Вы находитесь на странице: 1из 253

Марк Бертнесс

Краткая естественная
история цивилизации

Посвящается Джанетт и Саре,


сильным женщинам, которые подарили мне смысл жизни

Предисловие
Большая часть моей жизни была связана с морским побережьем. С
самого детства, которое я провел, исследуя берега залива Пьюджет-
Саунд в штате Вашингтон, я был очарован животными, растениями и
взаимодействиями, происходящими там, где вода встречается с
сушей. Это увлечение привело меня к научным исследованиям и
карьере, сфокусированной на экологии береговой линии, что дало
мне понимание этих ландшафтов как микрокосмов более могучих сил,
то есть как театры действия эволюционных сил, изобилующие
драмами эволюционного отбора и отношениями конкуренции и
сотрудничества биологических видов. Но изучение береговой линии
это не только о моллюсках и крабах: деятельность человека повлияла
на экологию нашего мира в целом. Мы не можем думать о
взаимосвязанных эффектах, партнерских отношениях и битвах,
происходящих в мире природы, не думая одновременно о людях,
являющихся в настоящее время частью этих контактных зон,
независимо от того, присутствуют ли они там явно (например, в
домиках прибрежных поселков) или действующих невидимо (вызывая
рост глобальной температуры или распространяя инвазивные виды).
Мы являемся и всегда были такой же частью природы, как тростник и
моллюски.
Вместо того, чтобы делить нашу концепцию истории между
естественной историей и человеческой историей, я предпочитаю
рассматривать историю цивилизации как естественную историю,
продолжая линию, намеченную такими авторами, как Джаред
Даймонд и Юваль Харари. Это означает стремление к пониманию
того, как цивилизация и ее продукты – от сельского хозяйства и
лекарств до политических иерархий и религиозных систем –
произошли из нашего эволюционного прошлого в конкретных
условиях среды обитания. Естественная история цивилизации
требует рассмотрения каждого шага того, что мы склонны называть
«прогрессом человечества», как ответа на возникающие проблемы
естественной истории.
Но это еще не все, так как для осмысления человеческой
цивилизации через ее естественную историю мы должны знать, что
такое естественная история, а это требует точного, целостного
понимания эволюции. Полвека назад эволюцию рассматривали
главным образом как дарвиновские битвы естественного отбора:
выживание наиболее приспособленных, когда изменения происходят
благодаря конкуренции между антагонистами. Это, безусловно, один
из компонентов эволюции, но часто упускается из виду (даже и в
научном сообществе) неотъемлемая и мощная роль сотрудничества.
Кооперативные взаимодействия раз за разом способны преодолевать
конкуренцию и разного рода эгоцентричные тенденции
соперничества, называемые Ричардом Докинзом «эгоистичными
генами». Эта основанная на сотрудничестве структура жизни на
Земле не только удерживает вместе биологические системы, от
которых зависят люди, но она также была ответственна за основные
инновационные переломные моменты в эволюционной истории, такие
как возникновение клетки, формирование многоклеточных
организмов, возникновение человека, сельскохозяйственные
революции и саму цивилизацию.
Рассмотреть эту историю очень важно, и сегодня более важно, чем
когда-либо прежде. Без знания того, насколько мы привязаны к
окружающему нас миру, в то время когда мы способны
воздействовать на него так, как никогда ранее, наш биологический
вид будет предрасположен к краху. В отличие от других организмов
на нашей планете, мы оказались способны преодолевать ограничения
естественных экосистем, продолжая расти и наполнять собою мир,
нуждаясь во все большем объеме ресурсов и оставляя все больше
разнообразных отходов. Я написал эту книгу, чтобы изложить в ней
то, что естествоиспытатели и ученые узнали о мире природы,
эволюции и о нас самих за последние полвека. Я надеюсь, что
понимание того, насколько мы связаны и зависим от живых
организмов и сложных систем мира, позволит нам сменить наше
представление об эволюции как о чистой конкуренции –
представление, явившееся, как я полагаю, движителем нашего
яростного и разрушительного гипертрофированного роста как
биологического вида.
В этой книге я приведу примеры всеобъемлющего сотрудничества,
приведшего к могуществу нашего биологического вида, и предположу,
что намеренный поворот к совместным процессам и программам –
единственный путь к дальнейшему выживанию нашей цивилизации.
При этом я стремился перевести данные научных исследований на
повседневный язык. Такой подход означает, что я могу иногда
опускать проводимые учеными тонкие различия. Но я считаю, что
изложение наиболее общих результатов современных исследований
важно как способ обогащения всей нашей деятельности, от дебатов в
сфере государственной политики до решений, касающихся образа
жизни. Мы нуждаемся в совместно согласованном и общепризнанном
понимании наших отношений с миром. Оно начинается со знания о
происхождении нашего биологического вида и нашей цивилизации и
заканчивается четким пониманием того, как мы влияем на создавший
нас мир.

Благодарности
Десятилетия работы бок о бок с любознательными студентами над
умиротворяюще предсказуемыми закономерностями в природе
привели к написанию этой книги. Изучение простых вопросов о том,
что создает закономерности на береговых линиях, преподало мне
уроки естествознания, приложенные мною к человеческой культуре и
цивилизации. За этот путь открытий я обязан несметному числу
студентов, с которыми я работал и учился в Университете Брауна и в
других местах. Их слишком много, чтобы упоминать всех по именам,
но все они оказали влияние на мысли и слова этой книги.
Некоторые студенты и коллеги побуждали меня написать эту книгу, а
затем вычитывали и/или комментировали сырые и практически
нечитаемые ее ранние наброски. Среди этих коллег особенно важны
Даррелл Уэст, Джон Бруно, Лео Бусс, Сэм Лэш, Керин Гедан, Брюс
Уилер, Марк Торсон и Кью Хи, каждый был полезен по-своему.
Я в равной степени признателен за неоценимую помощь и советы,
полученные мною от редакторов, рецензентов и художников, с
которыми я работал. Тим ДеМей, поэт и талантливый писатель, помог
мне сделать язык доступным и занимательным для широкого круга
читателей. Джин Томсон Блэк, Майкл Денин и Джули Карлсон
поддержали меня и помогли мне в переговорах с Издательством
Йельского университета. Моя сербская дочь Анджела Брасанац и ее
команда оформителей и художников, в частности Адриан Каравдич,
помогли мне правильно подобрать иллюстративные материалы.
Дебби Николлс помогла найти владельцев изображений и получить
разрешения на их использование. Пол Эвальд вселил в меня
вдохновение и уверенность, столь необходимые для завершения
этого проекта, когда я в них больше всего нуждался. И анонимные
рецензенты дали принципиально важную для меня оценку плюсов и
минусов моих идей и рукописи. Помимо этой помощи и советов, я
один несу ответственность за любые факты и ошибки в этой книге. Я,
в конце концов, естествоиспытатель по профессии и историк-
любитель по увлечению. Все мнения и упущения мои собственные.
Мои первые наставники Майк Тейт, Гарри Вермей и Боб Пейн
вдохновили меня изучать природу, а не стоять в стороне. Мои жена и
дочь, Джанетт и Сара, как всегда, искренне поддерживали меня как в
хорошие, так и в плохие дни.
Я чрезвычайно благодарен всем.

Краткая естественная история


цивилизации
Введение
Почему естественная история
«Кто мы?», «Откуда мы пришли?», «Куда мы идем?». Эти вопросы
стоят в ряду древнейших, глубоко укоренившихся в наших
социальных группах, культурах и цивилизациях. Наш интерес к этим
вопросам отражает нашу эгоцентрическую точку зрения, поскольку
мы, люди, ощущая мир, включаем наше окружение и других людей в
осознание того, кто мы есть. Наши философские системы и науки
также начинались как полностью антропоцентрические или
«человекоцентричные», где мы были центром и целью Вселенной. Но
за последнюю сотню лет мы поняли, что не только далеки от центра,
но занимаем бесконечно малую долю пространства и времени. Столь
кардинальная переориентация наших религий и философий, наших
наук и сообществ, привела к радикальному пересмотру нашего
понимания того, кем мы являемся в качестве биологического вида.
Этой книгой я надеюсь вдохновить подобный пересмотр нашего
понимания самих себя, поделившись с читателями тем, что я знаю
о естественной истории нашего биологического вида, то есть
объяснить, каким образом люди тоже включены в сферу действий и
реакций биологического мира. Противодействуя традиции
рассматривать человеческую историю как отдельную и
привилегированную сравнительно с историей мира природы, я
надеюсь пролить свет на основополагающие представления о нас
самих и о нашем мире, представления, способные изменить то, как
мы решаем стоящие перед всеми нами насущные проблемы.
Когда я рос в штате Вашингтон, я исследовал залив Пьюджет-Саунд,
побережья и прибрежные леса Орегона, собирал раковины
моллюсков и панцири крабов, узнавая, где именно и когда их можно
было найти. Растения и животные береговой линии встречаются на
определенных уровнях и в предсказуемые периоды времени, и я был
очарован этими закономерностями, сразу бросающимися в глаза и
успокаивающими. Чего я тогда не понимал, так это того, что мое
любопытство и влечение пришли из первородного, исконного
источника. Стремление понимать, интерпретировать и следовать
закономерностям нашего естественного окружения сделало нас теми,
кто мы есть сегодня.
Естественная история обращает внимание на отдельные и
взаимодействующие факторы, определяющие потребность в
ресурсах, их распределение и воспроизводство, а также гибель
индивидов, популяций и биологических видов. Это изучение
взаимодействия среды обитания и ее обитателей, но также оно может
касаться интуитивного понимания наших предков, обеспечившего их
выживание и успешное размножение. Homo sapiens, как и наш
вымерший близкий родственник Homo erectus, провели более 99 %
времени своего существования на Земле в качестве охотников-
собирателей. Наш миллионолетний генетический багаж опыта
охотников-собирателей затмевает наш всего лишь
десятитысячелетний цивилизационный опыт. Поэтому неудивительно,
что в нас можно обнаружить влечение к морскому побережью,
звучащее эхом одного из многих наследственных остатков знакомого
нам, хотя и отдаленного прошлого. Обеспечиваемые береговыми
линиями богатые запасы источников пищи и относительная
безопасность от хищников означали, что они являлись важнейшими
охотничьими территориями и путями передвижения. Опыт
передвижения вдоль морских берегов был просто необходим для
выживания человека наряду, например, с умением избегать змей или
отличать съедобные грибы и безобидные морские губки от
яркоокрашенных опасных. Поэтому береговая линия запечатлелась в
наших душах и ДНК. Истории природы и человечества, как это и было
всегда, неразрывно переплетены.
Как биологический вид мы имеем долгую, кровную связь со всей
жизнью на Земле. Мы знаем, что самовоспроизводящаяся жизнь на
нашей планете появилась только один раз, так как все организмы, от
вирусов и бактерий до людей, устроены в соответствии с одним и тем
же генетическим сводом правил и имеют один и тот же язык
программирования ДНК. Наша ДНК сходна с ДНК моллюсков даже
больше, чем собачья, и почти идентична ДНК приматов. Хотя мы
стали одним их наиболее доминирующих видов на Земле и избегаем
многих ограничений, действующих на другие виды, мы продолжаем
жить внутри среды обитания и ограничены многими
основополагающими правилами нашей естественной истории. Мы
являемся обладающими большим мозгом сообразительными
продуктами тех же экологических и эволюционных процессов, что
формируют жизнь всех остальных организмов, процессов, приведших
к фундаментальным параллелям в пространственной и социальной
структуре человеческой цивилизации и сообществ животных и
растений. Хотя мы забыли эту родословную и общую генеалогию,
изучение истории человечества как естественной истории способно
напомнить нам о нашем прошлом и предсказать наше будущее.
Этот подход ни в коем случае не нов. Он лежит в основе
авторитетных работ Чарльза Дарвина, Карла Маркса, Эдварда
О. Уилсона и других авторов. Но за последние несколько десятилетий
наше понимание человеческой и естественной истории ускорилось
такими сумасшедшими темпами, что для широкой читательской
аудитории необходимы новые анализы и обобщения. Поскольку
затрагиваемые нами темы подробнее анализируются в специальных
статьях и монографиях (цитируемых по мере их рассмотрения), я
фокусируюсь не на отдельных деталях, но преимущественно на
обобщении наиболее важных новых данных, имеющихся в
разрозненном виде в научной литературе.
Включение естествознания в процесс нашего самопознания является
критически важной и нелегкой задачей. Вопреки жизненно важной
роли естественной истории в выживании наших предков и значении
тонкой настройки наших отношений со средой обитания,
осуществлявшейся в течение миллионов лет проб и ошибок, в
настоящее время значение естественной истории часто умаляется,
как устаревший метод наблюдения за растениями и животными. В
разительном контрасте со своим величественным началом в Древней
Греции, где естествознание было первейшей наукой, имевшей целью
понимание всего на свете, от звезд на небе до деревьев в лесу,
сегодня его часто откладывают в сторону в пользу больших наборов
данных, получаемых из вторых или третьих рук, и обобщенных
данных. Но естественная история не демократична, не зависит от
книжных данных, и границы науки все еще раздвигаются с помощью
смелых, творческих и уникальных наблюдений. Геолог XIX века Луи
Агассис прославился своим предположением относительно того
(основываясь на десятилетиях наблюдений в Швейцарских Альпах),
что геологические формации являются продуктом происходящих в
природе процессов, а не творением высшего существа, и мудро учил
своих учеников изучать природу, а не книги. Эта простая мантра
высечена в граните над входом в Морскую биологическую
лабораторию в Вудс-Хоул, одном из мест рождения американской
науки.
Моя собственная работа как ученого, изучающего береговые линии,
опиралась на философию Агассиса. Это, в числе прочего, привело
меня к убеждению, что вся жизнь на Земле, включая саму нашу
цивилизацию, развивалась и управляется одними и теми же
физическими и биологическими процессами, разворачивающимися в
ходе эволюции: симбиогенезом и иерархической самоорганизацией.
Многие из идей, связанных с этими процессами, относительно новы
либо недавно были уточнены и оценены по достоинству. Все они
отражают возрастающий интерес к компонентам сотрудничества в
ходе совместной жизни. Одна из целей настоящей книги – изложить
историю этих идей как неотъемлемых составляющих обновленной
естественной истории цивилизации, вобравшей в себя то, что мы
узнали благодаря большому числу научных открытий XX столетия.
Указанные выше процессы наиболее заметны в динамических
отношениях элементов и участников отдельно взятого сообщества.
Подобно взаимоотношениям, сложившимся между охотниками-
собирателями или растениями и животными береговой линии, все
сообщества – от коралловых рифов до городов – связаны своими
положительными и отрицательными взаимодействиями, то есть
экосистемой развивавшихся с течением времени кооперативных и
конкурентных сил. Атомы, притягивающие и отталкивающие друг
друга на молекулярном уровне, входят в биологические ритмы
конкуренции и взаимодействия клеток и микроорганизмов,
формирующих многоклеточные организмы. Растения и животные
также конкурируют и сотрудничают при формировании сообществ
лесов и прибрежных соленых болот. От атомов до экосистем
структура и организация обусловлены конфликтами, совместимостью,
взаимодействием и равновесием.
Естественную историю не всегда рассматривали подобным образом.
Еще менее полувека назад главенствующей силой, формирующей
естественный отбор и экосистемы, считалась конкуренция видов за
ограниченные ресурсы. «Выживание наиболее приспособленных»
Герберта Спенсера и «окровавленные зубы и когти природы»
Альфреда Теннисона все еще правили бал, сращиваясь с
перспективой «холодной войны», оставлявшей немного места для
сотрудничества и групповых выгод. Положительные отношения
сотрудничества между людьми, биологическими видами и
популяциями оставались недооцененными. Партнерство,
симбиотические отношения и мутуализм в природе – явления, в
которых выигрывают все участники – считались интересными
побочными сюжетами или исключениями из правила, но не
организующими принципами. Такая точка зрения бросает длинную
тень на историю человечества, также интерпретируемую
преимущественно как повествование о конкуренции и конфликтах.
Постижение того, что многоклеточные организмы возникли благодаря
кооперации органелл наших клеток с микроорганизмами, изменило
ход этого повествования. Вскоре мы оказались в состоянии замечать
подобные эффекты взаимообусловленности и сотрудничества
повсюду, вплоть до того момента, когда мутуализм и положительная
обратная связь не стали восприниматься как важные элементы
«строительных лесов» жизни и цивилизации на Земле. Это ключевые
понятия. Для ясности: мутуализмы — это взаимные положительные
взаимодействия между неродственными видами, приносящие пользу
обоим видам, и в силу этого эволюционно закрепляемые
естественным отбором и экологическими положительными обратными
связями. Более техническое понятие симбиогенеза относится к
основополагающей конструктивной роли, которую симбиотические
кооперативные взаимодействия сыграли в преодолении препятствий
на пути становления жизни на Земле.
Получив подсказку относительно значимости сотрудничества и
рекурсивных отношений между биологическими видами, ученые стали
обнаруживать и документировать жизненно важную роль
сотрудничества вновь и вновь. Отец американской экологии Джордж
Эвелин Хатчинсон метафорически представлял связь между
естественной историей и естественным отбором фразой
«экологический театр и эволюционная пьеса», ставшей названием его
монографии 1965 г.[1]. То есть сюжет и разворачивание пьесы или
драмы зависят от состава театра, и, в свою очередь, сама пьеса
может влиять на свою постановку. Совсем недавно британский биолог
Ричард Докинз привел эволюцию к ее наименьшему общему
знаменателю, представив в качестве субстрата для операций
естественного отбора отдельных особей, выступающих как машины
выживания для «эгоистичных генов». Эти эгоистичные гены являются
для Докинза подлинными актерами эволюции, а все остальное – это
просто их носители, ресурсы или препятствия для их действий. Но
сотрудничество и групповые выгоды, тем не менее, согласуются с
таким геноцентрическим взглядом на жизнь.
Помимо этого, эволюционная пьеса Дарвина изначально
представляла естественный отбор как медленный, долгий процесс,
что, безусловно, верно. Но в последнее время было показано, что
естественный отбор способен также и к быстрым изменениям, таким,
как формирование заметных морфологических и иных адаптивных
признаков, отвечающих новым или флуктуирующим задачам. Эти
явления очевидны в нашей повседневной жизни – например,
развитие устойчивости патогенов к антибиотикам, развивающейся
после их недолгого применения, что вынуждает нас, в свою очередь,
пересматривать нашу антимикробную тактику. Но эта ускоренная
версия эволюции не ограничена лишь быстро размножающимися
микробами. Одна из первых демонстраций быстрого естественного
отбора в дикой природе была проведена в Университете Брауна в
1898 г., недалеко от того места, где сейчас находится мой офис [2].
Хермон Кэри Бампус, молодой профессор Университета Брауна,
заинтересовавшийся активно развивавшейся в то время
математической статистикой, обнаружил в анатомической
лаборатории Университета 136 беспомощных домашних воробьев,
пойманных в ледяной шторм на холме Колледж-Хилл. Он забрал их и
попытался восстановить их здоровье в своей лаборатории, но
добился лишь частичного успеха, многие воробьи погибли. Когда
Бампус измерил морфологические признаки выживших и погибших
воробьев, он обнаружил одно из первых проявлений естественного
отбора в этой области: проще говоря, выжившие воробьи были
крупнее и сильнее погибших. Столетие спустя подобные случаи
быстрого эволюционного развития оказались на переднем крае
эволюционной биологии. Десятилетия кропотливых и упорных
исследований зябликов Дарвина (известных также как галапагосские
зяблики) биологами Принстонского университета Питером и Розмари
Грант показали, что типы клювов этих птиц, от мощных,
приспособленных к расклевыванию орехов, до тонких насекомоядного
типа, наряду с пищевыми предпочтениями, могут быстро изменяться,
адаптируясь к переменам в состоянии пищевых ресурсов [3]. Эволюция
это не всегда медленный процесс, как мы полагали. Даже медленно
размножающиеся позвоночные могут с высокой скоростью
реагировать на быстрые изменения среды обитания, если имеют
достаточный запас генетической изменчивости.
Изменения нашего понимании эволюции включали тенденцию 1960-х
и 1970-х гг., характеризующуюся некритичными эволюционными
интерпретациями развития группового поведения и индивидуальных
поведенческих признаков. Прежде всех стоит отметить британского
биолога Веро Винн-Эдвардса, известного своей поддержкой
группового отбора на уровне вида. Он утверждал, что признаки
эволюционируют на благо вида в целом, но эта идея не была
подтверждена какими-либо данным или теорией [4]. Однако за
последние пару десятилетий биологи-эволюционисты обнаружили,
что объясняющая сила естественного отбора и эволюции может
выходить за рамки моделей простого выживания наиболее
приспособленных особей, ограниченных в пределах популяции одного
биологического вида. Эту новую модель эволюции лучше
рассматривать как модель, охватывающую интерактивные,
кооперативные сети организмов, а не состоящую исключительно из
эгоистичных и независимых организмов – как выживание наиболее
приспособленных групп, а не просто выживание наиболее
приспособленных индивидов[5]. Таким образом, модели симбиогенеза
описывают, как виды развиваются вместе с другими видами и,
соответственно, действуют на более высоких уровнях организации.
Это меняет наш взгляд на естественный отбор, так как групповое
поведение в локальном, региональном и даже глобальном масштабах
может подвергаться отбору в случае, если повышает генетический
успех. Эёрс Шатмэри и Джон Мейнард Смит утверждали, что даже
основные переходы в эволюции жизни на Земле – от клеток к
растениям, животным и вплоть до социальной организации – все они
были вызваны не конкуренцией между машинами эгоистичных генов,
а скорее сотрудничеством. Одна из целей этой книги заключается в
том, чтобы упрочить эти интерпретации в предположении о том, что
сотрудничество между группами может даже побить козыри
конкуренции, одной из движущих сил эволюции.
В эволюционной теории имеется два способа оценки группового
отбора: традиционный неоспоримый и обновленный более
радикальный. В первом случае групповой отбор осуществляется
тогда, когда индивид получает больше преимуществ, живя в группе
или в сообществе, а не в одиночку. Другими словами, работающая на
индивидуальном уровне эволюция ведет к жизни в группе. Это с
готовностью принимается в мире, и мы можем видеть это, например,
в случае брюхоногих моллюсков и морских желудей, обитающих под
покровом водорослей. Второй же способ признает случаи,
когда единицей естественного отбора становится группа, а не
отдельный индивид. Такие группы часто связаны общим генетическим
родством или родственным отбором, например пчелиные семьи и
колонии сусликов. Этот второй вид группового отбора расширяет
эволюционные возможности сотрудничества в экосистеме. Континуум
между индивидуальным отбором и групповым отбором это то, что мы
хотели бы понять в нашей истории эволюции, особенно потому, что
групповой отбор мощнее объясняет компоненты эволюции
человеческой культуры, в частности кооперативные технологии, такие
как речь и торговля, в противовес конкурентным силам. Групповые
блага могут дать наибольший выигрыш для отдельных людей и стать
движущей силой человеческой истории и самой цивилизации.
Расширенная естественная история это то, что описывает переход от
ядросодержащих клеток и многоклеточных организмов к совместной
охоте, торговле, социальной организации, революциям в цивилизации
и экстремальному росту населения. Это история возрастающего
сотрудничества, сделавшего нас такими, какие мы есть сегодня. Если
мы позволим ей восторжествовать и помогать нам в принятии
решений, это сможет изменить наше будущее.
Таким образом, жизнь на нашей планете требует и позитивных, и
негативных взаимодействий биологических видов, коэволюции и
симбиоза или мутуализма с органическим окружением. Вместо того,
чтобы быть интересными побочными сюжетами, эти процессы, в
совокупности называемые здесь симбиогенезом, создают, строят и
поддерживают сцену для экологических взаимодействий в
эволюционном театре, формирующем нашу историю. Симбиогенез
генерирует закономерности в природе, начиная от взаимоотношений
между ядрами, митохондриями и пластидами, контролирующими и
снабжающими энергией клетки растений и животных, и
поддерживающих движение энергии в экосистемах, до процессов
производства кислорода, протекавших в течение сотен миллионов
лет и сделавших нашу планету пригодной для жизни. Наши продукты
питания и лекарства также получены почти исключительно методом
проб и ошибок в ходе коэволюционных отношений с растениями и
животными. Даже духовность и религия у людей могут корениться в
наших симбиотических отношениях с растениями и грибами в наших
экосистемах.
Наряду с симбиогенезом другой очень простой идеей о принципе
структурирования всей жизни на нашей планете является
представление об иерархической организации, описываемой как
обязательный, последовательный порядок развития повторяющихся,
предсказуемых закономерностей. Так, например, при счете до пяти
один идет раньше двух, а пять – после четырех. Аналогично при
строительстве дома фундамент закладывается перед строительством
первого этажа, который, в свою очередь, строится прежде крыши.
Строительство с крыши не начинается. Это примеры простой
иерархической организации. Организмы являются неслучайными
ассоциациями как продукты самоорганизации и иерархической
сборки. Поэтому сообщества растений и животных на скалистых
берегах, коралловые рифы, мангровые леса и градиенты лесов это не
случайно образовавшиеся наборы, а скорее четко организованные (и
из-за их организации кооперативные) системы, легко узнаваемые как
натуралистами, так и их предками, охотниками-собирателями.
Даже такие сообщества, как тропические леса или группы насекомых,
организованные, как представляется, не иерархически (или
нейтрально) либо составившиеся случайным образом,
демонстрируют высокий уровень самоорганизации, если
рассматривать их в соответствующем пространственном или
временном масштабе или перспективе. К примеру, песчаная дюна на
береговой линии с низкой волновой энергией имеет заметную
сегрегацию видов, тогда как песчаные дюны на береговой линии с
высокой волновой энергией внешне не имеют пространственной
организации – пока их не рассмотреть с самолета. Точно так же
деревья в тропических лесах представляются распределенными
случайным образом – до тех пор, пока они не будут рассмотрены с
учетом географической широты или биогеографически. В таких
широтных масштабах растения и животные и их сообщества могут
иметь очень предсказуемые закономерности пространственной
организации, как в экологическом, так и в эволюционном плане [6].
Простая, элегантная самоорганизация, управляемая правилами
притяжения, отталкивания, совместимости и несовместимости,
является основным законом и общим знаменателем в физике.
Следовательно, это важно и для физических и биологических
процессов, генерирующих повторяющиеся закономерности в природе.
Вместе с тем фундаментальные эволюционные процессы
симбиогенеза и иерархической организации предполагают, что при их
рассматрении в масштабе больших, протяженных отрезков времени и
пространства естественная история человека и эволюционная
траектория разумной жизни относительно детерминированы. И все же
«относительно» означает, что случайность играет столь же большую,
сколь и влиятельную роль в эволюции. Стивен Дж. Гулд однажды
предположил, что, если бы был возможен перезапуск игры жизни, то
каждый раз она давала бы разные результаты. Сложные и
элегантные признаки и закономерности, генерируемые естественным
отбором, достигаются только случайными мутациями, возникающими
в ответ на воздействие физического и биологического окружения.
Более того, телеологическому или ориентированному на достижение
цели мышлению нет места в эволюционной мысли. Эволюция не
имеет предвидения или расчета на дальнюю перспективу, она всегда
играет на успех отдельных поколений, действуя в каждом поколении
на существующие генетические вариации; она не может заглянуть в
будущее, чтобы предвидеть грядущие потребности или проблемы.
Поэтому, когда мы видим великолепные продукты естественного
отбора, мы должны противиться искушению назначения причин или
целей их развития. Ни один из признаков, каким бы сложным или
изящным он ни был, не является продуктом плана, но является
результатом близоруких, маленьких шажков из поколения в
поколение.
И все же случайность на всех уровнях организации – от физики и
химии до генетики, биоразнообразия и органического сообщества –
заменяется иерархической самоорганизацией, процессом,
создающим, в свою очередь, иллюзию намерения и замысла [7]. Если
бы природа не была связана объединяющими правилами и
ограничениями, то не существовало бы таких характерных и
повторяющихся закономерностей в жизни и цивилизации. Тот же
самый детерминизм, предсказуемо приводящий к сходным моделям
сегрегации видов на морском побережье по всему миру, ведет и к
формированию цветка орхидеи в виде крылатого насекомого,
привлекающего будущих опылителей, он же формирует и людей
относительно их среды обитания и источников пищи. Такова
размытая грань между экологическим театром и эволюционной
пьесой. У людей развивались зубы и пищеварительные ферменты
для пережевывания и переваривания растений, а растения
реагировали оборонительно, развивая как затрудняющую поедание и
переваривание плотную целлюлозную древесину, так и побочные
продукты метаболизма, отравляющие потребителей растений или
ухудшающие их когнитивные способности и неврологическое
восприятие. Этот процесс начался еще задолго до того, как мы стали
людьми. К примеру, недавно были обнаружены окаменелые останки
группы неандертальцев с абсцедирующими зубами и химическими
остатками на них, указывающими на потребление этими
неандертальцами природного растительного аспирина. Еще до того,
как сформировался Homo sapiens, его предки-гоминиды научились
методом проб и ошибок заниматься самолечением с помощью лесных
растений и грибов. Если бы игра жизни началась вновь, ее детали
каждый раз были бы различны, но основные темы, структура и сюжет
были бы одинаковыми и легко узнаваемыми, будучи ограниченными
основными законами физики, химии, эволюции и правилами
иерархической самоорганизации.
В этой книге рассматриваются три основные взаимосвязанные темы.
Во-первых, самая старая битва на Земле между конкуренцией и
сотрудничеством. Сотрудничество стимулирует инновации, от
формирования культурных групп до промышленных и
информационных революций. Более того, сотрудничество является
единственным выходом из нынешнего глобального экологического
кризиса. Историки, экологи и эволюционные биологи традиционно
сосредотачивались на отрицательных конкурентных и хищнических
взаимодействиях, обычно упуская из виду ту важную роль, которую в
эволюции человека и развитии цивилизации сыграло сотрудничество.
Во-вторых, коэволюция организмов, например травоядных и
хищников в их эволюционной гонке вооружений, является
распространенной силой, прямо и косвенно регулирующей и
контекстуализирующей всю жизнь на Земле, включая человечество.
Граница между прямыми и косвенными взаимодействиями размыта,
но упрощенно, прямые коэволюционные взаимодействия – это
отношения между нами и обитающими вместе с нами организмами, в
то время как косвенные взаимодействия – это то, как на нас влияют
коэволюционные взаимодействия между другими организмами.
Например, наши сложные мутуалистические взаимоотношения с
микроорганизмами поддерживают нас здоровыми и живыми, в то
время как наши взаимоотношения с растениями и животными
приводили к их одомашниванию, сельскохозяйственным революциям
и нашей утренней прогулкой со своей собакой. Между тем продукты
химической защиты эволюционной гонки вооружений между
растениями и их потребителями косвенно дали нам
фармацевтические препараты и духовность.
В-третьих, самоорганизация и иерархический контроль дополняют
симбиогенез и коэволюцию, придавая больше детерминизма
экологическим и эволюционным процессам, моделям и системам.
Этот пространственный и временной детерминизм предоставил
дорожную карту или шаблон естественной истории для эволюции
людей и возникновения цивилизации.
Результат этих эволюционных процессов не ограничивается
цивилизацией, которую мы можем оперативно определить как
организацию людей, ведущую ко все более развитым культуре, науке,
промышленности и управлению. Мы можем также определить
цивилизацию проще, как противоположность варварству, анархии или
хаосу – терминам, определяющим отсутствие общественной
организации. Если люди, как и всякая другая жизнь на Земле,
являются продуктом естественной самоорганизации, отбора
эгоистичных генов и сотрудничества, то и саму цивилизацию можно
рассматривать сквозь призму естественной истории.
Выводя развитие цивилизации от предшествовавших ей
расширенных семейных групп охотников-собирателей к
крупномасштабной организации человеческих усилий, ставших
возможными благодаря сельскохозяйственным и технологическим
революциям, мы обнаружим, что ныне наш биологический вид
перекрывает значительную часть природного контроля – во многих
областях теперь мы контролируем природу, а не наоборот. Таким
образом, органическая связь между естественной и человеческой
историей привела не только к эволюции цивилизации, но и к
деградации создавших нас природных систем. В определенной мере
недавнее глобальное распространение эпохи антропоцена,
геологической эры воздействий человечества на планетарные
закономерности, перевернуло условия естественной истории, и люди
стали самым влиятельным внутренним агентом нарушений, которые
когда-либо видела Земля. Как когда-то природа определяла развитие
человечества, так люди сейчас определяют будущность природы и
жизни на нашей планете.

Часть I
Жизнь: откуда мы пришли
Космос внутри нас. Мы созданы из звездной материи. Мы – способ
Вселенной познать саму себя.
Карл Саган

Глава 1
Кооперативная жизнь
То, как мы определяем человечество, оказывает глубокое и
долговременное влияние на то, как мы определяем жизнь,
цивилизацию, мир, Вселенную и саму науку. Например, если
человечество определяется как особо привилегированный вид, то
продолжительность жизни человека становится мерой, по которой
определяется возраст даже Вселенной, а человеческое тело
делается эталоном ее размера. Такой стандарт привел к
возникновению разнообразных путаных человеческих идей: Земля,
созданная за шесть дней; Земля, Вселенная и все в ней,
существующее всего 6000 лет; Земля, как плоский диск в центре
Вселенной, простирающийся лишь до пределов нашего взгляда;
и человеческая цивилизация как вершина особого творческого,
волевого гения, не похожего ни на что-либо сущее.
Естественная история свергает человечество с этого
привилегированного трона над всей жизнью и материей. Что
происходит с нашим пониманием Вселенной и жизни, если
человечество это не избранный вид или золотая середина между
ангелами и животными, а скорее обладающий большим мозгом
продукт физических и биологических процессов, протекающих
миллиарды лет? Что значит сказать, что люди, в буквальном смысле
слова, просто сосуды, построенные из и содержащие множество
сотрудничающих и конкурирующих между собой микроорганизмов?
Что такое естественная история цивилизации, если цивилизация
просто результат процесса, посредством которого человеческое
общество достигает продвинутой стадии социального развития и
организации, свойств, общих для всех биологических видов на нашей
планете?
Чтобы ответить на эти вопросы, сначала нужно рассказать другую
историю – историю нашего возникновения, объясняющую также и то,
как возникли наши домашние питомцы и живущие на них насекомые,
и деревья вокруг нас, и бактерии повсюду кругом, и даже химические
вещества, составляющие асфальт, по которому мы ездим. История
жизни на Земле – это всего лишь одна глава из истории, начавшейся
миллиарды лет назад и которая будет продолжаться и после нас,
поскольку это история процессов самоорганизации, лежащих в основе
бытия, физики и химии, описывающих все сущее.
Это грандиозные и тревожащие некоторых из нас суждения.
Потребуется время, чтобы они повлияли на нашу философию.
Однако перед этим мы проследим историю с самого начала, чтобы
увидеть, как развитие Вселенной привело к развитию жизни,
человечества и даже цивилизации.

