Вы находитесь на странице: 1из 194

Уилл Сторр

Селфи. Почему мы зациклены на себе


и как это на нас влияет

Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет / Уилл Сторр. — Москва :
Индивидуум, 2019
ISBN 978-5-6042196-1-4
Аннотация

Каждый день с экранов смартфонов на нас льются потоки селфи и мотивационных постов
— и сами мы стремимся выглядеть в глазах окружающих идеально. Однако недовольство
собой, вечный попутчик перфекционизма, может довести человека до безумия и
самоубийства. Как нарциссизм XXI века изменил нашу жизнь и из чего он складывается? В
этой книге британский журналист Уилл Сторр отправляется в длинное путешествие,
чтобы найти ответы на эти вопросы. Автор пробует жить в монастыре, берет интервью
у стартаперов из Кремниевой долины, влияющих на жизнь миллионов людей, углубляется в
биографии Зигмунда Фрейда и Айн Рэнд, а также разоблачает политиков, которые
придумали, что высокая самооценка идет нам на пользу.

УИЛЛ СТОРР
Селфи
Почему мы зациклены на себе
и как это на нас влияет

Copyright © Will Storr, 2017

© ООО «Индивидуум Принт», 2019

Перевод Максима Леоновича

Individuum
Москва, 2019

WILL STORR
Selfie
How we Became So Self-Obsessed
and What It's Doing to Us
PICADOR

Посвящается Чарльзу Уитмену,


который оказался прав

Day or night, it’s always true,


The kingdom lives inside of you.
When you say these words, three times in a row:
‘I’m lovable, I’m lovable, I’m lovable!’
Your lovable self will magically grow [1].

Диана Луманс,
Милашки в королевстве самооценки (1991)
Я сыта по горло чудовищным «мы», этим словом закрепощения, расхищения, нищеты,
обмана и стыда.

И теперь я вижу лик бога, и я поднимаю этого бога над землей, этого бога, которого люди
ищут с момента своего появления, этого бога, что дарует им радость, мир и гордость.

Этот бог и это слово:

«Я».

Айн Рэнд, Гимн (1931)

Значительная часть этой книги касается различий между группами людей. Иногда
сравниваются поколения, в других случаях — культуры. Важно подчеркнуть, что при этом
всегда имеются в виду общие тенденции, обнаруженные учеными у большого числа людей.
В реальном мире имеют место широчайшие вариации, и никакое общее наблюдение за
конкретной группой никогда не может быть сведено к наблюдению за каким-либо
конкретным человеком.

Книга нулевая
Умирающее «я»
Сперва не было ничего. Только она, проснувшаяся прикованной к постели, вот и все. Ни
воспоминаний, ни мыслей, лишь странные звуки: попискивание электронных приборов,
мягкий механический гул. И вдруг, словно из тумана, голос: «Можете сказать мне, что это за
предмет?»

Что-то поплыло у нее перед глазами.

«Ручка?» — сказала она.

За несколько мгновений неуверенных проблесков сознания она начала узнавать формы в


комнате — кровать, стул, но почему-то не могла собрать отдельные части в целую связную
сцену. Чуть позже силуэты людей встанут над ней и скажут, что знают ее, но она не
представляла, кто она такая. Она понятия не имела, что шла вторая неделя июня 2007 года,
что ей сорок три года или что она Дебби Хэмптон из Гринсборо, Северная Каролина. Однако
в какой-то момент она осознала главное. Она была жива. И это привело ее в ярость.

Несколькими днями ранее Дебби (1) приняла десять различных рецептурных препаратов —
больше девяноста таблеток. Некоторые из них она украла из шкафчика соседки. Еще с тех
пор, когда она была долговязой девчонкой, которую в школе называли Мартышкой, Дебби
страдала от низкой самооценки. Детство ее выдалось нелегким. «Родители развелись, когда
мне было шестнадцать, — рассказала она мне, — и как только это случилось, я поклялась,
что никогда не поступлю так со своими детьми».

В двадцать один год она вышла замуж за свою школьную любовь, и вскоре у них появились
дети. Она была полна решимости стать идеальной женщиной. «Моя свекровь была
олицетворением совершенной матери и жены. Она сидела дома, воспитывала детей,
прекрасно готовила, умела мастерить. Именно такой я хотела стать». Но как бы Дебби ни
старалась, ничего не выходило. Жизнь домохозяйки была ей скучна. «Я была не очень-то
приятной компаньонкой. Все время злилась». Брак Дебби распался, и она вдруг поняла, что
стала именно той, кем поклялась никогда не быть, — матерью-одиночкой. Она пыталась
ходить на свидания, но безуспешно. «Я видела, как младший сын плачет, сидя на полу
посреди гостиной, и просит „настоящего папу―». Ребенком Дебби старалась быть такой,
какой ее хотела видеть мать. Повзрослев, она изо всех сил пыталась стать женщиной,
которая, как она думала, нужна ее мужу. Всю жизнь она гналась за мечтой о совершенстве, и
всю жизнь эта мечта ускользала от нее. И сейчас она чувствовала себя неудачницей. «Я
говорила себе: ты плохая мать, ты никогда не сможешь заработать достаточно денег, ты
стареешь, ты никогда не найдешь себе мужчину и, если найдешь, не сможешь ему угодить».

Шестого июня 2007 года в одиннадцать часов утра, сидя на постели, Дебби проглотила
пригоршню таблеток, запив их дешевым «Ширазом», и включила диск Dido, чтобы он играл,
пока она умирает. Чуть позже она встала с постели, спустилась вниз, включила компьютер и
написала предсмертную записку: «Моя дорогая семья, я пишу эти слова и плачу. Боюсь, что
мы не увидимся снова. Меня похитили белые люди и везут на невольничьем судне в далекие
земли».

Она действительно очень странно себя чувствовала, но тем не менее продолжила писать, а
затем оставила подпись: «Прощайте навсегда и не попадайтесь так, как я. Кунта Кинте» [2].

Около трех часов дня один из сыновей Дебби нашел ее лежащей на полу в кухне. Ее как
можно скорее доставили в больницу, где она очнулась, злая до чертиков на саму себя. «Я
была вне себя от ярости, — говорила она. — Я напортачила. Я просто ненавидела себя за то,
что умудрилась запороть собственное самоубийство. Этой ненависти было столько, что,
казалось, она меня раздавит».

Самоубийство — загадка. Кажется, оно противоречит всему, что мы знаем о природе


человека на фундаментальном уровне. Прогресс — в нашей природе: мы действуем,
стремимся, боремся. Независимо от того, хорошую или плохую цель мы преследуем, мы
рвемся вперед и вперед — строим большие города, роем глубокие шахты, выковываем
великие империи, меняем климат и природу, стираем границы вчерашних фантазий,
превозмогаем силы Вселенной, чтобы сделать волшебство повседневностью. Мы желаем, и
мы добиваемся своего; мы алчны, амбициозны, хитры и неутомимы. Саморазрушение не
вписывается в эту схему. Для него просто нет места.

Или все-таки есть? Должно быть.

Я ломал голову — в чем загадка случая Дебби? Что должно случиться, чтобы в человеке
произошел такой резкий сбой? За последние несколько лет я разговаривал с многими
людьми, столкнувшимися с позывами к суициду, и в этих беседах, как и в разговоре с Дебби,
вновь и вновь всплывали истории о больших ожиданиях, которые обернулись крахом и
отрицанием себя, и внезапном желании покончить со всем этим.

Так было, когда я говорил с Грэмом Коуэном из Нового Южного Уэльса, который всегда
считал, «что если он не достигнет успеха, то он — никто», а после ряда профессиональных
неудач пытался повеситься на проводе в заднем дворе своего дома. Так было с Драммондом
Картером, амбициозным и добропорядочным директором школы из деревни в Норфолке,
Англия, чье эго раздавили постоянные интрижки жены.

Так было и с Беном Россом, знаменитым игроком в регбилиг [3], который сломал шею на
пике своей карьеры («Ты начинаешь думать: „А что, если я вдруг исчезну?―»). Его
спортивный врач Кон Митропулос рассказал мне, что его подопечные часто приходят к
таким мыслям, потому что «находятся под прессингом собственных ожиданий и, как все мы,
стремятся быть успешными. Они верят, что все возможно, если будешь много работать. Но в
жизни ведь не всегда так». Та же история приключилась и с Мередит Саймон — студенткой
известного гуманитарного колледжа в США, которая боролась с избыточным весом и СДВГ
(синдром дефицита внимания и гиперактивности), а также считала, что сильно не дотягивает
до идеала — своих красивых, стройных и совершенных сестер. Сперва она просто причиняла
себе боль, а потом, когда ей исполнилось четырнадцать, пошла в ванную, взяла бритву и
попыталась покончить с собой, перерезав запястья. «Я только всех разочаровывала, —
сказала она. — Мне было очень тяжело, ведь я хотела быть идеальным ребенком».

Быть может, я обратил внимание именно на эту закономерность, потому что часто замечаю
ее в себе. На протяжении всей жизни я жду от себя больше, чем могут дать мне мой талант и
характер, и когда неудачи сваливаются на меня одна за другой, мысль о самоубийстве
кажется логичным выходом. «К черту все! — думаю я. — Я же могу просто уйти». А потом
ко мне приходит теплое чувство вновь обретенного спокойствия. Я всегда восхищался теми,
кому хватило мужества пройти через самоубийство. Для меня они герои. В конце концов, нет
ничего трусливого в том, чтобы перерезать себе вены бритвой или надеть на шею петлю из
провода.

На самоубийство можно смотреть как на полный крах личности. Это крайняя форма
причинения себе вреда. Даже если время от времени вы не планируете свою смерть, вам, как
и многим, наверняка приходила в голову мысль: «Я знаю выход. Я могу просто исчезнуть».
И у меня есть основания полагать, что подобные идеи, какому бы запрету они ни
подвергались, возникают у людей гораздо чаще, чем вы можете себе представить. За три
года, что я писал эту книгу, в моем окружении произошло четыре самоубийства. Один
мужчина повесился на дереве, мимо которого я хожу, гуляя с собакой, другой — в закрытом
гараже, мимо которого я проезжаю, когда везу на работу жену. Наш обаятельный
деревенский почтальон Энди, которого я видел почти каждый день, тоже повесился, а моя
кузина покончила с собой буквально в минувшее Рождество.

Вы можете возразить, что это всего лишь неудачное стечение обстоятельств или что я
замечаю эти случаи просто в силу собственной уязвимости либо потому, что писал про это
книгу.

Разумеется, нельзя спорить с фактом, что с 1980-х годов общее количество самоубийств в
США и Великобритании сократилось. Но также верно и то, что сегодня люди чаще умирают
от самоубийства, нежели на войне, во время террористических атак или от убийств и казней
вместе взятых. По данным Всемирной организации здравоохранения, в 2012 году 11,4
человека из 100 000 умерли в результате самоубийства, в то время как в результате бытовых
конфликтов, массовых убийств, высшей меры наказания и полицейского насилия — 8,8. И
судя по прогнозам, ситуация только ухудшается. По предварительным оценкам, к 2030 году
эти показатели составят 12 и 7 человек соответственно. В Великобритании в 2000 году 3,8%
взрослых признавались, что думали о самоубийстве, а к 2014-му эта цифра выросла до 5,4%.
В США статистика самоубийств побила все рекорды за последние тридцать лет.

Как бы нас ни пугали цифры, нельзя забывать о смягчающем эффекте, который оказало на
них массовое внедрение в 1980-е годы таких популярных антидепрессантов, как прозак. Дать
точную оценку этой ситуации сложно: во-первых, побочным эффектом их приема для
некоторых пациентов оказывалось усиление склонности к самоубийству (хотя некоторые
исследования этого не подтверждают); во-вторых, современные данные о влиянии этих
препаратов на самоубийства варьируются: некоторые вообще отрицают какой-либо эффект,
в то время как другие отмечают, что благодаря им произошел значительный спад. С начала
2000-х годов количество выписываемых рецептов на эти препараты стремительно растет,
увеличившись в два раза только в Англии, и их продолжают рекомендовать во многих
случаях, включая биполярное расстройство, обсессивно-компульсивный синдром и неврозы.
На сегодняшний день, если рассматривать период в 12 месяцев, антидепрессанты принимают
от 8 до 10% всего взрослого населения США и Великобритании. Таким образом, есть
вероятность, что статистика самоубийств была бы намного хуже, если бы миллионам людей,
страдающих психическими расстройствами, не оказывалась помощь.

Все эти показатели, какими бы тревожными они ни были, умаляют реальную тяжесть
проблемы. Есть разные сведения, но, согласно одному заслуживающему уважения
источнику, число неудавшихся самоубийств каждый год в двадцать раз превышает (2) число
свершившихся. А это означает, что у огромного количества людей их якобы эгоистичное «я»
по какой-то причине восстало против них. И это очень странно. Что же обладает такой
невероятной силой, что способно сломать психику человека? Что заряжено такой
губительной энергией, что человек под ее воздействием начинает разрушать себя? Быть
может, спрашивал я себя, дело как раз в той черте, что я обнаружил в себе и других? Быть
может, виноваты завышенные ожидания, из которых прорастает разочарование, а затем и
копящаяся нестерпимая ненависть к себе?

***

«Видел новости?» — спросил профессор Рори О’Коннор, президент Международной


академии исследования самоубийств, когда мы встретились в его офисе. Рори возглавляет
Лабораторию по исследованию суицидального поведения в Университете Глазго. В этот
день британские газеты как раз обнародовали последнюю статистику: в то время как уровень
самоубийств среди женщин не менялся на протяжении нескольких лет, среди мужчин он
достиг самой высокой отметки за последнее десятилетие. В англоговорящих странах
мужчины и так совершают 80% всех самоубийств (3), а этот новый скачок внушал опасения.
Газеты пытались выяснить его причины.

Мы начали разговор с широких тем. Те, кто занимается изучением самоубийств, обычно
подчеркивают любопытную вещь: в большинстве случаев найти тот единственный фактор,
который привел к суициду, невозможно. Есть множество факторов уязвимости, которые
повышают риск самоубийства, таких как импульсивность, угрюмая руминация [4], низкий
уровень серотонина и слабость навыков разрешения социальных проблем. Обычно акту
самоубийства предшествуют психические нарушения — в первую очередь депрессия. «Но
важнее всего, что страдающие депрессией, как правило, не убивают себя, — заметил Рори.
— Это делают меньше 5% человек. Значит, психическое расстройство не объяснение. С моей
точки зрения, решение убить себя — психологический феномен. И в нашей лаборатории мы
пытаемся понять именно психологию суицидального сознания».

В свои сорок три Рори все еще выглядел юным, да и в душе оставался молодым. Активный и
решительный, в расстегнутой рубашке с жирафами и со стильной стрижкой с четким
пробором на поседевшей голове. На пробковой доске над его столом красовались рисунки
его детей: оранжевый краб, красный телефон, но в то же время в шкафу притаилось собрание
книг с мрачными названиями: «Осмысление суицида», «Беспокойный ум», «Своими юными
руками».

Рори двадцать лет изучал образ мыслей самоубийц и, казалось бы, должен знать о них
практически все, но тем не менее он до сих пор делает удивительные открытия. Именно это и
произошло, когда он начал исследовать особый стиль мышления, называемый социальным
перфекционизмом. Если ваша личная самооценка находится в опасной зависимости от
поддержания реальных или воображаемых социальных ролей и обязанностей — то вы
социальный перфекционист. Или же если вы склонны соглашаться с утверждениями типа
«От меня ждут только идеальных результатов» или «Ради успеха я должен работать
усерднее, чтобы угодить остальным». Дело тут не в том, чего вы ждете от самого себя.
«Важно то, чего от вас, как вы думаете, ждут другие люди, — объясняет Рори. — И вы
подвели их, когда не смогли стать хорошим отцом, или братом, или еще кем-то».

Впервые он столкнулся с этим типом перфекционизма в исследованиях, касавшихся


студентов американских университетов. «Я полагал, что они не будут применимы в
контексте Великобритании и уж тем более к людям с очень сложными жизненными
историями, — объяснял он. — Однако они вполне подошли, и их эффективность оказалась
на удивление устойчивой. Во всех социальных группах, как неблагополучных, так и
обеспеченных, мы обнаруживали связь между социальным перфекционизмом и
суицидальными наклонностями. Что пока остается неизвестным, так это причина такой
корреляции. Наша гипотеза состоит в том, что социальные перфекционисты намного более
чувствительны к сигналам об их несостоятельности в обществе».

Я спросил его, может ли это иметь отношение к тому, что самоубийц больше среди мужчин:
«Если все дело в том, что мы проваливаем предложенные нам социальные роли, то не
должны ли мы задаться вопросом, какие же роли мужчинам, по их собственному мнению,
надлежит исполнять? Отца? Добытчика?»

«И не забудь про новое веяние в обществе. Ты должен быть еще и метросексуалом.


Ожидания все выше, и, соответственно, тем больше вероятность, что мужчина почувствует
себя неудачником».

Исследования показывают, что внушить мужчине подобные мысли довольно просто.

Так, одна работа, посвященная тому, что мужчины и женщины сегодня считают признаками
«сильного пола», показывает, что мужчина должен быть «воином», «победителем»,
«кормильцем», «защитником», а также «всегда удерживать первенство и сохранять контроль
над ситуацией». «Если вы нарушаете хотя бы одно из этих правил, то вы уже не мужчина»,
— сказал мне автор исследования, клинический психолог Мартин Сигер. Помимо всего
перечисленного, «настоящий мужчина» не должен показывать свою уязвимость. «Мужчина,
обращающийся за помощью, — объект насмешек». Исследование Мартина было не слишком
объемным, но удивительно точно вторило докладу о самоубийствах среди мужчин,
подготовленному для благотворительной организации «Самаритяне» [5], соавтором которого
был Рори: «Мужчины сравнивают себя с „золотым стандартом― мужественности, который
превозносит властных, держащих все под контролем и неуязвимых. Когда мужчинам
кажется, будто они не соответствуют этому эталону, они испытывают чувство стыда и
поражения».

Во время нашей беседы Рори рассказал мне о близкой подруге, которая покончила с жизнью
в 2008 году. «Это был колоссальный удар, — признался он. — Я все время думал: „Как же я
не заметил? Боже, я ведь занимаюсь этим всю жизнь!― Я считал это личным поражением и
чувствовал себя так, словно подвел и ее, и людей вокруг».

«Похоже на социальный перфекционизм», — заметил я.

«О да, я определенно социальный перфекционист, — ответил он. — Я гиперчувствителен к


критике, хотя хорошо это скрываю. И я очень переживаю от мысли, что могу подвести
других людей». Еще одной опасной чертой, которую он за собой признает, является
постоянная руминация: бесконечное обдумывание и прокручивание в голове одних и тех же
мыслей. «Я склонен к самокопанию и к социальному перфекционизму, без сомнения. Когда
ты уйдешь, я весь остаток вечера перед сном буду думать: „Боже, неужели я это сказал? Я
наложу на себя…―» — он запинается, потом находит другие слова: «Я устрою себе взбучку».

«Рори, — решаюсь я спросить, — а тебе случайно не грозит самоубийство?»

Он помолчал, явно взвешивая то, что собирался сказать. «Я бы не стал утверждать, что
никогда этого не сделаю. Думаю, у каждого человека на определенном этапе мелькает такая
мысль. Ну, может, и не у каждого. Но есть доказательства, что у многих. Однако я никогда
не страдал депрессией и не предпринимал попыток убить себя, слава богу».

Рори и его команда разработали модель суицидального мышления, которая частично


базируется на авторитетном исследовании знаменитого психолога профессора Роя
Баумайстера, в котором он описывает самоубийство как «бегство от собственного „я―».
Баумайстер выдвинул теорию о том, что все начинается с того, что происходящее в жизни
человека «начинает резко не соответствовать стандартам и ожиданиям»; «я» начинает винить
себя за ошибки и теряет веру в то, что их можно исправить. «Мы полагаем, что
первопричина — именно в этом чувстве поражения и унижения, от которого человек не
может избавиться», — сказал Рори. Одного лишь чувства неудачи мало; «я» должно еще и
утратить веру в возможность перемен. «Это может быть связано как с чем-то внутренним,
так и внешним, скажем, вы оказываетесь в плену жизненных обстоятельств и не видите из
него выхода, считая, что вам, например, никогда не дождаться повышения по службе и тому
подобное».

«Как будто ты застрял», — подхватил я.

«Вот именно. Ощущение западни. Что возвращает нас к вопросу контроля».

«Контроля?»

«Если посмотреть на психологические теории, касающиеся как физического, так и


умственного здоровья, то можно заметить, что красной нитью в них проходит тема чувства
контроля. Ослабевание контроля — это серьезная проблема. Когда мы сильно расстроены,
мы всегда пытаемся вернуть власть над происходящим с нами».

Одна из важнейших функций человеческого «я» заключается в том, чтобы внушить нам
чувство, что мы управляем собственной жизнью. Когда людей одолевают
перфекционистские мысли, им хочется ощущать, что они справляются с задачей быть тем
прекрасным человеком, каким они себя вообразили. Проблема возникает тогда, когда это
стремление наталкивается на препятствие или, того хуже, начинается регресс. Когда планы
людей терпят крах, они во что бы то ни стало пытаются вернуть контроль. Если сделать это
не удается, их охватывает отчаяние. Эго начинает чахнуть.

И это справедливо в отношении всех нас. Тогда как очень многие мужчины страдают под
гнетом тяжелых культурных ожиданий, в соответствии с которыми они вынуждены быть
неуязвимыми борцами, защитниками и победителями, женщинам приходится иметь дело со
своими вызовами. Хотя надежных общемировых данных относительно мало, складывается
впечатление, что во многих странах женщины часто предпринимают попытки самоубийства.
Это отражает то сильнейшее давление, которое чувствуют на себе многие. Давление
необходимости соответствовать подчас нереальным стандартам совершенства. В самом деле,
атака на женское «я» практически не ослабевает, начиная от ожиданий, что женщина должна
«иметь все»: прекрасную карьеру и семью (похоже, что как мужчины, так и женщины
вынуждены воплощать в себе самые лучшие традиционные роли обоих гендеров; быть
сильными, но заботливыми, амбициозными, но нацеленными на семейные ценности, — все
должно быть попросту идеально). Сюда можно отнести и болезненные образы
«совершенного» тела, которые женщины видят на страницах модных журналов и в
магазинах одежды, где порой выставлены манекены «тройного нулевого» размера с
опасными пропорциями талии к росту, например 0,32 [6]. Авторы одного недавнего опроса
пришли к выводу, что лишь 61% молодых женщин и девушек в Великобритании довольны
своим телом, и это значительный спад по данному показателю — с 73% всего пятью годами
ранее. Между тем почти четверть девочек в возрасте от семи до десяти лет сказали, что «им
нужно быть идеальными», — эта и так уже пугающая цифра становится еще более
вопиющей в юном возрасте: среди девушек от 11 до 21 года таковых оказался 61%.

Более полно оценить те тяготы, которые ложатся на эго современных женщин, можно,
расширив наш предмет от собственно суицидов до членовредительства и нарушений
пищевого поведения (4) — состояний, которые гораздо чаще возникают именно среди
женщин и которые также, что немаловажно, вырастают на почве перфекционизма. Сделав
это, мы еще сильнее убедимся, что происходит нечто страшное. В Великобритании число
случаев оказания медицинской помощи из-за нарушений пищевого поведения среди
молодых женщин и девочек подскочило на 172% за десять лет с 2004 до 2014 года.
Количество взрослых, признающихся в членовредительстве, более чем удвоилось за тот же
период. Один высокопоставленный психиатр рассказал репортерам о том, что участившиеся
случаи нанесения себе порезов среди молодежи, по-видимому, подтверждают повсеместный
опыт практикующих врачей, жалующихся на то, что «интенсивность душевных страданий
возрастает, как и частота психических расстройств, причем среди детей обоих полов». И эта
беда коснулась отнюдь не только Великобритании: в США клинические случаи тревоги и
депрессии среди несовершеннолетних тоже учащаются с 2012 года.

Вероятно, есть целый ряд причин для таких скачков, например более успешное выявление
или увеличение числа пациентов, готовых рассказать о своем состоянии. Однако врачи-
эксперты отмечают и «беспрецедентное давление общества», которое испытывают на себе
молодые люди сегодня. Доктор Джеки Корниш из NHS England (Государственная служба
здравоохранения Великобритании) говорит: «Как и большинство экспертов, мы считаем, что
это обусловлено усилением стресса и социального давления на молодежь, включая
требование хорошо учиться, а также новыми проблемами с восприятием собственного тела».
Педиатр Колин Мичи в большой степени возлагает вину на знаменитостей и повсеместное
распространение смартфонов, сделавших молодых людей уязвимыми для постоянного
потока рекламы, и признается репортерам, что «мы выпустили на волю монстра, с которым
нам не совладать».

Традиционно считается, что проблемы с восприятием собственного тела в основном


поражают женщин. Но и это уже не совсем справедливо. Авторы одного американского
исследования пришли к выводу, что телесное дисморфическое
расстройство (5) распространено среди мужчин почти столь же широко, как и среди женщин.
Многие из таких мужчин страдают от мышечной дисморфии, а ведь еще двадцать пять лет
назад подобное состояние было практически неизвестно. За минувшие годы резко выросло
применение стероидов. До 1980-х годов оно было характерно лишь для крохотной группы
спортивной элиты, а сегодня, по некоторым оценкам, до четырех миллионов американцев
(подавляющее большинство которых мужчины) хотя бы раз применяли препараты для
наращивания мышечной массы. В Великобритании спрос на обмен игл для шприцев в
некоторых городах вырос на 600% за десять лет с 2005 по 2015 год. Расходы на посещение
спортзалов только в 2015 году увеличились на 44%. В правительственном расследовании,
проведенном для анализа сложившейся ситуации, сказано, что «недовольство собственным
телом широко распространено и распространяется еще больше». Похоже, что все мы, и
мужчины и женщины, ощущаем все большее желание быть совершенными.

Перечисленные опасности осознаются также и в университетской среде. Когда рабочая


группа Университета Пенсильвании опубликовала свой отчет о проблеме суицидов среди
студентов, в нем особо отмечалось опасное «убеждение, что нужно быть совершенным в
любом учебном, факультативном или общественном начинании». Тем временем социолог и
профессор Йоркского университета в Торонто Гордон Флетт услышал опасные сирены
перфекционизма, общаясь с многими своими студентами. «На консультациях каждый второй
студент обращался ко мне с тем, что поначалу казалось проблемой с успеваемостью, хотя на
самом деле являлось проблемой эмоциональной, вызванной ощущением невозможности
оправдать высокие ожидания, — рассказал он мне. — Я наблюдал, как чрезвычайно
способных людей охватывали тревога и стресс из-за чрезмерного стремления быть
идеальными, — потому что они либо приняли чужие стандарты за свои собственные, либо,
если говорить о социальном перфекционизме, чувствовали, что окружающие требовали от
них достижений».

Гордон был соавтором работы, в которой утверждалось, что перфекционизм сильно


недооценен как «усилитель» суицидальных идей. Помимо прочих исследований, он
ссылается на опрос, по результатам которого 56% друзей и родственников самоубийц
называли покончивших с собой «перфекционистами», причем без каких-либо подсказок. В
другом исследовании чуть более половины опрошенных сказали, что покончившие с жизнью
студенты «боялись неудачи». В ходе других интервью с матерями самоубийц мужского пола
выяснилось, что 71% из них считали, что их сыновья предъявляли к себе «слишком высокие»
требования.

Разумеется, перфекционизм вовсе не является некоей объективной данностью, которая либо


есть у человека, либо ее нет. Это не вирус и не сломанная кость. Это особенность мышления.
Перфекционизм свойствен всем в большей или меньшей степени. Те, кому он свойствен
больше, особенно чувствительны к признакам неудачи в своей среде. Даже если вы не
считаете себя перфекционистом, вполне возможно, что у вас есть некое представление о том,
каким человеком вы должны быть, и что вы испытываете угрызения совести, когда не
дотягиваете до установленной планки. Щемящее тягостное огорчение в момент осознания,
что вы потерпели неудачу, — вот о чем я.

Гордон отмечает, что в наше время люди часто считают перфекционизм «неким идеалом»,
однако о его более мрачных последствиях известно мало, равно как и о его изменчивых
формах. «Самоориентированный перфекционизм» не является социальным — требование
совершенства приходит изнутри самого эго. Есть «нарциссический перфекционизм», при
котором люди убеждены, что вполне способны достигнуть самых высоких вершин, но
становятся уязвимы, когда в итоге понимают, что в действительности у них не получается
добиться желаемого. И наконец, есть «невротический перфекционизм», в категорию
которого, вероятно, попадаем Дебби и я. Такие люди страдают от низкой самооценки и
«просто чувствуют, что от них никакого толку». Это люди, склонные к тревоге и
беспокойству, ощущающие «огромный разрыв» между тем, кем они являются и кем хотели
бы быть. Они строят насчет себя широкие обобщения, поэтому когда они «непродуктивны» в
чем-то конкретном, то считают это провалом всего своего «я». «Все дело в этом мышлении
типа „все или ничего―, — говорит Гордон. — А следом приходит и страшная ненависть к
себе». Зачастую она начинается с простого убеждения, будто бы они ничего не значат, «но
если чего-то добьются, то будут значимы. Идеальность либо исправит недостатки, либо
заставит других думать, будто их вовсе нет».
По мнению Гордона, проблема не обязательно состоит в том, что все мы становимся все
бóльшими перфекционистами («Нет исследований, которые бы это подтверждали», —
признается он), а в том, что меняется сама наша среда. Практически вторя наблюдениям
Рори о злободневных представлениях о маскулинности, он говорит, что современный мир
все чаще предоставляет нам возможность почувствовать себя неудачниками. «Это все чаще
бросается в глаза, — считает он. — Отчасти это происходит из-за интернета и социальных
медиа. Когда публичная персона допускает ошибку, за ней следует куда более жесткая,
интенсивная и стремительная реакция окружающих. Поэтому современные дети видят, что
происходит с оступившимися людьми, и очень боятся этого». Именно это, по-видимому,
случилось в июле 2016 года, когда шестнадцатилетняя Фиби Конноп покончила с жизнью
после того, как испугалась, что ее шуточное селфи сделает ее расисткой в глазах
окружающих. «Оказавшееся в сети изображение разлетелось шире, чем она рассчитывала, —
объяснила на судебном следствии детектив сержант Кэтрин Томкинс, — и некоторые на него
отреагировали недоброжелательно».

Гордон и его коллеги недавно также начали изучать феномен под названием
«перфекционистская демонстрация». Это тенденция к стремлению обмануть окружающих и
показаться совершенным, в то время как вы скрываете свои ошибки и упущения, говорит он.
«Особенно часто это наблюдается среди молодых людей, выставляющих свою жизнь напоказ
в соцсетях. Для человека, полагающего, что ему нужно не отставать от других, это
становится дополнительным вызовом. То есть „вот моя идеальная жизнь, полюбуйтесь!―».
Все оценивают себя в сравнении с окружающими. Дело в том, что так работает наше
сознание. В результате, считает Гордон, социальные медиа оказывают «сильнейшее
воздействие» на представление людей о самих себе.

И Гордон не одинок в своем мнении. В статье New York Times об участившихся случаях
самоубийства среди пятнадцати-двадцатилетних людей в США на эту тему высказался
Грегори Иллс, директор отдела психологической помощи в Корнельском университете,
который считает, что социальные медиа «сильно усугубляют распространяющееся среди
студентов неверное представление о том, будто бы их сверстники не испытывают проблем».
Когда студенты, обратившиеся за психологической помощью, говорят, что все остальные в
кампусе выглядят счастливыми, он отвечает им: «Я хожу и думаю: „Этот лежит в больнице.
У того расстройство питания. А вон тот парень сидит на антидепрессантах―».

Похожими наблюдениями со мной поделилась подруга, которая работает медсестрой в


психиатрической клинике и видит шокирующий рост числа случаев «хронической
неудовлетворенности», как они с коллегами это называют. Я слышал об этом и от своих
респондентов. Взять, к примеру, Мередит (6) — студентку-гуманитария, которая когда-то
перерезала себе запястья в ванной. Она считает, что социальные медиа сыграли
существенную роль в ее попытке суицида. «Я выросла в эпоху, когда социальные сети стали
очень популярны, — объясняла она мне. — Раньше, когда я была моложе, у нас был
мессенджер AOL, и твоя крутизна зависела от количества друзей. Затем стал популярен
фейсбук. И это было для меня настоящим вызовом, потому что мне было неприятно видеть в
нем все эти посты».

«Какие именно посты?» — спросил я.

«Да просто видеть, что люди очень счастливы. Это было как будто показухой какой-то.
Когда люди писали что-то типа «О, я обожаю свою жизнь», это было тяжело воспринимать,
потому что я тоже хотела так себя чувствовать, но не могла. Однако я тоже постила всякое,
чтобы не отставать».
***

Если все это верно, то можно предположить, что мы живем в эпоху перфекционизма, а
совершенство — смертоносная идея. Не важно, дело ли в социальных медиа, или в давлении,
заставляющем людей стремиться к невозможно «идеальному» варианту нас самих в XXI
веке, или в желании иметь безупречное тело либо преуспеть в карьере, или во множестве
иных вариантов, нагружающих нас завышенными ожиданиями; возникает впечатление, что
мы создаем для себя такую психологическую среду, которая слишком ядовита для жизни.
Люди страдают и гибнут под бременем придуманного «я», которым им не удается стать. Это,
конечно, не значит, что перфекционизм — единственная проблема или что он
характерен исключительно для нашей эпохи. Существует масса путей к суициду и
членовредительству, и кроме того, каждое поколение наверняка тяготилось возложенными
на них несправедливыми ожиданиями. Но если Рори, Гордон и другие правы, то
современной культуре присуще нечто такое, что может быть особенно опасно.

Я хочу выяснить, как до этого дошло, и, следовательно, мне придется пуститься в два
отдельных исследования. Во-первых, мне нужно изучить эго — механизм, объединяющий
желания, убеждения и личные качества и делающий нас теми, кем мы являемся, — ведь
повреждается именно эго. Конечно же, разные «я» отличаются друг от друга, но я намерен
заглянуть под их обертку и рассмотреть фундаментальные основы их работы. Мы все
ощущаем на себе эту силу: именно эго заставляет нас думать о своем статусе и
привлекательности, достижениях и нравственности, наказаниях и идеалах. Мы чувствуем,
что именно наши уникальные «я» вовлекают нас в конфликты, заставляют любить и мечтать,
однако то обстоятельство, что все люди подчиняются сходным моделям поведения,
подтверждает, что существуют законы и принципы — некий аппарат, система. Этот аппарат
начал складываться миллионы лет тому назад. Проследив его эволюцию и разобравшись в
его устройстве, я рассчитываю понять, почему перфекционистские мысли могут вызывать
нарушения в его работе, причем настолько серьезные, что он часто уничтожает сам себя.

Второе мое исследование посвящено культуре. Когда люди ощущают себя неудачниками,
они сравнивают себя с идеалом того, каким должно быть их «я», а затем приходят к выводу,
что в каком-то смысле ему не соответствуют. Именно наша культура в основном (хотя и не
полностью) определяет, что это за идеальное «я» и как оно выглядит. Образы этого
совершенного «я», к которому мы все якобы должны стремиться, наступают на нас из
фильмов, книг, витрин, газет, рекламы, телевидения и интернета — отовсюду. Большинство
из нас испытывают на себе то или иное давление, требование равняться на эту культурную
модель совершенства.

Разумеется, все видят, несколько разнятся варианты идеального «я», к которому они тянутся,
в зависимости от пола, духовных убеждений, возраста, семейного положения, сверстников,
профессии и так далее. Так, воспринятая Дебби модель «безупречной жены и матери»,
похоже, уходит своими корнями в ту культурную эпоху, которая многим кажется
устаревшей. Впрочем, нетрудно вычленить общую модель идеального эго, которая была
выработана современной культурой. Обычно это открытый, стройный, красивый,
независимый, оптимистичный, трудолюбивый, интересующийся общественными
проблемами, но преисполненный чувством собственного достоинства гражданин мира с
предпринимательской жилкой и фронтальной камерой. Такой гражданин любит думать, что
он в чем-то уникален, и старается «сделать мир лучше», а из всех личных качеств особенно
ценит свою подлинность, желая «быть настоящим», «естественным». Он считает, что для
достижения счастья и успеха нужно быть «самим собой» и «идти за своей мечтой». А если
ставить перед собой высокие цели, то, по словам спортивного врача Кона Митропулоса
(который иногда лично наблюдал страшную оборотную сторону подобных идей),
обнаружишь, что «возможно все». Ах да, и еще такому гражданину, как правило, меньше
тридцати лет.

В результате повсеместного проникновения нашей культуры мы рискуем упустить из виду


тот факт, что данная модель идеального «я» стара как мир. Так кто же этот человек? Я
постараюсь это выяснить, рассказав поразительную историю, как мы пришли к нынешнему
положению вещей. Хотя ее завязка предшествует человеческой цивилизации, по-настоящему
путь современной западной модели «я» начался в античной Греции. Именно там зародилась
идея о том, что человек есть потенциально способный к самосовершенствованию индивид,
несущий ответственность за свою судьбу. Я собираюсь проследить эволюцию этой идеи
«индивидуализма» через столетия христианства, промышленного производства, науки и
психологии вплоть до времен Кремниевой долины и эпохи гипериндивидуалистического и
конкурентного неолиберализма, в которой выросло большинство из нас, со всеми теми
новыми возможностями, которые она принесла и из-за которых мы чувствуем себя
неудачниками.

Каждая эпоха, в которой я хочу «сделать остановку», изменила нас в нескольких


отношениях, причем, на мой взгляд, удивительно сильно. Мы часто не отдаем себе отчета,
что наши убеждения являются в значительной мере сочетанием верований, легенд,
философии, предрассудков, лжи, ошибок и противостояний несовершенных мужчин и
женщин — словом, культурой. Голоса мертвых преследуют нас, и мы даже не всегда это
осознаем. Аргументы, которые они выдвигали, борьба, которую они вели, битвы, в которых
они сражались, революции, которые они начинали, индустрии и движения, которые они
создавали и разрушали, живут внутри нас. Если я хочу понять эпоху перфекционизма, а
также частную модель «я», к которой мы каким-то образом пришли, без этих историй никак
не обойтись.

Итак, есть эго, а есть культура. Это разные понятия. Эго желает стать совершенным, а наша
культура диктует нам, что такое «совершенство». Впрочем, вскоре мы обнаружим, что эти
два явления существуют не так уж отдельно друг от друга, как может показаться на первый
взгляд. Однако пока нужно обратиться к началу пути эго и культуры, а для этого нам
придется перенестись в далекое прошлое — до Аристотеля и первых индивидуалистов. К
тому времени, когда мы еще не были людьми.

Книга первая
Племенное «я»
Почти двух метров ростом, бритая голова, черная футболка, эспаньолка, бычья шея, тяжелые
ювелирные часы, свободно висящие на запястье. Огромный мужик. Джон Придмор (7) сидел
прямо передо мной, упершись кулаком в подлокотник кресла. Я договорился встретиться с
ним в квартире его престарелой матери в Лейтоне, что в восточной части Лондона, где та
живет после выхода на пенсию. Мы проговорили несколько часов. Вокруг нас постепенно
сгущались сумерки, а его пожилая мать, хрупкая женщина, которая когда-то молилась о его
смерти, внимательно слушала наш разговор и время от времени вставляла пару слов.

Я приехал в Восточный Лондон в надежде, что необычная история этого человека прольет
свет на самые древние элементы человеческого «я». Во многом то, кто мы есть сейчас: что
мы чувствуем, во что верим и о чем думаем, — можно проследить до тех далеких времен,
когда мы еще не стали людьми. Первый образец мозга современного «человека» сохранился
в виде окаменелого отпечатка возрастом двести тысяч лет, однако более полутора миллиона
лет мы существовали как охотники-собиратели, живущие племенами. Именно за этот период
наш мозг и то «я», которое он формирует, претерпели наиболее значимые изменения. Эта
доисторическая сущность все еще живет внутри нас, и Джон провел большую часть своей
жизни, неосознанно находясь в ее власти. Та первобытная жестокость, с которой он себя вел,
равно как и его одержимость статусом, иерархией и репутацией, коренились в самых
глубоких слоях эго. И хотя его жизнь была полна совершенно диких крайностей, эти базовые
инстинкты есть в каждом из нас.

Эта история берет свое начало в тот вечер, когда Джону было десять. Он вернулся домой из
школы морских скаутов и услышал, как плачет старший брат. Отец был на кухне — Джон
никогда еще не видел его таким сердитым. «Иди наверх!» Он нашел брата в родительской
спальне — тот с опустошенным видом сидел на кровати.

Воспоминания Джона о детстве до того вечера полны родительской любви: веселые


каникулы на пляже в Гастингсе, фильмы с Джоном Уэйном и любимый молочный напиток
Horlicks в кинотеатре «Гранада» в Уолтемстоу. Его мать работала продавщицей в бакалее,
отец был полицейским и все время рассказывал удивительные истории о хитроумных
жуликах и знаменитых злодеях, которых он повстречал за свою карьеру. Например, о
грабителе, который после очередной удачной кражи со взломом сбрасывал деньги в конверте
в почтовый ящик по дороге домой, чтобы его не взяли с поличным. Еще был Рой Шоу по
прозвищу Красавчик, для ареста которого потребовалось восемь человек. Были легендарные
близнецы Крей, которых его отец однажды остановил за превышение скорости. «Он,
кажется, относился к преступникам с бóльшим уважением и восхищением, чем к
полицейским, — говорит Джон. — Он описывал совершенно сказочный мир — и я
преклонялся перед героями его историй».

В ту ночь, когда родители наконец-то поднялись к мальчикам в спальню, отец сразу перешел
к делу: «Вам обоим придется выбрать, с кем вы хотите жить — со мной или с мамой».

Джон сначала не понял. Он думал, что это не всерьез.

«Зачем? — спросил он. — Это какая-то игра?»

«Нет, это не игра», — ответил папа.

«Мы подаем на развод», — сказала мама.

Какой еще развод? О чем они вообще?

«Но я же живу с вами обоими, — сказал он. — Вы мои папа и мама».

«Ну, тебе нужно будет выбрать».

Он смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.

«Но я не могу».

Отец Джона переехал к другой женщине. А мать — в психиатрическую клинику «Клэйбери».


Джон навещал ее там. «Она или находилась в прострации и не узнавала меня, или злилась и
называла меня „сыном дьявола―. Лишь иногда она становилась моей мамой, обнимала меня и
говорила, что любит. От этого было еще хуже».
На нервной почве у Джона началась сыпь по всему телу. Доктор запретил ему видеться с
матерью. Дома жить стало трудно. Его отец стал не похож на себя с тех пор, как встретил ту
женщину. «Я никогда не знал, чего ожидать дома, когда я приду, — рассказывал он. — Я
жил как на пороховой бочке». Джон начал переедать, грубить, ломать свои игрушки, таскать
мелочь у отца и играть в автоматы. Он стал воровать подставки для салфеток из универмага
Debenhams и деньги из школы. Пытался сбежать из дома. Отец с мачехой сказали, что если
он не прекратит, они отдадут его в приют. «Я не подавал виду, но я был очень зол, — сказал
Джон. — Просто кипел от ярости».

Однажды Джон с друзьями влез в зоомагазин, чтобы украсть белых мышей. Приехала
полиция. В суде Джон признался в 60 случаях воровства. Его приговорили к трем месяцам в
исправительном центре «Кидлингтон» в Оксфордшире. Там оказалось еще хуже, чем он мог
себе представить. Он научился драться и смотрел, как дерутся другие. Он видел, как врач
бьет мальчика за то, что тот мочится в постель. Когда его освободили, Джон переехал на
квартиру к брату.

Его мать к этому моменту выздоровела и влюбилась в мужчину по имени Алан. Джон
устроился на работу в магазин электротоваров в Хокстоне, но не чувствовал никакой
ответственности перед своими новыми начальниками. «Мне казалось, что все, кому ты
веришь, все, кого ты любишь, — все тебя предадут». Он начал воровать деньги из кассы и
вообще отовсюду, где только мог. В итоге его приговорили к трем месяцам в тюрьме для
малолетних преступников в Холлесли, Саффолк. Ему тогда было 19. Как только он туда
прибыл, парень по имени Эдриан тут же потребовал у Джона долю от его доходов. Другие
ребята стояли толпой и смотрели. По опыту в «Кидлингтоне» Джон знал, что именно в такие
моменты и создается репутация, а в подобном месте нет ничего важнее. Он слушал, как
Эдриан все болтал и болтал о том, как именно Джон должен вылизывать ему задницу. «Он
не затыкался минут пять или десять, и я просто врезал ему. С такими парнями ты или
дерешься, или отдаешь им потом все, что есть».

Джона поместили в одиночку. Двадцать три часа в сутки, только кровать, унитаз, раковина и
Джон, наблюдающий за тем, как начинает рушиться его психика. «Все наши поступки
нужны только для того, чтобы отвлечь нас от самих себя, — говорит он. — И тут вдруг ты
оказываешься наедине с самим собой». Из окна своей камеры он мог видеть Северное море
вдалеке. Он писал в письмах матери и отцу о том, что его жизнь — полный провал. Он
ненавидел себя. Он смотрел на гуляющих по берегу людей и мечтал о самоубийстве. Он
отправил матери еще одно письмо, где просил у нее прощения за то, что подвел ее.

«Я и правда думала, что он меня подвел», — кивнула его мать. «Ну, на свидания ты не
приходила, так ведь? — спросил Джон, не глядя ей в глаза. — Меня это очень бесило».

«Я бы приехала, тем более что тут не так и далеко на поезде. Но Алан меня отговорил. Ему
никогда не нравилось тратить на что-то целый день, помнишь? Он вечно ворчал: „Ой, туда
так далеко ехать―».

Я спросил Джона, не больно ли ему слушать все это.

«Нет», — ответил он.

Однако у его матери слезы наворачивались на глаза.

«Это мне больно, потому что стыдно перед Джоном, — сказала она. — Я чувствую, что это я
его подвела».
Выйдя из тюрьмы, Джон встретил человека, которого все звали Буллер. Он работал в
магазине подержанной офисной мебели на Баундари-роуд в Уолтемстоу. На пару с сыном
они помогали ночным клубам и концертным площадкам с поиском охранников. Работа
вышибалой пришлась Джону по душе. Ему нравились драки. Но у Буллера имелись и другие
интересы. Однажды он попросил Джона забрать «лендровер» из Дувра и пригнать в Лондон.
За это ему заплатили 5000 фунтов. Джон не знал, что было в той машине: наркотики, оружие,
золото или что-то еще. Но он сделал все как надо, и вскоре ему начали поручать более
крупные дела.

Джон стал ощущать себя полноправным членом «фирмы» Буллера, когда тот попросил его
присутствовать в пабе для подстраховки во время встречи с авторитетом из Южного
Лондона — она вполне могла плохо закончиться. «Тебе нужно будет надеть черный костюм
и черный галстук», — велели ему. Когда Джон пришел, то не поверил своим глазам. В пабе
собралось как минимум 60 человек, одетых так же, как он. Это была открытая демонстрация
превосходства, пещерной племенной силы — и подтверждение репутации его босса.
Прибывший на встречу соперник вошел в дверь в сопровождении всего лишь шести человек.
Джон ухмыльнулся, вспомнив об этом: «До сих пор помню выражение его лица».

«Фирма», к которой присоединился Джон, контролировала торговлю наркотиками в ночных


клубах лондонского Вест-Энда. Они заставляли владельцев нанимать их людей в качестве
охранников и с их помощью следили за тем, чтобы в клубы пускали только проверенных
дилеров. Остальных держали на расстоянии угрозами и кулаками. Джон стал одним из
лучших вышибал. Он носил сделанное на заказ кожаное пальто с вшитыми в подкладку
карманами для мачете и газового пистолета, которые дополняли его «походный набор»:
стилет, кастет и бутылочку из-под лимонного сока с нашатырным спиртом. Каждый день
был наполнен насилием. Долги нужно было выбивать, а конкурирующие банды — держать в
узде. Но Джон и его дружки чувствовали себя выше не только конкурентов. «Для нас все
простые люди были идиотами, — говорит он. — Зачем работать с девяти до пяти, когда
можно зарабатывать кучу денег, не особо напрягаясь? Мы считали себя единственными
разумными людьми, а все остальные казались нам просто червями».

***

Если бы тогда вам удалось спросить Джона, почему он всем этим занимался, его ответы не
вызвали бы у вас особого сочувствия, но тем не менее показались бы как минимум
рациональными: он пытался поднять свой статус среди своих, потому что тогда ему
достались бы деньги и женщины, а того человека избил, потому что тот был наркодилером и
сбывал товар на его территории. Он хорошо относился к своей банде и их образу жизни,
позволявшему им вести роскошную жизнь и при этом не слишком много работать. И вряд ли
он сказал бы вам: «Это все оттого, что мною руководят первобытные механизмы моего эго».
Однако в каком-то смысле это был бы самый верный ответ.

Ключевые мотивы той новой жизни Джона с ее вопросами территории, иерархии, племенной
политики и кровавой битвы за статус и богатства являются самыми базовыми элементами
человеческого «я». Свыше 90% своего существования на Земле люди проводили в группах
как охотники и собиратели, и эти основные инстинкты продолжают жить в каждом из нас.
Если мы хотим понять, кто мы такие сегодня, то для начала нам следует получить хотя бы
поверхностное представление о том, какими мы были тогда. Один из способов сделать это —
сравнить наше поведение с повадками шимпанзе. У нас с ними одни предки, и 98% наших
ДНК совпадают. Наряду с бонобо они наши самые близкие родственники. Выявив общие
черты в поведении человека и шимпанзе, мы можем понять, какая часть нашего «я» живет в
нас с тех пор, когда мы еще не стояли на вершине мира.
Долго искать не придется: наши «обезьяньи» черты выявляются довольно быстро.
Оказывается, что у нас таинственным образом много общего. Как и люди, шимпанзе —
животные политические. Они живут стаями, которые похожи на те племена (хоть и меньше
их размером на 70%), в которых жили люди сотни тысяч лет назад. Это означает, что
бóльшую часть своей жизни они проводят, пытаясь управлять своей судьбой посредством
манипуляции окружающими. Они скрывают свои эмоции, чтобы добиться своей цели. Они
могут надолго затаить обиду. Они ведут мирные переговоры, сводя вместе врагов. У них есть
чувство справедливости, которое выражается в протесте, если им достается в награду
меньше пищи, чем соседу, и они склонны наказывать эгоистов.

Однако поведение, типичное для группировок, подобных той, в которой существовал Джон,
лучше всего заметно в озабоченности шимпанзе иерархией. Более слабые и молодые
шимпанзе регулярно сговариваются друг с другом — так, особи с низким статусом, работая в
команде, предпринимают серьезные и опасные попытки свергнуть лидеров. Они следят за
политическими союзами в племени: если один шимпанзе защищает другого, он будет ждать
ответной услуги в последующих конфликтах. Нарушение этого кодекса чести может
привести к кризису, который повлечет распад их коалиции. Они участвуют в политических
избиениях и убийствах, и эти акты насилия не являются результатом животной ярости — они
тщательно продуманы и спланированы заранее.

Когда же какой-то шимпанзе наконец поднимается на самый верх, он руководит племенем не


только с помощью агрессии. Ему также необходимо быть хитрым политиком. Известный
приматолог профессор Франс де Вааль отмечал, что, когда альфа-самцы добиваются своего
места на троне, они чередуют тактики поведения, и их занимают не только победы в драках и
поддержание отношений с другими сильными самцами, но и защита более слабых членов
племени от нападений: «Шимпанзе настолько быстро и умело собираются в группы, что
лидеру племени, чтобы укрепить свое положение, нужны союзники и одобрение
большинства, — пишет он. — Чтобы оставаться наверху, нужно находить баланс между
насильственным подтверждением своего доминирования, удовлетворением своих
сторонников и избеганием массовых бунтов. И если вам это кажется знакомым, то
неудивительно, ведь наша политика работает точно так же».

Описанное де Ваалем поведение «великолепного» альфа-самца по кличке Лѐйт дает нам


захватывающую возможность взглянуть на те черты, которые наши «ближайшие
родственники» считают частью своего идеального «я»: «Лѐйт пользовался популярностью у
самок, был умелым судьей в спорах, защищал обиженных и эффективно разрушал союзы
своих противников, руководствуясь тактикой „разделяй и властвуй―, популярной как у
шимпанзе, так у людей». Именно такое сочетание силы, мудрости и заботы представляет
собой тот образец лидера, который до сих пор превозносят люди.

Итак, шимпанзе и люди похожи в том, что наши модели идеального «я» во многом
совпадают, по крайней мере в общих чертах. Еще одно совпадение — озабоченность
иерархией. У человека она сохранилась, потому что в наших племенах, как и в племенах
шимпанзе, иерархии неустойчивы: главенство альфа-самца обычно длится менее пяти лет.
Это означает, что вокруг нас постоянно бурлят интриги и слухи. Готовятся заговоры и
одерживаются победы. Разыгрываются кровавые драмы. Статус представляет для нас особую
важность во многом потому, что он в любой момент может измениться.

Еще одна общая черта наших видов заключается в том, что члены одного племени
собираются в группы с целью напасть на другие племена. Антрополог Ричард Рэнгем
заметил, что шимпанзе и люди склонны к «особо жестокой смертоносной модели
межгрупповой агрессии… Из четырех тысяч видов млекопитающих и из десяти или более
миллионов видов животных такое поведение характерно только для них».

Итак, мы — племенные животные. Мы озабочены статусом и иерархией, мы предвзято


относимся к членам своей собственной группы и с предубеждением — ко всем остальным.
Это происходит само по себе. Так мы мыслим, и такие уж мы есть. Жить человеческой
жизнью — значит жить в обществе. Лабораторные эксперименты показывают, что при
встрече с незнакомым человеком люди автоматически считывают всего три вещи. Что же
наш мозг считает столь фундаментально и жизненно важным? Это возраст и пол, которые
важны для базового социального взаимодействия, а также раса, которая для этого не важна.
Установлено, что детям обычно нравятся лица тех, кто одной с ними расы, а если детям
младше шести лет показать фотографии людей другой расы в неоднозначной ситуации, они,
скорее всего, скажут, что те «какие-то нехорошие». Эра человека как охотника-собирателя
пошла на спад около 12 тысяч лет назад, но эта модель все еще живет в нашем мозге, и
несмотря на то что мы знаем о том зле, которое она в себе таит, мы все так же непоправимо
социальны и безжалостно делим мир на группы своих и чужих. И тут мы бессильны что-
либо изменить.

