Вы находитесь на странице: 1из 14

Iranoslavica 1(23) 2011

Department of Iranian Philology, Faculty of Oriental Studies, St Petersburg State University

Учителя и ученики
Ф. Абдуллаева-Мелвилл

Я поступила на кафедру иранской филологии в самом конце семидесятых годов,


когда мне было 16, совсем незрелым существом. Таким образом я принадлежу к тому
древнему поколению петербургских востоковедов, чей диплом был подписан
Пиотровским-старшим. Мои товарищи за редким исключением тоже стали студентами
сразу после школы, не имея того жизненного опыта, который в других странах молодые
люди стремятся получить после школы и перед университетом в путешествиях и
знакомстве с разными людьми и культурами.
Разумеется, система школьного образования сильно разнилась с университетской,
но идея нашего обязательного советского образовательного процесса была примерно та
же: возможность выбора преподаваемых предметов давалась лишь однажды, при
поступлении. Получив статус студента, мы обязаны были неуклонно посещать все
определенные программой предметы, без исключения.
С одной стороны, такая программа избавляла нас, вчерашних школьников от
ненужных раздумий и сомнений, вместо которых мы, не тратя свое время попусту,
должны были полностью предаваться учебе. С другой стороны, очевидно, что подобная не
очень гибкая система лишала студентов инициативы, самостоятельности и
ответственности за свои решения, а главное: раннего прогнозирования области, которой
они хотят посвятить свою будущую жизнь, планирования своей карьеры.

Впоследствии, когда мне пришлось преподавать в Оксфорде, и особенно во время


вступительных собеседований (они заменяют там российские вступительные экзамены), я
часто вспоминала мой родной университет. На таком собеседовании я обычно спрашивала
в чем, по мнению абитуриента, заключаются особенности оксфордской системы.
Ожидаемым же ответом было что-то вроде: «Основной целью оксфордского образования
является проявление инициативы в выборе изучаемых предметов, источников и
материалов для самостоятельной работы, именно этим она мне импонирует, именно это и
отличает систему этого университета от всех прочих университетов мира». Зачастую все
эти прекрасные определения были красивым покровом главных пороков оксбриджской
системы: неготовность преподавателей тратить свое драгоценное время на студентов,

1
которые, поступив в столь прославленное учебное заведение очень часто оказывались
предоставленными сами себе с минимумом предписаний по организации курса (впрочем,
там же существует и другая крайность: вся программа, вплоть до семинарских вопросов
на целый год вперед вывешивается в интернете).