Начало Вселенной
Четырнадцать миллиардов лет назад наша Вселенная возникла в
результате космического события невообразимого масштаба. Это
событие породило атомы, которые самоорганизуются с тех пор
посредством физических и биологических процессов, образуя
галактики и высших приматов, планеты и растения, звезды в космосе
и морские звезды. Мы тоже являемся продуктами этого
непрерывного, постоянно развивающегося процесса.
Вплоть до XVIII столетия богословы на основании генеалогии Ветхого
Завета считали, что Сотворение мира произошло приблизительно
6000 лет назад. Затем такие передовые мыслители, как Джеймс
Хаттон, Чарльз Лайель и лорд Кельвин, начали изучать скалы,
опираясь преимущественно на заключения геологии, а не на Библию.
Отец современной геологии и концепции глубокого геологического
времени Хаттон проанализировал шотландские скальные
образования и оценил возраст Земли в миллионы лет. Из своих
наблюдений Хаттон также вывел теорию униформизма, согласно
которой процессы, формирующие облик Земли сегодня, формировали
Землю и в прошлом. Затем Лайель популяризировал взгляды Хаттона
в своей фундаментальной монографии «Основные начала геологии»,
где он оценил возраст Земли в пределах от 300 до 400 миллионов
лет, а лорд Кельвин, анализируя скорость охлаждения расплавленной
горной породы, принял возраст Земли в диапазоне от 20 до 40
миллионов лет. Радиоактивное датирование Артура Холмса 1913 г.
вновь спутало карты. Изучая естественные радиоактивные изотопы и
скорости их распада, Холмс и другие исследователи сумели
использовать радиоактивный распад вещества как молекулярные
часы. Радиоактивный распад по сей день остается самым точным и
адекватным инструментом для расчета глубокого геологического
времени. С помощью этой методики Холмс подсчитал, что Земле 1,6
миллиарда лет, и по мере улучшения методов наблюдения и анализа
эта цифра увеличивалась. В настоящее время научное сообщество
сходится в том, что Земле около 4,5 миллиарда лет, а возраст самой
Вселенной, оцениваемый по возрасту попадающих на Землю
внеземных пород и на основе анализа расстояний от Земли до
различных галактик и скоростей их движения, составляет 14
миллиардов лет[8].
По мере изменения наших оценок возраста Вселенной менялись и
наши теории относительно ее происхождения. В 1927 г. бельгийский
священник и профессор физики Жорж Леметр опубликовал статью,
где утверждал, что Вселенная является результатом
первоначального взрыва, после которого она продолжает
расширяться. Эта теория, первоначально названная Леметром
«космическим яйцом», не привлекла внимания, пока не была
переиздана на английском языке в 1931 г. – через два года после
того, как как американский астроном Эдвин Хаббл опубликовал
аналогичную статью, где обсуждалось расширение Вселенной. Хотя
название этой теории как «Большой взрыв» появилось позже,
первенство относительно этой идеи отдают Хабблу, несмотря на
опубликованную раньше работу Леметра[9].
То, что Вселенная и все сущее в ней началось в чрезвычайно плотной
точке, от которой она продолжает расширяться, может быть
дополнительно подтверждено общей теорией относительности
Эйнштейна 1915 г., хотя эта теория не может объяснить
действительную физику Большого взрыва. В новых теориях, где
осуществляются попытки скорректировать уравнения Эйнштейна и
решить эту проблему, предполагается, что Вселенная может быть
бесконечной, без начала и конца, но эти чрезвычайно интересные
исследования менее важны для наших целей, чем организующие
механизмы, приведенные в движение Большим взрывом [10].
Астрофизики считают, что после Большого взрыва Вселенная была
заполнена простейшими атомами и субатомными частицами. Эти
частицы и простые атомы гелия и водорода сталкивались и со
временем соединялись и сливались во все более сложные элементы,
такие как углерод и кислород. Те, в свою очередь, взаимно
притягивались и отталкивались в силу своих атомных зарядов с
образованием молекул, таких как вода. Подобные трансформации
происходили в течение сотен миллионов и даже миллиардов лет.
Наша планета сформировалась в содержащей миллиарды звезд
галактике, когда одна из звезд закончила свою жизнь в результате
мощного взрыва, послав ударные волны в межзвездное пространство.
Ударные волны воздействовали на пылевое облако, уплотнив его, что
ускорило его гравитационный коллапс. Первоначальное облако было
асимметричным, поэтому пыль стала вращаться. Это вращение
заставило пылевое облако сжаться в диск. В его центре
гравитационный коллапс образовал протозвезду, где по достижении
достаточной массы запустились термоядерные реакции, сделавшие
звезду сияющей. Остающиеся во вращающемся диске частицы
сталкивались, образуя камешки, превращавшиеся в камни, которые
затем сливались, образуя планетозимали. Самые крупные из них
вобрали оставшиеся газ и пыль и превратились в планеты,
гравитационно взаимодействовавшие друг с другом и новой звездой,
смещая свои орбиты, пока в конечном итоге не была достигнута
квазистабильная конфигурация. Таково было происхождение Земли и
Солнца. Позже я поставлю необходимый вопрос: Разумно ли
предполагать, что жизнь явилась единичным событием, ввиду
огромного числа звездных систем и планет, созданных теми же
механическими процессами?

Компоненты жизни
После того, как Земля стабилизировалась в форме планеты, началось
ее охлаждение, по мере которого сформировалась каменная кора и
сконденсировались водяные пары, выделяющиеся при извержении
вулканов и при ударах метеоритов. Вулканическая активность также
производила газы с основными ингредиентами жизни – углеродом,
водородом, кислородом и азотом – наряду с токсичными газами,
такими как аммиак и метан. Ранняя земная атмосфера состояла
полностью из этих газов без свободного кислорода. В этом
«первичном бульоне» органические молекулы вовлекались в те же
процессы, что и после Большого взрыва: столкновение, концентрация
и самоорганизация с образованием более сложных молекул.
Земля теперь была полна разнообразных элементов, необходимых
для жизни, но что бы могло инициировать скачок от органических и
неживых комбинаций в живые сообщества? До середины XIX века
этот сдвиг объясняли самопроизвольным зарождением: жизнь
порождалась независимо. Люди указывали на классический случай
личинок и плесени, появляющихся, как кажется, самопроизвольно в
гниющем хлебе. Демонстрация Луи Пастером предотвращения такого
«самозарождения» просто кипящей водой пролила свет на
существование микроорганизмов и микромира. Было положено
начало изучению «абиогенеза» – процесса превращения неживой
материи в живую. Абиогенез являлся областью активных
исследований более полувека и породил две основные школы
научной мысли. Первая поддерживает гипотезу панспермии: жизнь,
определяемая как самовоспроизводящиеся сложные молекулы,
прибыла на Землю из космоса с астероидами или кометами. По
убеждению сторонников второй, микроскопическая жизнь впервые
возникла на Земле на основе собственных изначальных физических и
химических условий.
Хотя гипотеза панспермии имеет своих сторонников, трудно
представить, как изначальная жизнь смогла проникнуть в агрессивную
атмосферу и перенести экстремальные физические условия ранней
Земли[11]. Более того, если бы панспермия случалась более одного
раза, то в генетической сигнатуре жизни на Земле присутствовали бы
множественные генетические предки. Вместо этого данные
секвенирования ДНК показывают, что вся жизнь на Земле имеет
общего генетического предка, то есть мы все следуем одной и той же
генетической инструкции. И, наконец, разочаровывает, что теория
панспермии просто отодвигает в сторону цель в вопросе о том, как
возникли самовоспроизводящиеся сложные молекулы.
Доказательства гипотезы о внеземном происхождении жизни в
значительной мере теоретические, не имеющие эмпирической или
экспериментальной поддержки.
И напротив, вторая гипотеза о зарождении жизни на Земле благодаря
химической самоорганизации получает все более сильную
экспериментальную поддержку. В 1950-х гг. Стэнли Миллер, еще
будучи аспирантом, стремился воспроизвести условия ранней Земли
в лаборатории (Рисунок 1.1). Работая под началом своего научного
руководителя, лауреата Нобелевской премии Гарольда Юри, Миллер
собрал стеклянную установку, содержавшую воду, аммиак, метан и
водород – смесь, считавшуюся в то время приближенной к ранней
земной атмосфере. Жидкость нагревалась пламенем для имитации
условий вулканически активной планеты, а электрические разряды
моделировали молнии. Через несколько дней вода стала темно-
красной: Миллер создал бульон, названный «первичным бульоном»,
из аминокислот, необходимых для зарождения жизни. За последние
два десятилетия проводились разные другие эксперименты,
моделирующие ранние земные условия, особенно подобные тем, что
существуют в окружении глубоководных гидротермальных
источников.
Рисунок 1.1. Стэнли Миллер, отец химической гипотезы
происхождения жизни. Простые эксперименты Миллера показали, что
ключевые органические соединения могут быть синтезированы из
неорганических веществ путем простой химической
самоорганизации.(Документы Стэнли Миллера, Специальные
коллекции архивы Университета Калифорнии в Сан-Диего).

По мере остывания Земли ее облик стал намного больше походить на


сегодняшний, с твердой корой и мантией вокруг горячего, жидкого,
термоядерного ядра. Сходное по температуре с Солнцем, это ядро
остается горячим вследствие радиоактивного распада, подобно
массивному термоядерному реактору. Взаимодействия между этим
ядром и более холодной поверхностью коры и водой приводят в
движение континентальные плиты. Когда они сталкиваются, могут
образовываться горные хребты, а когда расходятся, компоненты
мантии и ядра могут попадать на поверхность Земли. Эти
воздействия и перемещения мантийного материала на поверхность
могут приводить к появлению наземных образований, подобных
Гавайским островам, или гидротермальных источников, наподобие
используемых для получения энергии в Исландии, где сталкиваются
Европейская и Североамериканская литосферные плиты.
Гидротермальные источники привлекают внимание ученых с момента
их открытия в 1949 г., и им обязаны некоторые из наиболее важных
научных открытий прошлого века. Если все другие экосистемы на
Земле питаются солнечной энергией, экосистемы, развившиеся в
гидротермальных источниках и вокруг них, питаются тепловой и
химической энергией, выделяющейся в ходе ядерных реакций в ядре
Земли – являющихся, в свою очередь, остатками породившего
Вселенную Большого взрыва. В гидротермальных источниках при
высоких давлениях и температурах могут образовываться более
сложные органические соединения, такие, как сахара и
аминокислоты[12]. Существующие в настоящее время сообщества
уникальных организмов, зависимых от гидротермальных источников и
обитающих вблизи них, базируются на хемосинтезирующих, а не на
фотосинтезирующих бактериях. Бактерии в экосистемах
гидротермальных источников превращают газообразные водород,
диоксид углерода или метан в органическое вещество, используя их
же в качестве источника энергии. Такие «аноксигенные» или
бескислородные условия поразительно похожи на условия ранней
Земли. Так что как гидротермальные источники, так и эксперименты,
подобные миллеровской склянке, могут временами выступать в роли
«телескопов времени» для изучения происхождения жизни.
Используя данные этих телескопов, мы можем предположить, что
жизнь началась в химически богатой, высокотемпературной,
бескислородной среде, подобной имеющейся в гидротермальных
источниках, где обычно образуются сложные молекулы. Вероятно
даже, что эти гидротермальные источники и были тем местом, где
посредством самоорганизации впервые возникла жизнь. Но на
сегодняшний день сложные молекулы – это все, что ученые смогли
синтезировать в лабораторных условиях – им так и не удается
воссоздать с нуля самовоспроизводящиеся органические молекулы,
знаменующие первый момент жизни и являющиеся краеугольным
камнем эволюции.
Но как же организовались сложные молекулы, чтобы из них
сформировались самовоспроизводящиеся протоорганизмы, сырье
для естественного отбора? Или, проще говоря, когда молекулы
самоорганизовались, чтобы инициировать жизнь? Помимо всего
прочего, определяющим маркером «жизни» является способность
самовоспроизводиться и размножаться. Были предложены две
теории. Согласно первой, самореплицирующиеся молекулы или
нуклеиновые кислоты формировались из тех же аминокислот,
образовывавшихся в естественных условиях, сходных с созданными в
экспериментах Миллера и Юри и подобных им, и что эти молекулы
затем подвергались естественному отбору. Но в рамках этой гипотезы
требуется, чтобы сложные самовоспроизводящиеся молекулы, такие
как РНК (контролирующая развитие и метаболизм), сформировались
прежде, чем будет задействован организующий и контролирующий
жизнь метаболизм или источник подпитки ее энергией.
Во второй теории сценарий переворачивается. Предполагается, что
первоначально самоорганизуется энергетический метаболизм, а
затем запускается производство самореплицирующихся молекул.
Таким образом, самореплицирующиеся молекулы эволюционировали
для управления этой энергией и сделали метаболизм подверженным
естественному отбору, в то время как энергией они подпитывались за
счет тепла гидротермальных источников. Идея «сначала
метаболизм», элегантно изложенная Ником Лейном из
Университетского колледжа Лондона в книге «Лестница жизни»[13], в
настоящее время является предпочтительной гипотезой [14].
Но выяснение предположительного ответа о происхождении жизни не
решает загадку ее удивительного разнообразия. Каким образом
общее генетическое происхождение столь различающихся видов, как
морские ежи, кондоры и люди, привело к такому разнообразию? Как
различие произошло от сходства?

Конкуренция… и сотрудничество
Впервые сформулированный Чарльзом Дарвином принцип
естественного отбора является основой эволюционного процесса,
посредством которого любая наследуемая характеристика индивида,
позволяющая ему производить более успешное потомство, будет
распространена на его потомков и, в конечном счете, на всех особей
вида. Традиционно естественный отбор связывают с понятием
конкуренции, поскольку конкуренция – это та арена, где
наследственные характеристики испытываются и проверяются,
достойны ли они дальнейшей передачи или отсеивания. По сути, если
угодно, теория эволюции – это свободный рынок.
Эта традиционная концепция привлекательна своей объяснительной
силой и простотой. Например, следуя нашей ранней истории жизни,
первоначальные самореплицирующиеся протоорганизмы
размножались в больших популяциях, создававших в конечном итоге
нагрузку на химические ресурсы в своих экосистемах, своих местах
обитания. По мере сокращения ресурсов самовоспроизведение могло
продолжаться только в том случае, если некоторые представители
этого вида адаптировались, получая преимущество против своих
конкурентов. Изменения среды обитания могут приводить к
формированию разных видов, основным катализатором здесь служит
конкуренция.
Теперь мы знаем, что эта модель неполна и недостаточна.
Безусловно, конкуренция является важной движущей силой для
дифференциации и эволюции биологических видов, но она не
единственный фактор. За последние полвека ученые разрабатывали
все более подробные теории, подкрепляемые все более
убедительными доказательствами исключительно важной роли
сотрудничества в эволюции жизни. Как мы увидим снова и снова,
сотрудничество присутствовало во всех критических точках истории
жизни на нашей планете, оно также часто являлось ответом на
конкурентное противостояние, подталкивалось им. И действительно,
имеется много примеров сотрудничества, перевешивающего
преимущества конкуренции в этих основных поворотных моментах – в
самом происхождении эукариотических клеток и многоклеточной
организации; эволюции группового поведения в косяках рыб, стадах
пасущихся млекопитающих или колониях мидий, направленного на
борьбу с хищниками и преодоление конкурентов. Это древние
обязательные ассоциации микроорганизмов с растениями и
животными (включая человека), а также сотрудничество людей для
получения групповых выгод, максимизирующих воспроизводство и
рост населения. Эти взаимные механизмы создали мир таким, каким
мы его знаем.
Продолжая изучение этого столь необходимого пересмотра теории
эволюции Дарвина, мы не можем не познакомиться с иконоборческим
мыслителем Линн Маргулис, одним из самых креативных и
противоречивых микробиологов XX века[15]. В 1970 г. Маргулис
предоставила убедительные доказательства симбиотического
происхождения клеток растений и животных («эукариотических»
клеток, содержащих органеллы) от описанных ранее древних
бактерий. Эта общая идея существовала уже почти столетие, но не
была подтверждена данными. Маргулис предположила, что клетки
одноклеточных организмов и клетки многоклеточных растений и
животных являются эволюционным продуктом симбиотической,
взаимной ассоциации между древними циано- и аэробными
бактериями. Сначала она отметила, что все эукариотические клетки
имеют митохондрии (органеллы, ответственные за преобразование
энергетических веществ во внутриклеточную энергию), и что
митохондрии регулируются не спиральной ДНК, воспроизводящей и
регулирующей саму клетку, а скорее кольцевой ДНК, напоминающей
ДНК бактерий. Исходя из этого она предположила, что
эукариотические клетки являются продуктом двух разных предков,
каждый из которых внес свою собственную ДНК (Рисунок 1.2). Иными
словами, эти разные протоорганизмы «работали сообща» и в
конечном итоге стали клетками всей растительной и животной
жизни[16].

Рисунок 1.2. Согласно теории эндосимбиоза, эукариотические


(имеющие ядро) клетки произошли от прокариотических
(безъядерных) организмов: два разных предка внесли свою ДНК в
клетки, со временем сформировавшие все растения и животных на
Земле. Эту теорию продвигала и обосновывала американский
микробиолог Линн Маргулис. Оригинальный рисунок на основе
общедоступных источников.

В то время реакция на «еретическую» гипотезу Маргулис


относительно того, что все клетки эволюционировали от микробного
мутуализма или «эндосимбиоза», была быстрой и резкой. Ее ныне
классическая статья, где излагается эта гипотеза, была написана в
1967 г., когда Маргулис была еще аспиранткой. Статью отклоняли 15
раз, прежде чем она, наконец, была опубликована, а некоторые все
еще отвергают ее как чушь. Тем не менее, вопреки первоначальным
насмешкам, ее идеи в настоящее время признаются и включаются в
программы преподавания средней школы и колледжей.
Ее работа разрушила общую экстраполяцию теории Дарвина о том,
что эволюционный процесс мотивировался исключительно
хищничеством и конкуренцией за ограниченные ресурсы. Напротив,
эволюция жизни в значительной мере была обусловлена также
«симбиогенезом». Этот термин относится не только к эволюции
эукариотических клеток от их предков, но может применяться и в
более широких масштабах, следуя его этимологии «жить вместе».
Наблюдаемые нами сегодня организмы являются
симбиогенетическими: их происхождение проистекает от процессов
сотрудничества так же, как и от конкуренции, и они живут в
равновесии этих форм совместной и раздельной жизни[17].

Гипотеза Геи и аутопоэзис


Упомянутая ранее влиятельная геологическая работа шотландского
естествоиспытателя XVIII века Джеймса Хаттона была частью его
более широкой теории «униформизма», описывающей Землю как
сформированную и регулируемую естественными процессами. Хаттон
считал, что физические и биологические характеристики Земли сами
по себе являются саморегулирующимися компонентами большего
интерактивного целого. Два столетия спустя эта идея была
расширена и получила название «гипотезы Геи» в честь греческого
олицетворения Земли и матери всех остальных богов. Впервые
сформулированная Линн Маргулис и британским специалистом в
области химии атмосферы Джеймсом Лавлоком (известным своим
изобретением электронно-захватного детектора для газовой
хроматографии), гипотеза Геи предполагает, что живые организмы
взаимодействуют с неорганическим окружением, амортизируя
экстремальные условия и перерабатывая химические побочные
продукты с образованием саморегулируемых, самоорганизованных и
самостоятельных сложных систем на Земле. Согласно этой теории,
даже существенные параметры биосферы, как то глобальная
температура и кислородосодержащая атмосфера, были произведены,
сохраняются и до сих пор регулируются организмами, делающими
Землю пригодной для жизни, что спорно. Это означает, что эволюция
самовоспроизводящихся организмов также привела к созданию
гомеостатических механизмов, формирующих и воспроизводящих
условия жизни на Земле, создавая петли положительной обратной
связи.
К примеру, 3,4 миллиарда лет назад от первых
самовоспроизводящихся протоорганизмов произошли цианобактерии
(сине-зеленые водоросли). Цианобактерии «изобрели» фотосинтез,
позволивший им преобразовывать энергию солнечного света в
химическую энергию, неорганический углерод и азот с образованием
кислорода как побочного продукта. Это позволило цианобактериям
избежать конкуренции с другими микроорганизмами за молекулы
среды обитания, поглощаемые такими микроорганизмами в качестве
пищи. Через 2 миллиарда лет колоссальные массы цианобактерий
сгенерировали достаточно кислорода, чтобы насытить им всю
атмосферу и океаны. Это, в свою очередь, создало среду для
бактерий, развивших окислительный метаболизм – форму
преобразования энергии, гораздо более эффективную, чем у их
анаэробных предков. Этот процесс, известный как «Великое
кислородное событие» (и как «Великая кислородная революция»),
является примером того, как взаимосвязь органических и
неорганических компонентов мира приводит к новым условиям для
жизни. В этой основной петле положительной обратной связи
фотосинтез создает кислород как побочный продукт, обеспечивая
энергетически эффективный окислительный метаболизм, в свою
очередь создающий побочный продукт в виде углекислого газа,
питающего фотосинтез. Рециркуляция побочных продуктов – это
краеугольный камень гипотезы Геи, вероятно, лучше всего
иллюстрируемый гомеостатическим балансом нашей атмосферы.
Этот баланс побочного продукта растений, производящих кислород, и
животных, потребляющих кислород, контролирует наш глобальный
климат.
Этот пример иллюстрирует также ключевой аспект гипотезы Геи и
других теорий, связанных с самоорганизацией: «аутопоэзис», процесс
«самопроизводства» посредством собственной обратной связи,
впервые объясненный в 1971 г. чилийскими биологами Умберто
Матурано и Франсиско Варела (Рисунок 1.3). Однако аутопоэзис – не
просто самопроизводство, он заостряет внимание также на взаимных
эффектах того, что было создано. Другими словами (упрощенно),
система «цианобактерии + атмосфера» двигалась по
гомеостатическому пути, где цианобактерии процветали в
бескислородном мире, но система также выделяла кислород в
качестве побочного продукта. Затем присутствие этого побочного
продукта стало частью системы, и с ростом количества кислорода
система изменилась, превратившись в нечто вроде «цианобактерии +
насыщенная кислородом атмосфера + аэробные молекулы». Затем
постепенно, поскольку кислород ядовит для цианобактерий, в
«аэробные молекулы + атмосфера + почти вымершие, но все еще
существующие ныне цианобактерии». Таким образом,
аутопоэтическая система движется по петлям обратной связи, с
течением времени изменяющих состояние системы. Она
самовоспроизводится, но не в точности одинаково.

Рисунок 1.3. «Рисующие руки» М. К. Эшера, мощная метафорическая


иллюстрация аутопоэзиса – способности системы воспроизводить и
поддерживать саму себя. (© Escher in het Paleis, Den Haag/Fine Art
Images/age fotostock.)

Согласно гипотезе Геи аутопоэтические, саморегулирующиеся


процессы действовали одновременно, сделав Землю пригодной для
жизни и породив разнообразие живых организмов, присутствующих
сегодня. Предполагается также, что эволюция живых организмов
оказала влияние на глобальную окружающую среду, от стабилизации
температуры до солености океанов и кислородной атмосферы,
осуществляя переработку побочных продуктов и способствуя
стабильности и гомеостазу, что позволило развиться
биоразнообразию. Гипотеза Геи не подразумевает, что организмы
развивают характеристики на благо биосферы – мы должны помнить,
что эти эволюционные процессы не являются телеологическими.
Скорее всего живые организмы развивают взаимные сети
взаимозависимостей, сопрягающиеся затем с глобальной
стабильностью. В более общем смысле это предполагает, что
процессы самоорганизации и взаимного сотрудничества определяют
каждый уровень возникновения жизни, так как отдельные индивиды и
биологические виды «уже всегда» связаны с другими индивидами и
биологическими видами, и с формированием и управлением своих
экосистем[18].
Гипотеза Геи не идеальна, и против нее продолжают выдвигаться
веские критические замечания. Самое огорчительное, что эту
гипотезу возможно проверить лишь коррелятивно, поскольку ученые
могут экспериментально изучать положительные обратные связи
только внутри и среди экосистем меньшего масштаба. Чтобы по-
настоящему проверить гипотезу Геи и ее глобальные последствия,
потребуется сравнительное изучение жизни и экосистем на планетах
в целом, а на сегодняшний момент Земля является единственным
источником данных для утверждений, высказываемых
приверженцами теории Геи. Многим это может показаться
надуманным, но ученые надеются достичь этого в течение одного или
двух поколений. Без такого сравнительного исследования гипотеза
может быть подвергнута критике как почти телеологическая попытка
описать природные процессы с точки зрения их предполагаемой
функции или цели. Таким образом, согласно гипотезе Геи, вещи
являются такими, какие они есть, благодаря положительным
обратным связям, существовавшим на протяжении их истории.
Согласно же более классическому объяснению естественного отбора,
неорганические вещества просто существуют, и органическая жизнь
сформировалась и распространилась на основе способности к
выживанию.
На сегодняшний день все, что могут делать ученые, так это
методично изучать механизмы, которые могли создать жизнь на
Земле, и продолжить изучение аутопоэтических систем меньшего
масштаба, таких как коралловые рифы и прибрежные засоленные
болота. Эти органические системы демонстрируют зависимость от
положительных обратных связей, создавших и поддерживающих их
предсказуемую структуру, организацию и продуктивность. Это те же
обратные связи, которые в более широком масштабе в конечном
итоге привели к эволюции «человеческой ситуации». Это наиболее
подходящие модельные системы, доступные для проверки гипотезы
Геи и, в конечном счете, предсказуемости эволюции разумных
организмов; во всяком случае, до тех пор, пока саму гипотезу не
станет возможным проверить в условиях жизни на других планетах.

Прибрежные засоленные болота: пример


исследования мутуализма и самоорганизации
Большая часть моей карьеры была посвящена изучению конкретных
экосистем и оценке мощных, но нераспознанных сил взаимовыгодного
симбиоза и баланса между процессами конкуренции и кооперации,
действующими в их пределах. В начале 1980-х гг. я изучал
реципрокные положительные взаимодействия двустворчатых
моллюсков прибрежных засоленных болот Новой Англии и крабов-
скрипачей, которые, как мне кажется, являются оптимальным, ясным
примером действия петель положительной обратной связи.
Растение спартина является «ключевым видом» в прибрежных
засоленных болотах Западной Атлантики, что означает, что она
создает и поддерживает пространственную структуру и
неоднородность сообществ этой экосистемы [19]. Ключевые виды
ответственны за физическую структуру, предоставляющую
местообитание, убежище и поддержку организмов экосистемы. Они
создают природную биологическую инфраструктуру.
Спартина периодически страдает от льда и штормов, но даже и в
лучшие периоды от недостатка азота. Но к растению прикрепляются
болотные мидии. Они добывают себе пропитание, отфильтровывая из
морской воды мельчайшие частицы, и откладывают на корнях
растений богатые азотом отходы жизнедеятельности. Мидии
образуют плотные скопления и прикреплены к корням трав с
помощью похожих на проволоку биссусных нитей. Травы реагируют
на отложения азота, направляя корни в скопления мидий, превращая
мидии в живые питательные насосы и своего рода волноотбойники, в
то время как сами мидии под пологом трав получают защиту от
хищников и от сильной летней жары. Такой симбиогенетический сад
приводит к образованию жестких, густых зарослей подпитываемых
мидиями болотных трав и береговых линий, защищенных от эрозии и
повреждения льдом. В богатых отложениями низкоширотных
прибрежных засоленных болотах штата Джорджия мидии играют еще
более важную самоорганизующую роль, контролируя осаждение
отложений и рост болот посредством фильтрации. В этих системах
мидии отфильтровывают осадки из воды для получения пищи и
откладывают на поверхность болота покрытый слизью осадочный
материал, строящий и связывающий воедино экосистемы засоленных
болот[20].
Но на возвышенностях рост спартины задерживается из-за слабого
движения воды через плотный болотный торф и накопления мертвого
растительного материала. Здесь на сцену выходят крабы-скрипачи.
Крабы-скрипачи засоленных прибрежных болот находятся в
зависимости от корней спартины, где они устраивают свои норы, и от
наземной части травы, защищающей их от хищников. Подобно
армиям мини-тракторов, крабы-скрипачи пробиваются сквозь
болотные отложения и перерабатывают их в пищу, тем самым
увеличивая поступление приливной воды через возвышенные места в
болоте и облегчая циркуляцию питательных веществ.
В дополнение к демонстрации активных механизмов мутуализма,
изменяющих экосистему, создаваемую организмами и одновременно
обитающими в ней, пример североамериканских прибрежных
засоленных болот способен объяснить еще один компонент
всемирной аутопоэтической самоорганизации: иерархическую
организацию (Рисунок 1.4 на вклейке). Впервые рассмотренная Лео
Буссом 13 лет назад в отношении развития организма, иерархическая
организация начинается с простой зависимости первоначальной
колонизации любого организма от вторичных структур или процессов.
По мере роста и развития колония усложняется, но это усложнение
зависит от сравнительной простоты предшественника [21].
Ключевой вид – в нашем случае спартина – является пионером жизни
в данной экосистеме. Так, при укоренении на новой береговой линии
спартина увеличивает отложение осадков, замедляя ток воды, и со
временем это приводит к образованию стабильной, хорошо
дренированной среды обитания, в которую могут перебраться другие
болотные растения. От моллюсков на каменистом пляже к крабам-
скрипачам и большим голубым цаплям – все возрастающее
разнообразие растений ведет к росту разнообразия и усложнению
всей экосистемы. Иерархическая самоорганизация вырабатывает
предсказуемое пространственное структурирование этих элементов в
порядке следования от прежнего беспорядка.
Ученый-компьютерщик Герберт Саймон представил известную
объяснительную притчу относительно такой организации,
встречающейся в различных областях, от экономики до
искусственного интеллекта, под названием «Притча о часовщиках».
Герои этой притчи, два часовщика, Хора и Темпус, изготавливают
прекрасные замысловатые часы из тысяч деталей. Хора может
закончить свои часы быстрее и, следовательно, продать их больше
вследствие простого изменения способа их сборки. Темпус добавляет
каждую деталь по отдельности, что рискованно, так как при любой
ошибке сборка частично собранных часов начинается сначала. Хора,
вместо этого, создает модули по десять деталей в каждом. Сборки,
которые создал Хора, позволяют увеличивать сложность в форме
«модульной конструкции», осуществлявшейся в мире природы с
самого начала, когда самовоспроизводящиеся молекулы,
коэволюционировавшие в симбиотических ассоциациях в первичном
микробном бульоне, эволюционировали в сложные клетки, растения,
животных, экосистемы и цивилизации[22].
Постепенно заселяясь обитателями, прибрежные засоленные болота
являются одними из самых продуктивных естественных экосистем на
Земле. Это те самые экосистемы, сотни миллионов лет назад
превратившие солнечную энергию в ископаемую растительную
биомассу, ставшую топливом Великой промышленной революции
XVIII века: углем. Эти экосистемы также породили первые
цивилизации на часто затопляемых землях между Евфратом и
Тигром, известных как Плодородный полумесяц, и на болотах Желтой
реки в Китае. В моей ранней работе я предполагал, что
положительные обратные связи, или мутуализмы, можно считать во
многом ответственными за успех болотных экосистем, давших толчок
возникновению этих первых цивилизаций. В более широком масштабе
работа, подобная этой, является экспериментальным полигоном для
взаимного улучшения среды обитания и межвидовых мутуализмов,
наслоенных на неявные процессы иерархической организации.
Последние, в свою очередь, являются способами проверки основных
компонентов симбиогенеза и гипотезы Геи.
В 1980-х гг. исследования положительных взаимодействий считались
просто милыми историями о жизни Природы, но не проблесками
знания относительно движущих сил планетарной самоорганизации.
Читая сообщения о термитах, нуждающихся в микробах для
переваривания древесной целлюлозы, которую сами термиты
усваивать не в состоянии, или о тропических муравьях Дэниэла Ханта
Дженсена, защищающих деревья акации в обмен на сладкий нектар,
либо о коэволюции бабочек и растений, изученной Полом Эрлихом и
Питером Рэйвеном, мало кто усматривал в этих сообщениях общие
правила, способные изменить экологическую теорию. Это были
исключения из правил конкуренции и хищничества, известных лучше
всего прочего экологам и эволюционистам, выросшим в условиях
холодной войны[23].
В то время как теория Геи остается коррелятивной вследствие
невозможности экспериментальной проверки из-за наличия в
доступности лишь одной планеты, базирующиеся на ключевых
биологических видах экосистемы воспроизводятся по всему миру. Это
дало ученым возможность проверить, к примеру, изменяют ли
деревья в тропических и умеренных лесах местный климат в сторону
большей продуктивности и стабильности экосистемы, или как
мутуализм кораллов и водорослей способен создавать и
поддерживать разнообразные, самодостаточные системы коралловых
рифов. Такая работа может помочь нам понять, как базовые
предположения гипотезы Геи – наша глубокая, богатая история
коэволюционной зависимости – способны проявляться сегодня [24].

Микробы и человечество
Все, от эукариотических клеток и прибрежных засоленных болот
Новой Англии, как мы теоретически предполагаем, построено из
взаимодействующих между собой отдельных разнородных
элементов. Мы можем принять этот взгляд на жизнь и эволюцию без
особой борьбы, поскольку все полнее понимаем опасности
вымирания видов для экосистемы, например, из-за чрезмерного
промысла. Но все же, чтобы должным образом изучить естественную
историю цивилизации, мы должны пойти еще дальше и признать, что
человеческий род сам по себе является симбиогенетической
агрегацией. Мы, подобно экосистемам и дождевым червям,
существуем благодаря кооперации видов, не являющихся нами
самими, и что самое главное – мы существуем благодаря нашим
симбиотическим отношениям с миром микробов.
Лишь за последнее десятилетие мы стали понимать ту
фундаментально важную роль, которую микробы играли и
продолжают играть в обеспечении устойчивости жизни на Земле. Из-
за своего малого времени воспроизводства (микробы быстро
размножаются, создавая частые возможности для действия давления
эволюции) микробы точно подстраиваются под свою среду обитания и
быстро формируют эволюционные системы защиты от угроз со
стороны всех многоклеточных растений и животных, включая людей.
Помимо этого, позвоночные животные связаны с триллионами
микроорганизмов, большинство из которых обитают в их
пищеварительном тракте, что играет неоценимую роль в развитии и
функционировании их хозяев, особенно в их пищеварении и защите.
Все многоклеточные организмы имеют симбиотические ассоциации со
своими популяциями микробов, в совокупности называемые
их микробиомами. Микробиомы влияют на общее состояние
здоровья, устойчивость к болезням и метаболическую эффективность
их хозяев и эволюционно подстроены к биологическим видам и
популяциям видов. Таким образом, все многоклеточные организмы
могут и должны рассматриваться как суперорганизмы, имеющие
эволюционно-симбиотические ассоциации со своими
микробиомами[25]. Микроорганизмы являются одновременно как
колыбелью и опорой жизни, так и величайшей угрозой жизни, и
человеческая жизнь не является здесь исключением [26].
С самого начала, когда микробы дали начало первым сложным
клеткам, их связывали с разнообразием жизни различные
симбиотические и антагонистические отношения. У людей микробы
составляют 90 % клеток в толстой кишке, а микробиом кишечника
контролирует многие, критически важные пути метаболизма. Недавно
полученные данные свидетельствуют даже о том, что аппендикс
человека, долгое время считавшийся бесполезным рудиментарным
органом, в действительности служит убежищем или резервуаром для
важных кишечных бактерий. После заболевания желудочно-
кишечного тракта, например, дизентерией, популяция обитающих там
необходимых нам микробов истощается, и тогда аппендикс помогает
заселить нашу пищеварительную систему этими микробами. Тяжелая
дизентерия должна была быть широко распространена среди наших
предков, поскольку по мере расширения географического диапазона
своего расселения и рациона питания они должны были сталкиваться
со многими новыми угрозами своим микробиомам [27].
Нам потребовалось немало времени, чтобы обнаружить
положительную роль наших микробных партнеров. Исследование
этого мутуализма началось около ста лет назад, когда Илья Ильич
Мечников и Пол Эрлих получили Нобелевскую премию по медицине и
физиологии 1908 г. за открытие взаимозависимости между человеком
и микробами. До работ этих авторов открытие Пастером микробной
жизни легко укладывалось в рамки микробной теории болезней
прошлого века, где микробы единодушно демонизировались как
угроза и опасность для здоровья человека. Эта ассоциация, все еще
являющаяся влиятельной и распространенной, на протяжении веков
тормозила любое движение в сторону выяснения важности
микроорганизмов для здоровья человека. До сравнительно недавнего
времени парикмахеры были более осведомленными сторонниками
пользы микробов, чем семейные врачи. Сегодня исследования в этой
области застопорились успехами современной медицины, успехами,
являющимися одновременно и угрозами, так как вездесущность
антибиотиков отравила наш баланс между хорошими и плохими
микробами.
И все же в современной медицине возрождается использование
характерных для человека микробов в качестве инструмента лечения.
Исследования последних лет показывают, например, что кишечные
бактерии синтезируют витамины B7, B12 и K, помогающие нашему
организму защищаться от болезней, начиная от диабета и заканчивая
раком и болезнью Альцгеймера[28]. Большая часть жизненной силы
микробов проистекает из их способности размножаться посредством
«вертикального переноса генов», являющегося формой размножения,
на несколько порядков более быстрой, чем способ размножения
клеток растений и животных. Это дает им возможность быстро
эволюционировать соотносительно изменениям экосистем. Более
того, микробы могут передавать гены напрямую, без полового
размножения просто путем слияния. Такой «горизонтальный» или
«латеральный» перенос генов позволяет микробам функционировать
в качестве сетей иммунитета и устойчивости, что делает их нашим
самым важным союзником и первой линией защиты в борьбе с
болезнями.
Именно этот живущий внутри нас невидимый мир требует от нас
переопределения людей не как отдельных организмов, а как
симбиогенетических суперорганизмов, метаболизм которых тесно
зависим от микробных процессов. Мы являемся слаженным
оркестром клеток, которые сами являются продуктом биогенетических
симбиотических отношений, и обитаем мы на планете, биологически
сконструированной средами обитания и организмами внутри нее. Мы
не автономные существа: мы являемся результатом бесчисленных
взаимоотношений и коопераций. Как красноречиво высказался Уолт
Уитмен: «Я огромен, я вмещаю множества»[29].