Влияние нашего племенного сознания обнаруживается во многих экспериментах социальных


психологов (8). Так, они выяснили, что для того, чтобы зародить в людях беспочвенное
предубеждение и предвзятость, нужно всего лишь разделить их на две группы. Тот же
эффект племенного «я» не раз испытывал на себе я сам, когда вел репортажи из разных
уголков мира: начиная с Южного Судана, охваченного гражданской войной между
племенами, когда меня похитили и едва не застрелили, и заканчивая контролируемыми
драгдилерами территориями среди холмов на окраинах города Гватемала. Там я попал в
район под названием Перония и встретился с молодым человеком по имени Риго Гарсиа.
Перония находится в «красной зоне», это территория максимальной опасности в
максимально опасном городе, который, в свою очередь, является столицей невероятно
жестокой страны (на тот момент уровень убийств там был вдвое больше, чем в Мексике).
Риго рассказал мне о своей школе и боксерском клубе, который открыли неподалеку от нее.
Атмосфера там была веселая и расслабленная. Мальчики и девочки приходили туда
заниматься спортом, кто-то по утрам, а кто-то днем. Между двумя группами возникло
дружеское соперничество, которое постепенно становилось все менее дружеским. Бравада
превратилась в угрозы. Дети стали приносить в класс биты и мачете, чтобы защищаться.
Однажды учащиеся второй смены ворвались на урок первой смены, и перепуганные учителя
заперли утреннюю группу в классе. Дети стали мастерить дома hechiza — самодельный
огнестрел из водопроводных труб или металлических стоек для телевизоров. Первая и вторая
смены превратились в банды. «Практически все парни, с которыми я ходил в школу, были
убиты, — с жутковатой невозмутимостью рассказывал Риго. — Одному из них отрезали
голову».

Такое поведение часто называют бездумным, но в каком-то смысле дело обстоит как раз
наоборот: межплеменная агрессия — совершенно естественный продукт человеческого «я».
Именно на ней строится наша личность. И именно так она работает. Слушая историю Джона,
я не мог не вспомнить, что даже в шумном головокружительном беге современной жизни и
несмотря на огромную, казалось бы, пропасть между людьми и животными, правда в том,
что мы всего лишь большие обезьяны из семейства гоминидов. Мы древние, но
современные, развитые, но примитивные. Мы — животные.

***
Работая вышибалой, Джон должен был контролировать людей. И еще ему необходимо было
контролировать свою совесть. В основном он делал это, развлекаясь: секс и наркотики
служили отличным обезболивающим, равно как и классные тачки. Он ездил на «БМВ»
седьмой серии и классическом белом «мерседесе», а жил в пентхаусе в Сент-Джонс-Вуде с
видом на крикетный стадион «Лордс». Он посещал вечеринки с шампанским и кокаином в
Ноттинг-Хилле. Куда бы он ни пришел, он мог рассчитывать на бесплатную выпивку,
уважение «коллег по цеху» и телефонные номера женщин. С такой репутацией, какую Джон
себе заработал, ему ничего не приходилось делать, женщины слетались к нему сами.
Сколько их прошло через его постель? Он потерял счет. Жизнь была прекрасна. Он
превратился в «крутого бандюгу», одного из тех, о которых рассказывал в детстве отец. Его
статус рос, и он пробивался все выше и выше, приближаясь к правящей верхушке племени.

Однажды ночью его поставили работать у входа в клуб Borderline на восточной окраине
Сохо. Место было небольшое, туда частенько захаживали знаменитости, и иногда там
устраивали закрытые вечеринки мировые звезды, такие как R.E.M. Джон тогда запал на
хостес, стоявшую на входе со списком гостей. Нередко бывало, люди утверждали, что они
есть в списке, хотя их там не было. Обычно это не вызывало проблем. До той самой ночи.

«Вас нет в списке», — сказала девушка.

«Да, но мы все равно пройдем».

«Вы не можете войти, если вас нет в списке», — настаивала девушка.

Джон посмотрел на этих двоих. Физически они не представляли для него никакой угрозы.
Один из них перехватил его взгляд и добавил:

«И ты нас не остановишь».

«Они унижали меня перед девушкой, — говорит Джон. — Она была сногсшибательной, и я
пытался с ней закрутить, и последнее, что мне нужно было… — он помотал головой. — Я
только-только заработал себе имя, и тут же на ее глазах эти два идиота меня ни во что не
ставят. Они портили мою репутацию. Поэтому я достал из-за стойки биту и отделал их. А
если говорить по правде — чуть не убил».

Самый важный урок, который Буллер преподал своему протеже, заключался в том, что
репутация — все. «Для нас это звучало так: ты делаешь это все не для того, чтобы заработать
деньги или получить женщин, ты создаешь себе имя. Таков закон иерархии в этом мире.
Если на тебя не смотрят как на самого сильного и свирепого, если ты теряешь свое
положение, то становишься никем. Но порой было очень странно. Я мог со слезами на глазах
смотреть дома сериал „Маленький домик в прериях―, а затем пойти на работу и избить кого-
то до полусмерти. Я словно жил в двух разных мирах. Помню, когда я только начинал
работать, я сидел в пабе с Буллером, и там крутился один мелкий парень, который все время
пытался получить от него работу или еще что-то, и каждый раз, когда мы здоровались, он
как бы в шутку говорил: „Привет, каланча!― Однажды я взял его за горло и предупредил:
„Если ты еще раз попытаешься унизить меня перед кем-нибудь, я тебе голову оторву―. И
тогда Буллер мне сказал: „Вот теперь ты начинаешь понимать, в чем суть―».

***

Джон, одержимый своим статусом, поддался воздействию своего племенного «я». Но в этом
смысле он совсем не одинок. Озабоченность тем, что о нас думают другие, — одна из самых
сильных навязчивых идей человечества. Дети начинают заботиться о своей репутации
примерно в возрасте пяти лет. Разумеется, в те времена, когда люди еще были охотниками-
собирателями, иметь хорошую репутацию было жизненно важно. Тех, кто плохо себя
зарекомендовал, могли с легкостью избить, убить или подвергнуть остракизму, что в тех
суровых условиях приравнивалось к смертному приговору. И даже сегодня основными
функциями нашего «я» являются поддержание интереса к тому, что о нас думают
окружающие, и стремление контролировать их мнение. В какой-то степени все мы
беспокойные и гиперактивные пиар-агенты собственного эго. Когда мы понимаем, что у нас
плохая репутация, наше «я» реагирует на это болью, злобой и отчаянием. Оно может даже
начать отвергать само себя.

Репутацию делают слухи. Именно в этих «вкусных» маленьких историях, которые мы


рассказываем друг другу, наша репутация — этот сильно упрощенный аватар,
представляющий нас в социальном мире, — обретает плоть. То, какими персонажами мы
выступаем в этих пронизанных моралью историях, автоматически распределяет нас на
героев или злодеев и в зависимости от роли в сюжете высвечивает наши недостатки или
достоинства. Мы не можем перестать сплетничать. Согласно исследованиям, слухи
занимают от 65 до 90% разговоров между людьми (9). Уже в возрасте трех лет дети
начинают транслировать окружающим свое мнение о том, кому можно, а кому нельзя
доверять. Несмотря на гендерные стереотипы, мужчины сплетничают не меньше женщин,
просто они реже это делают при них. Изучение слухов в одной из школ Белфаста показало,
что большинство из них касается людей, нарушивших какие-то нормы морали, при этом
похвалы звучали довольно редко. Один коллектив ученых даже обнаружил, что сплетни
могут влиять на наше внимание, заставляя нас пристальней приглядеться к их объекту.

Эта неистребимая склонность к сплетням — тоже наследие нашего племенного прошлого.


Профессор антропологии Робин Данбар известен своей попыткой вычислить размер
типичного для тех времен человеческого племени. «Число Данбара», как его сейчас
называют, составило чуть меньше 148. Представьте, что вы родились в племени из 148
человек. Как за всеми уследить? Как понять, кто хороший, а кто плохой, кто поделится
мясом, а кто украдет твой кусок да еще и пырнет в горло? Перемывая другим косточки, вот
как.

Но слухи и сплетни служили не только необходимой разведкой. Они также помогали


обеспечить порядок в племени. Слухи о человеке, нарушившем важные правила, вызывали
мощное возмущение у остальных членов племени (10), что, в свою очередь, могло привести
к жестокому наказанию. Такая схема поведения, разумеется, актуальна и в сегодняшний век
перфекционизма, когда слухи о других людях распространяются с невероятной скоростью,
особенно в социальных сетях и интернет-новостях, вызывая взрыв морального осуждения,
который, в свою очередь, приводит к призывам о безжалостном воздаянии и, как следствие,
ломает карьеры и судьбы. Какими бы добродетельными ни казались себе участники этих
кампаний, когда они поддаются подобному поведению, ими движут жестокие и
примитивные силы. Они воображают себя ангелами, а на самом деле ведут себя как
обезьяны.

Все это приводит нас к ключевой точке нашего путешествия. Именно в тех древних
племенах мы начинаем распознавать глубинные причины современного перфекционизма,
ведь мы стремились заработать хорошую репутацию не просто ради того, чтобы избежать
побоев и наказания. У нас были (и есть) амбиции и посерьезней. Мы также хотели получить
высокую оценку других, чтобы забраться повыше в иерархии племени. Нашей главной
целью было, пользуясь известным выражением профессора психологии Роберта Хогана,
«сойтись и обойти». Мы хотели сойтись с одноплеменниками, создав себе хорошую
репутацию, а затем использовать ее, чтобы обойти их.

Но откуда мы вообще узнали, как создать себе хорошую репутацию? Как мы поняли, какие
качества наше племя ценит, а какие презирает? Отчасти мы определяли это, слушая сплетни.
Именно из этих вызывающих возмущение историй мы узнавали, кем нам надо быть, чтобы
добиться успеха. И вот результат: с одной стороны — амбициозные «я», стремящиеся к
идеалу, а с другой — некий коллективный культурный концепт этого «идеального „я―». Вот
две отдельные друг от друга формы, которые нас интересуют.

Что собой представляло идеальное «я» и каковы были признаки «хорошего» и «плохого»
члена племени тогда, в далеком прошлом, можно выяснить, как ни безумно это звучит,
поэкспериментировав на маленьких детях. Идея в том, что все склонности и функции,
которые присущи нам от рождения, суть фундаментальные особенности личности, уходящие
корнями глубоко в историю. По словам детского психолога профессора Пола Блума, эти
черты не приобретаются через познание мира, не узнаются от матери, в школе или церкви.
Они — результат биологической эволюции.

Ученые считают, что с помощью экспериментов с детьми можно выявить общие принципы,
определяющие, что такое «хороший» и «плохой» человек. В одной серии тестов с еще не
умеющими говорить детьми разыгрывалось кукольное представление: мячик пытался влезть
на холм, добрый кубик подталкивал его сзади, а злой треугольник пытался им помешать и
скинуть вниз. Детям в возрасте 6–10 месяцев показывали представление, а потом оставляли
играть с игрушками, и почти все они тянулись к доброму бескорыстному помощнику-
кубику. «Это, — пишет Блум, — их подлинные социальные суждения».

Большое количество подобных исследований показывает (11), что когда люди говорят
«хороший», они на самом деле имеют в виду «бескорыстный». Мы отмечаем и хвалим тех,
кто жертвует собой ради других. Понятно, почему с точки зрения племени это имело смысл:
такое поведение жизненно важно при разделении ресурсов — еды, знаний, информации,
времени и заботы. Противоположное качество в данном случае, разумеется, эгоизм (12) —
черта, которую всячески осуждали, иногда с особой жестокостью.

Разумеется, эта примерная схема нашего идеального «я» не изменилась с тех пор. Нам по-
прежнему нравятся «бескорыстные» люди. Мы превозносим их в разговорах, и если
смотреть шире, то и во всей культуре. Эксперименты показали, что дети раннего возраста
естественным образом настроены на взаимообмен. Они следят за этим и знают, когда кто-то
им должен. Стремление к поддержанию справедливости обнаруживается и у четырехлеток:
когда им предлагают меньше сладкого, чем другому, они, как правило, предпочитают, чтобы
никто вообще не получил никаких сладостей, и не соглашаются на нечестную сделку. Даже в
таком возрасте мы готовы пострадать, но увидеть, как других наказывают за
несправедливость (хотя здесь есть определенная доля лукавства: при этом дети скорее были
склонны принять выгодную им сделку). Мы пытаемся контролировать чужой эгоизм и таким
образом сохранять нормальные отношения в племени. И по сей день эти племенные правила
поведения колоссально влияют на то, кто мы такие и какое хотим произвести впечатление на
других.

И все же я был озадачен. А как же Джон? В своем племени он карабкался вверх: сходился с
сообщниками и пытался их обойти, повторяя традиционную человеческую схему. Но его
едва ли можно назвать бескорыстным. Разве история Джона не является яркой
противоположностью тому, что утверждают все эти социологи?
Ответ ускользал от меня до тех пор, пока я не понял, насколько «эгоистичное» или
«бескорыстное» поведение зависит от нашего «племенного» сознания. Вспомнить, к
примеру, малышей, которые «по умолчанию» ждали, что члены их группы должны друг с
другом делиться: они не удивлялись, когда кто-то отказывался делиться с членами чужой
группы. Бескорыстные поступки обычно совершаются ради «своих» (13). С точки зрения
Джона, он самоотверженно рисковал здоровьем и свободой ради того, чтобы лучше служить
своей банде. По мнению окружения, в его действиях не было корысти. Он стремился
стать самым полезным племени человеком. Знаменитый специалист по мифам Джозеф
Кэмпбелл хорошо объяснил этот принцип: «Назовете ли вы человека героем или чудовищем,
напрямую зависит от того, на чем в данный момент сфокусировано ваше сознание. Немец,
сражавшийся во Второй мировой войне, такой же герой, как и американец, которого послали
его убить».

Таким образом, мы возвращаемся к вопросу о племени и нашей к нему принадлежности.


Когда мы чувствуем потребность стать идеальными, во многом именно наше общество
определяет для нас этот самый «идеал». В том числе он передается через сплетни, которые
часто рассказывают о нарушителях табу. Именно из-за наших племенных корней все люди
одинаково разделяют представление о том, что хороший человек — это бескорыстный
человек.

Все это основа основ. Пусть сегодня мы не живем в племенах в буквальном смысле слова, но
психологически мало что изменилось. Мы все — члены пересекающихся сообществ. К
примеру, мы можем выделять «негров» и «азиатов», «беби-бумеров» и «миллениалов»,
«городских» и «деревенских», приверженцев iOS или Android. И теперь слухи и сплетни
являются не единственным источником информации, какими людьми нам нужно быть для
того, чтобы сходиться с другими и обходить их. Мы погружены в культуру, и подобные
уроки преподаются нам через газеты, фильмы, книги и интернет. Часто исход подобных
историй поразительно напоминает древние сюжеты об опасных приключениях: героев (и
даже актеров, которые их играют) восхваляют и возвышают, в то время как тех, кто
нарушает правила, наказывают — физически или морально. Большинство людей хотят,
чтобы их считали героями. Другими словами, мы надеемся, что истории, которыми каждый
день стремительно обменивается наше племя, будут выставлять нас в хорошем свете.

Что касается репутации, то здесь есть еще одно важное замечание. Люди — существа,
обладающие самосознанием. Мы постоянно смотрим на себя со стороны, оцениваем себя
одновременно с тем, как окружающие оценивают нас. И если мы ловим себя на том, что
наше поведение явно «эгоистично», наше сознание подает нам сигнал тревоги, который мы
называем «чувство вины». Мы начинаем испытывать его еще до того, как нам исполнится
год. Оно вызывает дискомфорт, поскольку нам нравится думать, что мы хорошие люди, те
самые идеальные «я», заслуживающие оказаться на вершине племени. И всякий, кто когда-
либо страдал от болезненного перфекционизма, подтвердит, что мы пытаемся создать себе
хорошую репутацию не только среди окружающих, но и внутри себя.

Джону он напоминал итальяшку. Мерфи. Ирландский хрыч. Хромой, с жирными волосами.


Трепач. Из кожи вон лез, стараясь казаться авторитетом, хотя был всего-навсего мелким
угонщиком и дилером. Просто крыса. Джон же, как знали все посетители паба «Оливер
Твист» в районе Лейтонстоун, считался одним из самых опасных преступников Лондона. Он
как раз купил сигареты в автомате и на ходу случайно задел плечом Мерфи. В баре Джон
открыл пачку, болтая с владельцем о последних новостях. На дворе был 1991 год, конец
войны в Персидском заливе. Мерфи подошел и встал позади него.

«Когда задел кого-то, нужно извиниться».


Джон обернулся.

Сраная крыса.

«Что ты сказал?»

Итальяшка херов.

«Ты чѐ, — не унимался Мерфи, — тупой, да еще и глухой?»

Джон хватает Мерфи за горло, швыряет на пол и впечатывает кулак ему в голову — снова и
снова. Вот Мерфи борется с ним на полу. А затем на рубашке Джона расплывается большое
пятно — его ударили ножом. Затем у Джона начало покалывать внизу спины. Он поднимает
голову. Над ним стоит дружок Мерфи, держа в руках строительный нож. Это он его порезал.

Жена владельца бара перевязала Джону раны после того, как те двое сбежали.

«Тебе надо в больницу», — сказала она.

«Ни за что».

Он позвонил своему приятелю Филу. «Быстро приезжай. Ствол захвати». Фил привез
револьвер 38-го калибра. Они поехали на квартиру Мерфи, выбили дверь и обнаружили там
его жену и троих детей, которые смотрели телевизор. Джон наставил оружие на женщину.
Она взмолилась: «Я не видела его!» Они прождали снаружи три часа. Мерфи не появился. На
следующий день они искали его в отеле Beaumont, где он иногда работал. Снова напрасно.
Они расспросили местных наркодилеров — ничего.

Наконец, почти год спустя — наводка: Мерфи иногда забирает сына из школы. Джон ждал
его там несколько дней. Где же эта чертова крыса? И вдруг он появился вместе со своим
шестилетним сыном. «Мерфи! — заорал Джон. — Помнишь меня?» Джон сбил ирландца с
ног одним ударом. Он зажал ему горло коленом и стал бить по лицу. На глазах кричащих
детей и родителей он схватил голову Мерфи за уши и стал бить его затылком об асфальт.

«Вы его убьете!» — сказал кто-то.

Джон отпустил его. «Еще раз тебя увижу — убью!»

Несколько дней спустя, когда Джон отмечал крупную наркосделку в пабе Beaumont Arms на
Кэтфорд-стрит, к нему подошел отец Мерфи. Ему было за шестьдесят, и он был очень зол.
«Ты нанес травму моему внуку, когда избивал отца у него на глазах». Джон схватил пивной
стакан и ударил им старика в лицо. Брат Мерфи бросился на защиту отца. Джон порезал его
стилетом и разбил бутылку о его голову. Потом оглядел притихших посетителей. «Ну,
давайте же!» Какой-то толстяк двинулся в его сторону: «Мне плевать, кто ты, но нельзя бить
шестидесятилетнего старика стаканом по лицу!» Джон оказался в меньшинстве. Он вышел
из паба, переоделся и позвонил двум дружкам. Те приехали с клюшками для гольфа. Джон
избил толстяка до потери сознания и оставил его лежать на бильярдном столе. Затем разнес
паб и пригрозил хозяину, что убьет его, если тот вызовет полицию.

Несколько недель спустя, на выходе из клуба Nightingales в Вест-Энде, Джон ударил одного
из посетителей кастетом, а затем смотрел, как из его головы на асфальт брызнул кровавый
фонтан. «Ты, наверное, его прикончил, — с досадой буркнул Буллер, когда вез его домой. —
Тебе надо успокоиться». Джон сидел один в своей квартире на Бомонт-роуд в Лейтоне с
косяком и банкой пива. На стене висели мечи, на полу валялись коробки из-под пиццы и
порножурналы. Комната была выкрашена в черный. Буллер прав, он действительно стал
какой-то дерганый в последнее время. Надо бы успокоиться. Если тот мужик и правда умер,
ему светит десять лет за убийство. Джон решил, что недельный отпуск не помешает.

Пока он размышлял о делах, за несколько миль от его квартиры, на Кэпворт-стрит его мать
читала девятидневную молитву святому апостолу Иуде, покровителю безнадежных дел,
умоляя забрать ее сына. «Я просила его замолвить за меня словечко перед Богом, —
объяснила она. — Я сказала: „Я молилась на протяжении всей его жизни, но он так и не
изменился. Забирай его, потому что с меня хватит. Он — настоящее зло―».

Около девяти вечера Джон услышал голос. Тот перечислял все дурные проступки, которые
он совершил. Насилие, женщины, наркотики, предательства. «Такова твоя жизнь, — сказал
голос. — И таковы твои деяния». Джон подумал, что это телевизор. Но откуда там все это
знают?

Он выключил телевизор.

Но голос остался и продолжал перечислять его грехи «один за другим, и он говорил до тех
пор, пока я всем своим нутром не ощутил себя проклятым». Тогда он осознал, что это за
голос и о чем он говорит.

Его отправят в ад.

Джон выбежал из квартиры на улицу, упал на колени и прочел первую в своей жизни
молитву: «Помоги мне!» — и почувствовал, как его осеняет блаженное чудо, мерцающий
золотой свет откровения. «Это был самый крутой кайф в моей жизни», — сказал он.

«Что, даже лучше, чем крэк?» — спросил я.

«И рядом не стоял».

Поздно ночью он появился на пороге дома своей матери. «Мама, — сказал он, — у меня кое-
что случилось».

«Что?»

«Я обрел Бога».

Она изумленно посмотрела на него.

«Обрел Бога? — переспросила она. — В час ночи?»

Мать разрешила Джону остаться у нее. Алан, с которым она жила, дал ему Библию. Лежа в
постели, Джон прочел притчу о блудном сыне. Сыне, который бродил по свету, грешил, а
затем вернулся домой… Это был он. Джон рыдал. Та ночь была полна сверхъестественных
знамений. Вокруг него раздавались адские звуки: удары, грохот и завывания. «Это было
очень жутко», — рассказывал он мне. Когда, наконец, наступило утро, Алан, который тоже
слышал шум, сказал ему: «Этой ночью дьявол был очень зол на тебя».

Джон спросил его, где можно анонимно исповедаться.


«В Вестминстерском соборе», — ответил Алан.

Джон доехал туда на метро, встал в очередь за одной из монахинь и, наконец, оказавшись в
безопасной тени исповедальни, начал перечислять свои самые страшные поступки, о
которых мог вспомнить.

«Какие молитвы ты знаешь?» — спросил его священник, когда Джон закончил.

«Я знаю Отче наш».

«Что ж, тогда прочти Отче наш, — ответил священник. — Добро пожаловать домой».

Когда Джон вышел из собора, ему хотелось танцевать. Несколько недель спустя он прошел
через полную исповедь у священника в Эйлсфордском монастыре в Кенте. Она длилась
несколько часов. Он исповедовался все чаще и чаще, однажды пройдя через четыре исповеди
за день. Он стал искупать вину наказаниями: добровольно лишал себя сна, не ел по
нескольку дней, проходил босиком несколько миль до церкви по улицам Ист-Энда. Но,
несмотря на все чудо и мощь его преображения, в его новом мире были вещи, которые его
смущали. Например, как так получилось, что католическая церковь столь богата, когда
кругом столько бедняков? И почему Папа Римский ведет себя как глава какого-то
влиятельного племени? Будто король?

Джон старался спрятать все эти вопросы в дальний угол своего сознания. У него сейчас
хватало других целей. Ему нужно было измениться. Стать лучше. Теперь он понял, каким
был эгоистом. В своих молитвах он говорил: «Раньше я только и делал, что брал. Теперь я
хочу отдавать».

***

Часто говорят, что наше «я» — это «история». Если так, то во время той «ночи дьявола»
«история» Джона была поразительным образом переписана, из жестокого гангстера он
превратился в благочестивого католика. В событиях той странной ночи кроются важные
подсказки, которые помогут нам понять не только строение личности, но и какие события и
механизмы способны привести к ее полному краху.

Если мы хотим понять, что случилось с Джоном, нам для начала нужно рассмотреть всего
один аспект того значения, которое психологи и неврологи вкладывают в понятие личности
как «истории». Это позволит нам раскрыть одну важную и пугающую вещь о человеческом
«я»: оно формируется для того, чтобы рассказать нам, кто мы, но его рассказ — ложь.

Задумайтесь на минуту, что значит быть мыслящим человеком. В сущности, это


предполагает четыре типа переживаний. Во-первых, сигналы от органов чувств: картинки,
звуки, запахи, вкусы, тактильные ощущения на коже. Во-вторых, способность совершать
воображаемые путешествия: разум может вызывать образы из прошлого, предполагаемого
будущего или из ваших фантазий. В-третьих, есть эмоциональный опыт — этот вечно
бурлящий океан страха, волнения, любви, желания, ненависти и прочего, который
колышется под нашими повседневными делами. И наконец, есть внутренний монолог —
словоохотливый голос, который ведет свой рассказ, интерпретируя все, что с вами
происходит, обсуждает и строит теории, никогда не замолкая.

Теперь вспомним «ночь дьявола». Из чего складывается опыт, пережитый Джоном? Во-
первых, он услышал бесплотный голос. Во-вторых, он вспомнил о Боге, дьяволе, вечных
муках и прощении, о которых ему было известно из западной христианской культуры. В-
третьих, он испытал ужас. И наконец, самое главное — его внутренний голос связал
разрозненный опыт Джона воедино и превратил его в поучительную историю, придавшую
смысл всему происходящему. Он сказал: «Этот ужасный голос, который ты слышишь, —
голос Сатаны. Это значит, что ты отправишься в ад. Но не бойся, ты знаешь, что тебе делать:
ты должен молить Бога о прощении». Джон верит — то, что случилось с ним в ту ночь, было
явлением дьявола. Но, с моей точки зрения, это больше похоже на короткий психотический
эпизод, и от полного и долговременного краха личности его уберег именно голос в голове,
который помог ему сохранить контроль над ситуацией, объясняя, что происходит и как
поступать дальше. Внутренний голос Джона увел его от безумия — связывая все воедино и
уберегая хозяина. Нейробиологи дали имя этому голосу — иногда они называют его
«интерпретатором левого полушария». Если эго есть «история», то вот вам ее изворотливый
автор.

Причудливые механизмы работы интерпретатора «я» впервые были обнаружены в 1980-е


годы командой ученых (14), в которой работал специалист по когнитивной нейробиологии
Майкл Газзанига. Они придумали гениальный способ обмануть интерпретатора. Они
изучили больных эпилепсией, которым сделали операцию по разделению полушарий. Чтобы
предотвратить большие судорожные припадки, им разрезали перемычки, соединяющие два
полушария головного мозга. Поразительно, но эти операции давали эффект: пациенты
смогли жить вполне обычной жизнью. Но поскольку их мозг был разделен надвое, а большая
часть словесных и речевых механизмов, на которые опирается интерпретатор, находится
в левом полушарии, ученые поняли, что можно внедрять различные идеи сразу в правое
полушарие пациентов, так что внутренний голос их не обнаружит. А если он о них не знает,
то и сказать об этом не может.

Устроен эксперимент был следующим образом: картинки и видеоизображения помещались


под определенным углом в поле зрения левого глаза пациента, и они, благодаря устройству
нашего мозга, отправлялись сразу в правое полушарие. Но поскольку внутреннего голоса в
правом полушарии не было, он не мог сообщить пациенту: «Здесь изображена курица», так
что пациент вообще не осознавал, что ему что-то показали. Когда правому полушарию
мужчины показывали, например, фотографию шляпы, он решительно утверждал, что ничего
не видел, — а затем с испугом наблюдал, как его левая рука (которая, разумеется,
управляется правым полушарием) сама по себе внезапно показывала на шляпу. Это чистая
правда.

В одном из тестов правому полушарию женщины показали жуткий фильм о человеке,


которого толкнули в огонь. Все, что она испытала, помимо смутного видения какой-то
вспышки, — это неожиданное чувство страха. «Не знаю почему, но мне как-то страшно, —
рассказывала она ученым. — Я какая-то взвинченная. Может быть, мне не нравится эта
комната. Или не нравитесь вы. Вы заставляете меня нервничать, — она повернулась к
ассистенту: — Я знаю, что мне нравится доктор Газзанига, но сейчас я боюсь его». Ее
интерпретатор, не зная, что именно фильм стал причиной ее страха, начал искать в
окружающей обстановке первый попавшийся предмет, который бы его объяснил, и
представил это объяснение как факт: «Это Газзанига, это он тебя пугает», — говорит он. И
пациентка восприняла эту неправду как истину. «Интерпретатор стремится искать
объяснения происходящих событий, — пишет ученый. — Ему подойдет первое же
правдоподобное объяснение». Вместе с коллегами, которые называли такие разъяснения
«конфабуляциями», он снова и снова демонстрировал это явление. Когда «немому» правому
полушарию пациента знаком приказали идти, он послушно встал и пошел на кухню, а когда
его спросили, почему он так сделал, он выдал ложное объяснение: «Потому что я захотел
пить». Когда женщине показали изображение сексапильной красотки, она хихикнула, но
когда ее спросили, почему она так сделала, она сказала ученым, что у них «смешные
приборы».

Тут важно помнить, что все пациенты делали эти ошибки вовсе не потому, что были
«умалишенными». Единственное, что позволило хирургическое вмешательство, — это
раскрыть Газзаниге работу интерпретатора. Неприятная же правда состоит в том, что у всех
нас есть интерпретатор, который объясняет нам нашу жизнь. Но его объяснение — всего
лишь догадки. Мы постоянно придумываем воспоминания. Мы существуем в этом мире,
делаем, чувствуем, говорим что-то, исходя из множества подсознательных причин, а в это
время специальная часть нашего мозга постоянно стремится создать правдоподобную
историю того, что мы хотим делать и почему. Однако у этого голоса нет прямого доступа к
реальным причинам наших действий. Он не знает, почему мы чувствуем то, что чувствуем, и
делаем то, что делаем. Он все придумывает.

Этими экспериментами дело не ограничилось — исследование за исследованием показывало,


что у людей с неразделенным мозгом тоже случаются каждодневные конфабуляции. Вот мой
любимый случай: участникам эксперимента показывали две фотографии людей
противоположного пола и просили выбрать того, кто им больше нравится. Затем фотографии
переворачивали лицом вниз, ловким трюком меняли местами и показывали снова. Как это ни
удивительно, но только 17% участников замечали подмену. Остальные же, когда их просили
объяснить, почему они считают именно этого человека более привлекательным, с
энтузиазмом перечисляли все причины, хотя на самом деле описывали не того человека.

Наш мозг изобретает подобные истории, потому что хочет вселить в нас уверенность, будто
мы сами контролируем наши мысли, чувства и поведение. Догадки, которые строит
интерпретатор, могут оказаться как верными, так и с тем же успехом ложными. «Когда мы
беремся объяснять свои поступки, у нас в голове всегда возникают истории, выдуманные
задним числом, с использованием запоздалых наблюдений, без доступа к бессознательным
процессам», — пишет Газзанига. Любые неудобные факты, не вписывающиеся в историю
интерпретатора, игнорируются или подавляются. «Мало того, наш левый мозг немного
жульничает, стараясь подогнать данные под правдоподобный рассказ. И только когда
история слишком сильно отклоняется от фактов, правое полушарие сдерживает левое. Все
подобные объяснения строятся на том, что попадает в наше сознание, но в действительности
поступки и чувства случаются прежде, чем мы их осознаѐм, и большинство из них —
результат бессознательных процессов, которые никогда не будут упомянуты в наших
историях. Таким образом, слушать, как люди объясняют свое поведение, интересно, а в
случае политиков даже забавно, но зачастую это пустая трата времени».

Если все вышеперечисленное верно, это приводит нас к тревожному выводу. Представьте на
секунду такую модель функционирования человека: вы зомби, ваше поведение
автоматическое, иногда хаотичное, и единственная причина, по которой вам кажется, будто
бы вы контролируете свое поведение, — лживый голос в вашей голове, объясняющий вам,
кто вы есть. Когда вы совершаете какой-то поступок, например решаете, кто вам нравится,
или избиваете кого-то до смерти на улице у лондонского ночного клуба, этот тихий голос в
вашей голове уверяет вас, что ваши действия были результатом осознанного решения,
которое приняли вы сами, а затем выдвигает вам причины правильности такого поступка. Но
на самом деле вы всего лишь зомби, лишенный свободы воли, которого обманом заставили
поверить, будто он может делать осознанный выбор. Не кажется ли это странным?

Пожалуй, да. Однако большинство ученых считают, что это правда. Печальный факт состоит
в том, что совершаемые нами поступки частично или полностью (тут нет единого мнения)
контролируются нашим бессознательным. «Если вы столько же времени, сколько я,
посвятите размышлениям о том, насколько наш мозг, гормоны, гены, эволюция, детство и
внутриутробное развитие и так далее связаны с нашим поведением, — пишет нейробиолог
профессор Роберт Сапольски, — вам тоже покажется, что говорить о существовании
свободы выбора просто невозможно». Большинство же специалистов, утверждающих, что у
нас все-таки есть свобода воли (15), полагают, что ее влияние ограничено, второстепенно
или условно. Иллюзия обладания ею в том виде, в каком мы ее себе представляем, является,
возможно, самой важной и самой изощренной проделкой нашего «я».

Конфабуляция, родившаяся в голове Джона в ту «ночь дьявола», проливает свет на две вещи,
важные для нашего путешествия. Первая — осознание того, насколько наше «я» является
«историей». Оно трансформирует хаос внешнего и внутреннего мира в максимально
упорядоченный нарратив, который, если мы психически здоровы, призван убедить нас в том,
что мы контролируем ситуацию и все хорошо. Для человека, который борется с
перфекционизмом, этот голос, разумеется, иногда оказывается скорее врагом, нежели
другом: «Ты тревожишься и грустишь, поскольку ты недостаточно хорош, ты неудачник, ты
придурок, ты толстый и уродливый, таким и останешься». Эти процессы составления
историй универсальны. Мозг каждого человека устроен так вследствие особенностей
эволюции.

Однако в ситуации с Джоном кроется еще одна важная подсказка, которая приводит нас к
следующему этапу нашего путешествия. В ту «дьявольскую» ночь сознание Джона
выхватило историю, сформировавшую структуру его новой жизни, из его культуры. Он
воспитывался в христианской стране матерью-католичкой, и образ его будущей жизни, как и
его новая идентичность, берет начало именно из этих источников. Его «я» отобрало истории
из его культурного наследия и перестроило себя в соответствии с их сюжетом. Все это
намекает нам, насколько невероятной властью обладают над нами культура и истории,
которыми она нас окружает. Также это позволяет предположить, что «я» и «культура» все же
не являются такими уж отдельными друг от друга.

***

«В жизни, если ты все контролируешь, то кажется, что никто тебе не навредит, — объяснял
мне Джон. — Если я ощущал, что не контролирую происходящее, то от страха впадал в
ярость. И ярость давала мне власть над ситуацией, потому что тогда люди не могли мне
навредить». Если Джон и нашел свое счастье, то причина этому, пусть и частичная,
заключается в том, что он доверил власть над своей жизнью Богу. «Одна из самых больших
перемен в том, что я больше не боюсь, — продолжал он. — Чем больше ты чувствуешь связь
с Богом, тем меньше боишься. Чем меньше я теперь пытаюсь контролировать свою жизнь и
чем больше доверяю ее Богу, тем более умиротворенным и терпеливым я себя чувствую».

Прежде чем попрощаться с ним и его матерью, мне хотелось получить какое-то
представление о том, насколько сильно Джон изменился на самом деле. Была ли
произошедшая метаморфоза реальной или это просто еще одна история, которую мозг
Джона создал для него. «Я не идеален, — говорит он. — Иногда я все еще веду себя как
ужасный эгоист. Я похотлив. До сих пор легко завожусь. — Он на секунду задумался. —
Определенно, все дело в злости. Если я чувствую, что не могу до кого-то достучаться, с ее
помощью я пытаюсь обрести контроль над ситуацией и заставить этих людей принять мою
точку зрения. — Он подумал еще немного. — Ну и если на моих глазах кто-то обижает кого-
то или ругается в присутствии женщины, и все такое. — Он взглянул на мать. — Помнишь
случай около года назад, когда тот парень в тебя плюнул?»

«Хорошо хоть окно в машине было закрыто», — ответила она.


«Что случилось?» — спросил я.

«Какой-то парень плюнул в мою мать, пока я стоял перед светофором».

«И что ты сделал?»

«Вышел из машины и врезал ему, — ответил он. — Он отлетел вместе с телефоном прямо на
дорогу».

«Но у тебя не было ощущения потери контроля?»

«Совсем нет. До того как я обрел Христа, я бы серьезно его уделал. Я бы не смог
остановиться».

Книга вторая
Совершенствуемое «я»
Обычно все начиналось, когда я проходил мимо припаркованной машины. Я замечал свое
отражение в стеклах и нечто ужасное, торчащее из-под рубашки. Да нет, уверял я себя. Это
лишь искажение. Это все из-за форм автомобилей, так ведь? У них же покатые стекла.
Сначала я видел это в окне фургона, затем в витрине агентства по недвижимости, потом —
большого супермаркета и, наконец, если мне хотелось совсем уж абсолютной точности, в
витрине фирменного магазина Apple, где я тайком смотрел на свое отражение и каждый раз с
растущим чувством отчаяния изучал собственную фигуру. К тому этапу я уже пережил две
недели отрицания: «Живот раздулся от голода»; «Живот такой большой, потому что я только
что поел»; «Брюки снова сели после сушки». Я начал скрещивать руки в компании стройных
коллег, втягивать живот на камеру и в присутствии молодых людей. Самыми опасными были
моменты наготы: раздеваясь перед сном, я неотрывно смотрел на занавески. Вскоре я
садился на новую диету и мучил себя три месяца. А затем — все сначала.

Теперь я не так часто соблюдаю диеты. (На самом деле прямо сейчас, когда я пишу эти
строки, я приговорил уже половину своей утренней порции Huel [7], рекламируемого в
качестве полноценного «человеческого топлива» и, несомненно, являющегося выдающимся
продуктом нашей эпохи перфекционизма.) Стараясь съедать поменьше своего любимого
фастфуда, я одновременно пытаюсь смириться с тем фактом, что мне уже не двадцать три. Я
говорю себе, что мне уже сорок и я имею право на небольшой живот. Я в самом деле в это
верю. Но вот ощущения твердят мне обратное. Слишком часто я хватаю себя за складки
живота, выступающие из-под пояса, и утягиваю их. Фартук из жира под моей рубашкой —
это даже не часть тела, а скорее материализовавшийся психический изъян — стыд, к
которому можно прикоснуться. Мой вес красноречиво твердит, что я люблю проводить
уикенд на диване, окруженный коробками из-под пиццы, с отрыжкой и сальными пальцами.
Что я взрослый мужчина, которому впору носить подгузник. Моя фигура провоцирует
чувство вины за мое нравственное падение.

Это странное убеждение, будто бы внешность и нравственность напрямую связаны,


настолько глубоко засело у меня в голове, что я согласен с ним даже на эмоциональном
уровне. Я верю в него настолько сильно, что никакие увещевания разума не могут убедить
меня в том, что все это глупости. Однако это часть культурного договора. Мы сами же его и
породили. Специалист по классической филологии из Королевского колледжа в Лондоне,
доктор Майкл Сквайр, однажды рассказал мне: «Древние греки верили, что внешняя красота
напрямую связана с красотой духовной, а уродливость приравнивалась к безнравственности.
Они называли это словом „калокагатия― (kalokagathia, kalos — прекрасный, kai — союз «и»,
agathos — хороший). Мысль, что тело важно для понимания, кто стоит перед тобой, все еще
явственно ощущается в нашем обществе», — продолжал он. Антиковед Вернер Ягер писал,
что калокагатия зародилась в раннем аристократическом обществе Греции, для которого она
была «идеалом человеческого совершенства, к которому постоянно стремилась вся элита
нации». Со мной произошло примерно то же самое, что и с Джоном Придмором, чье
сознание создало для себя образ того, кем он был и кем «он должен был стать» под
влиянием общества.

Странно и сложно принять мысль, что наш образ самих себя, который мы так интимно
ощущаем, в большой степени создан под влиянием мыслей и переживаний давно умерших
людей. Это как оторвать кусок собственного лица и осознать, что он принадлежит кому-то
другому. По словам профессора социологии Джона Хьюитта, одна из причин, по которой
нам так трудно с этим смириться, заключается в том, что в последнее столетие наши
определения личности и мотивов ее поведения в основном вытекают из психологии. «Мозг и
психология важны, — сказал он мне, — но они не проливают свет на те многие моменты,
которые могут быть объяснены культурой и обществом». Так в какой же мере нас формирует
культура? «Можно сказать, что в определенном смысле наша личность на 90% определяется
культурой».

Поразительно, но первоначальное влияние культуры на личность можно проследить еще в


мозге младенца. Несмотря на то что рождаемся мы с набором нейронов, которого почти
наверняка хватит на всю оставшуюся жизнь, вес мозга ребенка увеличивается больше чем на
30% в первые пятнадцать месяцев жизни. Если такой резкий рост не обусловлен
производством новых клеток мозга, тогда в чем же причина? Его бóльшая часть приходится
на новые связи, или синапсы, которые образуются между клетками. К двум годам
человеческий мозг сгенерирует сто триллионов синапсов, что примерно в два раза больше,
чем за взрослую жизнь. Избыточная функциональность мозга в этот период настолько
велика, что у детей вырабатываются невероятные познавательные способности, недоступные
взрослым. Дети в возрасте шести месяцев могут различать лица людей других рас настолько
легко, что мы даже начинаем волноваться, а не расисты ли мы. Они могут различать даже
морды обезьян. Дети могут слышать тоны в иностранных языках, которые неспособны
распознать их родители. Считается также, что дети испытывают синестезию — явление, при
котором чувства смешиваются: цвета приобретают вкус и звучание и тому подобное.

А затем начинается отбраковка. Связи начинают погибать со скоростью до 100 тысяч в


секунду. Считается, что таким образом мозг подстраивается под окружающий мир.
Огромное количество связей означает, что мозг готов справляться с большим набором
потенциальных ситуаций. А затем, если связи между нейронами не задействуются, они
исчезают. Это называется «нейрональным прунингом» (или сокращением избыточных
синапсов в нейронных сетях). Данный процесс подобен работе скульптора, вырезающего
лицо из куска мрамора. Важно не то, что добавили, — а то, что осталось. Что осталось — это
и есть мы.

На момент рождения мозг уже готов встретить целый мир, ну или, по крайней мере, какой-то
из миров. Он спешит поприветствовать его, познать, а затем упрощается, чтобы
подстроиться под ту культуру, в которой он оказался. Больше всего окружение на нас влияет
в детстве и юности, пока наш мозг наиболее способен к развитию и изменению. Наши гены
играют большую роль в первоначальном развитии мозга. «Однако геном не определяет
конечное состояние мозга, — рассказывает мне профессор Джонатан Хайдт. — Он лишь
определяет стартовые условия. Это что-то вроде первичного вектора, черновика сознания.
Но по мере взросления наш мозг готовится воспринимать различную информацию из
окружающего мира. И он растет, впитывая эту информацию».

Люди издавна спорят, что важнее для формирования личности — гены или среда. В ходе
крупного исследования ученые из Квинсленда объединили результаты 2748 научных работ и
сделали вывод, что средняя вариация между всеми человеческими чертами и болезнями на
49% вызвана генетическими факторами, а на 51% — факторами окружающей среды. Один из
авторов, Бебен Беньямин, добавил, что, по всей видимости, среда играет большую роль,
нежели установки, связанные с «общественными ценностями и взглядами».

Вместе с тем в наши дни известно, что природа и воспитание не противостоят друг другу в
стремлении подчинить себе человеческий разум и тело. «Двадцать пять лет тому назад, когда
я была студенткой, влияние генов и воздействие окружения воспринимались как две разные
вещи, влияющие на наше развитие, — рассказала мне профессор нейробиологии Софи
Скотт. — Теперь мы понимаем, что все гораздо сложнее, и это не просто ложка генетики тут
и щепотка среды там». Это отношения симбиоза. Природа и воспитание не соперничают
между собой — напротив, между ними есть сговор. Однако это не значит, что мы можем
оставить в стороне вопрос о том, как именно окружение меняет нас. «У нас хорошо
получается создавать генетические модели, так как у нас есть масса соображений о работе
генов, — рассказал мне профессор и психолог Крис Макманус. — Но у нас не получается
создать аналогичную модель влияния среды. У нас почти нет информации о том, как среда в
действительности влияет на что-либо».

В широкий термин «среда» входит и индивидуальный опыт. Все, что мы переживаем (то есть
отнюдь не только травмирующие события), явно влияет на то, как складывается наша жизнь.
Но, как демонстрирует пример Джона Придмора с его теорией о том, как развод родителей
повлиял на его личность, мы нередко осознаем эти последствия. Распространение
психотерапии приучило нас к тому, что наши «левополушарные интерпретаторы» сшивают
элементы нашего опыта в сюжетную линию нашей жизни.

Влияние культуры на личность более коварно. Мы подвержены ему с самых разных сторон.
Это семья, с которой мы разделяем общие ценности и убеждения в период взросления;
друзья и знакомые (особенно в юности); а также наша «социальная категория» —
совокупность пола, класса, расы и прочего, — чьи культурные нормы мы склонны
принимать. На нас также влияет то, что мы обычно имеем в виду, когда говорим о
«культуре», — церковь, кино, социальные сети, телевидение, книги, газеты. Культуру можно
представить себе как набор указаний, как компьютерный код, который окружает и наполняет
нас. Культура диктует нам, каким должен быть человек: как он должен выглядеть, вести себя
и чего должен хотеть. Мы усваиваем эти правила, а затем начинаем придерживаться их,
словно это законы мироздания. Когда я чувствую отвращение к себе из-за того, что мой
живот далек от «идеального», во мне говорит культура. Я впитал ее в себя. Она внутри меня.
В значительной степени она контролирует меня, словно паразит, который укоряет меня
каждый раз, когда я слишком далеко отклоняюсь от общепринятых норм.

Одновременно удивительно и печально, насколько физические идеалы Древней Греции


похожи на современные. В самом деле, фигуры Геракла и Адониса, созданные 2500 лет
назад, замечательно уместились бы на обложке следующего номера Men’s Health — на месте
даже косые мышцы пресса. Но стоит только выйти наружу из пузыря западной культуры, и
все кардинально меняется. Профессор Софи Скотт рассказала мне о своей подруге, которая
ездила в Танзанию для сбора данных. «Полнота там признак статуса, — рассказывала она. —
Там люди критиковали ее из-за потери веса, а когда она вернулась в Британию, все вокруг
восхищались: „Боже мой, да ты прекрасно выглядишь! Ты так похудела!― Безумно сложно
перестать думать о себе в рамках привитых тебе с детства стандартов».

Однако культура затрагивает и гораздо более глубокие слои, в чем убедилась Софи, когда
отправилась со своей нейробиологической лабораторией на север Намибии, чтобы
познакомиться с народом химба. «Они живут как в каменном веке, — объясняет она. — Они
не испорчены нашей культурой, и именно поэтому я хотела с ними поработать». Команда
Софи намеренно задумала очень простое исследование. Людям химба давали прослушать
два звука, а после еще один — третий. Затем их спрашивали, какой из первых двух звуков
выражал ту же эмоцию, что и третий. «Как только дело дошло до этого вопроса, нам
пришлось переделать все наши тесты, — рассказала она. — Они понятия не имели, чего мы
от них хотели. Тогда-то до нас и начало доходить, что в Великобритании бóльшую часть
экспериментов мы проводим с участием людей, получивших обязательное образование. Мы
все учились удерживать информацию в кратковременной памяти, думать над ней, управлять
ею, реагировать на нее. И знаете что? Химба умеют многое из того, что не получается у нас».
Например, дети в Танзании умеет ориентироваться на местности, которая показалась бы
жителю Запада абсолютно безликой, а еще у них значительно лучше развита
пространственная память. «Никто не учил их этому. Сама среда вынудила их научиться».

Оказывается, у нашей одержимости юностью тоже есть культурные корни. Софи объяснила
мне суть их научной работы, которая показывает, что в ответ на просьбу рассказать о своей
жизни люди, как правило, не говорят о каких-либо случайных событиях. Напротив, они в
основном вспоминают свою молодость. «Считается, что мозг в молодости работает иначе и
сохраняет больше воспоминаний, — говорит Софи. — Это одно объяснение. Но недавно кто-
то провел эксперимент, где этот вопрос задавался не пожилым людям, а детям и подросткам
в возрасте от десяти до восемнадцати лет. Как выяснилось, они говорят то же самое. Они
описывают то, что произойдет с ними в молодости! Таким образом, в нашей культуре
превосходно быть молодым».

Опыт Джона Придмора показал нам, что у всех людей есть похожие черты вне зависимости
от происхождения: мы склонны объединяться в группы; мы сплетничаем, возмущаемся и
наказываем ради поддержания общественного порядка; мы ценим самоотверженность и
ненавидим эгоизм; мы стремимся понравиться, чтобы добиться престижа и повысить свой
социальный статус; наш мозг «рассказывает истории» на пару с соавтором-комментатором и,
если все работает как надо, дает нам чувство контроля над собой и окружающим миром. Это
самые древние составляющие нашего «я». Но над всеми этими рычагами и тягами основного
механизма человека лежат бесконечные слои замысловатых шестеренок, колесиков и
пружин — все изобилие и все детали, из которых состоит наша индивидуальность. И
большая часть этих слоев создается культурой.

Считается, что человек стал культурным животным около 45 тысяч лет назад. Но если вы,
как и Джон, родились на Западе, большинство ваших наиболее важных шестеренок,
колесиков и пружин сформировались примерно 2500 лет назад на фоне захватывающих
событий и впечатляющих красот Средиземноморья.

***

Наша культурная колыбель могла быть сущим адом для тех, кто пытался в ней выжить. Не
считая отдаленных равнин на севере, лишь пятая часть территории Древней Греции
подходила для земледелия, все остальное — зубчатые цепи гор, острова и заливы. К 500 году
до н.э. даже большинство лесов были вырублены на древесину. Орошение было
невозможной задачей, и засуха постоянно грозила погубить все живое. Почва была
малоплодородной. Чаще всего люди выживали лишь собственным умом и благодаря мелким,
едва окупающимся промыслам. Многие занимались охотой, собирательством,
животноводством или управляли собственной небольшой фермой. Другие производили
оливковое масло, выделывали шкуры животных, собирали каштаны, делали глиняную
посуду и вино. Но к расцвету и развитию сложных и продвинутых классовых систем, а также
к богатству Древнюю Грецию привело Средиземное море. Как говорил Сократ: «Мы живем
у моря, как лягушки вокруг пруда». Этот «пруд» стал их творцом и спасителем.

Скудность земель толкала их в море. Греки были смелыми путешественниками и быстро


научились экспорту и импорту. Кроме того, они были пиратами и ловкими дельцами. Они
торговали друг с другом на прибрежных путях, а также отправлялись к опасным океанам, в
Египет и на Ближний Восток, чтобы завязывать там новые отношения и заключать сделки. В
их портах принимали гостей из далеких стран, которые привозили диковинные товары и
делились новыми идеями и знаниями, подрывавшими местные стереотипы. Как писал
профессор Вернер Ягер, судя по всему, этот мир протопредпринимательства, путешествий,
новизны и дискуссий «дал начало новым представлениям о значимости человека, о том, что
каждая душа сама по себе бесценна». Эта идея (о способном улучшать себя индивидууме как
средоточии ценностей) породила нашу современную западную цивилизацию с ее свободой,
знаменитостями, демократией и увлечением саморазвитием.

В той своей форме Древняя Греция была совсем не такой страной, какой мы ее знаем сейчас.
Лягушки с тех изрезанных берегов объединились и стали «цивилизацией городов». Это
напоминало картину в стиле пуантилизма: страна состояла из более тысячи
самоуправляющихся полисов. Среди них были и крохотные деревни, и легендарные великие
державы: Коринф, Фивы, Афины, Спарта. В далеких краях цари и тираны называли себя
посланниками богов и удерживали власть кровью и страхом. В Греции же такие методы
правления кончались крахом. Вот как царь Афин хвалился этим в трагедии Еврипида
«Просительницы» (423 год до н.э): «С ошибки речь ты начал, гость. Напрасно / Ты ищешь
самодержца, — не один / Здесь правит человек, свободен город» [8]. Именно в Афинах на
протяжении полувека свобода служила фундаментом новой политической системы —
демократии. Вместе с формированием политического класса возникла и сатира, в том числе
произведение «отца комедии» Аристофана «Вавилоняне», которое политики, высмеиваемые
в нем, называли клеветой.

Конечно, такая «свобода» предоставлялась лишь некоторым мужчинам. Тем не менее это
можно считать поразительным достижением и эпохальным прорывом в многовековой
человеческой истории. Афиняне могли свободно путешествовать, чтобы наслаждаться
пьесами и поэзией. Люди могли бросить работу ради участия в Олимпийских играх.
Простолюдин мог вступить в спор со знатью, не боясь пыток или казни. Если у человека
возникали разногласия с соседями или он был не согласен с законами родных мест, он мог
просто переехать в другой город и начать все с чистого листа. Греки отличались
предприимчивостью, и им было вполне под силу менять свою жизнь и окружающий мир.