Признаюсь, трудно представить больший контраст между советской системой


высшего образования и оксбриджской. Но мы все учились не в каких-то абстрактных
университетах с громкими или не очень названиями, а у конкретных учителей. И мне
несказанно повезло тем, что среди них был Михаил Николаевич Боголюбов.
Именно индивидуальность, знания и личные качества преподавателя выделяли его
среди остальных и оказывали влияние на студентов. И Боголюбов, равно как и его
предшественник на посту профессора иранской кафедры и декана Восточного факультета
В. А. Жуковский, не декларируя этого, пользовались той самой системой, которая
считается особой привилегией Оксфорда и Кембриджа и составляет их уникальность и
такую исключительную привлекательность для молодых людей с амбициями во всем
мире.
Только попав в Оксфорд, я смогла понять смысл и цель того совершенно
неподражаемого подхода Михаила Николаевича в его преподавании. Кафедра иранской
филологии Петербургского университета известна среди наших коллег замечательной
традицией, заложенной Жуковским более 100 лет назад: с тех пор, как он подготовил для
чтения своим студентам Тутинаме или «Сказки Попугая», все студенты-первокурсники по
сей день начинают изучать персидский язык именно с этого первого «настоящего»
классического текста. Обычно Боголюбов начинал занятия со свежим контингентом с
чтения Шахнаме, поскольку язык этой поэмы, только что отметившей свое тысячелетие,
был ближе тому, с особенностями которого студенты уже смогли познакомиться, читая в
течение полугода Сказки. На следующий год он предлагал пойти еще дальше в глубь
веков и почитать Карнамак («Деяния [Ардашира сына Папака»]). А на третий год он уже
читал со студентами древнеперсидские тексты, обычно это была Бисутунская надпись
царя Дария Великого.
В случае с нашей группой Михаил Николаевич решил следовать хронологическому
порядку и начал наши занятия с клинописной наскальной инаугурационной речи Дария.
Надо сказать, что нам он предложил читать текст не в клинописи, а в транскрипции по
изданию Роланда Кента. Не очень четко получавшиеся на старинной копировальной
машине Эра тексты пахли спиртом и дурманили своими грамматическими
конструкциями. Боголюбов входил в класс как небожитель. Несмотря на то, что нас
2
разделяло лишь пространство преподавательского стола, фактическое расстояние между
нами было бездной. Его вопросы относительно того, почему определенное слово в
предложении стояло в том или ином падеже или имело именно такую глагольную форму,
повергало нас, простых смертных студентов, в смятение. Но Михаил Николаевич был
человеком чутким к нашим страданиям и применял только ему свойственную методику.
Когда вся группа была в сборе, он обычно предлагал самому близсидящему к нему
студенту: «Начинайте!». Это означало, что данный студент будет пытаться читать и
переводить текст в течение полутора часов без передышки, а все остальные десять
человек будут тому немыми свидетелями. Но в действительности Михаил Николаевич
совсем не надеялся, что даже этот самый смелый студент, который, сев так близко к
преподавательскому столу, и тем самым входя в зону высочайшего риска, был в
состоянии принять огонь на себя и исполнить порученную роль. После второго, а иногда и
после первого же предложения, Михаил Николаевич принимался читать и переводить сам.
Мы же с благодарностью внимали ему. Дело в том, что мы изучали мертвый
древнеперсидский язык, имея перед собой лишь текст, правда дешифрованный и
переложенный латиницей. Но грамматических правил, изложенных в виде
упорядоченного свода, у нас не было. Только сейчас я осознала истинную цель такой
методики: тот, кто хочет понять, как функционирует язык на материале конкретных
текстовых примеров и с пользой проводить время на уроке, пойдет в библиотеку, спросит
литературу по предмету, прочтет и будет понимать, о чем же говорит преподаватель. Если
у студентов другие цели, то заставлять их проявлять интерес к тому, к чему у них не
лежит душа – потеря времени преподавателя, сравнимая с игрой на чанге перед пьяным
верблюдом, как говорилось в пехлевийской тенцоне «Спор Козы с Финиковой пальмой».
Такому студенту не надо давать инструкций и даже называть имена авторов книг по
предмету. Но в случае, если студент и не пойдет в библиотеку, чтобы получить сведения о
тексте, – лингвистические и исторические, у него была и другая исключительно
волнующая перспектива: повторить научный подвиг первопроходца Георга Фридриха
Гротефенда по самостоятельной расшифровке таинственного текста. Правда, директор
ганноверской гимназии Гротефенд, преподававший немецкий и латынь и занимавшийся
на досуге древнеперсидским, был гением, мы – нет... Надо сказать, что к тому времени,
как мы перешли к Фирдоуси, наши встречи с Боголюбовым уже напоминали обычные
языковые занятия, и студенты более активно принимали в них участие. Но не только
мертвые языки преподавал нам Михаил Николаевич. Уже на последнем курсе он
предложил добавить в нашу программу ознакомительный курс пашто. Это предложение
было встречено нами с энтузиазмом, поскольку на этот раз Михаил Николаевич перед
3
тем, как начать занятия порекомендовал нам взять в библиотеке только что вышедший из
печати и потому вполне доступный учебник Манфреда Лоренца. Основным недостатком
этого учебника для нас было то, что он был на немецком языке, которым никто в нашей
группе не владел. И опять, вместо того, чтобы воспользоваться случаем проявить
инициативу и некоторые интеллектуальные способности самостоятельного мышления мы
были несколько озадачены учебником и его своеобразной терминологией вместо того,
чтобы на досуге хотя бы немного подучить немецкий. Как часто я вспоминала Михаила
Николаевича с благодарностью за его попытку научить нас афганскому языку по-немецки,
когда мне самой пришлось учить американцев таджикскому по русскому учебнику или
англичан классическому персидскому, читая, к примеру, Шахнаме и пользуясь
французским пособием Ж. Лазара. Как жаль, что осознание ценности того великого
навыка учиться и учить, которому учил нас Михаил Николаевич, пришло так много лет
спустя, но какое счастье, что оно пришло именно тогда, когда им можно было не только
воспользоваться, но и восхититься его абсолютным значением.
Самому Михаилу Николаевичу языки давались не просто легко, но в блестящем
произношении, которое отмечали все носители, на каком бы языке он не говорил. И что
удивительнее всего – знание языков он получал не в среде говорящих на этом языке, а как
он сам говорил, аз ру-йе кетаб – по книгам, со словарем. Такой его собственный
удивительный талант полиглота не оставлял никакого места отговоркам для тех
студентов, которые не могли выучить хотя бы один основной язык, необходимый по
требованиям специальности.