Глава 2
Жизнь в пищевой цепи
На шкале времени человеческого рода цивилизация – лишь недавнее
молодое явление. Ранние люди сформировались от 2 до 2,5
миллиона лет назад и распространились по всему миру лишь около
200 000 лет назад. Всего 40 000 лет назад Homo sapiens остался
единственным сохранившимся видом человека на Земле, и только
около 8000 лет назад сформировались общества, зависимые от
сельского хозяйства, которые мы считаем первыми компонентами
«цивилизации». Цивилизация, благодаря которой один биологический
вид стал наиболее доминирующим на нашей планете, – это вспышка
в генеалогии нашей Земли, невероятно мощная, потрясающе быстрая
в своем развитии, и пугающе инфантильная. Что же произошло в
предцивилизационной истории Homo sapiens и наших предков-
гоминид? Что произошло, создав мир таким, каким мы его знаем
сегодня? Как наши симбиогенетические начала и наша коэволюция с
другими организмами на Земле, маленькими и большими, породили
иерархически структурированный, самоорганизованный,
предсказуемый мир, которым мы правим сегодня?
Когда в 1978 г. я был студентом магистратуры, мне посчастливилось
присоединиться к моему наставнику, биологу-эволюционисту Герату
или Гарри Вермейю в экспедиции вокруг Папуа-Новой Гвинеи и
Ириан-Джаи на борту исследовательского судна «Альфа Хеликс»
Национального научного фонда США. Наше путешествие
ознаменовало конец эпохи, потому что «Альфа Хеликс» был
последним судном флота Национального научного фонда,
предназначенным для изучения экологической и эволюционной
биологии, и это было его последнее плавание.
Гарри и я вместе с кураторами по рыбам и ракообразным из
Смитсоновского института и Института океанографии Скриппса
проверяли идею о том, что хищничество со стороны разрушающих
раковины моллюсков крабов повлияло на разнообразие строения
раковин морских моллюсков. Каждый вечер мы изучали планы и
карты и решали, где проснуться утром, чтобы провести день, собирая
и оценивая раковины новогвинейских моллюсков на предмет их
повреждения хищниками и последующего восстановления. Все это
повторялось почти два месяца. Для сбора наших раковин мы
использовали раков-отшельников, поскольку они используют пустые
раковины в качестве укрытия. Это делало их для нас идеальными
работниками.
Восточное побережье Новой Гвинеи было преимущественно
безлюдным из-за густого, опасного мангрового леса (называемого
«мангле»), и мы не встречали ни души почти неделю, проплывая
сотни миль вдоль побережья. Это было одно из последних
действительно изолированных мест на Земле, привлекшее к себе
международное внимание в 1960-х гг. из-за исчезновения там сына
Нельсона Рокфеллера Майкла. Хотя это и не было доказано,
распространялись истории и слухи о том, что Майкл был убит и
съеден туземцами одной из более чем семисот племенных групп,
обитающих в этом районе, несколько превышающем по площади
Калифорнию. Эти слухи не были просто данью экзотике.
Смертоносные контакты между племенами Новой Гвинеи были столь
обычным явлением, что превратились в ритуал несмертельных
ежедневных событий: воины должны были противостоять вражеским
воинам на границах своих территорий, где они оставляли свои щиты и
шли заниматься своими повседневными делами, чтобы в конце дня
возвратиться и взять свои щиты, удовлетворенные тем, что снова
церемониально угрожают своим соседям.
С борта «Альфа Хеликса» мы на небольших лодках типа «бостонский
китобой» добирались до берегов для сбора раковин с моллюсками и
раками-отшельниками, все время следя за горками крокодилов, часто
отмечавшими кладку самки морского крокодила – одного из немногих
крупных хищников, рассматривающих человека, наряду с большими
белыми акулами и белыми медведями, своей добычей. В один из
дней, занимаясь сбором молча вблизи друг друга – поскольку видели
одну из таких горок накануне, – мы увидели вдалеке что-то, медленно
приближающееся к нам. Наконец мы разглядели большую (около 5 м)
лодку-аутригер с балансиром с семьей туземцев на борту. Это был
классический плавучий дом Индо-Тихоокеанского региона с членами
трех поколений одной семьи, от дедушки до двух детей и их собаки,
все они были покрыты татуировками вместо одежды.
Хотя мы не могли понять их язык – даже Гарри, выросший в
Голландии и способный свободно общаться по крайней мере на пяти
языках, – мы каким-то образом убедили их отправиться с нами на
корабль, где находился наш переводчик. Он также не смог общаться с
этой семьей, но на второй день Гарри подобрал ключ к их языку.
Новая Гвинея оставалась колонией Нидерландов на протяжении
веков вплоть до 1975 г., всего за несколько лет до нашего визита, и
Гарри смог найти достаточно голландцев, освоивших местный язык в
той мере, чтобы преодолеть коммуникационный барьер. Мы узнали,
что оказались первыми людьми Запада, которых семья когда-либо
видела, и что они были охотниками-собирателями, жившими так, как
человечество жило на протяжении тысячелетий.
Они рассказали нам, что проведут день на рыбалке в мангровых
зарослях, но вечерами они готовили еду и спали в некотором
отдалении от берега, чтобы избежать встречи с морскими
крокодилами. Они использовали каменные и подобранные
металлические орудия, и однажды в лунный месяц собираются
отправиться на побережье для встреч, торговли и проведения
праздника со своими родственниками. Эта семья все еще была
частью пищевой цепи, ее распорядок дня и хозяйственная
деятельность контролировались крупными хищниками. Такой опыт
помог мне понять, насколько неустойчиво наше господство на Земле,
насколько тесна наша связь с прошлым, и как же недавно сложилась
цивилизованная жизнь, которую мы сейчас воспринимаем как
должное. Каким образом гоминиды, уязвимые, физически слабые
биологические виды, находящиеся в середине пищевой цепи,
живущие во власти хищников и в суровых климатических условиях в
укромных местах обитания, стали видом, контролирующим без
конкуренции со стороны других биологических видов пищевые цепи,
контролирующие в свою очередь всю жизнь? И самое главное, что это
значит, когда используемый нами естественно-исторический объектив
описывает развитие цивилизации не как выбор или случайность, а как
эволюционную судьбу?
Сотворение людей
Те же процессы, биологически создавшие многообразие жизни на
нашей планете от микробов до слизняков, крокодилов и мангровых
деревьев, привели и к разработке технологий, имеющих решающее
значение для восхождения человека и, как мы увидим, выпутыванию
его из пищевой сети. Эти процессы отбора, действовавшие у
человека в сторону увеличения мозга и познавательной способности,
позволили не только выживать, но и процветать. Через серии
положительных обратных связей человеческие корни тянутся
от австралопитеков, приматов с большим мозгом, отказавшихся от
присущего другим обезьянам образа жизни на деревьях ради
полностью двуногого наземного существования. Кроме того, более
двух миллионов лет назад они разработали технологии обработки
каменных орудий, таких как ручные топоры и наконечники копий с
преднамеренно заостренными или зазубренными краями,
приспособленными для использования руками, лишь недавно
освобожденными от захватывания ветвей и хождения на
четвереньках[30]. Человек прямоходящий, Homo erectus, наш наиболее
важный предок, был особенно изобретательным. Он добавил к своим
навыкам укрощение огня, что оказалось одним из самых
значительных поворотных моментов в истории человечества и Земли.
Этот шаг положил начало нашему выходу из меню пищевой цепи и
организовал общение людей вокруг семейного очага, способствуя
развитию цивилизации.
Хотя точное время этого все еще не определено, совпадение
генетических и ископаемых свидетельств показывает, что люди
современного типа эволюционировали в африканской саванне от
таких видов, как Homo erectus и других[31]. Эта эволюция шла теми же
путями положительной обратной связи, кооперации и аутопоэзиса, но
если эволюция жизни включала переход физических процессов в
биологические, то появление человечества приобщило к ним
культурные процессы. Сделалось возможным их развитие и
усовершенствование во многом таким же образом, как это происходит
в экосистемах. Некоторые из известных нам сегодня самых ранних
факторов формирования человека взаимодействовали все вместе в
системе возрастающей сложности. В их числе изготовление орудий,
огонь, совместная охота и торговля, а также рекурсивные эффекты,
оказываемые этими действиями на человеческое тело и разум.
Использование орудий для охоты и добыча качественного камня были
важными исходными факторами процесса, в результате которого
наши предки стали самыми доминирующими хищниками на Земле, но
корни тянутся от биологического изменения способа передвижения
приматов. Жизнь на деревьях защищала наших прегоминидных
предков от наземных хищников (и, вероятно, объясняет наш
всеобщий страх перед змеями), но прямохождение сильно изменило
кругозор наших прародителей. С одной стороны, прямохождение
было эффективней передвижения на четвереньках – положения,
предназначенного для лазания по деревьям. Гоминиды, такие
как австралопитеки, первый человеческий вид, по-особенному
использовали тот факт, что благодаря прямохождению у них
освободились руки, и развили коммуникативные жесты и навыки
изготовления орудий. По сей день на любой многолюдной улице мы
можем видеть почти универсальное для всего человечества общение
жестами. Что же касается инструментов, то люди сначала
использовали простые булыжники или камни с острыми краями для
разбивки и добычи богатого белком костного мозга из костей,
оставленных хищниками, эффективно обучаясь при этом быть
успешными собирателями. Разделка туш павших животных была
промежуточным шагом к тому, чтобы стать отличными охотниками,
которыми они вскоре стали, поскольку начали намеренно затачивать
и зазубривать края находимых ими камней, улучшая свое оружие и,
таким образом, свои шансы добыть добычу самостоятельно.
Благодаря навыкам совместной групповой охоты при руководстве
растущего мозга, они могли полагаться не только на грубую силу,
используемую львами, медведями и крокодилами на пути к
достижению статуса высшего хищника[32].
В то же самое время становление людей охотниками изменило
физиологию человека в сильно рекурсивной петле обратной связи.
Когда люди сделались охотниками, их задние конечности
увеличились, пальцы ног укоротились, а дыхание изменилось так,
чтобы увеличить скорость бега и выносливость на больших
расстояниях. Потеря волосяного покрова и развитие потовых желез
на теле увеличили способность человеческого тела к охлаждению, в
то время как увеличение гибкости плеч, талии и рук значительно
улучшило способность человека обращаться с метательным оружием,
таким как копья. Этот набор характерных черт охотников был
дополнительной кумулятивной наградой за успешную охоту,
передавшейся потомкам с генами наших сытых и репродуктивно
успешных предков[33].

Рисунок 2.1. Изменение морфологии гоминид со временем.


Слева направо: древесные гоминиды с длинными приспособленными
для лазания по деревьям конечностями; прямоходящие обитающие
на земле гоминиды с более короткими конечностями, но с длинным
кишечником для переваривания сырой пищи; и после изобретения
кулинарии, содействующей пищеварению и увеличивающей
извлечение энергии из пищи; современные гоминиды со стройным
телосложением, большим мозгом и конечностями, приспособленными
к бегу и метанию.
Рисунок на основе общедоступных источников.

Но успешность охоты и создание орудий – теория «человек-


охотник» – в чистом виде не объясняют разделения между Homo
sapiens и их предками-приматами. У ранних гоминид были большие
челюсти и острые зубы, предназначенные для разгрызания твердых
семян и пережевывания пищи на протяжении почти всего дня, что они
должны были делать, чтобы переварить сырые овощи и мясо. Кроме
этого, у наших предков были округлые животы, где находилась
обширная пищеварительная система, необходимая для
переваривания продуктов их рациона. Становление двуногости
увеличило эффективность использования энергии гоминидами на
поверхности земли, но именно приручение огня, увеличившее
потребление энергии человеком прямоходящим, сделало возможной
когнитивную революцию, изменившую человечество и нашу
планету (Рисунок 2.1).
Освоение огня чрезвычайно важно в истории человечества, так как
оно делает возможной термическую обработку пищи, передавая
энергетические затраты на предварительное переваривание пищи
огню костра. Как убедительно предположил профессор Гарвардского
университета Ричард Рэнгем, именно приготовление пищи отделило
людей от приматов[34]. Приводя примеры из археологии, физиологии
человека, естественной истории и науки о питании, Рэнгем
утверждает, что приготовление пищи началось более двух миллионов
лет назад и что оно является настолько важным, что вместо того,
чтобы смиренно называть себя «мудрыми обезьянами», правильнее
было бы использовать название «обезьяны-повара»[35].
Приготовление пищи на огне давало ранним людям неисчислимые
преимущества по сравнению с их предками. Тепловая обработка
смягчает мясо и овощи, тем самым снижая износ зубов, и разрушает
химические связи и клеточные стенки, сохраняющие такие продукты в
целости, что резко увеличивает энергетическую ценность пищи и
облегчает ее усвояемость. Использование кулинарии
благоприятствует более мозгу, чем кишечнику, а приготовленная
пища, в свою очередь, питает и усиливает отбор по когнитивным
качествам. Кулинарная обработка также снижает заболеваемость и
смертность за счет детоксикации и обезвреживания продуктов,
имеющих структурную и химическую защиту, и за счет уничтожения
паразитов и патогенов, таких как ленточные черви и токсичные
микроорганизмы.
Даже сегодня исследования сырых пищевых диет чаще всего
показывают, что мы выработали обязательную зависимость от
приготовленной пищи и в особенности от приготовленного мяса. Как
показывают проведенные диетологами экспериментальные и
корреляционные исследования, люди, по медицинским или этическим
соображениям предпочитающие питаться исключительно сырой
пищей, могут в буквальном смысле обесплодить себя. Сырые
пищевые диеты, наподобие практикуемых для продления жизни
низкокалорийных диет, заставляют людей, сидящих на них, страдать
от симптомов хронического дефицита энергии. У фанатов сыроедения
этот синдром вызван тем, что предварительная обработка пищи
снижает метаболические издержки пищеварения. У практикующих
низкокалорийные диеты и пациентов с нервной анорексией
хронический дефицит энергии является просто результатом низкого
ее потребления. Хронический дефицит энергии приводит к тому, что
как мужчины, так и женщины теряют либидо или половое влечение, а
женщины, придерживающиеся диеты из сырой пищи, рискуют
потерять менструальный цикл и со временем стать бесплодными.
Люди эволюционировали так, чтобы потреблять приготовленную
пищу, так же как колибри эволюционировали, чтобы собирать нектар
цветов, а коровы чтобы пережевывать траву. Без этого многие
основные продукты нашего питания, от твердых клубней, таких как
картофель, до злаков наподобие пшеницы, и фруктов, таких как
плоды хлебного дерева, были бы малопригодными, а в некоторых
случаях практически непригодными к употреблению. Кулинария
изменила то, кем мы являемся, и расширила наши возможности в
мировом масштабе[36].
Готовка пищи подтолкнула человечество на пути к цивилизации и, в
конечном итоге, к господству на Земле[37]. Большее количество и
лучшее качество еды сделали возможным постоянную поддержку
нашего растущего мозга, так как мозг является безусловно самым
дорогостоящим с точки зрения энергопотребления органом
позвоночных животных. Поскольку охота требует навыков и орудий,
для выживания этой маленькой двуногой обезьяны мозг был важнее
мускулов. Охота и защита от более крупных и сильных животных
требовали воображения наряду с согласованным поведением, таким
как планирование и общение.
Изучение ископаемых останков подтверждает эту логику,
демонстрируя сильную положительную обратную связь между
доступом к насыщенному энергией приготовленному мясу,
стимулировавшему рост мозга, и технологическими инновациями,
повышавшими эффективность охоты. Таким образом Homo
sapiens отделились от своих предков-гоминид, удвоив размер мозга и
усовершенствовав свои инструменты и оружие. Ранние люди начали
обкалывать свои каменные орудия для их заострения и вскоре
заметили, что вулканические породы, прогретые внедрившейся из
земного ядра магмой, легко обкалывались и могли быть превращены
в чрезвычайно острые лезвия. Роговик, обсидиан и кремень высоко
ценились за возможность изготовить из них острые наконечники.
Кроме того, они относительно редки и, как правило, встречаются
вдоль тех же разломов тектонических плит, где теоретически
возникла сама органическая жизнь. Умение находить эти ценные
минералы стало решающим навыком для улучшения топоров и копий
ранних людей, их шил и иголок, их крючков для рыбалки и их луков и
стрел для охоты на летящих птиц [38].
Первые совместные торговые маршруты были созданы на основе
петель положительной обратной связи между совместной охотой,
увеличением размера мозга и развитием технологий, и все это
стимулировалось новыми диетами, ставшими возможными благодаря
кулинарной обработке пищи. Появились сети обмена для
удовлетворения потребности в пригодных для обработки
вулканических и кремнеземистых породах, соединявших группы
ранних людей в региональном и континентальном пространственных
масштабах. К примеру, богатые источники кремня, обсидиана и
роговика на Ближнем Востоке проложили себе путь в горные районы
современной Греции, Кипра и Италии. Гравированные кусочки охры,
одного из первых минералов, ценимых за свою окраску, были
обнаружены возле наскальных рисунков возраста 75 000 лет в
пещерах Южной Африки, таких как пещера Бломбос. Около 40 000
лет назад в знаменитой пещере Ласко во Франции, украшенной
изображениями давно вымерших плейстоценовых животных, для
создания разных цветов и оттенков использовалась местная охра и
другие минеральные пигменты. Первые шахтеры каменного века
отыскивали эти пигменты, а затем материалы и технологии
распространялись в ходе человеческого общения. Современный
химический анализ показывает, что эти первобытные торговые сети
простирались на тысячи километров от своих источников, действуя
посредством медленного проникновения через ближайших соседей, а
не через прямые связи с дальними торговыми партнерами [39].
Более десяти лет назад я воочию ознакомился с масштабами этих
торговых путей, когда проводил полевые экологические исследования
на побережье в провинции Чубут в Патагонии. Я работал на
потрясающем месте на отдаленном скалистом мысе с группой
аргентинских студентов из Университета Центральной Патагонии. Над
покрытой грядками мидий береговой линией, где мы работали,
находилась одна из крупнейших в мире колоний магеллановых
пингвинов: сотни пингвинов охраняли свои норы в песке,
удерживаемом корнями растений, защищавших их также от
патагонских ветров. Колония пингвинов поддерживала большой
воспроизводственный резерват морских львов на прибрежном
острове, расположенном всего в ста метрах. Зимой, когда пингвины
покидали колонию для шестимесячной миграции за рыбой и морские
львы следовали за ними, покинутое побережье выглядело как
гигантский термитник. Этой связи пингвинов с морскими львами, по-
видимому, много тысячелетий, судя по почти окаменелым костям,
обнаруженным нами при исследовании колонии пингвинов зимой,
когда их норы выглядели подземными городами-призраками.
Проработав на этом месте в течение нескольких лет, я как-то спросил
Пабло, аргентинского аспиранта и мастера на все руки, бывшего
одновременно скульптором, естествоиспытателем и гаучо, есть ли
какие-либо свидетельства древней охотничьей деятельности в этом
районе. «Конечно», – ответил Пабло, и отвел меня на побережье за
пляжем, чтобы показать серию неглубоких пещер с видом на
панораму береговой линии. Недавно прошел сильный дождь – редкое
явление в патагонской пустыне, – что увеличило наши шансы найти
артефакты среди песка и гальки вне пещер. И действительно, после
часа поисков мы обнаружили полдюжины умело обколотых
обсидиановых наконечников стрел, два кремневых инструмента для
разделки и очистки и фрагменты разбитых лавовых шариков
от боласов (округлые камни, привязанные к концам кожаных ремней,
используемых южноамериканцами для охоты на бегущую добычу,
такую как ламы и Дарвиновы нанду, крупные страусоподобные
нелетающие птицы).
И хотя я провел годы в работах на побережье в этом месте, мое
видение полностью изменилось с этим открытием. Большая колония
пингвинов находилась там тысячи лет, поддерживая местных
падальщиков и хищников, таких как южнополярные поморники,
доминиканские чайки и морские львы, обитающие неподалеку от
берега. Это создавало идеальное место для стоянки охотников-
собирателей в летние месяцы: нелетающие пингвины были зажаты
между хищными птицами и морскими львами, благодаря чему их
было легко поймать. И по сей день вы можете легко прогуляться по
этой обитаемой колонии. На фоне продуваемой ветрами песчаной
пустыни шары из вулканического стекла, боласы, были такими же
посторонними предметами, как и пластиковые бутылки: ближайший
вулканический источник этих поделочных камней, доставленный туда
древними охотниками не менее тысячи лет назад, находится в
чилийских Андах на тихоокеанском побережье Южной Америки, на
расстоянии более 650 километров.
Таким образом, поддерживаемые огнем и кулинарией Homo
sapiens прошли через «когнитивную революцию», датируемую по
меньшей мере возрастом 100 000 лет и давшую в результате этому
биологическому виду беспрецедентные познавательные способности.
Совместная групповая охота, технологии и торговля – иными
словами, получение и распространение информации – были
движущими силами и первыми последствиями увеличившегося в
размере мозга. Но легко усваиваемая и обеззараженная пища также
освобождала людей от необходимости тратить свои дни на
пережевывание сырой пищи в легкоусвояемую кашицу. Это, в свою
очередь, означало, что в повседневную жизнь человека добавился
еще один новый компонент: свободное время. Люди начали
использовать свои познавательные способности не только для
удовлетворения насущных биологических потребностей, они стали
создавать украшения из ракушек, резные орнаменты и наскальные
рисунки. Основой этих первых веяний культуры был очаг, центр
инноваций и цивилизации каменного века. Из искры огня началось
движение ранних людей по пути, построенному из петель
положительной обратной связи, к интеллектуальному, культурному и
говорящему животному, каким мы являемся сегодня[40].

Учимся говорить
Наряду с владением огнем язык является одним из важнейших
атрибутов, отличающих людей от всех других живых организмов.
Язык кардинально расширил нашу способность общаться,
обеспечивая сотрудничество, необходимое для человеческой
социальной структуры, творчества и мифологии. Понимание
эволюции языка часто считалось самой трудной проблемой в науке о
раннем развитии человека, так как язык не оставляет окаменелых
останков. Более того, в XIX веке европейские научные общества
запретили изучение происхождения языка, чтобы ограничить
распространение еретических мыслей вокруг проблемы, считавшейся
неразрешимой. Размышления о происхождении языка угрожали
нашему мифологическому «культурному клею». Но сегодня считается,
что язык является одной из основных движущих сил в эволюции
нашего биологического вида и развитии цивилизации, поскольку он
облегчает сотрудничество. Язык изменил правила игры, усилив нашу
способность к общению. Изначально, когда мы были включены в
пищевую цепь, речь была закреплена естественным отбором как
способ улучшения общения в ходе групповой охоты и защиты. В
конечном итоге язык ускорил рекурсивные положительные
эволюционные обратные связи, затрагивающие размер мозга и
познавательные способности. Результатом стали цивилизация,
культурная дифференциация и даже духовность и ядерная физика.
Современные филогенетические методы обеспечили лучшее
понимание развития человеческого языка. Эти статистические
методы были первоначально разработаны для изучения и
количественной оценки значимости закономерностей в
последовательности генов в ходе усилий по выяснению причин
возникновения проблем со здоровьем человека. Огромный размер
последовательностей генов делает эту проблему весьма сложной.
Если бактериальные геномы могут иметь длину менее двух
миллионов пар оснований нуклеиновых кислот, то человеческий
геном имеет длину более трех миллиардов пар оснований. Работа с
такими массивами данных привела к развитию компьютерных
технологий, называемых в совокупности вычислительной биологией.
Такие методы также идеально подходят для изучения языков. С их
помощью было показано, что современные языки развивались в
Плодородном полумесяце вместе с сельскохозяйственными
технологиями (подробнее об этом в Главе 3). Хотя эти
филогенетические инструменты и помогли решить ряд
мелкомасштабных вопросов о том, где и когда произошла культурная
эволюция человека, но то, как и когда впервые возник язык, это
намного более трудноразрешимые вопросы[41].
Неясно, обладали ли наши ближайшие человеческие родственники,
укротившие огонь и использовавшие инструменты, базовой речью.
Язык, способный координировать групповое поведение, мог
дать Homo sapiens конкурентное преимущество перед нашими более
крупными и сильными человеческими родственниками. Вне
зависимости от этого, модели миграции, о которых более подробно
говорится ниже, позволяют предположить, что люди мигрировали из
Африки уже обладая базовым устным общением около 200 000–300
000 лет назад, а возникновение полноценных языков датируется
возрастом от 70 000 до 100 000 лет назад[42].
Многие теории происхождения языка включают анализ необходимых
для разговора физических механизмов, генетической
предрасположенности к изучению языка и давления отбора на
развитие языка. Использование инструментов могло снизить
использование рук в общении жестами и оказать давление в сторону
развития речи для общения. Более того, подъязычная кость,
поддерживающая и контролирующая основание языка и необходимая
для речи, обнаружена только у наших ближайших
родственников, Homo heidelbergensis и Homo neanderthalensis. Это
позволяет предположить, что только эти иные виды человека были
морфологически способны говорить. Более того, обнаружение в
Испании неповрежденных подъязычных костей возрастом старше 500
000 лет позволяет предположить, что разговорный язык может быть
намного старше, чем считалось ранее (хотя эти кости могли
использоваться только лишь для производства звуков, а не речи, так
как мозг людей в то время был все еще маленьким). Прямая осанка,
физические способности к речи и человеческие конкуренты с
огромными когнитивными способностями, возможно, действовали
синергически, как избирательное давление отбора в направлении
развития речи для облегчения общения и социальной организации.
Эти навыки были необходимы ранним Homo sapiens, чтобы
конкурировать с человеческими соперниками и пережить их [43].
Пока доступны для исследований лишь слабо изученные гены речи.
Например, исследование английской семьи с наследственным
расстройством речи выявило ген речи FOXP2. Этот «языковой ген»
FOXP2, как было показано, играет определенную роль в овладении
грамматикой и синтаксисом, развитии моторных речевых навыков и
помогает клеткам мозга формировать новые языковые связи. Эти
гены, как было выявлено в сравнительных исследованиях, являются
частью генных семейств, ответственных за интеграцию
морфологических, когнитивных и культурных аспектов речи [44].
Отслеживание развития человеческих языков является особенно
неприятной проблемой, учитывая, что люди часто изменяют
использование знакомых слов и часто изобретают новые.
В Оксфордском словаре английского языка, например, каждый год
добавляется от 800 до 1000 слов. Но самые употребительные слова
более консервативны, и анализ этих повседневных слов показал, что
быстрые изменения языка наиболее тесно связаны с культурными
событиями, такими, как миграция. Мы можем выдвигать гипотезы о
путях миграции людей по разделениям языков на основные языковые
группы, основываясь на анализе родственных и гомологичных слов,
происходящих от общих исконных корней. Хотя ученые еще не
разработали убедительного полного описания происхождения языка,
отслеживание родственных связей и общих корней в обратном
направлении привело к поистине замечательному открытию:
современные языки развивались в Плодородном полумесяце,
области, соединяющей континенты Африки, Европы и Азии, а затем
распространялись и расходились по Анатолийскому полуострову
(Малая Азия) вместе с сельскохозяйственными технологиями. Иными
словами, результаты нашего анализа лингвистической эволюции
соответствуют нашим подкрепленным археологией теориям
относительно основных путей миграции людей[45].

Заселение планеты
Миграция Homo sapiens из Африки началась более 200 000 лет
назад (Рисунок 2.2). Большой мозг этих ранних людей способствовал
как созданию меховой одежды для защиты от холода, так и более
совершенных охотничьих технологий и согласованных охотничьих
стратегий, что, в свою очередь, позволило им распространиться по
саванне, продолжающейся в Малую Азию.

Рисунок 2.2. Миграция людей из Африки. Ученые считают, что после


первоначальной миграции из Африки в Плодородный полумесяц язык
развивался и распространялся вместе с сельскохозяйственными
технологиями в другие районы по торговым путям. Оригинальный
рисунок на основе общедоступных источников.
Мы узнаем о развитии одежды по истории человеческих вшей, для
которых потеря волос на теле человека и появление одежды
отмечают важные перекрестки их эволюционных путей. Сегодняшние
головные и лобковые вши это разные виды, но они произошли от
общего предка, процветавшего в волосах на теле человека.
Филогенетический анализ ДНК человеческих вшей показывает, что,
исходя из этого генетического расхождения между видами головных и
лобковых вшей, наши предки-гоминиды потеряли волосы на теле 1,2
миллиона лет назад. (Потеря волос на теле в жаркой африканской
саванне была преимуществом для людей, бегающих на большие
расстояния для поимки крупной истощенной добычи, так как это
способствовало охлаждению тела за счет испарения.) Затем,
примерно тогда, когда люди переместились в более прохладную
среду (примерно 170 000 лет назад), для сохранения тепла тела была
изобретена одежда. Об этом мы можем судить по расхождению ДНК
между головными и платяными вшами, последние зависят от одежды
как субстрата для яйцекладки. Одежда позволяла ранним людям
успешно мигрировать из Африки на север, на более прохладный
Анатолийский полуостров, соединяющий Европу с Азией. Там, на
основании появления и датировки ископаемых костяных игл, они
примерно 40000 лет назад разработали шитую одежду. Таким
образом, наш вид достиг Азии уже 100 000 лет назад, Европы 40000 и
Сибири 25000 лет назад. Америки люди достигли примерно 12000–
15000 лет назад, чему способствовал существовавший тогда
сухопутный переход в Беринговом море. Затем они двигались за
морскими выдрами, тюленями и другими съедобными дарами моря,
населявшими «водорослевые пастбища» вдоль побережья Северной
и Южной Америки. Легкость передвижения, включавшего
использование примитивных плотов, а также обилие пищевых
ресурсов и мест, где можно было укрыться, ускорили миграцию людей
вдоль морских береговых линий и речных долин [46].
В недавних исследованиях корректируются указанные даты и
пересматриваются некоторые из гипотез. Результаты анализа генома,
например, позволяют предполагать, что азиатские или полинезийские
народы достигли Америки вероятно намного раньше, чем это было бы
возможно по сухопутному переходу в Беринговом море, а недавние
ископаемые находки в Китае указывают на то, что современные люди
прибыли туда на 100 000 лет раньше, чем принято в существующих
моделях. Мы совершенствуем наше нынешнее представление о
распространении людей по всему земному шару после их выхода за
пределы Африки. Так, антрополог-любитель Тур Хейердал
предположил, что коренные американцы путешествовали через Тихий
океан. Так и мы совершенствуем и даже полностью переосмысливаем
наши взгляды на отношения, имевшиеся у древних людей и предков
человека друг с другом[47].
В Европе и Евразии ранние люди пересекались во времени и в
пространстве с неандертальцами, которые были крупнее, сильнее и
лучше приспособлены к холоду, чем Homo sapiens. В конце концов,
неандертальцы вымерли примерно 40 000 лет назад после
продолжительного контакта с Homo sapiens, и хотя неясно, сколь
тесно взаимодействовали Homo sapiens с неандертальцами, они
определенно сосуществовали. Например, очевиден интербридинг,
смешивание, ввиду наличия неандертальских признаков у
большинства современных людей. Более того, ископаемые и
генетические данные свидетельствуют о том, что Homo sapiens во
время своего восхождения к глобальному господству сосуществовали
и с рядом других человеческих видов, рас или культур, бывших
наземными двуногими охотниками-собирателями и также
использовавших инструменты. Эти находки кардинально меняют
давно устоявшееся политкорректное повествование о медленной
линейной эволюции людей, согласно которому Homo sapiens просто
поднялся на вершину пирамиды предыдущих видов человека. Более
реалистичным, вероятно, будет представить, что ранние
человеческие виды пересекались во времени и пространстве, в
сотрудничестве и конкуренции, и Homo sapiens оказался
единственным выжившим видом. Так как же получилось, что прошли
отсев и остались на поле только мы[48]?
Сравнительные исследования современной и предковой ДНК
человека показали, что Homo sapiens могли заразить людей других
видов, с которыми они сталкивались при миграции из Африки,
новыми, опасными тропическими болезнями. Одновременно
предыдущие контакты с такими заболеваниями могли сделать
современных людей относительно устойчивыми к менее агрессивным
болезням, с которыми они затем сталкивались в умеренном климате
по всему миру. Более того, история вновь и вновь доказывает, что
люди недружелюбно относятся к незнакомцам. Возможно, что к
исчезновению других видов Homo привели стремление к
доминированию и агрессивность Homo sapiens. Стивен Пинкер на
основе имеющихся данных об ископаемых останках утверждал, что у
ранних людей было чрезвычайно жестокое, убийственное прошлое,
смягчавшееся благодаря развитию культурного умиротворения,
цивилизации и сотрудничества[49]. К этой идее мы вернемся в Главе
4[50].
Акцент на соперничество между этими разными видами людей
согласуется с эволюционной теорией даже в рамках продвигаемого
мною принципа сотрудничества. Экологическая и эволюционная
теория предсказывает, что конкуренция между видами с
пересекающимися нуждами и потребностями является более жесткой,
чем конкуренция между видами с расходящимися потребностями, и
может быть разбита на два типа: прямая
конкуренция (интерференция) и косвенная (эксплуатация). При
прямой конкуренции между конкурирующими видами в биоценозе
складываются антагонистические отношения, виды борются за
ограниченные ресурсы, и более сильные виды вытесняют более
слабые из них силой. В случае косвенной конкуренции один из видов
использует ресурсы эффективнее другого, при этом скорость роста,
размножения или выживаемость другого вида снижается. При
распространении Homo sapiens по всей Земле, вероятно, были
задействованы оба этих вида конкуренции. Если мы рассмотрим
более близкую к нам историю, например, освоение европейцами
Северной и Южной Америки или островов Тихого океана, то
распространение болезней, эксплуатация ресурсов и прямые
конфликты (в форме войн и геноцида) были определяющими
факторами перехода одних групп людей под власть других.
Подразумеваемое здесь насилие не должно шокировать: эгоистичные
гены быстро перерастают в группы руководимых ими враждующих,
геноцидных и порабощающих культурных объединений. Позже мы
рассмотрим длинный, настораживающе последовательный послужной
список использования человечеством конфликтов и разрушений для
нанесения вреда другим людям[51].
Поскольку люди совершали свой колонизирующий марш по всему
земному шару, им пришлось столкнуться с драматическими
изменениями климата. В частности, имели место два максимума
оледенения – периодов, когда мощные толщи льда покрывали
обширные пространства суши. Это приводило к похолоданию климата
и понижению уровня моря более, чем на сто метров, что означает, что
ранние поселения людей вдоль морских побережий скрыты теперь
под водой и похоронены в отложениях на континентальном шельфе.
Эти события не только сформировали географию в известном нам
сегодня виде (например, наносы песка создали полуостров Кейп-Код,
оставив позади большие водные пространства Лонг-Айленд-Саунда и
Великих озер), но также бросили серьезный вызов населению,
особенно в умеренных и бореальных широтах. Первый ледниковый
максимум совпал с успешным передвижением людей из Африки 70
000 лет назад, а второй существовал всего 12 000–25 000 лет назад.
Эти ледниковые периоды не только обнажали мосты между
континентами и ныне отделенными от них островами, но являлись
мощными событиями естественного отбора. Недавнее параллельное
исследование закономерностей образцов ископаемой ДНК человека и
климатических вариаций показало, что экстремальные климатические
условия сыграли главную роль в формировании популяций и генетики
человека, одновременно прямо или косвенно влияя на выживание
конкурентов человека и хищников. Но, несмотря на эту борьбу – в
какой-то момент плотность людей на Земле составляла в среднем
всего около одного человека на квадратную милю, – люди заполнили
нашу планету, изменив жизнь животных, с которыми они сталкивались
на своем пути. Там, где обосновались люди, развивались новые
отношения с разделявшими с ними пространство животными, – в
лучшую или в худшую стороны [52].
Партнеры и жертвы
Мы уже обсуждали, что составляющие наши тела клетки
представляют собой высокоразвитое мутуалистическое партнерство
бывших независимых микроорганизмов, и что мы остаемся буквально
и метафорически сосудами сторонней микробной войны и
сотрудничества. Наши отношения с макроорганизмами – животными и
растениями, – с которыми мы имеем дело, также являются сложными
и часто запутанными, начиная от пассивного комменсализма, когда не
наблюдается заметного воздействия их на нас или нас на них, до
обязательного взаимного мутуализма, когда мы столь же зависимы от
другого вида, как и он от нас. Но чаще всего эти партнерства
оказываются где-то между этими двумя крайностями. Абсолютно
нейтральные ассоциации (комменсализмы) в действительности
редки, поскольку тщательный анализ обычно выявляет некоторые
издержки или выгоды одной из сторон, хотя и небольшие. В любой
ассоциации эти издержки и выгоды делают паразитизм и мутуализм
более распространенными определениями.
Классическая история человеческого мутуализма началась еще 30
000–36 000 лет назад, хотя и не была успешной вплоть до 11 000–16
000 лет назад, когда произошло одомашнивание собак (или, как
говорят у меня дома, приручение людей собаками). Приручение
собак, вероятно, началось пассивно, с отношений комменсализма
между неагрессивными членами волчьих стай и палеолитическими
охотничьими группами. Высказывалось также предположение о том,
что ранние люди, возможно, активно способствовали их
одомашниванию, выращивая брошенных волчат. Одомашниванию
волков вероятно способствовали как пассивные, так и активные
процессы. Волки могли получать выгоду, потребляя остатки добычи
ранних охотников, при этом способствовать поимке добычи на охоте,
обеспечивать защиту мест разделки туш от конкурирующих хищников
и действовать как сторожа стоянок, предупреждая людей об
опасности. Постепенно люди начали подкармливать менее
агрессивных волков, что вначале привело к мутуализму, а затем и к
первому известному случаю одомашнивания (обязательный
мутуализм). С этого момента началась совместная эволюция людей и
собак (произошедших от ныне вымершего предка серого волка) [53].
Как только отношения переросли во взаимозависимость, тандем
верного стайного животного с острыми обонянием и зрением, и
обладающего изобретательностью и инструментальными
технологиями человека, обеспечивали успешную защиту и
добычливую охоту на более крупную и опасную добычу, такую, как
мамонты, медведи и крупные кошки. Выдвигалось предположение о
том, что одомашненные собаки охотились вместе с людьми, когда те
завоевывали новые континенты, формируя межвидовое партнерство,
позволяющее вместе достичь гораздо большего, чем любой из этих
видов мог бы достичь сам по себе. Утверждалось даже, что симбиоз
или сотрудничество людей и собак привели к исчезновению
неандертальцев, когда этот смертоносный тандем вторгся в Европу, и
к исчезновению крупных млекопитающих травоядных животных и
опасных хищников, когда люди и их собаки пересекали Северную и
Южную Америку[54].
Недавние исследования в области одомашнивания животных
показали, что одомашнивание привело к сохранению и отбору
ювенильных признаков у одомашненных видов, это явление
называется неотенией. Сорок лет назад русский генетик Дмитрий
Константинович Беляев провел важное исследование неотении, когда
он начал одомашнивать лисиц, отбирая их по послушности. Это
привело к выведению взрослых лис, похожих на щенков и
отличающихся по темпераменту, поведению и морфологии от своих
диких предков. У них были сохранены ювенильные черты, такие, как
подчинение и покладистый нрав. Неотения – это обычное
взаимодействие эволюции и развития организма. Человеческие
младенцы в период внутриутробного развития безволосые и
рождаются с головами и мозгом, пропорционально более крупными,
чем у взрослых. Вследствие неотении эти признаки, присутствующие
у неполовозрелых индивидов, избирательно сохраняются, что
является причиной наличия большого мозга и отсутствия волос на
теле взрослых людей[55].
Таким образом, благодаря этому новому мутуалистическому
партнерству и своему творческому мышлению, направленному на
освоение более холодных широт и адаптацию к новым местам
обитания, люди смогли быстро перемещаться на новые континенты и
острова. Люди стали свободнее от ограничений биологического и
физического характера, и к 10 000 г. до н. э. вторглись на все
континенты, кроме Антарктиды, вместе с нашими собаками, нашими
паразитами и нашими микробами. Это привело к одному из самых
радикальных первоначальных последствий глобального расселения
человека: столкновению с крупными животными, не имевшими опыта
общения с людьми.
Последствия нашего мутуализма с собаками были драматичны. Если
микробные мутуализмы привели к образованию ядросодержащих
клеток и многоклеточных растений и животных, то наш мутуализм с
собаками, как полагают, привел к исчезновению
большинства мегафауны (крупных животных) на новоосвоенных
землях. Эти крупные животные часто не испытывали страха перед
человеком, так как не знали людей и не имели опыта общения с ними,
в отличие от крупных животных Африки. В Африке люди и собаки
коэволюционировали параллельно с крупными хищниками и их
добычей, поэтому при приближении людей крупные африканские
животные проявляли осторожность. Служившие добычей людей
крупные медленно размножавшиеся животные на вновь захваченных
сухопутных территориях не имели такого преимущества. Считается,
что отсутствие знакомства с человеком сыграло важную роль в
исчезновении многих видов таких животных. Для наивной мегафауны
наши предки были просто маленькими, тощими обезьянами, которых
не стоит бояться. Это недопонимание сделало их чрезвычайно
уязвимыми для изобретательных стратегий групповой охоты на них
людей, распространявшихся по всему земному шару. Участие людей
в таких масштабных событиях вымирания усугублялось
одновременно происходящими изменениями климата. Хотя
вымирание крупных млекопитающих в плейстоцене в Северной
Америке, например, было вызвано комбинацией вторжения людей,
изменениями климата и воздействия метеоритов, исследования
конкретных ситуаций во всем мире по сию пору демонстрируют
невероятное разрушительное действие людей на вновь встречаемую
мегафауну. В результате сегодня мы можем наблюдать
поразительную картину: на большинстве сухопутных массивов мало
видов крупных животных, но на африканском континенте, где крупные
животные развивались вместе с людьми, они продолжают
процветать[56].
К примеру, когда во время ледникового периода люди на
примитивных плотах, перебираясь с острова на остров, достигли
Австралии, они обнаружили там двухметровых кенгуру, пасущихся
травоядных животных размером с самосвал, нелетающих птиц в два с
половиной метра ростом и хищников высшего порядка, которых люди
могли легко убить. За несколько тысяч лет 94 % видов крупных
животных в Австралии вымерли[57]. Недостаток знакомства с людьми
наряду с человеческими тактиками групповой охоты, инструментами и
даже использованием огня людьми для расчистки мест обитания и
изгнания животных из укрытия привели к быстрому уничтожению
мегафауны, как это произошло в Северной Америке, где 73 %
крупных млекопитающих вымерли в течение нескольких тысячелетий
после встречи с людьми. Опять же, хотя быстрые изменения климата
ледникового периода несомненно сыграли свою роль, деятельность
человека нельзя отбрасывать в сторону. Например, в Северной
Америке существует множество мест массового убийства животных,
относящихся к этому периоду, где мы можем видеть, что охотники
просто загоняли большие стада своих жертв на высокие скалы, откуда
они срывались и погибали.
В более близкие к нам времена колонизация океанических островов
вновь привела людей к контакту с уникальными крупными животными,
в частности нелетающими птицами, вскоре вымершими (Рисунок 2.3).
На тропических островах Тихого океана большинство наземных птиц
и гнездящихся там видов морских птиц были обречены на вымирание
охотящимися на них людьми или завезенными людьми на эти острова
крысами. Считается, что потеря видов тропических островных птиц
превышает 2000 видов и составляет 20 % от глобального сокращения
числа видов птиц. На Мадагаскар люди прибыли 2000 лет назад, что
привело к исчезновению некоторых поистине впечатляющих
животных. Это, по меньшей мере, восемь видов гигантских
нелетающих птиц-слонов[58], семнадцать видов обезьяноподобных
лемуров, гигантская черепаха, крокодил, три вида бегемотов,
гигантский хищный кот и гигантский венценосный орел. Вследствие
небольших площадей и малочисленности популяций, низкого уровня
иммиграции животных и отсутствия каких-либо хищников
биологические виды на океанических островах особенно подвержены
вымиранию при прибытии туда людей[59].