Простые греки стремились управлять действиями богов при помощи жертвоприношений и


почестей. Причем ответную награду они ожидали получить здесь и сейчас, а не в каком-
нибудь райском загробном мире. Подобием рая для них служил Элизий, но чтобы туда
попасть, нужен был статус, а не нравственные достоинства. Их версией ада был Тартар.
Описывалось это место довольно туманно, но предназначалось оно для тех, кто при жизни
совершил самые тяжкие преступления. Именно в Тартаре Сизиф нес свое наказание:
закатывал на гору камень, который каждый раз скатывался назад, и так целую вечность. Это
так по-гречески: этот безумный кошмар, когда все твои старания сводятся на нет и все твои
усилия оказываются напрасными. Вот что пишет профессор психологии Ричард Нисбетт,
основоположник учения о так называемой «географии мысли»: «По сравнению с другими
древними народами и даже по сравнению с большинством ныне живущих людей, греки в
большей степени осознавали собственную значимость: они понимали, что они господа своей
жизни и вольны поступать, как им захочется. Иногда греки определяли счастье как
возможность добиваться совершенства в мире, свободном от каких-либо границ».

Одним из высших достижений считалось присоединение к политическому классу, ведь так


человек мог вносить свой вклад в общество. Обычные афинянине считали, что стремление к
совершенству помогает стать лучшим и более полезным членом общества. Для того чтобы
достичь этого, они пришли к ключевому для своего времени заключению: разум — более
мощный инструмент, чем суеверия. В VI в. до н.э. Фалес предвосхитил появление науки,
задавшись вопросом: «Что лежит в основе всего?» (Вода, решил он.) Столетие спустя Сократ
увлекся фундаментальной природой абстрактных истин (Фалеса интересовала природа
материального мира). «Что есть смелость? — вопрошал он мыслителей вокруг себя,
оспаривая каждый их аргумент. — Что есть красота? Что есть счастье?»

Одного из таких мыслителей, Платона, волновал вопрос об идеальном городе-государстве;


также он верил в существование совершенной метафизической реальности. Его ученик
Аристотель отвергал эту идею, утверждая, что существует лишь та реальность, которую мы
можем воспринимать органами чувств. Мы живем в мире вещей, рассуждал он, и у каждой
из этих вещей есть свои качества, которые можно определить и классифицировать; все эти
вещи предсказуемо взаимодействуют и движутся согласно определенным законам: яблоко
падает на землю под влиянием силы тяжести, говорил он, или держится на поверхности моря
по причине своей легкости. Его взгляды на реальность и на перемены были крайне
оптимистичны. Историк Эдриенн Майор пишет, что Аристотель считал, будто «все в
природе стремится к достижению своего абсолютного потенциала».

Чему уж точно свойственно меняться, так это людям. Человек, подобно яблоку, объект со
своими уникальными качествами. Но что это за объект? Человек — это своего рода
«политическое животное», рассуждал Аристотель. И, что немаловажно, это животное
способно к совершенствованию. Именно по этой причине, утверждает Ягер, «историю
личности в Европе следует начать» с Греции.

Вот тогда и началась эпоха перфекционизма в его начальной форме — в виде культуры
преклонения и погони за идеальным человеческим эго. Греки почитали таланты выдающихся
людей превыше всего. Величественные статуи изображали идеальные мужские и женские
тела. Мужчины соревновались в метании копий, гонках на колесницах и прыжках через
быка. Высоко ценилось умение вести спор: спорить могли начать везде — и на рынке, и в
армии. Граждане в поте лица соревновались друг с другом и завидовали чужим успехам:
«Гончар не терпит гончара, плотник не терпит плотника, нищий завидует нищему, а поэт —
другому поэту», — писал Гесиод. Каждый желал быть на месте победителя, причем не
обязательно из-за наград или денег — больше всего им хотелось известности и славы. Для
победителя было неслыханным делом не получить всеобщих почестей, а лишиться уважения
общества считалось «величайшей из людских трагедий».

По мнению ученых, например Ричарда Нисбетта, все началось с земли. Решительно и


незаметно экология Древней Греции лепила нового человека. Ее засушливые скалы и холмы,
заливы и острова, неплодородная почва и переменчивая погода толкали эту страну к
формированию экономики мелких собственников, полагавшихся только на себя и близких,
чтобы выжить. По этой же причине сложилась и сама структура Греции с ее сетью городов-
государств. Ее обращенные к морю торговые аванпосты приносили новые идеи и
способствовали дебатам. Люди, выросшие в этой цивилизации полисов, в будущем боролись
за право руководить городами. То, насколько ценен был человек и мог ли он добиться успеха
в подъеме по социальной лестнице, во многом зависело от его собственных талантов и веры
в себя. Знаменитостям поклонялись. Красивыми телами восхищались. Своеобразие
ландшафта вылилось в своеобразие государства, а последнее, в свою очередь, — в
своеобразие народа с особенным складом ума. «Это история влияния экологии на экономику,
экономики — на социальные практики и далее — на сознание», — объясняет Нисбетт. Наш
западный менталитет является наследием того разрозненного мира.

Индивидуализм — вот что появилось в Древней Греции. Как можно было ожидать от такого
интеллектуально-динамичного места, эта идея встречала и жесткую критику. Но именно она
до сих пор доминирует в нашей жизни. И действительно, в этом понятии так просто
отыскать основы нашего современного перфекционизма, что теперь я хотел бы
сосредоточиться на его эволюции — от его зарождения под эгейским небом и до его
«неолиберального», cконцентрированного, требующего абсолютного совершенства варианта,
которым мы одержимы по сей день. Это будет путь идеи — история о том, как со времен
Аристотеля мы, жители Запада, учились видеть себя отдельными личностями, а не частью
чего-то целого. На нашем пути мы изучим природу этой индивидуалистичной формы эго,
проследим, как она менялась, разберемся, почему так произошло, и рассмотрим некоторые
основные последствия.

Я собираюсь проследить лишь за одной цепочкой людей, чьи жизни послужат нам опорными
точками в гигантской вселенной нашей истории. Это значит, что рассказ будет довольно
неполный и упрощенный. Также это значит, что мы опустим целые главы нашего общего
прошлого, которые обычно считаются очень важными. Однако я уверен, что мы сможем
пролить свет на некоторые наши современные беды, взглянув на несколько жизней и эпох,
которым удалось кардинально изменить наше представление о том, каково это — быть
человеком, одержимым свободой и самим собой. О том, каково это — быть
индивидуалистом. Наряду с Древней Грецией мы взглянем на средневековое христианство,
промышленную революцию, послевоенную Америку и Кремниевую долину. Каждый из этих
периодов добавил что-то новое и уникальное к тому идеальному образу «я», который не дает
нам покоя по сей день.

Прежде чем отправиться в путь, я хочу обозначить один важный вопрос. Как так получилось,
что ценности и убеждения людей, живших 2500 лет назад, все еще влияют на наше
представление о самих себе в XXI веке? Безусловно, на этот вопрос можно дать множество
ответов. Но на данный момент в нашем исследовании того, как мы усваиваем культуру и как
она меняет нас, нам следует вернуться к идее эго как «рассказчика». Сделав это, мы поймем,
насколько тонка грань между окружающими нас нарративами и нашей личной историей.

***

Во многих отношениях у нас нет иного выхода, кроме как воспринимать свою жизнь как
историю. И в этом задействован не только соавтор-интерпретатор. Наш мозг устроен так, что
наше ощущение «себя» естественным образом работает в нарративном режиме: мы
чувствуем себя героями развивающегося сюжета собственной жизни, в котором есть и
друзья, и враги, и внезапные повороты судьбы, и тяжелые поиски счастья и наград. Наш
племенной мозг рисует нимбы над головами друзей и рожки на головах врагов. Благодаря
своей «эпизодической памяти» (16) мы воспринимаем жизнь как череду событий, то есть в
виде упрощенной цепи причин и следствий. Наша «автобиографическая память» помогает
нам наполнить эти моменты подтекстом и нравственными уроками. Мы постоянно движемся
вперед, преследуем некие цели, активно стараемся улучшить свою жизнь или даже жизни
других. По словам профессора нейропсихолога Криса Фрита, иметь эго — значит
чувствовать себя так, словно ты «невидимый актер в центре мира».

Наш необъективный мозг проверяет, выглядит ли этот «невидимый актер», то есть мы,
хорошим человеком: порядочный ли он, достаточно ли правильные у него взгляды и
ценности. Так же как и в Древней Греции, мы представляем, что в нашей жизни есть некий
план, согласно которому мы движемся к максимизации своего потенциала: и пусть иногда
мы терпим неудачи, все же мы неуклонно становимся лучше и ближе к идеалу. Здоровый и
счастливый мозг использует массу хитрых уловок, чтобы помочь нам так себя чувствовать.
Он делает нас чрезмерно уверенными в себе, из-за него мы считаем себя красивее, добрее,
мудрее, умнее; думаем, что мы самые здравомыслящие, объективные и продуктивные (как в
личной жизни, так и в работе), даже если на самом деле это совсем не так. В недавнем
исследовании, посвященном таким предубеждениям, выяснилось, что «почти все люди
нерационально преувеличивают собственные моральные качества».

Исследование психологов, среди которых был профессор Николас Эпли,


продемонстрировало особенно несправедливое предубеждение, из-за которого мы часто
выставляем себя в героическом свете, принижая при этом людей вокруг. В этом
исследовании рассматривается два разных набора мотиваций, из-за которых люди выбирают
то или иное занятие. Первые из них — героические «внутренние» мотивации, такие как
гордость, радость от получения знаний и совершение чего-то стоящего. Вторые — более
сомнительные «внешние» мотивации, такие как зарплата, стабильная работа и
дополнительные льготы. Каждый год Эпли проводит тестирование среди студентов школы
бизнеса в Чикагском университете. И каждый раз он получает один и тот же результат,
который показывает, по словам Эпли, что «студенты слегка дегуманизируют собственных
однокурсников… студенты считают, что все эти стимулы, безусловно, важны, но кроме
этого они полагают, что внутренние мотивации для них значительно важнее, чем для их
товарищей. „Я хочу заниматься чем-нибудь стоящим, — говорится в их ответах, — в
отличие от других людей, которых волнуют только деньги―». Другие аналогичные
исследования дают сходные результаты.

Итак, мозг одновременно выступает и рассказчиком, и создателем главного героя — вас. Но


создаваемый герой и сюжет, в который он попадает, не появляются из ниоткуда. Мозг —
плагиатор, крадущий идеи из чужих историй и забирающий их себе. Так же как Джон
Придмор усвоил древние библейские сказания, мы впитываем окружающие нас сюжеты и
используем их, чтобы объяснить свое прошлое и будущее. И еще — чтобы разобраться, кто
мы есть и кем хотим стать. Мы используем их, чтобы создать нашу «нарративную
идентичность».

Считается, что истории, которые нам рассказывают родители, и их форма начинают играть
роль в осознании нашего «я» и нашей жизни не раньше, чем в два года. В возрасте от пяти до
семи лет содержание этих историй, включая идеи о культурных ролях, институтах и
ценностях, начинает сливаться с нашим ощущением самих себя и того, кем мы должны
быть в обществе. Так и формируется «культурное эго». По словам психолога Дэна
Макадамса, только в подростковом возрасте мы начинаем воспринимать свою жизнь как
«огромный нарратив». А чтобы его выстроить, наши воспоминания о прошлом
перемешиваются и искажаются, словно бы по воле ловкого сценариста, превращающего нас
в героического персонажа, которому можно симпатизировать. Также мы начинаем
представлять свое будущее так, чтобы оно вписывалось в нашу текущую историю.

Таким образом, на рассказчика внутри нас огромное влияние оказывает культура, в которую
он погружен. На нас влияют сказки, рассказанные нам в детстве, художественные и
документальные фильмы, книги, новости, которые превращают мир в нарратив, древние
притчи из священных писаний — все эти истории и развлекают, и служат нашему «я»
подобием торгового центра. «Культура предоставляет каждому человеку обширное меню с
поучительными историями о жизни, — пишет Макадамс, — и каждый человек выбирает себе
что-то из этого меню». Мы создаем свой образ, «присваивая себе истории из культуры». Он
пишет, что «взросление — это, по сути, превращение жизни в миф». Личная история придает
жизни цель и значение. Она отвлекает нас от хаоса, безнадежности и страха перед истиной.

Но под очертаниями современных сюжетов, ниже культуры, скрываются основы,


заложенные миллионы лет назад. Джозеф Кэмпбелл, исследователь мифологии, в последние
пятьдесят лет оказавший, вероятно, наибольшее влияние на популярных западных авторов,
описывает заключительное испытание героя как «самопожертвование ради высшего блага…
Когда мы перестаем думать только о себе и собственной безопасности, наше сознание
претерпевает поистине героическую трансформацию». Тем временем журналист Кристофер
Букер пишет, что «„темные силы― в историях олицетворяют силу эго, которая ярче всего
выражена в архетипе „монстра―… Это неполноценное существо обладает огромной силой и
озабочено преследованием только собственных корыстных интересов за счет любых
окружающих его людей». Конечно же, Кэмпбелл и Букер имеют в виду такие качества, как
альтруизм и эгоизм: две оси людской морали, зародившиеся еще до того, как мы стали
людьми. По всей видимости, корни наших историй уходят невообразимо глубоко.

И действительно, Букер также выделяет такой часто встречающийся нарративный архетип,


когда рядовые персонажи («низы») сговариваются с целью свергнуть прогнившие
господствующие силы — «верха». «Дело в том, что беспорядок в высших кругах нельзя
исправить без какого-то значимого усилия снизу, — пишет он. — Циклы обновления жизни
идут снизу вверх». Читая эти строки, я не мог не вспомнить о шимпанзе, которые занимают
подчиненное положение в общине, а затем сговариваются, чтобы пробиться наверх, к месту
«над чертой». Однако в современных историях можно различить не только знакомую нам
схему изменчивой иерархии в отношениях людей или шимпанзе, но и модель литературного
героя, присущий той или иной истории образец совершенного «я». «Истории рисуют
идеальную картину человеческой натуры, — пишет Букер. — Мы каждый раз видим одно и
то же уравнение: чтобы достичь счастливого финала, герой и героиня должны олицетворять
собой объединение четырех добродетелей: силы, порядка, чувственности и понимания».
Совершенное «я», представленное в наших историях в виде «героя», пугающе напоминает
альфа-самца шимпанзе, который, добравшись до вершины, всем своим видом показывает,
какой он сильный, но в то же время проявляет милосердие и готов позаботиться о слабом.

Если же, как это представляется, глубинные корни истории лежат в нашем племенном
прошлом, то какой вклад внесло наследие Древней Греции в те сюжеты, которые мы
рассказываем и которыми живем? Безусловно, невозможно нащупать какую-то четкую
границу между ними. Но я не мог не уловить дух Аристотеля в работе влиятельного
психолога Тимоти Д. Уилсона о нарративных личностях, которые примеряют на себя
психически здоровые люди. Эти счастливые сюжеты включают в себя «сильного главного
персонажа, мужчину или женщину, берущего на себя инициативу и стремящегося к
желаемой цели». Цель эта должна быть добровольно выбрана, и мы должны иметь контроль
над процессом ее достижения. «Очень важно, — добавляет он, — преследовать такие цели,
которые дают нам чувство самостоятельности, эффективности и превосходства». Для меня
все это звучит подозрительно по-гречески.

Но так ли это? Одна из проблем, возникающих при рассуждениях о влиянии культуры, — ее


незаметность для носителя. Когда мы слышим, как кто-то другой описывает нам нашу
культуру, мы с легкостью можем подумать: «Но это не „культура― и не какой-то там
„индивидуализм―, а просто самый естественный образ жизни человека». Естественно видеть
мир в виде отдельных частей. Естественно стремиться бороться с
властью. Естественно любить соперничать. Естественно желать
свободы. Естественно поклоняться знаменитостям и естественно стремиться стать таким
же знаменитыми. Подобно тому, как Аристотель считал, что все в мире тянется к
совершенству, любая человеческая цивилизация, казалось бы, вынуждена стремиться к этим
идеалам. Но это не так. И мы можем легко в этом убедиться, поскольку в то время, как
западное «я» формировалось в Древней Греции, на востоке от нее, далеко за горизонтом,
создавался совсем иной тип человека.

***

В ту же самую эпоху, когда Аристотель и другие мыслители придавали форму западному


эго, на другой стороне планеты жил ворчливый, саркастичный и придирчивый мыслитель.
Он набирал последователей и пытался спасти мир. Его земля была охвачена войной. Сотни
лет правителям из династии Чжоу удавалось сохранять относительный мир в своей
обширной империи. В отличие от Греции с ее утесами и островами, бóльшая часть населения
его страны жила на бескрайних равнинах и среди пологих холмов. Эти широкие просторы
идеально подходили для земледелия, но в то же время было легко их завоевать и установить
над ними централизованную власть. Вместе с тем они были изолированы от внешнего мира:
люди, работавшие на этих землях, редко встречали чужеземцев или узнавали об иных
верованиях. В мирные времена династии Чжоу были реализованы крупные проекты по
орошению полей и созданию водохранилищ. Это были грандиозные планы, которые должны
были помочь достижению важных земледельческих целей и для осуществления которых
требовалось немалое количество рук. В Древнем Китае не было места для честолюбивых
индивидуалистов. Здесь, чтобы выжить, люди предпочитали жить в гармонии друг с другом,
а не в одиночку.

Но к 2500 году до н.э. славный период правителей из династии Чжоу закончился. Регион
погрузился в хаос массовых убийств и завоеваний. Именно в те смутные времена и появился
удивительный эксцентричный человек — мастер Кун, или, иначе, Конфуций (17). Он
проникся идеей вернуть Китаю его былую славу. Конфуций был чудаковатым персонажем:
добрым к одним людям и грубым к другим; бывал он жестким и педантичным. Он никогда
не носил одежд с шелковыми отворотами или бордовыми манжетами. Ел он немного, а если
блюдо было приготовлено неправильно или плохо приправлено, он и вовсе отказывался от
него. Манеры представлялись Конфуцию чрезвычайно важными. Увидев юношу, сидящего с
широко расставленными ногами, он бил по ним тростью. Но и сам он порой бывал
необыкновенно груб: например, однажды он притворился больным, чтобы не встречаться с
неким гостем по имени Жу Бэй, а когда бедняга Жу уже решил уйти, Конфуций начал
громко играть на своей лютне, чтобы продемонстрировать ему свое пренебрежение.

Мы можем получить весьма полное представление о том, каким человеком был Конфуций,
так как его высказывания и поступки вошли в «Аналекты» — книгу, написанную его
сторонниками уже после его смерти. Этот верный сын равнин разительно отличался от его
гордого, свободного и склонного к соперничеству современника, жившего в Древней
Греции. «Совершенному человеку незачем с кем-то состязаться, — говорится в одной из его
цитат. — Но если ему все-таки приходится состязаться, он доказывает свое превосходство в
стрельбе из лука, а перед выстрелом уважительно кланяется». Он «не хвастается», а
напротив, «скрывает свои достоинства»; он «поощряет дружескую гармонию» и «стремится
к идеальному равновесию». Между тем описание «ущербного человека» по Конфуцию
вполне подошло бы для его склонного к показухе товарища с Запада. Для такого человека не
существует понятия «праведности», его заботит только «доход». Он «видит свою выгоду»,
«ищет известности» и, таким образом, «с каждым днем все больше приближается к краху».
Конфуций считал, что гармонии между людьми можно добиться, только если каждый будет
знать свое место и держаться его: «Совершенный человек поступает так, как следует
поступать в его положении. Он не стремится выйти за рамки». И уж точно не делает этого из
корыстных соображений. Вот что пишет об этом историк Майкл Шуман: «Конфуций
ожидал, что люди будут поступать правильно просто потому, что это правильно, а не для
того, чтобы получить выгоду в будущем».

При жизни Конфуций не достиг особенных высот. Его учение стало сравнительно широко
известно лишь двести пятьдесят лет спустя, когда закончился период войн. Новые правители
из династии Хань посчитали, что его философия, которая была основана на уважении и
чувстве долга и которую пронесли через поколения приверженцы Конфуция, вполне
соответствовала их планам объединения страны и управления ею. В конце концов,
Конфуций всегда выступал за то, чтобы Китаем управлял один император, «сын небес»,
имеющий власть над всеми. (Хотя надо оговориться: представителя династии Хань удалось
убедить не сразу. Древний историк Сыма Цянь так описывал Лю Бана — основателя и
будущего главу династии: «Каждый раз, когда к нему приходит посетитель в конфуцианском
головном уборе, Лю Бан тут же срывает его и мочится в него».)

Принятие Хань конфуцианства навсегда изменило мир. Ученые, включая Ричарда Нисбетта,
утверждают, что именно равнинный и плодородный ландшафт Китая обусловил зарождение
подобных идей. В отличие от Греции с ее островами, полисами и сопутствующим взглядом
греков на мир как на совокупность отдельных вещей, китайские холмистые, уединенные,
легко завоевываемые равнины породили такую разновидность эго, которая способствовала
коллективному сосуществованию. Также это привело к тому, что китайцы начали
воспринимать мир не как набор вещей, а как среду со взаимосвязанными силами. Для
Конфуция все во Вселенной было единым целым, а не существовало по отдельности. Отсюда
следовало, что нужно стремиться не к личному успеху, а к гармонии. Такой взгляд на вещи
привел к ряду последствий в плане восприятия мира жителями Восточной Азии.

К этнической группе хань принадлежит 95% современного населения Китая, и влияние


Конфуция все еще сильно в Японии, Вьетнаме, Южной и Северной Корее. Невероятно, но
этот особенный взгляд на мир, продиктованный условиями ландшафта тысячи лет назад,
сегодня все еще влияет на жизни сотен миллионов людей. Эти равнинные просторы
породили характерные и до сих пор отчетливо выделяющиеся формы эго, а их носители
воспринимают мир не так, как жители Запада, и имеют иное представление о том, что значит
быть человеком.

Для потомков Конфуция мир — не набор отдельных вещей, а пространство взаимосвязанных


сил. Это значит, что в Восточной Азии люди больше внимания обращают на то, что
происходит вокруг: они видят всю картину, а не только ее главный предмет. Также они
понимают, что поведение может быть обусловлено ситуацией, в которую попадает человек, в
то время как последователи Аристотеля, сосредоточенные на отдельных вещах и их
качествах, более склонны считать, что человек поступает определенным образом, поскольку
ему так хочется. Такая разница в восприятии подтверждается многими исследованиями.

Эксперименты, в ходе которых людям показывали видео с рыбками, выявили, что китайцы
обычно связывают поведение рыбок с факторами среды, тогда как американцы считают,
будто главную роль играют характер и желания самих рыбок. В ходе дальнейших
исследований, где людям снова показывали рыбок, выяснилось, что студенты Киотского
университета предпочитали начинать свой отчет об увиденном с описания контекста
(«водоем напоминал пруд»), в отличие от студентов Мичиганского университета, которые
чаще начинали с описания пестрой, быстрой и броской рыбки на переднем плане. И хотя
«центральную рыбку» упоминали в обоих случаях примерно одинаковое количество раз,
азиаты на 60% чаще упоминали объекты на заднем плане. Исследования детских рисунков
указывают, что культурные различия не проявляются сразу, а развиваются постепенно.
Канадские и японские первоклассники рисуют почти одинаково, и только через год их
техники начинают различаться: японские дети добавляют больше деталей и выше рисуют
линию горизонта, что характерно для более контекстно-ориентированного взгляда на мир,
который вот уже многие века характерен для традиционного искусства Азии.

«Жители Востока и Запада не только по-разному видят мир, — сказал мне Нисбетт, — они в
буквальном смысле видят разные миры. Мы обнаружили, что если показать людям картинку
на три секунды, то жители Запада внимательно рассматривают ее основной предмет и лишь
иногда обращают внимание на фон. Китайцы же постоянно смотрят туда-сюда — то на
предмет, то на фон. Мы отслеживаем движения их глаз каждую миллисекунду. Это значит,
что они могут больше рассказать об отношениях между объектами, как, например, в тестах с
рыбками. И вот почему их ставит в тупик ситуация, когда им показывают объект отдельно,
без исходного контекста, и спрашивают, видели ли они его прежде. Ведь они восприняли
этот объект именно в контексте. В отличие от жителей Запада, азиаты способны переносить
гораздо более насыщенное окружение. Улицы в Восточной Азии кажутся нам попросту
хаотичными. Вы можете спросить: „А как же Таймс-сквер?― На что я отвечу: „Ну и
что такого в Таймс-сквер?―»

Разница между конфуцианским и аристотелевским мышлением также была отмечена в


исследовании о газетных статьях. Ученые разобрали статьи о двух серийных убийцах: в New
York Times и в китайской газете World Journal. Они обнаружили, что американские
журналисты чаще выискивали причины случившегося в характере убийцы, который
оказывался либо «крайне вспыльчивым», либо «психически неуравновешенным». Китайские
же репортеры делали акцент на внешних обстоятельствах: один потерял работу, другой
оказался «изолированным» от общества. Опросы подтвердили такие выводы: оказалось, что
китайцы, как правило, считают, что в поступке убийцы виноваты жизненные невзгоды, и
многие убеждены, что, окажись он в менее стрессовой ситуации, возможно, вообще никого
бы не убил. И напротив, американцы с их черно-белым взглядом на мир, где есть только
хорошие и плохие люди, чаще считали, что преступлений нельзя было избежать.

Как мы ранее выяснили, еще со времен, когда человек занимался охотой и


собирательством, все люди хотят лишь одного: сходиться с другими и обходить их на
жизненном пути. Это то, что нас объединяет. Когда мы появляемся на свет, наш мозг
оценивает среду и делает выводы о том, кем мы должны стать, чтобы наилучшим образом
удовлетворить эту глубинную и примитивную потребность. Он ищет образец совершенного
«я» в нашем культурном окружении. Если типичное эго, которое ладит с другими и
опережает других в данной культурной среде, принадлежит свободолюбивому дельцу-
индивидуалисту, то именно им наш мозг и захочет стать. Но если этого проще добиться
командному игроку, одержимому гармонией, то, скорее всего, именно к такому типу «я»
начнет стремиться мозг.

Данный базовый принцип (когда местные правила наилучшего достижения успеха


формируют определенные типы эго) обнаруживается и в других культурах. Команда
Нисбетта изучила три общины в черноморском регионе Турции и пришла к выводу, что те,
чье ремесло основывается на взаимодействии с другими (рыбаки, фермеры), чаще мыслят
комплексно, в отличие, скажем, от пастухов, которые обычно полагаются на себя. В США
исследование, проведенное среди студентов колледжа, показало, что студенты с юга страны
более агрессивно по сравнению со студентами-северянами реагировали на то, когда их
толкали и обзывали говнюком. Психологи предсказали такой результат исходя из того, что
на юге существует «культура чести», которая появилась вследствие распространенности
основного ремесла их предков: «В условиях слабого полицейского надзора и постоянной
угрозы кражи пастухи должны были быть готовы применить силу и защитить себя и свою
собственность, — пишут авторы. — На старом Юге, если человек позволял помыкать собой
и отступал без боя, такое поведение воспринималось как признак слабости, и этим могли
воспользоваться». Доказательством их гипотезы стал анализ слюны южан, в которой
обнаружили повышенный уровень тестостерона и кортизола (гормона, связанного с частым
ощущением тревоги, возбуждения и стресса). Это также подтверждается рядом тестов,
предложенных испытуемым непосредственно после оскорбления. Южане не только злились
сильнее северян (которые оставались относительно спокойны), но и чаще считали, что их
мужественности бросили вызов, и были более склонны демонстрировать доминантное и
конфликтное поведение.

Исследование, проведенное под руководством Томаса Талхельма из Университета Виргинии,


разъяснило некоторые региональные вариации внутри современного Китая: как оказалось, на
юге, где выращивали рис (занятие, требующее напряженной командной работы), люди более
склонны к коллективному мышлению, чем на севере, где предпочитали выращивать
пшеницу. По словам Талхельма, такие различия китайцы давно заметили сами: у них
существует стереотип, что люди с севера более энергичные и независимые. Ну а в США,
конечно, именно южные штаты с их независимым ковбойским прошлым все еще считаются
более склонными к насилию.

Наверно, самым большим различием между аристотелевским и конфуцианским


мировоззрением является их склонность отчетливо воспринимать себя частью целого.
Азиатское «я» тает в точках соприкосновения с другими «я» вокруг, тогда как западное «я»
склонно к независимости и контролю над своими поступками и будущим. Исследования
показывают, что азиаты не только не чувствуют себя хозяевами собственной судьбы, в
отличие от жителей Запада, но и не испытывают в этом необходимости. Перемены зависят от
группы, а не от одного человека, и гармония для них важнее свободы. Эта глубинная основа
мышления может приводить к удивительным поверхностным различиям. Среди китайских
школьников популярны застенчивые и трудолюбивые ребята, а в промышленности
скромность считается лидерским качеством. Но другие отличия вряд ли покажутся вам столь
же привлекательными: «Китайцы считают, что можно несправедливо наказать кого-то, если
это полезно для коллектива, — рассказал Нисбетт. — Для жителя Запада, одержимого
правами человека, это абсолютно неприемлемо. Но для азиатов коллектив превыше всего».

Это нашло отражение и в конфуцианских правовых нормах, по которым наказание за тяжкое


преступление налагалось на три поколения семьи преступника. Я попросил профессора
Ыйчхоль Кима, социального психолога в Университете Инха в Южной Корее,
прокомментировать услышанный мною в Японии слух (который я не воспринял всерьез), что
при приеме на работу всю твою семью могут подвергнуть проверке. Если, например, у
твоего брата была судимость, то тебя, скорее всего, не возьмут. Я не мог поверить, что такая
несправедливость могла оказаться правдой. Так правда ли это? «Конечно! — ответил он мне.
— Тебя не примут на работу, если ты психически нездоров или имеешь инвалидность, и
даже если такие люди есть среди твоих близких или родственников супруги. Поэтому
приходится это скрывать».

Рыхлость азиатского «я» проявляется и в языке. В китайском нет понятия «индивидуализм»


(ближайшее к нему по значению слово переводится как «эгоизм»). В японском и корейском
слово, обозначающее человека, переводится как «человек среди [других]». Большинство
исследований показывают, что у азиатов самооценка ниже, чем у жителей Запада. Ричард
Нисбетт рассказал о своем друге японце, который заметил, что американцы всегда стремятся
поднять самооценку друг другу. «Если кто-то произнесет речь, ему скажут: „Отличная речь,
чувак―, — и не важно, если речь была плохой. В Японии же скажут: „Мне было так тебя
жаль. Ты так сильно нервничал―. Японцы не считают обязательным поднимать друг другу
самооценку. И конечно, Америка задала тон для подобной чепухи. А в самой Америке тон в
таких вопросах задает Калифорния. По сути, чем дальше на запад, тем больше
индивидуализма, тем больше заблуждений по поводу выбора, больше упора на чувство
собственного достоинства и собственного-всего-остального до тех пор, пока все это не
плюхнется в Тихий океан. Не знаю, в курсе ли ты, что в Калифорнии на повышение
самооценки выделяют бюджетные средства?»

«Кажется, я что-то такое читал», — ответил я.

«Как раз тогда в управлении образования города Анн-Арбор, штат Мичиган, что неподалеку
от того места, где я живу, решали, какая задача для их школ важнее: давать знания или
поднимать самооценку. Выиграла самооценка».

Поскольку западное «я» представляет собой непрекращающееся повествование, герой


которого стремится к совершенству, то неудивительно, что эта же модель отражается и в тех
историях, которые рассказываем мы сами. В греческих мифах отважные герои часто
отправляются в невероятные приключения, в погоню за опасными чудовищами или
впечатляющими наградами. В миф превратилась вера в то, что огромная сила может быть
сосредоточена в руках одного человека, который, сражаясь и проявляя храбрость, способен
изменить чужую жизнь и весь мир к лучшему. Кажется, что вот уже 2500 лет мы
пересказываем все те же истории и живем ими. Мы направляем свои жизни и оцениваем
собственную значимость с оглядкой на их сюжеты. Они формируют наши представления не
только о достойной жизни, но и о том, кем мы должны стать. Тогда я задался вопросом: если
последователи Конфуция не стремились к личной выгоде и славе, как мы, отразилось ли это
в их мифологических традициях? Отличаются ли их истории от наших? «Очень интересный
вопрос, — сказал Нисбетт. — Казалось бы, он должен был прийти мне в голову раньше, но
нет».

Тогда я решил спросить профессора Ыйчхоль Кима. Я надеялся обнаружить не только


отличия восточных сюжетов, но и то, как эти отличия отражаются в эго жителей Азии. В
таком случае это стало бы еще более серьезным свидетельством того, что культура и «я»
действительно симбиотически связаны друг с другом.

«На Востоке, — начал объяснять доктор Ким, — легенды отличаются». В них дело не
столько в богатствах, любви прекрасной дамы или доблести многочисленных героев, на
которых держится каркас сюжета. Главное в них — гармония. Вот какую форму имеют
многие традиционные азиатские рассказы: вначале некий инцидент, например убийство,
описывается с точки зрения нескольких свидетелей, а затем происходит такой поворот, после
которого все эти свидетельства складываются в единую картину. Но не думайте, что эта
картина будет простой. «Ясного ответа никогда не дается, — говорит Ким. — Нет никакой
развязки. И никакого счастливого конца. Остается лишь вопрос, на который вы сами должны
дать ответ. В этом и заключается прелесть рассказа».

«И автор никак не намекает, чья точка зрения была верной?» — спросил я.

«Они все верны. И одновременно ошибочны. Вот так!»


Кроме того, в восточной литературе есть такой тип сюжета (он называется «кисѐтенкецу»),
когда вначале происходит какой-то инцидент, а затем следует другое, вроде бы не связанное
с ним событие, благодаря которому мы начинаем видеть первый инцидент в ином свете.
Таким образом нас подталкивают к поиску гармонии между двумя событиями. «Самое
непонятное в восточных рассказах — отсутствие концовки, — считает профессор Ким. —
Жизнь тоже не предлагает простых и ясных ответов. Вы должны найти их сами». Восточный
автор вряд ли попытается чему-то нас научить с помощью своей повести. Да и как это
возможно, если ни герой, ни автор не могут знать всей истины? «Как кто-то может познать
абсолютную истину? Человек способен рассказать лишь то, что знает сам. Вы на Западе
воспринимаете человека как объект. Однако это заблуждение. Человек — субъект. Люди
погружены в себя. Все, что я вижу и чувствую, я наблюдаю со своей личной точки зрения.
Но кто-то другой может видеть меня с иной стороны, а кто-то третий — как-то еще. Истина
открывается тогда, когда мы принимаем и ценим все три точки зрения. Тогда и наступает
гармония. Но на Западе есть только хорошее или плохое. Это упрощение». Когда восточные
мыслители говорят о «развитии эго», они имеют в виду процесс обучения тому, как находить
гармонию между разными точками зрения. «Это путь мудрости».

Пожалуй, самое удивительное и показательное отличие наших сюжетов наблюдается в


принципиально сфокусированном на «я» жанре автобиографии. Что может быть очевиднее,
чем повествование о жизни реального героя? И как еще о ней рассказать, если не через
переживание жизни героя с его точки зрения, описание его решений и взглядов на
происходящее с ним в центре сюжета? Однако, по словам профессора Ци Вана, за последние
почти две тысячи лет «вы едва ли найдете настоящую автобиографию» в китайской
литературе. А те, что есть, едва ли похожи на знакомый нам жанр. В Китае описание жизни
видного человека обычно не включает в себя его мнений или субъективных фактов о нем.
Напротив, для него характерно «тотальное вытеснение личной точки зрения». Вместо того
чтобы находиться в центре истории, протагонист традиционно показывается в роли
наблюдателя, стоящего «в тени».

Конечно, отсюда не следует, что в восточной литературе нет сюжетов, сфокусированных на


«герое» в его западном понимании. Но, по словам профессора Кима, восточный герой иначе
добивается своего звания. «В западных сюжетах герой сражается со злом, истина
торжествует, а любовь все побеждает, — отмечает он. — В Азии же героем становится
человек, который жертвует всем и заботится о своей семье, общине и стране».

Литературу наших культур объединяет то, что и в той и в другой описываются перемены. На
Западе мы храбро стремимся управлять переменами, в то время как для восточной
литературы характерен поиск пути приведения их к гармонии. Но так или иначе, основная
задача всех историй — научить нас выживать в этом пугающем, вечно меняющемся мире.
Процитирую меткое высказывание профессора Роя Баумайстера: «Жизнь — это вечные
перемены с тоской по постоянству». Откуда бы ни были мы родом, истории учат нас, как
добиться этого постоянства. Они учат нас, как обрести контроль.

Почему это так важно? Дело в том, что все это возвращает нас к теме самоубийств. Выяснив,
каким образом культурные сюжеты формируют наше «я» и нашу жизнь, я задался вопросом:
быть может, самоубийства перфекционистов — это истории, пошедшие наперекосяк? В
«лаборатории по изучению самоубийств» Рори объяснил суицидальное состояние как
чувство унижения и поражения, от которого никуда не деться. «Ты оказываешься в ловушке
и не видишь выхода, с работой лучше не станет и так далее». Эти слова напомнили мне о
греческом видении ада, о Сизифе, снова и снова толкающем камень в гору, пока тот не
скатится.
На Западе мы ожидаем, что наша жизнь будет развиваться по типичному греческому пути:
каждый день мы будем с чем-то бороться, получать награды, улучшать свою жизнь и,
возможно, окружающий мир, целенаправленно двигаясь к совершенству. Возможно,
подумал я, эго перестает выполнять свою функцию, когда мы теряем контроль над
собственной историей. Дебби, Грэм, Росс, Мередит и я — все мы старались, но так и не
приблизились к совершенству, которого, как мы ощущали, требовала от нас культура. Мы
застряли, и наши сюжеты застопорились. Неужели наши судьбы — это греческие мифы о
герое, в которых что-то пошло не так? В этом ли крылась наша проблема?

Беседуя с профессором Кимом, я понял, что наткнулся на способ проверки своей теории.
Если самоубийства суть неудавшиеся героические истории, связаны ли тогда самоубийства
азиатов с конфуцианскими сюжетами? Были ли у них отличные от наших причины свести
счеты с жизнью и соответствовали ли они их представлениям о герое как о человеке,
который жертвует собой и остается верен своей группе?

Я был поражен, но ответ оказался положительным. В конфуцианской культуре причины, по


которым люди решают расстаться с жизнью, часто отличаются от наших, причем именно
так, как этого можно было ожидать. На Востоке неудачниками считаются те, кто
пренебрегает своим долгом и не старается привнести гармонию в жизнь группы. Для
женщины в таком чрезвычайно патриархальном обществе это может быть долг перед семьей.
«Когда человек не может позаботиться о детях, он убивает детей, а затем себя», — рассказал
мне профессор Ким.

«И часто такое случается?»

«Да. Недавно муж с женой решили убить своих детей, а затем покончить с собой, так как они
не могли о них позаботиться».

В Китае коррумпированные чиновники нередко сводят счеты с жизнью, чтобы остановить


расследование и позволить своей семье сохранить нечестно нажитое добро. В 2009 году
южнокорейский президент Но Му Хѐн спрыгнул с обрыва после обвинений во
взяточничестве. «Он покончил с собой, чтобы уберечь жену и сына, — сказал профессор
Ким. — Только так он мог остановить расследование». Между тем в Японии самоубийства
крупных бизнесменов и политиков давно считаются поступками чести. «Генеральный
директор компании должен считать ее своей семьей, — объяснила мне профессор
антропологии Чикако Озава де Сильва. — Вместо того чтобы сказать: „Привет, я Дэвид―, в
Японии говорят: „Привет, я Дэвид из Sony―», — говорит она.

«Даже в неофициальной обстановке?» — спросил я.

«Даже на самых неформальных вечеринках».

В тяжелые времена такая склонность японцев к единению с профессией может оказаться


особенно убийственной. «Годами или даже веками самоубийство восхваляли как
высокоморальный поступок, — продолжает Чикако. — Вероятно, это началось еще во
времена самураев. Считалось, что, когда человек совершает самоубийство, он возвращает
честь или смывает позор с семьи. Но эта метафора обрела более широкий смысл, поэтому и
самоубийство главы компании теперь кажется японцам вполне логичным. Директор может
сказать: „Я возьму на себя ответственность за компанию―, а затем покончит с собой, а СМИ
и общественность будут говорить, что он поступил достойно». Там, где принятие группой
столь важно, непринятие может оказаться пагубным для эго. «Такой страх есть у всех, но в
Японии он особенно выражен, — добавляет она. — Это у всех на уме, постоянно».
Получается, что люди в Восточной Азии имеют свои, специфические и серьезные, проблемы,
связанные с перфекционистским стилем мышления. И действительно, число самоубийств в
Японии крайне высоко. А Южная Корея, согласно некоторым подсчетам, занимает по этому
показателю второе место в мире. Примерно сорок корейцев кончают жизнь самоубийством
каждый день, и это число в пять раз превышает статистику прошлого поколения. В
результате одного из опросов выяснилось, что больше половины подростков задумывались о
самоубийстве в минувшем году. Профессор Ким считает, что это по большей части можно
объяснить проблемами, которые обрушились на страну в связи с резким переходом к
городской жизни и столкновением коллективистской восточной культуры и
индивидуалистской европейской. «Всего лишь за одно поколение 70% людей, живших в
сельской местности, переселились в города. Конфуцианство основывалось на
земледельческой культуре, где все знают друг друга и заботятся друг о друге. А в городе
острая конкуренция и зацикленность на достижениях». И это значит, что само понятие
успеха изменилось. «Теперь важны твой статус, власть и богатство, а ведь все это не было
частью традиционной культуры, — говорит он. — Знаток конфуцианства, живущий на
ферме в отдаленной деревне, может быть мудрым, но не богатым. Мы же захотели
разбогатеть». Итогом для людей стала своего рода потеря смысла: «Наша культура лишилась
корней».

Он полагает, что недавние радостные вести из Китая — это ненадолго. Когда началось
переселение жителей из сельской местности в города, число самоубийств там упало на 58%.
Профессор Ким считает, что они переживают период «затишья», вызванный этой волной
больших надежд. В Южной Корее тоже имел место похожий спад, когда экономика начала
резко развиваться. «Люди верят, что станут счастливы, когда разбогатеют, — сказал он. —
Когда у тебя есть цель, ты не захочешь прощаться с жизнью. Но что, если ты достигнешь
желаемого, а ожидания себя не оправдают?»

***

Прежде чем стать греками, мы проделали долгий путь. Пройдя через период охоты и
собирательства в ходе эволюции, наш мозг приспособился к племенному образу мышления.
Из-за переменчивости нашего общества мы стали волноваться об иерархии и статусе. Мы
захотели не только сойтись между собой, но и обойти всех: эти противоборствующие
желания сделали саму сущность человека двуличной. Мы стремились прославиться своим
альтруизмом, даже если в реальности наша суть была гораздо сложнее. Мы возводили на
пьедестал тех, кто пожертвовал собой ради племени, и карали тех, кто корыстно присвоил
что-то себе. У нас есть предубеждения против других групп, в то время как своих мы
восхваляем. Между тем интерпертатор у нас в голове сделал из наших разрозненных дней
цельный рассказ. Мы привыкли считать, что мы нравственно выше, мудрее и
привлекательнее других людей. Мы развивали личные истории, придававшие смысл и
значимость нашему существованию. Атомизированная и способствовавшая авантюризму
экономика островов и берегов Греции стала для нас источником того нового,
индивидуалистского, рационального мировосприятия, из-за которого мы вечно стремимся к
совершенству, а также подарила нам новые сюжеты, на которые мы стали равняться.

А затем колыбель западного «я» пала. Закат Древней Греции обернулся долгими годами
войн и раздоров. Не стало того выдающегося, изобретательного, опьяненного свободой мира,
в котором мы обрели свою культурную идентичность. Тирания лишила греков их наиболее
эффективного пути к личной славе и успеху. Исчезла свобода, а вместе с ней надежда и
амбиции. Греки всегда были непокорны богам, но теперь боги совсем от них отвернулись.
Политический философ профессор Шелдон Уолин пишет: «Если бы боги действительно
заботились о людском благополучии, они бы не позволили городам распасться, а городской
жизни — обратиться чуть ли не в примитивное состояние. Раз люди утратили веру в
небесный промысел богов, а человеческому совершенству не нашлось места в полисе, то
напрашивался единственный возможный вывод: их судьба теперь стала исключительно их
личным делом».

Если судьба теперь оказалась в наших руках, то и наше стремление к совершенству


обратилось внутрь. Новые мыслители, киники и стоики, утверждали, что человеческая
цивилизация пришла в упадок, а путь к счастью лежит в отрицании прежних соблазнов.
Теперь совершенное «я» стремилось не к славе и признанию, а к праведности. Праведный
человек жил скромно и смиренно. Он учился сопротивляться искушениям. Дабы защитить
свою душу от вездесущего зла, нам пришлось избавиться от грешных излишеств юности и
очиститься. Мы преклонили колени, перекрестились и начали молиться.

Постепенно на развалинах старого мира возникло христианство. Оно набирало силу веками,
сформировав и закрепив за это время совершенно новый социально-экономический
ландшафт. Христианская модель совершенного «я» просуществовала так долго, потому что
она вполне подходила суровой реальности того, кем мы должны были быть, особенно в
Средневековье, если хотели сойтись с другими и обойти их. По сей день христианство
остается господствующей религией нашего народа, и его настроения и формы все еще
влияют даже на тех, кто не верит в его сюжеты.

Это и станет следующей большой главой в эволюции западного «я».

Книга третья
Плохое «я»
Апрельским вечером водитель моего такси остановился у аббатства Пласкарден [9] и
заглушил двигатель. Поиск «я» заставил меня подняться до рассвета, и теперь, много часов
спустя, я, уставший и потерянный, оказался в отдаленной шотландской долине. Сперва мы
притормозили у низкого здания рядом с дорогой, извивавшейся через окрестности, но оно
оказалось женским корпусом. Взволнованная женщина в зеленом шерстяном свитере
выставила меня вон. Мое такси неторопливо покатило дальше мимо вспаханных полей с
гуляющими по ним фазанами и рядами простых деревянных надгробий к главному зданию
монастыря, где водитель высадил меня, чтобы умчаться обратно в современный Элгин. Я
остался в тишине и полном одиночестве.

В Пласкарден я приехал с уймой задач. Во-первых, мне хотелось выяснить, как именно
христианство повлияло на западное эго. Во-вторых, мне не терпелось узнать, есть ли у
монастыря и его обитателей какие-либо древнегреческие черты: я надеялся, что смогу их
обнаружить, если буду достаточно внимателен. Наконец, мне было любопытно, что нового я
смогу узнать о тайном устройстве человеческого «я» от мужчин в рясах, среди которых мне
предстояло пожить.

В поиске ответов на свои вопросы я выбрал Пласкарден, потому что здешние монахи
удивительным образом сохраняют непосредственную связь с тем древним периодом нашей
истории. Монастырь стоит здесь с 1290 года. В те времена, как и сейчас, здесь жили
бенедиктинцы — монахи, следующие правилам, созданным в VI веке одним итальянцем.
После того как Римская империя пала под натиском варваров, четырнадцатилетнему
Бенедикту настолько опротивело римское язычество, что он решил уйти жить в пещеру в
тридцати милях от города, в Субьяко. Бенедикт был выдающимся отшельником. Вскоре
слухи о его талантах распространились по округе, он начал привлекать сподвижников (что
его, как отшельника, наверное, порядком раздражало). Затем он основал монастырь, где, уже
будучи стариком, записал все уроки, которые ему удалось вынести из управления монахами.
«Устав святого Бенедикта» — нечто вроде руководства для тех, кто хочет возглавить
монастырь или жить в нем. В настоящее время двадцать пять монахов аббатства Пласкарден,
расположенного в 190 милях к северо-востоку от Глазго, продолжают следовать уставу и
традиции, которая, по их словам, «в бытовом плане ничем не отличается» от средневекового
уклада предшественников.

Блуждая по территории аббатства, я приметил пустые скамейки, пчелиные ульи у живой


изгороди вдалеке и кучку чьих-то разодранных внутренностей, оставленных, скорее всего,
кошкой. В конце концов я нашел дверь в одном из боковых строений, на которой было
написано, что здесь принимают посетителей, ищущих уединения. Я постучал и отступил
назад, глядя на дверь. Подумав, не позвонить ли кому-нибудь, я вытащил телефон. Сигнала
не было. Ветер с покрытых соснами холмов пронесся надо мной, и я, кутаясь в пальто, решил
подойти к самому аббатству. Оно впечатляло — огромное здание в форме распятия со
стенами из серого камня и устремленными ввысь сводчатыми окнами, отбрасывающее на
землю длинные тени. Услышав шаги за спиной, я обернулся. Словно средневековое видение
семисотлетней давности, ко мне торопился призрак в грубом облачении и сандалиях.
Крупный мужчина лет шестидесяти в подвязанной веревкой серовато-белой рясе с пятнами
грязи у подола; ее широкие рукава колыхались на ветру; он выглядел бледным и немного
запыхался.

Я проследовал за ним в аббатство, едва освещенное мягким светом заката, пробивавшегося


сквозь окна у нас над головой. Я вошел в боковую часовню, в то время как он, явно
опаздывая, поспешил в церковь, занимавшую основную часть здания. Это было прохладное
место с рядами скамей, пропитанное какой-то стигийской [10] влагой и запахом старой
бумаги, воска и благовоний, с атмосферой вины и страха. Где-то вне моего поля зрения
монахи напевали медленный и скорбный псалом на латыни, ноты которого переползали одна
к другой, словно пальцы старика. Песня камней — она прекрасно дополняла эту обстановку.
Я поднял оставленную на скамейке книжечку — перевод псалма, который как раз звучал.
Мне стало интересно: что же это за слова, звучащие столь возвышенно и нежно? «Господь
одесную Тебя. Он в день гнева Своего поразит царей; совершит суд над народами, наполнит
землю трупами, сокрушит голову в земле обширной» [11].

Я положил книжечку на место.

Пение все продолжалось, кружась вокруг меня. Через некоторое время, снова загоревшись
любопытством, я взял другую книжечку: «Исповедую перед Богом Всемогущим и перед
вами, братья и сестры, что я много согрешил мыслью, словом, делом и неисполнением долга:
моя вина, моя вина, моя великая вина». Я словно вывалился из машины времени прямиком в
мрачную молодость мира, которая последовала за крахом нашей самовлюбленной,
амбициозной, красивой, шумной, жадной, индивидуалистской и согретой солнцем греческой
юности. Я ощутил необыкновенное уныние. «Отлично», — подумал я. Я попал куда надо.

Когда чтение псалмов наконец закончилось, меня проводили в мужской жилой корпус. Я
прошел мимо деревянной статуи, изображающей сердитого бородатого человека с
изогнутым посохом, и оказался в своей комнате, носящей имя святого Григория. Это была
гостевая келья: внутри находились койка с потертой простыней и непромокаемой
подстилкой, раковина, небольшой стол с Библией, лежащей поверх прочих книг с
наставлениями, и тяжелое распятие над кроватью. Я прилег, уставившись на стопы Иисуса, и
начал думать о тех странных новых ощущениях, что волновали меня последние несколько
часов.
С тех пор как я узнал о конфабуляции, у меня появилась привычка наблюдать за своими
чувствами как бы с прищуром и со стороны. Я начал осознавать разницу между своими
чувствами и интерпретировавшим их голосом, который звучал для меня теперь все более
подозрительно. Согласно расхожему звонкому высказыванию, «мы — загадка для самих
себя». Иногда я просыпался с необъяснимым ощущением счастья, но как только придумывал
причину такому настроению, мне становилось все равно. То же самое происходило, когда я
просыпался подавленным. Что со мной не так? Почему я так себя чувствую? Не понимаю. И
я продолжал бестолково сидеть, словно пес в луже.

Я начал видеть свое эго так, будто оно состояло из двух отдельных частей: в одной
находился болтливый и зачастую надоедливый интерпретатор, а в другой — мои эмоции и
стимулы, которые существовали сами по себе и бурлили где-то на заднем плане, влияя на все
и порой переполняя меня. Также я замечал тот сильный эффект, который могло произвести
на меня даже нечто совершенно ситуативное, скажем, погода; причем она могла влиять не
только на мое настроение, но и на то, как я общался с людьми, насколько критично я
относился к себе, насколько сильно мог сопереживать людям в новостях и даже на то, каким
человеком я был… на мое собственное «я». Что до текущего моего положения, я понимал,
что мной овладела меланхолия, но при этом я почему-то чувствовал себя в тепле и
безопасности. Что-то проникало в меня здесь, в компании этих католиков, как будто я
возвращался к знакомому, но давно забытому состоянию.

Мой взгляд вновь остановился на распятии над кроватью… вот он, умирающий Иисус, точно
такой же, как и в церквях моей юности, его почти нагое тело совершенно: развитые мышцы
груди, пресса, таза; бедра и бицепсы напряжены в соблазнительной агонии. Хоть этот «сын
Божий» и родился на Ближнем Востоке, но в своей внешности, наготе и эффектной
демонстрации калокагатии он казался не менее греческим, чем Геракл.

Уже почти погрузившись в сон, я вдруг услышал голоса под окном. Разбираемый
любопытством, я залез на стол, посмотрел вниз и увидел двух мужчин средних лет с
чашками чая в руках, стоящих у скамьи. «Мне кажется странным, что мне не разрешают
взять гостию [12], — говорил седобородый мужчина с ньюкаслским акцентом своему более
молодому собеседнику приятной наружности. — Я не католик, — продолжал он, — но
молитвы и все остальное те же самые. Если бы ты пришел в мою церковь, тебе бы
предложили ее взять». В его словах есть смысл, подумал я. Принятие гостии — самая
значимая часть мессы. Именно тогда происходит чудо, история подходит к своей
кульминации, лепешка превращается в плоть Христа. Казалось, монахи повели себя
несколько враждебно, не допустив его лишь потому, что он не был католиком. Я ожидал, что
собеседник поддержит его, но тот лишь стоял, уставившись себе в ноги. «Ага, — сказал он
безо всякой интонации. — Тут все сложно».

