произнесения с добавлением
предударных слогов.
Дальнейшее развитие теории в рамках научной школы привело к ясному пониманию единых закономер-
ностей строения всей фонетической системы языка с выделением трех фонетико-фонологических про-
странств: фонемного, просодемного и сверхпросодемного [3]. Единой системной мерой, системным критери-
ем повторяемости данных пространств является просодическая детерминанта — мононправленное движение
частоты основного тона, сопровождающееся расширением диапазона данного параметра при увеличении ко-
личества предударных слогов. Единство пространств поддерживается функционированием двух разнона-
правленных движущих сил — детерминантной и гетерогенной, вследствие чего просодемное и сверхпросо-
демное пространства связаны между собой обратными связями: отрицательной, поддерживающей их органи-
зацию (детерминантная сила) и положительной, позволяющей системе совершенствоваться (гетерогенная
сила).
Впоследствии три вышеописанных пространства были также названы микропространством (фонемное),
макропространством (просодемное) и мегапространством (сверхпросодемное) [4].
При исследовании дискурсивных явлений Н. А. Коваленко и И. Г. Подгорбунская предложили вместе с
понятием минимального дискурса понятие фазового пространства как перехода от просодемного к сверхпро-
содемному. Также детерминанта мегапространства (сверхпросодемного) была уточнена как контингентно-
смысловая [5].
Целостность языка создается способностью системы сохранять тождественность основных свойств уров-
невых пространств в рамках конкретной языковой системы. Благодаря изоморфизму рассматриваемые уров-
невые пространства характеризуются временной и пространственной непрерывностью, что обеспечивает
языковое единство.
Связи управления материальной структурой языка, объединяя фонемное, просодемное и сверхпросодем-
ное пространства, осуществляются просодической детерминантой, представляющей собой единонаправлен-
ное движение частоты основного тона. Дифференциальным признаком просодической детерминанты, кроме
единонаправленного движения тона, является сужение диапазона частоты основного тона с увеличением ко-
личества предударных слогов в слове-фразе.
Вопрос о выборе управляющего параметра является одним из наиболее существенных и вместе с тем
трудных. Как выяснилось, оптимальное управление осуществляется просодической детерминантой, которая
обеспечивает устойчивое состояние каждого конкретного языка. Как показали эмпирические данные, для

106
германских языков (английский [6, 57], немецкий) просодическая детерминанта характеризуется восходящей
звучностью, а для русского языка — нисходящей. Доминирующее качество просодической детерминанты
образует ту среду, ауру, в которой взвешиваются и определяются удельные веса всех остальных параметров.
Принцип доминирования одной стороны материального объекта по отношению к другим лежит в основе идеи
о существовании решающего звена в единой цепи явлений, которое служит ключом к решению проблемы в
целом. Это единая системная мера или, дру