Впрочем, преподавание в разных языковых группах дает самый непредсказуемый


опыт. Впервые в жизни мне довелось почитать классический текст в Таджикистане на
филологическом факультете, когда Михаил Николаевич попросил своих коллег в
Душанбинском университете принять меня на кафедре иранской филологии на несколько
месяцев, для прохождения языковой практики на четвертом курсе. Наши студенты были
тогда на положении американских или теперь даже британских студентов-иранистов:
когда по условиям курса им необходимо провести год в стране изучаемого языка, а
иранская сторона визу не выдает. Поэтому сейчас американские студенты изучают
персидский на специальных курсах в Душанбе, куда им привозят иранских
преподавателей. Помню, как мне было забавно слушать моего первого оксфордского
американского аспиранта, который записался на мой курс современного персидского:
исправить его такое натуральное таджикское произношение при чтении рассказов Хедаята
не было никакой возможности.
4
Когда я сама оказалась в Душанбе в таком же качестве, то мне очень повезло: для
меня никто не устраивал особых курсов, и я посещала занятия с местными студентами,
которые, разумеется, велись по-таджикски. До этого с таджикским мы имели дело только
на занятиях с Анной Зиновьевной Розенфельд, читая занимательный журнал Хорпуштак
(«Ежик»), что-то вроде русского «Крокодила». Однако руководство кафедры иранской
филологии Душанбинского университета отнеслось к моему присутствию творчески, и
меня было решено привлечь к преподаванию, используя методику ленинградского
университета. Таким образом в мои девятнадцать лет мне довелось стать представителем
Ленинградской школы иранистики в программе по обмену преподавательского опыта.
Отправившись в библиотеку факультета в поисках подходящего учебного текста, я
наткнулась на любимое Тутинаме, начало которого я знала почти наизусть. Текст
размножили, раздали студентам. Я вошла в класс на свое первое занятие и увидела, что
это был большой зал, в котором сидело больше сорока студентов: это был единственный
случай, когда мне приходилось вести занятие языком в такой многочисленной аудитории.
Скорость чтения Тутинаме с моими душанбинскими студентами была примерно
такая же, как и в Ленинграде и в Петербурге, но распределение времени было совершенно
другим: таджикские студенты «продирались сквозь туман» каллиграфических изысков
текста, но прочтя арабицу, они уже не нуждались в переводе, а обсуждение
грамматической структуры сложных и архаических конструкций, на которую мы тратили
с Сергеем Николаевичем Соколовым, основное время в классе, сводилось к минимуму.
Я вспоминала этот мой опыт такого разного подхода к одному и тому же учебному
предмету на курсах по усовершенствованию преподавания персидского языка в Тегеране:
европейцы никак не могли постичь методики традиционного, или, как его называл А.Н.
Болдырев, туземного преподавания поэтических размеров, которое оперирует системой,
основанной на арабских формулах. Заучив их наизусть, с их помощью, весело распевая,
можно легко и точно определять размер в его самых затейливых вариациях. Иранским
преподавателям и нашим коллегам, которые проходили обучение в мусульманских
странах, было невозможно объяснить нашу методику выписывания стихов сначала в
транскрипции, а потоми старательного обозначения каждого слога в виде черточек и
лунок, в зависимости от его долготы. Они просто отказывались видеть в этом какой бы то
ни было смысл, когда уже существовала веками проверенная «совершенная» система,
принятая у них. В итоге нас пришлось разнять и поделить на две группы ко всеобщему
удовольствию, за исключением, пожалуй, преподавателя.
Интересно, что из всей нашей многочисленной группы в Таджикистане на практике
оказалась я одна. Форсмажорные обстоятельства, когда никто из нас не мог поехать в
5
Иран, были тому объяснением: три девочки-москвички Маша Шубкина, Таня Колина и
Наташа Токарева проходили практику в Москве, двое мальчиков, первоначально
приехавших учиться в Ленинград из Торопца (Володя Дроздов) и из Белоруссии (Игорь
Базиленко) уже к тому времени были в Кабуле. Двое других ребят из Баку (Камал
Мадатов) и Душанбе (Мурод Халиков) тоже служили в Афганистане, ближе к району
боевых действий. Патимат Алибекова из Махачкалы была в Дагестане, а Нарантуя
Доржжанцангийн была у себя в Монголии. В моем случае мое пребывание в Душанбе
облегчалось одним важным фактором: меня не нужно было обеспечивать даже жильем, я
остановилась у отца, дирижера оперного театра имени Айни, жившего на улице того же
самого Айни.
Полагаю, Михаил Николаевич чувствовал личную ответственность за меня,
поскольку он был моим научным руководителем и принимал эти обязанности очень
серьезно. Я до сих пор не понимаю, как у меня хватило смелости подойти к нему в конце
второго курса и попросить его стать моим руководителем, тем более что все студенты
знали, что он несколько скептически относился к интеллектуальным способностям
женской части студенческого населения. Полагаю, он был настолько потрясен моим
мужеством, что не только согласился руководить моей курсовой, а потом и дипломной
работой, но и предложил остаться при кафедре в аспирантуре и даже помог мне в выборе
темы для моей кандидатской диссертации, которая была посвящена орфографическим,
грамматическим и лексическим особенностям самого раннего известного на тот момент
текста тафсира (комментария к Корану) по фрагменту уникальной рукописи, хранящейся
в Лахорском университете и изданной М.Минови в Тегеране под кодовым (поскольку это
был лишь небольшая часть комментария ко Второй Суре «Корова» без начала и конца)
названием «Тафсир Пречистого Корана» (Тафсир-е Коран-е Пак)1. Мне предстояло на
основе всех этих добытых мной самой и моими немногочисленными предшественниками
лингвистических данных атрибутировать текст хронологически и географически. Текст
был настолько интересен даже с культурологической и антропологический стороны, что я
чувствовала себя детективом, собирающем любой материал, чтобы сделать потрясающий
по важности вывод. До меня этим текстом заинтересовались и другие ученые, но лишь
один, Д.Н. Маккензи, издал ценнейший список исключительно редких и даже уникальных
слов из «моего» тафсира, слов, интересных с этимологической точки зрения, парфянского,
согдийского происхождения, которые явно уводили текст в Мавераннахр, Среднюю Азию
первых веков бытования там ислама. Для того, чтобы хотя бы немного разобраться во