Рисунок 2.3. Животные, вымершие с первой волной миграции людей


из Африки, включают додо (Raphus cucullatus), нелетающую птицу,
эндемичную для острова Маврикий к востоку от Мадагаскара, и
шерстистого мамонта (Mammuthus primigenius), на которого люди
охотились вплоть до его вымирания 4000-10 000 лет назад.
Оригинальный рисунок на основе данных из общедоступных
источников.

К началу сельскохозяйственной эры вид Homo sapiens уже повлиял на


Землю больше, чем любой из существовавших ранее биологических
видов. Эта первая всемирная волна разрушения прокатилась
благодаря особенно мощной комбинации напора безжалостных
эгоистичных генов и использования преимуществ взаимодействия
совместно эволюционировавших взаимозависимых партнеров,
значительно усиливавших их индивидуальный и групповой эгоизм.
Менее чем за 100 000 лет наш биологический вид не только
уничтожил все конкурировавшие с ним виды человека, но и стал
самым агрессивным и разрушительным инвазивным видом на Земле.
Обладавшие инструментами, торговлей, языком и огнем и имея
рядом собак, люди становятся хищниками высшего порядка,
способными передвигаться по собственному желанию и
изобретательно побеждать во множестве битв. Человечество
развивалось и становилось все более сложным вследствие лежащих
в основе его жизни аутопоэтических процессов, посредством которых
каждое изменение будет менять что-то еще, а это, в свою очередь,
еще что-то другое. Ранняя история нашего вида – это притча о силе
сотрудничества в среде обитания, такой, как наше партнерство с
собаками, и о разрушительности конкуренции, как истребление иных
видов человека. Это также напоминание о том, что значит
быть частью экосистемы, и расти и развиваться вместе с ее
участниками. Вымирание крупных млекопитающих по всему земному
шару, включая сегодняшние угрозы остающейся мегафауне Африки,
ярко демонстрирует мощь и важность кооперативной
взаимозависимой жизни и то, как введение в систему новых
элементов способно полностью ее разрушить.
Тем не менее, сколь бы доминирующими ни были люди, они
продолжали оставаться в ловушке пищевой цепи. Они все еще могли
рассчитывать лишь на то, что могли добыть на охоте или найти. Это,
однако, должно было измениться благодаря дальнейшей коэволюции
и сотрудничеству. Более того, это следующее изменение вызовет
второй глобальный сейсмический сдвиг в жизни на Земле, поскольку
палеолитические люди развили взаимную зависимость от небольшой
группы растений и животных, присоединившихся к нам в ходе
завоевания земного шара посредством мощных кооперативных
зависимостей.

Глава 3
Укрощение природы
Обследование побережья, откапывание моллюсков, наблюдение за
птицами и выслеживание животных – все это обнажает
умиротворяющую связь с периодом нашего долгого ученичества на
Земле. Знания о своей среде обитания были жизненно важны для
выживания наших предков, охотников-собирателей. Мы имеем
похожие, хотя и не столь глубокие родовые связи с работой на земле
и заботами о нашем урожае. Мы украшаем свои дома цветами,
озеленяем наши дворы и получаем удовольствие от ухода за садом.
Эти действия подсознательно связывают нас с нашим эволюционным
растениеводческим прошлым. Я испытываю смущающее меня
первобытное желание искоренить особенно распространенные
сорняки, угрожающие моему приусадебному участку, хотя я и не
против их процветания на общественных парковках. Мы даже
отмечаем щедрость Земли сезонными праздниками, уже утратившими
свое первоначальное значение. Культурно и генетически мы
заглядываем в наше прошлое, вылепившее нас такими, какие мы
есть, и откуда мы пришли к нашему господству на Земле.
Одомашнивание относительно небольшого, избранного числа
растений и животных, на которых мы полагаемся и которые
полагаются на нас в своем выживании, является коэволюционным
мутуализмом. Этот симбиогенетический процесс столь же четко
сформирован взаимными выгодами, как и коэволюционная
взаимозависимость между цветами растений и насекомыми-
опылителями. Эволюция взаимозависимости между цветами и
насекомыми-опылителями привела к взрыву разнообразия цветковых
растений и их опылителей. Аналогично одомашнивание человеком
небольшой, отобранной группы растений и животных привело к тому,
что эти виды стали одними из самых распространенных на Земле,
поскольку люди стали доминировать на планете.
Сельскохозяйственные революции были одними из самых
разительных поворотных моментов в истории человечества и Земли,
сопоставимых с освоением огня и изобретением кулинарии,
изменившими наш мозг и приведшими к глобальному доминированию
нашего биологического вида. Эти революции – во множественном
числе, поскольку развитие сельского хозяйства происходило
независимо, по крайней мере, полдюжины раз по всему миру – были
вдохновлены и обусловлены естественно-историческими
партнерскими отношениями между системами и организмами,
приведшими человека на первое место. Прежде чем сельское
хозяйство и сопутствующий ему оседлый жизненный уклад стали
образом жизни, люди все еще находились под контролем среды
обитания. Климат, добыча продовольствия и хищники все еще
определяли ответные действия людей, и мы были включены в
пищевую сеть как кочевые охотники-собиратели.
Чтобы проследить переход между этими образами жизни, требуется
тонкое понимание условий существования охотника-собирателя, в
частности, мутуализмов и обратных связей, уже возникавших и
развивавшихся в досельскохозяйственную эпоху существования
человечества. Начиная от методов управления земельными
ресурсами, выработанных в результате проживания в
низкопродуктивных регионах, до одомашнивания пасущихся животных
и дающих зерно трав, и до коэволюции растений, животных и наших
пищеварительных систем, сельское хозяйство стало конечным
результатом сети преимущественно непреднамеренных или
случайных отношений сотрудничества. Когда люди полностью
осознали эти механизмы и мутуализмы, они смогли взять бразды
правления сельским хозяйством и одомашниванием в свои руки и
получить контроль над своей средой обитания.
Сельскохозяйственные революции привели к тому, что люди
размножились как никогда ранее в густонаселенных районах, что
изменило почву, растительный и животный мир и даже атмосферу
всей нашей планеты. Это развитие имело столько же отрицательных
последствий, сколько и положительных. Освобождение от
ограничений и структур пищевой цепи и естественной среды обитания
смогло дать нам контроль над планетой, но оно также направило нас
на опасный путь, угрожающий провозглашаемой нами цивилизации.

От стоянок охотников к управлению земельными


угодьями
До того, как появились фермы, существовали стоянки охотников.
Поскольку наши предки охотники-собиратели позднего каменного века
зависели от естественных приливов и отливов сезонных циклов роста
растений и миграций животных, они создавали сезонные стоянки для
ловли рыбы, охоты и сбора урожая растений. В некоторых
«фамильных» пещерах, например, люди жили на протяжении более
двух миллионов лет, предшествовавших появлению Homo sapiens.
Пещеры были естественными местами краткосрочного проживания
древних людей, но они также строили покрытые соломой или
тростником убежища из камня, высушенных на солнце глиняных
кирпичей, стволов деревьев либо костей давно вымерших мамонтов.
В то же самое время вдоль богатых продовольствием районов, как то
западное побережье Северной и Южной Америки, северное
побережье Африки и речные долины Европы и Китая, возникали
досельскохозяйственные протогорода. Это были уникальные жилые
сооружения, особенно потому, что наиболее высокопродуктивные
среды обитания не были пригодны для обитания ранних людей из-за
густых, опасных лесов, населенных крупными хищниками. До
разработки людьми технологий одомашнивания
сельскохозяйственных культур и усовершенствованных инструментов,
необходимых для расчистки лесов в целях ведения сельского
хозяйства, в продуктивных ландшафтах преобладали опасные для
человека леса[60].
Эта неспособность жить в наиболее желанных и богатых пищей
местах обитания отражает общее правило экспериментальной
экологии относительно составления сообществ. Формально это
называется «принципом конкурентного исключения», согласно
которому два вида организмов с одинаковой экологической нишей или
потребностями не могут сосуществовать. То есть наиболее
доминирующие хищники и конкуренты монополизируют лучшие места
обитания для роста и размножения, вытесняя подчиненные виды в
менее благоприятные места. Это давление изначально принуждало
людей селиться на низкопродуктивных территориях саванн и вдоль
берегов рек, подобно тому, как густые мангровые леса в Новой
Гвинее принуждали встреченную мною во время моей
исследовательской экспедиции 1970-х гг. семью проводить свои ночи
в море в целях безопасности. Люди придерживались саванн и речных
берегов, точно так же, как обезьяны придерживаются крон деревьев
вследствие естественных правил составления экологических
сообществ, сложившихся в течение тысячелетий естественного
отбора и ставших понятными в последние несколько десятилетий в
ходе контролируемых полевых экспериментов[61].
Эти районы с низкой продуктивностью служили убежищем не только
людям, но и другим организмам, таким как быстрорастущие сорняки и
пассивные пасущиеся травоядные животные, по тем же причинам и
правилам принужденные жить в таких средах обитания. Травы и
пассивные травоядные животные, разделявшие такие среды
обитания, были идеальными партнерами для формирования
зависимостей и мутуализмов. Такое простое естественное
сообщество не привело к одомашниванию, но оптимальные
действующие лица оказались в нужном месте и в нужное время для
коэволюции, одомашнивания и развития цивилизации. Как мы увидим
в дальнейшем, одомашнивание и сельское хозяйство были
результатом сотрудничества, а не дерзновенной изобретательности и
творчества.
До того, как одомашнивание включило в себя другие организмы
помимо собак, люди уже стали управлять населяемыми ими
ландшафтами в целях повышения урожайности. Чаще всего и
интенсивнее это происходило вблизи сезонных убежищ, где
поколение за поколением сообщества охотников-собирателей
накапливали богатые знания о местных растениях и животных [62]. Они
выборочно собирали урожай и ухаживали за растениями с
желаемыми характеристиками, такими как крупные семенные головки,
и отсеивали растения с мелкими чахлыми плодами. Они также
удаляли из сообществ своих любимых растений нежелательные виды
и больные экземпляры. Ухаживая, собирая и обрабатывая
предпочтительные растения, они непреднамеренно становились
агентами их расселения, распространяя семена этих растений в
сезонных лагерях охотников-собирателей, на свалках, в отхожих
местах, возле очагов и вдоль маршрутов своего передвижения. Эти
навыки и незапланированные ассоциации методом проб и ошибок
были усовершенствованы и поставлены на службу человеку. Так со
временем ранние люди стали квалифицированными растениеводами.
На практике они узнали то, что немецкий монах Грегор Мендель
позже в XIX веке докажет в своей работе по генетическим изменениям
гороха: когда определенному признаку уделяется внимание и он
поощряется, естественный отбор вознаградит будущие поколения
растения тем же признаком. Подобно пчелам и колибри, выбирающим
цветы с лучшим нектаром, ранние люди стали агентами
естественного отбора – так же, как и вы, когда удаляете плохо
растущие или зараженные вредителями растения из своего сада.
Другой распространенной и важной досельскохозяйственной
практикой землеустройства было выжигание опушек леса.
Выжженные леса давали ранним людям немедленный запас
приготовленных семян, овощей и даже приготовленных животных,
укрывавшихся в подлеске – палеолитический эквивалент покупки
фастфуда. Контролируемое выжигание также поддерживало
продуктивные, менее опасные ландшафты с преобладанием трав и
кустарников. Одновременно оно сдерживало наступление
угрожающих лесов с большими агрессивными хищниками и
конкурентоспособно доминирующими и хорошо защищенными
растениями. В конце концов, на этих открытых пространствах
произошел отбор устойчивых к огню и даже зависимых от выжигания
растений вследствие их стойкости, доминирования, высокого выхода
семян и размножения с их помощью. Это не так странно, как может
показаться, поскольку зависимые от пожаров растительные
сообщества встречаются естественным образом в местах,
подверженных частым ударам молнии, таких как сосновые леса во
Флориде или африканские саванны. В этих местах обитания, где
пожар является предсказуемой опасностью, многие растения не могут
размножаться без него. Люди, возможно, даже осознавали пользу
огня для зависящих от него растительных сообществ на землях
наших предков (в эфиопской саванне)[63].
Созданные огнем ландшафты увеличили видовое разнообразие
быстрорастущих, плохо защищенных сорных растений, бывших, в
свою очередь, магнитами для крупных, пасущихся травоядных
животных, таких как овцы, козы и крупный рогатый скот. Другими
словами, в мутуалистическую связь между пасущимися травоядными
животными и сорными травами, где травоядные животные получали
выгоду из легкодоступного источника пищи, а травы извлекали выгоду
из-за замедления расширения леса травоядными, вовлекались и
люди, вдохновляемые результатами выжигания леса. То, что
нагульный скот поддерживает заросшие травами границы, было
тщательно проверено на модели экосистемы скалистых берегов.
Помимо стимулирования положительной обратной связи между
травоядными животными, избранными растениями и людьми,
выжигание лесов вполне могло привести людей к осознанию того, как
огонь и кулинария увеличивают широту их рациона, смягчая и лишая
ядовитых свойств несъедобные растения, превращая их в богатую
энергией пищу. Выжигание леса, возможно, дало людям
представление о сущности будущих технологий, таких как закалка
инструментов с помощью нагрева, преимущества использования
древесного угля и даже металлургии и стекловарения. И сегодня
австралийские аборигены по-прежнему используют огонь для
управления земельными ресурсами, а подсечно-огневое земледелие
остается методом, широко используемым многими культурами
коренных народов Центральной и Южной Америки [64].
В периоды между частыми возвращениями на сезонные стоянки и
использованием огня для управления популяциями растений (путем
сохранения предпочтительных растений и ограничения роста леса)
люди были частью зарождающейся коэволюции, включающей
положительные обратные связи между собой, пасущимися
травоядными животными и сопутствующими им съедобными
растениями. Вот поэтому нашими эволюционными истоками явились
саванны и луга. Это были не самые продуктивные места на Земле, но
именно там мы могли безопасно охотиться и собираться, и где мы
могли изучать естественную историю поросшего сорняками мира
вокруг нас. Объединение этих элементов мутуалистическими
отношениями, непосредственно предшествовавшими
одомашниванию животных и растений, было лишь вопросом времени.

Коэволюция и одомашнивание
Взаимовыгодное партнерство людей с местной флорой и фауной
развивалось преимущественно пассивно путем естественного отбора,
а не сознательно в соответствии с определенным намерением или
целью. Термин «коэволюция» первоначально был введен в научный
оборот и определен Полом Эрлихом и Питером Равеном в их статье
1964 года о бабочках и растениях, но эта идея в неявном виде
содержалась в наблюдениях Чарльза Дарвина о взаимодействии
цветов и насекомых-опылителей[65]. Понятие коэволюции весьма
точно описывает не только пассивные отношения, базирующиеся на
обратных связях, возникших вследствие избирательной расчистки
людьми участков вокруг своих стоянок, случайно рассредоточивая
полезные растения на территории стоянок и отхожих мест (и удобряя
их таким образом), и при выжигании опушек лесов вокруг стоянок, но
и первые шаги людей в сторону одомашнивания животных.
Одомашнивание злаковых культур людьми привело к потере этими
растениями приспособлений для рассеивания семян. Люди отдавали
предпочтение растениям с семенами, остававшимися
прикрепленными к их семенным головкам, что облегчало их уборку.
Также отбирались растения, потерявшие такие приспособления для
рассеяния семян, как волоски, цепкие крючки или колючки,
усложнявшие сбор, транспортировку и обработку семян. По иронии
судьбы, именно эти волоски и крючки привели к одомашниванию этих
сорных растений, так как их семена распространялись, цеплялись за
шерсть крупных млекопитающих или наших предков гоминид. Однако
теперь люди отбирали семена на основании утраты этих механизмов
рассеивания, что делало дальнейший успех растений зависимым от
вмешательства человека, а не от животных или ветра. И, наконец,
отбирались семена крупных размеров с благоприятными свойствами
(такими, как отсутствие признаков прорастания), созревающие
одновременно и дающие растения компактного роста. Все это
делалось охотниками-собирателями пассивно, они невольно
выступали в качестве мощных агентов естественного отбора,
преимущественно использующих и невольно размножающих растения
с нравящимися людям свойствами[66].
Животные, такие как овцы и крупный рогатый скот, также начинали
как организмы-консументы, извлекавшие выгоду из жизни рядом с
людьми. Эти пассивные травоядные животные могли использовать
легкодоступную траву за пределами более опасных лесов, и на
открытых пастбищах они могли лучше развивать свою защиту от
хищников. Как стадные животные, эти виды находят безопасность в
многочисленности и комфорт в группах с лидерами. Уильям
Д. Гамильтон назвал такие группы «эгоистичными стадами», полагая,
что физически и конкурентно подчиненные особи и уязвимые виды-
жертвы эволюционировали для жизни в группах потому, что ценность
защиты от хищников перевешивала издержки стадной жизни.
Преимущества групповой жизни можно увидеть в популяциях от
крупного рогатого скота до скворцов, прибрежных мидий и устриц:
жизнь в скоплениях является общей естественной стратегией
выживания. Обширные колонии устриц или устричные рифы вдоль
берегов морей и устьев рек также привлекали ранних людей.
Тысячелетия спустя места этих бывших устричных рифов, где долго
осуществлялась добыча этих моллюсков, будут курьезным образом
геоархеологическими метками древних поселений, устроенных для
промысла. В городских поселениях в пригородах Нью-Йорка древние
богатые раковинами отвалы послужили материалом для постройки
первых цементоподобных зданий из так называемого «земляного»,
или табби бетона – прочного строительного материала, созданного
пока еще непонятным методом из смеси устричных раковин с песком
и другими легкодоступными строительными материалами [67].
Но, в отличие от устриц (а также скворцов и большинства стадных
животных), стадным поведением травоядных животных, таких как
крупный рогатый скот, люди могли легко управлять посредством
действий, со временем ставших такими же, как у ранних скотоводов.
Стада травоядных животных держались возле людей до тех пор, пока
не выработался взаимный обязательный мутуализм. Легче
осуществимым это было с животными-консументами, например с
предками овец, приученными к пассивности, которыми можно было
активно управлять и отбирать особей с желательными признаками.
Как полвека назад продемонстрировал австрийский биолог Конрад
Лоренц, такие взаимоотношения были укреплены
путем импринтинга, или «запечатления», посредством которого
социальные, покорные животные в юном возрасте «запечатлевают»
живущих с ними людей, видя в них родителей или лидеров.
Коэволюция и импринтинг привели ряд видов растений и животных к
одомашниванию, а людей к сельскохозяйственному образу жизни. Со
временем это также дало людям улучшенное питание, более крепкое
здоровье и больший репродуктивный успех. Благодаря своей
изобретательности и познавательным способностям люди затем
осознали одомашнивание как мощный новый инструмент или
технологию и стали использовать то, что уже происходило в череде
поколений естественных, взаимовыгодных отношений.
Активное использование технологии одомашнивания привело к двум
различным, ранним образам жизни людей: оседлым фермерам,
занимавшимся выращиванием сельскохозяйственных культур, и
пастухам-скотоводам, кочевавшим со своими стадами по
продуктивным пастбищам. Это привело к расхождению культур. С
одной стороны оседлые фермеры, заботящиеся о своих земельных
участках, которые, в свою очередь станут городами, способными
поддерживать их фермерские эксперименты и деятельность, а с
другой – кочевые скотоводческие племена с подвижным образом
жизни, основанным на торговле, уходе за скотом и верховой езде.
Города стимулировали рост населения аграрных земледельческих
культур, в то время как одомашнивание лошадей стимулировало рост
кочевых скотоводческих культур и, со временем, торговли [68].
Как нам напоминает археолог Мелинда Зедер из Смитсоновского
института, одомашнивание – это устойчивые на протяжении многих
поколений мутуалистические отношения, в которых один организм
обретает влияние на воспроизводство и заботу о другом организме
для предсказуемого обеспечения себя нужными ресурсами со
стороны организма-партнера. Оба организма, как одомашниватель,
так и одомашниваемый, получают преимущества перед организмами,
остающимися вне этих отношений[69]. Это точное определение
указывает на ту же самую игру выгод, сильнее прочего
способствующую коэволюции организмов. Одомашнивание при этом
добавляет сознательное увековечивание этих отношений, что также
вело к разработке методик повышения продуктивности
одомашненных животных. Возрастание когнитивных способностей
людей привело к тому, что выигравшие от кооперации с человеком
растения и животные стали приносить ему пользу, а последовавшее
за этим одомашнивание привело не только к доминированию
человека, но и к тому, что растения и животные из горстки избранных
человеком стали самыми многочисленным на Земле.
Коэволюция не обязательно улица с двусторонним движением:
некоторые растения и животные извлекли выгоду из растущего успеха
людей, не принося им взамен пользы. Эти растения и животные могут
иметь односторонние отношения комменсализма с людьми, не
помогая и не вредя людям либо паразитируя на человеческом успехе.
Среди них как следовавшие за человеком животные-комменсалы,
такие как крысы, собаки, вши, клещи и другие, так и некоторые
растения, ставшие обязательными комменсалами, требующими
рассеивания с помощью человека и измененной человеком среды
обитания. Такие растения, как одуванчики, золотарник, подорожник
(называемый коренными американцами «следом белого человека»),
ядовитый плющ и другие, традиционно рассматриваемые как
«сорняки», столь же зависят от рассеивания и производимых
человеком изменений среды, как и крысы, вши, клещи, крупный
рогатый скот и пшеница. Непреднамеренное рассеивание легко
приспосабливающихся (т. н. оппортунистических) растений по
стоянкам охотников-собирателей сыграло большую роль в
репродуктивном успехе этих растений.
Естественная история этих невыбранных партнеров человека
максимизировала их успех в качестве попутчиков человеческого
образа жизни. В случае растений важными признаками,
способствующими сцепке их эволюционных вагонов с локомотивом
человечества, были высокая урожайность семян, быстрое
формирование популяции, длительный период покоя семян,
связанное с человеком рассеяние, вегетативное (бесполое)
распространение и способность успешно произрастать в нарушенных
человеком местообитаниях. Они способны осуществлять это,
разделяя ограниченные ресурсы со своими соседями таким образом,
что угнетенные части растений могут получать поддержку и защиту со
стороны неугнетенных соседей. Что же касается комменсальных
животных, таких как клещи, крысы, постельные клопы, вши и
плодовые мухи, называемые нами «вредителями», то они
эволюционно следовали оппортунистической стратегии,
приспосабливаясь к питанию отходами людей и к человеческому
местообитанию, превращаясь в идеальных переносчиков микробных
патогенов. Сотрудничество, таким образом, происходит на нескольких
уровнях и с несколькими степенями активности и пассивности,
намерения и осознанности. Кооперация с людьми одуванчиков или
крыс помогла последним видам даже притом, что мы не стремились к
партнерству с ними.
По сути, одомашнивание началось как непреднамеренный процесс,
преимущественно как результат коэволюции, а не блестящей идеи.
Это стало очевидным, когда биологи узнали больше об элегантно
простых и мощных эффектах естественного отбора в диких
популяциях. Имеющиеся данные позволяют предположить, что
первый этап одомашнивания растений происходил 12 000 лет назад,
в течение тысячелетнего периода быстрого похолодания,
называемого периодом позднего дриаса. В рамках первых теорий
предполагалось, что период похолодания был основной движущей
силой одомашнивания, поскольку он ограничивал зоны безопасности
людей, растений и травоядных животных. Хотя эти теории были в
значительной степени опровергнуты, климатические условия,
безусловно, сыграли решающую роль в истории сельского хозяйства
– в его успехах и неудачах[70].
Объяснения причин и последствий одомашнивания (помимо собак) и
сельскохозяйственных революций традиционно фокусировались на
Плодородном полумесяце, пойме между реками Тигр и Евфрат в
Месопотамии (где сейчас находятся Ирак и Иран) и долине Нила в
Северной Африке (нынешний Египет). По этой причине Плодородный
полумесяц обычно считается колыбелью цивилизации. Овцы были
первыми животными, одомашненными в качестве источника пищи
около 9000 г. до н. э., и их примеру последовали козы. Эта пара стала
типичной для стад скотоводов-кочевников. Вскоре после этого были
одомашнены коровы и свиньи, а около 4000 г. до н. э. одомашненный
крупный рогатый скот, такой, как волы, был приспособлен для
вспашки полей и для рытья оросительных систем. Как упоминалось
ранее, эти животные были подвержены одомашниванию из-за их
стадного поведения и инстинкта следования за лидером. Одним из
самых важных успехов одомашнивания в истории человечества стали
лошади, в то время как зебры, более опасные вследствие
особенностей своего социального поведения, не могут быть
одомашнены как вид, хотя возможно приручить отдельных особей.
Кроме всего прочего, одомашнивание включает полный контроль над
жизненным циклом животного[71].
Аналогично одомашнивание растений привело к наполнению нашей
планеты такой же горсткой видов, одомашненных 10 000 лет назад. К
тому времени в Плодородном полумесяце в соответствии с обычными
пассивными и активными сценариями одомашнивания были
одомашнены ячмень, пшеница, чечевица, горох, лен, инжир и вика. И
сегодня эти растения являются одними из самых распространенных и
важных для нас в мире. Например, пшеница была всего лишь одной
из сорных трав в предгорьях Караджа-даг в Сирии, прежде чем
распространилась до такой степени, что некоторые утверждают, что
пшеница фактически одомашнила людей (Рисунок 3.1). Как бы ни
была интересна эта «ботаноцентрическая» перспектива, она
смешивает причину и следствие: предпочтения выбора в сельском
хозяйстве были преднамеренными, придирчивыми выборами людей.
Например, от дикой капусты, сорняка наподобие горчицы,
обитающего в известняковых скалах побережья Ла-Манша с
дефицитом питательных веществ, искусными овощеводами были
выведены разнообразные общеупотребительные ныне овощи.
Большинство рядовых гурманов будут удивлены, узнав, что все сорта
капусты и многие популярные овощи, в том числе брокколи, цветная
капуста, браунколь, брюссельская капуста и зеленая капуста,
являются одомашненными и выведенными от одного варианта вида
дикой капусты Brassica oleracea, родиной которой являются
побережья Южной Европы. Проводя отбор по размеру листа, размеру
почки, плотности почки, а также характеристикам цветка и стебля,
овощеводы использовали селекцию для превращения Brassica
oleracea в такое широкое разнообразие сортов распространенных
овощей, что они больше не кажутся родственными. В ходе этого
процесса это неприметное, не доминирующее в экосистеме растение,
вынужденное существовать в физически маргинальной среде
обитания, стало одним из наиболее успешных растений на Земле [72].
Рисунок 3.1. Одомашнивание трав. Предковая и одомашненная
пшеница из Плодородного полумесяца (слева) и предковая и
одомашненная кукуруза из Мезоамерики (справа).
Оригинальный рисунок на основе общедоступных источников.

Сходные события одомашнивания произошли почти одновременно


примерно в полудюжине районов мира, например, вдоль реки Инд в
Пакистане и вдоль рек Хуанхэ и Янцзы в Китае. Одомашнивание
растений и животных быстро распространилось по всему земному
шару из этих центров по мере экспорта семян, животных и методик
одомашнивания[73].

Хлеб, пиво и оливки


Богатые углеводами семена злаковых трав и плоды деревьев,
такие как оливки, демонстрируют изобретательность ранних людей и
представляют собой увлекательные тематические исследования,
иллюстрирующие причины и процессы первоначального
одомашнивания. Дающие зерно луговые травы, например, оказались
не только податливыми растениями по отношению к человеку, но и
подтолкнули людей к важным ранним технологиям, а именно,
производству хлеба и ферментации. Здесь мы снова сталкиваемся с
отношениями с миром микроорганизмов. Оливковые деревья также
являются удачным примером селекции от несъедобных диких предков
к съедобному плоду, ставшему высоко ценимым и продающимся для
использования в разнообразных целях.
Ученые предположили, что центральное место в истории
человечества занимали семена и зерновые травы и что
первоначальное избирательное использование этих богатых
углеводами семян трав стимулировалось возможностью их
ферментации и производства алкоголя. Это часть дебатов на тему
«пиво или хлеб», все еще ведущихся сегодня. В настоящее время мы
знаем, что наши предки-приматы развили способность усваивать
алкоголь и даже могли есть забродившие фрукты. Биолог Роберт
Дадли из Калифорнийского университета в Беркли предположил, что
спелые фрукты были для этих предков настолько ценным продуктом,
что они неизбежно стали бы есть попадавшиеся им временами
перезрелые фрукты, иногда подвергавшиеся воздействию
микроорганизмов, ферментирующих их с образованием алкоголя. Это
могло не только подвергать наших предков воздействию алкоголя, но
и привести к осознанию его ценности как дезинфицирующего
средства и изменяющего сознание наркотика [74].
Представленный мною ранее Ричард Рэнгем не согласен с этой
идеей. Он утверждает, что в ходе своего четырехлетнего
исследования приматов он наблюдал лишь избегание приматами
перезрелых фруктов. Тем не менее алкогольные напитки долгое
время были частью европейской диеты и, возможно, они были
компонентом нашего далекого диетического наследия. Люди
палеолита могли обнаружить, что употребление полученных методом
брожения напитков ограничивало заболевания, что, в свою очередь,
могло позиционировать алкоголь как профилактическое средство.
Учитывая частое загрязнение запасов воды домашними животными и
сточными водами, эти напитки часто были безопаснее воды из
местных источников. В Средние века алкоголь считался
дезинфицирующим средством, называемым aqua vitae, или «водой
жизни», и использовался для противодействия многим болезням,
таким как холера и дизентерия, связанным с отсутствием
канализационных систем во все более разраставшихся городах.
Употребление алкоголя в медицинских целях по-прежнему широко
пропагандируется в культурах коренных народов Африки и
Индонезии, несмотря на то, что в культурах Запада его чаще считают
рекреационным напитком[75].
Был ли их целью хлеб или алкоголь (или оба вместе), но кочевники
Позднего каменного века в Западной Азии, или, иначе, Леванта, все
вместе именуемые натуфийцами, разработали методы обработки
зерна как минимум за 15 000 лет до одомашнивания злаковых трав
охотниками-собирателями, представив еще один пример давней
истории направляемого человеком естественного отбора.
Доказательства этого можно найти на шлифовальных камнях, ступках
и пестиках возраста, вероятно, 30 000 лет до н. э. Обработка зерна в
досельскохозяйственную эпоху позволяет предположить, что
натуфийцы признавали пищевую ценность зерна за тысячелетия до
того, как были одомашнены зерновые культуры. С этого времени
зерно, благодаря своей пищевой ценности и потенциалу хранения,
стало одним из главных двигателей цивилизационного процесса.
Химический анализ кулинарных артефактов этого периода также
позволяет предположить, что неповрежденные или размолотые зерна
вымачивались в воде, образуя кашу, являвшуюся основной
натуфийской пищей и, вероятно, основой оригинальных рецептов,
используемых шеф-поварами каменного века. Кашу, как и все
органические соединения, атаковали атмосферные микробы, в том
числе одноклеточные дрожжевые грибы. Они производили
пастообразный бульон, имевший гораздо больше питательных
веществ и энергии, чем само зерно, близкий по энергетической
ценности к мясу.
Преобразование углеводов и сахаров в углекислый газ и алкоголь –
это брожение, технология, открытая древними людьми и творчески
использовавшаяся для производства дрожжевого хлеба, пива и вина
– основных продуктов, обнаруживаемых нами на современных кухнях
тысячелетия спустя. Благодаря освоенной методом проб и ошибок
домашней химии ферментации, люди узнали о дополнительных
ингредиентах и температурах, необходимых для того, чтобы
побочный продукт диоксид углерода в кашице превращал хлебное
тесто в дрожжевой хлеб и заставлял образующийся алкоголь
создавать пиво и вино. А это значит, что каша, вне всяких сомнений,
находится у основания кулинарного древа человечества [76].
Тот же переход от пассивной коэволюции к сознательному
целенаправленному одомашниванию проявился и в превращении
средиземноморских оливковых деревьев в один из важнейших
товаров древнего средиземноморского и ближневосточного сельского
хозяйства. Дикие оливки практически несъедобны для человека из-за
их жесткости и горького вкуса, хотя менее разборчивые дикие и
одомашненные животные, такие как крупный рогатый скот и козы, с
готовностью их поедают. И все же оливковые деревья стали первыми
одомашненными плодовыми деревьями, это произошло около 6000 г.
до н. э., как раз во время возникновения первых городов в
Месопотамии. Изначально оливковые деревья использовались как
топливо для очага, источник древесного угля и строительный
материал. Их было достаточно легко одомашнить, поскольку
оливковые деревья можно размножать вегетативным способом, без
семян, путем обрезки и укоренения ветвей – еще одной изящной
неолитической уловки. Оливковые косточки и дрова были найдены на
некоторых из самых ранних доземледельческих стоянок вдоль
Средиземного моря, таких как 20 000-летняя стоянка Охало на
Галилейском море (Тивериадском озере) в Израиле. Данные о
производстве оливкового масла, датированные 6000 г. до н. э.
в Кфар-Самире, Израиль, подтверждают идею о том, что оливки
использовались в качестве дикорастущей пищи или в качестве
источника лампового масла еще до их одомашнивания [77].
Рисунок 3.2. Средневековый процесс обработки средиземноморских
оливок.
© ERFOTO/Alamy Stock Photo.