Слезая со стола, я вздохнул. Трайбализм. Эти монахи были такими же обезьянами, как и все
мы, а их белые рясы служили просто отличительным знаком группы, таким же, как черный
костюм Джона Придмора, который ему приказали надеть в день стрелки Буллера с
конкурентом в лондонском пабе. Спускаясь, я случайно опрокинул небольшую стопку книг
со стола. Наклонившись, чтобы поднять их, я увидел небольшой красный томик: «Устав
святого Бенедикта». Я взял его с собой в кровать и принялся листать.

Я нашел то, что искал, почти моментально, и мой взгляд сразу остановился на ясном
определении. Вот он, новый образ западного эго. Я не мог поверить, насколько сильно он
изменился. Во-первых, в нем не осталось места забавам. «Близ входа к сласти лежит смерть».
То же самое можно было сказать и про индивидуализм. «Не ходи вслед похотей твоих,
говорится в Писании, и воздерживайся от пожеланий твоих». Исчезли даже страсть к
известности и славе. «Седьмая степень смирения есть, когда кто считает себя низшим и
худшим всех, не языком только, но во внутреннем чувстве сердца, говоря с Пророком: я же
червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе».

Презренный червь? Как же до такого дошло? Столь суровый взгляд на самих себя казался
вовсе не греческим, а чуть ли не конфуцианским. И действительно, в книге, написанной
бывшим настоятелем аббатства Пласкарден Элредом Карлайлом, я прочел, что «самое
главное» в жизни христианина — «занимать место, данное нам Господом, и служить во
благо этого места, чтобы наша жизнь пошла по заданному Им для нас пути». Я вспомнил,
как Ричард Нисбетт рассказывал, что чем западнее ты находишься, тем больше заметен упор
на индивидуализм. Христианство, разумеется, пришло к нам с Востока, пусть и с Ближнего.
Вид Иисуса у меня над головой убеждал меня, что христианам не удалось до
конца избавиться от греческого культурного наследия — они лишь обновили «я», а не
полностью заменили его. Но перемена выглядела явно значительной. И какая-то тревожная
низкая нота гудела в ее глубинах. Кажется, что вместе с христианством в нас зародилось
чувство ненависти к самим себе, фетишизация низкой самооценки. Я ощутил это еще тогда,
в часовне: об этом чувстве напомнило мне мое собственное католическое воспитание.

Я вырос в семье католиков: учился в католической школе, ел рыбу по пятницам и ходил в


церковь по воскресеньям, пел в хоре, прислуживал в алтаре, исповедовался, бывал на
конфирмации и так далее. Не припоминаю, верил ли я когда-нибудь в Бога, но не могу
отрицать, что сумеречная одержимость католиков темой вины и греха стала частью меня.
Сидя на церковной скамье в тот же вечер, чуть раньше, я словно превратился в желе, которое
вновь поместили в привычную форму. Уроки, которые я выучил, будучи непослушным
провинившимся сыном и учеником, казалось, навеки сделали меня католиком. Вера в
буквальном смысле стала частью меня и моей нервной системы. Католический взгляд на
человеческую натуру оказался вплетен в самую ткань моего повседневного опыта, именно
им объяснялось мое подсознательное и пессимистичное убеждение, что человеческая жизнь
опасна, изменчива и порочна. Мне не удавалось отделять свой сверхкритичный внутренний
голос, комментирующий мою низкую самооценку, от голоса церковного Бога, каждое
воскресное утро с 9:30 до 10:30 беспрестанно напоминающего, что мы «рождены
грешниками» и лишь бесконечные мольбы к высшим силам могут спасти нас от адского
огня.

Но теперь я впервые начал осознавать, что обусловило средневековое церковное учение,


заставившее «я» устремить взгляд внутрь самого себя в страхе и самобичевании. Как и во
времена античной Греции и Древнего Китая, христиане в Средние века стремились к таким
типам эго, которые умели сойтись с другими и обойти их. Их мозг словно задавал самый
главный вопрос: кем мне нужно быть, чтобы преуспеть в этом мире?

В жестокой феодальной действительности Средневековья успешное «я» отличалось


уступчивостью, трудолюбием и смирением. Еды часто не хватало, мир был жесток, и
никакое государство не собиралось о вас заботиться. Жителям деревень приходилось
полагаться на защиту влиятельных господ и зачастую просить у них земли для
возделывания. До десяти процентов населения являлись рабами, а большинство остальных
составляли крестьяне или крепостные, которые приносили клятву верности хозяину
поместья, а затем проживали свой век в долгах, тяжелом труде и подневольной службе.
Крепостные были пожизненно привязаны к своим господам, им зачастую не разрешалось
владеть собственностью, а чтобы заключить брак или покинуть поместье, они просили
разрешения у господина. Мне вспомнился святой Бенедикт и его презренные черви:
«Воздерживайся от пожеланий твоих…» Лучше всего преуспеть в этом мире мог тот, кто не
поднимал головы, держал свое эго в узде и поклонялся всемогущим силам, правящим над
ним. И именно с таким типом эго я столкнулся в Пласкардене.

В обед нас повели в трапезную. Затворникам полагалось есть в одном из концов по-
спартански обставленной комнаты, тогда как монахи располагались у длинных столов,
стоящих вдоль белых стен. Церемония трапезы выглядела впечатляюще. Монахи
поднимались и пели молитву, затем настоятель стучал по столу, они надевали капюшоны, и
монах за резной деревянной кафедрой зачитывал «Устав святого Бенедикта». Настоятель
стучал еще раз, и они все вместе садились за стол и ели в полной тишине. Когда с едой было
покончено, они очищали свои чаши, и ритуал начинался вновь, все так же во главе с
настоятелем.

То, что я наблюдал, представляло собой ритуальную демонстрацию подражания и почтения


по отношению к настоятелю со стороны нижестоящих монахов. В каком-то смысле именно
так мы все ведем себя в присутствии людей, которых наш мозг воспринимает как лидеров.
Разница состоит в том, что мы делаем это непроизвольно и по большей части
бессознательно. Мы даже не задумываемся, что ведем себя таким образом, и ничего не
можем с этим поделать. Чтобы понять механизм этого процесса, нам придется узнать еще об
одном важном пути распространения культуры.

***

К настоящему времени исследователям, изучающим «географию мысли», удалось выяснить,


насколько то, где мы находимся, влияет на то, кто мы есть. Каким человеком мы станем, во
многом зависит от того, кем мы должны быть в определенной среде. Но это вовсе не значит,
что отдельные мужчины и женщины не могут на нас повлиять. Спорить с этим
утверждением — значит отрицать влияние Иисуса, Аристотеля, Конфуция и других видных
культурных лидеров, с которыми нам еще предстоит встретиться в ходе нашего
путешествия. Дело в том, что, когда мы определяем, кем нам нужно стать, чтобы сойтись с
другими и обойти их, мы не просто черпаем информацию из историй. Будучи племенными
животными, мы также постоянно проверяем, есть ли в нашем окружении люди, которым
вроде бы удалось каким-то образом открыть секрет успешной жизни. Совершенное «я»,
которое мы ищем, существует не только в выдуманных историях и слухах, но и прямо здесь,
перед нами. И такие люди могут быть очень влиятельными. Профессор психологии Джозеф
Генрих пишет, что «культурное обучение», исходящее от окружающих нас людей,
«воздействует непосредственно на мозг и меняет нейрологические ценностные ориентации,
связанные с вещами и людьми, и таким образом задает стандарты, согласно которым мы
судим о самих себе».

Наш мозг выделяет таких лидеров, следя за различными сигналами, демонстрируемыми ими
или окружающими людьми. Основной сигнал, который мы высматриваем, — «сходство с
нами»; происходит это по той простой причине, что мы более склонны узнавать значимые
вещи, решая следовать за теми людьми, которые напоминают нас в чем-то существенно
важном. (Инстинкт, притягивающий нас к похожим людям и заставляющий их копировать,
является, увы, еще одной нашей племенной чертой.) Такой сигнал, как возраст, особенно
важен для детей. Сигнал физического превосходства выручал еще наших примитивных
предков, и именно на него любил полагаться Джон Придмор, чтобы укрепить свое влияние.
Помимо этого, мы отслеживаем еще два переменчивых качества, которые не только во
многом объясняют, почему некоторые люди оказывают непомерное воздействие на
культуру, но и способны раскрыть устройство безумного мира селебрити, с которым мы
имеем дело. Эти сигналы — успех и престиж.
Согласно исследованиям, уже на четырнадцатом месяце жизни мы начинаем подражать
людям, когда видим, что они справляются с поставленными задачами. По мере взросления
такие «сигналы навыков» начинают обретать более символичную форму и становятся
«сигналами успеха». Во времена охоты и собирательства логичным было подражать,
например, тому охотнику, который носил множество бус, сделанных из зубов убитых им
животных, так как этот сигнал успеха указывал на его высокие способности. Похоже, что
дизайнерская одежда, дорогой маникюр и быстрые автомобили представляют собой
современные эквиваленты этих притягательных образов. Сигналы успеха производят на нас
впечатление, потому что так устроен наш мозг. Вы можете утверждать, что Ferrari
инвестиционного банкира не кажется вам интересной демонстрацией превосходства или
даже демонстрацией превосходства вообще, — но это, увы, к делу никак не относится. Такое
поведение непроизвольно и бессознательно. Оно просто происходит. (А если вы почему-
то действительно безразличны к сигналам богатства, то будьте уверены: есть какие-то
другие сигналы успеха, производящие на вас столь же мощный и по большей части скрытый
эффект.)

Но не только мы сами определяем, у кого больше навыков или кто особенно успешен, когда
выбираем, кого копировать. Поскольку мы очень социальный вид, склонный к групповому
существованию, мы зачастую смотрим, кого другие люди считают достойными внимания.
Для начала мы замечаем, что у этих мужчин и женщин много поклонников. Как и в случае со
святым Бенедиктом, самым популярным отшельником в мире, люди к ним так и тянутся.
«Как только люди находят человека, которому хотят подражать, — пишет Джозеф Генрих,
— они обязательно стремятся находиться рядом с ним, наблюдать за ним, слушать его и
учиться». Затем этот избранный человек и его окружение начинают посылать «сигналы
превосходства». В языке тела и речи этого избранного человека будут проявляться отличия.
Остальные начнут почтительно реагировать на них тем или иным образом, через речь или
зрительный контакт. Они могут одаривать этого человека подарками, помогать ему с делами,
кланяться ему, как кланяются монахи настоятелю Пласкардена, или открыто либо в форме
некоего ритуала подражать ему. Зачастую они начинают бессознательно копировать его язык
тела, манеры или интонации.

Еще один способ подражания и демонстрации почтения культурным лидерам имеет более
коварную природу, поскольку происходит абсолютно бессознательно. Человеческий голос
имеет низкочастотную (ниже 500 Гц) составляющую, которая долго считалась бесполезной,
так как если убрать высокие частоты, то останется лишь низкочастотный гул, не несущий
информационной нагрузки. Однако с тех пор выяснилось, что на самом деле этот гул —
«инструмент бессознательного социального воздействия». Человек, доминирующий в какой-
либо социальной ситуации, обычно «устанавливает» громкость этого шума, а все остальные
подстраиваются под него [13]. В результате анализа двадцати пяти интервью с Ларри
Кингом, ведущим на канале CNN, выяснилось, что он подстраивал свой голос под Джорджа
Буша и Лиз Тейлор, тем самым показывая им свое почтение. Однако Дэн Куэйл и Спайк Ли,
наоборот, подстраивались под него. Показательно, что в более конфликтных интервью
(например, с Альбертом Гором) ни одна из сторон не подстраивалась под другую.

Естественно, что нас привлекают сигналы престижа, и замечать их мы начинаем уже в


детстве. В ходе одного остроумного исследования, проведенного одной группой при участии
Джозефа Генриха, дошкольникам показывали видеозапись, на которой два человека по-
разному играли с одной и той же игрушкой. Во время игры в комнату заходили еще двое,
которые сначала наблюдали за первым человеком, потом за вторым, а затем — с особым
вниманием — за кем-то одним. «Зримое внимание наблюдателей служило для детей
„сигналом превосходства―, маркировавшим один из двух способов игры», — пишет Генрих.
После этого в тринадцать раз повышалась вероятность, что дети начнут играть с игрушкой
так, как это делал выбранный наблюдателями человек.

То, как мы реагируем на такие сигналы, непроизвольно подчиняясь или подражая, похоже,
объясняет один из странных аспектов современной культуры поклонения знаменитостям.
Например, теперь понятно, почему сотни миллионов покупателей, пусть и бессознательно,
всерьез прислушиваются к тому, что бывший боксер Джордж Форман думает о
приспособлениях для жарки мяса на гриле. Совершенно закономерно, что мы начинаем
вести себя таким образом, когда кто-то демонстрирует сигналы превосходства, особенно
если этот человек уже входит в группу «своих». Нашему разуму плевать, логично ли это и
связана ли сфера компетенции этого человека с продуктом, который он продает: это лишь
примитивный механизм, реагирующий на сигналы и поведение.

Все вместе это приводит к так называемому «эффекту Пэрис Хилтон». Так как мы от
природы склонны замечать людей, которые уже находятся в центре внимания, иногда мы
начинаем увлекаться знаменитостями, сами не понимая, почему так происходит. Но наше
увлечение ими еще больше подогревает интерес журналистов к ним. Чем чаще мы о них
читаем, тем больше о них пишут в СМИ: возникает механизм положительной обратной
связи, из-за которого статус непримечательной, казалось бы, персоны вырастает до безумных
масштабов.

Итак, мы подражаем людям. Хотим мы этого или нет, но они нас привлекают. Мы особо
отмечаем людей, которым, по всей видимости, лучше всего удается сходиться с другими и
обходить их: мы наблюдаем за ними, прислушиваемся к ним, открываемся их влиянию. А
затем мы усваиваем те вещи, которым они нас научили. Они становятся частью нашего
образа идеального «я». Теперь они неотделимы от нас. Так и распространяется культура.

***

На следующее утро, после заутрени в половине пятого утра, я приметил уединенную


тропинку среди деревянных надгробий. Мне стало любопытно, куда она ведет, и я пошел по
ней. Позади старой каменной стены я наткнулся на лондонца по имени Роберт — мужчину
лет за сорок, с бледным лицом и редкими кудрявыми волосами, в небольших круглых очках
и в синем дождевике. Он поведал мне, что приехал в Пласкарден, так как намеревался стать
монахом. «Страшно, — сказал он. — Но потом думаешь: „Что, если это дьявол пытается
меня спугнуть?― Но если у тебя есть вера, то ничто не должно тебя пугать».

«А почему вам страшно?»

Он перешел на шепот: «Отсюда не сбежишь, — сказал он. — Сюда приходят умирать».

«Умирать?»

«Ну, как бы твое прошлое „я― погибает, и его заменяют святым духом».

«Мне приходило в голову нечто подобное, — сказал я. — Наверное, здесь не слишком много
возможностей, чтобы предаваться греху. Хочешь не хочешь, а станешь хорошим человеком».

Судя по выражению его лица, до меня не дошел смысл его слов.

«Жить для себя — значит жить в грехе, — сказал он. — Здесь они исполняют Opus Dei. Дело
Божие».
«Но разве вас не волнует, что вам может наскучить заниматься этим изо дня в день?»

Он выглядел раздраженным. «В этом-то как раз вся суть».

С радостью вернувшись в свое убежище, я задумался о том, что рассказал мне Роберт.
Неужели суть монашества в том, чтобы умирать от скуки? В книжке, которую я купил в
сувенирной лавке, я нашел упоминание Opus Dei, о котором он говорил. Он оказался прав:
это означало «дело Божие» и описывалось как «беспрестанная молитва, песнь и обряд».
Беспрестанная! На доске информации в аббатстве я прочитал, что монахи пять часов
проводят в церкви, три с половиной — за духовным чтением и четыре посвящают
физическому труду, «имея примерно полчаса свободного времени». Как я понял, они не вели
социальной работы среди местных жителей. Помогать людям не входило в их задачи. Им
запрещалось иметь личные вещи. Им нельзя было даже оставить имя, данное им при
рождении. Казалось, все, чем они занимались, — это ели, спали, просыпались, одинаково
одевались, одинаково думали, молились с утра до вечера, словно шестеренки в часах,
которые никогда не останавливаются.

Разумеется, это противоречило всему, что я уже успел узнать о людях. «Протагонист —
персонаж своевольный», — пишет историк Роберт Макки, и то же самое можно сказать обо
всех психически здоровых людях. Невозможно по-настоящему понять человеческую натуру,
не разобравшись при этом, как наш жизненный выбор влияет на наше душевное и, быть
может, даже физическое состояние. Мы уже выяснили, что разум превращает нас в главного
героя нашей жизни. Но герои совершают поступки. Чтобы история вышла удачной, «я»
нуждается в цели. Ему нужен сюжет.

Люди не могут просто взять и перестать быть причиной событий. В психологии есть такое
понятие, как «мотивация к внешним действиям» (effectance motive). Это потребность влиять
на свое окружение и контролировать его, потребность «почти такая же базовая, как
потребность в пище и воде». Когда человека помещают в темную емкость, наполненную
соленой водой, и завязывают ему глаза, он испытывает так называемую сенсорную
депривацию и, чтобы избавиться от этого неприятного переживания, начинает тереть пальцы
друг о друга или поднимать волны в воде. В одном хитроумном исследовании 409 человек
были лишены телефонов и оставлены в комнате на пятнадцать минут: все, чем они могли
заниматься, — это ударять себя током с помощью специального аппарата, причем разряды
были столь болезненны, что, по словам участников, они бы заплатили, лишь бы никогда
больше их не испытывать. 67% мужчин и 25% женщин одолела такая скука, что они ударяли
себя током. Исследователи пришли к выводу, что «большинство людей предпочитают хоть
какое-то занятие его отсутствию, даже если это занятие неприятное».

По-видимому, когда мы активно меняем свою жизнь к лучшему и развиваем сюжет,


придающий ей значение, наш мозг и тело положительно реагируют на это. Нейробиолог
Роберт Сапольски утверждает, что система поощрения дофамином, которая управляет в
мозге нашим поведением, награждая нас маленькими порциями удовольствия, более активна
не тогда, когда мы получаем желаемое вознаграждение, а когда мы только находимся в его
поисках. Тем временем, согласно работе профессора генетики Стива Коула (18) и его коллег,
наше физическое здоровье может улучшиться (в том числе за счет снижения риска сердечно-
сосудистых и нейродегенеративных заболеваний, а также усиления иммунитета), если мы
будем заниматься чем-то значимым для нас, — такое состояние Аристотель называл
эвдемоническим счастьем. «Это что-то вроде преследования благородной цели», — объяснил
мне Коул.

«То есть это героическое поведение в буквальном смысле слова?» — спросил я.


«Верно. Именно так», — ответил он.

В результате дальнейших исследований выяснилось, что люди, у которых есть цель в жизни
и которые более склонны соглашаться с высказываниями типа «Некоторые люди бесцельно
идут по жизни, но я не таков», живут дольше, чем другие, даже с поправкой на такие
факторы, как возраст и благосостояние. Профессор психологии Брайан Литтл десятилетиями
изучал осознанно преследуемые людьми цели. Он называет их «личными проектами»; Литтл
изучил десятки тысяч таких проектов с тысячами участников. Он выяснил, что люди, как
правило, одновременно преследуют в среднем пятнадцать личных проектов. Будь то
незамысловатые задачи, скажем, «научить собаку команде „сидеть―» или важные
«стержневые проекты», например «покончить с расизмом во всем мире», Литтл считает, что
эти цели настолько важны для нашего чувства собственного «я», что и являются нашим «я».
«Во многих отношениях мы и есть наши личные проекты, — сказал он мне. — Мы есть то,
чем мы занимаемся».

Литтл обнаружил, что счастье нам приносят проекты, которые не только значимы для нас, —
мы еще должны чувствовать, что можем управлять ими. Как правило, вымышленные герои
добиваются в конце концов того, чего хотели, а значит, мы тоже должны думать, что,
несмотря на трудности, так или иначе движемся вперед к достижению своих целей. Когда я
спросил Литтла, можно ли представить идею «стержневых проектов» как нарратив о борьбе
литературных героев за лучшее существование, состоящий из трех архетипичных актов
(кризис, борьба, развязка), он ответил: «Да. Тысячу раз да».

Получается, чтобы достичь счастья, нам и в самом деле нужно воспринимать свою жизнь как
историю. У нас должна быть цель, к достижению которой мы идем с тем или иным успехом.
Самоубийство — это тупик на нашем пути, который лишает нас статуса героя. Но в таком
случае какую историю придумали себе монахи? Где в ней борьба и надежда? За что они
сражаются в своей жизни, что дает им мотивацию продолжать — час за часом, год за годом,
пока не наступит их время упокоиться под деревянным крестом там, у дороги? У меня
складывалось впечатление, будто монастыри создавались именно для того, чтобы избавить
человека от самых базовых желаний его «я». Эти люди застряли. И если мои рассуждения
были верны, они должны были находиться в состоянии, близком к суицидальному. Во
всяком случае, они явно казались несколько угрюмыми. И все же… Снова заглянув в книгу
настоятеля Элреда, я наткнулся на следующее наблюдение о «материалистах», не верящих в
Бога: «Вещи духовные для этих людей есть пустая трата времени, а жизнь в святости
кажется им унылым занятием, где все следуют произвольным правилам. Такую жизнь они
считают пустой и зря прожитой».

«Воистину», — подумал я.

***

Отцу Мартину было девятнадцать, когда он впервые дошел по длинной подъездной дороге
до Пласкардена. Он был уверен, что монахи примут его с распростертыми объятьями и тут
же начнут подбирать ему рясу. Но он даже не был католиком. Встретивший его человек, отец
Мавр (после бесследного исчезновения которого Пласкарден ненадолго получил огласку в
СМИ), послал его прочь и посоветовал еще немного пожить для себя. Восемнадцать месяцев
спустя Мартин торжественно вернулся.

«Вот он я! — сказал он. — Отныне я католик!»

Он не протянул и недели.
«Я просто не смог этого выдержать», — рассказал он мне.

«Чего вы не смогли выдержать?»

«Даже не знаю, как это описать. — На мгновение он задумался, а затем на его лице
появилась улыбка. — Всего! Всего, что там происходило!» — он взмахнул руками и
расхохотался.

«Нет, ну в самом деле, да что же тут творится?»

Моя беседа с отцом Мартином проходила в небольшой полупустой комнате. На голом полу
стояли три обычных стула, а на белых стенах не было ничего, кроме распятия и двойной
розетки. Он сидел, вытянув ноги и сложив руки на животе. Ему было шестьдесят шесть лет,
он говорил с легким файфским акцентом, а его стрижка выглядела так, будто он выбрил баки
на дюйм выше, чем следовало, и теперь над каждым его ухом белели аккуратные
прямоугольники голой кожи.

Он рассказал мне, что за несколько лет до его первой попытки вступить в братство
обанкротилось предприятие его родителей, которым они занимались сорок лет. «Родители не
хотели обсуждать это со мной, — сказал Мартин. — Но я все равно чувствовал их
напряжение и беспокойство». Его отец был крепким орешком, отличившимся в годы Второй
мировой войны: «Он дослужился до офицера, что считалось большой редкостью. Он был
очень, очень, очень гордый. Любая неудача оборачивалась для него почти невыносимым
стыдом». Настолько невыносимым, что он вместе с семьей решил навсегда уехать из Файфа.
«Он думал, что нужно уехать как можно дальше, — говорит Мартин. — Да хоть в
Австралию. Но приехали мы в Дафтон».

Банкротство и его последствия вызвали разлад в семье, что для Мартина, тогда еще
подростка, стало тяжелым переживанием. Примерно в то же время он начал замечать в себе
нигилистские настроения. «Я даже начал думать: „Зачем вообще что-то делать? Какой во
всем этом смысл?― Я заинтересовался религией, читал книги о йоге и буддизме. Я побывал
на встрече адептов субуда — это религия, зародившаяся в Индонезии». Он искал ответы на
вечные вопросы в философии, но все аргументы, казалось, сводились к рассуждениям о
семантике. Задавшись вопросом о свободе воли, он обнаружил, что великие мыслители
решили, будто вся проблема связана с ошибочным использованием слов. «Я подумал: что за
чушь!» Уже почти отчаявшись, он намекнул отцу, что подумывает уйти в монастырь. «Он
сказал мне: „Ну, сын, я слыхал только о католических монастырях. Почему бы тебе не пойти
побеседовать со священником в церкви через дорогу?― Ну я и пошел. Священник не стал
ходить вокруг да около. Он сказал: „Здесь неподалеку есть монастырь. Кровати там жесткие,
и кормят так себе―. Вот об этом месте он и говорил».

Покинув Пласкарден после своей второй неудачной попытки, Мартин на следующий же день
устроился работать в ночную смену на рыбоморозильный завод. «Там нужно было
замораживать поддоны с вонючей рыбой, все оборудование работало на аммиаке и
временами протекало, так что везде стоял этот запах аммиака и полугнилой рыбы, и было
ужасно холодно. Я подумал: „Боже, всего за сутки я попал из рая в ад―». Наконец, в 1994
году, после долгой службы приходским священником, он предпринял еще одну, на этот раз
удачную попытку. Вот уже двадцать один год он живет в Пласкардене.

Мне стало любопытно, из-за чего же он так упорно стремился к монашеской жизни. «Это
было некое чувство? Зов свыше?»
«Не было никакого зова, — сказал он. — По моему опыту, когда говорят о зове Божьем,
имеют в виду просто порыв к чему-то. Вы не размышляете: „Могу ли я это сделать?― или
„Следует ли мне так поступить?―, а просто идете и делаете».

«То есть это происходит еще до всяких мыслей?»

«Да».

«Словно магнитом тянет?»

«Да, именно так».

Равно как мое отсутствие веры было частью моего бессознательного (а не следствием каких-
либо осознанных размышлений), так и вера Мартина зародилась в бессловесной части его
разума. То была тяга внутри него — истина не сознаваемая, но ощущаемая. Все остальное
было лишь конфабуляцией. Но одна лишь вера не могла объяснить его присутствия здесь.
Казалось, психика Мартина отличалась какой-то особенностью, позволявшей ей
подпитываться от этой мертвящей рутины, этого замкнутого и цикличного образа жизни,
который, в теории, должен был ее убивать. Я спросил его, часто ли случалось, что люди не
могли выдержать такое существование. «За все мое время здесь многие пытались
присоединиться к нам, но мало кто остался, — сказал Мартин. — Двоих, если не изменяет
память, попросили уйти, — добавил он. — Конечно, у нас есть методы для разрешения
разногласий, но у одного из них возникали разногласия со всеми. Пару раз даже пришлось
применить силу. Другой же просто не принимал бóльшую часть учений католической
церкви».

«А каковы эти „методы― разрешения разногласий?»

«Ну, допустим, если ты разозлил старшего члена общины, то тебе положено склониться,
упасть ниц перед ним. Нужно взять инициативу на себя и самому пойти на примирение,
несмотря на то что злится он, а не ты».

«То есть вы укрощаете свое эго?»

«Да, все верно, — сказал он. — Ну и, кроме того, есть всевозможные дисциплинарные меры.
В уставе говорится, как нужно поступать в случае тех или иных проступков во время
службы, и этим указаниям следуют и по сей день в большинстве монастырей. Согласно им,
провинившийся должен, так сказать, унизиться, чтобы признать собственную вину. Если
оплошал, преклони колени. Таким образом ты не только просишь прощения у Господа, но и
признаешь свою вину перед соседом, которого разозлил. Если проступок более серьезный, то
придется подойти к настоятелю и преклонить колени перед ним».

«Это делается после мессы?»

«Во время нее, — сказал он. — Как только провинился. Но это не всегда усмиряет гнев».

«И что же вы в таком случае делаете?» — спросил я.

«Ну, — пожал он плечами, — монашеская жизнь идет своим чередом».

Четырнадцать лет Мартин выращивает овощи в саду. Это дольше, чем он служил
приходским священником. Четырнадцать лет. Не знаю, притворялся он или нет, но когда я
спросил его, не наскучивает ли ему порой такая жизнь, он словно опешил. «Мне? Скучно? —
переспросил он; казалось, сам вопрос вызвал у него недоумение. — Такой проблемы у меня
пока не возникало. Даже в монастыре не знаешь, чего ожидать от жизни, ведь человек
немощен и тому подобное. Быть может, однажды мне будет не по силам петь в хоре, и я буду
вынужден оставаться в келье».

Такой пример жизненных перемен показался мне не особо впечатляющим.

«Получается, что вы постоянно поете одни и те же псалмы, вот уже четырнадцать лет
выращиваете овощи и вам никогда не становится скучно?»

Мартин уставился в угол комнаты, по-видимому, подыскивая ответ, который мог бы мне
быть полезен. «Вы… вы можете отвлечься, — предложил он. — Вы можете настолько
увлечься чем-то, что даже забудете, для кого вы это делаете. Увы, такое может случиться и
со службой. Мне порой становится интересно, как устроено пение. Это часто отвлекает меня
от прославления Бога. Это может даже (хотя, к счастью, такого не происходит) свести его на
нет. Один из самых больших рисков для тех, кто с головой уходит в мессу, аскетизм и
прочее, заключается в том, что дьявол может сыграть на их самолюбии и тщеславии».

«То есть вы думаете: „Я самый лучший монах―?»

«В точку! — сказал он. — „Я соблюдаю пост больше других―. А когда наступает моя очередь
готовить и кто-то говорит мне: „Было очень вкусно―, я думаю: „Ого!―»

«И в этом проявляется дьявол?»

«Да! Да! Он все сводит на нет!»

«При помощи соперничества?»

«Да! Да! Понимаете, ваша сущность всегда находится с вами. Вы не можете от нее
избавиться. А жизнь монаха подобна госпиталю, где вас пытаются вылечить от этих
дефектов вашего характера».

Значит, эти монахи все-таки посвятили свою жизнь погоне за идеальным «я», как и древние
греки, но только их представление о совершенном «я» и о том, как его достичь, отличалось.
С точки зрения греков, и самоценная личность должна стремиться к совершенству, чтобы
заполучить награды, славу и выгоду для сообщества. Христиане переняли эту борьбу и
обратили ее внутрь самих себя. Для них не важна олимпийская слава, звание лучшего
гончара или лучшего прыгуна через быка; для них главное — вечная борьба, молитвой ли,
самоотрицанием или самоистязанием, за улучшение своей внутренней сущности. Христиане
привнесли идею внутреннего мира — теперь, чтобы стать героем, надлежало стать
совершенным не только физически, но и душевно.

Вот каким образом низкая самооценка оказалась заложена в самый центр системы. Согласно
Аристотелю, человек обладает врожденным потенциалом и сам по себе стремится к
совершенству. Но по мнению христиан, человек был рожден в грехе и обречен на адские
муки. Образцом совершенства отныне стал Господь, а не человек. Это означало, что человек,
стремящийся к совершенству, теперь должен был постоянно бороться с самим собой — не с
внешним миром, а со своей собственной душой, своим сознанием, своим разумом, своими
мыслями. А раз совершенство возможно только за рамками человеческого мира, то эта
борьба обречена на провал. Христиане подарили западному «я» душу, чтобы затем начать ее
мучить.

Безусловно, увлечение собственным внутренним миром (его чистотой, силой, «покоем»,


достоинством) до сих пор составляет огромную часть нашей культуры и повседневной
жизни вне зависимости от того, верим мы в Бога или нет. Не стоит забывать и
многомиллионные индустрии саморазвития и ЗОЖ. Я сам через это прошел: боролся с
низкой самооценкой годами — словно вел дуалистическую библейскую войну против
темных сил внутри меня. На самом деле, когда мы стремимся каким-то образом улучшить
себя, мы часто представляем это в виде сражения с недостатками нашей личности. Мы
называем неудачи своими внутренними демонами, которых силимся сокрушить. Моя вина,
моя вина, моя тяжкая вина…

Разумеется, это не значит, что древних греков не интересовала мораль или что в Средние
века не было христиан, желавших улучшить собственное финансовое положение (более того,
именно в монастырях начала складываться зачаточная форма капитализма). Однако акценты
сместились, причем значительно, навсегда изменив наше представление о том, кто мы, кем
хотим стать и каким способом этого следует добиваться.

Кроме того, я обнаружил еще один существенный признак того, что древнегреческое «я»
добралось до сознания средневекового христианина. Пусть некоторым это и покажется
невероятным, но христианской вере всегда были присущи типично греческие понятия
прогресса и разума. В отличие от священных книг ислама и иудаизма, Новый Завет, к
примеру, никогда не считался прямым изложением слова Божьего, а лишь собранием
воспоминаний об Иисусе, записанных «со слов» его учеников. Отсюда возникла ниша для
толкований и споров. Как заметил ученый, профессор социологии Родни Старк, в то время
как Коран решительно утвердился в качестве «Писания, в котором нельзя усомниться»,
апостол Павел признавал, что «мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем».

Следовательно, чтобы по-настоящему понять намерения Господа, нужно истолковать


воспоминания его последователей, а затем доказать правоту своего толкования. В V веке
святой Августин писал, что христианам следует «сообща обратиться к словам Писания Его и
отыскать в них смысл, Им заложенный». Идея состояла в том, что истина скрыта где-то
внутри Библии, и чем больше мы над ней размышляем, тем больше узнаѐм. Вот что пишет
Старк: «С древних времен отцы Церкви говорили нам, что разум — величайший дар Божий,
с помощью которого мы можем лучше понять смысл Писания и Откровения. Именно
поэтому христианству был присущ взгляд в будущее, в то время как другие крупные религии
придавали большее значение прошлому». Вот почему ислам и иудаизм называют религиями,
для которых характерна «ортопраксия»: они строго следуют заветам Святого Писания,
выполняя правильные («ортос») действия («праксис»). Для христианства же характерна
«ортодоксия», то есть правильное («ортос») мнение («докса»). Очень по-гречески.

Хотя, само собой разумеется, везде есть исключения (к примеру, некоторые христиане верят,
что Библия — истинное слово Божье; таких христиан называют креационистами, их
довольно трудно считать идущими в ногу со временем). Но, по словам Старка, акцент всегда
ставился на «выявлении божественной природы, намерений Бога и его желаний, а также на
осознании того, как все это раскрывает связь между ним и человеком». Вместо того чтобы
заучивать и повторять священные тексты, христианские проповедники скорее используют
отрывок из Писания, чтобы показать, что правильно, а что нет. Священник, викарий, пастор,
проповедующий с кафедры, — это все тот же Аристотель в Ликее, ведущий дебаты, дабы
обнажить скрытую истину. Именно эта вера в борьбу разума за лучшее будущее положила в
XII веке начало университетской системе. Пусть многим атеистам такая мысль поперек
горла, но мы очень сильно обязаны этим неугомонным верующим.

В юности мне это уж точно было поперек горла, ведь тогда я яростно отрицал католичество
родителей. Пласкарден застал меня врасплох: я как будто вернулся в детство, только в этот
раз я пытался угодить не отцу и матери, а Всемогущему Богу и Деве Марии. Возможно, я
почувствовал себя ребенком потому, что в какой-то степени монахи неосознанно воссоздали
здесь для себя детство. «Полагаю, на ваш распорядок можно взглянуть с двух сторон, —
сказал я отцу Мартину. — Кому-то он покажется гнетущим. А кому-то — успокаивающим».

«Да-да-да! — ответил он. — В нем есть что-то успокаивающее. Да, безусловно, не могу этого
отрицать. Бенедиктинцы приносят клятву непоколебимости, клянутся оставаться на одном
месте. У меня ушло больше двадцати лет и три попытки, чтобы попасть сюда, а когда у меня
получилось, я дал клятву непоколебимости. А затем они попросили меня поехать в
монастырь в Гане! — Он от души рассмеялся. — Для меня это оказалось самым тяжелым
кризисом в жизни». Его взгляд вдруг стал серьезным и устремился куда-то вдаль: «С тех пор
я ездил в Гану уже шесть раз».

Если задача «я» заключается в том, чтобы дать нам чувство контроля над собственной
непредсказуемостью и хаотичностью нашего окружения, то личность отца Мартина, похоже,
крайне сильно в этом нуждалась. Он смахивал на человека, который до ужаса боялся
перемен. Мне стало любопытно, не по этой ли причине его настолько привлекал этот
максимально стабильный образ жизни.

Кроме этого мне захотелось узнать, в чем же заключалась конечная цель увлечения
внутренним миром, которому он посвятил всю свою жизнь. За ту неделю, что я провел в
аббатстве, мне удалось найти признаки греческого мировоззрения в вере христиан в разум и
прогресс, в их стремлении к самосовершенствованию и в полуобнаженных,
наполненных калокагатией изображениях их главной знаменитости — Иисуса Христа. Но в
то же время во мне росло подозрение, что христианству и монашеской жизни присущ
греческий индивидуализм, причем в куда большей степени, чем я думал. Возможно, они
даже обогнали греков в этом аспекте. Для мыслителей вроде Аристотеля главной целью
самосовершенствования была польза обществу. Но разве эти монахи, в сущности, не верили,
что, живя праведной жизнью, они смогут получить грандиозную награду в будущем? Могло
ли оказаться так, что под личиной смирения и раболепства скрывался холодный,
эгоистичный расчет?

«Ваши занятия здесь — это попытка подготовиться к загробной жизни?» — спросил я перед
отъездом.

«Да, разумеется, — он указал пальцем вверх. — Тут мы учимся жить там».

«Получается, вы мучаетесь и жертвуете всем здесь, чтобы обрести счастье в будущем?»

«Верно, — сказал он. — Да-да-да».

***

Если культура составляет значительную часть нашей личности и если она включает в себя
споры, открытия, вражду, предубеждения и ошибки живших когда-то мужчин и женщин, то
получается, что все эти споры, открытия, вражда, предубеждения и ошибки до сих пор в той
или иной форме остаются частью нас. Мы впитали их в себя. Они изменили нас. Они
записаны в наших мозгах в виде синаптических связей. Они и есть мы.

Одна из самых странных цепочек событий, изменивших западную культуру и нас в ней,
началась в XIX веке, в тесной комнатке в Моравии. Именно в этой комнатке вместе со своей
быстро растущей семьей жил мальчик по имени Зиги. Он со своими братьями и сестрами,
скорее всего, присутствовал при занятиях его родителей сексом. В этой же комнате он
находился, когда умер его брат Юлиус. Он родился на одиннадцать месяцев позже Зиги и,
таким образом, лишил его безраздельного внимания матери. Но даже смерть Юлиуса не
вернула ему любимую мать: до его десятого дня рождения она родила еще шестерых детей.
В то время как в Зиги вызревали обида, ревность и ненависть по отношению к отцу, мать
заменила ему няня Моника, поведавшая ему о Боге и об аде; есть предположения, что она
помогала Зиги заснуть, тихонько поглаживая ему член (19).

Смышленого и серьезного мальчишку все это приводило в сильное замешательство. Да и как


могло быть иначе? Представьте себе ту неразбериху, которая царила в его семье. Когда
родители Зиги поженились, его отец был на двадцать лет старше его матери. К тому же он
уже стал дедом, так как его двое взрослых сыновей от прошлых отношений уже сами
обзавелись детьми. Это означало, что один из его сводных братьев был одного возраста с его
матерью, а другой — на год старше. Получалось, что эти «братья» годились ему в отцы.
Между тем один из внуков его отца был одного с ним возраста, а другой — на год старше.
Неудивительно, что все это сбивало его с толку. Возрасты и поколения смешались.
Возможно, именно поэтому у него были не совсем обычные представления о «сексе» и
«возбуждении». Когда ему исполнилось семнадцать, Зиги влюбился в девочку пятнадцати
лет по имени Гизела. Одновременно он влюбился в ее мать. Помимо этого, он испытывал
влечение и к собственной матери.

Жизнь Зиги переменилась благодаря истории из истоков западного «я» — одной


древнегреческой пьесе. В 1873 году Зиги прочел «Царя Эдипа» для подготовки к
заключительному экзамену. Это произведение представляло собой что-то вроде детектива с
затейливым сюжетом: царю Эдипу предсказывают, что конец чуме наступит только тогда,
когда найдут и прогонят убийцу предыдущего царя. Эдип клянется выполнить задание.
Согласно предсказанию, у убийцы запутанная родословная: «Для собственных детей отцом и
братом, для матери он будет муж и сын» [14]. В ходе поразительно драматичного
повествования Эдип начинает осознавать, что все это время он искал самого себя. За
несколько лет до этого при столкновении колесниц на дороге Эдип, сам того не осознавая,
убил своего отца, царя Лая. После этого он случайно женился на собственной матери.

Что-то в этой истории до глубины души затронуло Зиги. Она вызвала в нем бурю эмоций; в
ней явно содержалось нечто уникальное, отражающее саму суть человеческой природы. Но
что именно? Он внимательно изучил текст. Он сходил на постановку этой пьесы в Париже и
Вене, где публика выражала свой восторг бурными аплодисментами. Со временем он стал
очарован силой, заключенной в историях, и тем, как они трогали огромные массы людей. А
из всех историй больше всего его волновал «Царь Эдип».

Так как теперь мы уже знаем об интерпретаторе левого полушария мозга, можно задаться
вопросом: стала ли для Зиги эта пьеса своего рода готовой конфабуляцией — историей,
которая идеально разъясняла всю тревожную и постыдную путаницу в его голове и помогала
ему смириться с ней? Как заметил профессор истории Питер Рудницкий, «то, как совпали
обстоятельства его рождения и сюжет драмы об Эдипе, поражает». Сам Зиги писал: «Я тоже
обнаружил любовь к матери и ревность к отцу и в моем собственном случае и теперь
полагаю, что это универсальный феномен раннего детства… Если это действительно так, то
удивительная власть „царя Эдипа― становится понятна» [15].

Студентом Венского университета Зиги бродил по главному двору, рассматривая в свете


солнца и в тени арок бюсты бывших профессоров. Он представлял, как однажды попадет в
их ряды. Он уже видел эту картину… Там было бы написано его полное имя… Зигмунд
Фрейд… а что бы гласила надпись? Ах да, это, конечно, была бы отсылка к его кумиру —
древнегреческому искателю истины, убийце своего ненавистного отца, любовнику своей
прекрасной матери — царю Эдипу, который, как писал автор пьесы Софокл, «знал
сокровеннейшие тайны и был всесильным человеком». Его мечта почти сбылась. Фрейду
предстояло стать основоположником психотерапии, он задался целью раскрыть, как в
детективе, тайные силы, кроющиеся в человеческом бессознательном с его порывами,
зачастую жестокими и извращенными.

Идеи Фрейда строились вокруг мифа об Эдипе. Он решил, что его детское влечение к матери
и убийственная ненависть к отцу являлись не просто личным переживанием, а «неизбежной
судьбой» всех нас. «Всякий, кто появляется на свет, вынужден столкнуться с эдиповым
комплексом, — решительно заявлял он. — Как Эдип, мы живем, не ведая об оскорбляющих
мораль желаниях, навязанных нам природой, а после их осознания мы все, видимо, хотели
бы отвратить свой взгляд от эпизодов нашего детства».

***

Фрейд был не одинок в своем предположении, что он ничем не отличался от всех, а все
остальные ничем не отличались от него. Современные психологи знают, что большинство
людей склонны значительно переоценивать то, насколько другие люди разделяют их чувства
и убеждения. Профессор Николас Эпли, изучавший данное явление, пишет: «Любители
черного хлеба считают, что они в большинстве. Сторонники консерватизма склонны думать,
что большинство разделяет их точку зрения; то же самое происходит и в случае с
приверженцами либеральных взглядов. И те и другие обычно думают, что люди, не
проголосовавшие на выборах, отдали бы свой голос их стороне. А если говорить о морали, то
даже те, кто находится в явном меньшинстве, все равно полагают, будто они составляют
нравственное большинство».

Некоторые из экспериментов Эпли были призваны выяснить, насколько люди верят, что
даже сам Бог разделяет их точку зрения. Подопытных помещали в томограф и сперва
задавали им вопросы о взглядах Бога, а затем об их собственных мнениях; в итоге в мозговой
активности не отмечалось никаких видимых изменений. Такие тесты часто подвергаются
критике, поскольку скептики сомневаются, что по результатам тестирования можно сделать
какие-либо убедительные выводы. Однако эти результаты подтверждены многими другими,
не связанными со сканированием мозга, исследованиями, в ходе которых взгляды людей
демонстрировали корелляцию с их представлениями о взглядах Бога. «Когда умы других для
вас загадка, — пишет Эпли, — вы представляете себе разум, похожий на ваш собственный».

Именно эта простейшая ошибка подтолкнула Фрейда переосмыслить понятие первородного


греха. Рассмотрев «оскорбляющие мораль желания, навязанные нам природой», он выдвинул
теорию о том, что причиной большинства внутренних страданий человека являются не
дьявольские искушения, а чудовищные побуждения, которые мы в себе подавляем. Изучив
неврологию, Фрейд пришел к изменившему весь мир выводу, что поведение человека в
значительной мере лежит за рамками его сознательного контроля. Такое предположение
оказалось идеальным для своего времени. В XIX веке люди восторгались научными
открытиями, проливавшими свет на новые неизведанные миры. Они узнали о генах,
бактериях и эволюции — о силах, витавших в воздухе и скрытых в человеческом теле,
которые, по всей видимости, имели почти что сверхъестественную власть над нашими
судьбами.

В представлении Фрейда психоаналитик — в каком-то смысле священник нового типа —


должен был раскрыть эти невидимые силы внутри нас и вывести их из подсознания в
сознание. «Фрейд считал психоаналитика эдипальной фигурой: тем, кто стремится к
самопознанию и познанию других, не важно, какой ценой», — пишет профессор Хелен
Моралес. Пациенты приходили к великому доктору на сеансы психотерапии по адресу улица
Берггассе, 19, в районе Вены под названием Альзергрунд, в кабинет, полный книг и вещей,
отсылающих к заре западного «я». Они ложились на его знаменитую кушетку, откуда могли
любоваться висящей чуть правее на стене копией картины Жана Огюста Доминика Энгра
«Эдип и Сфинкс». «Безусловно, психоанализ появился отчасти благодаря неврологии,
которую изучал Фрейд, — пишет Моралес. — Но именно классическая мифология
вдохновила его изначально, став опорой и обоснованием фундаментальной теории
психоанализа». Она считает, что «без древнегреческих мифов не было бы и психоанализа».

В XV веке древнегреческие и римские идеи пережили Возрождение, благодаря которому


западное «я» в итоге смогло вылезти из своего пыльного чулана. Разумеется, это не простое
совпадение, что Возрождение происходило в том же месте и в то же время, когда мы учились
по-новому сходиться с людьми и обходить их. Его центрами стали крупные торговые узлы
Генуи, Флоренции и Венеции — величественные центры, где кипели жизнь и мысль и
которые нельзя не сравнить с древнегреческой «цивилизацией полисов»; именно там
зародился современный капитализм с его долгами, кредитами, могущественными банкирами
и бумажными деньгами.

Даже если оставить в стороне Возрождение, исторически переход от христианства к


открытию бессознательного можно назвать революцией. В конце концов это стало началом
эры современной психологии. Но с моей точки зрения, несмотря на то что Фрейд и его
коллеги подготовили необходимый материал для следующей главы в истории западного «я»,
они лишь взглянули на проблему с другой стороны. Люди по-прежнему оставались
несовершенны. Им все равно приходилось исправлять свои недостатки. Исцелить себя
можно было только путем бесконечной войны с самим собой, порочным с самого рождения.
Фрейд был просто светским вариантом святого Бенедикта, полным ненависти к себе и
страшащимся секса. Истинная революция произошла западнее, в Соединенных Штатах
Америки. Именно там понимание того, кто мы есть и кем должны быть, претерпело
коренную трансформацию и обросло богатым набором новых черт, многие из которых
остаются с нами по сей день.

В 1936 году с Фрейдом произошел совсем непримечательный, казалось бы, случай (20): к
нему пришел один из представителей этой революции. Фриц Перлз был немецким
психоаналитиком еврейского происхождения, который открыл для себя фрейдизм, когда еще
ребенком испугался, что мастурбация вызывает у него проблемы с памятью. Бежав из
охваченной антисемитизмом Европы, он нашел защиту в Йоханнесбурге, где добился
профессионального успеха. Перлз обладал большим самомнением и, являясь сторонником
Фрейда, по прибытии на конференцию в Вену решил нанести ему внезапный визит, дабы
выразить свое почтение. Судя по всему, он ожидал теплого приема и потрясающей встречи
двух великих умов. Однако когда Перлз нашел дом своего кумира, Фрейд лишь слегка
приоткрыл дверь.

«Я приехал из Южной Африки, чтобы показать вам свою работу и лично познакомиться с
вами», — объяснил Перлз.
Повисла пауза.

«Ну что ж, — ответил наконец Фрейд. — И когда вы собираетесь обратно?»

Момент вышел неловким. Они недолго и натянуто побеседовали, а затем Фрейд закрыл
дверь. Перлз ушел, чувствуя себя потрясенным и униженным. Он так никогда и не простил
Фрейду этого пренебрежения, а некоторое время спустя и вовсе отрекся от его взглядов.
Несколькими десятилетиями позже, далеко на Западе, его новые идеи о том, кто такой
человек и каким ему следует быть, завоевали такую популярность, что Перлз занял
собственное важное место, став, наряду с Фрейдом, одним из тех крикливых призраков,
которые образуют современное «я».

Книга четвертая
Хорошее «я»
Счастливее всего я, когда путешествую один. Мне нравится все: и верхний этаж автобуса
зимой, и как проносятся мимо дома и холмы, когда сидишь у окна в вагоне, и полет с
присущей ему драматичностью: сутолока и волнение аэропорта; огромные летающие
машины, чьи носы едва не касаются стеклянных стен терминала затем лишь, чтобы с ревом
взмыть над планетой. Я люблю дешевую еду и движение вперед; чувство, что выполняешь
миссию, где есть завязка, кульминация и развязка. Люблю толпы, они успокаивают: я
окружен другими, в то же время чувствую себя в безопасности — ведь я такой же
незнакомец, как они. Со мной никто не заговорит, но в то же время они будут рядом, я смогу
в некотором роде получить подпитку от их близости. Чтение, музыка, кино и долгие, долгие
мили в компании, где никто не знает твоего имени, — идеальное общество.

Но тот перелет из Хитроу не задался, не знаю отчего. В худшие моменты я физически


ощущал, как каменеет гортань и верх грудной клетки, как мерзко щемит живот и
неравномерно зудит во всех местах — на кончиках пальцев, на переносице, под глазами. Я
зову это «моя броня». Когда меня накрывает, депрессия заставляет ощущать себя чужим
среди людей. Мерзкое чувство. Но к тому времени я уже зарекся искать объяснения тому,
что оно означает. Лучше всего просто жить внутри, осознавая, что есть часть тебя, которую
ты никогда не сможешь понять и которая за главного, по крайней мере сейчас. Как погода.
Она бывает плохой.

Была ночь. Сгущались тени. Я открыл книгу на последних страницах и написал на


внутренней стороне обложки: «Мы — животные, но думаем, что это не так. Мы вышли из
грязи. Мы ошибаемся, думая, что устроены сложнее собаки». Я закрыл ее, опасаясь косого
взгляда соседа и осознавая, что, когда наткнусь на эту запись, поморщусь. Много часов
спустя самолет совершил посадку. Миновав паспортный контроль, я отыскал в полутьме
автобус, забился в нем в дальний угол и проделал весь неблизкий путь, натянув на голову
капюшон и вставив в уши наушники. Скоро — даже слишком скоро — мы повернули
налево, и вот он, знаменитый указатель «Институт Эсален — въезд только по пропускам».

Дорога петляет по крутому склону холма, минуя ряды небольших домиков, и вот мы уже
перед главным зданием — одноэтажной деревянной постройкой, которая некогда была
частью легендарной ложи. На большом информационном стенде — расписание сеансов йоги,
пилатеса и медитации вкупе с флаерами на конференции по «экостроительству из
соломенных блоков» и какому-то методу Фельденкрайза. А еще объявления о поиске людей
для «кармической» работы в «Хижине» («Делай баксы. Чисти карму»), соседей по комнате
(«Ищем нового прекрасного соседа в наш холистический нетоксичный дом!») и попутных
машин («С радостью присоединюсь к вам в поездке до Лос-Анджелеса или еще куда-нибудь
поблизости. С меня бензин и песни — Луна»). На двери красовалась ламинированная
табличка: «Это дверь». Ступеньки вели к ухоженной лужайке и бассейну, возле которого
кому-то делали массаж. Кажется, этот кто-то был без одежды, но я не надевал очки, а
щуриться, чтобы выдать боровшиеся во мне любопытство и беспокойство, не захотел.
Вдалеке виднелись утесы, а за ними — сверкающий океан.

***

Помните, как специалист по «географии мысли» профессор Ричард Нисбетт сказал мне, что
«чем дальше на запад, тем больше индивидуализма, тем больше заблуждений по поводу
выбора, больше упора на чувство собственного достоинства и собственного-всего-
остального до тех пор, пока все это не плюхнется в Тихий океан»? Так вот институт
Эсален [16] — то самое место, где все это туда плюхается. На этих самых утесах наше «я»
перековали в очередной раз.

Хотя причин любого из изменений в культуре может быть великое множество и вычленить
какую-то одну из них часто не представляется возможным, совершенно ясно, что то, какими
мы стали, во многом объясняется событиями 1960-х. Большая часть того, что составляет эго
человека XXI столетия, зародилась здесь, на 50 гектарах земли у Первого хайвея: от
возведения в фетиш своей подлинности (21), потребности «быть собой» и сопутствующего
яростного осуждения любой «фальши» и признания нормальным того, что хотя бы часть
личной жизни (например, в социальных сетях) становится публичной, до глубокого интереса
к таким понятиям, как «майндфулнесс» или «велнес», — новых, светских прочтений
христианских понятий совести и души. Но, возможно, особенно зловещим оказалось то, что
именно в Эсалене в западное «я» начал ласково проникать нарциссизм.

Такое могло произойти только в США. Американцы много лет оставались под властной
опекой Бога Старого Света. Первыми поселенцами были кальвинисты, которые, как пишет
Барбара Эренрейх, жили «в системе навязанной обществом депрессии», подразумевавшей,
что «задача живущих — находиться в постоянном поиске „отвратительной мерзости,
обитающей внутри них― и искоренять греховные помыслы, предвещающие вечные муки».