1
Комментарий к Корану по Лахорской рукописи 11-го века. перевод, предисловие и
комментарии Ф.И. Абдуллаевой, Москва: Восточная литература, 2001.
6
всех нюансах языковых заимствований и взаимовлияний, я поступила во временные
ученицы к ВладимируАроновичу Лившицу, которому благодарна и по сей день за то, что
он не оставляет меня своим щедрым вниманием даже сейчас, когда многие мои бывшие
российские коллеги считают, что Англия находится на таком непреодолимом расстоянии,
что нормальное общение уже невозможно.

В те достопамятные времена Михаил Николаевич был одним из бозорган – наших


великих учителей. Несколько позже, когда А.Н. Болдырев передал ему руководство
кафедрой (которая была, пожалуй, самой сильной по составу на всем факультете), она
состояла из самых прекрасных специалистов, о которых можно было только мечтать. В
самом деле, моему поколению петербургских иранистов не могло повезти больше:
грамматику классического и даже современного языка преподавал доцент Сергей
Николаевич Соколов, потом он читал с нами и классические тексты, знаменитые
Тутинаме и Гулистан. Он получал нас с рук на руки от Елены Константиновны Ивановой,
добивавшейся от нас безукоризненного произношения, которое могло
совершенствоваться во время занятий разговорным языком с Чингизом Алиевичем
Байбурди, оказавшимся в Ленинграде после того, как ему пришлось покинуть родной
Тегеран из-за принадлежности к партии ТУДЕ. Только закончив основной курс и
поступив в аспирантуру, мне довелось прослушать очень краткий курс авестийского языка
у Соколова. Очень нехотя он поддался настойчивым уговорам, но на первое же занятие
принес нам учебник авестийской грамматики, который написал сам много лет назад.
Правда грамматика была по-английски, потому что у него не осталось ни одного русского
экземпляра, но с этим языком у нашего брата-студента, слава Богу, проблем не было.
Учебник, хоть и имел форму книги, был по сути ксерокопией машинописного текста. Да и
не ксерокс это был вовсе, а допотопная Эра, на котором впоследствии мне, уже как
преподавателю, дозволялось делать копии учебных текстов для студентов. Тексты потом
долго пахли спиртом, потому что волшебная машина употребляла именно этот особо
ценный в условиях советского времени продукт. Впервые я видела, на какой энтузиазм в
преподавании был способен Сергей Николаевич: студентам он обычно запоминался очень
тихо сидящим за шкафом и курившим во время заседаний кафедры. К сожалению, это был
последний год жизни Сергея Николаевича.
Навсегда мне запомнилось его удивительное выступление во время самого
великолепного празднования юбилея факультета (кажется, это был 1985 год, и мы
отмечали 45-летие со дня воссоздания факультета) в Доме Ученых на Дворцовой
набережной. В разгар праздника в бывшей великокняжеской гостиной, хорошо
7
сохранившей былую роскошь интерьера, Сергей Николаевич вышел на середину к роялю
и прочел стих собственного сочинения под названием Ламентация Медного Всадника.
Стих был о памятнике Петру Первому, который Екатерина Вторая приказала поставить
как раз напротив дворца Петра Второго, где теперь и находится Восточный факультет.
Простоявшему в такой позиции довольно долго бронзовому Петру невыносимо тошно
лицезреть факультет, но покончить с этой пыткой он не в состоянии. Стих кончался
словами:

... Под ногами змея,


Не видать [ничего]
Кроме Восточного факультета2.

Как правило, он приходил через 15 минут после начала занятия, мрачно заглядывал
в дверь и говорил, что ему надо зайти в библиотеку. Еще через четверть часа, навестив
директора Восточной библиотеки Александра Федоровича, уже заметно повеселевший, он
уже был в состоянии с чувством читать нам рубаи Хаййама. Мы были очень благодарны
ему за эти минуты вдохновения, после которых он опять как-то резко погасал, начинал
смотреть в окно, и нас посещало чувство вины за то, что ему так невыразимо скучно с
нами. Мы думали, что наверное в такие минуты он вспоминает свою бурную молодость,
ведь мы были уверены, что в той его молодости он был советским разведчиком на
Востоке. И мы ему прощали внезапные вспышки гнева и притворялись, что не замечаем,
что он давно не брит и на шее у него два галстука. На него было невозможно сердиться
или обижаться и несмотря на то, что мы были его «маленькими студентами», а он очень
заслуженным преподавателем, мы относились к нему с особой теплотой и любили его как
младшего брата, которому была нужна наша забота. Даже когда однажды накануне моей
первой курсовой работы он объявил мне, что потерял ее, – а он должен был прочесть ее
как оппонент, вынести вердикт и огласить свое мнение публично на заседании кафедры, я
чуть не расплакалась: это была наша самая первая серьезная письменная работа по
Гулистану Са‘ди. Следуя еще одной, возможно, еще более давней, чем Тутинаме,
традиции, каждый студент-второкурсник на нашей кафедре должен был выполнить такую

2
Издан недавно в серии Поэзия востоковедов: Соколов С.Н. Ламентация Медного
всадника. Элегия // О Востоке, о любви. Стихи восточников и востоковедов к 150-летию
Восточного факультета. СПб., 2005. С. 132.

8
работу: выбрать несколько рассказов из разных глав Гулистана по литографированному
изданию, переписать их каллиграфическим почерком, по возможности имитируя
насталик литографии, переложить тексты латинской транскрипцией для персидского и
русской для арабского, выписать все поэтические пассажи, написать их в скандированной
форме и определить поэтический размер, пользуясь таблицами Залемана‒Жуковского,
предложить свой перевод, поместить в конце комментарии к трудным словам, именам
собственным, и т.д. Такая работа была замечательной подготовкой начинающих
иранистов для самостоятельной работы с классическими литературными текстами.
К сожалению, моя попытка пересадить петербургскую практику на оксфордскую
почву не увенчалась полным успехом: мне удалось ввести обязательное чтение Тутинаме
для индологов, начинающих занятия персидским, мотивируя это тем, что два основных
редактора текста жили на территории Могольской Империи, а один из них вообще был
убит за то, что ему не повезло быть братом амбициозного принца и будущего императора
Аурангзеба. А Гулистан, хоть и был в программе, но читали мы его в Оксфорде более
спорадически, чем в обязательном порядке, и особенно трудно было заставить студентов
выполнить упражнения по транскрибированию текстов и определению размеров.
Заведовал кафедрой в наши студенческие времена профессор Александр
Николаевич Болдырев (1909-1993), образ которого можно охарактеризовать одним словом
– барин. Он вел историю классической персидской литературы, предмет, который мне
пришлось преподавать потом самой отчасти в Петербурге, но главным образом в
Оксфорде. При подготовке к занятиям мне вспоминались прежде всего именно его
невообразимо интересные исторические анекдоты из жизни замечательных людей, будь то
о поэте ‘Аттаре, чья отрезанная голова вела речи с его убийцей, монгольским солдатом,
захватившим его родной Нишапур, или о расстрелянном в 1937-м востоковеде Чайкине,
принимавшем юного Александра Николаевича у себя в «уплотненной» квартире, сидя на
кровати во фраке, потому что фрак – был его единственной уцелевшей парадной одеждой,
а квартира была уплотнена настолько, что ему досталась лишь одна маленькая комната,
куда помещалась только кровать... В его немногочисленных рассказах о себе было
гораздо больше его обычного ироничного юмора, чем горечи и трагизма, несмотря на те
события в его жизни, которые ему, дворянину и внуку двух царских генералов, пришлось
пережить в военное время и в период жесточайших сталинских репрессий3.