Благодаря многократным попыткам методом проб и ошибок сделать


оливки вкусными и максимально увеличить ценность этих деревьев,
древние поселенцы узнали, как обрабатывать оливки рассолом и
получать из них оливковое масло. Оливки собирали, раскладывая под
деревьями подстилку, чтобы было легко собрать спелые плоды.
Затем их либо измельчали в мякоть, которую отжимали и отстаивали
до выделения масла (сначала использовавшегося в качестве топлива
для ламп и в кулинарных целях), либо замачивали с различными
специями в солевом рассоле или растворе поташа из древесной
золы, устраняя тем самым горький вкус и добавляя характерный
аромат. Эти методы используются до сих пор, и вид разостланных
под оливковыми деревьями тканей служит признаком осени по всему
Средиземноморью. Когда финикийцы первыми проложили торговые
пути вокруг Средиземного моря, оливковое масло было одним из
наиболее ценных предметов торговли Древнего мира, а ко временам
древних греков и римлян оно стало первейшим товаром,
стимулировавшим коммерческую торговлю (Рисунок 3.2).

Становление сельского хозяйства


Однажды возникнув, сельское хозяйство распространилось с людьми
по всему земному шару. Торговые маршруты способствовали
раннему распространению сельскохозяйственных техник, например,
вдоль рек Нил в Египте и Инд в Пакистане. Их проникновение в
Европу происходило намного медленнее из-за климатических
ограничений и характеристик растительности и почв. Кроме того,
людям приходилось отыскивать безопасные пути через густые
первозданные леса Западной Европы, разросшиеся после
отступления ледниковых щитов десятью тысячелетиями ранее. Из-за
почти непроходимых лесов сельское хозяйство в Европе
распространялось в первую очередь вдоль морских побережий и
русел рек.
Сельскохозяйственные технологии во всем мире легче
распространялись вдоль параллелей, чем в меридиональном
направлении, как утверждает Джаред Даймонд в своей книге «Ружья,
микробы и сталь». Даймонд полагает, что одомашненные растения и
животные, а также их микробные партнеры были адаптированы к
своим климатическим условиям. Это означало, что человеческая
культура могла быстро распространяться вширь континентов, но не
так легко от высоких широт к низкоширотным тропическим местам
обитания людей – даже после начала дальних путешествий и
распространения колонизации в эпоху Великих географических
открытий. Более высокие температуры и относительно постоянный
климат без сильной сезонности или суровых зимних условий были
неспособны контролировать насекомых – переносчиков инфекций и
распространение заболеваний среди населения. Таким образом, в то
время как коренное население тропических широт приобрело
иммунитет к заболеваниям наподобие малярии, население с более
прохладным, умеренным сезонным климатом было уязвимо для них.
(Обратное не было проблемой, поскольку более низкие температуры
и сезонность в умеренных широтах не были столь эффективным
фактором отбора для высокопатогенных микробов.) Но несмотря на
этот приобретенный иммунитет, тропические сообщества по-
прежнему страдают от болезней и патогенного микробного бремени,
что ограничивает у них развитие собственных технологий, которые
позволили бы им проводить исследования во всемирном масштабе и
получать доступ к сельскохозяйственным культурам из других стран.
По мере распространения симбиогенетических сельскохозяйственных
революций по всему земному шару они изменяли и человеческие
социальные структуры. Культура стала избирательным давлением на
физиологию человека и на то, что мы можем и не можем есть. Это, в
свою очередь, привело к взаимодействию между культурой и
генетикой[78]. Как мы увидим, генетика человека формировалась и
продолжает формироваться нашими быстро меняющимися
культурами, когда гены и цивилизация коэволюционируют в ходе
формирования и изменения наших пищевых привычек. Несмотря на
это, мы все еще носим весомый генетический багаж из нашего
давнего наследия охотников-собирателей.
Одним из наиболее ярких и интересных генетических изменений в
рационе питания, обусловленных изменениями в культуре человека,
является приобретение толерантности взрослого населения к
лактозе, возникшей на заре сельского хозяйства примерно 10 000 лет
назад. Толерантность взрослого населения к лактозе особенно
распространена в умеренном климатическом поясе, где преобладает
молочное животноводство, но также встречается и среди скотоводов
в низких широтах. Углевод лактоза содержится исключительно в
молоке млекопитающих, чьи детеныши способны переваривать его,
по крайней мере до отъема, после чего эта способность теряется. То
есть взрослые не сохраняют способность вырабатывать
фермент лактазу, необходимую для метаболизма лактозы. На
раннем этапе сельскохозяйственной революции, во время развития
молочного животноводства, это означало, что люди должны были
позволить молоку свернуться для образования йогурта и сыра –
продуктов, хорошо усваивающихся после метаболизирования
лактозы микробами. В этом случае не естественный отбор изменял
ферменты человека так, чтобы мы были в состоянии переваривать
молоко и использовать его в качестве источника энергии, а люди
изобрели сыр и йогурт (подобно тому, как мы обрабатываем оливки,
чтобы придать им привлекательный вкус). Но в то же время в
культурах, развивавших молочное животноводство, взрослые люди
эволюционировали в сторону увеличения периода выработки лактазы
и, следовательно, способности усваивать молоко. Аналогично потере
шерсти и приобретения большого мозга нашими обезьяноподобными
предками, способность усваивать лактозу развилась у взрослых
людей благодаря сохранению детских признаков – еще один пример
неотении. Отражая биогеографию молочного животноводства,
частота сохранения фермента лактазы у взрослых высока у северных
европейцев (более 90 % скандинавов толерантны к лактозе),
сравнительно низка в Южной Европе и на Ближнем Востоке (50 %
испанцев, французов и арабов толерантны к лактозе) и чрезвычайно
низка в Азии и Африке (лишь 1 % китайцев и от 5 до 20 % жителей
Западной Африки толерантны к лактозе). Исключением,
подтверждающим правило, является высокая распространенность
толерантности взрослого населения к лактозе (90 %) в культуре
африканского народа тутси, занимающегося молочным
животноводством[79].
Эта история становится еще более интересной, если рассмотреть
глобальное распределение толерантности и непереносимости
лактозы. Непереносимость лактозы коррелирует с историческим
распространением болезней крупного рогатого скота, таких как
сибирская язва. Это подразумевает, что молочное животноводство и
его культурные последствия не возникали там, где была велика
угроза заболеваний крупного рогатого скота. Это говорит о том, что
экология болезней повлияла на вероятность укоренения скотоводства
и молочного животноводства в определенных регионах, что, в свою
очередь, явилось фактором давления отбора на ферменты
пищеварительной системы. Это также иллюстрирует то, как
сельскохозяйственные революции формировали взаимодействие
между культурными традициями, генами и экологией, создавая в мире
характерные наборы особенностей пищеварительного метаболизма и
рациона людей. Теперь, к примеру, мы можем понять, почему в
некоторых современных культурах, разводящих коз и коров, люди
едят молочные продукты на основе йогурта и сыра, но избегают
свежего молока, и почему южноитальянские соусы готовятся на
основе оливкового масла, а не сливок. Даже региональные,
культурные и биогеографические закономерности в метаболизме
холестерина, заболеваниях сердца, расстройствах пищеварения,
таких как целиакия, и расстройствах нервной системы, таких как
болезнь Паркинсона и Альцгеймера, могут проистекать из этого
взаимодействия факторов генетики и культуры. Высказывалось
небезосновательное предположение о том, что первопричина многих
хронических и часто смертельно опасных современных заболеваний
коренится в современных диетах, приспособиться к которым
метаболической системе наших предков охотников-собирателей не
было достаточно времени. Таким образом, в годы становления
земледелия наши предки были целиком, хотя и неосознанно,
зависимы от микробов. Они не понимали степени своей зависимости
и не знали, почему скисание молока делало его лучше усвояемым и
создавало йогурты и сыры, ценимые нами сегодня. Они не знали, что
в их вареве из зерна высвобождались углеводы и сахара для
последующей трансформации, создающей хлеб и пиво. Все эти
основные продукты питания, наполняющие наши кухонные шкафы и
имеющие решающее значение для нашего выживания, пришли к нам
из глубокой древности. Точно так же мы часто не осознаем, насколько
тонко наши пищеварительные системы настроены на пищу, вместе с
которой мы эволюционировали, и как неловко иные современные
диеты могут встраиваться в эту эволюцию [80].
Сельское хозяйство и медленно происходящие изменения диеты и
особенностей пищеварения людей распространялись на восток от
Плодородного полумесяца до Индии, где столкнулись с другой
сельскохозяйственной революцией, основанной на одомашнивании
риса и пряностей. Еще далее на востоке Китай пережил две
сельскохозяйственные революции: одну на севере и одну на юге. Эти
революции произошли примерно в то же время, что и в Плодородном
полумесяце, или ранее, но даты одомашнивания в Китае точно не
установлены из-за худшей сохранности артефактов и меньшей
интенсивности исследований. Долину Желтой реки, где было
одомашнено просо, часто называют «колыбелью китайской
цивилизации», в этой долине также был одомашнен ряд сортов риса.
В этом регионе происходило одомашнивание свиней, кур, крупного
рогатого скота, груш, лимонов и апельсинов, распространившихся
оттуда по всей Азии. Самое раннее известное одомашнивание птиц
произошло в Северном Китае около 8000 г. до н. э., о чем нам
известно из археологических исследований куриных костей [81].
Со временем связь между великими эпицентрами
сельскохозяйственной революции – восточным средиземноморским
регионом, Северной Африкой и Западным Китаем – стала Великим
шелковым путем. Кочевые скотоводческие племена,
контролировавшие степи, пустыни и горные цепи между
Средиземным морем и Тихим океаном создавали и поддерживали
дороги и торговые сети в этих областях и не строили больших
городов. Эти племена выстроили свою культуру не на основе
земледелия, а преимущественно на базе одомашнивания лошадей,
постепенно становясь грозными конными воинами-монголами [82].
Более поздние сельскохозяйственные революции произошли в
местах, колонизированных человеком сравнительно недавно,
например, в Папуа-Новой Гвинее, где бананы, хлебное дерево и
сладкий картофель батат были уже одомашнены за 7000 лет до н. э.
Колонизация Полинезии, где произошло одомашнивание многих
сортов ямса, произошла позже, около 1200 г. н. э., после создания
морских судов, приводимых в движение ветром и веслами.
Независимые сельскохозяйственные революции происходили также в
Северной и Южной Америке: палеолитические предшественники
ацтеков и майя одомашнили кукурузу, перец чили и папайю, в то
время как предки инков одомашнили картофель и лам там, где теперь
находится Перу. Предки североамериканских индейцев одомашнили
несколько разновидностей тыквы, бобов и кабачков [83].
Одомашнивание и сельскохозяйственные революции никогда не были
монолитными, целостными событиями. Напротив, они возникли в
результате проявлений человеческой изобретательности в истории
коэволюции по всему земному шару в разное время и по-разному
относительно разных растений и животных. В каждом случае древние
люди, осознавшие, что могут контролировать продолжительность
жизни и циклы размножения данного растения или животного,
обладали тысячелетним опытом мутуалистических взаимоотношений,
позволявших видеть преимущества контроля над другим видом.
История сотрудничества в сочетании с творческим потенциалом
людей привели к появлению на нашей планете этого нового явления
– сельского хозяйства. Но сберегало ли одомашнивание энергию и
время, как принято полагать? Каковы были преимущества
сельскохозяйственного, пастушеского, все более оседлого образа
жизни в сравнении с нашим прошлым образом жизни охотников-
собирателей?

Почему все же революция?


По словам ученых начала XIX века, причина перехода от образа
жизни охотников-собирателей, какой люди вели на протяжении 150
000 лет, к основанному на использовании одомашненных растений и
животных оседлому образу жизни заключалась в том, что пребывание
на одном месте обеспечивало более стабильное снабжение
продовольствием при меньшей угрозе голода и оставляло больше
свободного времени. Став оседлыми, люди получили свободное
время для развития искусств, письма, более глубокой духовности и
более богатой культурной жизни. Позднейшие эмпирические
исследования показали, однако, прямо противоположное: аграрный
образ жизни, требующий постоянного ухода за одомашненными
растениями и животными, требует вдвое больше времени и усилий,
чем подвижная охота и собирательство. Хотя ранние фермеры могли
оставаться в постоянных поселениях и таким образом по частицам
накапливать материальную культуру, повседневные задачи фермеров
и пастухов были чрезвычайно трудными. Настолько трудными, что
Джаред Даймонд назвал сельскохозяйственную революцию
«катастрофой, от которой мы так никогда и не оправились…
приведшей к колоссальному социальному и сексуальному
неравенству, болезням и деспотизму, проклятию нашего
существования»[84]. Сельскохозяйственные революции не были
человеческими инновациями, они явились последствиями
симбиогенетических эволюционных отношений.
Безусловно, переход от образа жизни охотников-собирателей был не
быстрым. Охотники-собиратели продолжали существовать и в XIX, и
XX веках в чрезвычайно суровых средах обитания, где сельское
хозяйство было невозможно, например в обширных пустынях
Центральной Австралии и Африки, и в субарктических регионах
Америки. Но в конечном итоге в большинстве экосистем пассивно
мотивированные отношения между людьми и животными и
растениями, вероятно, сделали сельское хозяйство неизбежным
побочным продуктом возрастающих мутуалистических
взаимодействий. Это означает, что сельское хозяйство было
преимущественно эволюционным следствием, а не сознательным
выбором или естественным развитием. Оно поддерживалось
сдвигами в образе жизни, происходившими по всему миру независимо
друг от друга в разнообразных группах охотников-собирателей от
Плодородного полумесяца, где встречаются Африка, Европа и Азия,
до Китая и Америки. Джаред Даймонд называет распространение
сельского хозяйства по всему миру «автокаталитическим», движимым
тысячелетиями положительных обратных связей, имеющих
отношение к укрощению природы [85].
Получается, что контроль человека над растениями и животными, это
многообещающее одомашнивание, является естественным
продолжением коэволюции – детерминированного неслучайного
события, породившего свои собственные петли обратной связи.
Сельское хозяйство зависело от сотрудничества и было трудоемким,
но производило больше продовольственных ресурсов, что вело к
ускоренному росту населения, которому затем требовалось больше
еды и трудозатрат. Действительно, один из возможных способов
объяснения перехода от охоты и собирательства к сельскому
хозяйству состоит попросту в том, что люди палеолита не
представляли затрат и долгосрочных последствий
сельскохозяйственной экономики или не понимали того, чем в
конечном итоге обернется выход из пищевой цепи и контроль над
Природой. Сельское хозяйство было скорее не революцией, а своего
рода эволюционной ловушкой, капитуляцией перед развивающимися
зависимостями и взаимозависимостями между людьми, растениями и
животными.
Конечно, невозможно отмотать календарь ко дням охотников-
собирателей, и описание определенных качеств нашего оседлого
образа жизни не является призывом «назад к Природе». Мы попросту
не в состоянии вернуться назад: сельскохозяйственные революции,
произошедшие в полудюжине регионов земного шара, – изначально
скользкий путь. Они были «кротовыми норами» в будущее,
требовавшего и требующего эволюции, а не контрреволюции. Но
теперь, когда мы находимся за пределами естественной пищевой
цепи, избегаем ли мы действия эволюционных сил или же мы столь
сильно захвачены эволюцией, что не в состоянии это почувствовать?
Можем ли мы изменить пути, созданные для нас естественным
отбором и самоорганизацией? Как самая мощная эволюционная сила
на Земле, способны ли мы контролировать свою судьбу?

Часть II
Цивилизация: кто мы?
Цивилизация – это безграничное умножение ненужных потребностей.
Марк Твен

Глава 4
Триумф и проклятие цивилизации
За 10 000 лет до н. э. численность человечества на Земле составляла
около 4 миллионов. К 1000 г. до н. э, когда широко распространились
одомашнивание и сельское хозяйство и оседлый образ жизни стал
нормой, население земного шара возросло на два порядка и достигло
примерно 400 миллионов. В течение следующих 3000 лет население
увеличилось благодаря промышленным революциям до 1,6
миллиарда к 1900 г., и только в прошлом столетии число людей на
Земле взлетело до 7 миллиардов человек. Рост населения является
одним из наиболее существенных последствий цивилизации.
Повлекшие за собой развитие цивилизации сельскохозяйственные
революции одновременно запустили экспоненциальный рост
населения, возраставшего в связке с цивилизационными силами
развития и все возрастающими потребностями. Другими словами,
сельскохозяйственные революции дали толчок аутопоэтическим
процессам, в ходе которых развитие и рост народонаселения влияли
друг на друга посредством положительных обратных связей.
Цивилизация стала движущимся сам по себе неудержимым
локомотивом, направляемым эволюционными силами естественного
отбора и репродуктивного успеха (а не нашими впечатляющими
творческими и когнитивными способностями), до сих пор
действующими поверх мутуализма и взаимоотношений
сотрудничества между людьми и другими биологическими видами на
нашей планете[86].
Во многих отношениях то, как это произошло, концептуально и
механически аналогично симбиогенетической эволюции
эукариотических клеток, обсуждаемой в Главе 1. А именно,
мутуалистическое, кооперативное партнерство между первичными
прокариотическими клеточными компонентами в конечном итоге
уступило дорогу эукариотическим клеткам, способным
организовывать и контролировать то, что ранее было индивидуально
независимыми частями. Возрастание упорядоченности,
эффективности и репродуктивного успеха, обусловленное
кооперативными, а не конкурентными процессами, одновременно
означало потерю индивидуального контроля [87]. Кооперация
эукариотических клеток, объединивших затем свои усилия
мутуалистическими отношениями с микроорганизмами,
сформировала многоклеточные организмы. Эти многоклеточные
кооперативные суперорганизмы растений и животных были лучше
приспособлены к своим средам обитания и к доминированию над
своими конкурентами, чем простые эукариотические клетки, и в итоге
они явились ответом на задачи, представляемые организмам
естественным отбором. Таким образом, эволюционная история вновь
и вновь показала, что сотрудничающие группы сильнее отдельных
индивидов и что сотрудничество делает группы сильнее конкурентов.
Будет ли это происходить внутри или между видами, но пока это в
конечном итоге увеличивает индивидуальное размножение и
приспособленность, группы будут доминировать. Рой пчел может
сразить крупное млекопитающее животное, стая мелких рыбешек
способна отстоять свою нагульную территорию на коралловом рифе,
а группа наших предков, вооруженная примитивным оружием и
одомашненными волками, смогла превзойти крупных, жестоких
хищников или группы иных людей. Эукариотические клетки были
результатом сотрудничества. Чтобы сформировались эти клетки,
прокариотические клетки должны были отказаться от своей
«независимости» и эгоистичных индивидуальных мотивов, чтобы
стать частью иерархически структурированных, совместно
организованных сложных организмов, более приспособленных к
выживанию и процветанию в нашем конкурентном мире [88].

Эволюция цивилизации
По мере того, как досельскохозяйственные семейные объединения
охотников-собирателей продолжали ухаживать за своей землей и
посевными культурами, инвестируя тем самым время и усилия в свое
будущее, их успехи привели к созданию постоянных круглогодичных
ферм вместо сезонных стоянок[89]. Со временем эти генетически
родственные расширенные семейные группы объединялись в
деревни, постепенно становясь более специализированными в своей
сельскохозяйственной деятельности. Ранние фермеры связывали
себя с этими поселениями, орошая свои посевы, обустраивая
пастбища и создавая луга путем выжигания лесов. Возникавшие
постоянные жилища и инфраструктура создавали новые возможности
– как и проблемы – для этих, недавно ставших оседлыми людей.
Если фермерство отдельных семей поддерживало сами эти семьи, то
увеличение численности населения, форсируемое развитием
сельского хозяйства, привело к обострению конкуренции за ресурсы и
усилило смертельное насилие за оспариваемые ресурсы среди
расширенных семейных групп. Стивен Пинкер в своей книге 2012 г.
«Лучшие ангелы нашей природы: почему снизилось насилие»
подробно повествует о кровавых бойнях, красочно описываемых в
древних источниках, таких, как Ветхий Завет. Это насилие сводило на
нет первоначальные преимущества быстрого роста населения,
приведшие к раннему успеху сельского хозяйства и аграрной жизни.
Мы обычно представляем прошлое в более розовом свете и считаем,
что в настоящее время мы живем в уникально жестоком мире,
движимым экономическим и культурным разделением и
неравенством. Такой взгляд был сформулирован в книге Жака
Барзена «От рассвета к декадансу: 500 лет культурной жизни
Запада (с 1500 года до наших дней)». Но Пинкер подобрал
внушительный массив эмпирических данных, свидетельствующих о
том, что насилие, война, геноцид и убийства со временем
существенно и последовательно уменьшались, и что в настоящее
время мы живем в наименее насильственную эпоху человеческой
истории. Работа Пинкера заслуживает краткого рассмотрения,
поскольку она освещает сотрудничество как эволюционный и
социальный процесс, закрепленный отбором эгоистичных генов [90].
Внимание Пинкера к убийствам, насилию и геноциду в самых ранних
письменных человеческих историях Ветхого Завета и «Илиады»
Гомера является убедительным, особенно с учетом современной
неосведомленности о насильственных началах западной религии.
Пинкер находит, что по сдержанной оценке число
задокументированных в Ветхом Завете насильственных смертей
исчисляется миллионами. Возникновение законов и правительств, то
есть начало цивилизации, создало из этого беспорядка порядок и
ограничило частоту, приемлемость и распространенность
насильственных смертей. Пинкер называет этот начальный шаг к
гуманизму «процессом умиротворения», снизившим уровень
насильственной смертности людей на порядки. Позже, в Средние
века, человеческое насилие вновь снизилось по мере того, как
централизованные государства (что Пинкер называет
«цивилизационными процессом») утверждались в распространении
законов и правовых норм среди широких слоев населения, защите
бизнеса, личной собственности и безопасности граждан. Как
умиротворение, так и цивилизационный процесс, вероятно, были в
своей основе обусловлены давлением отбора, способствующим
успешному размножению людей посредством сотрудничества в
борьбе с человеческим насилием и исходящими сверху решениями о
том, кто достоин жизни и процветания, а кто нет. С тех пор как
цивилизационный процесс стал ограничивать насилие, оно
продолжает уменьшаться до сегодняшнего дня, движимое
культурными правилами, минимизирующими насилие и опасность,
включая торговлю и коммерцию, требующих заключения гражданских
сделок[91].
Эти данные свидетельствуют о том, что высокая плотность
населения, необходимая для сельскохозяйственных революций,
привела к такому высокому уровню насилия и смерти, что отбор стал
работать против насильственного поведения. Иными словами,
данные Пинкера дают серьезную поддержку нашей общей гипотезе о
том, что сотрудничество развилось из насильственного конкурентного
прошлого, и развитие цивилизации стимулировалось этим
избирательным давлением насилия. Это аналогично тому, как
человеческие сообщества и их микробные мутуалисты развивают
устойчивость к вызывающему эпидемию смертоносному патогену.
Избирательное давление смертельного заболевания означает, что те,
кто выживет после вспышки, скорее всего будут иметь иммунитет [92].
Процесс умиротворения, таким образом, породил возможность для
соглашений о сотрудничестве между ранними людьми, что
максимизировало индивидуальный успех. Сельское хозяйство стало
коммунальной, взаимовыгодной деятельностью, и усилившееся
регулирование водных ресурсов стало необходимым, требующим
управления, организации и координации. Например, несмотря на
богатые аллювиальные почвы в Месопотамии, жаркий и сухой летний
климат сделал орошение необходимым для круглогодичного роста
сельскохозяйственных культур. Палеолитические фермеры затопляли
свои поля речной водой, а затем спускали ее, чтобы предотвратить
накопление солей. Для строительства и поддержания ирригационных
каналов, достаточно больших, чтобы обслуживать не только ферму
одной семьи, но и большие группы фермерских хозяйств, был
необходим труд целых общин. Масштабное земледелие в
протогородах лишь один из ранних примеров того, как выгоды от
сотрудничества в группе перевешивают давление
индивидуалистических интересов.
Такие ранние гражданские проекты нуждались в работниках,
ответственных за проектирование, управление и учет, и порождали
множество материальных инноваций, таких как гончарное дело (для
хранения семян, зерна и ферментированных продуктов), колесо
(сначала изобретенное для изготовления глиняных горшков, а затем
примененное для перемещения повозок) и плуг (для вспашки борозд
для посева семян). Оседлая жизнь, таким образом, открыла
возможность развития материальной культуры, поскольку люди
теперь могли вкладывать средства в такие вещи, как мельницы для
зерна, хранилища и сельскохозяйственные орудия. Хранение
продуктов питания показывает, как конкурентное давление на
потенциально ограниченные ресурсы перешло от отдельных лиц к
сотрудничающим группам, поскольку сотрудничающая группа была
синергетически сильнее и эффективнее, чем такое же количество
людей, действующих порознь. Также стало возможным
существование больших семей, игравших свою роль в
автокаталитическом процессе роста населения. Ранние семейные
фермы были подвержены нападению хищников, конкурирующих групп
людей и нехватке продовольствия в случае плохих урожаев на
личных землях. Это приводило к тому, что семьи объединяли свои
фермы, создавая протогорода, которые было легче защищать с
помощью своих партнеров по охоте – одомашненных волков[93].
Что наиболее важно, земледелие и ирригация были
предшественниками и причинами организации гражданского
общества и управления, в то же время приводя к росту населения,
которое такое управление пыталось упорядочить и контролировать.
Для управления нужны управленцы, а для контроля нужны
контролеры. Вскоре для распределения продуктов питания и
обеспечения соблюдения правопорядка в этих ранних протогородах,
первые из которых появились около 6000 г. до н. э. в Месопотамии и
вдоль реки Янцзы в Китае, стало необходимым многоуровневое
руководство. Первым документально подтвержденным городом часто
называют Иерихон в Месопотамии. На трех – четырех гектарах его
территории находились жилые дома из глинобитного кирпича,
окруженные для защиты каменными стенами и башнями, имелись
также резервуары воды для орошения, все это для обеспечения
примерно 2500 жителей. Организованный контроль привел к
образованию правящего класса и иерархически организованного
общества, и к потере независимой жизни охотников-собирателей.
Между богатыми правителями и бедными фермерами существовало
строгое разделение труда, а также огромные различия в богатстве,
имуществе и образе жизни. Правящий класс получил и сохранял свою
власть с помощью целого ряда средств, включая строгие наказания и
запугивание нарушителей установленных правил. Правители также
утверждали, что у них особые отношения с богами (подробнее об
этом в Главе 8) и ограничивали своим кругом распространение других
критически важных форм знания, таких как письмо. В Плодородном
полумесяце для ведения записей на глиняных табличках
использовалось клиновидное письмо, пока примерно 5000 лет спустя,
в 2000 г. до н. э., его не заменили финикийским алфавитом и
фонетическим письмом на недолговечных листах из органических
материалов. Подобно другим древним системам письма, таким как
разработанные в Северной Африке и Китае, клинопись явилась еще
одним продуктом сельскохозяйственной революции и изначально она
была способом фиксации хозяйственных операций и торговли.
Поэтому клинописная грамотность серьезно охранялась
начальствующими лицами. Знание и доступ к нему всегда
использовались для подчинения слабых сильным [94].

Рисунок 4.1. Шумерский город-государство Ур в древней


Месопотамии обладал ранними организационными структурами,
используемыми для обороны, сельского хозяйства и религии и для
поддержания различий между фермерами и правящим классом.
Оригинальный рисунок на основе общедоступных источников.

В первых городах положительные обратные связи усиливали как рост


населения, так и иерархическую организацию. Более многочисленное
население нуждалось в большем производстве продуктов питания,
что, в свою очередь, требовало лучшей организации и
управления (Рисунок 4.1). К власти пришел класс все более
правомочных и могущественных автократов, и их влияние
распространилось от управления фермами и контроля над ресурсами
до торговли, религии и отношений с другими городами-государствами.
Затем эти правители сделали членство в новой аристократии
наследственным, заперев всех как внутри, так и вне этих фамилий
пределами своих социальных ролей. По сути, победителями стали
эгоистичные гены правителей, сделавшие, как мы увидим позже,
структуру ранней цивилизации похожей на структуру социальных
насекомых, таких как пчелы. Опять же, репродуктивный успех группы
перевесил успех индивида, что стимулировало этот сдвиг в
организации. Такие масштабные сдвиги, как представляется, связаны
с основными изменениями в организации жизни: от бактерий к
эукариотическим клеткам, от эукариотических клеток к
многоклеточным растениям и животным, или от индивидуально
управляемых организмов до взаимодействующих групп организмов.
Прокариотические гены уступили место клеткам, уступившим место
многоклеточным растениям и животным, уступившим, в свою очередь,
место группам организмов как важнейшим оперативным единицам
отбора. Этот расширенный взгляд на эволюцию добавляет
организационные изменения к истории изменения биологических
видов, и это является основой для иерархического порядка жизни на
Земле[95].
По мере возникновения городов-государств появлялись профессии,
базирующиеся на местных ресурсах, что, в свою очередь,
подстегивало развитие торговых сетей, одновременно
распространявших сельскохозяйственные технологии. Редкие товары,
такие как обсидиан, глиняные горшки, соль, медь для ювелирных
изделий, олово и свинец для легирования меди с целью получения
бронзы, а также строительная древесина прокладывали себе пути
между городами и стали необходимыми для их роста. Плодородный
полумесяц, к примеру, был обезлесен из-за сельскохозяйственной
деятельности и вследствие этого зависел от поставок
древесины (Рисунок 4.2). Местная торговля с использованием
караванов ослов трансформировалась на заре Бронзового века
(около 3100 г. до н. э.) в обширные торговые сети, основанные на
использовании верблюжьих караванов, простиравшиеся вдоль
Средиземного моря в Африку и за ее пределы. Соль, золото и
слоновая кость перемещались по дальним караванным верблюжьим
маршрутам, находившимся под контролем африканских торговых
центров, таких как Тимбукту (ныне территория Мали). В конечном
счете, легендарный Великий шелковый путь станет обширнейшей
торговой сетью с длительным культурным и технологическим
воздействием на связанные им общества, ускорившим инновации как
на Востоке, так и на Западе, и сделавшим возможным монгольский
контроль над Центральной Азией посредством грабежа на его
торговых путях.
Рисунок 4.2 Плодородный полумесяц – первый обнаруженный и
наиболее изученный участок сельскохозяйственной революции в
мире.
Оригинальный рисунок на основе общедоступных источников.

В результате люди создали формы жизни, разительно отличающиеся


от небольших кочевых кланов, для которых характерны ограниченный
рост населения и иерархическая организация. Всего лишь за
несколько тысячелетий был ниспровергнут прежний общинный
эгалитарный образ жизни семейных объединений охотников-
собирателей, переживший сотню тысячелетий. Групповая
организация означала, что конкуренция за ресурсы теперь будет
происходить в основном между народами и государствами, а не
между семьями.

Религия и Гёбекли-Тепе
Представление о том, что сельское хозяйство породило цивилизацию,
является лишь одной из теорий. Существуют и другие взгляды,
некоторые из которых основаны на недавних находках внушительного
масштаба руин церемониальных сооружений, предшествовавших по
возрасту сельскому хозяйству и городам. Рождало ли сельское
хозяйство города, затем породившие духовные мифологии и религии
в ходе цивилизационного процесса, или же духовные мифологии
привели к оседлой жизни и городам?
Это не столь уж несовместимые теории, оба процесса могли иметь
место, поскольку сельское хозяйство способствовало глобальному
распространению урбанизации за счет ускоренного роста населения,
состоящего из более сильных и здоровых людей. Скорее всего, в
нашем понимании развития и распространения человеческой
цивилизации будет еще много уточнений. Одна из захватывающих
теорий основана на двадцатилетней работе покойного немецкого
археолога Клауса Шмидта, производившего раскопки на объекте
Гёбекли-Тепе в горах Турции в верховьях реки Евфрат, недалеко от
сирийской границы с видом на Плодородный полумесяц. Гёбекли-
Тепе, внушительное сооружение с расположенными
концентрическими кольцами большими каменными колоннами, не
связано с какими-либо городами и, как полагают, использовалось для
религиозных церемоний. Что делает Гёбекли-Тепе необычным, так
это его возраст: комплекс действовал ранее 10 000 лет до н. э., то
есть он предшествовал гончарному делу, колесу и городам,
возникшим в результате сельскохозяйственной революции [96]. Это
может говорить о том, что оседлый образ жизни и цивилизация
развивались из ритуальных центров и стремления жить вблизи
священных ритуальных мест. Согласно этой теории, мифология
сначала организовывала население в отдельных местах, а затем эти
общины, чтобы обеспечивать себя, обращались к сельскому
хозяйству. Но обсуждаемые здесь закономерности естественной
истории не согласуются с этой гипотезой. С позиции естественной
истории, одомашнивание представляется продуктом коэволюционных
взаимодействий, аналогичных отношениям между цветами и их
опылителями, а не изобретением уже сложившегося сообщества.
Хотя, как представляется, существуют и другие подобные Гёбекли-
Тепе досельскохозяйственные центры, но исходя из четкого
представления о том, что мифология ведет к конфликту цивилизаций,
наряду с нашими знаниями о центральной роли сотрудничества
между организмами, сельское хозяйство было эволюционным
фактом, а не творческим актом.
Так как же нам быть с Гёбекли-Тепе? Возможно, это след ранней
культуры шаманства, возникшей благодаря опытам с психотропными
растениями и явившейся одним из первых материальных проявлений
религиозной мифологии. Если это так, это будет означать, что
мифология развивалась одновременно с одомашниванием растений,
особенно психотропных растений, и таким образом это вписывается в
детерминистическую, эволюционную концептуальную модель. Кроме
того, церемониальные центры, первобытная религия и эксперименты
с определенными растениями могли играть гораздо более важную
роль в ранней цивилизации, чем считается в настоящее время.
Сочетание психотропных экспериментов и иерархического порядка
цивилизации может стать почвой, на которой выросли высоко
стратифицированные религии, долгое время контролировавшие
цивилизации через правящие семьи царей и священников [97].