Но, обрезав, наконец, пуповину, соединявшую ее со Старым Светом, Америка стала


радикально отличаться от прочих стран. В ее основополагающем документе — Декларации
независимости — заявлялось, что «все люди сотворены равными и наделены их Творцом
определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и
стремление к счастью». Она задумывалась как страна равных возможностей, где никто не
стонет под гнетом тирании королей и диктаторов, где каждый волен стать кем пожелает и
воплощать свои мечты. Америка была не такой, как все. Жившие в ней мужчины и
женщины, как пишет профессор истории Кэрол Джордж, «принимали как должное
реальность избранного народа избранной страны, получившей безусловное признание за
высокую социальную мобильность и стабильное величие нации».

Таковы предпосылки американской революции эго, затронувшей нас всех. В отличие от идей
фрейдистов и европейских христиан, новое видение предполагало, что человек изначально
заслуживает лучшего и внутри него уже заложено все, что сделает его здоровым, богатым и
счастливым. Разумеется, отчасти это возрождение древнегреческой идеи безграничного
совершенствования, основанной на всемогущем «я». Общим у двух стран была еще и
необычная обособленная организация: в то время как Греция делилась на полисы — города-
государства, Америка была содружеством «соединенных штатов», чья независимость от
центральной власти (кроме открыто оговоренных исключений) освящена в Билле о правах.
Вполне объяснимо, что этот новый особенный ландшафт дал мощный толчок развитию
индивидуализма.

Но, разумеется, чтобы люди смогли по-настоящему измениться, должно было сперва
измениться то, как они сходятся с другими и обходят их. Долгий XIX век стал эпохой
интеллектуальной и экономической революции, во время которой достижения в науке,
технологиях и производстве буквально перевернули представления о том, кто мы есть. То
была эра Дарвина, Пастера и доктора Джона Сноу [17], паровых машин и массового
производства, железных дорог, электрификации, повышения уровня жизни; истоков
социальной мобильности; магнетизма, гипноза, электричества, генов, наследственности,
адаптации, эволюции, микробов, инфекций, сил природы — невидимых и вездесущих —
внутри нас, под землей и в воздухе. Эта великая буря, без сомнения, сотрясла западное «я».

В прежние эпохи, когда участь человека столь сильно зависела от милости природы, именно
физическая среда во многом определяла нашу сущность. Но с наступлением нового времени,
когда все меньше людей жило за счет земли, мы становились все свободнее от ее тирании.
Мы все еще задавались вопросом, приходя в этот мир: «Что мне делать, чтобы преуспеть?»,
но с тех пор экономика стремительно становилась почвой для «я» и его мощной
контролирующей силой.

Разумеется, такие сдвиги происходили не только в Америке. В Европе экономическая среда


также создавала новые формы идеального «я». В 1859 году бывший журналист,
железнодорожник и политический активист (а также, как непостижимым образом оказалось,
мой прапрадядя) Сэмюэл Смайлс опубликовал «Помощь себе» — первую книгу такого рода,
неожиданно ставшую бестселлером. Ею он хотел «побудить молодежь серьезно заниматься
достижением правильных целей, не жалея труда, сил, с полной самоотдачей — и полагаться
на себя, а не надеяться на помощь или покровительство». Для того, кто жил в
Великобритании до промышленной революции, такой посыл мог показаться
неправдоподобно оптимистичным. Однако теперь совсем не обязательно было покорно
«знать свое место»: терпение и труд могли значительно улучшить жизненный удел.

Это новое представление о личности говорило об изменениях и в мире, и в чаяниях людей,


его населяющих. «До XVIII столетия вся власть сосредотачивалась в руках землевладельцев-
аристократов, — рассказывает профессор истории Кейт Уильямс. — Смайлс писал в эпоху
промышленной революции, стремительного распространения образования и предлагаемых
империей экономических возможностей». Впервые человек из среднего класса мог
преуспеть, если прикладывал достаточно усилий. Однако требовалась новая рабочая этика, и
в своей книге Смайлс отчасти вывел ее. В поисках пропитания и защиты идеальное «я»
отныне не полагалось ни на земную знать, ни на Царя Небесного. Хотя христианская этика
продолжала доминировать, диктуя глубокий интерес к самоотречению, умеренности и
чистоте духа, однако жизнь и благополучие все больше и больше предполагали решение
самого индивида. Успех и улучшение положения в обществе становились новыми целями.
Выбравшись из-под ливня религии, честолюбие высушило свои крылья и приготовилось
взмыть в небо.

Но в Америке, поначалу в тени, зарождалось нечто уникальное. Современность влияла на


христианство так, что на первый план вышла его наиболее оптимистичная часть, та, что
ставила во главу угла собственное «я». В волшебное время невидимых сил вроде
электрического света и телеграфа пышно расцвело «исцеление верой», предполагавшее, что
болезни верующего отступят от одного прикосновения священника — если его вера
достаточно сильна. Чтобы исцелиться от всех недугов, надо лишь верить. Одним из самых
известных целителей стал уроженец Йоркшира, бывший водопроводчик Смит Вигглсворт,
однажды пытавшийся вылечить человека от рака желудка, наподдав ему по животу. Тот
умер от остановки сердца. А еще как-то раз он спихнул со сцены маленького калеку.
Недовольным, не получившим исцеления, вменялась в вину слабость их веры. Ключ к
излечению — к счастью, здоровью и спасению — якобы лежал внутри них самих. Все, что
следовало делать, — верить.

Адепты «лечения внушением», как их окрестил психолог Уильям Джеймс, думали примерно
так же. Джеймс определил веру в лечение внушением как «интуитивную веру во
всеисцеляющую силу здорового мышления». Основателем его считается бывший часовой
мастер из Новой Англии по имени Финеас Куимби, вдохновившийся «магнетическими
целителями», которые объявляли себя носителями квазимагических способностей. Но
Куимби решил, что их пациенты чувствовали себя лучше исключительно из-за убежденности
в авторитете врача. «Исцеление не в лекарстве, — писал он, — но в доверии врачу и
средству». Затем он начал проверять свои идеи на страждущих. Митч Горовиц пишет:
«Метод Куимби заключался в том, что он сочувственно выслушивал пациента и предлагал
ему понять, „как болезнь зарождается в сознании, чтобы полностью в это поверить―. Если
убежденность пациента в предыдущей мысли не вызывала сомнений, Куимби побуждал его
задать себе вопрос: „Почему я не могу исцелиться?―» В 1862 году Куимби лечил Мэри
Бейкер Эдди, позже основавшую Христианское научное движение, сторонники которого
утверждали, что источник всех наших болезней и несчастий находится в голове. Двадцать
шесть лет спустя британская уроженка, суфражистка по имени Фрэнсис Лорд, очарованная
христианской наукой во время поездки в США, опубликовала то, что Горовиц называл
«Евангелием процветания». Особенность ее книги заключалось в том, что она предлагала
«„средство― от бедности. Лорд разработала шестидневную программу повторения словесных
формул и упражнений с целью разрушения ментальной установки на бедность». С точки
зрения Сэмюэла Смайлса, достижения и богатство были напрямую связаны с тяжелым
трудом и самоотречением. По мнению же Лорд, надо было лишь верить.

Потом настала Великая депрессия. Это абсолютно катастрофическое событие запустило


множество грандиозных преобразований в экономической сфере, изменивших
самоощущение людей на многие десятилетия. Это был первый из двух кризисов,
значительно подорвавших всевластие индивидуализма. Экономический спад — а за ним и
Вторая мировая война — пробудили новую коллективную эпоху «классового компромисса»
между богатыми и бедными. Государство все активнее вмешивалось в частную жизнь, что
привело к резкому сужению разрыва между состоятельными и малоимущими. Данный
процесс получил название «Великая компрессия» [18] и длился примерно с 1947 по 1975 год.
И разумеется, из этой новой экономики вылупилось новое «я».

Начало этому еще в 1930-е годы положил новый курс, предполагавший жесткое
регулирование банковской деятельности. За ним последовали закон о социальном
обеспечении и внедрение порога минимальной оплаты труда. Начали распространяться
профсоюзы. Ставка налогообложения для тех, кто зарабатывал больше всего, составляла до
90%. Закон о льготах демобилизованным дал тысячам вернувшихся с войны представителям
рабочего класса возможность учиться в колледже за счет государства — такие действия
большого правительства принесли огромную пользу. Именно в результате подобных мер с
1929 по 1945 год доходы малообеспеченных людей увеличивались быстрее, чем доходы
богатых, а в течение последующих двадцати пяти лет их зарплаты росли примерно с
одинаковым темпом. «Великая компрессия» привела к тому, что профессор экономики
Роберт Гордон характеризует как «золотой век для миллионов выпускников старших
классов, которые без обучения в колледже могли найти стабильную работу, состоять в
профсоюзе и зарабатывать достаточно, чтобы купить в пригороде дом с задним двором,
одну-две машины и вообще иметь уровень жизни, о котором большинство граждан со
средними доходами в других странах могли только мечтать».

Этот новый коллективный дух способствовал и росту автоматизации производства. Многие


фермеры переезжали из сельской местности в города. Здесь они больше не жили бок о бок с
родственниками и старыми знакомыми, но сосуществовали с чужаками, на которых нужно
было производить хорошее впечатление. Послевоенные годы стали эпохой торговцев и
корпораций, компаний, управлявших вашей жизнью. Индивид постепенно превращался в
винтик огромного корпоративного механизма. При этом все больше людей перебиралось в
растущие, суматошные и безликие пригороды. Чтобы сходиться и обходить в новом
сообществе, требовалось добиться признания группы. А для этого вы должны были казаться
остроумным, сообразительным, открытым, оптимистичным и привлекательным внешне.
Обаяние стало важнее твердости характера.

Именно в это время, как написала в знаменитом исследовании Сьюзен Кейн, проректор
Гарвардского университета начал давать указания членам приемной комиссии отказывать
«чувствительным» абитуриентам, отдавая предпочтение «здоровым экстравертам». Самыми
продаваемыми книгами становились американские переложения текстов Сэмюэла Смайлса с
вкраплениями идей о лечении убеждением и исцелении верой: «Как завоевывать друзей и
оказывать влияние на людей» Дейла Карнеги («Мужчины и женщины могут избавиться от
беспокойства, страха и разных болезней и изменить свою жизнь, поменяв образ мыслей. Я
знаю! Я знаю!! Я знаю!!!») и «Сила позитивного мышления» преподобного доктора Нормана
Винсента Пила («Если главная проблема в нас самих, то ее решение кроется в том, какие
мысли обычно посещают и направляют наш ум»). В них содержались уроки того, «как
немедленно понравиться всем», «как создать счастье самим» и как «ожидать лучшего и
получить его». Как точно подметил профессор социологии Джон Хьюитт, «эпоха
„характера― сменилась эпохой „личности―».

Однако это новое коллективистское настроение, столь чуждое американской


индивидуалистской сущности, не могло прийти безболезненно. Потревоженное
национальное бессознательное порождало кошмары. То были годы красного террора с одной
стороны и маккартизма, распространявшего параноидальную мысль о том, что Америка
может качнуться в сторону коммунизма, с другой. Сходное чувство страха охватывало
страну в начале компьютерной эры. Тогда многие опасались «технократии», в которой не
останется места свободе и индивидуальности, а всех поработят машины и наступит мир
принуждения, конформизма и контроля. Компьютеры представлялись военными
технологиями, которые легко могут перейти на службу правительствам и корпорациям и
будут использованы нам во вред. «Власть имущее меньшинство создаст единую
всеобъемлющую всемирную структуру, настроенную на автоматическое действие, — писал
Льюис Мамфорд в книге „Миф о машине― в 1967 году. — Вместо того чтобы действовать
независимо, человек станет пассивным, бесцельным, порабощенным машинами животным,
чьи собственные функции, как определяют технологи роль человека, будут либо заложены в
машину, либо строго ограничены и контролируемы в интересах обезличенных,
коллективистских организаций».

Когда 1950-е годы сменились 1960-ми, «Великая компрессия» породила новое поколение
личностей. Сыны и Дочери Корпораций сами завели детей, которые выросли и стали хиппи
— еще более коллективистски мыслящими людьми, изменившими западный мир своими
идеями о братстве, пацифизме, отрицании авторитаризма и капитализма, а также
завезенными с Востока и внезапно ставшими интуитивно понятными представлениями о
том, что все в мире взаимосвязано. Эти идеи сыграли важную роль в изменении повестки дня
политиков левого толка: от традиционных улучшений условий труда и повышения
заработной платы — к всеобщему равенству и правам меньшинств.

Американская трансформация западного «я» явилась продуктом «Великой компрессии». Она


сочетала в себе жизнерадостную экстраверсию корпоративного работника, веру в исцеление
силой мысли и присущие этой нации оптимизм и убежденность в собственной
исключительности. Такая гремучая смесь и породила нового индивида и новый
индивидуализм. Настала эпоха огромных ожиданий от эго, которое, согласно новым
убеждениям, таило в себе обширные запасы невероятного потенциала. Возглавил эту
революцию умов культурный лидер — не столь знаменитый, как Аристотель, Иисус или
Фрейд, но умудрившийся во многом повлиять на всех нас. Его звали Карл Роджерс.

С ранних лет его жизнь являла собой образец становления западного «я» в миниатюре:
мальчишкой он свято верил, что образование может сделать тебя лучше (вполне в духе
древних греков), но, кроме прочего, он был убежденным христианином. Все изменилось,
когда студентом-теологом он посетил Китай и увидел там страшные вещи, включая тюрьму
и детский труд на фабрике по производству шелка, которые навсегда изменили его. «Став
свидетелем человеческих страданий, Карл разочаровался в вере, — рассказал мне его
биограф Дэвид Расселл. — Вернувшись в университет, он круто изменил направление учебы,
бросил богословие и поступил в учительский колледж при Колумбийском университете, где
изучал клиническую и педагогическую психологию и получил докторскую степень.

В 1930-е годы Роджерс работал в отделении исследования детей Общества по


предотвращению жестокости к детям в Рочестере. Словно эхо того озарения, что почти
столетием ранее посетило Финеаса Куимби, ему в голову пришла идея, что важным
фактором для выздоровления пациента является характер его взаимоотношений с лечащим
врачом. Он убедился, что обращаться с пациентами следует не как с «ненормальными» или
«нечистыми», но в типично американском духе оптимизма и доверительности. Больные
могли самоисцелиться, но для этого требовалось освободить их от критики, исходящей как
от психотерапевта, так и от общества в целом. Роджерс предложил подходить к пациентам с
тем, что он окрестил «безусловно позитивным отношением». Мыслители старой Европы
полагали, что человеческая природа по сути своей дурна и люди нуждаются в том, чтобы
ими управляли. По мнению же Роджерса, мастодонты мысли глубоко заблуждались. Он
писал, что «самая суть человеческой природы, глубинные составляющие личности и основа
„животного начала― — вещи положительные: дружелюбие, стремление вперед,
рациональное и реалистичное мышление». Подобно Аристотелю, Роджерс верил, что
человек стремится к совершенству. Но для достижения счастья его необходимо избавить от
общественного осуждения и пренебрежения.

В 1985 году, в возрасте восьмидесяти трех лет, Карл Роджерс все еще жаловался, что
Фрейда, этого «авторитарного европейца», до сих пор воспринимают всерьез. Своему
биографу он сказал, что идеи психоанализа «соблазнительны и отвратительны», а то, что
люди до сих пор не шагнули вперед, «достойно общественного порицания». Даже в
заложенной фрейдистами традиции психотерапевтических сеансов, когда врач сидит в
кресле вне поля зрения пациента, лежащего на кушетке, «есть что-то отталкивающее».
Очевидно, он не шутил, когда призывал обследовать детей психоаналитиков фрейдистского
толка. «Едва ли существует лучшее доказательство того, что психоанализ — полная чушь,
чем участь детей тех, кто его практиковал. Она незавидная — почти у всех без исключения».

В 60-е годы XX века Роджерс основал научную дисциплину, названную «гуманистической


психологией», которая, в свою очередь, породила Движение за развитие человеческого
потенциала, сторонники которого верили в невероятную силу личности и ее практически
безграничные возможности к постоянному изменению к лучшему. Роджерс и его ученики
были убеждены, что работа с психологом полезна и людям, не страдающим расстройствами
психики. «Мы считали: что хорошо для невротиков, вполне может оказаться полезно и
нормальным», — заявил доктор Уильям Коулсон, директор Западного института
поведенческих наук в Калифорнии, где работал Роджерс. Роджерс организовывал
«групповые встречи» — терапевтическую среду, в которой под его руководством люди
освобождались от социальных ожиданий; им позволялось быть честными с собой и другими;
создавалась атмосфера доверия, бесстрашия и «радикальной аутентичности», отчего каждый
мог обнажить свою подлинную идеальную сущность и добиться мощного прорыва и
трансформации к лучшему.

В 1964 году Роджерс получил грант на трехлетнее исследование и развитие системы


групповой терапии на базе монастырей, основанных монахинями ордена Пренепорочного
сердца Пресвятой Девы Марии в Калифорнии. В 1994 году Коулсон, принимавший участие в
исследовании, охарактеризовал его результаты как «полный провал». Начали они с
демонстрации монахиням фильма о групповой психотерапии. «Люди из фильма в конце
терапии казались лучше, чем в ее начале, — говорил он. — Они стали более открытыми друг
с другом, меньше лгали и не скрывали своих суждений: если кто-то из них не нравился кому-
то, они свободно говорили об этом, и если нравился — тоже. Так что они ладили с нами и
доверяли нам». Однако, по словам Коулсона, вновь обретенная откровенность вылилась во
вспышки лесбийских отношений и бунтарства. «Сначала в проекте участвовали 615
монахинь. Спустя год после нашего вмешательства в их жизнь триста написали Папе
Римскому прошение об отказе от пострига. Они не хотели подчиняться ничьим указаниям,
кроме велений внутреннего „я―». Роджерс завершил исследование на год раньше, чем
планировал. «Мы полагали, что терапия поможет сестрам стать лучше, — сказал Коулсон. —
Но она их погубила».

Тем не менее групповая психотерапия становилась все глубже, опаснее и — популярнее. За


четыре года до начала экспериментов с монахинями другой пионер Движения за развитие
человеческого потенциала — писатель Олдос Хаксли — прочел лекцию в Калифорнийском
университете в Беркли. В ней он утверждал, что произошедшие за предыдущие несколько
десятилетий быстрые перемены подтверждают наличие потрясающего потенциала,
заключенного в людях. Он восторгался нашими будущими перспективами. В конце концов
он уверенно произнес совершенно ложный довод, в который, однако, многие верят до сих
пор: «…неврологи доказали, что никто не использует больше 10% всех нейронов своего
мозга. И возможно, если мы подойдем к этой проблеме с правильной стороны, то это
странное создание, коим является человек, сможет достичь невероятных вещей».

Хаксли призывал создать своего рода базовый лагерь для поисковых исследований
«человеческих потенциальных возможностей». Среди его слушателей в тот день
присутствовал мужчина, которому в голову пришла на удивление сходная идея.
Двадцатидевятилетнему Ричарду Прайсу вместе с его партнером, тоже выпускником
психологического факультета Стэнфордского университета, Майклом Мерфи предстояло
основать святую святых Движения за развитие человеческого потенциала. Мерфи и Прайс
были верными сынами американской коллективной экономики и с большим интересом
изучали восточные духовные практики, а Мерфи даже провел полтора года в индийском
Пондичерри, занимаясь медитацией.

Вначале это было площадкой для проведения серьезных лекций, но затем превратилось в
нечто гораздо более странное, когда в 1963 году здесь впервые состоялись вдохновленные
Карлом Роджерсом сеансы групповой психотерапии. Мерфи описывал их как «интенсивные
сессии по преодолению стресса, часто продолжавшиеся двое суток подряд, во время которых
пятнадцать или более участников, находившихся в одной комнате, проявляли и обсуждали
свои чувства друг к другу». Его с Прайсом «базовый лагерь» вскоре обрастет легендами,
скандалами и самоубийствами. Он станет местом, где Роджерс, наряду с большинством (если
не всеми) самых влиятельных мыслителей и лидеров гуманистической психологии, проводил
семинары и все более сумасшедшие сессии, где громко звучали идеи, которые изменят «я»
всей Америки, а затем и всего мира. Это место называлось Эсален.

Официальная миссия Эсаленского института гласит: «каждый человек так или иначе несет в
себе божественный потенциал; этот потенциал можно раскрыть — особым
систематизированным путем, чтобы помочь не избранным, но многим найти в себе
неисчерпаемые возможности для обучения, любви, глубоких чувств и творчества».
Основываясь на идее Роджерса о «терапии для нормальных», они верили, что глубинная
сущность человека имеет божественную природу и все, что нужно сделать, — раскрыть ее.
Профессор социологии Марион Голдман пишет, что одной из причин особой
привлекательности Эсалена для американцев стало то, что здесь на фундаментальном уровне
было пересмотрено определение психотерапии: теперь это было не лечение душевных
болезней, а основа личностного роста. Помимо этого, здесь начали популяризировать
«духовные» практики, такие как йога, массаж и медитация, связанные с почитанием
божественной сущности самого человека, а не бога из какой-либо священной книги. «Эсален
сыграл важнейшую роль во введении и продвижении эзотерической культуры, которая
впоследствии влилась в культуру мейнстримную, — пишет Голдман. — Тысячи американцев
считают себя „духовными―, но не „религиозными―, потому что в институте им был показан
способ раскрытия божественной сущности без того, чтобы примкнуть к адептам того или
иного вероисповедания… Главным посылом и краеугольным камнем философии Эсалена
стало утверждение, что божественная природа присуща всем существам и что мы и есть
боги». Эта особая форма духовности, помещавшая источник божественного совершенства
внутрь человеческого «я», постепенно завоевала весь мир.

В полдевятого вечера, сверяясь с картой и прокладывая путь между зданиями с


характерными названиями («Маслоу», «Хаксли», «Фриц»), я наконец добрался до «Большой
юрты», оказавшейся не такой уж и большой круглой постройкой с деревянными полами и
потолком, напоминающей театр. Здесь имелись сцена и мощные прожекторы, направленные
в ее центр. Я в нерешительности сел с краю в последний ряд, поодаль от примерно двадцати
других слушателей, и вскоре увидел, как под софиты вышла Пола Шоу, руководитель курса.
Я не представлял, чего ожидать, зная лишь, что курс продлится шесть дней, а работать мы
будем с утра до позднего вечера, часто до полуночи. Несколькими месяцами ранее, когда я
бронировал место по телефону, сотрудница Эсалена заверила меня, что этот курс ближе
всего к сессиям групповой психотерапии, проходившим здесь в 1960-е годы. В каталоге
говорилось, что в институте у курса «почетный статус» и он считается «обрядом
посвящения» для сотрудников. Его рекламировали как «путешествие вглубь человеческой
природы», из которого я должен был вернуться в состоянии «большей аутентичности».
Авторы обещали «возможность выразить себя так, как вы, наверное, всегда мечтали, но не
считали возможным». Курс назывался «Максимум».

Пола Шоу заняла стул в центре сцены и молча сканировала нас, прикусив нижнюю губу; ее
глаза светились угрозой и упоением. Она родилась в Бронксе в 1941 году и, как вскоре стало
ясно, сохранила жесткость и проницательность, характерную для его жителей, хотя остротой
слуха в свои семьдесят четыре года похвастать уже не могла. Она молчала. Молчание
затягивалось. Чем дольше висела тишина, тем больше нарастало напряжение. Люди начали
ерзать, покашливать и хихикать. А она все равно ничего не говорила. Она мастерски
завладела нашим вниманием. И вдруг… «Добро пожаловать на максимум!»
После краткого приветствия напряжение спало, и она начала раздавать приказы. «Процесс
пошел, — гаркнула она. — Как только вы согласились, пути назад нет. Вы приняты.
Отказаться нельзя. Я не хочу, чтобы вы разговаривали с кем-либо вне семинара. Когда мы
делаем перерыв, вы не выходите. В номера не возвращаться. Соблюдайте
конфиденциальность. Можете потом свободно рассказывать обо всем, что увидите здесь, но
не упоминайте имен. Не приносите бутылки с водой. Люди нынче вечно сосут свою воду».
Она изобразила человека, чавкающего соской. «И прошу вас, на этой неделе не пользуйтесь
интернетом. Вы в процессе. И не разговаривайте друг с другом о том, что здесь происходит.
Не анализируйте процесс. Если кто-то расстроился, расплакался, не утешайте. Что мы
делаем, когда обнимаемся?» С елейной улыбкой на лице она изобразила обнимающего
человека. «Мы подавляем. Утешая, мы хотим сделать лучше себе».

Снова замолчав, она принялась медленно оценивать наши лица и кивать, как будто приходя к
неким тайным выводам. «Это вам не курс на подушках, — заявила она, и ухмылка пробежала
по ее узким губам. — Здесь вы будете развивать себя. Я занимаюсь этим уже тридцать лет, и
поверьте, это не развлечение. Мы трансформируем жизни людей. Понятно? Итак, вот
основные принципы. Есть три правила, первое связано с Аристотелем: вещь есть то, чем она
является. — Она встала и подняла свой стул перед собой. — Это стул. У него пластиковое
сиденье и металлические ножки. У него есть некоторые свойства, вес, высота, ширина. Он —
то, что есть. Уяснили? Ладно. Правило второе: принимайте. Правило третье: проявляйте
творческий подход. — Она снова села, и ее лицо расплылось в улыбке. — Надеюсь, вы
готовы. Потому что сейчас мы вас хорошенько встряхнем».

Пока Пола говорила, публику охватывала какая-то сюси-пусичная атмосфера. Воздух будто
сделался липким. Участники на первых рядах смотрели вверх на нее неотрывно. Казалось,
сами их веки вытянулись, чтобы полные мольбы глаза могли еще чуточку приблизиться к
ней. Они прижимали к груди сложенные домиком кисти рук и смеялись ровно тогда, когда
следовало. Я наблюдал издалека, вжимаясь в кресло.

Нам предстояло по очереди выйти на сцену и «привязаться» к кому-то, с кем мы встретимся


взглядом, а затем описать ощущения, возникшие в теле. Нам нельзя было обозначать их
привычными клише и говорить, что мы «нервничаем» или что нам «не по себе» и тому
подобное, ведь это язык нашей «системы». Здесь нам следовало заново открыть для себя
чувственную реальность, описывая сами ощущения, а не ярлыки, которые мы привыкли на
них навешивать. Задача состояла в том, чтобы уподобиться детям, которые выражаются
свободно, пока общество взрослых их не задавит. «Дети есть дети, — сказала Пола. —
Мысль о том, чтобы выйти из зоны комфорта и стать всем тем, чем вы можете быть, пугает.
Она угрожает укладу нашей жизни и рамкам, в которых мы существуем».

Я подался вперед от любопытства: что же произойдет дальше? Эта реальность,


противопоставляемая «системе», напомнила мне об интерпретаторе левого полушария и его
конфабуляциях. Мы чувствуем то, что чувствуем, а голос в голове пытается обозначить и
объяснить эти чувства, хотя и не знает о них напрямую. Возможно, думал я, Пола в чем-то
права. Когда она говорила о первом правиле, «связанном с Аристотелем», меня на секунду
словно пронзило током. Вещь есть то, чем она является. Примите ее. Как бы мне ни
хотелось вернуться в Англию и забраться в постель со своими собаками, как только она это
сказала, я сразу понял, что снова оказался в нужном месте.

На сцене под прожекторами уже наметилась четкая схема. Человек выходил вперед и ловил
чей-нибудь взгляд, а затем описывал свои ощущения. Они говорили о страхе, чувстве
собственной неполноценности, стыде и так далее, после чего Пола произносила примерно
следующее: «Кто-то в вашем прошлом заставил вас чувствовать это. Кто?» И почти всегда в
ответ звучало «мой отец». Пола приказывала им «посадить его туда» — вообразить, будто
человек в зале, к которому они «привязаны», и есть их отец. «Что вы хотите ему сказать?» И
тут начинали литься слезы.

Женщина шестидесяти с чем-то лет с длинными седыми волосами, темным загаром и


глазами как у бладхаунда призналась, что у нее дрожат ноги. «Направьте дыхание в эту
дрожь», — приказала Пола. Она послушалась. Дрожь стала заметной. Пола спросила, кто
вызвал это ощущение. «Мой отец», — ответила та. «Так посадите его туда». У женщины
затряслись руки, а затем плечи. Она всхлипывала, воображая своего отца и ругая его, словно
сумасшедшая. «Ты хотел, чтобы я стала инженером и думала как математик, — причитала
она. — Я попросила у тебя набор юного химика, лишь бы порадовать тебя». Ее дрожь все
усиливалась, глаза раскраснелись от слез, а голос стал выше на целую октаву, и она провыла
в темноту: «Ты всегда хотел, чтобы я мыслила последовательно». Теперь уже тряслось все ее
тело, заставляя ее подпрыгивать. Пола спросила: «Какой звук связан с дрожью?» Продолжая
трястись и подпрыгивать на несколько дюймов от пола, она закричала: «Хак! Хак! Хак!
Хак!»

Люди продолжали выходить. Одна женщина пожаловалась, что отец обогнал ее, когда они
бежали наперегонки, из-за чего она выросла слишком напористой. Другую отец заставлял
чувствовать себя «невидимой», и в результате, став взрослой, она так и живет всю жизнь.
Еще одна, плача, призналась, что «отец однажды назвал меня сукой, будто это был пустяк».
Наконец, на сцену вышел один из немногих мужчин: красивый широкоплечий финский
архитектор, чей отец — успешный музыкант — хотел, чтобы тот стал знаменитым
виолончелистом. «Помню, мне было семь. Ты смотрел, как я играю, а на лице читалось:
„Какой кошмар, просто не верится―, — сказал он, рыдая от этого воспоминания. — Как же я
зол! Я ощущаю эту злость вот здесь». Скорчив гримасу, он схватил себя за промежность.

Поскольку я уже немало знал о мужских самоубийствах и недостижимости для многих


мужчин идеального сочетания заботы и силы, мне становилось жаль всех этих отцов, о
которых люди отзывались с такой ненавистью. Я ерзал в кресле, сгибая и разгибая пальцы и
дрыгая ногой, пока участники один за другим поднимались и спускались со сцены. Я считал
их в уме, пока моя очередь неумолимо приближалась, и очень-очень сильно хотел исчезнуть.

***

Фриц. Так к нему обращались, несмотря на известность. Просто Фриц. Однако не следовало
обольщаться и принимать эту фамильярность за дружелюбие. Фриц мог запросто окатить вас
безжалостным презрением, причем на глазах у всех. В детстве его не баловали: мать
наказывала его плетью и выбивалкой для ковра, а отец обзывал «куском дерьма». Он был
исключен из школы, отвергнут и осмеян проституткой в тринадцать лет, не смог пройти
стажировку и наконец, страшась губительных последствий мастурбации, выучился на
психоаналитика. Он бежал из Германии в 1933 году, оказавшись в нацистском черном
списке, и в итоге обосновался в Южной Африке. Там он достиг успеха и разбогател на
поприще психоанализа, оставаясь его преданным (хотя и склонным к ревизионизму)
последователем до злополучной встречи в Вене с самим маэстро — «болезненного и важного
в историческом плане события, которого он так и не простил Фрейду», как написал
замечательный эсаленский биограф Уолтер Труэтт Андерсон.

В институте Фриц прославился почти навязчивой критикой своего бывшего гуру, которого
он оскорблял (равно как и сотрудников Эсалена) при любой возможности. С его точки
зрения, идеальное «я» в высшей степени аутентично, никогда не подвергает себя цензуре и
бескомпромиссно в поведении. Вместо того чтобы подавлять свою сексуальность (в
старомодной европейской манере), Фриц не стесняясь демонстрировал всем свою эрекцию,
направляясь голышом к знаменитым горячим источникам. Он клеился почти к любой
женщине, оказавшейся в его поле зрения, а если та не возражала, то непременно поглаживал
ее гениталии. Он любил носить шлепанцы и пижаму, а заговаривая с молодыми красотками,
с хвастливой решительностью представлялся «грязным старикашкой». Как минимум
однажды в ответ на это он услышал фразу своей мечты: «А я грязная девчонка», — после
чего случилось то, что случилось.

Фриц получил широкую известность как основоположник гештальт-терапии, некоторые


элементы которой мне предстояло испытать на себе в ходе курса «Максимум». Он отвергал
подход Фрейда, искавшего ключ к проблеме в прошлом, и вместо этого заставлял пациентов
признать абсолютную истину того, кем они являлись в данный момент, сколь бы
травматичной или неприятной она ни была. Его групповые сессии всегда проходили «строго
по принципу „я и ты, здесь и сейчас―», говорил он, предупреждая, что «всякое бегство в
будущее или прошлое будет рассматриваться как вероятное сопротивление текущей
встрече». Он усаживал клиента в «горячее кресло», сидя в котором тот описывал физические
ощущения в своем теле (скажем, потные ладони или покалывание в пальцах), или
представлял напротив себя отца или мать, или исследовал внутренний конфликт, озвучивая
доводы двух разных сторон своей личности.

Идея заключалась в том, чтобы с головой уйти в каждую роль, без рефлексии,
прочувствовать ее до конца, а Фриц при этом безжалостно отмечал все признаки вашей
«неискренности», от уклончивости в ответах до особых движений глаз или подрагивания
мизинца. Язык тела занимал его больше всего: «Я почти не обращаю внимания на слова
пациента и сосредотачиваюсь на невербальном уровне, поскольку он в меньшей степени
подвержен самообману», — объяснял он. Если бы вы не успели ему настолько наскучить,
чтобы усыпить его, он, возможно, назвал бы вас «плаксой», «мудаком» или «мозготрахом».
Во время одного из сеансов в 1966 году Фриц обвинил Натали Вуд (актрису, снявшуюся в
фильмах «Бунтарь без причины» и «Вестсайдская история») в «полнейшей фальшивости»,
сказав ей, что она «просто избалованная и вечно капризничающая соплячка». Он схватил ее,
силой положил на свое колено и отшлепал.

Участники должны были «принять» правду о том, что их внешнее поведение говорило об их
внутренней сущности, и взять на себя ответственность за нее. Если терапия оказывалась
тяжелой и заставляла человека расплакаться, его высмеивали. Того, кто пытался помочь
плачущему человеку, тоже высмеивали. Задача Фрица, как он говорил, сводилась к тому,
чтобы «манипулировать человеком и приводить его в смятение, чтобы он вступил в
конфликт с самим собой». Он стремился достичь состояния радикальной аутентичности,
беззастенчивого признания своего истинного глубинного «я», «превратить бумажных людей
в настоящих». Главная цель человека, по его мнению, состояла в том, чтобы «быть самим
собой». Эти идеи, конечно, популярны и сегодня, особенно в социальных медиа и на
телевизионных реалити-шоу, часто поощряющих выставление напоказ подноготной своей
личной жизни и «естественность» поведения, какими бы отвратительными они ни казались.

Середина 1960-х была для Эсалена зажигательной, фееричной порой. В их брошюре от 1965
года с гордостью говорилось, что «уже сейчас доступны новые инструменты и техники
развития человеческого потенциала (малоизвестные широкой публике и большей части
интеллектуального сообщества); многие другие находятся на стадии разработки. Мы
подошли к головокружительному и опасному рубежу и должны по-новому ответить на
старые вопросы: „Каковы пределы человеческих возможностей и границы человеческого
опыта? Что значит быть человеком?―» В одном только 1966 году примерно четыре тысячи
искателей духовных приключений (докторов, социальных работников, клинических
психологов, учителей, студентов, директоров, инженеров и домохозяек, как уточнялось в
статье New York Times) отправились в долгую поездку по первому шоссе, чтобы выяснить
это. На территории института часто можно было услышать фразу «Матушка Эсален
разрешает», и она действительно разрешала: обнаженный массаж, групповой секс,
физическую агрессию и грандиозную психоделию; здесь взрослые мужчины заново
переживали рождение, девушки в ночных рубашках играли на флейтах у бассейна,
устраивались встречи с такими знаменитыми визионерами, как Кен Кизи, Джозеф Кэмпбелл
и Тимоти Лири. Фриц вешал на стену очки, оставленные клиентами, к которым якобы
вернулось идеальное зрение благодаря его сеансам, а в другой группе три женщины будто
бы испытали спонтанные оргазмы. Джейн Фонда приезжала в Эсален, чтобы постичь дзен, и
между делом закрутила роман с одним из основателей института Ричардом Прайсом. Другой
его основатель, Майкл Мерфи, называл происходившее в Эсалене не иначе как «революцией
сознания».

Несмотря на шероховатость отношений Фрица с основателями института, они построили для


него дом с видом на горячие источники за огромную по тем временам сумму в 10 000
долларов. Ему даже посвятили целый раздел в брошюре. Но вскоре у короля Эсалена
появился соперник. Уилл Шутц был на тридцать лет его моложе, преподавал в Гарварде и
медицинском колледже имени Альберта Эйнштейна, а также только что написал книгу,
которая за первые несколько месяцев его работы в институте стала бестселлером. Она
называлась «Радость»; это состояние Шутц описывал как «чувство реализации собственного
потенциала». Он вдохновлялся Карлом Роджерсом и считал, что в людях заключено
предостаточно радости, но общество мешает им, подавляя ее так же, как мы подавляем свое
истинное «я».

Вместе с этим возникла радикальная теория самоответственности, опровергавшая старую


христианскую модель, согласно которой у Бога есть план для каждого из нас и повлиять на
него можно лишь добродетелью и молитвой. Теперь же Бог оказался внутри эго, а не на
небесах, из чего следовало, что первопричина нашей судьбы находится там же. С точки
зрения Шутца, все происходящее с нами, включая болезни и несчастные случаи, мы
навлекаем на себя сами. «Не бывает жертвы обстоятельств, — говорил он. — Причина
всякой болезни или травмы заключена внутри, и только пациент способен исцелить себя.
Именно вы сами изначально решаете болеть».

На групповых встречах Шутца человека обычно подталкивал к состоянию радикальной


правды не психотерапевт, как в случае гештальт-модели Фрица, а другой участник. Но, как и
Фриц, Шутц утверждал, что для достижения свободы и радости необходимо быть
«настоящим». Лишь узнав правду о себе, можно сбросить оковы. Один из его
последователей говорил об этом так: «Подчиняясь договору этой встречи, я говорю, что
чувствую по отношению к тебе. Соображения вежливости, доброты или такта временно не
учитываются. Договор встречи заменяет привычный общественный договор».

Его сеансы могли быть жестокими и странными. Во время одной из встреч под названием
«Ящик Пандоры» женщины работали со своим негативным восприятием собственной
вагины, демонстрируя ее всей группе. Мужья и жены получали инструкцию выбрать три
секрета, способных разрушить их брак, и признаться в них перед всеми — в результате этого
эксперимента как минимум одна женщина чуть не убила своего партнера. Мужчину,
пожаловавшегося на то, что жизнь его «придавила», погребли под грудой тел, пока он не
закричал, чтобы его освободили. Замкнутый учитель психологии по имени Арт Роджерс
подвергся нападкам группы за «интеллектуализацию» процесса и недостаточную
естественность. Какая-то женщина схватила его трубку и разбила ее. Его прогнали прочь
несколько мужчин, грозивших избить его. Когда он вернулся, они начали дразнить его,
словно дети на игровой площадке: «Арт! Арт! Арт!», и он сорвался и разбил окно, толкнув в
него ассистента. Сеанс признали успешным. Ну а если Арту показалось, что этот опыт ему
как-то повредил, то это было его личное дело. «Как и Фриц, — пишет Андерсон, — Шутц не
брал на себя ответственности за клиента, считая это предательством человеческого
потенциала».

Некоторое время Фриц и Шутц поддерживали мир, несмотря на постыдный маскулинный


интерес к размерам групп друг друга. Но громкий успех института в США начал привлекать
крупные СМИ, а их в основном интересовал Шутц. В сентябре 1967 года Time напечатала
статью, в которой, как это ни удивительно, Фриц и гештальт-терапия не упоминались вовсе.
Фриц начал мстить. Он принижал клиентов Шутца, называя их «радостными мальчиками», и
публично оскорблял его в доме собраний, язвительно замечая, что в его группах все приятно
проводят время. Затем в Эсален приехал журналист из New York Times Magazine, чтобы
принять участие в семинаре Шутца. Вслед за ним то же самое сделал автор из Life. Шутц три
вечера подряд выступал в качестве гостя в The Tonight Show с Джимми Карсоном. Он назвал
себя «первым императором Эсалена», что определенно привело Фрица в ярость. Но усиление
вражды между этими гигантами было лишь одной из ран, которые обескровили Эсален и
положили конец его расцвету.

Вскоре начались самоубийства.

***

Аутентичное «я» богоподобно. Истинные мысли и чувства не следует прятать за


старомодным занавесом «приличий». Мы должны быть «настоящими», пренебрегая теми, в
ком есть «фальшь». Наше «я» само себя оправдывает. «Я» должно получать то, чего желает.
«Я» должно говорить то, что думает. Самая сердцевина естества человека, глубинные слои
его личности, основа его «животного начала» по сути своей положительны.

Эти идеи, казавшиеся столь радикальными в Биг-Суре в 1960-е годы, ныне превалируют
повсюду. Проблема в том, что они основаны на ложном допущении. Карл Роджерс и
посетители Эсалена, в отличие от современных специалистов, не могли знать, что никакого
аутентичного «я» не существует. В нас вовсе нет чистого божественного центра, мы состоим
из множества переругивающихся и соперничающих друг с другом личностей, некоторые из
них, как мы убедимся, совершенно отвратительны. В разных условиях начинают
доминировать разные варианты «нас». Сегодня преобладает мнение, что человеческое эго
несводимо к некоему «глубинному ядру». В любом из нас не одно «я», а несколько.

Весенним солнечным утром я поехал в офис профессора Брюса Худа — знаменитого


специалиста по психологии когнитивного развития из Бристольского университета. Я хотел
выяснить, что он имеет в виду, когда называет «я» «убедительной иллюзией, которую наш
мозг создает для нашей же пользы». Он жестом предложил мне присесть в маленьком
закутке кабинета, где вокруг кофейного столика стояло несколько разных стульев и кресел.
На книжной полке справа от меня красовались зажатая в руке граната, человеческий череп и
фотография мужчины викторианской эпохи с роскошной бородой и свирепым взглядом. На
стене позади Брюса висела маркерная доска со словами «Познакомьтесь со своим мозгом».

«Если по-простому, то „я― позволяет придать смысл всему, что с нами происходит, — сказал
он мне, откинувшись на спинку кресла и скрестив вытянутые ноги. — Чувство собственного
„я― нужно для того, чтобы события жизни выстраивались в наполненную значением
историю». Представление о душе, объяснял он, является иллюзией. Мы чувствуем, будто у
нас есть некий волшебный центр, особое ядро, которым мы переживаем каждый момент
жизни. Но никакого центра нет. Нет ядра. Нет души. Мы переживаем свои мысли, как если
бы мы слушали их, но, по словам философа Джулиана Баджини, «наше сознание есть просто
восприятие мысли за мыслью, наложенных одна на другую. Вы как человек неотделимы от
этих мыслей».

Как утверждает Брюс, иллюзия наличия внутри нас устойчивого «аутентичного» эго
начинается с того, что мы смотрим на мир и окружающих людей, подмечая, как они
обращаются с нами. Так мы выстраиваем модель себя. Иногда эту идею называют теорией
«зеркального „я―». В своей книге «Иллюзия „я―» Брюс цитирует выдвинувшего эту теорию
социолога Чарльза Хортона Кули: «Я — не то, чем я себя считаю, и не то, чем вы меня
считаете; я — то, что я думаю о том, чем вы меня считаете». Считается, что эта иллюзия
складывается примерно к двухлетнему возрасту. «Именно тогда впервые появляются
автобиографичные воспоминания, — рассказывает Брюс. — Затем, как правило, в два-три
года дети начинают взаимодействовать с другими детьми, конкурировать с ними и
объединяться в группы. Чтобы эффективно участвовать в социальных схемах, вы должны
представлять, кем являетесь, иметь чувство идентичности, которое и представляет собой „я―.
Оно создается контекстуальной информацией (кто я? К каким группам я принадлежу?) и
биологической (я мальчик или девочка? Я белый или черный? И тому подобное). В
результате их слияния образуются ингруппы. У вас вырабатываются предубеждения. Вас
начинает заботить, что думают о вас другие. Ваше чувство собственного достоинства
является отражением того, что, по вашему мнению, о вас думают окружающие. Проводя все
больше и больше времени с другими детьми, вы встраиваетесь в иерархию».

Эти иерархии и приводят к нашей озабоченности статусом. «Мы постоянно жаждем


признания. Почему мы покупаем быстрые машины и большие яхты? Для чего нам все эти
вещи, которые на самом деле нам не нужны? Для того, чтобы сигнализировать другим о
своем статусе». Если другие считают, что мы крутые и классные, наше зеркальное «я»
интерпретирует это как свидетельство того, что мы действительно крутые и классные. Мы
стремимся производить впечатление. Мы ориентируемся на знаки, которые говорят нам, кто
мы здесь.

И примерно так все идет до конца наших дней. Мы страшимся поругания и алчем хорошей
репутации. «В остальном нас, я думаю, мотивирует желание быть довольным собой и
избегать отрицательных эмоций: не подвергнуться остракизму, не оказаться отверженным
или недооцененным, — говорит он. — Если взять повседневные дела, то мы зарабатываем
деньги, чтобы иметь доход. Но если базовые потребности в пище, жилье и среде уже
удовлетворены, нас мотивирует признание других людей. А это, разумеется, обусловлено
необходимостью верить в собственную ценность».

Отсутствие настоящей аутентичности означает, что наше поведение в той или иной мере
меняется в зависимости от того, где и с кем мы находимся. Например, когда мы работаем,
мы зачастую становимся этой работой. Мы начинаем вести себя так, как, по нашему
мнению, вел бы себя идеальный писатель, управляющий хедж-фонда или преподаватель, и
подражаем им в манерах, одежде и этическом кодексе. Пожалуй, самое знаменитое описание
этого феномена принадлежит перу Жан-Поля Сартра, заметившего его в официанте,
которого он обвинил в «плохой вере»: «Его движение — живое и твердое, немного слишком
точное, немного слишком быстрое; он подходит к посетителям шагом немного слишком
живым, он наклоняется немного слишком услужливо, его голос, его глаза выражают интерес
слишком внимательный к заказу клиента; наконец, это напоминает попытку имитации в
своем действии непреклонной строгости неизвестно какого автомата и в том, как он несет
поднос со смелостью канатоходца…» [19]
Сартр наблюдал человека, который, казалось, был захвачен, одержим существующим вовне
него концептом под названием «официант». Его собственные голос, мимика, движения
подавлялись в угоду культурной идее — представлению об идеальном подносителе кофе и
пирожных. Конечно, так делают многие из нас. «Есть танец бакалейщика, портного,
оценщика», — писал Сартр. В некотором смысле, утверждал он, этого от нас требует само
общество: «Бакалейщик, который мечтает, оскорбителен для покупателя, так как он не
вполне бакалейщик».

Размышления Сартра об официанте были опубликованы еще в 1943 году, но и современные


социальные психологи живо интересуются тем, как эго искривляется и трансформируется в
зависимости от предполагаемых ожиданий окружающих. У нас есть «я» для работы дома и
«я» для дома, «я» для уютных ресторанов и «я» для придорожных забегаловок; «я» для
твиттера и «я» для фейсбука; «я» для водопроводчика и «я» для мэра; утреннее «я» и
вечернее «я», «я» для понедельника и «я» для воскресенья, «я» для делового костюма и «я»
для халата. Гангстер Джон Придмор с недоумением вспоминал, как у себя дома он мог
плакать под сериал «Маленький домик в прериях», а затем пойти на работу и запросто
«избить кого-то до полусмерти». Многие жалуются, что на семейных торжествах, таких как
Рождество, они обреченно возвращаются к своим детским «я». Это происходит оттого, что
мама и папа продолжают обращаться с нами так же, как много лет назад.

Двигаясь сквозь дни и жизни, мы, таким образом, все время меняемся под влиянием
ситуаций и взаимодействующих с нами людей. Люди вокруг нас формируют нечто вроде
психического шаблона, который мы заполняем. «Идея о том, будто у нас есть прочное
целостное „я―, плохо согласуется с тем фактом, что в зависимости от обстоятельств и
событий мы можем вести себя совершенно по-разному, — объясняет Брюс. — Разнообразие
этих „я― отражает разнообразие социальной среды, в которой мы обитаем».

Команда ученых во главе с профессором психологии Марком Снайдером изучила некоторые


из этих эффектов, проведя занятное исследование с целью выяснить, как физическая красота
меняет поведение людей — и как эта перемена в поведении затем отражается на нас.
Пятьдесят один мужчина разговаривал с пятьдесят одной женщиной по интеркому [20].
Каждому мужчине выдали полароидный снимок женщины и сказали (солгав), что это снимок
женщины, с которой им предстоит говорить. На некоторых фотографиях были
привлекательные молодые женщины, на других — нет. Анализ их разговоров показал, что на
мужчин, по-видимому, действовал культурный стереотип, что «красивые люди — хорошие
люди», то есть та самая древнегреческая идея калокагатии. Хотя фотографии были
ненастоящими, после окончания бесед мужчины отзывались о «симпатичных» женщинах как
о более дружелюбных, приятных и общительных. Но самое удивительное в этом
исследовании, что значительная часть «симпатичных» женщин действительно начинали
вести себя более дружелюбным, приятным и общительным образом. Как отмечают ученые,
во-первых, мужчины «представляли себе образ собеседницы на основе интуитивных
стереотипов о красоте и доброте характера, а во-вторых, это их впечатление запускало
цепочку событий, приводивших к поведенческому подтверждению этих изначально
ошибочных факторов». Другие их коллеги обнаружили следующее: если люди считают, что
разговаривают с одиноким человеком, то ведут себя по отношению к нему менее
общительно и более враждебно, а это, разумеется, меняет поведение одинокого человека в
худшую сторону, и в результате возникает печальная обратная связь.

Хотя в какой-то мере мы, конечно, отдаем себе отчет в таком переключении своих
ипостасей и поведения, обычно мы замечаем его лишь тогда, когда на него указывает другой
человек, либо если оно настолько очевидно, что его попросту невозможно игнорировать. Тем
не менее чаще всего мы не осознаем это состояние потока, в котором пребывает наше «я».
Как правило, нельзя даже сказать, что мы способны его хоть как-то контролировать. Брюс
утверждает, что это переключение происходит не на наше усмотрение, а в основном
подсознательно и под воздействием среды.

Нас меняет не только социальная среда. Психологи Дэн Ариэли и Джордж Левенштейн
изучали в Беркли нашу многоликую сущность в ходе незабываемого и мрачного
эксперимента над двадцатью пятью студентами мужского пола. Их просили предугадать, как
они поведут себя в нескольких аморальных, неожиданных или экстремальных сексуальных
контекстах. Всегда ли они воспользуются презервативом? Возможно ли представить, чтобы
их возбудил контакт с животным? Могли бы они испытать влечение к двенадцатилетней
девочке? Подсыпали бы они женщине наркотик, чтобы увеличить вероятность секса с ней? В
одном случае их просто попросили ответить на эти вопросы, но в другом им пришлось
делать это на пике «предоргазмического возбуждения», мастурбируя на порно. Результаты
оказались тревожными. В возбужденном состоянии их предсказания показывали почти
двукратное увеличение вероятности вступления в необычный сексуальный контакт, скажем,
с животным. Что касается воображаемой готовности к аморальному поступку для
достижения секса, то она возросла более чем вдвое. Это исследование не только
свидетельствует о наличии у нас кардинально отличающихся моральных кодексов,
зависящих от состояния изменчивого «я». Еще более пугающим кажется, насколько плохо
мы порой предвидим собственное поведение. Каждый из нас — не один человек, а
множество людей, которые могут быть совершенно незнакомы между собой.

Неприятный факт множественности нашей природы подтверждается и на уровне


нейрологии. Профессор Дэвид Иглмен, нейроученый, пишет, что наш мозг «состоит из
множества экспертных узлов с частично перекрывающимися областями компетенции,
которые взвешивают те или иные решения и спорят о них». Один из таких «субагентов»
может, скажем, приводить доводы в пользу секса с овцой, а другой — против. Эти
экспертные узлы постоянно соперничают между собой, стараясь вынудить нас сделать то
или это, и наши поступки в итоге зависят от того, какой модуль побеждает в конкретный
момент. Все это, разумеется, происходит в глубинах подсознания, тогда как интерпретатор
левого полушария комментирует все наши действия, убеждая нас, будто бы мы
сами выбираем тот или иной вариант поведения, хотя, скорее всего, это не так.

Все эти работы указывают на то, что основополагающая идея апологетов гуманистической
психологии попросту неверна: нет никакого аутентичного ядра, нет первичного, счастливого
и совершенного варианта «я», который можно было бы выявить, сбросив гнетущие ожидания
общества. На самом деле «я» имеет модульную природу. Мы состоим из нескольких
соревнующихся эго, и все они в одинаковой степени являются «нами» и борются за
главенство. То, где мы находимся, что делаем, кто рядом с нами и насколько мы
возбуждены, активирует разные вариации нас. Наше ощущение самих себя настоящих,
оказывается, чрезвычайно сильно зависит от того, что, как нам представляется, о нас думают
другие. Мне вспомнилось, что говорил о перфекционизме Рори из Лаборатории по
исследованию суицидального поведения: «…дело не в том, что о вас в действительности
думают люди. Дело в том, чего, по вашему мнению, они ожидают». Идея зеркального «я»
вскрывает социальный перфекционизм в каждом из нас. Все мы судим о себе, вглядываясь в
глаза других людей и представляя, о чем они думают.