3
Отчасти о них можно получить представление из его блокадного дневника, изданного
посмертно его вдовой В.С. Гарбузовой и И.М. Стеблин-Каменским: А.Н. Болдырев.
Осадная запись, СПб., 1997.
9
Профессор Анна Зиновьевна Розенфельд (1910-1990) была самым активным и
мобилизующим звеном кафедры. До самых последних дней она преподавала нам
таджикский язык и современную персидскую литературу, даже пережив тяжелейший
инфаркт, после которого на занятия мы приходили к ней домой, в замечательную
квартиру на улице Чайковского, где по местной легенде генеральша Коллонтай тайно
встречалась с матросом-анархистом Дыбенко. Сферой основных научных интересов Анна
Зиновьевна помимо современной персидской литературы была таджикская
диалектология, в которую она внесла очень заметный вклад благодаря огромной и
кропотливой полевой работе, когда в 30-х годах 20-го века она жила и работала в
Таджикистане, и где ей удалось собрать ценнейший материал по ванчским, бадахшанским
и каратегинским говорам таджикского языка. Работа во время войны в Советском
посольстве в Тегеране приучила Анну Зиновьевну ответственно относиться к своим
обязанностям бессменного парторга кафедры, где она устраивала регулярные заседания
партячейки, несмотря на то, что ячейка состояла всего из трех человек: ее самой,
Соколова и Ивановой. Все остальные, «чудом» оказавшиеся беспартийными,
соответственно принять участие в этих заседаниях не могли...
В числе наших бозорган был и профессор Абдуррахман Тагирович Тагирджанов4,
однокурсник Михаила Николаевича, преподававший нам арабский язык. Методика его
преподавания была уникальна для столичного ВУЗа: она мастерски воспроизводила
проверенную веками и пользующуюся до сих пор исключительным успехом на
традиционном Востоке систему средневекового медресе. Очевидно для того, чтобы
добиться большего эффекта на уроке с Абдуррахманом Тагировичем присутствовала не
только наша группа иранистов-филологов, в которой было одиннадцать человек, но также
еще семеро наших однокурсников-афганистов. Занятия проходили по установленной
схеме: один за другим, мы громко читали под руководством Абдуррахмана Тагировича
довольно длинный список арабских пословиц. Предполагалось, что в конце занятия все
присутствующие должны были непринужденно запомнить пословицы наизусть.
Древняя мудрость подобной методики не подвела: я до сих пор помню несколько
пословиц из списка, такие как ал-илму нуктатун и ла машваратун фи-л-хубби («нет в
любви совета!»). И если с пониманием второй пословицы ни у кого не было сложностей,
то сложнопереводимое понятие нукта нам предлагалось запомнить просто как «точка» и
не приставать с вопросами, подобным тем, какие задавал нам Михаил Николаевич на