И какой ценой?
Естественный отбор – эффективный инструмент, но близорукий. Он
работает из поколения в поколение без долгосрочного планирования
или дальних целей. Он отвечает на вызовы среды обитания, и с
течением времени меняет организмы и экосистемы, но это не
означает, что то, что отобрано, будет всегда работать на общую
долгосрочную стабильность и устойчивость.
Краткосрочные репродуктивные преимущества, явившиеся
следствием сельскохозяйственных революций, привели к взрывному
росту населения и, в конечном итоге, к господству человека на нашей
планете. В геологическом масштабе времени это произошло
чрезвычайно быстро: менее 1 % времени от появления людей на
Земле и менее 0,001 % от времени распространения растений и
животных по земной поверхности. Мы еще не до конца осознали,
сколь значительно ускоренная траектория цивилизации повлияла на
эволюцию человека и планеты в целом. Что мы действительно знаем,
так это то, что цивилизация принесла с собой искусство, технологии,
религию и науку, но также и множество издержек, которые мы сегодня
все еще оплачиваем и умножаем.
Я уже указывал на одну из издержек иерархической,
стратифицированной цивилизации, а именно на формирование
правящей элиты и мифологий, которые будут доминировать в массах.
Это осуществилось ценой образа жизни, где все были необходимы и
важны для успеха и выживания группы. Переход к более
стратифицированному устройству имел свой смысл, так как раннее
земледелие нуждалось в сообществах людей с различными уровнями
важности и заменимости, и эта система со временем только все
более укоренялась и усложнялась. Первые фермеры, конечно же, не
имели понятия о том, что стратифицированная структура городов,
отделяющая управляющих от управляемых, приведет к
экономическому и социальному неравенству, обостряющему
классовые конфликты внутри возникающих городов и между ними. Но
после укоренения оседлого образа жизни существование городов-
государств с их многочисленным и растущим населением стало
возможным благодаря сельскохозяйственной революции и принятию
решений на уровне сообщества, контролируемого правящим классом
и религиозными лидерами, сражавшимися друг с другом на фоне
сокращения доступных ресурсов (Рисунок 4.3)[98].
Рисунок 4.3. Ассирийский каменный рельеф с изображением боевой
колесницы (около 2000 г. до н. э.). Поскольку местные ресурсы
истощались, а механизм принятия решений находился в руках у
правящего класса, представителей низших классов часто отправляли
на войну за ресурсы, необходимые растущему населению.
Оригинальный рисунок на основе общедоступных источников.

В этом отношении города-государства действовали как внутренне


сотрудничающие суперорганизмы, конкурируя с другими
суперорганизмами за те же земли, те же материальные ценности и ту
же воду. Возникли агрессивные воинственные культуры, создавшие
города-крепости, такие, как Иерихон, и первые в мировой истории
постоянные армии. Ископаемые человеческие останки той эпохи
подтверждают рост агрессивных, враждебных отношений между
людьми, о чем свидетельствует увеличение числа следов
насильственных травм. Наследие этих ранних войн живо и по сей
день. Жестокая ирония истории состоит в том, что страны,
находящиеся сейчас в тех местах, которые мы называем Колыбелью
цивилизации, и спустя примерно 8000 лет постоянно разрушаются
войнами[99].
Другие регионы также несли это бремя. Смертельные конфликты за
ресурсы и войны между конкурирующими городами и мифологиями
были фактически правилом среди развивающихся цивилизаций, как
обсуждалось в книге Фрэнсиса Фукуямы 2011 г. «Происхождение
политического порядка». Эти «болезни роста» цивилизации были
наиболее острыми в Китае, где культура бесконечной войны длилась
почти пять веков.
Фермеры также не могли предвидеть конфликтов с природой,
последовавших в скором времени после создания городов. Не имея
представления о микробной природе болезней, жители первых
городов не могли знать, что увеличение плотности населения создаст
почву для распространения болезней (а плотность населения в
Плодородном полумесяце вследствие улучшения снабжения
продовольствием увеличилась в пять раз всего за несколько
тысячелетий). Точно так же в XX веке мы не знали, что применение
инсектицидов ослабляет скорлупу яиц хищных птиц, что привело к
почти полному исчезновению ястребов, орлов и других пернатых
хищников. Мы не знали также, что широкомасштабное земледелие в
засушливых местообитаниях истощит земли и приведет к накоплению
соли и опустыниванию. Подробнее об этом позже [100].
Аграрный образ жизни сильно повлиял и на здоровье человека.
Полагаться на небольшое количество источников пищи – значит
иметь менее разнообразную диету, часто основанную
преимущественно на зерне и углеводах. Это вело к проблемам с
зубами, низкой рождаемости, снижению роста взрослого населения и
сокращению продолжительности жизни. Все более оседлый образ
жизни также косвенно приводил к увеличению проблем со здоровьем
у женщин, которые чаще беременели. Считается, что многие
современные проблемы со здоровьем, такие как ожирение, диабет и
непереносимость глютена, коренятся в нашем метаболизме,
заточенном миллионами лет эволюции под диету охотников-
собирателей. Опора на менее разнообразные источники
продовольствия во время первых сельскохозяйственных революций
сделала ранние сообщества людей уязвимыми для таких проблем,
как нехватка продовольствия, голод и болезни животных и
растений[101].
И, наконец, ранние фермеры не могли знать о разрушительных
экологических издержках, которые понесут сельское хозяйство и
цивилизация (Рисунок 4.4). Разрушение среды обитания,
опустынивание и другие формы деградации окружающей среды, все
это последовало за растущим населением городов и их постоянно
растущей потребностью в продовольствии. Это было более
серьезной проблемой для ранних фермеров, чем мы могли бы
подумать, потому что ранние люди селились не в самых
продуктивных местах обитания. Как упоминалось ранее, у них не
было технологий для безопасной расчистки огромных лесов,
укрывавших хищников и препятствовавших росту
сельскохозяйственных культур. Вместо этого они придерживались
чрезмерно используемых опушек лесов, где им было легче
обрабатывать землю и наблюдать за пасущимися животными. В
результате в этих местах обитания истощались ресурсы, они
подвергались эрозии, а с вырубкой деревьев и опустыниванию. Все
эти проблемы в Плодородном полумесяце до боли очевидны и
сегодня. Кроме того, как мы знаем сейчас, механизм ускорения роста
населения и сопутствующий спрос на все больший объем ресурсов
оказал влияние не только на экосистемы нашей планеты. За
последние несколько десятилетий мы наконец пришли к пониманию
того, как глубоко цивилизация затронула планету, изменив даже ее
геологию[102].
Рисунок 4.4. Иерусалим, один из древнейших городов мира. Его
возраст насчитывает более 11000 лет.
Оригинальный рисунок на основе общедоступных источников.

Цивилизацию обычно считают триумфом людей над природой,


моментом, когда люди взяли в свои руки свою естественную историю
и стали хозяевами своего будущего. И все же, вместо того, чтобы
привести ко общему благосостоянию людей, этот «триумф»,
существующий всего 2 % от времени существования Homo sapiens на
Земле, привел к серьезным и очень серьезным последствиям. В их
числе экономическое неравенство между группами населения с
небольшим классом правящей элиты, получающей наибольшую
прибыль от деградации среды обитания (и планеты в целом), голод,
болезни и постоянная угроза войны, вызванная пугающим коктейлем
растущего населения, конкурирующих мифологий и истощения
ресурсов. Убыло насилие, но не неравенство. Мы все еще живем в
мире, сформированном основным конфликтом между давлением
конкуренции и сотрудничества.
Но одомашнивание и цивилизация – это результат эволюционных
процессов, а не выбора людей. Как тогда мы должны оценивать
выгоды и издержки цивилизации? Являются ли эти последствия
неизбежными продуктами иерархической самоорганизации? Приведут
ли эти процессы лишь к дальнейшему истощению ресурсов,
разрушению систем жизнеобеспечения человека и глобальным
конфликтам? В ходе нашей эволюционной истории эгоистичное и
конкурентное поведение неоднократно преодолевалось групповыми
преимуществами сотрудничества, будь то болезни, насилие или
ограниченность ресурсов. Работа сообща – вот ответ. Но эти
кооперативные преимущества, бывшие нетелеологическими и
близорукими, также направили нас губительным курсом. Существуют
ли целенаправленные и совместные решения для наших ныне
неоправданно высоких плотностей человеческой популяции,
современных ограничений в области пищевых ресурсов,
противоборствующих мифологий и краха симбиогенетического мира,
в котором мы эволюционировали? Ответы на эти вопросы вы найдете
в следующих главах.

Глава 5
Эксплуатация ресурсов
Ограниченность ресурсов и их эксплуатация это центральные
проблемы для всех самовоспроизводящихся организмов, и, как мы
говорили, они стоят в ряду издержек и движителей цивилизации.
Доступность ресурсов ограничивает популяции живых организмов от
бактерий до растений и от беспозвоночных животных до позвоночных,
включая людей. Ресурсные ограничения, впрочем, зависят от
особенностей биологического вида и среды обитания. Разработанный
в XIX веке изначально для сельского хозяйства «закон минимума»
Либиха (иначе «бочка Либиха») объясняет некоторые из этих
процессов и выдержал испытание временем, чтобы быть включенным
в современную теорию экологии[103]. Закон Либиха гласит, что рост
популяции ограничивается не общей доступностью ресурсов, а
единственным ограничивающим ресурсом, более всех
отклоняющимся от оптимального значения. Другими словами,
популяция ограничена своей самой слабой ресурсной связью.
Когда мы были кочевыми охотниками-собирателями, мы не
сталкивались с этой проблемой в таком масштабе, в каком она встала
перед нами, когда мы сделались оседлыми: мы не были привержены
отдельным территориям, не имели большого количества едоков и мы
были подвижны и сообразительны. Но по мере развития городов
ограниченные ресурсы приводили к инновациям – лучшим
материалам для инструментов и оружия, объединенным торговым
сетям, способам задействовать больше сил для изысканий – это то,
что нам известно сегодня.
Прекрасным примером для изучения причин и последствий
ограниченности ресурсов и творческих попыток управления этими
ресурсами является ранняя финикийская цивилизация. Фактически
рост могущества финикийцев произошел благодаря тому самому
существу, очаровавшему меня в детстве на заливе Пьюджет-Саунд и
в итоге приведшему к этой книге. Это морской моллюск, являющийся
чем-то вроде путеводной звезды этой главы. Культурная динамика
между финикийцами и моллюском послужит основой одной из самых
важных ранних торговых сетей в Средиземноморье, развитие которой
включало также новые технологии и исследования. Как эти два
организма – моллюски и люди – оказались так тесно связаны?

Гонка вооружений
По мере роста численности населения и увеличения потребностей в
снабжении общины должны были сохранять и защищать свои
ресурсы от других. Ограниченные ресурсы, так же как в растительном
и животном мире, ведут к человеческим конфликтам, и эти конфликты
разрешаются одним из двух способов: сотрудничеством или
противоборством. Управление ограниченными ресурсами через
сотрудничество происходит на базе групповых преимуществ, таких,
как численность и выгоды от объединения. Мы видим эти выгоды от
объединения повсюду: от мидиевых банок до птичьих стай, от
окруженных стенами палеолитических городов до организмов, чье
выживание зависит от химической и структурной защиты
коралловыми рифами. Взаимовыгодная обратная связь и большая
численность позволили потребителям, таким, как муравьи, пчелы,
стаи рыб, стаи волков и группы древних людей-охотников со своими
партнерами собаками, добиться максимального успеха в добыче
пищи. Но безопасность в высокой численности или эгоистичное
стадное поведение развивались в качестве основной стратегии
добычи ресурсов у разнообразных организмов, начиная от
мягкотелых беспозвоночных (включая морских анемонов, устриц и
моллюсков) до позвоночных (таких, как стайные птицы, пасущиеся
копытные и групповые приматы). У многих биологических видов,
включая людей, групповая жизнь была одновременно ведущим
наступательным и ведущим оборонительным оружием, основой их
базового поведения и естественной истории.
Противоборство же вело к гонке вооружений. По мере истощения
запасов ресурсов взаимодействующие виды обоюдно прибегали к
умножению своих уловок. Моллюск и охотящийся на него хищник,
краб, являются здесь полезными примерами. Герат Вермей сделал
впечатляющую карьеру, анализируя эволюционную динамику
коэволюционного поединка хищник-жертва, используя в качестве
модельной системы архитектуру раковин морских моллюсков, на
которых охотятся хищные крабы и рыбы. Вследствие того, что
моллюски имеют прочную раковину из карбоната кальция, их
естественная история хорошо изучена на базе исследования
ископаемых останков. В период европейской колонизации мира XVIII и
XIX веков, когда открывались новые биологические виды, раковины
представляли интерес для богатых натуралистов и
коллекционировались представителями образованной элиты
общества. Вермей часто опирался на викторианские коллекции
раковин и ископаемые образцы, ныне находящиеся в музеях по всему
миру, чтобы реконструировать историю гонки вооружений моллюсков.
История, раскрытая этим исследованием, проста, надежна и
генерализуема. Моллюски и охотящиеся на них хищники издавна
сосуществовали в мелководных соленых морях. Чтобы не быть
съеденным до передачи наследственной информации потомкам,
моллюски развивали различные взаимосвязанные
усовершенствования, такие как утолщенные стенки, структурно
укрепляющие раковину ребра, раковины с шипами и закрывающееся
устье раковины. Все это ограничивало способность хищников
захватывать и атаковать раковины и добираться до мягких тканей
моллюсков. В свою очередь, эволюция отбирала арсенал ответов
крабов, надеющихся сокрушить моллюсков. Это более твердые
кальцифицированные клешни, мощные мышцы и шипы на клешнях,
проламывающие края устья раковин для доступа к мягким тканям
моллюсков или для их прочного удержания в местах пролома. В ходе
гонки вооружений поступательные изменения защитных
приспособлений улиток, отбиравшиеся для противостояния более
сильным и вооруженным более мощными клешнями крабам, привели
к сегодняшнему архитектурному разнообразию раковин моллюсков и
клешней крабов (Рисунок 5.1)[104].

Рисунок 5.1. Коэволюционная гонка вооружений между моллюском и


главным хищником, охотящимся на него, – крабом. Моллюски
реагируют на разрушение раковин хищниками посредством
естественного отбора, утолщая свои раковины и добавляя
архитектурные особенности, такие как шипы, ребра и закрывающиеся
устья. Крабы через посредство естественного отбора реагируют на
эти архитектурные защитные элементы раковин, развивая
увеличенные, более специализированные клешни. Оригинальный
рисунок на базе общедоступных источников.

В то время как эволюционная гонка вооружений явно привела к


архитектурному разнообразию, она также не столь явно (но более
последовательно) привела к химической войне. Защитные
химические вещества, вырабатывающиеся в основном у
прикрепленных растений, грибов и морских беспозвоночных для
ограничения повреждений хищниками, будут и по сей день оказывать
глубокое, далеко идущее воздействие на всю жизнь на Земле. Люди
позаимствовали химическую защиту у других организмов для обороны
от угрожавших им хищников и болезней, что в конечном итоге
привело к возникновению фармацевтической промышленности. Но
люди были также и целями эволюционной химической войны. Это не
только разрушающие людей пагубные зависимости, но и
галлюцинации, предрасполагающие людей к воображению иных
миров и помогающие создавать мифологии. Одна из величайших
ироний человечества заключается в том, что органическая
химическая война между сидячими организмами и их потребителями
была путем как к физической зависимости, так и к вере в религиозные
мифологии – двум наиболее значимым факторам, влияющим на
человеческую культуру.
Противоборство также способствовало развитию инструментов. Во
время Бронзового века, начавшегося около 3000 г. до н. э., люди
начали сплавлять медь с оловом и свинцом, создавая металл, более
прочный, чем медь. Эти металлы, как породы вулканического
происхождения до них, стали предпочтительным материалом для
изготовления орудий добычи средств к существованию и для их
защиты. В их числе необходимые работникам орудия для обработки
полей и сбора урожая, и для хранения запасов продовольствия в
неблагоприятную погоду. С появлением бронзы, наряду с более
прочными сельскохозяйственными орудиями, проявилось и нечто
вроде универсального принципа человечества: технологический
скачок используется в оружии[105]. Как и в классическом примере
положительной, детерминированной обратной связи между
эксплуатацией ресурсов и ростом населения, внедрение бронзы
расширило сельскохозяйственные возможности и запасы, что
привело к увеличению населения, для которого потребовалось еще
больше поставок. И с появлением нового бронзового оружия, намного
превосходящего копья и стрелы с каменными наконечниками,
усилились конфликты между конкурирующими городами-
государствами за доступ к продовольствию и металлургическим
ресурсам. Так продолжался поединок между кооперативной торговлей
и конкурентным контролем над новейшими ограниченными
ресурсами.
За бронзовыми сплавами последовала выплавка чугуна, стартовал
Железный век. Хотя самое раннее производство чугуна возникло на
Анатолийском полуострове в 1700 г. до н. э., ковка железа не была
распространенным явлением вплоть до 1200 г. до н. э.
Первоначально самым ограниченным ресурсом была сама
технология плавки, постепенно распространявшаяся по торговым
путям. Выработка хрупкого чугуна и податливого ковкого железа
зависела не только от распределения залежей железных руд, но и от
умения использовать чистый древесный уголь в закрытой печи, чтобы
в достаточной степени повысить температуру горения, от умения
выплавлять, переплавлять железо и сплавлять его с углеродом.
Поскольку железо заметно тверже и долговечнее бронзы, города-
государства, обладающие технологией выплавки железа, имели
преимущество в войнах за ресурсы. Производство железа и
Железный век ускорили развитие металлургических технологий как
для сельского хозяйства, так и для ведения войны. К XIII веку нашей
эры это привело к созданию более прочных мечей и ножей, а также
арбалетов, ружей и пушек.
Железо было предпочтительным материалом для изготовления
инструментов и оружия на протяжении более 3000 лет. Только в XIX
веке высококачественная углеродистая сталь или «тигельная сталь»,
в ходе изготовления которой требуются чрезвычайно высокие
температуры для удаления примесей из железа, стала широко
распространенной. (Имеются находки мечей викингов из тигельной
стали гораздо более раннего периода, 800–1000 гг. н. э. Это
усовершенствованное оружие позволяло викингам сгибать или
ломать мечи своих противников. Но как викинги так рано сумели
разработать эту технологию, до сих пор не совсем ясно.) [106]
Эта человеческая гонка вооружений являет собой простой пример
естествознания старой школы. Конкурирующие потребители и
охотящиеся на них хищники в течение сотен миллионов лет
интерактивно обновляли свое оружие и средства защиты: разница с
людьми заключается просто в большей познавательной способности
последних. Во многом подобно тому, как люди для овладения
добычей развивали способность к длительному бегу, групповую охоту
и мутуалистические партнерские отношения с собаками, они
использовали свой увеличивающийся мозг для разработки
инструментов и металлургии, способных помогать им в приобретении
необходимых ресурсов и в их защите. Эта человеческая гонка
вооружений во многих отношениях ничем не отличалась от своей
древней эволюционной разновидности, порождающей разрушающие
панцири клешни, усложняющиеся защитные приспособления раковин
или яды морских слизняков[107].
С этой точки зрения дно океана это полигон для испытаний оружия,
насчитывающий сотни миллионов лет, где отражающая нападения
хищников твердая броня морских моллюсков из карбоната кальция
сродни стенам Иерихона, а массивные подводные коралловые рифы,
созданные взаимосвязанными экзоскелетами морских анемонов,
очень похожи на крепости и заграждения. Хищники, чьей добычей
являются кальцинированные водоросли, кораллы и сильно
защищенные моллюски, отвечали своим собственным
усовершенствованным оружием. Это могли быть твердые как железо
и острые как бритва зубы, бросающие вызов кальцинированным
водорослям, а также зубочелюстные системы, способные измельчать
кораллы подобно кухонным комбайнам. Это и особая
пищеварительная система, способная переваривать пищу за
пределами тела. (Большинство морских звезд переваривают пищу, в
том числе живые мягкие ткани кораллов, за пределами тела,
выворачивая наружу желудок через ротовое отверстие. Вывернутый
желудок облекает добычу, выделяет пищеварительные ферменты и
переваривает ее. Когда поглощение пищи завершается, желудочные
мышцы сокращаются, втягивая желудок обратно.) Крабы и омары
обладают сильными клешнями и ротовым аппаратом, способным
раскалывать раковины и одолевать хорошо защищенную добычу. Эта
древняя эволюционная гонка вооружений среди обычных морских
организмов прямо аналогична людской гонке вооружений,
использовавших свои творческие способности с первых дней
цивилизации для улучшения своего оружия и инструментов с
применением камня, а затем бронзы и железа. Вместо того, чтобы
модифицировать наши зубы, руки или кожу, мы обратились к
творческим инструментальным технологиям, чтобы идти в ногу с
конкурентами и превзойти их в эволюционной борьбе на выживание.

Моллюски, мореплавание и рабы


Войны и конфликты между кооперативными человеческими группами
или культурами были одним из результатов эксплуатации ресурсов.
Растущие города сводили леса для постройки домов и судов,
вызывая местное, региональное и глобальное истощение ресурсов,
при этом обнаруживались и создавались новые ценные ресурсы и
распространялись сведения о разбросанных по всему миру иных
ресурсах. Еще одним результатом всего этого было развитие
торговли. Торговля с первых дней цивилизации была важным
фактором и осуществлялась она посредством соглашений о
сотрудничестве. Некоторые из самых известных ранних торговцев
были финикийцами из региона Левант в Плодородном полумесяце.
Вместо того, чтобы подобно грекам и римлянам становиться
имперскими строителями великих городов, финикийцы создали
первую коммерческую торговую сеть, основанную на их знании
естественной истории, способности эксплуатировать ресурсы и
парусном флоте. Они доминировали в торговле в Средиземноморье в
течение трех тысячелетий (Рисунок 5.2).

Рисунок 5.2. Финикийская торговая сеть. Вместо строительства


статусных городов финикийцы завоевали господство над
Средиземным морем и его ресурсами, создав обширную,
разветвленную торговую сеть.
Оригинальный рисунок на основе общедоступных источников.

Финикийцы начинали скромно, собирая моллюсков рода Мурекс на


скалистых обнажениях береговой линии Леванта, творя свою
собственную естественную историю. Моллюски Мурекс это хищники,
обитающие на мелководье пологих скалистых берегов по всему
земному шару. Они охотятся на морских желудей и мидий,
пробуравливая аккуратные, похожие на сделанные сверлом
отверстия в защитных панцирях или раковинах (состоят из карбоната
кальция) своих жертв, поочередно выделяя слабую кислоту для
растворения раковин, а затем проскребают и пробуравливают
размягченную раковину своим зубчатым языком. Как только отверстие
проникает в раковину, в нее впрыскивается пурпурный жидкий
ядовитый сок, разжижающий мягкие ткани жертвы, которые затем
всасывается хоботком моллюска, как молочный коктейль через
соломинку. Другими словами, моллюски Мурекс отлично вписываются
в нашу историю о высокоразвитых хищниках, обладающих
высокоэффективным оружием, заточенным для прорыва
непробиваемой иными способами защиты. Моллюсков Мурекс легко
собирать, потому что они ежегодно для размножения мигрируют в
одни и те же места, образуя крупные скопления, где от сотен до тысяч
моллюсков откладывают массу яиц, плотно упакованных в яйцевые
капсулы.
В детстве, обследуя каменистые берега залива Пьюджет-Саунд, я
знал своих моллюсков, включая то, где и когда можно находить их
скопления и их питомники из прозрачных капсул с яйцами,
содержащих развивающиеся эмбрионы. Я обнаружил, какие валуны
ежегодно служили им питомниками, и научился не класть моллюсков
в карманы, так как на моих штанах могли остаться пурпурные пятна,
которые, как жаловалась моя мама, было трудно выводить.
Финикийцы узнали то же самое о своих сообществах моллюсков
Мурекс примерно к 3000 г. до н. э., что позволило им эксплуатировать
большие скопления моллюсков и основать первую торговую империю,
стартовав с моллюсков (Рисунок 5.3).
Рисунок 5.3. Раковина моллюска Мурекс (семейство Muricidae),
источник природного красителя тирского, или финикийского, пурпура,
изготавливавшегося путем дробления тысяч моллюсков и извлечения,
сушки и измельчения их ядовитых желез. В древнем
Средиземноморье «королевский пурпур» ценился на уровне золота и
был основой финикийской торговой империи.
Оригинальный рисунок на основе общедоступных данных.

Финикийцы создали свою торговую сеть, обнаружив, как использовать


пурпурную ядовитую жидкость из резервуара ядовитой железы
моллюсков для производства темно-пурпурного красителя для
одежды (даже само название финикиец происходит от
древнегреческого φοινως, что означает «пурпур»). До XIX века, когда
немецкая химическая компания BASF стала новатором в
производстве синтетических красителей из каменноугольной смолы,
превратив тем самым химию из сугубо академического занятия в
двигатель промышленности, все тканевые красители производились
из смесей веществ растительного и животного происхождения.
Компоненты этих красителей были редки, дороги, легко истощались и
пользовались большим спросом. Из-за своей редкости финикийский
пурпур был особенно ценным и желанным для элиты в Греции, Риме
и в других местах как символ власти и богатства. Например, Цезарь
узаконил пурпур как символ власти, приняв законы о привилегиях,
запрещавшие всем, кроме сенаторов, носить тоги с пурпурными
краями. В других местах ношение пурпурного было разрешено лишь
избранным и только в определенные дни года. Чтобы получить
пурпур, финикийцы собирали моллюсков Мурекс, разбивали их
раковины, затем удаляли и высушивали на солнце их ядовитые
мешочки, после чего измельчали их в тонкий порошок. Для
производства одного фунта сухого красителя требовалось 250 000
моллюсков, и это быстро истощило их местную популяцию. Сегодня,
если бы это было возможно, для сбора такого числа моллюсков в
Средиземноморье потребовались бы месяцы вследствие чрезмерной
эксплуатации и деградации среды обитания. В недавнее время, в
течение почти шести месяцев исследований на побережье Сардинии
я не видел ни одного моллюска Мурекс. Но даже и сегодня в местах
древних финикийских поселений, таких как Тир и Сидон, построенных
на скалистых береговых линиях для добычи этих моллюсков, можно
найти большие холмы из раздробленных раковин, спустя тысячи лет
после того, как эти моллюски были собраны для изготовления
красителя[108].
Помимо опустошения питомников Мурексов на мелководьях, ловля
этих моллюсков включала использование ловушек с наживкой,
похожих на ловушки для омаров. Мелководные моллюски Мурекс
обычно доживают до шести-семи лет, поэтому их быстро истребили
до местного вымирания, что заставило финикийцев собирать их в
более глубоких водах. По мере истощения богатых мест добычи
моллюсков, финикийцы будут двигаться по всему Средиземноморью
и вдоль побережья Северной Африки, отмечая свой путь осколками
раковин. Так финикийцы стали разработчиками морских ресурсов. Их
морская торговля требовала прочных, надежных кораблей,
строившихся ими из крепкого ливанского кедра. По мере оскудения
популяций моллюсков и кедровых лесов, финикийцы развивали
навыки навигации и мореплавания. Это позволяло им выходить в
открытое море, разрабатывать новые запасы ресурсов и
устанавливать связи с новыми торговыми партнерами. Они
импортировали кедр и сосну с побережья Северной Африки, чтобы
восполнить недостаток ливанского кедра, сохраняющегося сегодня в
небольшом числе укромных мест обитания и находящегося под
угрозой исчезновения вследствие изменения климата. Этот успех
финикийцев привел их к созданию обширной средиземноморской
торговой сети, управляемой большим флотом из сотен торговых
судов, а также военных кораблей для защиты своих маршрутов от
пиратов[109].
Финикийцы основали удаленные торговые базы в Африке, Испании,
на Кипре и на Сардинии. В дополнение к пурпурному красителю через
торговые сети распространялись слоновые бивни, шкуры
экзотических животных и даже рабы. Для перевозки товаров торговцы
нуждались в емкостях для их хранения, что послужило толчком к
созданию стеклянных сосудов для перевозки вина, оливкового масла
и зерна. Стекло, скорее всего, было случайным открытием, когда
жаркий огонь сплавил поташ и песок, а финикийцы окрасили его в
синий цвет и изготовили синие сосуды, символизирующие их
ремесленное мастерство. Рабство также изменилось под влияние
торговли: бывшее ранее следствием войн, рабство стало побочным
продуктом роста потребности в рабочей силе в эпоху быстро
растущего населения. Финикийцы, как представляется, были первыми
профессиональными торговцами рабами, являвшимися добычей
межплеменных войн в Африке; торговля шла через Средиземное
море. Для приведения в движение своих знаменитых двухэтажных
галер (Рисунок 5.4) финикийцы использовали «мотор» из 120 гребцов-
рабов. Рабов могли использовать также в качестве рабочих, слуг и
солдат. Римской империи на пике ее могущества требовалось почти
полмиллиона рабов[110].

Рисунок 5.4. Бирема была инновационным морским судном,


позволившим финикийцам создать сеть объединенных
средиземноморских торговых и транспортных путей вдоль западного
побережья Африки.
Оригинальный рисунок на основе общедоступных произведений
искусства.

В период раннего Средневековья дружины викингов в летний период,


пока созревал урожай на их собственных полях, грабили
расположенные вдоль рек восточноевропейские города, но
работорговля стала более прибыльной сферой приложения их
энергии. Рабов обменивали на древесину и соль, необходимую для
сохранения скоропортящихся продуктов. Викинги совершали набеги
на уязвимые, плохо защищенные сельские районы юга России, торгуя
славянами. Вследствие этого целую этническую и языковую группу
этимологически связывают с ее прошлым как предметом
работорговли в Восточной Европе и Персии. Хотя рабство
юридически закончилось в середине XIX века после начавшегося в
XVIII веке морального осуждения, его ценность в мире ограниченных
ресурсов означает, что даже сегодня рабы являются товаром на
черном рынке[111].
Сухопутная торговля
Пока финикийцы пролагали морские торговые пути через
Средиземное море, наземные торговые сети страдали от сложностей
перемещения товаров и торговцев по суше. Эта проблема была в
конечном итоге решена посредством сотрудничества: благодаря
одомашниванию лошадей и верблюдов. В этом случае
происхождение созависимого симбиоза не до конца понято, несмотря
на жизненно важное значение этих животных для развития
цивилизации. Приручение лошадей кочевыми племенами в степях
Анатолийского полуострова стимулировало сельское хозяйство,
основанное на скотоводстве и использовании мяса, молочных
продуктов, кожи и шерсти, а не на земледелии. Одомашнивание
лошадей произошло примерно к 5000 г. до н. э. и быстро
распространилось по всей Евразии, изменив транспорт, торговлю,
культуру и способы ведения военных действий. Одомашнивание
верблюдов произошло примерно в то же время в Плодородном
полумесяце, хотя верблюды первоначально эволюционировали в
Америке и перешли через Берингов мост в Азию из Северной
Америки[112].
Первоначально верблюдов использовали как источник мяса, молока и
кожи, но в пустынных территориях близ Средиземного моря и в
Африке их быстро оценили по достоинству как ценных тягловых и
вьючных животных. Верблюды великолепно приспособлены для
жизни в суровых условиях пустыни и являются идеальным рабочим
скотом для таких областей, как Сахара, Северная Африка или
пустыня Гоби, раскинувшаяся на полмиллиона квадратных миль за
стеной Гималайских гор, столь высоких, что дождевые тучи не могут
пройти над ними не пролив осадков. У верблюдов закрывающиеся
ноздри, двойной ряд длинных ресниц и густые волосы в ушах,
защищающие их от попадания песка; у них широкие двупалые стопы с
мясистыми подушками, распределяющие вес наподобие снегоступов,
и мозолистые наколенники, позволяющие им отдыхать на горячих
барханах. Метаболические процессы верблюдов приспособлены для
сохранения воды. Помимо этого, у верблюдов очень
концентрированная моча, длинные носовые полости,
конденсирующие и рециркулирующие выдыхаемый водяной пар,
также эти животные способны выпивать и сохранять в организме
большое количество воды. Наполненные жиром фирменные горбы
верблюдов позволяют им выдерживать длительные периоды времени
без еды, а кожистые губы обеспечивают способность поедать
твердые, колючие, хорошо защищенные пустынные растения.
Поэтому неудивительно, что верблюды использовались в торговых
караванах вплоть до недавнего времени, то есть до появления
поездов и автомобильного транспорта около 150 лет назад (Рисунок
5.5 на вклейке). Верблюды были идеальными мутуалистическими
партнерами человека, помогая нашим предкам покорять пространства
пустынь[113].
Что касается лошадей, то давно обсуждается вопрос о том, были ли
они одомашнены один или несколько раз, либо же знание об их
одомашнивании передавалось и распространялось по Евразии,
приводя к частым случаям одомашнивания. Недавние генетические и
археологические данные показали, что первоначально лошади были
одомашнены для получения мяса. Ранние кочевые племена на
территориях современных Казахстана и Турции для выживания в
суровых зимних условиях нуждались в лошадях как ценном источнике
белка, так как лошади, в отличие от овец и коз, были способны
разрывать снег и самостоятельно находить корм. Со временем
лошади стали тягловыми животными: некоторые лошадиные скелеты
возраста около 3500 лет до н. э. имеют характер износа зубов,
предполагающий обуздание. По мере распространения
одомашненных лошадей по Евразии они скрещивались с дикими
лошадьми, что приводило к появлению крепких гибридов, еще более
привлекательных для одомашнивания. Подобно укрощению
верблюдов, кооперативный мутуализм или одомашнивание лошадей
привели к господству человека на огромных непродуктивных землях
евразийских степей, одновременно облегчая сухопутную торговлю в
континентальном масштабе[114].
С этого момента менее чем за 500 лет использование лошадей для
перемещения повозок и колесниц и быстрого передвижения на
дальние расстояния стремительно распространялось от Турции до
Рима и Китая. Этому быстрому культурному распространению
способствовала другая грандиозная торговая сеть: Великий шелковый
путь. Он экономически и культурно связывал Европу и Китай, по
крайней мере до тех пор, пока всемирная торговая империя Испании
XVI–XVIII веков не открыла Атлантику для дальнейшей эксплуатации
ресурсов. Историки часто упоминают визит в Центральную Азию во II
веке до н. э. китайского посла, изыскивавшего новые ресурсы и
возможности налаживания торговых связей, как положивший начало
Великому шелковому пути. До этого древние китайские цивилизации
были изолированы (и защищены) от Средиземноморья Гималаями.
Китайцев особенно интересовали одомашненные лошади, которых
они приобретали, продавая шелк[115].
Многие торговые маршруты Великого шелкового пути были
чрезвычайно важны для развития человеческой цивилизации,
максимизируя использование ресурсов и перемешивая
развивавшиеся независимо культуры и технологии. Начав скромно,
как маршруты торговли специями и чаем, распространявшиеся по
Земле аналогично тому, как это происходило в доисторические
времена с камнем для изготовления орудий, эти пути в конечном
итоге стали мощным средством обмена товарами, идеями и
болезнями, преобразившими европейский и азиатский миры (Рисунок
5.6). Верблюды и лошади тысячелетиями перевозили грузы по
надежным сухопутным торговым путям, а необходимость защищать
торговлю от кочевых разбойников привела к созданию укреплений и
промежуточных путевых станций, со временем переросших в Великую
Китайскую стену. Баланс между преимуществами кооперативной
торговли и конкурентными оборонительными издержками был
вездесущим в развитии цивилизации.

Рисунок 5.6. Великий шелковый путь соединял европейский и


азиатский миры посредством торговли товарами, заимствования
технологий, культурных влияний – и патогенов.
Оригинальный рисунок на основе общедоступных источников.