Но, кроме того, она вскрывает и страшную опасность в концепции групповой психотерапии.
Если человек (в особенности психологически уязвимый) окружен теми, кто его оскорбляет,
скажем, называя его «плаксой», «мудаком», «мозготрахом» или «фальшивкой», то он будет
склонен поверить, что таковым он и является. Помимо этого она указывает на жестокость,
присущую представлению о безоговорочной личной ответственности, которое некогда
прижилось в Эсалене и остается широко распространенным сегодня. Психологи-гуманисты
были убеждены, что истинное «я» не только реально, но и совершенно, наполнено скрытым
потенциалом (вы используете лишь 10% своего мозга!). Но если в нас заключено все
необходимое для успеха, то из этого естественно следует, что неудача является нашей и
только нашей виной. Это жестокий и ограниченный образ мышления, который пришел в
нашу эпоху перфекционизма из прошлого — через Уилла Шутца и Фрица Перлза прямиком
от целителей верой и сторонников лечения внушением, живших еще в Америке XIX века,
таких как Смит Вигглсворт и Мэри Бейкер Эдди. Вы просто недостаточно сильно этого
хотели. Вы просто не верили.

***

Со сцены сквозь свет софитов я мог разглядеть лишь силуэты лиц. Откуда-то слева донесся
голос Полы: «Расскажите, что вы чувствуете». Я планировал покончить со всем этим как
можно скорее. Я буду невзрачным мужчиной: спокойным, деловитым, понятным и
незапоминающимся. Я не дам ей ничего. Я притворюсь. Иначе никак.

«У меня вспотели ладони», — ответил я.

«Нет, — рявкнула она. — Сначала найдите пару глаз и привяжитесь к ним». Я прищурился,
всматриваясь в темноту. «Я бы хотела отметить, как туго вас связала ваша система, —
сказала Пола. — Хотя вы сидели там сзади и наблюдали за всеми этими людьми на сцене,
теперь вы вскочили сюда с мыслью „О, я знаю, что делать―. Мы понимаем, что вы слушаете
очень ограниченно. Но такова ваша система. Это барьер, защита».

«Да, — сказал я с таким сильным раздражением, что сам удивился. — Но у меня все равно
потные ладони. Это факт».

«О да, это факт, — ответила она. — И вам от него никакого проку, если вы просто выложите
его вот так».

Я встретился глазами с мужчиной средних лет по имени Рон. «Итак, я должен сказать Рону,
что чувствую? — спросил я. — Я чувствую, как бьется сердце. Ладони потеют».

«Ладно, притормозите, — сказала Пола. — Во-первых, вы слишком спешите. Просто


держитесь Рона и его глаз. Теперь дышите. Я знаю, что вы нервничаете, вам страшно и все
прочее. Хм… вы что-то делаете. Опишите ощущение в руках».

Я посмотрел вниз. Мои вытянутые руки были прижаты к телу, словно палки, а пальцы
напряженно растопырились и дергались, будто лапки умирающего паука. Мне стало
жутковато от того, что со мной творилось. О боже. «Кажется, они хотят уползти, — выдавил
из себя я. Послышались нервные смешки. — Обратно в Англию».

«Вы проделали долгий путь, — сказала Пола. — Решиться бывает нелегко. Оставайтесь с
Роном. Каково ощущение в ладонях? Вы говорили, они потеют?»

«Да».

«Хорошо, переместитесь в это ощущение».

«Я чувствую пульс в пальцах».


«Сосредоточьтесь. Направьте дыхание туда. Следите, чтобы сознание не болтало, но
смотрите Рону в глаза и продолжайте дышать. Какие еще ощущения вы замечаете в своем
теле?»

«Тошноту».

«Но каково ощущение?»

«Это напоминает мне о том, когда я пил. Похоже на похмелье. Словно яд в желудке».

«Это образ. Заметьте разницу между ярлыком и собственно ощущением. Опишите


ощущение в животе».

Я на мгновение задумался: «Кажется, какое-то шевеление».

Шевеление? Шевеление?

«Что?» — переспросила она.

«Э-э… шевеление», — повторил я.

«Шевеление? — недолгая пауза. — Ладно. Направьте дыхание в шевеление».

Я направил.

«Направьте дыхание в потные ладони. Не пытайтесь их сдерживать. Пусть висят. Направьте


дыхание в шевеление. Хорошо. Что еще вы осознаѐте?»

«Я вроде бы наклоняюсь вперед-назад. Раскачиваюсь».

«Смотрите Рону в глаза и следите за тем, как качаетесь. Глаза открыты. Направьте дыхание в
раскачку. Шевеление не пропало? Если нет, направьте дыхание в него. Что еще вы
осознаѐте?»

«Я просто… — мой голос сделался тонким. — Я просто чувствую себя абсолютно пустым».

«Это образ. Говорю вам, он отражает некое ощущение».

«Понятно», — сказал я ледяным тоном. Ты ведешь себя как мудак, — подумал я. —


Пожалуйста, перестань.

«Испытываете ли вы какое-то чувство, связанное с пустотой?»

«Э-э… а она с чем-то связана? — глядя на ослепляющий белый свет, я чувствовал, как меня
затягивает в пустоту. — Пожалуй, именно это я в последнее время ощущаю — пустоту от
того, что мне исполнилось сорок и в моей жизни образовался вакуум».

«Это ваше восприятие себя. Вам исполнилось сорок, и вы задаетесь вопросом, чего же вы
достигли. Кто-то когда-нибудь говорил вам, что вы должны именно так о себе судить?»

И вдруг впервые за много лет, нежданно-негаданно, я заплакал. Мне не верилось, что это
происходит.
«Да, вот это уже по-настоящему, — сказала Пола. — Это ваш опыт. Дышите».

Я едва мог говорить. «Я просто… Ох… Я просто… Я не уверен, что я хороший человек».

«Это трудно, — продолжала она. — Но это то, что в вас застряло. Дышите. Отпустите свои
руки. Не закрывайте глаза. Смотрите на Рона. Расскажите про яд. Вы были алкоголиком?»

«Да».

«Вы вели себя плохо в детстве?»

«Да».

«Готова поспорить, вы были озорник. Что вы делали?»

«Ох, я мешал учителям вести уроки. Я хотел, чтобы все внимание было направлено на меня.
А теперь все наоборот. Я избегаю внимания».

«Потому что вы хотели отречься от этого парня. Вы старались очиститься, но все это время
подавляли себя, злились на себя и были несчастны».

«Наверное, я еще в школе понял, что раздражаю людей. Я их бесил».

«У меня есть для вас задание. Я хочу, чтобы вы стали тем парнем. Четырнадцатилетним. Вы
его оттолкнули, а он — ваша неотъемлемая часть. Это был сильный парень. Бунтарь. Он
хотел подчиняться страху. Но затем вы решили очиститься и стать хорошим мальчиком. Но
посмотрите-ка на себя. Вот вы стоите тут и говорите: „Моя жизнь не ладится. Я зол. Я
мудак―. Так что, хотя вы замазали его хорошим поведением, это ничего не значит. Потому
что в результате вы отвергли себя. Теперь вам нужно сыграть того парня».

Я сошел со сцены в оцепенении. Все прошло крайне неудачно.

В тот вечер мне удалось избежать внимания группы, опоздав к ужину на двадцать минут и
уединившись за столиком вдалеке от них. После ужина я залез в постель, размышляя об
Эсалене и стараясь отвлечься мыслями о Фрице и его эрекции. Через несколько часов я все
еще ворочался, в ужасе думая о предстоящем задании. Я с трудом мог вызвать в памяти того
крикливого и жадного до внимания школьника, коим я когда-то был, не говоря уже о том,
чтобы вжиться в его шкуру. За минувшие годы мне каким-то образом удалось стать его
полной противоположностью. Теперь я люблю одиночество. Мне нравится в одиночку
работать, ходить в походы и в кино, ужинать в ресторанах, ездить в отпуск. Поэтому я и
переехал за город — в тихий домик в самом конце старой разбитой частной дороги.

Проблема тут в том, что чем чаще ты предпочитаешь остаться один, тем сильнее всем
остальным хочется оставить тебя в покое. Изоляция вызывает паранойю. Ваши худшие
страхи насчет себя и окружающих заполняют созданную вами тишину, делая вас все более
робким, брюзгливым и нерасположенным к человеческой компании, — и вот вы сидите дома
с задернутыми шторами и скалитесь на звонящий телефон: «В кого я превратился?» А
превратились вы в старпера, то и дело закатывающего глаза и громко вздыхающего в
очереди к кассе. Одиночество — как мотор, который сам себе производит топливо и мчит вас
все быстрее и быстрее к упокоению.
Но в четырнадцать лет я обожал общаться. Я вечно звал друзей встретиться у супермаркета
Woolworth в воскресенье или пойти распивать в лесу украденный амаретто. Иногда они
отказывались, и это меня озадачивало. Как можно не хотеть куда-нибудь пойти? Это же
весело! Это приключение! Это жизнь! Тогда у меня были друзья, но и врагов хватало. Как
минимум дважды я умудрился настроить против себя почти всех, кого я знал. Я был
развязный, пакостливый, неприятный.

Я вспомнил одну субботнюю ночь, когда мы с друзьями по школе зашли в «Макдональдс»


после кино. Там проходила специальная акция — мгновенная лотерея, и кто-то заметил
внизу постера надпись мелким шрифтом «Покупка не обязательна». Это означало, что
можно было просить билеты снова и снова, бесконечно выигрывая картошку фри и
молочные коктейли. Это было потрясающе, прямо-таки лазейка мечты. Мы сидели за
несколькими столиками с набитыми животами и серебристыми от фольги на лотерейных
билетах ногтями, и все смотрели на меня, а я был так рад, потому что как раз откалывал
какую-то безумную шутку, что-то исполнял, и вдруг одна девушка, в которую я был влюблен,
сказала: «Может, уйдешь? Тебе здесь никто не рад». Я сначала решил, что она
прикалывается, и посмотрел на остальных. Я встал и подумал: «Если я пойду вниз по
лестнице очень-очень медленно, им станет меня жаль. Они прокричат: „Вернись, мы
пошутили!―» Я спустился по лестнице очень-очень медленно и… пошел домой.

Когда я думаю о подобных случаях (а их много), из моего горла вырывается стон, меня всего
передергивает, ладони сжимаются, и я застываю. Это может произойти где угодно: посреди
улицы или в супермаркете. Я просто останавливаюсь, вздрагиваю и издаю звук, как будто из
меня физически исходит стыд. И не только воспоминания юности вот так подкрадываются и
бьют меня изнутри. Это может быть что-то произошедшее на прошлой неделе. Как будто мое
«я» набрасывается на само себя, вспоминая время, когда оно забрело слишком далеко от
идеальной модели, и наказывая себя за неудачу.

Хотя со времен учебы в школе я, разумеется, изменился, все равно, оглядываясь назад, я
испытывал странное чувство — находя произошедшее связным и последовательным. Не то
чтобы я сомневался в правильности слов Брюса Худа об иллюзорности устойчивого,
подобного душе ядра. Но меня тем не менее не оставляла мысль о некоем общем
знаменателе. Как будто разные варианты меня являлись разными реакциями на одну и ту же
проблему и мое сознание пробовало решить ее то так, то эдак. Оно испробовало развязность
и вызывающее поведение, затем алкоголь и наркотики, а теперь настала фаза собак и
одиночества. Возможно, именно проблема и была тем устойчивым элементом, той гранью
моего «я», которая упрямо отказывалась меняться. Но в чем она заключалась?

Ну да ладно, ведь мой интерпретатор левого полушария уже предлагал подходящий термин
благодаря моему разговору с профессором Гордоном Флеттом — невротический
перфекционизм. Мы — те самые люди, склонные к тревоге и беспокойству, ощущающие
«огромный разрыв» между тем, кем они являются и кем должны быть. Мы делаем широкие
обобщения насчет самих себя, считая неудачу в чем-то одном признаком провала нашего «я»
вообще. А это вызывает жгучую ненависть к себе.

Мне кажется, что я вот-вот нарушу некий священный закон нашей культуры, ведь я
собираюсь сделать признание, которое наверняка вызовет у многих презрительное
отвращение, и все же вот оно: изрядную часть жизни я провожу в состоянии ненависти к
себе. Не знаю, почему люди неохотно в этом признаются, но уверен, что это не редкость.
Возможно, дело в том, что это (хотя и не обязательно) предполагает жалость к себе, а такое
качество крайне непривлекательно. Когда мы замечаем его в других, оно рождает в нас
чувство сердитой брезгливости, и это отнюдь не случайно. Нашему зацикленному на
историях мозгу хочется, чтобы встречаемые им «я» вели себя героически, с оптимизмом
преодолевая жизненные испытания. В противном же случае он реагирует инстинктивно, как
если бы речь шла о заразной болезни.

Но в этом-то и проблема. Когда людей одолевают мысли о самоубийстве, они часто


сопровождаются ненавистью к себе, а из-за описанного выше культурного табу мы не хотим
в ней признаваться. Мы определенно не желаем ни с кем говорить об этом, особенно если
склонны к перфекционистскому мышлению и чувствительны к сигналам неудачи. Сначала
нам становится неловко из-за этого чувства, а потом в наступившей тишине стыд и
ненависть к себе набирают силу.

Мне кажется, ненависть к себе возникает, когда способность мозга к представлению событий
в героическом свете дает сбой. Когда мы счастливы, мы себе нравимся, успешно
осуществляем свои значимые проекты, делаем лучше свою жизнь и мир вокруг. Мы
отвлекаемся от правды, заключающейся в том, что в нас есть глубокие и многочисленные
изъяны, что наше существование в конечном итоге бессмысленно, что живем мы в царстве
хаоса и несправедливости и что и мы, и все наши близкие однажды умрем. Когда сознанию
не удается отвлечь нас в достаточной мере, все это может задевать нас очень сильно. Порой
кажется, что стоит слишком быстро повернуть голову — и увидишь бездну. Даже в самые
будничные моменты — когда ждешь зеленого сигнала светофора или стоишь в очереди за
мороженым — безнадежность так и дышит в спину.

Конечно, я понимаю, что от подобных «нигилистических» мыслей принято отмахиваться как


от слишком «юношеских». Но ведь это тоже показательно, не так ли? Именно в
подростковые годы дымовая завеса ненадолго рассеивается над этими мрачными мыслями, а
затем нас увлекают захватывающие сюжеты взрослой жизни со всеми ее волнениями и
обязательствами. Юность — это пропасть между иллюзиями детства и иллюзиями зрелости,
пора, когда проекты одной жизненной фазы распались, а новые еще не начались. И в этой
пропасти мы видим те ужасы, которые наш мозг-рассказчик старательно прячет от нас.
Жаль, что мой мозг-рассказчик не слишком убедителен. Мне не хватает этой иллюзии.

Что оставалось неизменным, так это низкая самооценка, вызывающая невротический


перфекционизм. Мое стремление к одиночеству является реакцией на нее сейчас — так же
как и развязность была реакцией на нее в подростковом возрасте. Хотел бы я знать, как ее
исправить. Думая о высокой самооценке, я представляю себе золотой город на вершине
холма. Я пытался добраться до него много лет и, если честно, сомневался в полезности
предстоящих завтра выкрутасов. Это будет то еще испытание. «Ты отверг себя», —
прозвучали в голове слова Полы. Справедливые слова. Отыскать в себе того шумного
компанейского юношу, которым я когда-то был, означало не просто открыться для новых
унижений, а сделать это прилюдно.

На следующее утро я принялся за дело. Следуя гештальт-методу Фрица Перлза, Пола


поручила многим из нас вжиться — целиком и безоговорочно — в те ипостаси самих себя,
которых мы боялись особенно сильно. Одна женщина вынуждена была играть роль
властного офицера полиции и расхаживала по институту в зеркальных очках, командным
тоном отдавая приказы. Другой пришлось стать невидимкой, и она тихо скользила мимо нас
в темных очках и повязке на голове. Мужчина лет тридцати изображал своего вспыльчивого
отца, ветерана вьетнамской войны, который однажды наставил на сына пистолет, когда тому
было три года. Он постоянно кричал и перебивал всех («Совы? Ненавижу этих тварей»). В
коробке с одеждой рядом с прачечной я нашел старую рваную футболку с надписью
Metallica. Издалека за мной наблюдала женщина-полицейский.
«Ты наденешь это как миленький, гаденыш», — прорычала она. Она держала в руке
полуметровую дубинку и похлопывала ею о раскрытую ладонь. Я сделал то, что мне
приказали. Снаружи стояла тележка для белья. У меня появилась идея.

«Офицер, могу я подбросить вас до Большой юрты?» — предложил я.

Она радостно рассмеялась: «Еще бы!»

Она запрыгнула в тележку, и я покатил ее вниз по холму. Набирая скорость под действием
силы притяжения, хихикая и подскакивая на кочковатом, залитом солнцем асфальте, я вдруг
почувствовал себя счастливым, глупым и полным жизни. Меня поразило то, как резко и
глубоко я погрузился в образ четырнадцатилетнего мальчишки. Когда мы добрались до
места, я остановился и позволил ей вылезти. Краем глаза я заметил козу. «Класс!» —
воскликнул я, опьяненный восторгом. Через сорок секунд под одобрительные возгласы
других участников я отвязал козу и повел ее к фруктовому саду, где планировал разделить с
ней вкуснейшую трапезу из ворованной органической клубники.

«Извините! — окрикнул меня кто-то. — Эй! Эй! Верните козу немедленно!»

Я обернулся и увидел женщину, смотревшую на меня таким взглядом, который тоже


напомнил мне о моей юности. «Она для детей», — сказала она с раздражением и досадой.

«Простите, — ответил я. — Мне очень жаль».

Я медленно привел козу обратно, чувствуя себе нелепо в своей рваной футболке. Я точно
знаю, что сделал бы четырнадцатилетний подросток на моем месте. Он бы сказал: «Да
пошло оно все на хрен!»

На следующий день нам велели рассказать Поле о своем прогрессе. Когда подошла моя
очередь, я прошаркал на сцену, щурясь от яркого света.

«Кое-кто здесь считает, что вы отступили, не закончив свое задание», — сказала она.

«Я украл козу», — слабо возразил я.

Раздался голос из зала: «Уилл сказал мне, что самой большой наглостью, на какую он
способен, было бы не делать задание вообще».

Это была правда. Пола смотрела на меня с грустью. «Какая дичь думать, будто можно
приехать сюда, проделав такой длинный путь, лишь для того, чтобы сразу залезть обратно в
свою пещеру, — сказала она. — Чего вы боитесь? Узнать людей? Что вас страшит?»

«Старея, я становлюсь все более ворчливым. Не знаю… У меня не очень хорошо получается
ладить с людьми. Я не знаю почему».

«Что ж, тогда как вам такое задание: парень, который не ладит с людьми?»

«Стать козлом?» — уточнил я.

«Стать козлом».
Возвращаясь в номер из Большой юрты, я встретил полную женщину лет пятидесяти,
которая была в образе пещерного человека. Она забралась на нижнюю ветку дерева, где
рычала и улюлюкала, сидя на четвереньках. Ее левая грудь вывалилась из примитивного
наряда, который она сделала из связанных тряпок. Это была та самая женщина, что
настучала на меня Поле. Она спрыгнула на землю, присела на клумбу и начала мочиться.
Темные ручейки извивались и уходили в почву. И тут я понял: вот он, мой выход.

«Какого хрена ты делаешь?»

«Гррр-шшш-ууухх», — ответила она.

«Ты омерзительна», — сказал я ей.

«Хуррр-ххх».

«Ты себя позоришь. Ты это понимаешь?»

«Гррр-ххх. Хууу-шшш».

Я наклонился к ней и произнес прямо ей в лицо:

«Надень что-нибудь. Побрей подмышки. И повзрослей уже, черт возьми!»

«Гррр-шшш. Хышшш».

Вот такого себя я боялся больше всего. Это был одинокий мужчина, злой, неадекватный.
Козел. И меня вдруг осенила ужасная мысль: мне нравилось быть козлом. Нравилось до того
сильно, что не хотелось останавливаться.

***

В начале 1970-х годов Эсален энергично накачивал американский средний класс своими
идеями. По всей стране насчитывалось без малого сто самостоятельных «маленьких
Эсаленов», а работу института всерьез обсуждали в самых престижных учебных заведениях
— Стэнфорде, Гарварде, Беркли, Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Тысячи
психиатров, социальных работников и клинических психологов приезжали сюда со всех
уголков США, чтобы найти истинное «я», а затем по возвращении домой внедряли в свою
практику то, чему научились. Эсален открыл филиал в Сан-Франциско, якобы принявший
десять тысяч человек за первые два месяца. Шутц превратился в знаменитость. В ставшем
хитом фильме «Боб и Кэрол, Тед и Элис», в котором снялась отшлепанная бедняжка Натали
Вуд, высмеивались калифорнийские горячие источники личной трансформации («Истина
всегда прекрасна!»). Постепенно вся страна узнала, как повезло среднему классу: теперь он
мог открыть для себя йогу, массаж и медитацию в качестве способов очищения и
умиротворения своей некогда христианской сущности, поговорить об аутентичности и аурах,
подвергнуть искренней деконструкции личные отношения и обогатить словарный запас
типично эсаленовскими фразами — «мне нравится твоя энергия», «войди в боль», «я слышу
тебя», «будь реальным». Котел, в котором все это кипело, располагался здесь — на утесе в
Биг-Суре.

Однако в самом институте начались перемены. Основатели Мерфи и Прайс начали


сдержаннее высказываться в прессе о потенциале катарсиса и радикальной трансформации,
ставших визитной карточкой Эсалена. Программа длительных стационарных курсов, в ходе
которых происходили самые безумные эксцессы, была приостановлена. «Это объясняли
разными причинами, но принципиальным, видимо, стало то, что слишком многие ее
участники в итоге покончили жизнь самоубийством», — пишет Андерсон. Среди жертв были
мужчины и женщины из самых разных мест в созвездии Эсалена. Хотя было бы
несправедливо прямо обвинять институт в этих трагедиях, они все же казались очень
тревожными. В 1968 году Марша Прайс — пациентка и любовница Фрица — была найдена в
припаркованном на территории Эсалена микроавтобусе «Фольксваген». Она выстрелила себе
в голову из винтовки. После ее смерти была показана видеозапись гештальт-сессии, на
которой Фриц высмеивал ее угрозы самоубийства. Еще одной ранимой женщиной, над
которой поглумился Фриц, была психолог по имени Джудит Голд. Она призналась в
суицидальных мыслях, а группа Фрица «издевалась и насмехалась над ней», как
рассказывала свидетельница событий Жаклин Дойл. Голд покинула группу «в смятении».

На следующее утро Джудит Голд утопилась в источнике. Участники группы «все как один
были чрезвычайно напуганы и шокированы этим, и к Фрицу люди испытывали смешанные
чувства, — сообщила журналистам Дойл. — Фриц вел себя очень бесцеремонно и
некорректно, без всякого сожаления. Просто „ох уж эти люди с их вечными играми―. Ну, вы
знаете, в своем духе». В 1970 году слушатель, называвший себя Солнышко, застрелился в
сарае. Затем выпускник Гарварда по имени Ник Гагарин, несколько раз писавший об Эсалене
в газете Harvard Crimson, а после прослушавший четырехмесячный стационарный курс,
застрелился в доме своего отца. Еще одна бывшая участница программы, Джинни Батлер,
по-видимому, бросилась в Тихий океан: ее одежду нашли на краю обрыва. Арт Роджерс —
тот самый застенчивый психотерапевт, на которого нападали в группе Шутца, впоследствии
тоже совершил самоубийство. И в довершение всего Чарльз Мэнсон, словно демон-
прорицатель с гитарой, заехал в Эсален, чтобы сыграть несколько песен, за три дня до
прославившего его массового убийства, ознаменовавшего для многих духовный конец 1960-
х.

***

Отсутствие совершенного истинного «я», которое можно было бы вскрыть во время


групповой психотерапии, — лишь один из недостатков в модели, предложенной
основоположниками Эсалена. Гораздо более опасным можно считать то, что Роджерс, Перлз
и Шутц невольно создали идеальную среду для возникновения особой разновидности
страдания, природа которой тогда еще оставалась неизвестной. Лишь в последние годы
ученые начали понимать, что представляет собой так называемая «социальная боль»,
вызываемая отверженностью и остракизмом. Их исследование проливает свет на скрытые
прежде стороны человеческого «я», присущие каждому из нас.

Профессор психологии Кип Уильямс однажды получил незабываемый и, как оказалось,


имевший важные последствия опыт социальной боли на пикнике. Он отдыхал со своим псом
по кличке Мичелоб на берегу озера в Де-Мойне, Айова, когда рядом с ним приземлилась
тарелка фрисби. Кип поднял голову и увидел двух мужчин, которые ждали, когда он вернет
им ее. «Ну, я встал и бросил им тарелку, — рассказывает он. — И я уже собирался снова
сесть, но, к моему удивлению, они бросили ее мне обратно. И мы начали запускать фрисби
туда-сюда». Игра продолжалась какое-то время, но затем произошло нечто банальное и
неприятное. «Они вдруг перестали кидать ее мне. И даже ничего не сказали. Просто стали
смотреть друг на друга, а не на меня». Кип в растерянности стоял перед своим псом и
чувствовал себя ужасно. «Меня поразило, насколько мощное воздействие на меня оказало
это незначительное проявление остракизма. Я ощутил его физически, своим нутром. Это
была боль».
Те двое парней, конечно, понятия не имели, что с ними играл социолог, давно искавший
способ изучения остракизма. Они подали ему блестящую идею. Кип решил воспроизвести
эту ситуацию в лаборатории. Он фиксировал, что происходило, когда два незнакомца,
игравших с подопытным в мяч, вдруг начинали его игнорировать. «Это влияло на человека
невероятно сильно, в том числе на его самооценку, чувство контроля над окружением и на
то, что мы называем „значимым существованием―, которое определяется тем, получает ли
человек внимание или чувствует себя невидимым. Кроме того, это усиливало их гнев и
уныние», — говорит он. Кип наблюдал за некоторыми из этих экспериментов через зеркало
Гезелла [прозрачное с одной стороны]. «Эффект был столь ярко выраженным, что иногда
даже не хотелось смотреть».

Все это идет вразрез с народной мудростью о том, что «слова не ранят» [21]. Еще как ранят.
«Люди говорят, что социальная боль „в голове―, и это так, потому что именно мозг
регистрирует как физическую, так и социальную боль», — говорит Кип. (Некоторые ученые
даже считают, что в обоих случаях используются одни и те же нейронные сети, но в момент
написания книги в научных кругах разразился спор по поводу того, как велики
соответствующие области перекрытия.) Социальная боль может причинять не меньшие
страдания, чем физическая. «Иногда люди предпочитают терпеть физическую боль, чтобы
избежать краха отношений, — сказала мне доктор Джорджия Силани из Международной
школы передовых исследований в Италии. — Собранные данные свидетельствуют о том, что
такого рода боль ощущается в теле, как будто телу становится плохо». Ее команда провела
ряд тестов: у подвергшихся остракизму игроков в мяч сканировали мозг, только на этот раз
они также получали удары током, чтобы можно было сделать сравнение. «Мы обнаружили,
что социальная боль может быть такой же острой, как физическая».

Существуют разные виды социальной боли: позор, предательство, утрата, оскорбление,


исключение из группы, одиночество, горе. Их общий элемент — неприятие. Остракизм
является сильнейшим ударом по человеческому «я», который иногда называют
«психологической смертью». (Не случайно св. Бенедикт считал «раскаленное клеймо
отлучения» самым страшным наказанием для непокорных монахов.) По-видимому,
эволюция сделала нас столь чувствительными к остракизму еще в те далекие времена, когда
бродивших по планете людей подстерегали самые разные опасности. «Племя обеспечивало
вас защитой и пищей, — объясняет Джорджия. — Для охоты необходимо пять или честь
человек. Охотиться в одиночку крайне сложно». Если группа отвергала вас, это почти
наверняка означало неминуемую гибель.

Вот почему развилась социальная боль: она играла роль сигнальной системы,
предупреждавшей вас о проблемах в вашей социальной жизни и необходимости срочных
мер. В этом смысле она не отличается от физической боли, которая тоже является
сигнальной системой и не дает вам, скажем, трогать открытую рану или опираться на
сломанную ногу. Боль информативна. «Иногда рождаются люди, неспособные испытывать
физическую боль, — говорит Кип. — Они, как правило, умирают, не дожив до тридцати
лет». Сегодня некоторые ученые считают, что социальная изоляция настолько губительна
для человеческого организма, что риск смерти от нее сопоставим с риском смерти от
курения.

Однако социальная боль есть нечто большее, чем просто сигнал тревоги. Мы также
чувствуем ее, когда остракизму подвергается кто-то другой. Джорджия работала над
несколькими исследованиями, в которых рассматривались реакции людей на отвержение
другого человека. «Мы обнаружили повышение активности в той же зоне мозга, которая
отвечает за ощущение собственной боли, — говорит она. — Наблюдать за тем, как это
происходит с кем-то еще, оказалось столь же болезненно, как переживать это самому». Это
иногда называют эмпатией. Считается, что мы чувствуем боль за других потому, что для
нормального функционирования племени требовалась мотивация наказывать тех, кто обижал
других его членов. «В социальной среде, столкнувшись с несправедливостью, вы, вероятно,
попытаетесь ее пресечь, чтобы она не повторилась снова», — добавляет она.

Впрочем, мы ощущаем эмпатию далеко не ко всем. Профессор Джеймс Коун из Виргинского


университета предположил, что мы сопереживаем людям, входящим в нашу ингруппу. При
помощи функциональной магнитно-резонансной томографии его команда обнаружила
следующее: когда помещенный в томограф испытуемый считал, что его друг вот-вот
получит электрический разряд, участки мозга, отвечающие за реакцию на угрозу,
становились более активными, как в экспериментах Джорджии. Но если угрозе подвергался
незнакомец, повышения активности почти не наблюдалось.

Исследования, проведенные учеными из китайского университета города Шэньчжэнь,


показывают, что мы реже сопереживаем тем, кто, по нашему мнению, имеет более высокий
статус. Это, конечно, проявляется в том, что мы считаем себя вправе издеваться и быть
несправедливыми по отношению к политикам, руководителям компаний и знаменитостям,
хотя они тоже люди.

Вместе с моральным возмущением возникает и жажда мщения. В наши дни остракизм


используется как оружие нападения ничуть не реже, чем в прошлом, а исследования
социальной боли указывают на то, что она может иногда причинять столь же нестерпимые
страдания, как и ее физическая разновидность. «Антропологи считают, что остракизм помог
построить цивилизацию, ведь страх перед ним держал человека в узде, — говорит Кип. —
Но когда остракизм заходит слишком далеко, все становятся очень похожими друг на друга,
потому что он наказывает разнообразие и креативность. В результате вы так сильно
стараетесь ладить с окружающими, что начинаете бояться выражать свою
индивидуальность». В современной культуре этот эффект часто проявляется в социальных
сетях, газетах и университетских кампусах: «Это можно увидеть повсюду, и среди леваков, и
среди правых. Давление, вынуждающее людей к конформизму, очень велико, а несогласные
немедленно подвергаются остракизму и жесткой критике».

Исследования социальной боли позволяют заметить трагическую ошибку, кроющуюся в


самой основе индивидуализма. Мы не какие-нибудь шаблонные одинокие обезьяны; мы вид
настолько социальный, что профессор психологии Джонатан Хайдт называет нас «на 10%
пчелами». Мы привыкли развиваться в сообществах, а не сами по себе на равнинах, как
американский ковбой — культурная икона индивидуализма. Но когда наши древнегреческие
предки решили, что мир, включая людей, состоит из отдельных предметов, они, сами того не
желая, отвели взгляд от нашего естественного состояния взаимосвязанности. Американское
эго принесло с собой чрезмерный акцент на силе индивидуума. «Я» теперь представлялось
как нечто от рождения героическое, и если вы не соответствовали этому заложенному в вас
героизму, то решительно признавались неудачником. Наступала эпоха перфекционизма.

***

На следующий день, когда я шел в Большую юрту, мне казалось, будто вся верхняя часть
моего тела наэлектризована. Сквозь опасное потрескивание разрядов я увидел четырех
злостнейших хиппи, развалившихся на стульях у входа.

«Эй, Уиииииллл!» — пропела одна из них, описав машущей ладонью полукруг.

«Да отвали ты», — ответил я, усаживаясь рядом с ней.


«Прекрасное утро».

«Еще один день в раю для тупиц».

Она осклабилась: «Ты нас не проведешь, дружок. Никого ты не обманешь».

«А я и не пытаюсь».

«Ну, Уилл, скажи-ка нам. Мы тут все о тебе говорим. С чего вдруг ты решил, что ты не
нравишься людям? — спросила женщина, стоявшая слева от меня. — Ты славный. Ты
смешной. Тебе этого не скрыть. Ты всем здесь нравишься».

«А вот я тебя терпеть не могу».

Она рассмеялась: «Вот видишь, ты снова нас смешишь».

«Нет, это правда».

Она посмотрела мне в глаза и улыбнулась, затем протянула ко мне руку и погладила по
плечу. Я не мог понять, искренни они или нет. Так или иначе, они казались милыми. Они
казались хорошими людьми. Я уставился в пол. Горло как будто распухло.

В юрте Пола выдала нам последнее задание: разделившись на небольшие группы, написать и
отрепетировать скетч, а затем исполнить его на сцене. Значит, скоро я смогу перестать вести
себя как козел. Это меня обрадовало. Поначалу я наслаждался возможностью говорить все,
что придет в голову, без страха осуждения и без всякой цензуры. Дать волю внутреннему
засранцу в таком гештальт-режиме было весело. Но это тоже оказало на меня удивительный
терапевтический эффект. Когда я получил разрешение быть тем человеком, которого так
всецело ненавидел, его власть как будто испарилась.

Эта версия меня, которой я так страшился, стала казаться просто ветром, быстро терявшим
силу. Я дал ему шанс захватить меня, и он его упустил. Более того, зная об исследованиях
личности, я теперь понимал, что он и не мог быть «мной настоящим», потому что такого
понятия не существует. Я пришел к выводу, что этот элемент, воспринимавшийся как нечто
постоянное внутри меня, наверняка был моей низкой самооценкой. Мне просто следовало
постараться чуть сильнее. А для начала можно было открыться этим людям.

В тот вечер я сел ужинать с женщинами из моей скетч-группы. Мы были немного


разочарованы тем, что пиком одиозной программы «Максимум» станет всего лишь
театрализованное выступление на сцене. «Знаю, она занимается этим уже больше тридцати
лет, но я думала, что мы зайдем дальше, заглянем за предел — и тогда-то все и случится», —
пожаловалась одна из женщин. Она откусила от своего безглютенового пирога со шпинатом.
«Возможно, трансформация произойдет, когда мы свалим от нее подальше». Я разразился
смехом, и остальные тоже. Мне подумалось о том, что меня окружают мои «сокурсники». Я
был невероятно счастлив быть рядом с ними. Уезжать не хотелось. На протяжении
следующих полутора дней, пока наша группа писала, репетировала и исполняла наш
ужасный скетч, я смеялся так много и так свободно, как не смеялся с детства. Светило
солнце. Волны бились о берег. Это было волшебно.

Утром в день отъезда я заправил кровать и освободил номер в положенное время, чтобы его
прибрали к приезду следующего гостя. У меня была тяжелая сумка и четыре часа, которые
нужно было убить, поэтому я отнес сумку к стойке регистрации.
«Можно оставить здесь сумку, пока не подойдет автобус?» — спросил я молодого человека с
большими искренними глазами за стойкой. Он уставился на меня блаженным взглядом: «Мы
не берем на себя такой ответственности».

«Ясно, — сказал я. — Конечно».

Я вытащил себя и сумку на идеальную лужайку с видом на скалы и океан. Когда наконец
подошло время уезжать, до меня донеслись голоса шумной молодой компании, распевавшей
песню Swing Low, Sweet Chariot [22]. Длинноволосые полуголые мужчины и женщины без
бюстгальтеров фигурно взмахивали руками и подставляли лица под лучи солнца. Кто-то
играл на бонго. Подслушав их разговор, я узнал, что одну из женщин зовут Флауэрс (Цветы).
К собственному удовольствию и облегчению я обнаружил, что освободился от скрипучего
взрослого голоса в голове, который иначе наверняка бы осудил и обозвал этих радостных
молодых людей. Я не мог сдержать улыбки. Возможно, Эсален все-таки подействовал.
Возможно, я и правда изменился. И вдруг, заставив себя подняться на ноги, я ни с того ни с
сего пробормотал: «Чертовы идиоты».

***

За несколько месяцев перед смертью в 1970 году психолог-гуманист Абрахам Маслоу начал
переживать о своем наследии. Он готовился написать критический отзыв об Эсалене и «всей
его сети». Одним из волновавших его вопросов была самооценка. В первую очередь Маслоу
прославился своей «пирамидой» — теорией иерархии потребностей, описывающей, что
мотивирует людей удовлетворять те или иные психологические аппетиты. На вершине
пирамиды находилась «самоактуализация», достичь которой, по мнению Маслоу, очень
трудно и удается лишь немногим. Ниже располагалась потребность в «самоуважении». По-
видимому, Маслоу проводил некие тесты с людьми, отличавшимися высокой самооценкой,
вызвавшие у него беспокойство: «Набравшие высокий балл в моем тесте чувства
доминирования (или самомнения) чаще опаздывали на встречи с экспериментатором, вели
себя менее уважительно, более неформально, прямолинейно и снисходительно, были менее
напряженными, обеспокоенными или взволнованными, охотнее соглашались принять
сигарету и гораздо охотнее располагались поудобнее без особого приглашения».

Он был не единственным гуру человеческого потенциала, которого на закате жизни обуяли


сомнения. Доктор Уильям Коулсон, директор Западного института поведенческих наук,
пишет, что «после нескольких лет в Калифорнии Карл [Роджерс] так устал от аспирантов,
неспособных и нежелающих работать, что разослал письмо, в котором были такие слова:
„Пожалуйста, меньше самомнения. Больше самодисциплины―».

В декабре 1973 года институт Эсален провел конференцию в Сан-Франциско под названием
«Духовная и терапевтическая тирания: готовность подчиниться» (22). Сооснователь
института Майкл Мерфи был обеспокоен тем, что в Эсалене начали распространяться культ
личности гуру, а также новые более коммерческие формы семинаров по личностной
трансформации, такие как ЭСТ (Эрхардовский семинар-тренинг), занимавший два уикенда и
сочетавший типично эсаленское учение о развитии человеческого потенциала с форматом
тренинга по продажам, более привычным для Америки тех лет. ЭСТ создал в 1971 году
Вернер Эрхард, выпускник Эсалена и ученик Карла Роджерса и Абрахама Маслоу, а также
большой фанат Дейла Карнеги, прослушавший его курс. Труэтт пишет, что Эрхард
«американизировал движение за развитие человеческого потенциала так, как Эсален не мог
или не пытался сделать». Тренинги Эрхарда сразу же стали пользоваться успехом: пятьдесят
тысяч человек посетили их за первые четыре года, включая таких знаменитостей, как Джон
Денвер, Шер и Питер Гэбриэл. Это была своего рода «бизнесификация» методов развития
человеческого потенциала, от которой Мерфи надеялся дистанцировать Эсален при помощи
своей конференции.

Прошла она неудачно. Хотя организатором выступил преимущественно женский комитет,


все двадцать шесть ораторов были мужчинами — что вызвало протесты феминисток из
филиала Эсалена в Сан-Франциско. Освещавший это событие журналист из Harper’s
Magazine Питер Мартин писал, что толпа из нескольких сотен участников была
«беспокойной, нетерпеливой и переменчивой; от нее исходило практически осязаемое
чувство голода, как будто эти люди разочаровались не только в мире, но в методах
психотерапии». Они приехали на эту конференцию по той же причине, по которой они
посещали тренинги: «…чтобы получить помощь. Движение за развитие человеческого
потенциала так и не сделало для них того, что сулило; их жизнь не изменилась к лучшему
или, наоборот, стала хуже, а ожидание нового мира и обещанной трансформации изрядно
затянулось». Несмотря на это, мероприятие продолжалось, но публика освистывала
выступавших, а те кричали друг на друга. Писатель Сэм Кин в своей речи с горечью заметил,
что привилегированные лидеры движения, в основном мужчины, не продемонстрировали
той веры в свои силы [самоэффективности], которую они проповедуют. «Даже у лучшего
психолога глиняное сердце. Фриц был грязным старикашкой. Фрейд не мог бросить курить
сигары. А Уилл Шутц не прыгает от радости». Эта критика созвучна с тем, что говорила
бывшая любовница Майкла Мерфи, который сам всю жизнь страдал психическими
расстройствами: «Он получил консультаций на миллион долларов от лучших психологов
страны. И ни одна из них не помогла».

Репортаж Питера Мартина об этой конференции стал главной статьей октябрьского номера
Harper’s в 1975 году. Он точно ухватил то, что случилось, когда христианская рефлексия
столкнулась с движением за развитие человеческого потенциала и его верой в то, что наши
души не порочны, а совершенны. Ораторы, как писал Мартин, продемонстрировали
«тираническое нежелание признать существование мира за рамками собственного „я―», а
когда слушатели начали задавать вопросы, они «неизменно касались только их самих,
самоотдачи и самооценки, были эгоцентричны и обращены внутрь». Движение за развитие
человеческого потенциала поставило перед западным «я» вопрос: если Бог находится внутри
нас, то разве из этого не следует, что мы и есть боги? Теперь же западное «я» дало свой
ответ. Мартин назвал свою статью «Новый нарциссизм». В ней он писал о шокирующей
мрачности позиции Эсалена: как боги, люди несут полную ответственность за все, что с
ними происходит, включая евреев, сгоревших во время Холокоста. Когда Мартин спросил
одну женщину-психолога из института, есть ли у нас моральный долг перед ребенком,
голодающим в африканской пустыне, она огрызнулась в ответ: «Что я могу сделать, если
ребенок решил голодать?»

Через десять месяцев главный летописец американской культуры Том Вулф тоже написал
заглавную статью на эту тему, только для New York Magazine. Он назвал Эсален «Центром
лимонных сессий» [23] и отзывался о программах Фрица и Шутца несдержанно и цинично.
«Непосвященные, услышав о подобных сессиях, недоумевали, чем может объясняться их
притягательность, — писал он. — Однако ответ на этот вопрос очень прост и укладывается в
короткую фразу: „Давайте поговорим обо мне―. Не важно, удалось вам подновить свою
личность благодаря групповой психотерапии или нет, ведь вы наконец-то смогли
сосредоточить свое внимание и энергию на самом важном предмете в мире — на Себе».
Вулф назвал свою статью «Десятилетие имени меня» (The „ME― Decade).

Сомнения одолели пожилых Маслоу и Роджерса слишком поздно. Их блестящие теории


вышли из-под контроля. Но эта американская революция довольства собой, в результате
которой глубинное «я» было наделено святостью и взвалило на себя ответственность за все
происходящее с ним, оказалась идеально подходящей для наступавших времен. В 1970-е и
1980-е годы экономика пережила очередные радикальные перемены, англоговорящие страны
были взбудоражены идеей о том, что все проблемы общества, от безработицы до жестокого
обращения с детьми и бытового насилия, можно решить, научив людей верить в свое
аутентичное богоподобное «я». В этом суровом новом мире не останется места
«фальшивкам», «мудакам» или «плаксам». Каждый был особенным и имел все необходимое
для успеха. Требовалось лишь поверить.

Одним из приглашенных ораторов на злополучной эсаленской конференции был


импозантный, взъерошенный и злой политик с низким рыком как у раненого медведя. Он
изменил свою жизнь отчасти благодаря практикам в институте Эсален, который он впервые
посетил в 1962 году. Он многое сделает для того, чтобы миссия Эсалена («каждый человек
так или иначе несет в себе божественный потенциал; этот потенциал можно раскрыть
особым систематизированным путем, чтобы помочь не избранным, но многим, найти в себе
неисчерпаемые возможности для обучения, любви, глубоких чувств и творчества»)
продолжала осуществляться в 1980-е годы и позже — в школах, тюрьмах и судах; в рамках
государственной политики и вообще по всему миру. Его тоже будут настойчиво обвинять в
том, что все его действия лишь поощряют и усиливают нарциссизм.

В детстве и юности он был католиком, а затем стал учеником Карла Роджерса, прошел
Эсален и превратился в одного из самых влиятельных людей Калифорнии. Его звали Джон
«Васко» Васконселлос, и он посвятил свою жизнь тому, чтобы подарить миру высокую
самооценку.

Книга пятая
Особенное «я»

Жила-была в Санкт-Петербурге девочка по имени Алиса Розенбаум (23). Она родилась в


1905 году в буржуазной семье, а когда ей было двенадцать, к власти пришли большевики.
Они отняли аптеку у ее отца и вынудили разоренное и голодное семейство бежать из города.
В самом юном возрасте она возненавидела охвативший страну коллективизм. «Уже тогда я
поняла, что это порочная идея, — вспоминала она. — Уже тогда я была индивидуалисткой».
Алиса приехала в Америку, где со временем завоевала признание и славу, а заодно и
изменила самоощущение всей нации. Ее влияние сильно и сегодня, ведь ее идеи живут в
системе школьного образования, мировой экономике, Кремниевой долине и коридорах
власти. В известном смысле все мы, даже сейчас, во втором десятилетии XXI века,
существуем в мире Алисы Розенбаум.

Некоторое время она провела в Чикаго, но затем переехала в Калифорнию и работала в


Голливуде статисткой, помощницей костюмера, а после — сценаристкой. Она начала писать
книги, резко критиковавшие воцарившийся в США коллективистский дух «Великой
компрессии». В 1943 году был опубликован ее третий роман, принесший ей всемирную
известность. Эта книга была гимном индивидуализма, в ней утверждалось, что человеческая
цивилизация — результат труда целеустремленных «творцов», которым, чтобы созидать,
больше всего остального нужна свобода. Противоположностью созидания, по ее мнению,
являлся альтруизм. Алиса ненавидела альтруизм. «Людям внушили, что высшая добродетель
— не созидать, а отдавать. Но нельзя отдать то, что не создано». Она полагала, что люди
должны ставить свои интересы превыше всего. «Первое право на Земле — право
собственного „я―». К этому времени она уже перестала быть Алисой. Она назвалась Айн
Рэнд, позаимствовав имя у финской писательницы, а фамилию — у своей пишущей
машинки. Ее роман «Источник» стал бестселлером.
В 1951 году Рэнд и ее муж переехали в Нью-Йорк. Работая над очередной после
«Источника» книгой, она собрала вокруг себя небольшую группу единомышленников.
Сознавая всю силу объединявшей их приверженности индивидуализму, они иронически
назвались «Коллектив». Впрочем, эта шутка была завернута не в один, а сразу в несколько
слоев иронии. В реальности «Коллектив» представлял собой своего рода культ, опиравшийся
на систему священных «истин», среди которых, по признанию одного из членов, были и
такие: «Айн Рэнд — величайший человек из когда-либо живших на Земле» и «Айн Рэнд
благодаря ее гениальным философским способностям является высшим арбитром в любых
вопросах, касающихся того, что в человеческой жизни рационально, нравственно или
приемлемо». Они считали себя первопроходцами, которые, продвигая представления Рэнд о
«добродетельном эгоизме», положат конец опасной «Великой компрессии» и принесут на
смену ей мир, в котором правительственный аппарат невелик, налоги и регулирование
минимальны, рынки открыты и люди свободно конкурируют друг с другом. «Мы видели
себя зачинщиками грядущей революции, — рассказывала одна из участниц „Коллектива― в
интервью режиссеру Адаму Кертису в 2010 году. — Нас переполняло восторженное
предвкушение радикальных перемен». Когда Кертис спросил, чего же они надеялись
достичь, она ответила: «Совершенно свободного общества».

Рэнд утверждала, что из всех мыслителей на нее повлиял лишь родоначальник


индивидуализма — Аристотель. Именно он более двух тысяч лет назад пришел к выводу, что
состояние «возвышенной любви к себе» является обязательным условием для достижения
совершенства. Чтобы преуспеть, люди должны сначала полюбить себя. «Человек имеет
право на счастье и должен достичь его самостоятельно, — сказала Рэнд в программе канала
ABC „Беседы с Майком Уоллесом― с сильным русским акцентом, но зато самыми что ни на
есть американскими словами. — И он не обязан желать жертвовать собой ради счастья
других. Я утверждаю, что человек должен уважать себя».

Вера Рэнд в важность самоуважения широко распространилась по Соединенным Штатам, а


также в Великобритании и некоторых других странах. Она сопровождает нас и сегодня. Но
популяризация этой идеи началась с работы человека, которого Рэнд называла своим
«интеллектуальным наследником», важного члена «Коллектива». Он был мужем другой его
участницы и на двадцать пять лет моложе Рэнд, однако состоял с ней в интимной связи.
Натаниэль Бранден писал и редактировал статьи для ее «журнала идей» под названием
«Объективист». Его книга «Психология самоуважения», изданная в 1969 году, разошлась
более чем миллионным тиражом и долгие годы входила в школьные программы. Исходя из
своих же работ, опубликованных в «Объективисте», он утверждал, что самоуважение,
опирающееся на рациональность и достижения, является важнейшим фактором
психологического развития человека. «Характер этой самооценки чрезвычайно сильно
влияет на мышление человека, его чувства, желания, ценности и цели, — писал он. — Это
важнейший ключ к его поведению». В 1970-е годы Брандена стали называть «отцом
движения самоуважения». Однако его влияние отнюдь не ограничилось этим десятилетием,
ведь он одновременно вдохновил члена законодательного собрания Калифорнии Джона
Васконселлоса, который в 1980-е и 1990-е годы больше кого-либо другого сделал для
распространения идеологии самоуважения по всему миру, и лично сотрудничал с ним.

Рэнд воздействовала на умы миллионов своими романами-бестселлерами, Бранден приносил


ее идеи личного интереса и самооценки в школы и кабинеты психотерапевтов, но был еще
третий участник «Коллектива», чье влияние крепло со временем. Рэнд познакомилась с ним
в Нью-Йорке, где группа каждый вечер собиралась в ее квартире, чтобы послушать свежие
отрывки из еще неопубликованного романа «Атлант расправил плечи». Он станет ее
шедевром, ее попыткой, по словам биографа Энн Хеллер, «создать идеального человека и
обозначить идею и жизненные условия, которые бы позволили ему любить, творить и
производить». В этой книге изображалась полностью контролируемая государством
Америка, в которой творцы (художники, промышленники и предприниматели) восстали и
создали для себя новый мир в далеком тайном «Ущелье Голта», представляющем собой
анклав победившего разума — качества, которое Рэнд больше всего ценила в людях. Только
освободившись с помощью рациональности от оков эмоций, можно было стать полезным
членом этой утопии, где никто не платил налогов, но все соревновались друг с другом, а
рыночные отношения никак не регламентировались, ведь они нуждались в свободе не
меньше, чем создавшие их люди. Как однажды выразилась Рэнд, «свободный рынок является
логическим следствием свободного ума».

Особенно сильно эти субботние чтения вдохновили серьезно настроенного


двадцатишестилетнего участника кружка по имени Алан Гринспен. Из-за его мрачного
спокойствия, приятных манер и темных костюмов Рэнд дала ему прозвище Гробовщик.
Лишь прочтя первые отрывки «Атланта», он проявил себя с другой стороны. «Он вдруг
преисполнился радостного волнения, которого никто в нем прежде не замечал», —
вспоминает Бранден. Гринспен нашел ее идеи «блестяще точными» и столь совершенными в
своей логике, что несогласные с ними определенно должны были лгать. «Она помогла мне
понять, что капитализм не только эффективен и практичен, но еще и этичен», — говорил
Гринспен. Он, в свою очередь, рассказывал ей о фундаментальной природе людей, «об их
ценностях и о том, как они работают, что они делают и почему они это делают, как они
мыслят и почему они так мыслят». Если сперва он был аутсайдером, то теперь начал
помогать Рэнд с книгой, давая ей советы насчет экономики сталелитейной отрасли.
Убедившись в его «первоклассном уме», Рэнд так сильно поверила в него, что вместо
Гробовщика стала называть его Дремлющим Гигантом. Он писал и статьи для
«Объективиста», в которых утверждал, что рынки творят добро и сами себя корректируют:
«Именно „алчность― предпринимателя, а точнее его погоня за прибылью, служит
прекрасным защитником потребителя».

«Атлант расправил плечи» был опубликован в октябре 1957 года, практически на пике
культурной мощи «Великой компрессии». Модные в то время критики не стеснялись в
выражениях. Гор Видал назвал книгу «почти идеальной в ее аморальности», New York Times
заявила, что она «написана из чувства ненависти» и представляет собой «не литературное
произведение, а вызывающий жест», а в рецензии National Review говорилось, что «почти на
каждой странице романа слышится нездоровый требовательный голос, командующий „В
газовую камеру — марш!―» (Однако хотя бы это высказывание нельзя назвать
справедливым. С точки зрения Рэнд, призывы к групповой идентичности были
антииндивидуалистичны, а расизм представлял собой «самую низкую, грубую и
примитивную форму коллективизма».) Проявив нехарактерный для себя альтруизм,
«Коллектив» собрался вокруг своего втоптанного в грязь идола. Бранден поручил остальным
начать кампанию по написанию писем ее злейшим критикам. Алан Гринспен написал в
редакцию New York Times: «Атлант расправил плечи» полон вовсе не ненависти, а
«прославления жизни и счастья. Справедливость неумолима. Творческие личности, которым
свойственны непреклонная целеустремленность и рациональность, достигают высшей
радости и удовлетворения. Паразиты, отказывающиеся ставить перед собой цели или
руководствоваться разумом, гибнут, как они того и заслуживают».

Впрочем, широкая публика отреагировала иначе. «Атлант расправил плечи» попал в список
бестселлеров New York Times через три дня после публикации и продержался в нем двадцать
две недели, что, безусловно, свидетельствует о прочности индивидуалистской сердцевины
американского «я» даже в те годы коллективистских настроений. Однако для Рэнд это было
слабым утешением. Суровая реакция критиков ввергла ее в глубокую депрессию, повлияв и
на ее отношения с Бранденом: в следующие два года они занимались сексом не больше
десяти раз. Вечером 23 августа 1968 года Рэнд узнала, что он встречается с другой
женщиной, и пришла в ярость. Она трижды ударила его по лицу с криками: «Ты отверг
меня? Как ты посмел меня отвергнуть?» Она публично назвала его «предателем» и ложно
обвинила в нескольких неблаговидных поступках, включая финансовые махинации и
аморальное поведение. Эти обличения, опубликованные в «Объективисте», заняли 53 абзаца
на шести страницах. Его исключение было одобрено и подписано ее верными соратниками,
включая Алана Гринспена. В какой-то момент до Брандена дошли слухи, что темой одной из
(исключительно теоретических и умозрительных) дискуссий группы стал вопрос: «Этично
ли было бы убить его в свете причиненных Айн Рэнд мучений?» По-видимому, они ответили
на этот вопрос утвердительно.