4
Его автобиография и воспоминания о нем М.Н. Боголюбова см на сайте журнала
Санкт-Петербургский университет: http://journal.spbu.ru/2007/02/10.shtml
10
своих занятиях про падежи и породы – ведь сначала мы должны были выучить тексты
наизусть, а потом подумать об их смысле. А этого от нас было довольно сложно добиться.
На первом же уроке арабского моя подруга Маша Сычева получила двойку за то,
что она не выучила наизусть алфавит. На возражения о том, что ее не было на занятии,
Абдуррахман Тагирович возразил, что таких студентов как она, нужно наказывать битьем
палками по пяткам, поскольку помимо пропуска занятия, она была уличена в курении.
Пожалуй, замена телесных наказаний двойками действительно была неадекватной и
разрушала всю отработанную веками систему традиционного образования, но с этим
Абдуррахману Тагировичу приходилось мириться. Он был из религиозной семьи,
исключительный знаток как практического ислама, так и истории религии. На наших
ежегодных празднованиях Ноуруза, иногда он позволял себе прочесть одну из коротких
сур очень чистым и натренированным голосом, что позволяло нам думать, что арабский и
религиоведение было тем, что исключительно занимало его в жизни.
Лишь на предпоследнем курсе, однажды я увидела его в его «царстве»: Михаил
Николаевич назначил мне встречу по обсуждению моей курсовой работы в рукописном
отделе Восточной библиотеки, которым руководила добрейшая Кира Владимировна
Кауфман. Там я увидела другого Абдуррахмана Тагировича: в конце длинного прохода
между высокими шкафами, присланными по специальному заказу японского императора
вместе с коллекцией рукописей и ксилографов после покушения на цесаревича Николая в
японском городе Оцу в 1891, сидел Абдуррахман Тагирович, одетый как классический
блокадный професор, в меховом жилете и валенках за столом, заставленном каталогами,
словарями и рукописями. Надо сказать, что температура в рукописном фонде даже много
лет спустя, когда я пришла туда продолжать дело Абдуррахмана Тагировича (он так и не
успел опубликовать продолжение своего первого тома каталога персидских рукописей
Восточной библиотеки, впрочем, как и я) всегда была такая, чтобы там хорошо было
находится рукописям, но не людям.
Михаил Николаевич подвел меня к столу Абдуррахмана Тагировича, и тот
рассказал, что он готовит к изданию второй том каталога. Он показал мне несколько
списков, которые совершенно изменили мое представление о нем: он внезапно
представился мне огромным айсбергом бесконечных знаний, которые, как мне тогда
казалось, было невозможно приобрести в современных условиях, без навыков обучения в
заведении, типа средневекового медресе и кетабхане.
Однако когда нам стал преподавать Олег Федорович Акимушкин, чья манера
совершенно светского человека, любившего на занятиях рассказать, какое вино предлагал
ему выпить владелец средневекового замка в Шотландии, по личному приглашению
11
которого он ездил проконсультировать его относительно его коллекции персидских
рукописей, я поняла, что мое положение было не так безнадежно. К последнему курсу,
когда меня снова назначили старостой группы, очевидно, потому что я была единственной
ленинградкой и соответственно имела меньше поводов пропускать занятия, довольно
часто Олегу Федоровичу приходилось проводить занятия, имея лишь меня в качестве
благодарной аудитории. На самом деле, он совсем не обязан был заниматься лишь со
мной одной в полутемной и совершенно неотапливаемой маленькой аудитории
филфаковских «катакомб». Но Олег Федорович никогда не посылал меня домой, а
терпеливо читал со мной наедине Руми, поскольку в то время работал над переводом его
маснави, и, очевидно, я неплохо подходила на роль подопытного кролика. Но я была
очень рада таким индивидуальным занятиям, поскольку периодически Олег Федорович
развлекал меня не только занимательными рассказами о шотландских баронах, но и
делился своими мыслями по поводу того, над чем он тогда работал, а его познания в
рукописном деле, кодикологии были поистине бездонными. Можно представить, как же я
была рада, когда на будущий год он предложил нам курс по материальной культуре
Ирана, а по сути дела рассказывал о потрясающих шедеврах персидской рукописной
книги, которые мы могли видеть «вживую», когда приходили к нему «домой», на другой
берег Невы, в Институт Востоковедения, который располагался во дворце Великого Князя
Михаила Николаевича на Дворцовой набережной, а сектор Среднего Востока, которым
заведовал Олег Федорович размещался в бывшем будуаре Великой княгини с
изумительной росписью по потолку и потрясающим видом из окна – на Неву, на
Петропавловскую крепость, откуда ровно в полдень до сих пор бьет пушка прямо в
направлении Дворца так, что огромная люстра в библиотеке (бывшем бальном зале)
сохранившаяся из прежней жизни, элегантно покачивает хрустальными подвесками. В
этот дворец в первый раз привел нас, первокурсников А.Н. Болдырев на Фреймановские
чтения. На одном из них Александр Николаевич прочел доклад о Васифи, изложив сюжет
памятника в своей красочной интерпретации, после чего было решено представить
историю в виде пьесы на Ноуруз. Александр Николаевич загорелся идеей, и через
некоторое время пьеса была готова. К сожалению, она так никогда и не была поставлена,
может быть потому, что хотелось сделать ее максимально приближенной к оригиналу со
сложной лексикой, которую было бы трудно воспринять на слух из зала. Тем не менее она
вполне достойна публикации.
Настоящей же, «объемной» материальной культуре Ирана учил нас Леон
Тигранович Гюзальян, для занятий с которым нам также надо перейти Дворцовый мост,
но идти надо было гораздо ближе и в еще более замечательный дворец – Зимний. Там, в
12
его небольшом кабинете, который когда-то служил частью Оружейной палаты царского
дворца, мы вначале читали Худуд ал-‘Алам по рукописи Туманского, а потом шли наверх,
где на последнем этаже находилась экспозиция, всегда закрытая для публики, но
полностью готовая для осмотра специалистами. Когда мы проходили по залам, Леон
Тигранович, совершенно лысый, небольшого роста, с очень живыми очень темными
глазами превращался в волшебника: он наполнял светом и смыслом спящие в полумраке
вещи, которые значили так много. Он поднимал занавески сначала на окнах, потом на
витринах с экспонатами, говорил о них так легко и просто. Было так хорошо от того, что
он делился с нами как с равными своими мыслями о той или иной вещи, спрашивал наше
мнение. Мы приходили в Эрмитаж каждую неделю не как в музей или в гости, а как
домой, к нашему учителю, который не только был влюблен в экспонаты, о которых он нам
рассказывал, но и умел слушать нас, с уважением относился к нашим идеям. Очень
многие из нас годы спустя после окончания заходили к нему в «наш» кабинет «просто
поздороваться», узнать о том, над чем он работал, но всегда это был он, кто расспрашивал
о наших делах, давал советы, дарил на память свою последнюю публикацию, и уходя, мы
испытывали чувство, что навестили не просто учителя, а очень близкого друга.
До самой его кончины в кабинете у Леона Тиграновича висела моя довольно
посредственная акварель, которая сохранилась со времен моих занятий в художественной
школе. А случилось это так. Как-то получив из школьного архива свои работы, я несла их
домой, но по дороге мы встретились с Машей Шубкиной, с которой учились в одной
группе и решили зайти к Леону Тиграновичу «поздороваться». Он принял нас , как всегда
восторженно, просмотрел мои работы, выбрал одну не лучшую акварель – «Дайте мне,
что вам не жалко» – и оставил себе на память. Как же мне было неловко, когда в
следующее мое посещение я увидела эту картинку, но уже в раме на стене. С тех пор
вспоминая, что я отдала ему «то, что было не жалко», я могла утешить себя лишь шуткой
о том, что моя работа висит в Эрмитаже... Вспоминая Леона Тиграновича, я могу с
уверенностью сказать, что нигде в мире за долгую мою жизнь мне не довелось встретить
такого доброго, открытого человека с такой удивительно нежной и доверчивой душой,
готового в любую минуту помочь советом. А ведь Леон Тигранович провел почти 15 лет
в лагерях (1938‒1953), вернувшись в родной Эрмитаж только после смерти Сталина.
Уже на последнем курсе нам начал преподавать Иван Михайлович Стеблин-
Каменский5, ныне профессор, академик, писатель и поэт, опубликовавший полный
перевод Авесты в стихах, вполне адекватных по оригинальному стилю Гат. К нам на