Около 6000 км торговых путей Великого шелкового пути были


названы в честь одомашненных шелковичных червей и производства
шелковой ткани китайцами около 3000 г. до н. э. Подобно
финикийцам, монетизировавшим добытых моллюсков Мурекс,
китайцы сделали товаром шелковичных червей и методы их
обработки. Но если финикийцы исчерпали свой ресурс, то китайцы
одомашнивали, размножали и промышленно использовали
шелковичных червей и производили шелковые ткани. Тутового
шелкопряда больше нет в дикой природе, так как тысячи лет
одомашнивания сделали его полностью зависимым от человека. За
долгое время развития шелковичного производства бабочки
шелкопряда, специально отбираемые по признаку большого
производства шелка, практически разучились летать и добывать себе
пищу самостоятельно. В настоящее время они больше не связаны с
азиатскими тутовыми деревьями и распространились почти по всему
миру, но без помощи человека они погибнут и этот вид исчезнет.
Таким образом, шелковичные черви являются
примером облигатного одомашнивания, видом, выживание которого
стало полностью зависимым от человека.
Для жителей Средиземноморья шелк был настолько уникальным и
волшебным, что о его происхождении возникли странные мифы,
например, что он растет на деревьях или служит их корой. Правда о
шелке была секретной технологией Древнего мира, пока
промышленный шпионаж не раскрыл источник этого материала.
Подобно пурпуру финикийцев, шелк стал тканью аристократии и
символом богатства. На пике развития Римской империи шелк стал
чрезвычайно ценимой роскошью, одно время даже существовал
закон, диктовавший, где и как его можно носить, поскольку он лишь
слегка скрывал тело[116]. Можно сказать, что шелк стал первым
промышленным товаром «только для взрослых». Китай добавил к
своему экспорту шелка чай, специи и технологические инновации, как
то: медицину, ковры, золото и стекло. По мере распространения
разбоя на дорогах и роста налогообложения прокладывались
альтернативные дороги, вдоль которых вырастали путевые станции
для отдыха. К тому времени, когда Римская империя контролировала
свою часть торговой сети, там существовала даже высокоскоростная
почтовая служба.
Торговля по Великому шелковому пути имела, однако, большие
сопутствующие издержки, а именно распространение болезней.
Новые торговые маршруты сталкивали население с чужеродным
микроорганизмами, с которыми они ранее не встречались. Возникали
пандемии, уносившие так много человеческих жизней, что
разрушалась вся социальная структура евразийских культур.
Вспышкам чумы в V и XV веках н. э. способствовали торговля Рима по
Великому шелковому пути и растущее, все более плотное население.
Болезнь, называемая «Черной смертью», опустошит население
Земли, убив почти треть обитателей Старого Света, уничтожая целые
города и особенно сильно поражая крупные населенные пункты.
Молекулярно-биологические исследования последнего времени
показали, что Черная смерть возникла в Китае и распространялась
именно по маршрутам Великого шелкового пути [117].

Римские дороги
Несмотря на издержки, хорошо видимые нам только задним числом,
преимущества более связанного и легче преодолимого мира были
очевидны. Рассмотрим важность торговли для Римской империи,
возникшей в результате сотрудничества и успешных военных
кампаний по созданию большого централизованного города и
обширной торговой сети. Римская империя доминировала в бассейне
Средиземного моря и в Европе более семи веков. Торговля
способствовала процветанию ее столицы и позволила ей расширить
свое влияние как на суше, так и на море. В империи, простирающейся
от Северной Африки до Британских островов, от Пиренейского
полуострова до Александрии и Антиохии, римские правители
использовали сочетание стратегий дипломатии и военного
запугивания, чтобы сформировать сеть дорог и правительственной
инфраструктуры по всему Западу. Это позволило Риму
контролировать самые отдаленные земли своей империи, облагая
торговлю и пути сообщения налогами. И весь этот контроль,
расширение и налогообложение шли в пользу Рима, города, к 200 г.
н. э. ставшего метрополией с населением более миллиона человек,
чьи потребности серьезно превышали местные и региональные
источники ресурсов.
Чтобы поддержать привилегированную жизнь жителей самого
престижного города мира, требовалась целая империя, изобилующая
ведущими в центр торговыми сетями[118]. (Кроме всего прочего, Рим
являл собой один из самых разительных примеров малочисленной,
чрезвычайно богатой элиты, обслуживаемой массами крестьян и
рабов – экономическое неравенство во всей своей красе.) Первые
дороги римской торговой сети, построенные в дополнение к морским
торговым путям империи и дорогам, унаследованным римлянами в
войнах с Персидской империей, были построены в 300 г. до н. э. из
Рима в портовый город Бриндизи на Адриатическом море. Эти
мощеные дороги протяженностью 560 км соединили Рим с
финикийскими морскими торговыми путями, захваченными Римом в
ходе Пунических войн за финикийские активы.
С расширением империи возникло растущее стремление к ресурсам и
товарам, часто предметам роскоши, отсутствующим в самом Риме.
Римские дороги было ответом на выполнение этих желаний, и
последствия строительства этих дорог намного пережили саму
империю. С интервалом в 44 км путники находили путевые станции,
где могли отдохнуть и поесть, а курьерская служба доставляла
донесения со скоростью около 80 км в день. В особенно важных
коммерческих центрах жилые кварталы, административные здания и
бани строились по заранее разработанным планам. Все это
распространило цивилизацию, включая законы, порядок и
центральное управление, в далекие от передовой столицы Рима
районы. (Рисунок 5.7)

Рисунок 5.7. Римская империя на пике своего могущества и влияния.


Оригинальный рисунок на основе общедоступных источников.
Система римских мощенных камнем дорог разрослась почти до 80
000 км, они имели дренаж и ширину не менее 5 метров. Подобно
Интернету сегодня или кабельному телевидению в последние
несколько десятилетий, эти дороги ускорили распространение
культуры (и осознание экономического равенства и неравенства) по
всей империи. В этом случае результаты использования ресурсов
включали понимание его культурных и социальных последствий и
представление о том, кто извлек выгоду из этой деятельности.
Лауреат Пулитцеровской премии Томас Фридман утверждает, что
благодаря глобальным связям как богатые, так и бедные осознают
огромные различия в доходах и качестве жизни. Римские дороги были
ранним примером такого «сплющивания» общества, которое мы
видим в современную информационную смартфонную эпоху[119].
Можно утверждать, что это «сплющивание» привело к падению самой
империи, когда жадность правителя и расширение на слишком
большие расстояния от центра управления объединились, чтобы
посеять растущее возмущение среди завоеванных народов.
После распада Римской империи в V веке из восточной части Римской
империи выросла Византийская империя, контролировавшая
торговлю по Великому шелковому пути – по крайней мере, до
империи монголов. Монголы, потомки тех самых одомашнивших
лошадей кочевых степняков, впоследствии доминировали на
Шелковых торговых путях Евразии как наводящие страх конные
воины. Монголы в течение двух столетий, первоначально во главе с
Чингисханом, управляли торговой сетью самой протяженной в
истории человечества сухопутной империи, от Плодородного
полумесяца до Китайской империи [120]. Это вполне можно связать со
способностью монголов играть на сильных сторонах своей
экосистемы и использовать силу группы, даже если членство в этой
группе было принудительным. В то время как другие цивилизации
оказались в ловушке своего оседлого аграрного образа жизни,
монголы приобрели глубокое понимание лошадей, географии и
суровой степной среды. Как и финикийцы тысячелетия назад,
монголы сосредоточились на торговле, а не на строительстве
монументальных статусных городов. Они предпочитали
доминировать над другими культурами путем устрашения, проявляя
свои кочевнические культурные корни. Тем не менее, к концу
Средневековья исследовательские морские путешествия, начатые
для поиска новых маршрутов на азиатские рынки, были в полном
разгаре – и подорвали эту раннюю торговую монополию.

Эпоха Великих географических открытий


По мере того, как морские исследования открывали мир и делали его
шире, самым востребованным азиатским товаром стали специи,
поскольку к этому времени европейцы уже овладели технологией
одомашнивания шелкопряда, необходимой для изготовления
собственного шелка. Специи становились все более популярными, и
многие ценились на вес золота. Их использовали для
консервирования и приготовления пищи, а также в лечебных и
профилактических целях. От перца до корицы и чеснока, все эти
растения развили свои собственные способы защиты от
коэволюционировавших вместе с ними травоядных животных и
возбудителей болезней. Вырабатываемые этими растениями
соединения принесли пользу также и людям и стали важными
симбиотическими элементами рациона человека (подробнее об этом
позже)[121].
Наступил период надежд на доминирование в торговле специями и
обнаружение для себя новых специй, началась эпоха исследований.
В этих попытках некоторые сравнительно небольшие страны, такие
как Голландия, Испания и Португалия, получили неожиданную власть,
поскольку они имели опыт мореплавания, их географическое
положение располагало к организации экспедиций в Атлантическом
океане, и они были населены квалифицированными,
расположенными к сотрудничеству торговцами и завоевателями.
Ранее финикийцы отыскивали богатые запасы своих моллюсков и
кедров по всему Средиземноморью, ведя торговлю по своим путям и
оставляя за собой изменившуюся человеческую цивилизацию. Точно
так же и европейские охотники за специями отыскивали свой товар,
смещая центр всемирной цивилизации к Атлантике – был открыт
Новый Свет.
Открытие Нового Света изменило не только коммерцию, но и
глобальное биоразнообразие и биогеографию. По мере того, как
европейские страны утверждали свое владычество в разных частях
Нового Света, они уничтожали там коренное население, привозя с
собой новые болезни и насильственно подавляя культурные и
религиозные различия. Местные культуры Нового Света, будучи
такими же развитыми, как и европейские, считались дикими, потому
что у них были другие боги, языки и культурные традиции. Я испытал
это неприятное этноцентрическое поведение, исследуя побережье
Папуа-Новой Гвинеи 40 лет назад. Экипаж нашего
исследовательского судна предположил, что туземные жители, с
которыми мы столкнулись, многие из которых никогда раньше не
видели западных людей, были глупы, потому что не говорили по-
английски. Коренные жители Нового Света, между тем, видели
европейских исследователей и захватчиков как грязных, завшивевших
людей с несообразными культурными ценностями и смертоносным
оружием.
Европейские исследователи и аборигены Нового Света независимо
развивали свои культуры в течение почти десяти тысячелетий,
поскольку общение и сотрудничество между ними было чрезвычайно
затруднено. Европейцы, чья человеческая гонка вооружений была
старше и лучше разработана, чем у североамериканцев, насаждали
свою «высшую» культуру и аграрный образ жизни в Америке, и в ходе
этого намеренно и ненамеренно осуществляли культурное насилие и
распространяли болезни в туземных обществах. Конкуренция
превысила сотрудничество из-за асимметрии оружия двух
цивилизаций и огромного культурного разрыва. Это было
взаимодействие не между знакомыми друг с другом соседями, а
между людьми, разделенными огромными расстояниями и
различиями.
В короткие сроки конфликт привел к широкомасштабной гибели
многих коренных культур. Снова и снова европейские исследователи
наивно передавали новые и смертельные микробные заболевания
коренным народам Северной Америки, Южной Америки и островов
Тихого океана, не имевшим к ним иммунитета. Европейские
исследователи и колонисты вполне предсказуемо приносили свои
этноцентрические культурные идентичности и духовные убеждения и
навязывали их культурам, с которыми они сталкивались, даже
притом, что у этих культур были свои давно устоявшиеся
цивилизации и духовные мифологии. Европейцы бескомпромиссно и
намеренно уничтожали духовную историю этих народов, выявляя и
уничтожая все письменные и устные записи их духовных традиций [122].
Вследствие этого независимо развитые духовные традиции,
верования и мифологии ацтеков и майя, наряду с рядом других
культур тихоокеанских островов, были по большей части навсегда
утрачены, став еще одной печальной исторической жертвой
культурного доминирования и патологического неприятия.
Другим побочным, наивным следствием эпохи Великих
географических открытий была непреднамеренная и преднамеренная
интродукция и транспортировка экзотических биологических видов по
всему земному шару. Так началось и продолжается беспорядочное
смешивание растений и животных с другими, с которыми они
совместно не эволюционировали, разновидность рулетки, крутящейся
по сей день. Сорные растения, опппортунистические животные и
болезни охватили Землю в ущерб местному разнообразию растений и
животных. Одним из ярких примеров являются убегавшие с
выполнявших межконтинентальные рейсы судов «безбилетные»
крысы со своими насекомыми-паразитами, несущими, в свою
очередь, патогенные микроорганизмы, но корабли XVI–XVIII веков
непреднамеренно перевозили из порта в порт также и морских
обитателей. Эти корабли для поддержания свой устойчивости в
открытом море несли в своих корпусах тяжелый балласт, обычно это
были крупные камни. Часто этот материал покрывали крошечные
местные организмы, захватывавшие затем новые территории, когда
балласт сбрасывали за борт для облегчения нагрузки. Хуже того,
древесина этих судов постоянно подвергалась атаке организмов,
вызывающих обрастание и повреждение корпуса судна, таких как
морские желуди, водоросли и корабельные черви, что делало само
судно плавающим островком чужеродной флоры и фауны [123]. Таким
способом нежелательные морские виды на протяжении веков
пересекали мир по путям, практически идентичным оживленным
морским маршрутам.
Не менее значимыми были и преднамеренные внедрения новых
биологических видов по всему миру, поскольку торговые суда
перевозили сельскохозяйственные запасы, продукты питания и
домашний скот – вместе со связанными с ними организмами – в
новые пункты назначения. Европейские поселенцы часто пытались
«обжить» свои новые места, привозя с собой известные им виды
животных, что приводило к некоторым из самых печально известных
природных катастроф. Скворцы, например, были завезены в
Центральный парк Нью-Йорка в попытке населить Америку всеми
биологическими видами, упоминаемыми Шекспиром. После
десятилетия попыток скворцы обосновались там, и сегодня они
являются серьезным видом птиц-вредителей и переносчиком
болезней в Северной Америке. Аналогично австралийцы завезли
кроликов для охоты на них, чтобы поселенцы чувствовали себя как
дома, но без естественных хищников кролики стали основными
вредителями, уничтожающими растения, бывшие эволюционно не
приспособленными к взаимодействию с этими новыми соседями [124].
Вызываемое человеком перемешивание биологических видов
продолжается и по сей день. Это привело к тому, что в мире
доминирует однообразная совокупность сорных растений,
биологический эквивалент всемирного распространения торговых
комплексов, продающих дешевую одежду. Это было второе
величайшее глобальное последствие человеческой колонизации
земного шара, первым стало истребление многих хищников и крупных
животных, когда ранние люди мигрировали со своей африканской
родины во все крупные массивы суши, кроме Антарктиды
(обсуждение в Главе 2).
Овладение новыми ресурсами было важно на протяжении всей
истории человечества, ведя нас к науке и исследованиям, культуре и
творчеству. Что остается неясным, так это величина издержек на
войну и надругательство над средой обитания, сопровождающие
наши морские маршруты и сухопутную торговлю, и негативное
воздействие на местное население, животных и растения, поскольку
степень и сила человеческого влияния опережают возможности этих
популяций к совместному развитию. Хваленый контроль над
природой, обретенный нами благодаря сельскому хозяйству, не
изменил основных правил естественной истории, ведущих к
увеличению численности населения, ускоренному использованию и
истощению ресурсов, распространению болезней, деградации среды
обитания и конкуренции. Можно сказать, что культурные различия,
остающиеся самыми большими вызовами современной цивилизации,
имеют свои семена в нашем открытии того, как использовать семена.
Глава 6
Голод и болезни
Обычно относимое к Средневековью и более ранним временам
детоубийство (инфантицид) случалось во времена нехватки
продовольствия. Христианская элита того времени отрицала эти
практики, утверждая, что подкидывание, или «оставление
младенцев» (expositio infantum), совершается лишь безбожниками, но
правда состоит в том, что во время голода ценность жизни
значительно снижалась и избавление от младенцев практиковалось
среди людей всех сословий и классов. Когда голод подстегивал
насилие и конфликты, обесценивая все жизни, дети оказывались
далеко не самыми нужными, и крестьянское решение по
планированию семьи ударяло в первую очередь по девочкам и детям
с дефектами развития. Доказательства этих событий отыскать
нелегко, и нелегко их принять, но литература того времени описывает
крики младенцев, брошенных в реки и выгребные ямы по всей
средневековой Европе. Также представляется, что ответственность
за детоубийство во времена голода и экономических трудностей
смягчалась. Эти истории нагляднее всего иллюстрируют
демографические данные по Европе в Средние века, где богатые
семьи имели в среднем 5,1 ребенка, семьи со средним уровнем
дохода – 2,9, бедные семьи – 1,8. Это говорит о том, что в бедных
семьях погибало или подкидывалось более половины детей.
Историческая литература говорит нам о том, что во всех
человеческих культурах, от греков до римлян, персов и китайцев,
вплоть до современной эпохи детоубийство и оставление младенцев
происходило всякий раз, когда дети были нежелательны или о них
невозможно было заботиться[125].
Вездесущность подкидывания детей, называемого иначе
«оставлением на произвол судьбы», подтверждается также частыми
его описаниями в легендах и фольклоре, нередко
переосмысливающих сценарий оставления детей, когда брошенные
дети каким-то образом находят лучшую жизнь. Моисей, Эдип, Гензель
и Гретель, и Белоснежка были брошенными детьми (Рисунок 6.1).
Мальчик-с-пальчик и гномы из «Белоснежки» – дети, неполноценные
физически (как и Эдип), оставленные родителями в лесу как раз во
время голода[126]. Вопреки злоключениям, этим детям доставались
сокровища или высокое звание, что давало надежду родителям,
возможно бросившим своего ребенка в реальном мире.
Рисунок 6.1. В известной сказке братьев Гримм жившие в Германии
брат и сестра Гензель и Гретель были оставлены лесу во время
голода, а затем героически убежали от своего похитителя – злой
ведьмы, жившей в пряничном домике. Перерисовано с иллюстрации
XIX века, являющейся общественным достоянием.

Церкви играли сложную роль в этой практике, поскольку религиозные


лидеры считали новорожденных с уродствами божьим наказанием,
жестко осуждали незамужних матерей и устанавливали сексуальные
нормы безбрачия. Все это делало оставление детей более терпимым
и приемлемым вариантом, чем воспитание ребенка, которого нечем
было кормить или стигматизировавшего своих родителей. В то же
самое время церкви и другие религиозные учреждения часто
принимали детей, от которых отказывались их родители. Церкви
брали нежелательных детей на воспитание в детские дома, тогда как
монастыри иногда принимали детей, от которых отказывались семьи
высших классов. Зачастую европейские законы передавали
брошенного ребенка в услужение принявшему его человеку,
фактически предоставляя ему раба [127].
Как бы ни были ужасны эти практики, они не являются исключительно
человеческими (как геноцид). Детоубийство является правилом в
естественной истории всех животных и растений, поскольку оно
способно максимизировать шансы на успех их более крепких
потомков при нехватке ресурсов и любого рода конкуренции. У
растений, например, после цветения и оплодотворения количество
производимых жизнеспособных семян корректируется путем
самопроизвольного сброса семяпочек, обычно в соответствии с
уровнем поступления питательных веществ; сброс потомства для
растений является скорее правилом, чем исключением. И среди тех
же моллюсков Мурекс, привлекших мой интерес к морским
побережьям и обогативших финикийцев, первый вылупившейся в
яичной капсуле юный моллюск, прежде чем выползти из своей
защитной капсулы, будет поедать непроклюнувшиеся яйца, а затем
продолжит питаться зародышами в других яйцевых капсулах. Такое
детоубийство или употребление в пищу своих братьев или сестер
является страховым полисом в голодные годы, оно максимизирует
репродуктивные успехи моллюсков Мурекс, вознаграждая первый
новорожденный моллюск наследственной приспособленностью, этой
валютой эволюции. Сходные эволюционные решения по
планированию семьи встречаются у самых различных биологических
видов от одноклеточных простейших до наших предков-приматов. Тем
не менее, это служит слабым утешением тем, кто обеспокоен идеей
отбраковки человеческих детей. Что же делало оставление детей и
детоубийство столь необходимыми для вида, которому удалось
благодаря изобретениям и овладению различными технологиями
увеличить продовольственные ресурсы общества, достаточные для
того, чтобы в первую очередь иметь больше детей [128]?
В этой главе мы рассмотрим две из важнейших проблем
естественной истории, проблемы, с которыми сталкиваются
популяции всех биологических видов независимо от их положения в
пищевой цепи или когнитивных способностей: это голод и болезни.

Слишком мало еды


Мы видели, как в сельскохозяйственных революциях ускоренные
темпы прироста населения и увеличение его численности
сопровождались возрастанием трудозатрат и последующим спадом
производства. Это приводило к частым и разрушительным периодам
голода, поскольку люди стали полагаться на небольшое число
сельскохозяйственных культур и одомашненных животных, принося в
жертву разнообразие и не понимая при этом рисков, возникающих при
помещении всех яиц в одну корзину. Погодные катаклизмы, засуха и
болезни сельскохозяйственных культур или домашнего скота
способны быстро привести к голоду, от которого трудно спастись.
Низкое генетическое разнообразие первых одомашненных растений и
животных делало болезни особенно опасными, поскольку они могли
легко и быстро распространяться в широких географических регионах.
На ранних этапах цивилизации последствия голода усугубляли также
ограниченные сроки хранения продуктов питания и их порча,
поскольку существовавшие методы сохранения зерна и мяса часто
были недостаточно эффективными (на решение этой проблем уйдут
столетия).
Часто нехватка продовольствия и голод имели место тогда, когда
люди изо всех сил пытались приспособиться к новым условиям
ведения сельского хозяйства за пределами речных пойм, бывших
домом ранней сельскохозяйственной жизни. Неолитические фермеры
были вынуждены экспериментировать с методами орошения
растений и поддержания плодородия почв, чтобы восполнить
отсутствие ежегодных паводков, способных смыть накопившиеся соли
и восполнить питательные вещества, истощенные урожаем
предыдущего года. Несомненно, что еще одной проблемой, которую
требовалось решать людям на заре сельского хозяйства, было
выведение устойчивых к болезням сельскохозяйственных растений.
Наряду с этим стоял и вопрос о том, как сохранять продукты питания,
чтобы пережить суровые зимы, неурожайные годы и
разведывательные походы с целью поиска новых ресурсов. В конце
концов, эти эксперименты приведут к появлению
сельскохозяйственных предприятий вдали от берегов рек, но даже это
не предотвратит периоды голода, которые, как показывают данные по
до- и сельскохозяйственным сообществам, участились после
сельскохозяйственной революции[129].
Первый документально подтвержденный голод случился в Древнем
Риме в 441 г. до н. э. В то время первопроходцы неолита только
учились сельскому хозяйству, все еще охотясь и занимаясь
собирательством на земле, все больше и больше истощавшейся и
бедневшей ресурсами в результате их оседлой жизни. В годы
становления Римской империи голод был частым из-за неустойчивых
климатических условий, порчи продуктов питания и проблем с их
распределением. В 426 г. до н. э. тысячи голодающих римлян
утопились в реке Тибр, потому что их правители удерживали зерно в
качестве наказания и принуждения к подчинению. Примерно в то же
время китайские крестьяне страдали от голода из-за
государственного контроля, роста населения и наличия
инфраструктуры и технологий, не обеспечивавших надлежащее
сохранение и распределение продуктов питания. В Китае Бронзового
века люди приветствовали друг друга не словами «Привет» или
«Добрый день», а «Ел ли ты сегодня?» Это приветствие все еще
распространено в Китае как рудиментарный культурный пережиток
ранних дней сельского хозяйства[130].
Голод продолжался и в наше время с такими же катастрофическими
последствиями. В XIX веке гриб фитофтора (Phytophthora infestans)
впервые появился в Мексике и Соединенных Штатах Америки, а
затем мутировал в убийственный штамм, распространившийся по
всему миру. В 1840-х гг. этот вирулентный штамм достиг Европы и
Ирландии, где опустошил ирландскую экономику из-за отсутствия
генетического разнообразия среди возделывавшихся там нескольких
видов сельскохозяйственных культур. Это событие, более известное
как Ирландский картофельный голод, четко показывает, с какими
вызовами постоянно сталкиваются коммерция и торговля в случае
появления новых возбудителей болезней не отличающихся
разнообразием одомашненных культур и сельскохозяйственных
животных[131].
Голод может оказывать эволюционное воздействие на здоровье
человека и по сей день. Частые периоды голода во время и после
развития сельского хозяйства могут лежать в основе современных
эпидемий диабета и ожирения в современной культуре Запада. В
доисторические времена частый голод действовал как фактор отбора
привычки переедать высокоэнергетические продукты при их
доступности и откладывать запасы в виде жира, чтобы пережить
следующий голод. Теперь, когда в развитых странах
высококалорийные продукты доступны круглосуточно, наша
эволюционная склонность к перееданию, бывшая когда-то ценной
адаптацией, может приводить к таким проблемам со здоровьем, как
ожирение, болезни сердца и диабет[132].
В общем и целом масштабы гибели от голода на протяжении всей
истории человечества ужасающи по любым меркам [133]. Засухи и
голод в период от 800 по 1000 г. н. э. погубили миллионы людей, в
XVIII веке в Индии – почти 25 миллионов, в XIX веке в Китае – 100
миллионов, и в СССР только в период голода 1932–1933 гг. – 10
миллионов человек. Голод долгое время был также орудием войны,
используемым в тактике осады, предназначенной для выведения из
строя войск в сильно укрепленных городах. Правители городов-
крепостей, защищавших элиту и ее ценные продовольственные
ресурсы, оставляли крестьян и рабочих вне крепостных стен
незащищенными от насилия. В периоды голода или роста населения
города подвергались нападениям, сопровождавшимся убийством
крестьянских мужчин и детей, захватом крестьянок и истощением
элиты и ее ресурсов. Осадная война была обычным явлением с зари
цивилизации до Средневековья и являлась следствием конкуренции
за ресурсы амбициозной элиты и их подданных.
Голод остается угрозой и сегодня. Он может быть порожден
катастрофическим природным явлением, таким как «Год без лета»,
1815-й, когда извержение вулкана в Индонезии вызвало холодную
погоду и неурожай даже в Европе, на востоке Канады и на северо-
востоке США. Война также может оставить после себя голод, как в
Конго, где 3,8 миллиона человек голодают вследствие разрушений,
сопутствовавших политическому конфликту, разразившемуся более
десяти лет назад. В целом в Африке безудержный рост населения,
капризы изменений климата и использование продовольствия в
политических целях как инструмента принуждения масс к
повиновению по-прежнему делают голод зачастую серьезной
проблемой. Согласно статистическим данным Всемирной
организации здравоохранения, во всем мире около 10 миллионов
человек в год умирают от голода, вызванного бедностью, причем
больше всего страдают дети и женщины[134]. И, как свидетельствует
Ирландия, голод является не только одним из основных последствий
оседлой жизни и урбанизации, но также одним из последствий другого
неожиданного результата сельскохозяйственной революции, а
именно болезней.

Жизнь против жизни


Постоянный рост населения в ходе ведения коллективного
сельского хозяйства означал, что люди селились ближе друг к другу.
Это, в свою очередь, привлекало организмы-комменсалы от крыс до
клещей и блох, имеющих общую эволюционную историю с
млекопитающими в качестве переносчиков возбудителей болезней.
Плохие санитарно-гигиенические условия обеспечивали широкий
простор для распространения болезней, а резко возросший контакт
человека с животными стал одной из основных причин заболеваний
человека. Сибирская язва, чума, грипп, желтая лихорадка, клещевой
боррелиоз, малярия и туберкулез – это всего лишь некоторые из
«зоонозных» (изначально возникающих у животных) болезней,
выкашивающих человечество. Болезнетворные микробы оказались,
пожалуй, нашим самым главным эволюционным противником,
сформировавшимся так, чтобы делать своим оружием само тело
человека – и его кашель, рвоту и диарею – для передачи патогенных
микроорганизмов от хозяина к хозяину. Распространение и эволюция
болезней между людьми и комменсальными и паразитическими
организмами остается мощным и угрожающим непреднамеренным
следствием урбанизации.
Сегодня мы знаем, что инфекционные заболевания вызывают
паразиты и патогены, самовоспроизводящиеся организмы,
коэволюционирующие со своими хозяевами и использующие тот же
генетический язык, что и мы. Будь то бактериальные, паразитарные
или вирусные заболевания человека, они эволюционировали на
протяжении всей истории человечества (и ранее) наряду с такими
переносчиками, как вши, комары, блохи и крысы, в сторону более
эффективного переноса от хозяина к хозяину. Так что не случайно,
например, что болезни жалящих насекомых поражают системы крови
их хозяев или что одними из симптомов заболевания являются
кашель или чихание, каждый из которых распространяет болезнь. Эти
знания не всегда были доступны, хотя древние египтяне и греки
подозревали о существовании связи между болезнями, урбанизацией
и санитарией. Их правители спали под противомоскитной сеткой,
чтобы избежать укусов насекомых, и держались подальше от
«плохого воздуха» водно-болотных угодий, где размножались многие
переносчики болезней. Эти ранние меры в области медицины и
общественного здравоохранения были полностью основаны на
методе проб и ошибок и на учете зависимостей.
Торговля с дальними странами увеличивала риск заболеть новыми
болезнями, поскольку местному населению могли передаваться
микробы, противостоять которым оно биологически не было
подготовлено. Это делало путешествия опасными сами по себе.
Более того, микробы размножаются со скоростью на несколько
порядков быстрее, чем люди, что при адаптации к новым условиям
дает им огромное преимущество по сравнению с медленнее
размножающимися людьми. Если среднестатистическое поколение
людей составляет около 25 лет, то на Земле жило всего около 8000
поколений современных людей. При этом если типичный микроб по
самой скромной оценке имеет время воспроизведения в неделю (для
некоторых оно измеряется часами), то у связанных с людьми
микробов насчитывается примерно 10,5 миллиона поколений.
Другими словами, болезнетворные микробы адаптируются к местному
населению гораздо быстрее, чем оно к микробам. Именно поэтому,
например, прошлогодняя прививка от гриппа устаревает менее чем за
год.
В последнее время все больше и больше болезней, имеющих, как
считалось ранее, генетические и экологические причины, как то рак,
болезни сердца, болезнь Альцгеймера, психические заболевания,
такие как шизофрения, и другие хронические заболевания, как было
обнаружено, имеют связь с нашей древней войной с микробами.
Наши давно пропавшие родственники из наших забытых начинаний в
первичном бульоне, микробы, все еще ведут сражение в древней
битве за контроль над жизнью. Это расширение нашего понимания
болезней человека, объединяющее микробную и человеческую
естественную историю, было предсказано биологом-эволюционистом
Полом Эвальдом в его книге 2000 г. «Время чумы».
Пока, как кажется, люди имеют сильный перевес в борьбе с мерзкими
микробами, но мы должны помнить, что люди имеют и свои
собственные полезные взаимосвязи с микробами. Как обсуждалось в
Главе 1, некоторыми из наших лучших способов защиты от болезней
являются симбиотические микробы, эволюционировавшие вместе с
нами и способные эволюционно быстрее человека реагировать на
новые угрозы[135]. Сто триллионов микробных клеток сотен видов в
толстой кишке человека кооперируются и взаимодействуют с нашими
собственными клетками, защищая нас от микробной атаки. Если бы
не они, жизнь человечества, возможно, закончилась бы в первые годы
жизни в ранних городах. Микробы, таким образом, убедительно
демонстрируют нетелеологический характер эволюционной
кооперации, будь то взаимодействие некоторых микробов с
угрожающими людям комменсальными организмами, либо
кооперация с людьми других микробов, защищающих человека. Дело
в том, что ни один живой организм не эволюционирует в вакууме, а
скорее реагирует и влияет на организмы и среду обитания вокруг
него. Что же цивилизация сделала с этим процессом? Не могут ли
созданные нами новые сообщества и среды обитания, сами
являющиеся результатом отношений сотрудничества, столкнуть
саморегулирующуюся систему жизни на Земле в
саморазрушительный штопор?

Элегантно эволюционировавшие проблемы


Хотя естественно думать, что патогенные микроорганизмы
действительно наши нехорошие родственники, которых нам не
хочется размещать на ветвях нашего генеалогического дерева, эти
микроорганизмы являются удивительными продуктами коэволюции. К
сожалению, поскольку они считают нас своей едой, они по-своему
являются таким же элегантным продуктом эгоистичных генов и
сотрудничества, как и мы. Многие из них это живые ископаемые,
восходящие к заре жизни, когда конкурирующие,
самовоспроизводящиеся микробы доминировали в океанах до того,
как жизнь колонизировала сушу или конкуренция микробов была
смягчена их сотрудничеством. Примерно в то же время, когда
многоклеточные растения и животные эволюционировали при
поддержке мутуалистических микробов, другие микробы перешли на
темную сторону. Столкнувшись с той же борьбой за размножение, эти
микробы сотрудничали недобросовестно, паразитируя на других, как
плохие соседи по комнате. Когда развились растения и животные, эти
микробы нашли свою экологическую нишу как комменсалы,
пользующиеся бесплатным транспортом и едой. Они стали
изощренными тунеядцами на своих многоклеточных хозяевах,
элегантно развивая свои синхронизированные и хорошо слаженные
жизненные циклы, позволяющие им скрывать свой транспорт и
источник пищи.
Вши и постельные клопы являются наглядными и убедительными
примерами того, как эти смущающие нас родственники издавна
боролись за место за нашим семейным столом и до недавнего
времени были обычными паразитами людей (Рисунок 6.2). Как вши,
так и постельные клопы извлекли неожиданную двойную выгоду из
сельскохозяйственных революций и сопутствующих им городов с
высокой плотностью их потенциальных хозяев – людей. Это остается
верным и сегодня: современные нашествия постельных клопов
происходят в густонаселенных многоквартирных домах в крупных
городах, таких как Нью-Йорк, а не в сельской местности, где
возможности их передачи ограниченны [136].
О вездесущности этих существ в густонаселенных человеческих
сообществах говорит то, что щипчики для удаления гнид (яиц вшей) и
маленькие гребешки для их вычесывания из волос человека являются
одними из наиболее распространенных орудий, находимых в местах
археологических раскопок. Удаление вшей было утомительным
процессом, поэтому, называя коллегу «ловцом вшей», мы внимаем
отзвуку Средневековья. В то время вши были острой проблемой,
связанной с плохим состоянием здоровья и болезнями, потому что,
помимо гигиенических проблем, человеческие вши могут нести и
передавать потенциально смертельные заболевания: сыпной тиф,
возвратный тиф и траншейную лихорадку[137].
Рисунок 6.2. Головные, лобковые и платяные вши были причиной
возникновения зуда и переносчиками болезней у людей с тех пор, как
мы унаследовали их от наших предков-гоминид. Они прикрепляют
свои яйца или «гниды» к волосяным фолликулам, а взрослые особи
цепко держатся за тело крючковидными придатками. Перерисовано
на основе данных Джона Стаффорда, The Lice Capades, Daily Kos, 10
ноября 2011 г.