Тем не менее время Рэнд и ее «Коллектива» настанет совсем скоро. Многолетний


«классовый компромисс» между трудом и капиталом, характерный для «Великой
компрессии», во многом поддерживался удачным стечением обстоятельств. Экономика
США опиралась на массовое производство, а средний класс зарабатывал достаточно, чтобы
покупать производимые страной товары, в том числе благодаря протекционизму профсоюзов
и государства. Но затем наступили 1970-е годы, и в США и Великобритании все пошло
наперекосяк. Экономика стагнировала, инфляция ускорилась, а рынки ценных бумаг —
обрушились. Следом разразились нефтяной кризис, кризис сталелитейной отрасли,
банковский кризис, случился «никсоновский шок», а правительство Великобритании ввело
трехдневную рабочую неделю. ВВП упал, профсоюзы объявили забастовку, миллионы
людей потеряли работу. Именно в эту неспокойную пору Гринспен начал извилистый путь к
высшим эшелонам власти. Он занялся политикой в 1968 году после настойчивых
увещеваний Рэнд и сначала стал советником Ричарда Никсона. В 1974 году он занял
должность председателя Совета экономических консультантов, а Рэнд с гордостью следила
за его инаугурацией. Он наблюдал из властных кабинетов коллапс старого мира и рождение
нового. Когда гарантии «Великой компрессии» начали превращаться в дым, политикам
срочно понадобилась свежая теория, в соответствии с которой они могли бы выстраивать
экономику и управлять страной. На еще недавно опальные идеи Айн Рэнд и Гринспена
появился особый спрос.

Концепция, быстро набравшая тогда популярность и до сих пор господствующая в


значительной части мира, называлась «неолиберализм» (24). Эта некогда высмеивавшаяся
теория чаще всего приписывается австрийскому экономисту Фридриху фон Хайеку. В
предыдущие десятилетия, омраченные распространением фашизма в его цивилизованной
стране, Хайек заметил, что нацистов и коммунистов объединяет стремление контролировать
мир посредством централизованного планирования. Увидев, что нечто подобное происходит
в США и Великобритании в период «Великой компрессии», он пришел в ужас. «Существует
более чем поверхностное сходство между направлением развития мысли в Германии в годы
прошлой войны и после нее и нынешними идеями в демократических странах», — написал
он в 1944 году.

Работая лектором в Лондонской школе экономики, а затем в Чикагском университете в 1950-


е годы, Хайек безжалостно критиковал британские и американские проекты «Великой
компрессии» за отступление от древнегреческого наследия. Централизованное
планирование, утверждал он, несовместимо с индивидуальной свободой, на которой
построены эти великие страны, и «ведет к закрепощению». Сильнее всего его беспокоило
вмешательство государства в деятельность рынков. Хайек говорил, что те, кто управляет
денежными потоками, управляют всем: «Экономический контроль — это не просто контроль
над одним аспектом человеческой жизни, изолированным от всех остальных. Это контроль
над средством достижения всех наших целей».
Он мечтал о мире, в котором «принуждение одних другими было бы сведено к минимуму».
Чтобы прийти к этому и не допустить сползания в тоталитаризм, следовало уменьшить роль
правительств. Если люди хотели оставаться свободными и избежать ужасов коммунизма и
фашизма, то власть государства надлежало обуздать. Чтобы страны не подвергались
воздействию порочных идеологий, контроль должен был перейти к рынкам, как можно более
независимым от влияния государства. Этим свободным рынкам предстояло стать
локомотивами обществ нового типа, в которых все будет основываться на принципе
конкуренции. Мир должен был превратиться в своего рода игру, в которой все соревнуются
друг с другом, а сильнейшие получают добычу (25). Эти сверхбогатые победители станут
героями-первопроходцами. Получив возможность создавать огромные богатства, они начнут
«выполнять важную функцию», «экспериментируя с новыми стилями жизни, еще
недоступными бедным», тем самым формируя наше будущее (26). Все это должно было
вернуть индивидуализм на его законное место — в самое сердце западного общества. Хайеку
неолиберализм представлялся идеологией без идеологии; он должен был помочь построить
утопию, в которой мы наконец избавимся от безрассудства политиков.

Только в 1970-е годы, когда старая система пошатнулась, неолиберализм начал быстро
становиться частью мейнстрима. При содействии группы влиятельных бизнесменов,
мыслителей и экономистов под названием «Мон Пелерин» он набирал силу с 1940-х годов и
распространялся через сеть щедро финансируемых «мозговых центров», чтобы в итоге
оказать необходимое влияние во всех нужных местах. Он был принят в качестве
руководящего принципа правительствами Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. И
разумеется, он во многом напоминал взгляды Айн Рэнд и ее последователя Алана Гринспена,
который в этом новом мире неожиданно оказался в фаворе и во власти.

И вот когда Тэтчер хлестко заявила: «…Общества как такового не существует: есть только
мужчины, женщины и семьи», — двое мировых лидеров сделали своей миссией
освобождение отдельных людей от оков чрезмерно разросшегося государства и превращение
общества в игру воюющих между собой индивидуумов. Они вознамерились усилить
конкуренцию насколько возможно и везде, где это возможно. Отныне всем предстояло
соревноваться на саморегулирующихся и повышающих общее благосостояние свободных
рынках (в конце концов, ведь не только людям нужна свобода для полной реализации своего
потенциала, но и рынкам), чья «невидимая рука» приведет нас всех к стабильному и
обеспеченному будущему.

В июне 1987 года Рональд Рейган с удовольствием объявил о назначении нового


председателя Федеральной резервной системы — Алана Гринспена. Этот пост, пишет доктор
экономических наук Э. Р. Брэдбери, сделал Гринспена «самой значительной фигурой,
влияющей на мировую экономику». Он занимал эту чрезвычайно важную должность до 2006
года, то есть почти тридцать лет, в течение которых его называли «центральным банкиром
неолиберализма».

Неолиберальная революция принесла с собой и новое понимание правительства.


Государство перестало быть механизмом патерналистского контроля. Вместо этого ему
вверялась роль смотрителя и рефери в этой великой игре, ответственного за обеспечение
требуемой для нее максимальной свободы. Для поощрения конкуренции было решено
дерегулировать бизнес и банковский сектор; приватизировать инфраструктуру — все, что
касалось телекоммуникаций, водоснабжения, электричества и газа, а в Великобритании —
муниципальное жилье; урезать финансирование искусств; отменить пособия для тех, кто не
желал работать, тем самым мотивируя их присоединиться к рынку труда; сократить налоги
для творцов — предпринимателей, промышленников и их корпораций, чтобы вознаградить
их за выдающуюся игру и позволить им соперничать еще активнее.
С точки зрения такого правительства нового типа «граждане» превращались в «клиентов»
или «потребителей», голоса которых следовало собирать, словно монеты на кассе. Эпоха
массового производства подходила к концу. Профсоюзы следовало победить. А из пыли
шахт и руин фабрик должна была вырасти новая армия умелых и гибких предприимчивых
индивидуумов, вольных самостоятельно выбирать, как им жить, в условиях здоровой
конкуренции друг с другом.

И этой революции предстояло стать мировой. Законная власть и вооруженные силы


государства должны были использоваться для обеспечения бесперебойной работы как
внутренних, так и международных рынков. В идеале следовало стремиться к единому
конкурентному мировому рынку без каких-либо ограничений торговли или финансовых
потоков. Всемирный банк и МВФ могли помочь достигнуть этого, предлагая нуждающимся
развивающимся странам кредиты на условии проведения неолиберальных реформ.
Наступала эра «глобализации», перемещения денег и услуг по всему земному шару,
дешевого труда мигрантов, переноса промышленного производства в бедные страны,
финансовых институтов и транснациональных корпораций, которые станут настолько
огромными и влиятельными, что в итоге начнут соперничать с целыми странами.

Однако конечная цель этого неолиберального проекта выходила далеко за рамки


преодоления экономического хаоса 1970-х годов и заключалась в создании человека новой
формации. «Экономика — метод, а цель — изменить душу», — заявила Тэтчер. И тут она не
ошиблась. Самый надежный способ изменить эго народных масс — заставить их по-новому
уживаться и преуспевать. Геймификация [24] общества породила лозунг «Алчность — это
благо», возвестивший невероятный скачок в противоположную сторону от
антиматериализма хиппи, выросшего из более коллективной экономики середины XX века.
Эта новая и более острая форма конкурентного индивидуализма означала ослабление
поддержки со стороны работодателей и государства, что, в свою очередь, приводило к
ужесточению требований к индивидууму. Чтобы ужиться и преуспеть в этом
неолиберальном мире, надо было стать способнее, умнее и быстрее своих соседей, удвоив, а
затем и утроив умопомрачительную силу своего «я».

Первые симптомы этой революции проявились в 1982 году, когда Джейн Фонда, выпускница
Эсалена, сняла свой видеокурс упражнений по аэробике Workout Video, который разошелся
более чем миллионным тиражом и дал начало фитнесмании, не закончившейся по сей день.
В следующем году в американских роддомах начало происходить нечто странное. Как
минимум с 1880 года, как показывает исследование, охватывающее свыше 300 миллионов
человек, родители обычно называли своих детей традиционными именами, такими как Джон,
Мэри или Линда. Но в 1983 году впервые резко выросло количество необычных имен, и эта
тенденция продолжала усиливаться в 1990-х и 2000-х годах. Как считает профессор Джин
Твендж, одна из авторов этого исследования, отцы и матери выбирали уникальные имена,
надеясь, что благодаря этому их ребенок «будет выделяться и станет звездой».

Именно во время этой маниакальной фазы индивидуализма началась одержимость


самоуважением — плодом экзальтированного соития идей Айн Рэнд, Эсалена и
неолибералов, причем это была любовь с первого взгляда. Воплощением всех трех
идеологий стал удивительный человек, еще один выпускник Эсаленского института и
видный член законодательного собрания штата Калифорния, Джон «Васко» Васконселлос,
который последний раз упоминался мной в связи со злополучной конференцией «Духовная
тирания», организованной институтом.

Васко был эксцентричным, мрачным и немного неряшливым человеком, склонным к


затяжным депрессиям (27). Он носил усы, отличался вспыльчивостью и не всегда следовал
собственным словам о том, что каждый человек бесценен и достоин соответствующего
отношения. По партийной принадлежности Васко был демократом, а кроме того, во многих
отношениях, классическим неолибералом. Он однажды посетовал на то, что традиционные
либералы «думают, будто люди не способны сами о себе позаботиться», и даже заявил, что
сам не является либералом, поскольку не считает, «что большое правительство с кучей денег
решит все проблемы». С гордостью говоря о своей вере в «индивидуальность, свободу и
достоинство — американскую этику!», он хвалил консерваторов за их приверженность
экономической свободе, но упрекал их в недостаточном внимании к разнообразию
личностей. Он много лет пытался организационно оформить Движение за развитие
человеческого потенциала, выдвигая законопроекты, основанные на его идеях. Одной из
первых таких попыток стал его аналитический центр «Самоопределение», на логотипе
которого изображалась фигура человека с буквой I на груди — от слова individual.

В 1986 году Васконселлос мог убедить скептически настроенного губернатора Калифорнии


республиканца Джорджа «Дюка» Докмеджяна профинансировать три года работы
специального комитета, который при поддержке бывшего соратника Айн Рэнд Натаниэля
Брандена и многих других должен был заниматься изучением и продвижением идеи о
важности высокой самооценки. Васконселлос находился под сильным влиянием опыта,
полученного в Эсалене, и дружил с одним из родоначальников гуманистической психологии
Карлом Роджерсом. Он с упорством и жаром проповедника говорил, что истинная суть
животного в человеке добродетельна. Он считал, что, убедив всех нас в нашей уникальности
и замечательности, он сможет сделать нас более счастливыми и успешными участниками
этой новой геймифицированной экономики. Он утверждал, что низкая самооценка является
первопричиной целого ряда социальных проблем, включая безработицу, академическую
неуспеваемость, жестокое обращение с детьми, бытовое насилие, бродяжничество и разбой,
на решение которых один только штат Калифорния тратил более 10 млрд долларов
ежегодно. По его искреннему убеждению, повышение самооценки граждан должно было
послужить «социальной вакциной» и исцелить общество от многих болезней.

До 1980-х годов темой самооценки интересовались в основном педагоги, психотерапевты и


повернутые на саморазвитии калифорнийцы (28). Васко и его группа многое сделают для
превращения ее в продукт поп-культуры, влияющий на нас и сегодня. Но, увы, его усилия не
только не спасли нас и не решили ни одной из упомянутых социальных проблем, но даже
вышли боком.

Причина, по которой его проект с треском провалился, заключается в том, что основан он
был на лжи. История Васко и его комитета никогда не рассказывалась без купюр. Я потратил
год, чтобы восстановить ее: копался в архивах, прочел тысячи писем, отчетов, документов и
газетных статей, общался с очевидцами тех событий. То, что я обнаружил, сложилось в
удивительную историю о власти, заблуждениях, страшных непредвиденных последствиях,
об амбициях и обмане.

***

В детстве Джон Васконселлос был самым совершенным комочком совершенства. Оно


распирало его так сильно, что, казалось, он вот-вот лопнет от благочестия, скромности и
усердия. Он родился первым из трех детей в семье, появившись на свет 11 мая 1932 года, в
среду, в час ночи. Он был примерным католиком, прислужником в церкви, лучшим
учеником в классе, а его мама могла поклясться, что он всегда-всегда вел себя хорошо. Маму
он обожал и цеплялся за нее так сильно, что раздражал этим отца, который однажды, перед
началом нового учебного года, объявил, что его отправляют в школу-пансион в Сан-Хосе.
Для Васко это было шоком. Он долго плакал и возненавидел отца за то, что тот сделал.
Однако вскоре он привык к пансиону и стал прекрасно успевать. Он хотел стать врачом, пока
не увидел разрезанного пополам червя. Отвратительное зрелище двух извивающихся
половинок отбило у него это желание. Как-то раз он решил войти в ученический совет, но
помешала одна проблема: маленький Васко страдал от низкой самооценки.

Как набожный католик он всегда знал, что люди порочны и нуждаются в исправлении.
Несмотря на свое примерное поведение, он все равно оставался грешником. Более того, он
так ненавидел себя, что любое положительное высказывание о нем приводило его в
состояние сильной тревоги. Когда мама хвалила его за отличные оценки, он сердито смотрел
на нее, испытывая смесь гнева и стыда. Позже, в 1952 году, его возлюбленная Нэнси Ли
писала ему: «Я и не отдавала себе отчета в том, что ты почти идеален, пока не перечитала
твое письмо. Больше всего меня поразила скромность, с которой ты описываешь свои
достижения». Он стеснялся своей наготы и настолько неловко себя чувствовал перед
аудиторией, что, когда перед выборами школьного совета ему нужно было произнести речь,
он мог выдавить из себя лишь «голосуйте за меня». Из-за низкой самооценки он проиграл
тогда и продолжал проигрывать. В восьмом классе он пытался стать президентом класса.
«Мне не хватило одного голоса. Моего собственного», — рассказывал он впоследствии. Он
не голосовал за себя: «Меня учили никогда не использовать слово „я―, никогда не думать и
не говорить о себе хорошо».

Закончив иезуитский Университет Санта-Клары, где он изучал право, и недолго поработав


юристом, Васко ударился в политику. В 1966 году он был избран в законодательное
собрание штата Калифорния. Но его эго начало его подводить. Невероятный успех, которого
он достиг к 33 годам, совершенно не сочетался с тем, как он к себе относился. Казалось, его
мозг не мог совладать с противоборствующими силами: мир говорил ему, что он очень
много значит, а его эго твердило, что он ничем не лучше презренного разрезанного червя.
При росте 190 сантиметров и весе 90 килограммов он шагал по зданию законодательного
собрания с сердитым и озабоченным видом, всегда в строгом черном костюме, безупречно
белой рубашке, с прямым, как стрела, галстуком и по-офицерски аккуратной стрижкой. Это
его состояние сдерживаемой напряженности, из-за которого он словно трещал по швам, с
каждым днем становилось все более нестабильным. Долго так продолжаться не могло.
Первый звоночек прозвенел еще четыре года назад, когда он получил письмо от старого
приятеля, соседа по комнате в студенческом общежитии, который ругал его за холодность и
отстраненность и обвинял его в том, что он не умеет любить. Но именно тот первый год в
новой должности по-настоящему разбил его. «Мне вдруг стало ясно, что я, мое
самовосприятие и моя жизнь совершенно оторваны друг от друга, — говорил он. — Боль и
смятение казались столь нестерпимыми, что мне пришлось обратиться за помощью».

Помощь пришла в лице неординарного калифорнийского священника. Отец Лео Рок был
психологом, который учился у родоначальника гуманистической психологии и пионера
групповой психотерапии Карла Роджерса. «На протяжении всего следующего года Лео как
минимум раз в неделю поддерживал меня, в буквальном и фигуральном смысле,
демонстрируя безоговорочно одобрительное отношение ко мне, — вспоминал Васко. — Он
сочувственно слушал и заверял меня, что я нормальный и что это нормально — не понимать,
кто я такой, и что постепенно я найду ключ к тому, чтобы вновь собрать себя воедино».
Благодаря Лео Року он начал по-новому смотреть на жизнь и на животное внутри себя, и это
были первые шаги на пути его радикальной трансформации. Люди вовсе, оказывается, не
были грешниками — они были изумительными. Он прочел все по гуманистической
психологии, что сумел найти, собрав в итоге библиотеку более чем из двухсот книг.
«Следующий шаг заключался в том, чтобы преодолеть свои страхи, освободиться и
открыться для новых чувств. Это противоречило всему моему воспитанию». Первую для
себя групповую встречу он посетил в доме голливудской актрисы Дженнифер Джонс, а затем
продолжил путешествие внутрь себя, к актуализации личности, ответственности за свои
поступки и любви к себе в Эсаленском институте, где он принял участие в серии из восьми
семинаров. Он учился у самого Карла Роджерса, ставшего для Васко таким важным
наставником, что однажды он назовет его «практически вторым отцом».

Перерождение Васко, которое наблюдали его коллеги в здании Капитолия в Сакраменто,


едва ли могло быть более кардинальным. Из набожного католика, считавшего, что мессы не
следовало переводить с латыни, он превратился в непринужденного вольнодумного атеиста.
Он отпустил свои кудрявые волосы, стал носить — даже в сенате — гавайские рубашки,
расстегнутые на волосатой груди, на которой красовалась золотая цепь. Он разъезжал по
городу на желтом кабриолете «Понтиак», крышу которого не поднимал даже в дождь. Один
репортер описывал его как «нечто среднее между рок-звездой и наркодилером». Он
превратился в апологета Движения за развитие человеческого потенциала, разглагольствовал
о врожденной доброте людей и раздавал своим политическим коллегам длинные списки
литературы. Ему даже удалось убедить группу влиятельных политиков, включая спикера
палаты представителей Вилли Брауна (который славился своей зажатостью и даже не
позволял людям дотрагиваться до своей одежды), приехать в Эсален, чтобы поучаствовать в
групповых встречах и погреться в горячих источниках с нагими и свободными. Его
несчастное, съежившееся, пропитанное ненавистью к себе католическое эго наконец
растворилось, и на его месте воссияла огромная буква «я».

Васко обрел самоуважение, а вместе с ним — кое-что еще. Движение за развитие


человеческого потенциала позволило ему дать волю своему истинному «я», которое, как он
быстро обнаружил, было свирепым. Коллеги жаловались, что он относится к ним с
нескрываемым презрением. Он разражался тирадами, закатывал глаза и взрывался
вспышками дикого гнева. «Однажды я видел Джона таким взбешенным, что, казалось, у него
сейчас пена пойдет изо рта, — вспоминает один его коллега-республиканец. — Если хоть
что-то не в порядке, он прямо раскаляется добела от ярости». Другой сетовал на то, что «для
него любой вопрос — словно вопрос жизни и смерти. Съязвите хоть раз, и он набросится на
вас с нравоучительной тирадой. С Джоном совершенно нельзя шутить. В комитетах он вечно
нарочито глубоко вздыхает. Если другие члены голосуют не так, как он, он склонен считать,
что это из-за лицемерия или алчности». Особенно сильно он злился, когда его оскорбляли
или насмехались над его идеями. В конце концов он начал срываться так часто, что его
коллегам поручали стоять рядом с ним во время заседаний, держать его за руку и
успокаивать.

Доставалось не только его противникам. Газета Los Angeles Times отмечала, что «его
подчиненные чаще дурно отзываются о своем начальнике, чем это бывает в кабинетах
других политиков». Одна его секретарша написала ему длинное письмо, в котором умоляла
его добрее относиться к людям и выражала несогласие с его эсаленской позицией, что он не
виноват, если другие обижаются: «Вам легко не брать на себя ответственность за реакции
окружающих, их чувства и прочее в той или иной ситуации, но это лишь потому, что не
слушать и не обращать внимание проще всего. Все мы люди, Джон. У всех нас есть чувства»,
— писала она.

В 1970-е он стал подвержен не только приступам гнева, но и депрессиям, которые могли


длиться от нескольких дней до нескольких недель. Он погружался в апокалиптический
пессимизм, когда размышлял о будущем своей страны. «Наша культура умирает, если еще не
умерла, — писал он. — Свидетельством тому — разрастание всевозможных видов
социального зла, таких как наркомания, разводы, преступность, безработица, налоги,
инфляция, одиночество, предрассудки, насилие над природой, безразличие, война, апатия,
крах институтов, освободительные движения, финансовое банкротство на всех уровнях
правительства, а также многих неправительственных учреждений (что свидетельствует и об
их нравственном/гуманистическом банкротстве), чувства отчужденности и неуверенности у
самых разных людей и у самых разных институтов». Проблема, по его разумению, сводилась
к тому, что американский народ оставался пленником старого христианского заблуждения о
том, что люди по сути своей порочны. «Все это нельзя объяснить иначе, как нашим
неверным представлением о самих себе как человеческих существах. Сейчас уже очевидно,
что традиционный, греховный, дуалистический, отрицающий эго взгляд на людей является
корнем всех наших бед».

Все было плохо, но нет худа без добра. Васко осознал, что его положение совершенно
уникально. Мало того что он понимал, как решить все эти проблемы, у него также имелась и
воля. Все, что он узнал о человеческом потенциале, он мог теперь превратить в реальную
политику, которая изменит тысячи, а возможно, и миллионы жизней. «Пришло время нового
взгляда на себя, на человека, его природу, его потенциал и на политическую теорию, а также
время новых институтов, основанных на этом взгляде», — писал он. Он собирался
предпринять сенсационную попытку «заключить неожиданный союз между Эсаленом и
Сакраменто», как выразился один журналист. Первые попытки окажутся неудачными. Лишь
в середине 1980-х он наконец определит для себя миссию, которая станет делом всей его
жизни. Благодаря своей властной должности он благословит все население на ту же
трансформацию, через которую прошел он сам. Он подарит миру высокую самооценку.

Его мечта приняла форму целевой группы, одобренной и финансируемой государством, в


задачи которой входило продвижение самоуважения. В 1980-е годы для многих людей сама
идея о том, будто хорошее отношение к себе является ключом ко всем проблемам, звучала
как дурацкий калифорнийский прикол. Но Васко удалось довести эту теорию до уровня
высоких кабинетов, добиться ее официального утверждения, а затем начать разрабатывать
вокруг нее законодательные инициативы, то есть институционализировать ее на благо всех
людей. Целевая группа получила возможность опрашивать жителей Западного побережья,
которые уже в это верили, и изучать источники самоуважения и снижающие его факторы. А
самое главное — она смогла привлечь к работе лучших ученых мира, чтобы придать всему
проекту статус научного исследования. Им предстояло научно доказать, что самоуважение
— своего рода вакцина от всех социальных бед. Однако имелось одно серьезное
препятствие. Для начала Васко следовало победить Дюка. Губернатор Калифорнии Джордж
«Дюк» Докмеджян был республиканцем с репутацией человека более трезвомыслящего, чем
его предшественник Рональд Рейган. Кроме того, он ненавидел Васко. А Васко ненавидел
его. Мало того что Дюк гордился своей репутацией жесткого экономного консерватора, так
еще и штат Калифорния стоял на грани неплатежеспособности. Никто не видел ни малейшей
возможности убедить его выделить миллионы долларов на реализацию нелепого замысла
Васконселлоса.

В середине 1980-х годов интеллектуальные изыскания завели Васко очень далеко, и он


приобрел в конгрессе штата скандальную известность за некоторые из своих наиболее
сумасшедших идей. Например, он задался вопросом, может ли особый, «мягкий», вид родов
привести к снижению жестокости среди людей. Также он как минимум интересовался идеей
о том, что сексуальные контакты детей с родителями не травматичны для ребенка, а
естественны и полезны (29); он читал о женщинах, с гордостью рассказывавших о том, что
они лишились девственности со своими отцами, и пригласил одного сторонника педофилии
присоединиться к его «группе по вопросам сексуальности». Такие безумные затеи,
естественно, превратили его во врага Дюка. Но кое в чем Васко очень повезло. В 1980 году
его назначили председателем Бюджетного комитета. Теперь он контролировал все денежные
потоки штата и уступал по влиянию лишь одному человеку (30). К сожалению для Васко,
этим человеком был Дюк.
Впервые он попробовал законодательно оформить свою целевую группу в 1984 году. Ему
удалось провести законопроект через законодательное собрание, но незадолго перед
слушаниями в сенате штата у него случился сердечный приступ. Васко так искренне верил в
силу позитивного мышления, что, пытаясь вылечить себя самостоятельно, написал своим
избирателям с просьбой представить, как они крошечными щеточками чистят от холестерина
его артерии. «Сосредоточьтесь и сфокусируйте внимание на мне, моем сердце и моем
выздоровлении. Представьте бляшки в моих артериях». Делать это им следовало, напевая
слова на мелодию детской песни «Row, Row Your Boat»: «Now let’s swim our selves up and
down my streams / Touch and rub and warm and melt the plaque that blocks my streams» [25].

Увы, это не сработало. Во время голосования в сенате Васконселлос лежал на больничной


койке в Менло-Парке, поправляясь после сложного аортокоронарного шунтирования.
Поскольку он был не в состоянии лично обеспечить все голоса, его мечта не сбылась.
Наступил темный и тоскливый период, пережить который ему снова помог Карл Роджерс,
который после выписки повез Васко полакомиться морепродуктами в его любимом
ресторане «Ла-Холья», а затем — к себе домой, где великий психолог внимательно слушал
его жалобы на одиночество и депрессию.

После сердечного приступа Васко стал лучше контролировать свой темперамент. Хотя он
считал это результатом упорной работы над собой, друзья связывали это с изменениями в его
образе жизни после болезни, в том числе с уменьшением потребления сладкого (раньше он
«на заседаниях комитета уплетал печенье сотнями», вспоминает один из них). Кроме того, он
теперь старался не работать много часов подряд и занялся ракетболом. Но все равно время от
времени он превращался в прежнего Джона. Один его коллега из Бюджетного комитета
рассказал в интервью Los Angeles Times, что «тут приходится ходить на цыпочках: вдруг
Джон сегодня в плохом настроении». Его лучший друг Митч Сондерс говорил: «Думаю, что
Джон часто даже не знает, как общаться с людьми, ценности которых он отстаивает».
Sacramento Bee в разделе светских новостей писала, как он вышел из себя, когда у него
сломался микрофон: в тот момент Васко, по-видимому, хотел «выразить почтение,
вдохновить и придать уверенности в своих силах всем жителям Калифорнии, кроме тех,
которые его бесят».

Во время следующей попытки его законопроект успешно прошел через обе палаты. Но затем
вмешался Дюк, воспользовавшийся своим правом вето. «Тогда я пошел на хитрость», —
говорит Васко. Он решил изменить название проекта на «Целевая группа по повышению
самооценки и личной и социальной ответственности». «Я сразу же смог добиться внимания и
поддержки традиционалистов», — добавляет он. Кроме того, он уменьшил свои аппетиты в
плане финансирования, сократив бюджет с 750 000 долларов в год до 735 000 на три года, и
морально подготовился к напряженным разговорам с самим Дюком.

Васконселлос подобрал веские аргументы. Простое повышение самооценки должно было


помочь решить широчайший ряд хронических социальных проблем, таких как жестокое
обращение с детьми, слабая успеваемость, подростковая беременность, алкоголизм и
наркомания, иждивенчество, преступность и насилие. Все эти проблемы обходились штату
Калифорния в миллиарды долларов в год. При этом самооценка не была какой-нибудь
глупой фантазией Эсаленского института. Задача целевой группы заключалась бы еще и в
том, чтобы подвергнуть эту идею серьезному научному изучению. Планировалось нанять
лучших экспертов и присовокупить их данные к истине о том, что самоуважение —
источник человеческого процветания. Васко ни секунды не сомневался, что именно к такому
выводу они и придут. Он даже включил в законопроект следующий пассаж: «На
сегодняшний день существует ряд исследований, в которых описывается причинно-
следственная связь между самоуважением, которое представляет собой сильное чувство
неотъемлемого собственного достоинства человека, и ростом и развитием здоровых
ответственных людей».

Переломной стала их третья встреча. Дюк в очередной раз выслушал Васко. «Я знаю, что
самоуважение важно, — признал он, — но зачем правительству во всем этом участвовать?»
Васко почувствовал, что настал его звездный час: «Во-первых, господин губернатор, ставки
очень высоки, и мы не можем себе позволить, чтобы эти исследования оставались сокрыты в
стенах какого-нибудь университета. Мы должны подключить всех жителей Калифорнии.
Потратив совсем немного долларов налогоплательщиков, мы сможем собрать необходимую
информацию и распространить ее. Если это поможет хотя бы небольшому числу людей
ощутить пользу высокой самооценки и понять, как они могут начать лучше жить и лучше
воспитывать своих детей, что позволит экономить на пособиях, борьбе с преступностью и
наркотиками, это будет вполне консервативное расходование бюджетных средств». Дюк тут
же изменился в лице и сказал: «Я раньше не думал об этом в таком ключе». 23 сентября 1986
года законодательный акт AB3659 вступил в силу.

Средства массовой информации отреагировали незамедлительно и жестко. Автор


передовицы в San Francisco Chronicle назвал целевую группу Васконселлоса «наивной и
абсурдной», недоумевая, о чем только думал Докмеджян. «Большой Джон пользуется
влиянием в Сакраменто, а его коллеги поддерживают его странные идеи по той простой
причине, что у него в руках ключ от копилки. Этим объясняется, с каким обожанием они
относятся как к нему самому, так и к его причудам. Однако это не объясняет, почему
Джордж Докмеджян, всегда очень экономно расходовавший общественные деньги, вдруг
утратил здравомыслие и подписался под прожектом Васконселлоса, встав на путь, явно
ведущий к утрате самоуважения».

Ничто не злило Васко больше, чем насмешки над его идеями, а теперь он мог стать
посмешищем для всей Америки.

***

До понедельника 9 февраля 1987 года калифорнийская Целевая группа по вопросам


самооценки попадала почти исключительно в местные новости. Однако в то утро
печатавшийся в газетах всей страны художник комиксов Гарри Трюдо, видимо,
позабавленный крестовым походом Васко, начал посвященную ему примечательную
двухнедельную серию своего популярного комикса Doonesbury. В нем появился новый
персонаж, Барбара «Бупси» Энн Бупштейн — двадцатипятилетняя лос-анджелесская актриса
и медиум, передававшая слова духа воина Ханк-Ра возрастом 213 555 лет, которую
пригласили в целевую группу благодаря ее «двадцатилетнему опыту довольства собой и
внетелесных переживаний». Последствия такой масштабной общенациональной огласки не
заставили себя долго ждать. Уже вечером тоже же дня репортеры разных газет и телеканалов
обступили Васко прямо в зале законодательного собрания. Однако они не проявляли к нему
того почтения, на которое он мог надеяться. Когда один из журналистов задал ему вопрос о
письме, в котором он просил избирателей прочистить его артерии крошечными
воображаемыми щетками, Васко, защищаясь, ответил: «Я хотел открыть новые перспективы,
стать ближе к людям и публично продемонстрировать, что я верю в собственные
убеждения». Эта импровизированная пресс-конференция переросла в такую давку, что
спикер был вынужден гневно приказать не мешать политикам заниматься делами.

И это было только начало. В одночасье вся Америка, казалось, заговорила о Васко и его
специальной группе. К сожалению, разговоры эти были в основном недобрыми. Над ним
шутили стендап-комики, и даже сам Джонни Карсон не преминул сострить на эту тему перед
миллионами телезрителей в вечернем шоу. Его политические соперники снисходительно
замечали, что «можно купить Библию за два с половиной доллара, и эффект будет лучше».
Потешались над ним и газеты. San Francisco Examiner называла его идею «смехотворной», а
Pittsburgh Post Despatch написала: «Калифорния подарила нам Джерри Брауна [26], «Храм
народов»[27], Сестру Мэри Бум-Бум [28], церкви для автомобилистов, Чарльза Мэнсона,
Эсаленский институт, а также правительственную целевую группу по продвижению
самомнения… Теперь поводов шутить о Калифорнии на фуршетах стало на один больше».
Статья в Wall Street Journal вышла под заголовком «Возможно, люди почувствовали бы себя
лучше, разделив между собой 735 000 долларов». Чуть ранее New York Times презрительно
назвала эту идею очередным калифорнийским курьезом в «череде анекдотичных
предложений, от которых наверняка отказались бы везде, но только не здесь». А теперь, как
отмечалось в одной лос-анджелесской газете, Трюдо своим комиксом превратил проект
Васко в «шутку для всей страны».

Васко был вне себя от ярости. Он сидел за столом в своем рабочем кабинете номер 6026 в
мятом темном костюме, играя с люминесцентной шагающей пружинкой и сердито повторяя:
«Как же вы достали!» Стены его офиса украшали фотографии Мартина Лютера Кинга,
цитаты из Малкольма Икса и Бернарда Шоу, книги («Я хороший, ты хороший» [29],
«Становление личности»[30]) и другие фото и картинки. Там была фотография, на которой
еще не просветленный Васко в строгом костюме пожимал руку Джону Кеннеди, и
карандашный рисунок животного, разрезанного пополам и с улыбкой восхищения
вглядывающегося внутрь своего тела. Еще он хранил в кабинете коллекцию банок
арахисового масла Skippy и целый игрушечный зверинец, включая большого плюшевого
медвежонка в футболке с надписью «Самоуважение». Это предприятие успело стать целью
всей его жизни, и происходившее теперь казалось ему личным оскорблением и катастрофой.
«Меня уже тошнит от пренебрежения, с которым об этом говорят, — жаловался он. — Для
меня дико, что кто-то не относится к этой группе всерьез». Его мама приняла близко к
сердцу статью, в которой упоминались «поводы для шуток на фуршетах», и Васко ополчился
против «тех, кто сам не может уверенно стоять на ногах и поэтому хочет погубить любого,
кто может… Циников, которым хватает ума только на остроты и шутки, карикатуристов и
прочих». СМИ, сетовал он, были сплошь «ужасными, циничными, недоверчивыми и
подлыми». Почему? «Из-за низкой самооценки».

Казалось, даже государственная машина относилась к его проекту с презрением. Помещение,


выделенное его целевой группе, когда-то использовалось как курительная комната, а после
— как копировальная. «Это очень неприятно и обидно, — писал временный директор
группы Дик Виттитоу председателю Эндрю Мекке. — Это, по сути, кладовка в подвале, где
стоит ксерокс и хранится бумага. В ее центре колонна полуметрового диаметра». Заметив,
что «в Сакраменто пространство — признак власти», Виттитоу отказался его принять. «Во-
первых, его площади просто недостаточно для напряженной и сложной работы нашей
группы, а во-вторых, в нем гнетущая атмосфера, которая чрезвычайно плохо сказывается на
самооценке». Но были и хорошие новости. Начало происходить нечто
поразительное. Народ Калифорнии принял идею на ура.

С момента объявления о формировании целевой группы и до ее первой публичной встречи в


марте 1987 года офис Васконселлоса получил более двух тысяч звонков и писем, а также
почти четыреста предложений от добровольцев, что побило все рекорды штата. Писем
поддержки приходило в десять раз больше, чем жалоб. Более трехсот человек выступили на
публичных слушаниях, проводившихся в разных городах Калифорнии. И пусть даже
журналисты не всегда говорили о нем с уважением, Васко стал известен на всю страну. За
несколько недель с момента выхода комикса Трюдо он где только не появлялся — от The
Economist и Newsweek до Morning Show на CBS и даже на BBC. Los Angeles Times и San
Francisco Chronicle планировали напечатать большие статьи о нем. Он почувствовал, что это
может стать переломным моментом. «Я получил больше внимания за последние пару недель,
чем за предыдущие двадцать лет, — сказал он. — Эта целевая группа задумывалась для того,
чтобы превратить самоуважение в часть общественного сознания по всей Калифорнии.
Трюдо сделал нашу идею узнаваемой по всей стране. Теперь, я думаю, у нас появился шанс
изменить историю».

Впрочем, сначала Васко нужно было каким-то образом расположить к себе СМИ, а ведь на
этом фронте дела шли не просто неудачно, а удручающе плохо. Все началось с
торжественного представления двадцати пяти членов группы. Положительный момент
заключался в том, что в группу входили женщины, мужчины, цветные, геи, натуралы,
республиканцы, демократы, а также отставной офицер полиции и ветеран вьетнамской
войны, награжденный двумя медалями «Пурпурное сердце». Но, к сожалению, в нее также
входили белый мужчина в тюрбане, предсказывавший, что из-за мощнейшего влияния
группы солнце начнет всходить на западе, и психолог, утверждавшая, что существует
положительная корреляция между низкой самооценкой у женщин и изнасилованиями. Los
Angeles Daily News с наслаждением писала, что в реальности работа группы окажется «еще
интереснее, чем комикс Doonesbury». Журналисты Los Angeles Herald чуть не лопались от
смеха, описывая их публичный дебют: на первой странице рассказывалось о том, как
Вирджиния Сатир — знаменитый семейный психотерапевт и видный представитель
Эсаленского института — попросила своих коллег закрыть глаза и представить «ремонтный
комплект самооценки» из волшебных шляп, палочек и амулетов. «Следующие пятьдесят
минут члены целевой группы пытались найти способ приглушить хохот журналистов».

Группа начала заслушивать свидетельства своих сторонников со всей Калифорнии. С ними


поделился опытом заместитель шерифа Лос-Анджелеса, ездивший по школам и боровшийся
с наркоманией путем повышения самооценки учащихся. «Мы сразу же говорим ученику:
„Ты особенный. Ты замечательная личность. Ты уникален―». Они выслушали чернокожих
бандитов из группировок Bloods и Crips, один из которых считал свою криминальную жизнь
следствием жажды самоуважения. «Мой отец часто шлепал меня по заднице, если я что-то
делал не так, но редко похлопывал меня по спине, — говорил он, пряча нижнюю часть лица
под платком. — Мы обсуждали мои проступки с глазу на глаз, поэтому я плохо себя вел,
чтобы привлечь его внимание». Один директор школы призвал группу порекомендовать
внедрение в начальных школах практику оценки учителей их учениками. Другой сказал: «Я
люблю вас, очень. Это я говорю моим студентам, потому что каждый из них — совершенно
особенный человек».

Эксперт Хелис Бриджес написала Васконселлосу, как только стало известно о формировании
группы, с трудом сдерживая свой энтузиазм по отношению к нему и его проекту: «Когда мы
говорили с вами на днях, я чувствовала себя так, словно Христофор Колумб только что
приплыл в Америку. Даже не знаю, что сделать в первую очередь: поблагодарить вас за
упорство, преданность делу и неуклонное следование заданному курсу или просто сказать:
„Я люблю вас!―» Представившись членам комитета («Ныне я известна как Леди Голубая
Лента, хотя многие называют меня Искорка»), она рассказала, как посвятила свою жизнь
раздаче сотен и тысяч голубых ленточек с надписью «То, какой я, многое меняет».
«Однажды я просто гуляла и решила, что буду говорить всем встречным, какие они
классные, — объяснила она. — Я заметила, что, где бы я это ни делала, люди начинали
плакать. Они говорили: „Боже мой, впервые в жизни кто-то меня похвалил―». Хелис вручила
всем присутствующим ленты и дала инструкции, как ими пользоваться: «Возьмите голубую
ленту, назовите свое имя, а затем произнесите: „У меня есть голубая лента, и на ней
написано „То, какой я, многое меняет―. Скажите себе, какие вы классные. Потом скажите:
„Могу ли я ее носить?― Еще как! Прицепите ее себе на грудь. Прямо над сердцем! Туда, где
исполняются мечты! Знайте, что эта лента волшебная. Увидев ее, вы всегда будете хорошо
думать о себе и обо всех остальных людях в мире». Искорка так впечатлила Васко, что после
формирования целевой группы он назвал ее одним из самых ярких добровольцев.

Выступления других гостей звучали более доходчиво, особенно Натаниэля Брандена —


знаменитого ветерана движения самоуважения и соратника Айн Рэнд, оказавшего огромное
влияние на проект.

По словам исполнительного директора группы Боба Болла, он «внес значительный вклад в


нашу работу. Мы плотно с ним общались и провели множество встреч». Усилия Брандена
были направлены в основном на то, чтобы помочь им обозначить факторы самоуважения и
угрозы для него. Чтобы формировалась высокая самооценка, объяснял он, нужно «поощрять
ребенка к тому, чтобы он или она с любовью относились к своему существованию». Они
должны поставить перед собой цель «создать мир, в котором люди понимают, что уважать
себя — значит практиковать себялюбие в самом высоком, благородном и наименее
понимаемом в этом мире смысле».

Другим их именитым союзником оказался самопровозглашенный «император Эсалена» и


харизматичный гуру групповой психотерапии Уилл Шутц. Он посетовал на «водопад брани
и насмешек», вылившихся на группу, и сказал: «Судя по своему более чем
тридцатитрехлетнему опыту работы в области человеческого поведения, я могу сказать, что
Джон Васконселлос и целевая группа самооценки совершенно правы. Самооценка
действительно является самой сутью проблемы». К концу 1980-х Шутц превратился в
бизнес-консультанта по вопросам самооценки и обещал таким важным клиентам, как Procter
& Gamble, армия США и General Motors, что повышение самооценки сотрудников способно
увеличить производительность труда до 300%.

Не все, кто вышел на контакт с группой, высказывались столь благосклонно. Джанет


Мэйфилд из округа Ориндж заявила ее участникам: «Не думаю, что проблема в низкой
самооценке. Дело в эгоизме. Если понаблюдать за любым младенцем, то он плачет,
совершенно не заботясь о том, выспались ли его родители. С самого рождения мы абсолютно
эгоцентричны». Кроме того, в канцелярию пришло гневное письмо от певца Рэнди Спаркса,
который считал отклонение его кандидатуры упущенной возможностью: «Две недели назад я
выступал со своей группой перед многотысячной толпой на Стоктонском фестивале спаржи,
— писал он. — Я чувствую себя оскорбленным и хочу, чтобы вы понимали: когда мои
слушатели скажут, что я мог бы идеально дополнить вашу команду добровольцев (а это уже
происходит), я не намерен молчать». В 1988 году Спаркс выпустил альбом Oh Yes, I’m A
Wonderful Person and other Musical Adventures for those of us in search of Greater Self-
Esteem [31]. В него вошли песни под названиями «О да, я прекрасный человек», «Я
хороший», «Я себе нравлюсь» и «О да, я прекрасный человек (реприза)».

Из-за нескончаемых насмешек в СМИ начинало казаться, что спасти миссию Васко нет
никакой возможности. Но у него оставался еще один козырь. Он обещал законодателям, что
группа приведет лучшие из возможных доказательства, что самоуважение действительно
является «социальной вакциной», способной сделать нас стройнее, счастливее и
продуктивнее. И на этом фронте как раз появились хорошие новости. Калифорнийский
университет специально выделил семь профессоров и поручил им предоставить эти данные и
опубликовать их в виде книги, которую выпустит престижное издательство University of
California Press. Все сходились во мнении, что это серьезный поворот. Председатель группы
Эндрю Мекка сказал, что профессора университета обеспечили ему «огромный авторитет и
базу для работы». Исполнительный директор Боб Болл заявил, что решение о публикации —
«большой праздник». Он обещал общественности, что это будет «революционное
исследование исторического значения».

Но прежде чем они смогли бы в полной мере воспользоваться этой возможностью для
просвещения общественности, следовало разобраться с одной формальностью. Профессора
действительно должны были выполнять свою работу. Решающее значение имело то, чтобы
они подтвердили убеждение Васко. К тому моменту он снискал себе дурную славу по всей
Америке и за ее пределами за свои радикальные взгляды. Его критиковали и издевались над
ним, и это унижение мучило его больше всего. Даже его любимая мать была расстроена
нападками. Он заверил Дюка и законодательное собрание, что «причинно-следственные
связи» подкреплены исследованиями. В этом же законопроекте содержалось условие, при
котором его проект мог быть отменен, а финансирование приостановлено.

Васко и его команда услышали долгожданные новости 8 сентября 1988 года в полвосьмого
вечера в гостинице El Rancho в Миллбре. Для Васко лично они имели исключительно важное
значение. Если бы профессора по какой-то безумной причине решили, что он ошибается, это
стало бы катастрофой.

***

Звездой дня и человеком, от которого все зависело, был преподаватель Калифорнийского


университета доктор Нил Смелзер. Именно он отвечал за координацию работы ученых. Это
определенно был серьезный человек — почетный профессор социологии в Беркли,
родоначальник экономической социологии. Широкой общественности о событиях того
вечера в El Rancho стало известно в январе 1989 года. «В рамках соглашения между целевой
группой и Калифорнийским университетом — одним из наиболее авторитетных
исследовательских учреждений — семь именитых профессоров провели „самое
убедительное и современное на данный момент исследование― каждого аспекта
обозначенной темы. Каковы же их выводы? По словам профессора, доктора Нила Смелзера,
„корреляционные связи вполне положительны и убедительны―. Важность этого
исследования такова, что издательство Калифорнийского университета, одно из ведущих в
области научной литературы, приняло их работу к публикации».

Эти добрые вести возымели мгновенный эффект. Информационное агентство «Ассошиэйтед


Пресс» отправило по телетайпу хвалебное сообщение: «исследование Калифорнийского
университета» и отзывы экспертов «придают большой вес основополагающей идее комиссии
о том, что низкая самооценка тесно связана с алкоголизмом, наркоманией, преступностью и
насилием, жестоким обращением с детьми, подростковой беременностью, проституцией,
хронической зависимостью от социальных пособий и плохой школьной успеваемостью».
Всюду пестрели заголовки: «Группу по самооценке приняли всерьез»; «Комиссия по
самооценке наконец заслужила уважение»; «Комитет Бупси зауважали». В интервью прессе
Боб Болл радостно подтвердил: «Думаю, теперь мы завоюем большой авторитет». Дюк так
впечатлился выводами профессоров, что отправил копии знакомым губернаторам со
словами: «Уверен, эти исследования лягут в основу нового подхода к решению проблем
Америки». В апреле того года целевая группа провела свою последнюю открытую встречу.
Настроение на ней царило праздничное. Приглашенными гостями стали ученики начальной
школы Линкольна в Лонг-Биче, посещавшие уроки самоуважения, которые пели песни,
читали стихи и с гордостью подбадривали сами себя. «Во мне волшебство, потому что я
верю в себя, — скандировали они. — Мы дети! Мы супер! Мы классные!»

Это был невероятный подъем, достигнутый под руководством человека, которого


исполнительный директор Боб Болл справедливо назвал «маэстро политики». Теперь
команде Васко оставалось лишь закрепить этот успех и с помпой опубликовать финальный
отчет в январе 1990 года. Отвергнув несколько вариантов названия, от напыщенного «О
человеческом достоинстве» до идиотского «Спасай свою задницу: тебе стоит это прочесть»,
они остановились на варианте Васко — «Путь к самоуважению». Подогревая внимание
теперь уже в основном доброжелательных СМИ, политик обещал, что это станет «огромным
скачком для человечества», который докажет, что «самоуважение — вакцина для общества».
Боб Болл заявлял: «Теперь мы еще больше уверены в наличии связи между самооценкой и
стоящими перед нами проблемами. Все данные свидетельствуют, что эта связь важнее, чем
мы думали». Отчету предшествовал пресс-релиз, в котором говорилось, что «связь между
низкой самооценкой и социальными проблемами несомненно доказана».

«Путь к самоуважению» стал победой намного более эффектной, чем кто-либо мог
надеяться, зная, как унизительно все начиналось. Билл Клинтон — в те годы губернатор
Арканзаса — прежде высмеивал в частных беседах Васко и его проект, а теперь публично
поддержал его, и то же самое сделали другие серьезные фигуры, такие как Барбара Буш и
Колин Пауэлл. Хотя, естественно, не всех американских журналистов удалось убедить, но
большинство уже преклонили колени. В газете San Francisco Examiner говорилось, что
целевая группа, «некогда являвшая собой предмет шуток на тему „только в Калифорнии―,
выпустила итоговый отчет, и на этот раз никто не смеется». А вот слова из газеты
Philadelphia Enquirer: «Похоже, что Джон Васконселлос смеется последним. И чувствует он
себя при этом очень хорошо». Газета The Ledger признавала, что «существует прямая связь
между низкой самооценкой и пороками общества». В Daily Republic статья вышла под
заголовком «Официально: самоуважение — вакцина для общества». А Washington Post
писала: «Через три года после ее образования, несмотря на издевки ведущих ночных
телешоу, карикатуры Гарри Трюдо и прочие негативные вибрации, Целевая группа по
продвижению самооценки обнародовала итог своих размышлений о состоянии современного
человечества в 144-страничном отчете, необычайно строгом и академичном даже для своего
жанра. Впрочем, это в каком-то смысле победа. Дело в том, что сам этот отчет и рассказ в
нем о ситуации в крупнейшем штате страны позволяют предположить, что движение
самоуважения вошло в мейнстрим, и теперь с методиками самомотивации, которые еще
недавно считались приемлемыми разве что для долгих выходных в Биг-Суре,
экспериментируют школы, социальные работники и сотрудники исправительных
учреждений».

Самооценка получила обоснование ученых и поддержку правительства. Она начала опьянять


Америку, а затем и остальной мир. Человек, которого издевательски называли «Джонни
Яблочное Семечко самооценки [32]», появлялся теперь в программах Morning News на CBS,
The Today Show на NBC, Nightline на ABC, а также на BBC, немецком общественном радио и
австралийском канале ABC. Его приглашали выступать в Норвегии, Японии и даже в
Верховном совете СССР. В первую же неделю тираж отчета был допечатан, и его продажи
достигли 60 000 экземпляров, побив рекорд штата. Три месяца спустя газета LA Times
написала, что движение самоуважения готово «распространиться за пределы штата по всей
стране, а возможно, и по всему миру». Агенты Васко обратились к продюсерам The Oprah
Winfrey Show, убедив их договориться с ним лично об освещении его излюбленной темы; 15
июня Baltimore Sun отчиталась об очередном захватывающем повороте: «Наступила эпоха
самоуважения, говорит Опра. Пусть ее уже преподают учителя и восхваляют политики, но
когда Опра Уинфри посвящает теме специальный выпуск в прайм-тайм, значит, это и правда
всерьез». В шоу рассказывалось, почему, по мнению Опры, самоуважение станет одним из
«главных слов девяностых». Ведущая взяла интервью у Майи Энджелоу, Дрю Бэрримор и
Джона Васконселлоса.
Опра не ошиблась. Через четыре месяца после выхода «Пути к самоуважению» газеты
писали, что волна повышения самооценки «прокатилась по государственным школам
Калифорнии» и соответствующие программы приняли 86% начальных и 83% средних
школьных округов. В Сакраменто ученики дважды в неделю встречались и обсуждали, как
приучить к дисциплине других учеников; в Сими-Вэлли детей учили, что «не важно, чем ты
занимаешься, важно, какой ты». Было сформировано пятьдесят отделений Национального
совета по вопросам самооценки на территории США и еще одиннадцать международных.
Политические лидеры самых разных штатов от Арканзаса до Миссисипи и Гавайев начали
обсуждать возможность создания собственных целевых групп. Когда таковая появилась в
Мэриленде, «телефонные линии оказались перегружены… люди звонили, не переставая, а
также писали, умоляя… чтобы их приняли в группу».

Шли годы, а движение за любовь к себе только крепло. Всем хотелось относиться к себе
хорошо. Подсудимым в делах о незаконном обороте наркотиков дарили специальные
брелоки за то, что они предстали перед судом, а тех, кто прошел курс реабилитации,
встречали аплодисментами и пончиками. Телепроповедники поучали: «Если вы не любите
себя, вы не можете верить в Бога!»; пятилетним детям в детсадах раздавали футболки с
надписью «Я милый и способный»; других награждали спортивными трофеями просто за
участие; школьный округ Массачусетса издал приказ, чтобы на уроках физкультуры дети
прыгали через скакалку без скакалки, чтобы не травмировать их самооценку в том случае,
если они запнутся; оценки завышали («Это не завышение, а поощрение», — объяснял один
учитель). В 1992-м соцопрос Института Гэллапа показал, что 89% американцев считают
самоуверенность «очень важным» фактором, мотивирующим человека к упорному труду и
достижению успеха. Тем временем полиция Мичигана, занимавшаяся поиском серийного
насильника, описывала подозреваемого как мужчину примерно тридцати лет, среднего
телосложения, с «низкой самооценкой».