5
См. о нем:
http://www.orientalstudies.ru/rus/index.php?option=com_personalities&Itemid=74&person=138
13
кафедру он перешел из Института Востоковедения. Его предмет назывался таджикский
фольклор. Он приносил к нам на занятия старомодные пленки на огромных бобинах, для
слушания которых нужно было специальное оборудование, которого не было. Потом ему
удалось перезаписать тексты, собранные им в ваханской деревне, где он в местной школе
работал учителем, на менее экзотические кассеты, но все равно пленка застревала, то, что
удавалось услышать, было трудно расшифровать без его незаменимой помощи. Поначалу
он несколько нервничал и тем напоминал английского короля Георга VI в молодости, еще
до встречи с своим австралийским доктором. Те уникальные материалы, которые он сам
собрал «в ваханском поле» потом легли в основу нескольких его публикаций по
ваханскому языку и фольклору, а личные качества сильного, добросовестного и
верующего человека позволили ему стать настоящим преемником Боголюбова на посту
декана и заведующего нашей кафедрой.
С уходом Михаила Николаевича Боголюбова и коллег его поколения, моих
учителей, закончилась великая эпоха в истории кафедры иранской филологии
Петербургского университета. Теперь все в руках тех, кто в ответе за то, чтобы величие
традиций, на которых основан успех петербургской иранистики, не только не умерло, но
и не померкло, продолжая сиять как настоящий иранский фарр. Пожелаем им успеха в
этом непростом деле.

14