Что особенно важно, как с удовольствием отмечал Васко, доктрина самооценки закреплялась
законодательно. Профессор социологии Джеймс Нолан-младший пишет: «Если
рассматривать законодательство штатов, то слова Васконселлоса о широком признании
важности самооценки и ее институционализации близки к истине во всех пятидесяти штатах
страны. К середине 1994 года примерно тридцать штатов приняли всего свыше 170
нормативных актов, так или иначе призванных повышать или защищать самооценку
американцев. Большинство из них (примерно 75%) касаются сферы образования».
Британские школы тоже этим заразились. Педагог-психолог Лора Уоррен, преподававшая в
1990-е годы, хорошо помнит тот период, в том числе школьный указ об использовании
сиреневых чернил вместо красных для исправления ошибок. «Политика заключалась в том,
чтобы „поощрять все, что они делают―. Это оказалось ужасной идеей. Очень вредной.
Конечно, пришла она к нам из Америки».

Приоткрыв крышку над самооценкой и заглянув внутрь, можно легко заметить там
древнегреческие представления о человеке как отдельном и важном per se элементе, долг
которого — самосовершенствование; христианские идеи о борьбе с собственными пороками;
учение «Новой мысли» о волшебной силе внушения. И где-то там же Карл Роджерс с его
убежденностью, что внутри всякий человек добр, и Эсален — этот горячий цех движения за
развитие человеческого потенциала, где звучали проповеди о том, что люди подобны богам и
должны быть открыты и верны себе и принимать ответственность за все, что с ними
происходит.

Не случайно, что Васконселлос говорил и об экономике, когда убеждал Дюка. В эту жесткую
неолиберальную пору от уюта времен «Великой компрессии» не осталось и следа.
Государство больше не собиралось заботиться о вас, отстаивать ваш доход, уважать ваш
профсоюз, ловить вас в случае падения. Чтобы ужиться и преуспеть в эту конкурентную
эпоху, следовало стать способным, амбициозным, неутомимым и безжалостным. Нужно
было верить в себя. Высокая самооценка казалась простым трюком, способным сделать вас
сильнее, лучше и успешнее в неолиберальной игре, а кто от такого откажется? Комитет
Васконселлоса достиг столь фантастического успеха, потому что люди созрели для его идеи.
Она придавала смысл — на некоем глубинном, негласном уровне — той экономической
реальности, из которой теперь вырастало их самоощущение. Они не просто желали, чтобы
она оказалась верной, они чувствовали, что она верна.

Но, увы, это было не так.

Бум самооценки 1990-х подпитывался целевой группой Васко, доверие к которой опиралось
на единственный простой факт: в 1988 году уважаемые профессора Калифорнийского
университета проанализировали данные и подтвердили его теорию. Проблема, однако, в том,
что они этого не сделали. Ученые вовсе не обнаружили, что самоуверенность — панацея от
всех бед общества. Я нашел одного отщепенца из группы Васко, и он назвал «наглым
враньем» то, что происходило после встречи с профессором Нилом Смелзером в сентябре
1988 года.

***

Самооценка — это тот аспект рассматриваемой нами истории, который затрагивает меня
лично. В книге профессора Джона Хьюитта я прочел, что люди вроде меня, ищущие способы
повысить свою самооценку, являются просто персонажами, слепо разыгрывающими сюжеты
из нашей культуры, действующими лицами классической, но глупой и нереалистичной
пьесы о героях. «Этот миф о самооценке — зеркало нашей культуры, позволяющее под
другим углом взглянуть на то, как мы мыслим и действуем. Это не легенда об античных
героях и военных триумфах, а современная сказка, в которой мужчины и женщины
преодолевают преимущественно психологические препятствия к успеху и счастью. Его
персонажи — не воины, а те, кто старается позитивно мыслить и подбадривает себя усилием
воли; его жрецы и проповедники — психологи и психотерапевты», — пишет он.

Беседуя с Джоном, я сказал, что мысль о решении проблем за счет простого повышения
самооценки кажется в чем-то очень характерной для Америки.

«Это так, — ответил он. — Это часть нашей культурной мифологии. Американская
исключительность. В нашей культуре утверждается, что мы создаем нового человека и мы
свободны».

«То есть свободны делать все что угодно?»

«Вот именно».

«Но это ложная идея?»

«О да! — подтвердил он. — Это миф. Социальный конструкт».

С 1988 по 1995 год, когда движение находилось на пике своего влияния, я был подростком.
Всю мою юность учителя, психологи и добрые друзья твердили мне, что все мои проблемы
из-за низкой самооценки и для их решения ее просто нужно повысить. Я прислушивался к
ним и много лет пытался. Ничего не помогало. Лишь начав это исследование, я понял, что
напрасно тратил время. Тот «золотой град на холме», что я воображал, — место, достигнув
которого, я волшебным образом превращусь в идеальную версию самого себя, — оказался
миражом. Я не мог в это поверить. Мое сражение с низкой самооценкой и было мной. Этот
опыт заставил меня всем своим нутром ощутить, насколько наше чувство собственного «я»
является конструктом и как много в этом конструкте жизней других людей, которых я даже
не знал, которые давно умерли и которые ошибались.

Так что же мне теперь было делать? Я столько времени провел в кабинетах
психоаналитиков, решительно обвиняя в своих бедах трудное детство в чопорной семье,
пронизанное католической ненавистью к себе. Я с уверенностью говорил, что именно
в этом причина того, как я к себе отношусь, и источник моего «невротического
перфекционизма». А потом я признал, что моя ворчливая, антисоциальная, невротичная
сторона не может определять мое «я», ведь оно — «иллюзия». Та легкость, с которой оно
будто бы испарилось в мой последний день в Эсалене, казалось, подтверждала это, пусть
даже в конце я чуть оступился. Вся эта неудовлетворенность, как меня убедили, объяснялась
поправимым сбоем в системе.

Теперь же мне не только отказали в исправлении, но и подвели меня к кошмарном выводу,


которого страшатся все клиенты психоаналитиков: вдруг ненависть к себе есть вполне
рациональная реакция? Что, если я вводил себя в заблуждение, списывая этот неприятный
аспект своего характера на иллюзию? Быть может, я плохо относился к себе потому, что я
и должен был плохо относиться к себе. Возможно ли, что тот гад, с радостью вылезший из
меня в Эсалене, и являлся мной настоящим?

***

Решив узнать, каким образом Васко и его команде удалось столь эффектно обвести вокруг
пальца Америку, а затем и весь мир, я отправился в Дель-Мар, Калифорния, чтобы
встретиться с тем самым белым мужчиной в тюрбане, который предсказывал, что из-за
влияния группы солнце начнет вставать на западе. Дэвид Шаннахофф-Хальса практиковал
кундалини-йогу и считал, что медитация является «древней технологией сознания». Он
посвятил жизнь тому, чтобы при помощи нейронаук выяснить, способны ли дыхательные
упражнения по системе йогов принести огромную пользу для здоровья, и возмутился, когда
целевая группа не включила результаты его исследований в свой отчет. Но кое-что другое
напрягало Дэвида больше. Он так разочаровался в итоговом отчете группы, что отказался
подписать его. Когда отчет опубликовали, напротив его имени на первых страницах было
пустое место.

Солнечным мартовским утром я постучался в дверь его бунгало. Он пригласил меня войти, а
я отметил про себя, что он выглядит почти в точности как на фотографиях участников
группы: худое лицо, проницательный взгляд, синий тюрбан. На заднем дворе доживал свой
век старый гоночный велосипед без заднего колеса, видимо, используемый как
велотренажер; на книжных полках стояли бестселлеры Нормана Дойджа и DSM-IV [33]; на
стенах висели бесконечные фотографии собак, которых он держал на протяжении всей своей
жизни, — исключительно золотистые ретриверы, в том числе два по кличке Бабба [34].
«Перестань! — прикрикнул он на Баббу последней версии, скакавшего вокруг меня в
раболепном возбуждении. — Прояви немного самоуважения!» Он предложил мне сырную
тарелку и занялся псом. «Придется тебя привязать, потому что ты не очень хорошо себя
ведешь, — сказал он ему с нежностью, прежде чем присоединиться ко мне за столом в
гостиной. — Он слишком общителен и очень избалован и любим. Представляете, он не ест
собачью еду. И никогда ее не ел».

«Что же он ест?» — спросил я.


«Человеческую еду, — сказал Дэвид. — Лежать, Бабба! В месяц он съедает ее на пятьсот
долларов».

Пес часто дышал, глядя на меня с тоской и надеждой. «Тебе повезло, Бабба», — сказал я ему.

«Да, ему повезло, — согласился Дэвид. — Но и мне повезло, что он у меня есть. Пожалуйста,
спрашивайте о чем хотите. Обещаю отвечать откровенно. Место!»

Рядом с Дэвидом на столе лежала толстая книга в блестящей красной обложке под названием
«Социальное значение самооценки». Она представляла собой результат совместного труда
профессоров Калифорнийского университета. Предисловие к ней написали Васко и
председатель его целевой группы Эндрю Мекка, а краткое изложение содержания внутри
него — доктор Нил Смелзер, координировавший работу ученых. Она была опубликована
университетом в июле 1989 года. Дэвид бережно открыл ее. «Посмотрим, молодой человек».
Он чуть пролистал книгу, дойдя до пятнадцатой страницы (там как раз находилось
написанное Смелзером резюме исследования), и, прищурившись, начал искать нужное
место. «Вот здесь». Он принялся читать: «Однако чаще всего результаты свидетельствуют,
что связь между самооценкой и ее ожидаемыми последствиями неоднозначна,
несущественна или отсутствует».

Таково было истинное научное мнение Смелзера. И этот вывод, конечно, коренным образом
отличался от того, который с таким успехом впоследствии представили средствам массовой
информации и общественности. Дэвид утверждает, что находился в одной комнате с Васко,
когда тот знакомился с черновым вариантом. «Мы сидели за столом, кажется, где-то в Сан-
Франциско или Сакраменто. Джон Васконселлос сидел тут, а я там, в паре человек от него.
Помню, как он просматривал текст, а потом поднял глаза и сказал: „Если законодатели
узнают о содержании этих отчетов, они могут срезать нам финансирование―. И потом всѐ это
стали заметать под ковер».

«Как же им удалось это провернуть?»

«Они хорошо постарались все спрятать. Они опубликовали [положительный] отчет перед вот
этим», — сказал он, постучав по красной книге, разошедшейся тиражом в четыре тысячи
экземпляров — куда как меньше, чем 60 000 экземпляров собственного, гораздо более
лестного финального отчета целевой группы под названием «Путь к самоуважению», в
котором, по словам Дэвида, были «проигнорированы и скрыты» многие научные факты.

«То есть они бесчестно скрыли то, что установили ученые?»

«О да, совершенно бесчестно», — подтвердил он.

Пока мы разговаривали, смакуя сыр, Дэвид рассказал мне, что Васко также лгал и насчет
собственной жизни. Он иногда очень расплывчато говорил о причинах своего срыва в 1966
году, но примерно в момент формирования группы вдруг представил всем удобную историю
личностного кризиса, борьбы и победы над низкой самооценкой. Однако это, похоже, было
неправдой. «Не знаю, на каком этапе жизни он осознал, что является гомосексуалистом, —
сказал Дэвид, — но именно в этом заключалась самая суть проблемы. Он рос в католической
семье и испытывал обычное в таких случаях чувство вины. Вероятнее всего, что это и стало
причиной его личностного кризиса».

«Он был геем?» — переспросил я.


«Точно. И мы все узнали об этом. Разумеется, тем, кто познакомился с ним давно, это было
известно с самого начала. А затем кто-то вроде как проговорился. Для нас это не
представляло никакой проблемы». Васко умер в 2014 году, в возрасте 82 лет, через десять
лет после того, как он оставил политику и переехал в Эсален, где ему предложили должность
преподавателя. Независимо проверив слова Дэвида и убедившись в их правдивости, я счел
весьма печальным открытием факт, что этот человек, всю жизнь твердивший о важности
личной гордости и искренности, так и не нашел в себе сил открыто признаться в своей
сексуальной ориентации.

Наш разговор вернулся к теме обмана вокруг самооценки. Доктор Смелзер представил
целевой группе выводы ученых в сентябре 1988 года [35]. Журналистам и широкой публике
было сказано, что эти выводы исключительно положительные, о чем вроде бы
свидетельствовала и единственная прямая цитата: «Корреляционные связи вполне
положительны и убедительны». Но именно это мне показалось странным, ведь тот же
Смелзер говорил, что «связь между самооценкой и ее ожидаемыми последствиями
неоднозначна, несущественна или отсутствует». Так во что из этого он на самом деле верил?
И что же в действительности произошло на той встрече? Что рассказал им Смелзер о
заключении ученых по поводу значения самооценки? Я всячески пытался это выяснить, но
несколько дней поисков в архивах Сакраменто ничего не дали.

Но затем мне чертовски повезло. Отчаявшись, я заказал в архиве подборку старых


аудиокассет — неполные и случайные записи публичных презентаций и нескольких встреч.
Одна из них была подписана «8 сентября, Миллбре». Мое сердце затрепетало. Вот оно! Мне
пришлось сдерживаться, чтобы не побежать со всех ног к сотруднику за стойкой, у которого
я попросил магнитофон и наушники. Затем я нашел тихий уголок и торопливо вставил
кассету.

***

Звук был грязный и слабый, и мне пришлось прижать наушники к голове и закрыть глаза,
чтобы разобрать голоса, но вскоре стало ясно: это презентация доктора Смелзера. И она
казалась отнюдь не такой радостной, как утверждалось впоследствии. Я слушал, как он
рассказывал, что работа профессоров завершена, но ее результаты, к сожалению,
неоднозначны. Он прошелся по нескольким областям, в том числе академической
успеваемости, заметив, что там «корреляции довольно-таки положительны и убедительны».
Это, несомненно, и была та самая цитата, которую использовала группа. Они слегка
приукрасили ее, прежде чем представить общественности.

Однако гораздо хуже было то, что они опустили сказанное им далее: «Но в других областях
корреляции не столь явные, и мы не знаем почему. А когда они есть, мы не уверены, каковы
их причины. Возьмем, к примеру, область, где результаты исследований несколько
неоднозначны, — связь низкой самооценки и алкоголизма. В общем и целом положительная
корреляция присутствует, но что это значит с точки зрения причины? Становятся ли эти
люди пьяницами из-за того, что сомневались в себе, считали себя неполноценными и так
далее? Или же наоборот, многолетнее злоупотребление спиртными напитками стало
причиной чувства собственной никчемности, которое, как мы обнаружили, часто
свойственно алкоголикам?»

Вот так незадача! Васко заверил законодателей в наличии данных, доказывающих, что
низкая самооценка является «причиной» социальных проблем. Но именно это, по словам
профессора Смелзера, не подтвердилось. Корреляционные данные совсем не обязательно
полезны; любой студент-естественник знает, что корреляция не тождественна причинности.
Не исключено, что бытовое насилие коррелируется с частым прослушиванием музыки Долли
Партон (кто знает, я лично понятия не имею), но это не значит, что Долли Партон —
причина бытового насилия или, тем более, что упразднение Долли Партон стало бы
вакциной от него. В конце презентации Смелзер предупредил комитет. Собранные данные,
сказал он, нельзя «поднести законодателям на блюдечке со словами „Делайте так, чтобы
добиться результата―. Поступить так значило бы впасть в еще один грех. Грех
преувеличения. А этого никто не хочет. Вы этого не хотите, и мы уж точно этого не хотим».

Дэвид рассказал мне, что, поняв, насколько явно группа искажает презентацию Смелзера,
общаясь с журналистами, он выразил протест на одной из их встреч в присутствии Васко. «Я
всегда говорил то, что думаю, ведь мой долг был не в том, чтобы озвучивать мнение Джона
Васконселлоса, или Боба Болла — нашего исполнительного директора, или Эндрю Мекки —
нашего председателя». Позже я нашел еще одну пленку, на которую попало его мятежное
выступление. Встреча, на которой это произошло, состоялась 2 февраля 1989 года, вскоре
после того, как журналистам скормили сильно приукрашенную новость. Первым выступал
Уилбур Брэнтли — республиканец и герой вьетнамской войны. «Нам необходимо добраться
до самой сути вопроса, но я сильно сомневаюсь, что мы сделаем это в своем финальном
отчете или где-то еще, — сказал он. — Такие люди, как Натаниэль Бранден, работают в этой
области более тридцати лет и тоже не дошли до сути. Меня очень беспокоит, чтó мы
заявляем журналистам и чтó печатается в СМИ. Мы подразумеваем, что достигли сути, а это
не так. Мы подразумеваем, что профессора, которые провели это исследование, согласны
друг с другом, и это тоже неправда. У меня всѐ».

Затем, после обсуждения другого вопроса, настала очередь Дэвида. Он признался группе,
что, прочтя официальную версию встречи со Смелзером, подумал: «Вряд ли Нил Смелзер
имел в виду такое заключение». Поэтому он позвонил ему. «Я спросил его мнение, и он
согласился, я цитирую, что это „искажение― и что это „неправильно―. Он считает и даже
настаивает, что в финальном отчете он и члены факультета должны представить истинную
картину».

Затем в наушниках раздалось недовольное рычание самого Васконселлоса: «Отчет, который


я видел, содержит цитату из его презентации. Если она неверна, ее следует исправить. Если
же она верна, то ничего исправлять не нужно», — сказал он.

И тут же поддержать Васко поспешил его сотрудник: «Мне странно это слышать, ведь я
делал копии презентации Нила в Миллбре 8 сентября, если я правильно помню, и тон его
голоса, использованные слова и прочее были очень одобрительными, оживленными и
полными энтузиазма».

Однако по мере того как я продолжал свое расследование, слушал пленки и читал документы
целевой группы, тайна вновь покрывалась мраком. Доктор Смелзер был, оказывается,
персоной весьма изменчивой. С одной стороны, он всегда точно описывал все научные
аспекты и решительно высказывался в том смысле, что полученные данные не подтверждают
идею о самоуважении как вакцине для общества. Но, с другой стороны, он временами на
удивление сильно старался показать, что согласен с комитетом. Например, он говорил, что
самооценка, «как всем известно», является «важным фактором» в возникновении
социальных проблем (31). Затем из отправленной Васко личной служебной записки я узнал,
что через четыре дня после выступления Дэвида канцелярия комитета связалась со
Смелзером, чтобы выяснить, сказал ли Дэвид правду, действительно ли Смелзер был
недоволен цитатой, которую они использовали на открытом брифинге, и считал ли он ее
«искажением» его мнения, требующим исправления. Хотя Смелзер признал, что не все
технические нюансы были отражены, он, если верить содержанию записки, сказал, что его
«устраивает то, в каком виде приведена цитата». Так что же там творилось?

Я не смог бы докопаться до истины, не разыскав Смелзера. Разговор с ним стал еще одним
откровением. Похоже, что ему навязали крайне деликатную политическую игру. «Моим
главным мотивом была верность Калифорнийскому университету, — сказал он мне. — Я
уверен, что помогал им выкрутиться из потенциально очень сложной политической
ситуации». Все началось, когда Васко позвонил президенту университета и спросил, чем тот
может помочь. «Могло показаться, что это невинный звонок, но это было не так, — объяснял
Смелзер. — Васконселлос возглавлял Бюджетный комитет, и президент не мог
проигнорировать этот факт. Он не знал, что делать».

«Он не мог просто сказать „нет―? — спросил я. — Он не мог отказать Васко?»

«Васконселлос имел рычаги влияния на бюджет университета, — ответил он. — Он не давил


прямо. Он не говорил: „Я сокращу вам финансирование, если вы этого не сделаете―. Его
предложение звучало примерно так: „Думаю, университет мог бы направить часть своих
ресурсов на решение этой проблемы, не так ли?―»

Целевая группа, разумеется, всегда считала участие университета подтверждением верности


ее взглядов. На самом же деле верно обратное. Просьба Васко встревожила университетское
начальство, в итоге достигнув Смелзера. «Они спросили: „Что мы можем сделать?― А я
ответил: „Вероятно, ничего―. Но я подумал об этом пару дней и сказал: „Пожалуй,
университет должен сделать то, что у него получается лучше всего, — провести
исследование―». Васко, по его словам, «крайне обрадовался» этому плану. «Он думал,
„любое внимание пойдет на пользу движению―». Смелзер признается, что ему приходилось
поддерживать «хорошие дипломатические отношения» с Васко и председателем группы
Эндрю Меккой, вплоть до того, что он указал их в качестве соавторов книги. «То есть я
сделал всю работу, а их имена появились на заглавной странице». Он описывает Васко как
«странного персонажа»: «Он вел себя импульсивно, высокомерно и в каком-то смысле
пугающе. Это был физически крупный и вспыльчивый мужчина. Чувствовалось, что от него
лучше держаться подальше. Но так или иначе, у нас сложились неплохие рабочие
отношения».

В итоге стремление умилостивить Васко обошлось Калифорнийскому университету в 50 000


долларов (32). И Смелзер «ничуть не удивился», когда их данные разошлись с убеждениями
Васко. О злополучной встрече 8 сентября он помнит не так много: «Я принес дурные вести.
Уверен, что я их разочаровал, но они вели себя очень цивилизованно». Их неоднозначный
подход к полученным данным тоже не стал для него сюрпризом: «Целевая группа
приветствовала только хорошие новости, а плохие игнорировала или отрицала. Мне
показалось, что это некое квазирелигиозное движение, где подобные процессы вполне
ожидаемы». Когда я задал ему вопрос о спорах вокруг приукрашенной цитаты и его
разговоре с Дэвидом, память его подвела. «Ничего об этом не помню, — сказал он. — Но,
возможно, это оттого, что я не хочу вспоминать». Что же касается того неустойчивого
равновесия, которое он вынужден был сохранять между лояльностью университету и
ожиданиями грозного Васко, он считает, что история его реабилитировала: «Думаю, моя
работа оказалась успешной с той точки зрения, что университет не подвергался критике».

Далее я связался с Бобом Боллом. Он сказал мне: «Со времени выхода отчета целевой
группы прошло двадцать пять лет… тогда я не видел никаких проблем, связанных с
включенными в него выводами и предложениями». Наконец, раз уж на то пошло, я решил
попытаться выйти на контакт с Эндрю Меккой. Я отдавал себя отчет, что председатель
группы и бывший «наркоцарь» [36] вряд ли станет со мной откровенничать, ведь он был не
только опытным политиком, но и правой рукой Васко. Он бы ни за что не признал, что
сознательно вводил СМИ и общественность в заблуждение. Но почему не послушать, что он
скажет? Когда мне наконец удалось с ним поговорить, он признал, что именно престиж
Калифорнийского университета уберег пошатнувшуюся группу от провала. «Это повысило
наш авторитет, — сказал он. — Внезапно вся эта сентиментальная и сверхлиберальная
мелодраматичная затея Джона Васконселлоса превратилась в серьезное исследование. Это
было здорово». Я немало удивился, когда он без тени смущения подтвердил слова Смелзера,
что университет согласился участвовать лишь из страха перед Васко. «Да, точно так и было.
Джон контролировал их финансирование. Их бюджет!» — рассмеялся он.

Следующее его замечание насчет совместного труда ученых меня шокировало: «Раз вы
читали книгу, то знаете, что это сплошная тарабарщина».

«Как вы отреагировали, когда данные не оправдали ваших ожиданий?»

«Мне было все равно, — ответил он. — По моему мнению, это выходило за рамки науки и
являлось предметом веры. Пожалуй, только слепой идиот не поверил бы, что самоуважение
принципиально для характера, здоровья и успеха. Для ученых-социологов вроде Нила
Смелзера и прочих это стало последним парадом: эти старомодные научные работники не
владели новым языком и не имели смелости слегка все приукрасить, чтобы сделать
востребованным для нового потребительского рынка и людей, которым позарез не хватало
ориентира». Ученые, считал он, цинично использовали поставленную перед ними задачу. «В
целом их подход был примерно такой: „Ух ты, мы снова опубликуем свое старое дерьмо,
только в новой книге―».

«А Васконселлос разозлился, когда прочел их отчеты? — спросил я. — В предисловии


Смелзер написал кое-что нежелательное».

«Да, — согласился он. — Ну, дело в том, что Джон был потрясающий политик, очень
упорный. Ему хватило прагматизма, чтобы использовать то, что есть, ведь отчет ученых
более или менее подтверждал важность самооценки. По крайней мере, мы убедили в этом
СМИ. И это имело огромное значение, ведь именно СМИ помогли нам придать всему этому
законный статус. Все их последние отзывы оказались весьма положительными».

«Это поразительно», — сказал я.

«Ага».

Это и правда было поразительно, тем более что Дэвид Шаннахофф-Хальса, разгневанный
подлогом, начал привлекать внимание СМИ к убийственной цитате Смелзера. Он сделал ее
частью личного заявления в отчете и даже отправил по факсу карикатуристу Гарри Трюдо,
подготовившему очередную серию комиксов про Бупси. Ему также удалось самому попасть
в новости, хотя на головокружительные заголовки ему не приходилось рассчитывать.
«Можно сказать, что меня почти полностью проигнорировали, — посетовал Дэвид на
тщетность своих партизанских усилий. — Наверное, где-то упомянули пару раз. За все время
пресса брала у меня интервью раз пять или десять».

Мне показалось поистине удивительным, что пресса начала столь охотно плясать под дудку
Васко и Эндрю Мекки. Отчасти, как признался Мекка, это объяснялось тем, что перед
публикацией они встречались с влиятельными редакторами и телепродюсерами по всей
стране, постаравшись создать плацдарм для своей истории, пока Дэвид или Нил все не
испортили. «Мы хорошенько постарались и обошли кучу редакций, — сказал он. — Мы с
Джоном были горазды раскручивать истории. Они знали Джона и знали о его влиянии, а мне
удавалось добавить изрядно энтузиазма. И не забывайте, что сразу после такой встречи кто-
нибудь выходил оттуда и составлял передовицу для завтрашней газеты. Вот это я называю
раскрутка».

Целых 30 000 долларов было истрачено на их пиар-кампанию, в разгаре которой пять


публицистов трудились полный рабочий день, организуя встречи для Васко и Мекки и
отправляя их хитроумно составленные материалы. «Мы намеревались сделать так, чтобы все
услышали именно нашу версию, и не позволить им интерпретировать ее на основе того, что
написал Смелзер, — объяснил он. — Мы делали ставку на такую подачу. Она была очень
позитивной, и этот позитив достиг цели».

«А цель заключалась в том, чтобы заглушить недоброжелательные голоса Нила Смелзера и


Дэвида Шаннахоффа?»

«Вот именно, — признал Мекка. — И большинство заголовков в тот последний год, а также
после отчета и затем снова после выхода книги твердили что-то в таком духе: „Целевая
группа по самооценке добилась уважения благодаря поддержке ученых, подтвердивших ее
правоту―».

«И никто не обращал особого внимания на Дэвида Шаннахоффа?»

«Не думаю, что кому-то было до него дело, — сказал он. — Не забывайте, он же не ходил по
редакциям, рассказывая свою историю. Подумаешь, один отщепенец! Он не смог нас
перекричать». Васконселлоса действия Нила и Дэвида тоже не сильно тревожили.
«Некоторые трудности возникали, — признал Мекка, — но Джон знал, что человеческое „я―
характеризуется именно тем, как эти трудности преодолеваются. Несколько замечаний —
ерунда: собака лает, а караван идет. Да и будем вам, Уилл! Кто помнит Нила Смелзера или
Шаннахоффа? Кто? Ну кто их помнит? Да никто! Они были просто мелкой рябью на
огромных волнах перемен».

***

В 2014 году одно душевное письмо, отправленное одиннадцати- и двенадцатилетним


ученикам начальной школы в Барроуфорде, Ланкашир, стало очень популярным в интернете.
Это письмо, которое им выдали вместе с результатами экзамена Key Stage 2, подбадривало
их следующими словами: «Эти тесты не всегда оценивают все, что делает каждого из вас
особенным и уникальным… Они не учитывают, что ваши друзья всегда могут на вас
положиться или что ваш смех делает светлее даже самый хмурый день. Они не учитывают,
что вы пишете стихи или песни, занимаетесь спортом, размышляете о будущем или
заботитесь о младшем брате или сестре после школы».

Международная пресса упивалась этой приятной и трогательной историей, этим


жизнеутверждающим напутствием от школы, сделавшей своим приоритетом заботу о
самооценке детей. Тамошним учителям не рекомендовали наказывать детей, характеризовать
их как «непослушных» или повышать на них голос. Столкнувшись с непослушанием, они
должны были сообщить ребенку, что его поведение «ошибочно», но при этом напомнить
ему, что он «замечательный». Руководящий принцип школы, по словам директора Рейчел
Томлинсон, состоял в том, что к детям следует относиться с «безоговорочно одобрительным
вниманием», — эта фраза была позаимствована у Карла Роджерса, основателя
гуманистической психологии и «второго отца» Васко.
Спустя чуть больше года школа в Барроуфорде снова попала в новости, когда ее посетили
инспекторы из Управления стандартами образования (Ofsted). Они присудили школе один из
самых низких рейтингов, отметив «серьезные недостатки» в качестве преподавания и
посредственные результаты экзаменов. «Ожидания преподавательского состава от учеников
недостаточно высоки, — говорилось в отчете. — Некоторые преподаватели уделяют
недостаточно внимания развитию базовых навыков чтения, письма и счета». Также в нем
было сказано, что школа «в первую очередь заботится об эмоциональном и социальном
благополучии учеников, нежели о достижении высоких стандартов». Отстаивая свою
позицию, директор объясняла репортеру местной газеты: «Когда мы внедряли такую
политику, то принимали очень взвешенное решение с опорой на многочисленные
исследования, и я думаю, что она была успешной».

***

В городе Юклид, который является пригородом Кливленда, штат Огайо, и расположен на


берегу озера Эри, каждый год 4 июля в День независимости жители украшают дома звездно-
полосатым флагом (33). Один из горожан, Руди Баумайстер — мужчина с короткой
армейской стрижкой, в однотонной застегнутой на все пуговицы рубашке и брюках цвета
хаки, — всегда как по команде выходил на свою ровную лужайку и почтительно поднимал
флаг. Это было в конце 1950-х. Руди уже долго работал в Standard Oil. Он эмигрировал из
Германии после службы в гитлеровской армии на восточном фронте и нескольких месяцев
пребывания в советском лагере для военнопленных. Руди был о себе высокого мнения. Он
отличался вспыльчивостью и иногда наказывал детей физически. «Он был убежденным
правым, — говорит его дочь Сьюзен. — Стремился все контролировать. Ему всегда хотелось
быть главным. У него было непомерное эго. С самого детства его воспитывали как лидера.
Он был первенцем, сыном, в общем, самым-самым. Он вечно стремился быть самым-
самым».

В комнате наверху, в задней части дома, от всего этого прятался маленький мальчик по
имени Рой, брат Сьюзен. Он родился весной 1953 года, был светловолос, голубоглаз,
скромен и боялся отца. Из окон его спальни виднелись ветви красивых дубов, на полках,
приколоченных к стенам, выкрашенным голубой краской, стояли книги, благодаря которым
он сбегал от реальности. Он зачитывался рассказами о короле Артуре и его благородных
рыцарях и часами листал энциклопедию Кольера.

В школе он учился на отлично, лучше всех в классе. Однако его не оставляло горькое
чувство, что он пропускает все веселье. «Мои родители не считали, что детям нужно
заниматься спортом, танцевать или ходить на вечеринки, — вспоминает он. — Мы просто
возвращались из школы, помогали по дому и делали уроки». Они жили под сильнейшим
давлением — от них ожидали только успеха. «Мы должны были быть лучшими во всем, —
говорит Сьюзен. — Самыми высокими, самыми светловолосыми, самыми умными, самыми
красивыми». Поскольку учеба давалась Рою легко, родители заставили его перейти из
четвертого класса сразу в шестой. «Мальчику трудно, когда все на год старше него. Я
чувствовал себя маленьким человеком», — жалуется Рой.

Возможно, он и был маленьким человеком, но зато испытывал большой интерес к миру.


Каким-то образом он смог упросить родителей разрешить ему не ходить в воскресную
школу, чтобы самостоятельно выбрать курс религиозного обучения. «Три года я тратил
воскресенья на изучение Библии, пока не прочел ее всю. Мне казалось очень ценным знать
ее содержание, ведь это была таинственная книга, написанная самим Богом». Однако то, что
он узнал, его разочаровало. Единственным подобием серьезной теологической дискуссии
оказались послания апостола Павла. «Его доводы меня не убедили». Пятидесятые сменились
шестидесятыми, и переполнявшие Роя важные вопросы начали тяготить его в стенах их
аккуратного колониального дома: «Ребенком ты веришь тому, что говорят родители. Но
затем я начал осознавать: не все, чему они меня учили, правильно».

На втором курсе университета ему предложили зарубежную учебную программу, и он


выбрал философию. «Я хотел понять, что собой представляют люди, зачем мы здесь и что
мы делаем», — объясняет он. Он прочел «Тотем и табу» Фрейда. «Это было настоящее
откровение, — говорит он. — Фрейд рассматривал вопрос о том, откуда с научной точки
зрения берутся наши идеи о добре и зле». Казалось, вот он — способ проникнуть в тайны
человеческого «я», более совершенный, чем религия или философия. Но когда Рой попросил
у отца разрешения перевестись на факультет психологии, тот ответил отказом: «Не
разбрасывайся своим умом». Он передумал, лишь узнав, что Standard Oil не только нанимает
психологов, но и платит им больше, чем ему.

По мнению Сьюзен, интерес ее брата к загадкам человеческого поведения имеет под собой
вполне очевидную причину: «С помощью психологии он хотел понять поведение отца», —
считает она. Пока Рой продолжал учиться — в Принстоне, Университете Дьюка и Беркли, —
они регулярно говорили об отце. «Поскольку Рой был очень умен, но не слишком
общителен, он предпочитал все анализировать, — говорит она. — Мы обсуждали отца,
задействуя новые знания Роя: „Может быть, он делает то-то, потому что чувствует то-то―».
Университетские годы Роя пришлись на 1970-е — эпоху групповой психотерапии, бунтов и
богоподобного «я». «Осознание и изучение самого себя являлось важной составляющей духа
времени, — говорит он. — Главным считалось познать себя. Идея заключалась в том, что
раньше общество принуждало людей к конформизму. Теперь же нужно было раскрыть свой
потенциал. Я много этим занимался».

Увлечение Роя проблемой самооценки в собственном доме, которую он называл «Папа», в


итоге привела его к «Психологии самоуважения» Натаниэля Брандена: «Помню свое
разочарование. Он рассказывал множество забавных историй, но науки в книге не хватало».
Тем не менее Рой стал искренним приверженцем идеи о важности высокой самооценки. В
1974 году он написал дипломную работу о том, как люди по-разному реагируют на вызовы,
которые общество бросает их эго. В то время он считал самоуважение «священным Граалем
— психологическим качеством, способным облегчить большинство страданий отдельных
людей и социума в целом».

Через десять лет Рой отправился в путешествие на другую сторону Америки с психологом по
имени Дайан Тайс — рассудительной и строгой молодой женщиной, выделявшейся
сметливым умом и длинными рыжими волосами. Она получила грант на проведение
исследования в Беркли, а Роя ожидала летняя программа в Стэнфорде. Он предложил
поехать вместе на машине. В тот год вышли «Охотники за привидениями», и музыкальная
тема Рэя Паркера-младшего из этого фильма, казалось, звучала из динамиков радио в его
«Хонде Аккорд», не переставая — то на одной радиостанции, то на другой.
Тридцатиоднолетний Рой — высокий и привлекательный — только оправился от краха
первого брака. Дайан тоже залечивала сердечную рану после недавнего разрыва. Они
проехали 2500 миль через весь континент. Пять дней по восемнадцать часов. «Если пять
дней находишься с другим человеком в маленькой машине, то обязательно возненавидишь
или полюбишь его», — говорит Дайан.

В Сан-Франциско они жили по разные стороны залива и часто ездили куда-нибудь вместе на
выходные. «Мы побывали в Биг-Суре, где я чуть не утонула, — вспоминает Дайан. —
Огромная волна сбила меня с ног, а потом бурное течение чуть не унесло меня вниз, но Рой
схватил меня. Он меня спас. Я ему сразу сказала: „Я тебе жизнью обязана―». Они стали
партнерами в любви и в науке. «Значительную часть ранних исследований по вопросам
самооценки мы провели вместе», — говорит она. Хотя Рой не проверял предполагаемую
пользу увеличения самооценки, он упорно занимался этой темой с «изначальной
установкой», что чем она выше — тем лучше. За два десятилетия Рой, вероятно,
опубликовал больше работ по самооценке, чем кто-либо другой в США.

Сблизившись с Роем, Диана узнала, что тяжелое детство в доме на озере Эри разожгло в
спокойном ученом тягу к бунтарству. «Ему совсем не разрешалось перечить родителям,
поэтому в нем созрел мощный дух противоречия, — говорит она. — Они всегда активно
призывали его отвергать давление популярной культуры. „Если это делают все, то это
наверняка неправильно―. Поэтому он всегда был готов нарушить статус-кво». По мере того
как движение самооценки расцветало по всей стране, Роя все больше беспокоил мятежный
голос внутри. «Когда в Калифорнии была сформирована целевая группа для поднятия
самооценки, я начал замечать, что они делают чертовски нелепые заявления, например что
они добьются в штате профицита бюджета, так как люди с высокой самооценкой больше
зарабатывают и платят больше налогов», — говорит он. Однажды он взял в руки большую
красную книгу с именами Смелзера, Мекки и Васконселлоса на корешке. То, что Рой прочел
на ее страницах, его удивило. «Данные казались весьма слабыми, — вспоминает он. — Я
тогда подумал: „Негусто, если это все, что у вас есть―».

В начале 1990-х годов, когда движение самоуважения перерастало во всеобщую


одержимость, Рой работал над книгой о психологии зла. «Все твердили, что низкая
самооценка — главная причина насилия, потому что люди с низкой самооценкой
агрессивны. Но мои лабораторные исследования показывали, что в действительности они
застенчивы и не уверены в себе. Они не любят рисковать или выделяться. Все это никак не
стыкуется с агрессивностью». Рой решил проверить источник чрезвычайно
распространенного клише о хулигане с низкой самооценкой. «Все, кто об этом писал,
цитировали кого-то другого. Я проверял предыдущий источник — и в нем тоже цитировался
кто-то еще, — вспоминает он. — Тогда-то я понял, что доказательств этому нет.
Систематического исследования попросту не проводилось». Это стало для него сюрпризом.
«Провести такой эксперимент нетрудно, и факт, что этого не делалось, казался
подозрительным». Он начал строить гипотезы: «Возможно, агрессия вызывается не плохим
отношением к себе, а негативным отношением окружающих. Возможно, именно из-за этого
все идет наперекосяк». В 1996 году Рой в соавторстве написал обзор научной литературы,
выдвинув предположение, что в действительности к агрессии ведет «эгоизм, оказавшийся
под угрозой». «Это стало важным поворотным моментом», — рассказывает он. В работе
говорилось, что люди, прибегающие к рукоприкладству, «имеют крайне высокое мнение о
себе, которое опровергается неким человеком или обстоятельствами».

Это была поразительная теория. К тому времени доктрина самооценки глубоко проникла в
академические круги и популярную культуру. Новая работа Роя противоречила всему, что
говорили эксперты и что звучало в обществе. Насилие вызывалось не низкой самооценкой,
утверждал он, а высокой.

Когда Натаниэль Бранден узнал о его исследовании, то пришел в ярость. Он опубликовал


гневный ответ, сетуя на «многочисленные примеры поверхностных рассуждений» и называя
эту работу примером того, «что происходит, когда исследование проводится без опоры на
разум и реальность». С точки зрения Брандена, если склонные к жестокости люди, о которых
писал Рой, казались уверенными в себе, то за их бахвальством все же скрывалась низкая
самооценка. «Не обязательно быть опытным психологом, чтобы знать: некоторые люди с
низкой самооценкой пытаются компенсировать ее хвастовством, заносчивостью и
высокомерием», — писал он.
Однако Рой не собирался на этом останавливаться. В 1999 году ему предложили возглавить
команду для критического обзора всей литературы по теме самооценки, чтобы наконец
выяснить, как она влияет на самые разные состояния и поведение в реальном мире, в том
числе на счастье, здоровье и межличностные отношения. «Я сказал: „Что ж, давайте
начнем―». В тот момент он находился в творческом отпуске в Центре передовых
исследований в области поведенческих наук Стэнфордского университета. «Когда мы
впервые сделали запрос „самооценка― без конкретных примеров, то компьютер выдал
пятнадцать тысяч работ. Мы до отказа набили рукописями несколько больших коробок,
достававших нам до пояса, и выбирали подходящие в соответствии со строгими критериями.
Нам нужны были экспериментальные данные, а не просто клинические исследования и тому
подобное. Мы их сортировали, рецензировали и пытались систематизировать информацию.
Требовалось разобраться, в чем же преимущества высокой самооценки — и есть ли они?»

Во многих работах была обнаружена серьезная проблема: они основывались на


утверждениях респондентов: «Люди с высокой самооценкой просто говорят, что у них все
отлично. Если дать им анкету с вопросами об их взаимоотношениях с окружающими, они
скажут: „О, с этим у меня все в полном порядке!―» Его команда решила учитывать лишь те
работы, в которых самооценка измерялась объективно. После отсева всего путаного и
опирающегося на единичные случаи осталось примерно две сотни работ. Одни из наиболее
вопиющих ошибок содержались в статьях, касавшихся школьного обучения. Регулярно
обнаруживалась корреляция между высокой самооценкой и хорошей успеваемостью, из чего
делался вывод о том, что в результате повышения самооценки улучшается успеваемость.
Однако их авторы допускали ту самую ошибку, о которой Нил Смелзер предупреждал
целевую группу на презентации в 1988 году. «Когда людей наблюдали на протяжении
длительного периода, то первичны оказались школьные баллы, а не самоуверенность,
которая оказалась следствием, а не причиной».

Рой начал понимать, что усилия, направленные на повышение самооценки, вовсе не


улучшали успеваемость учеников. Скорее они были даже контрпродуктивны. Не помогала
высокая самооценка и успешному выполнению различных заданий. Она не делала людей
более приятными в долгосрочной перспективе и не повышала качество или
продолжительность их личных отношений. Она не предотвращала курение среди детей,
наркоманию или ранний секс. В свете его отчета заявления Джона Васконселлоса звучали
ничуть не убедительнее слов уличного фокусника. Впрочем, они обнаружили несколько
положительных моментов. «Высокая самооценка помогает вам чувствовать себя лучше, а
также, по-видимому, способствует инициативности. Люди с высокой самооценкой охотнее
берутся за дело, поскольку думают, что знают, как нужно действовать». Итак, хорошее
настроение и инициативность — не так-то много. А в заключении их работы лукаво
отмечалось, что «Гитлер тоже отличался высокой самооценкой и потрясающей
инициативностью, однако, как видно, они не гарантируют этичного поведения».
Исследование Роя издали в 2003 году. По его словам, «оно шокировало очень многих».

После выхода его работы социальные психологи стали придерживаться гораздо более
умеренных взглядов на самооценку. Сегодня считается, что ее избыток у людей может
увеличивать вероятность неудачи, поскольку они не признают собственных слабостей или
некомпетентности. Кроме того, они чаще бросают сложные задачи, потому что возникающие
трудности мучительно противоречат их представлениям о самих себе. Также им свойствен
самосаботаж при попытке выполнить сложную задачу, возможно, из-за желания иметь
оправдание на случай провала.

Что касается Роя, то он, дабы не угодить в ловушку высокой самооценки, как его отец,
попытался ее переосмыслить. В работе, написанной в соавторстве с профессором Марком
Лири из Университета Дьюка, он в общих чертах сформулировал теорию социометра. Идея
заключалась в том, что самооценка является системой, отслеживающей, насколько успешно
мы движемся к общественному признанию. Она фиксирует, что думают о нас другие люди.
Таким образом, выпады против нашего чувства самоуважения играют роль своего рода
болевых сигналов, оповещающих нас об ущербе, причиняемом нашей племенной репутации.
«Самооценка есть субъективный анализ собственной ценности, значимости и полезности как
члена группы и участника отношений, к которым человек принадлежит или стремится
принадлежать», — писали они.

В их научной статье также содержалось предостережение. Они сравнивали наслаждение от


завышенной самооценки с пристрастием к кокаину. «Наркотики воздействуют на природные
центры удовольствия в мозге человека, существующие для регистрации достижения
желанных целей, — объясняли они. — Наркотики, такие как кокаин, могут вызывать чувство
эйфории без необходимости переживать события, обычно приносящие удовольствие, и
обманывают нервную систему, заставляя ее реагировать, как при положительных
обстоятельствах. Аналогично сознательное „раздувание― самомнения обманывает
природные социометрические механизмы, заставляя человека думать, будто он является
ценным партнером в отношениях». В нашем лексиконе есть слово для описания человека,
упивающегося своим раздутым самомнением, — нарцисс.

Уникальные опасности нарциссизма впервые стали очевидны для Роя во время тестов,
призванных проверить теорию о том, что именно люди с высокой, а не низкой самооценкой в
большей степени склонны к насилию. В ходе этого эксперимента, проведенного совместно с
профессором психологии Брэдом Бушменом, два человека играли в игру, проигравшего в
которой оглушали противным звуком. Выигравший мог выбрать для проигравшего
громкость. Выкручивали ли игроки с высокой самооценкой громкость до максимума, как
предполагал Рой? Нет. Проанализировав результаты, они обнаружили, что влияние
самооценки на агрессию удивительно невелико. Это их несколько обескуражило. Но
участников также оценили с использованием другого личностного теста. «Люди тогда только
начинали говорить о нарциссизме, который представлялся неким отвратительным вариантом
самоуважения, — говорит он. — И нарциссизм действительно влиял на результаты
эксперимента. Именно люди, сильно склонные к нарциссизму, остро реагировали на
провокации и вели себя агрессивнее остальных».

Исследование показало, что высокая самооценка — неоднозначное качество. Некоторые из


участников были, по-видимому, здоровы и справедливо уверены в себе. Их высокая
самооценка представлялась оправданной. Их социометры работали исправно. Они были
хорошими людьми и потому не склонными к агрессии. «Если бы вы подошли к Эйнштейну и
назвали его тупицей, он едва ли разозлился бы», — говорит Рой. И если бы Иисус сказал
вам, что он популярен, вы бы вряд ли стали с ним спорить. Однако нарциссизм — другое
дело. «Это желание ощущать собственное превосходство. Нарциссы уверены, что
заслуживают лучшего к себе отношения, чем другие», — объясняет Рой.

Как писал Рой, «нарциссизм можно считать своего рода пристрастием к высокой
самооценке». А что произойдет, если целому поколению молодежи регулярно и многократно
стимулировать механизмы самооценки, убеждая их в том, что они особенные и
замечательные? Быть может, дети Роджерса, Рэнд, Брандена и Васконселлоса выросли в
поколение нарциссов?

***
На дворе стоял 1999 год. В одном из расположенных в подвале кабинетов лаборатории Роя
Баумайстера двое амбициозных молодых психологов, работавших под его началом, убивали
время, коротая скучную кливлендскую зиму. Джин Твендж говорила, как изменения в
американской культуре проявляются в личностных тестах, пока Кит Кэмпбелл размышлял о
своем исследовании нарциссического поведения. И вдруг родилась идея: почему бы не
объединить усилия и не выяснить, сказались ли изменения в американской культуре на
нарциссизме?

Пройдет немало времени, прежде чем они соберут все необходимые данные. Однако в итоге
в 2008 году они опубликовали подробности своей работы в журнале Journal of Personality.
Они провели метаанализ данных о нарциссизме из 85 исследований, охвативших 16 475
студентов с начала 1980-х годов, которых оценили по шкале индекса нарциссизма личности
(NPI [37]) в результате прохождения специального теста, широко используемого
психологами. В своей статье Egos Inflating Over Time («Постепенное раздувание эго»)
Твендж и Кэмпбелл пришли к выводу, что с 1982 по 1989 год средний показатель NPI
снизился с 15,55 из возможных 40 до 14,99. Однако в 1990 году, после публикации итогового
отчета Васко, динамика изменилась.

В тот год вышло два исследования: в первом приводилась сравнительно низкая цифра —
14,65, но во втором рекордная — 15,93. Четыре года спустя, согласно другому
исследованию, был установлен новый рекорд: 17,89. Но и он был побит в 1999 году: 19,37. В
2006 году авторы еще одной работы отчитались о поразительной величине в 21,54. Когда
Твендж и Кэмпбелл вычислили средний показатель по всем 85 исследованиям, оказалось,
что за рассматриваемый период он вырос примерно на два пункта. Это, по их мнению, был
значительный скачок за столь короткое время. Они установили, что «почти для двух третей
нынешних студентов колледжей показатель оказался выше среднего значения за 1979–1985
годы; прирост составил 30%». К середине 2000-х, когда дети поколения самоуверенности
сами стали родителями, проблема усугубилась. Нарциссизм, как утверждали ученые,
превратился в «эпидемию», распространявшуюся так же быстро, как ожирение.
Обнаруженный ими рост был эквивалентен тому, «как если бы все люди выросли примерно
на дюйм». Ирония ситуации впечатляла. «Нарциссизм вызывает почти все, что американцы
надеялись предотвратить повышением самооценки, включая агрессию, материализм,
отсутствие заботы об окружающих, поверхностность жизненных ценностей. Пытаясь
построить общество, воспевающее высокую самооценку, самовыражение и „любовь к себе―,
американцы невольно породили новых нарциссов».

Однако исследование Твендж и Кэмпбелла вскоре вызвало бурю критики весьма публичного
характера. Некоторые их оппоненты утверждали, что представителям любого поколения до
поры до времени свойственно нарциссическое поведение и что их наблюдения суть обычное
ворчание взрослых, недовольных молодежью. Это было бы банальной ошибкой, вот только
Твендж и Кэмпбелл ее не допустили. Во-первых, Твендж писала: «Нет таких продольных
исследований, в которых люди оценивались бы сначала в юном, а затем в зрелом возрасте
для выявления того, как нарциссизм меняется с годами. Их попросту не существует. Есть,
конечно, другие данные, позволяющие предположить, что молодежь, вероятно, окажется
более склонной к нарциссизму, но потому-то мы и применяли метод сопоставления данных
разных лет. Мы не сравниваем восемнадцатилетних с пятидесятилетними, ведь тогда мы бы
не поняли, в чем причина — в возрасте или в поколении. Поэтому следует рассматривать,
например, выборки студентов на протяжении целого ряда лет. Именно этим мы и занимались
с самого начала, так что мне очень странно слышать такое альтернативное объяснение,
поскольку оно столь очевидно несправедливо».
На более простой аргумент, что взрослые и пожилые люди всегда считают молодых более
нарциссичными, она ответила: «Я слышу этот довод постоянно. Он вытекает из допущения,
что все исследования культурных и поколенческих изменений основаны на взглядах более
взрослых людей, однако это не так. Практически все, что я опубликовала, юноши и девушки
сообщили мне о себе сами».

Более серьезный выпад сделала доктор Кали Тржесневски из Калифорнийского университета


в Дейвисе. Она скептически восприняла тот факт, что повышение NPI на два пункта ученые
назвали «эпидемией». Кроме того, она заявила, что более точно проанализировала
использованные Твендж данные и не обнаружила всплеска нарциссизма. Вдобавок она
ссылалась на новый массив данных — «Проект мониторинга будущего» (Monitoring the
Future Project), в рамках которого старшие школьники оценивались ежегодно с 1976 по 2006
год, — не подтверждавший повышения самооценки. Наконец, она представила собственный
анализ нарциссизма в университетах Калифорнии, опять-таки не показавший никакого роста.

Но Твендж дала ей отпор. Утверждение, будто рост нарциссизма менее выражен при
большей точности анализа данных, попросту ложно, сказала она мне. После публикации
данных Тржесневски по университетам Калифорнии Твендж проанализировала их
самостоятельно. К своему изумлению, она обнаружила, что в них по нарциссизму
сравнивались студенты разных вузов и в разное время. «Все ранние выборки были взяты в
Беркли, а более поздние — в Калифорнийском университете в Дейвисе. В Дейвисе студенты
демонстрируют значительно меньший уровень нарциссизма, чем в Беркли, то есть это как
сравнивать рост мужчин в один год с ростом женщин в другой год и делать вывод, что рост
не изменился». Когда она перепроверила данные Тржесневски отдельно по
Калифорнийскому университету в Дейвисе, сведя их в таблицу, у нее «отвисла челюсть»,
вспоминает она: «С 2002 по 2007 год показатели NPI в Дейвисе росли каждый год в строгом
соответствии с описанной нами тенденцией. Обычно мы не наблюдаем подобного на столь
коротком временном отрезке». Тржесневски продолжает оспаривать правоту Твендж и
считает свои выводы верными: «Я уверена, что представленные мною данные убедительнее,
иначе я бы их не опубликовала», — заявила она мне.

Ее последнее критическое замечание Твендж считает более весомым: «Проект мониторинга


будущего» действительно не обнаружил роста самооценки. «Но такова наука, — объясняет
Твендж. — Она бывает запутана». На данный момент имеется, по ее подсчетам,
«одиннадцать исследований, подтверждающих поколенческий рост нарциссизма (причем в
семи из них рассматривались не студенты колледжей, а школьники и взрослые), в которых
использовались четыре способа измерения нарциссизма, три различных научных метода,
четыре способа подбора респондентов, а кроме того, они проводились в трех странах
восемью разными коллективами ученых. Это потрясающий объем доказательств. Да и рост
этот не назовешь незначительным. Исследование 2008 года обнаружило утроение случаев
нарциссического расстройства личности. В 2009 году на 58% больше студентов ответили на
вопросы теста NPI в нарциссическом ключе, чем в 1982 году. Таким образом, 22
исследования или выборки показали наличие поколенческого роста положительной
самооценки, включая нарциссизм, и лишь два — его отсутствие».

В довершение всего уже известные нам особенности формы и развития «я», несомненно,
предсказывают некоторое влияние культурных перемен, каковое и имело место. Если мы
представляем собой то, что, по нашему мнению, думают о нас окружающие, и если они
постоянно твердят, что мы уникальные, талантливые и особенные победители, то многие из
нас в это поверят, хотя бы в какой-то мере. Поскольку эти идеи н