Человек является хозяином для трех видов вшей: головных, лобковых


и платяных. Секвенирование ДНК этих биологических видов показало,
что они восходят к нашим обезьяноподобным предкам: головные вши
сформировались у шимпанзе 5,5 миллиона лет назад, а лобковые
вши у горилл 3 миллиона лет назад. Секвенирование ДНК головных
вшей, откладывающих яйца и живущих в одежде, показало, что люди
начали носить одежду примерно 40 000 лет назад[138].
Постельные клопы являются еще одним человеческим
эктопаразитом, процветавшим благодаря высокой плотности
поселения людей. Происходя из пещер, населенных летучими
мышами и древними людьми, они являются кровососущими
насекомыми-паразитами, но не основными переносчиками болезней.
Постельные клопы были впервые описаны греками в I веке до н. э.
и являются близкими родственниками сходных с ними мелких
эктопаразитов, специализирующихся на других теплокровных
хозяевах. Постельные клопы сформировались 145–165 миллионов
лет назад, перейдя от летучих мышей к человеку, когда люди стали
ночевать в пещерах во время плейстоцена. В Средние века клопы
были чрезвычайно распространены в многолюдных городах. Чтобы
противостоять им, люди окуривали свои спальные места, устраивая
торфяные костры и укладывая на пол листья и ежедневно их меняя,
чтобы поймать клопов и уничтожить. «Спокойной ночи, приятного сна,
не позволяйте клопам кусаться» – это все еще распространенная
фраза из XVIII и XIX веков, когда большинство людей спали на
веревочных кроватях, требовавших постоянной подтяжки для
комфортного сна, и когда клопы были повсеместной проблемой [139].
Постельные клопы – это подстерегающие кровососущие паразиты,
поджидающие в постелях, пока еда сама придет к ним. Они
распространены в городах, отелях, студенческих общежитиях и
общественных спальных местах с высокими возможностями
передачи. Кроме того, они недолго передвигаются по телу хозяев, а
прячутся в укромном месте, чтобы переваривать свою кровавую
пищу, что затрудняет их обнаружение после укуса. Жертвы
постельных клопов реагируют на их укусы по-разному: некоторые
сразу же их замечают, а некоторые не реагируют на них несколько
дней или недель, затрудняя обнаружение и уничтожение своих
малоприметных сожителей. Подобно пиявкам, клопы впрыскивают в
ранку анестетик для обезболивания и антикоагулянт, разжижающий
кровь и облегчающий ее высасывание.
Клопы перестали быть основной паразитарной проблемой в начале
XX века, когда широкое использование инсектицида ДДТ привело к
сокращению паразитирующих на человеке насекомых, но они
вернулись в крупные города в последние несколько десятилетий,
когда было признано вредное воздействие ДДТ на хищных птиц и его
использование было запрещено в большинстве развитых стран.
Клопы сами являются дружественными хозяевами для обязательных
мутуалистических бактерий Wolbachia. Этот симбиотический микроб
обеспечивает клопов витаминами группы В, необходимыми им для
метаболизма и размножения. В свою очередь, клопы обеспечивают
своих эндосимбионтов Wolbachia метаболическими побочными
продуктами[140].
Хотя мы можем легко проследить коэволюцию вшей и постельных
клопов с человеком, они, несмотря на способность вшей переносить
возбудителей болезней, на деле были паразитами как таковыми, а не
угрозой выживанию целых популяций. Чтобы учесть более опасные,
формирующие историю человечества организмы, мы должны
заострить наше внимание, чтобы рассмотреть некоторых из самых
мелких живых существ на Земле, наших старых микробных друзей, а
в данном случае – врагов. Первыми из них являются вызывающие
малярию одноклеточные организмы
подцарства Protozoa рода Plasmodium.
Малярия впервые была описана в Древнем Египте в третьем
тысячелетии до н. э. и является одной из самых смертельных
болезней в истории человечества. Каждые 40 секунд один ребенок
умирает от малярии, в результате чего ежедневно во всем мире
гибнет более 2000 молодых людей в день и от одного до трех
миллионов каждый год. Малярия остается серьезной проблемой для
здоровья человека, несмотря на значительные усилия, с древних
времен прилагаемые по ее искоренению. Она особенно опасна в тех
регионах, где высокие температуры сокращают время
воспроизводства возбудителя, усиливая его воздействие на человека.
На протяжении всей истории многие тропические цивилизации
страдали от малярии, пока не стали доступны меры профилактики [141].
Отношения между малярией и людьми тянутся с доисторических
времен; малярийный плазмодий эволюционировал вместе с
млекопитающими и птицами. Жизненный цикл этого паразита
происходит в две стадии, одна у комаров, а вторая у позвоночных, и у
каждого хозяина плазмодии размножаются бесполым путем,
порождая десятки тысяч инфекционных клеток, передающихся от
комара к укушенному им позвоночному или наоборот. У комаров
клетки паразита проходят половой цикл, после чего мигрируют в
слюнные железы для рассеивания при укусе теплокровного
животного, а у позвоночных они размножаются в печени хозяина,
попадая в кровоток после инкубационного периода. Этот цикл
размножения вызывает лихорадку у людей, поскольку число
плазмодиев в крови нарастает, что в конечном итоге способно
нарушить кровоток.
Из более чем ста видов паразитов рода Plasmodium четыре
предпочитают иметь хозяином человека, и два из них чрезвычайно
болезнетворны. Эти ориентированные на человека паразиты
разошлись с возбудителем малярии, заражающим шимпанзе
(Plasmodium falciparum), от 10 000 до 20 000 лет назад, и еще ранее
другой вид, Plasmodium vivax, вероятно передался от зараженных им
макак нашим предкам Homo erectus[142]. Примерно к 2000 г. до н. э.
у людей выработалась защита, такая как серповидные эритроциты,
вырабатывающие фермент, защищающий их от возбудителя
малярии. Эритроциты такой формы развивались независимо на
Сардинии, в Африке и в Китае, что свидетельствует о смертельной
угрозе малярии в этих регионах. Мы еще не вполне знаем, как
серповидные эритроциты защищают от малярии, но меньший размер
и форма клеток способны снизить интенсивность малярийных
инфекций[143].
После возникновения в Африке эпидемии малярии среди людей, по-
видимому, начались во время сельскохозяйственной революции,
когда большие группы фермеров селились рядом с пресноводными
ирригационными сооружениями, ставшими местами размножения
комаров. Мы пожинаем последствия этого с четвертого и третьего
тысячелетий до н. э., если основываться на самых ранних египетских
и китайских письменных источниках. Греческий историк Геродот
писал, что строители египетских пирамид потребляли большие
количества чеснока, как считалось, предотвращавшего малярию, а
фараоны, от Снефру в третьем тысячелетии до н. э. до последней
царицы Египта Клеопатры VII в I веке до н. э., спали под
противомоскитными сетками. Малярия распространялась вдоль
знаменитых римских дорог и акведуков, а «болотная лихорадка», как
ее называли в Средние века, опустошала южную Англию и
прибрежную Италию. Французы, как известно, не смогли построить
Панамский канал из-за эпидемий желтой лихорадки и малярии.
Американцы же преуспели лишь после того, как комары были четко
определены как переносчики обеих этих болезней и были
предприняты меры для контроля за распространением и заражением
ими людей. Ключ к строительству Панамского канала – решение
проблемы малярии, а не динамит или человеческий труд[144].
Малярия продолжает оставаться одной из самых распространенных
болезней, влияющих на человеческую цивилизацию, но понимание
естественной истории жизненного цикла комар-плазмодий-
позвоночное сводит к минимуму его воздействие. Несмотря на
древнеегипетские корреляции между малярийными болотами и
паразитическими насекомыми, только в 1880 г. французский врач
Альфонс Лаверан идентифицировал паразитические микроорганизмы
подцарства простейших (Protozoa), вызывающие малярию и другие
тропические болезни. В 1897 г. Рональд Росс продемонстрировал
роль комаров как посредников между простейшими и людьми, оба
ученых были удостоены Нобелевских премий за свои работы (Росс в
1902 г., Лаверан в 1907 г.). Сегодня малярию контролируют
ограничением мест размножения комаров в стоячей воде, теми же
мерами, что использовались во время строительства Панамского
канала[145].
Несмотря на предпринимаемые усилия, люди далеки от победы в
эволюционной войне с пагубными микробами, о чем свидетельствуют
эпидемии испанского гриппа (или «испанки») и СПИДа, а также битвы
микробиологов против возбудителей болезней, видоизменяющихся и
перестающих поддаваться лечению. Если об эпидемии СПИДа,
убивающего более одного миллиона человек в год, в основном в
Африке, сегодня хорошо известно, то об эпидемии «испанки»,
случившейся всего сто лет назад и унесшей за время своего
распространения жизни десятков миллионов человек, в значительной
степени забыли.
На самом деле, пандемия испанского гриппа, начавшаяся в 1918 г.,
является, вероятно, самой смертоносной зафиксированной
эпидемией в истории человечества, разразившейся в конце Первой
мировой войны и убившей больше людей, чем сама война. Испания
пострадала не сильнее любой другой страны, но из-за комбинации
занижения данных об умерших в других странах, не желавших
подрывать свой боевой дух и праздновавших окончание Великой
войны, и из-за заболевания испанского короля название закрепилось.
В тени окончания Великой войны испанский грипп, возможно,
уничтожил людей больше, чем печально известная «Черная
смерть» – чума, и он был необычен как по скорости, с которой он
убивал людей, так и по высокому уровню смертности среди здоровых
взрослых двадцатилетних и тридцатилетних людей. Влияние
«испанки» на общество полностью ускользнуло от нашего
коллективного сознания: мы помним экономические трудности
Великой депрессии, но не строгие карантинные меры и другие
ограничения на передвижение из-за гриппа десятилетием ранее [146].
Хотя испанский грипп, вероятно, смог убить больше людей, но Черная
смерть – или бубонная чума, или моровая язва, или просто чума –
была самой зловещей болезнью, оказавшей наибольшее влияние на
историю человечества. Чума, опустошившая Европу в середине XIV
века, изменила евразийскую цивилизацию и историю, неизбирательно
убив почти треть населения Земли. Недавно было показано, что
вспышки чумы происходили и в Бронзовом веке, между 2500 и 700 г.
до н. э., а вероятно, и раньше. Но они, как кажется, никогда не были
такими массовыми или смертоносными, как Черная смерть
Средневековья, стимулированная смертельным синергизмом роста
численности населения, грязных городов и переноса новых болезней
по торговым маршрутам Великого шелкового пути (Рисунок 6.3). В
таких городах, как Лондон, Париж, Венеция, Генуя и Милан, где
проживало от 25 000 до 100 000 человек, отсутствовали надлежащие
системы санитарии[147]. Отходы просто выбрасывались на узкие
немощеные улочки. Новые болезни транспортировались вместе с
товарами, что усугубило и проблему со старыми болезнями,
нашедшими новые способы все более широкого распространения.
Торговые суда привозили из отдаленных стран кроме товаров также
большое количество крыс, проникавших в человеческие поселения.
Эти крысы были первейшей причиной передачи чумы, поскольку чума
вызывается зоонозными бактериями Yersinia pestis, эндемичными для
грызунов, передатчиками же заболевания людям служат клещи и
блохи. У крыс заболевание протекает бессимптомно почти до самой
гибели, когда животные опухают от быстрого роста бактериальной
массы, закупоривающей желчные протоки. Крысиные блохи затем
покидают своих погибающих или погибших хозяев, чтобы найти
ближайшее теплокровное животное-хозяина.
Через один-шесть дней после укуса подмышечные и паховые
лимфатические узлы пострадавшего человека становятся
чувствительными и набухают в болезненные участки или бубоны,
которые открываются, выделяя гнилостный гной. У заболевших
людей, как правило, наблюдается спутанное сознание, бред, тошнота,
ломота в конечностях и позвоночнике и высокая температура. Если
лихорадка проходит, обычно наступает ремиссия,
свидетельствующая о том, что иммунная система одержала верх над
патогеном и теперь может его уничтожить и изгнать из организма.
Однако если ремиссия не наступает, инфекция распространяется в
кровь, вызывая сепсис и смерть. Септическая чума разрушает
подкожные кровеносные сосуды с образованием темной сыпи из
запекшейся крови, послужившей причиной названия болезни «Черная
смерть». Смерть наступает через три – семь дней после заражения от
внутреннего кровотечения и множественных системных нарушений.
Уровень смертности нелеченной бубонной чумы составляет от 50 до
70 %, а септической чумы 100 %[148]. Чума может перейти в еще более
опасную легочную форму, в результате чего пациенты кашляют
кровавой вспененной слизью и распространяют болезнь воздушно-
капельным путем. Легочная чума также имеет 100 % смертность, и
смерть может наступить в течение нескольких часов.

Рисунок 6.3. Изображение танца смерти (1493 г.), иллюстрирующее


тщетность жизни во время Черной смерти. Выполнено Михаэлем
Вольгемутом. По Hartmann Schedel, Нюрнбергская хроника (1493),
Wikimedia Commons.

Распространившись по Средиземноморью и Европе, чума, по


оценкам, погубила от 30 до 60 % населения Европы, сократив
население мира с 450 до 350–375 миллионов человек. Серьезные
религиозные, социальные и экономические потрясения, вызванные
последствиями этой болезни, имели катастрофические последствия
для развития европейской и евразийской цивилизаций. Экономике
Европы для восстановления потребовалось почти столетие, а ее
населению более 150 лет (в Скандинавии почти вдвое больше). Чума
сделала козлами отпущения европейских прокаженных, цыган и
евреев; упал авторитет религиозных и политических лидеров, а
аристократия еще сильнее обособилась, так как многие удалились в
свои загородные имения подальше от центров болезни. После ухода
чумы потребовалось длительное восстановление, так как
средневековые города, опустошенные огромной гибелью людей,
утратили не только учреждения и части своей культуры, но и
социальный порядок[149].
После чумы и до эпидемий наподобие испанского гриппа, болезни
стали распространяться на большие расстояния из-за активного
развития мореплавания и исследовательских экспедиций европейских
народов. В XVI веке попытки европейцев колонизировать Северную
Америку потерпели неудачу из-за конфликтов и отсутствия
сотрудничества с ее коренными народами. Но когда паломники
прибыли в Новую Англию в 1620 г., они обнаружили, что местное
население истерзано болезнями: поселения коренных американцев
были пустынны, а побережье Массачусетса усеяно свежими
могилами. Коренные американцы были заражены болезнями, с
которыми они ранее не сталкивались и не имели эволюционного
опыта взаимодействия с ними, но их европейские носители развили к
ним иммунитет. Это привело к гибели примерно 50–80 % населения
коренных американцев от оспы, гриппа и других незнакомых им
заболеваний, распространившихся по всему Новому Свету. Передача
болезней между европейцами и коренными американцами не была
полностью односторонней: хотя и не в симметричном масштабе, но
настроенные на насилие и грабеж европейцы XV века получили свою
долю микробной мести Нового Света [150].
В 1495 г., всего через три года после возвращения Колумба из
первого путешествия в Америку, в Неаполе произошла вспышка
передаваемого половым путем сифилиса, распространяемого, по-
видимому, инфицированными членами экипажа Колумба [151]. Затем
сифилис быстро распространился по всей Европе, убив в течение
следующего десятилетия до пяти миллионов человек. Эта новая для
европейцев болезнь была особенно опасной, вызывая покрывавшие
тело гнойные язвы, распад тканей, обезображивание и смерть,
нередко всего в течение трех месяцев. Сифилис также нес сильную
социальную стигму из-за своей сексуальной природы и явного
обезображивания человека. В Италии, Польше и Германии
использовалось голландское название «французская болезнь», тогда
как французы называли сифилис итальянской или испанской
болезнью, турки назвали его христианской болезнью, а таитяне
британской болезнью. Это была болезнь врага, а коренные
американцы выработали к ней иммунитет.
Сифилис оставался эпидемическим заболеванием в Европе на
протяжении всей эпохи Ренессанса и вплоть XX века, когда против
него было найдено лекарство. До этого сифилис лечили токсичными
соединениями ртути и мышьяка (что мало чем отличается от
современных методов лечения рака), а побочные эффекты
обезображивания исправляли с помощью протезов и, в конечном
итоге, с помощью впервые возникшей косметической пластической
хирургии[152]. В конце концов, эту болезнь научились эффективно
побеждать с помощью антибиотиков, в частности пенициллина,
изобретение которого выросло из растущего понимания естественной
истории микробной жизни.

Игра в обороне
Я уже упоминал о защитной деятельности, выполняемой за нас
симбиотическими микробами нашего кишечника, делающей внешних
микробов менее опасными для нас. Именно поэтому вода в некоторых
местах отрицательно влияет на определенные группы людей
(например до тех пор, пока эти люди не разовьют у себя микробную
среду, приспосабливающую их к этой воде). Но лечение болезни
требует более осознанной оценки бактериальных и вирусных
жизненных циклов. До понимания людьми микробной природы
инфекционных заболеваний представления о лечении бактериальных
болезней были смутными, методики лечения вырабатывались
методом проб и ошибок и зачастую основывались на неизвестных
тогда антибиотических эффектах. Греки и индийцы, к примеру,
использовали плесень, русские использовали теплую землю,
шумерские врачи давали пациентам пивной суп, смешанный с
панцирем черепахи и змеиной кожей, а вавилоняне лечили глазные
инфекции кислым молоком. Все эти методы лечения включали в себя
природные источники антибиотиков. Этот защитный механизм
эволюционно развился у плесени и других быстро размножающихся
организмов для борьбы с патогенными микробами, поэтому
перечисленные выше методы имели некоторую эффективность.
Древние медики также знали, что для предотвращения инфекции
можно прижечь рану или ампутированную конечность либо
стерилизовать ее алкоголем[153].
Когда в начале XX века был обнаружен пенициллин, он изменил
ландшафт болезней человека, положив конец бактериальным
эпидемиям наподобие сифилиса. Открытие пенициллина началось с
простого наблюдения естествоиспытателя. В конце 1920-х гг.
исследователь в области новой тогда науки бактериологии Александр
Флеминг изучал бактериальные культуры. В некоторых из своих
культур он заметил колонии плесени, вероятно возникшие из ее спор,
как было известно, распространенных в воздухе. Но что привлекло
его внимание, так это то, что, когда росшая на его культуральных
чашках плесень вступала в контакт с бактериями, бактерии погибали.
Затем он приготовил суспензию плесени и обнаружил, что эта смесь
убивала многие бактерии, считавшиеся возбудителями заболеваний
людей. Вскоре пенициллин был идентифицирован как
антибактериальный агент и выделен в лаборатории.
Пенициллин и большинство других антибиотиков специфически
воздействуют на бактерии, не оказывая негативного влияния на
другие типы клеток. Таким образом мы используем их эволюционную
историю взаимодействия с микробами в наших собственных
антимикробных войнах. Другими словами, изящество антибиотиков
заключается в том, что они являются оружием, созданным в
результате эволюционной гонки вооружений между плесенью и ее
бактериальными врагами. Антибиотики являются вторичными
метаболитами – молекулами, не необходимыми для обмена веществ,
возникшими в ходе естественного отбора для защиты плесени от
бактерий. Мы можем заимствовать их у плесени и искусственно
синтезировать. Невозможно узнать, сколько жизней было спасено
пенициллином, но по одной из оценок, двести миллионов [154].
В то же самое время люди столкнулись с новой проблемой в войне
против вредоносных бактерий: чрезмерное использование
антибиотиков привело к росту устойчивости бактерий, поскольку
бактерии делают ответные эволюционные шаги, чтобы обойти
действие антибиотиков. За последние три десятилетия были открыты,
синтезированы и чрезвычайно широко использовались более ста
новых антибиотиков, часто для предотвращения инфекции, а не для
лечения. Кроме того, большие количества используемых в
промышленном сельском хозяйстве антибиотиков попадали в
организм людей с пищей и водой, и таким образом происходила
селекция микроорганизмов на устойчивость к антибиотикам.
Следствием этого является то, что антибиотики со временем теряют
свою эффективность из-за развития у патогенных микроорганизмов
антибиотикоустойчивости. На сегодняшний день эта эволюционная
гонка между патогенными бактериями и созданными человеком
новыми антибиотиками все еще выигрывается людьми, но битва
продолжается в лабораториях по всему миру[155].
Вирусные и паразитарные заболевания требуют совершенно иных
подходов. Вирусы трудно поддаются лечению из-за их чрезвычайно
малого размера – они представляют собой не что иное, как нити ДНК
или РНК, воспроизводящиеся внутри других клеток. Они используют
для репликации биохимические механизмы человека, не имея
собственных. Это означает, что у иммунной системы или
противомикробных соединений оказывается меньше мишеней для
воздействия. Хотя вирусы являются наиболее распространенной
формой жизни на Земле, их не обнаруживали в течение двухсот лет
после того, как стало возможным увидеть бактерии под первыми
микроскопами Антони ван Левенгука в XVII веке[156]. Мало того что
вирусы невидимы, они обнаруживаются буквально везде, в воздухе,
почве и воде, что делает их особенно сложной проблемой.
Первый способ предотвращения небактериального инфекционного
заболевания был применен в X веке в Китае, когда было достигнуто
понимание естественной истории оспы. Подобно ранней медицине,
признающей эффективность плесени против бактериальных
инфекций, первоначальные способы лечения вирусных инфекций
выявляют прямое влияние наблюдений естественной истории. После
выживания некоторых жертв оспы врачи прививали здоровым
пациентам высушенные струпья оспы от пациентов с легкими
случаями. Эти струпья измельчали и вдували в нос здоровым людям,
переболевавшим затем в такой же легкой форме и
выздоравливавшим. Использование такой «назальной инсуффляции»
распространилось в Северной Африке и на Ближнем Востоке и
практиковалось до конца XVII века (но она не использовалось в
Европе или Северной Америке, где ее считали народной выдумкой).
Прививка от оспы не практиковалась в Англии и Северной Америке до
начала XVIII века. К распространению использования коровьей оспы в
качестве вакцины (от латинского слова vacca – корова) против
человеческой оспы привело наблюдение, что доярки оказывались
невосприимчивыми к оспе во время ее эпидемий. Впервые
вакцинировать людей от оспы с помощью прививки коровьей оспы
начал британский врач Эдвард Дженнер в 1796 г. Это дало начало
широкому распространению этого метода и открыло возможность
ликвидации оспы, а также положило начало созданию вакцин для
предотвращения других вирусных заболеваний[157].
Действенность вакцинации привела к лучшему пониманию работы
иммунной системы человека и того, как она справляется с
патогенами, поскольку вакцины стимулируют иммунную систему к
выработке антител для борьбы с определенным заболеванием,
фактически не вызывая этого заболевания. Были созданы
эффективные вакцины против сибирской язвы, кори, холеры, гриппа,
дифтерии, эпидемического паротита, столбняка, гепатита А и В,
туберкулеза, брюшного тифа, полиомиелита, бешенства, оспы,
опоясывающего лишая, желтой лихорадки и рака шейки матки,
прямой кишки, полового члена и ротоглотки. Будучи широко
доступными для развивающихся стран, существующие вакцины могут
предотвратить там смерть более 6,4 миллиона детей только в
течение следующего десятилетия и сэкономить триллионы
долларов[158].
Одной из самых обойденных вниманием, но широко
распространенных защитных стратегий противодействия постоянной
угрозе вирусных и бактериальных заболеваний может быть половое
размножение. Согласно этой идее, известной как «Гипотеза Черной
Королевы», пол эволюционировал для увеличения генетической
изменчивости потомства, максимизируя таким образом
воспроизводство потомства, имеющего больше шансов избежать
заражения болезнью. (Название восходит к книге Льюиса
Кэрролла «Алиса в Зазеркалье», где Черная Королева говорит Алисе:
«Ну а здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только
остаться на том же месте».) Гипотеза Черной Королевы отражает
необходимость постоянного развития популяций хозяев только для
того, чтобы избежать подавления патогенными микроорганизмами,
поскольку облигатные[159] патогенные микроорганизмы постоянно
подвергаются селективному давлению отбора в сторону заражения
большего числа хозяев (Рисунок 6.4). Дж. Б. С. Холдейн, один из
основоположников современной популяционной и молекулярной
генетики и синтетической теории эволюции, отметил в 1949 г., что
инфекционные заболевания были одним из главных агентов
естественного отбора людей со времени сельскохозяйственных
революций. Когда популяция впервые сталкивается с новой
болезнью, она может быть опустошена и почти уничтожена, но со
временем ее генетический состав, не зависящий от специфических
иммунных реакций, адаптируется к болезни. Это общее правило для
большинства заболеваний, включая оспу, грипп, чуму и венерические
заболевания. Таким образом, пол и его генетические последствия,
вероятно, ответственны за большую часть необъяснимых
генетических изменений у людей и других животных и растений.
Человеческий геном состоит из шести миллиардов пар оснований
ДНК, причем люди отличаются друг от друга менее чем на 0,1 %, а
люди отличаются от шимпанзе только на 4 %. За немногими
исключениями, такими как малярия, фактическая генетическая основа
иммунитета неизвестна. В конечном счете мы можем даже
обнаружить, что подавляющее большинство человеческого генома –
это исторический генетический мусор, оставленный нам эволюцией в
ходе борьбы с патогенами[160].

Рисунок 6.4. Черная Королева и Алиса, персонажи книги Льюиса


Кэрролла «Алиса в Зазеркалье», бегут, «оставаясь на месте». В
эволюционной биологии в рамках Гипотезы Черной Королевы
предполагается, что половое размножение развилось для того, чтобы
оставаться впереди в коэволюционных гонках, особенно с
повсеместно распространенными патогенами. Создано на основе
общедоступного рисунка.

Возможно также, что моногамия у людей развивалась благодаря


болезням. Наши обезьяноподобные предки были охотниками-
собирателями, как правило, полигамными. С демографическим
взрывом в ходе сельскохозяйственных революций люди стали жить в
плотно населенных городах, которые полагались на кооперативные
преимущества групп. Создались идеальные условия для взрывного
распространения болезней, передающихся половым путем, таких, как
сифилис и гонорея, эволюционировавших в сторону максимизации
своего успеха в этой новой среде. Моногамия стала способом
уменьшения распространения венерических заболеваний путем
ограничения их передачи лишь одному партнеру. Моногамия
встречается и у других биологических видов, живущих плотными
группами, но редко встречается у видов, ведущих более
обособленный образ жизни. Хотя у этой идеи еще достаточно
критиков, венерические заболевания, возможно, привели к появлению
эмоций, институтов власти и индустрии, и, соответственно, чувства
вины, брака и презервативов[161].
Нынешние битвы между болезнями и средствами их лечения
являются частью все той же эволюционной войны, ведущейся с
самого начала возникновения жизни, но в более широком масштабе,
обострившись из-за последствий сотрудничества, переполненных
городов и сетей торговли ресурсами, необходимыми нам сегодня для
выживания. Возможно, мы вырвались из пищевой цепи, но мы не
освободились от нашей изначальной битвы с микробами и другими
невидимыми организмами. В дополнение к нашим симбиотическим
микробным партнерам, люди оснащены еще уникальным
инструментом борьбы с болезнями и последствиями цивилизации во
всех их проявлениях: это наша способность познавать и распутывать
разворачивающуюся вокруг нас естественную историю. Мы можем
быть сосудами или аренами, где до сих пор происходят изначальные
конфликты возрастом в три миллиарда лет, но мы постоянно учимся
тому, как реагировать на окружающие нас среды обитания и
использовать их, а также манипулировать нашей собственной
эволюцией. Наша история, однако, еще далека от достижения успеха.
Цивилизация породила другие типы поведения эгоистичных генов,
ограничивающие способность отдельных людей и сообществ к
процветанию.

Глава 7
Доминирование против сотрудничества
Прежде чем стать мощной, стратифицированной иерархической
цивилизацией, каковой мы являемся сегодня, люди жили как
охотники-собиратели небольшими, кооперативными, расширенными
семейными группами[162]. Что касается наших предков-приматов, то
конфликты, насилие и доминирование были правилом между этими
генетически связанными группами, но в меньшей степени внутри них,
поскольку члены группы обладали общими эгоистичными генами,
которые потенциально способны передаться следующему поколению.
Каждый член этих расширенных семейных групп играл незаменимую
эгалитарную роль в повседневной жизни досельскохозяйственных
человеческих культур. Но результаты развития сельского хозяйства –
демографический взрыв, излишки продовольствия, имущество,
собственность и контроль над ресурсами – резко изменили этот образ
жизни на иной, пронизанный конфликтами между семейными,
культурными и этническими группами. (В бедных ресурсами регионах,
не испытавшех аграрного бума населения, таких как канадская
субарктика, австралийская глубинка и африканские саванны, эти
расширенные семейные культуры сохранялись до тех пор, пока
современная эпоха не превратила их в аттракционы для туристов.)
Эти конфликты сопровождались сотрудничеством, присущим новой
городской организации жизни и все более стратифицированным
обществам.
Доминирование развивается как внутри биологических видов, так и
между ними, следуя своим неизменным процессам; характер этого
развития влияет как на целый ряд видов, так и на среду их обитания.
На базовом уровне стратегия доминирования отбирается для
сохранения и максимизации передачи генов следующему поколению.
На протяжении поколений это делает выбор в пользу доминирования
первичным жизненным процессом. Для групповых видов, от обезьян
до муравьев, группы могут доминировать над индивидами, что
приводит к отбору группового поведения для достижения
максимального генетического успеха особей. Согласно идее, впервые
упомянутой во Введении, принципы самоорганизации, приводящие к
эволюционному успеху, проистекают из двух четко различающихся
типов групповой организации. Некоторые групповые виды, подобно
пчелам и людям, организованы вертикально из генетически
близкородственных индивидов, так что группа может стать
оперативной единицей отбора и доминирования. Другие
сформированы неродственными индивидами, или горизонтально, как
мидии, устрицы и деревья в лесу. В этих менее жестко связанных
сообществах живущие кооперативными группами индивиды с
большей вероятностью будут жить дольше и успешнее размножаться,
независимо от родства с другими индивидами этой группы. Здесь
единицей отбора остается индивид, но групповое поведение,
защищающее индивидов от врагов, конкурентов и физического
напряжения, перекрывает доминирование индивидов. В обоих этих
случаях преимущества сотрудничающих индивидов перевешивают
тех, кто действует в одиночку[163].
В случае людей процессы, приведшие к доминированию над пищевой
цепью и естественным отбором, имели дополнительные последствия,
сформировавшие ситуацию, с которой мы имеем дело сегодня: это
мир огромного неравенства, создавшего и поддерживающего многие
из наших наиболее острых проблем. Как мы увидим, эта история – не
просто история одного из могущественных лидеров, получающих
контроль над обществом. Это скорее одно из целостных
организационных средств сотрудничества, вытесняемое
цивилизацией – это системная, а не индивидуальная проблема. Тем
не менее, история все еще продолжает писаться. Изменения
современной эпохи приоткрыли возможные трещины в человеческих
иерархиях доминирования.

Правила социального доминирования


Как гласил основной тезис этой книги, доминирование некоторых
людей над другими биологическими видами и другими людьми
является результатом тех же процессов, что создали иерархии в
природном мире растений и животных. Эти процессы объясняются
«теорией социального доминирования», с помощью которой мы
можем понять развитие и поддержание иерархий доминирования в
популяциях животных, растений и людей. Разработанная
социологами Гарвардского университета Джеймсом Сиданиусом и
Фелисией Пратто для объяснения социальной организации человека,
теория социального доминирования может быть обобщена для
объяснения повсеместности аналогичной иерархической организации
в популяциях растений и животных. Согласно этой теории, групповое
или индивидуальное неравенство поддерживается тремя видами
межгруппового или межиндивидуального поведения: (1)
институциональная дискриминация или «правила доминирования»,
(2) последовательная дискриминация в соответствии с правилами
доминирования и (3) первазивное асимметричное поведение,
усиливающее установленные правила дискриминации и
доминирования. Поведенческая асимметрия, или асимметрия в
целом, возникает, когда члены доминирующей группы относятся к
равным по положению благоприятнее, чем к членам подчиненных
групп. Асимметрия возникает также тогда, когда члены подчиненных
групп проявляют агрессию по отношению к другим или проявляют
плохое поведение из-за низких ожиданий в отношении них – это
поведение «самоисполняющегося пророчества». Члены
доминирующих групп укрепляют иерархии, когда у них имеются роли
или модели поведения, поддерживаемые мифами, на которых
строятся общественные иерархии. В человеческих цивилизациях
этими авторитетными фигурами, помогающими поддерживать
иерархии, являются правящие фамилии и представители профессий,
подобных полиции. В популяциях животных это часто альфа-самцы,
что в сообществах береговых линий, например, среди мидий, морских
желудей и водорослей, может просто означать особей с крупными
телами или быстрыми темпами роста[164].
Теория социального доминирования привела к гипотезе о том, что
широко распространенные культурные ценности или правила
доминирования (включая такие признаки, как размер, родство или
возраст) обеспечивают обоснование межгруппового поведения,
формирующего и поддерживающего социальное доминирование и
ведущее к иерархической организации. Сходные структуры,
обнаруженные у растений и животных, позволяют предположить, что
аналогичные правила сборки приложимы и к филогенетическим
группам от растений до приматов. Получается, что социологи и
экологи могут быть заинтересованы в объяснении одной и той же
проблемы – неравенства внутри сообществ и между ними – и даже
использовать сходные принципы для понимания этих проблем [165].
Правила доминирования в буквальном смысле формируют среду
обитания, определяя размещение и расстояние между организмами и
сообществами организмов, начиная от африканских колоний
термитов и заканчивая прибрежными колониями мидий и усоногих
рачков, и развития застройки человеческого жилья. Термиты, к
примеру, являются колониальными организмами, и каждая колония
образуется и организуется вокруг доминирующей королевы, чьи
отпрыски являются ее генетическими клонами. Вследствие этой
генетической близости все отдельные термиты в колонии
функционируют подобно клеткам многоклеточного организма.
Поскольку колонии термитов конкурируют за ресурсы, баланс между
сотрудничеством и конкуренцией приводит к тому, что колонии, как
хорошо видно, самоорганизуются в пространстве африканских
саванн (Рисунок 7.1 на вклейке).
Подобные пространственные структуры, отражающие иерархии
доминирования и баланс между силами доминирования и
кооперации, могут также встречаться внутри организмов и между
организмами, не являющимися близкими генетическими
родственниками. Это особенно легко наблюдать у сидячих или
неподвижных организмов. Развивающиеся на однородных
поверхностях сидячие организмы, в том числе растительные
монокультуры, мидиевые банки и покрывающие береговые линии
колонии морских желудей, естественным образом образуют
равномерно расположенные, симметричные, самоорганизованные
бугры или кочки доминирующих особей, окруженных конкурентно
подчиненными особями. Эти пространственные структуры столь же
организованы и симметричны, как и спланированные жилищные
застройки, но являются просто побочным продуктом асимметрии в
доминировании, увеличивающейся с течением времени по мере
роста соседей (Рисунок 7.2 на вклейке). Отдельные морские желуди
или растения, к примеру, могут обеспечить себе первоначальные
конкурентные преимущества, оседая или прорастая раньше или
выбирая среду обитания, имеющую лишь незначительное
преимущество. Такие преимущества будут подавлять рост соседей и
приведут к регулярному распределению доминирующих и
подчиненных особей. Ранние неолитические стоянки, города-
государства и многолюдные средневековые феодальные поселения
по всей Европе, в Анатолии и в Китае отличались схожим
самоорганизованным расположением человеческих жилищ,
отражавших доминирующие и подчиненные отношения соседей. Из
космоса инопланетяне увидели бы как плотно населенные колонии
морских желудей, так и классические жилые комплексы города
Левиттаун как идентичные и явные признаки равновесия между
конкурентным доминированием и сотрудничеством. Удивительные
формы пространственного распределения городских ландшафтов и
морских организмов вдоль береговой линии по всему земному шару
очень похожи (Рисунок 7.3 на вклейке)[166].
Более того, экология сообществ и социология пересекаются таким
образом, который позволяет нам тестировать в одной из этих
областей, экологии, идеи, способные привести к пониманию
поведения человека. Эта связь была явно прослежена в 1975 г.
в новаторской монографии «Социобиология» Эдварда Уилсона, где
он революционизировал представление о поведении человека,
применив естественную историю и эволюционные рассуждения ко
всему, включая поведение человека и животных. Революционная в то
время экстраполяция Уилсоном эволюционной логики на социальное
поведение, от сотрудничества до агрессии, сильно повлияла на
области наук, изучающих эволюционную экологию и поведение
животных. Является ли наш общий страх перед змеями
действительно наследственной чертой нашего древнего прошлого,
дошедшей со времени жизни на деревьях? Является ли мужская
неразборчивость в половых связях продуктом максимизации
приспособленности? Является ли межполовое разделение труда
исконной примитивной особенностью? Мы не приучены или нам
некомфортно думать о наших собственных базовых формах
поведения, созданных теми же процессами естественного отбора, что
затрагивают муравьев, птиц и других приматов, и поэтому книга
Уилсона горячо обсуждалась даже среди научной элиты [167].

Эра людей
Когда Homo sapiens стали достаточно разумными для понимания
простых и мощных правил естественного отбора, контролировавших
их окружение, они смогли превратить естественный отбор в свой
собственный инструмент, манипулируя им в своих интересах. Люди
организовали «искусственный отбор», усложнив и изменив правила,
регулировавшие эволюцию жизни на протяжении более трех
миллиардов лет. Мы уже отмечали использование искусственного
отбора, говоря о том, как люди избирательно разводили
одомашненные растения и животных, включая дикую капусту,
пшеницу и собак, игнорируя их репродуктивный успех в дикой
природе в пользу цвета шерсти, темперамента, размера,
производства мяса, молока, питательной ценности и других качеств.
Что мы можем извлечь из плохо адаптированных, манипулируемых
нами растений, так это то, что для некоторых организмов
коэволюционный мутуализм с людьми привел к эволюционному
успеху не благодаря естественному отбору, а скорее благодаря
практической инженерии, использованной людьми для своей
собственной выгоды. В естественном мире взаимозависимость
между, например, цветами и их опылителями создала глобальное
разнообразие и доминирование как цветковых растений, так и
опыляющих их насекомых. Точно так же люди «тянули за собой»
фауну, флору и микробов, естественным и искусственным образом
эволюционировавших вместе с людьми на их пути к мировому
господству. Отношения между этими организмами и людьми могут
быть симбиотическими или преимущественно паразитическими. Как
трава превратились в пшеницу, а дикая капуста стала обычным
овощем, так и любители путешествовать автостопом или
комменсалы, такие как крысы, тараканы, одуванчики и сходный с
просом сорняк росичка, стали доминировать на планете благодаря
доминированию человека.
Петли положительной обратной связи между одомашниванием и
ростом населения сделали человека наиболее доминирующим видом,
способным контролировать (за важными исключениями,
обсуждаемыми в Главе 6) пищевую цепь и распространяться по
новым землям, в то время как совместная коллективная жизнь
защищала людей от хищников и конкурентов. Успешная оседлая
жизнь требовала новых уровней человеческого сотрудничества с
одной стороны, но с другой это привело к потере культуры
индивидуальной свободы и ее замене сильно стратифицированной
человеческой иерархией. Помимо всего прочего, больший объем
ресурсов требовал более серьезного управления, а растущий класс
рабочих и фермеров нуждался в защите. Все вместе это означало,
что небольшая группа лидеров становилась все более влиятельной, а
иерархическая организация города-государства стала стандартом
городской организации. В пространственном отношении модель
города-государства также стандартизировала самоорганизацию
крестьянства вокруг зарождавшейся централизованной правящей
элиты[168].
Доминирование правящей элиты было таково, что начиная с самых
ранних цивилизаций небольшого правящего класса было достаточно
для угнетения посредством жестких механизмов социального
доминирования, включая строгое наказание за непослушание
крестьян и рабов, составлявших более 90 % от общей численности
населения. Мы можем определить это по огромным масштабам
общественных работ, требовавшихся, например, для постройки
египетских пирамид, возведенных для прославления или даже
обожествления древних правителей Египта, Плодородного
полумесяца и Азии, требовавших труда, а зачастую и жизней тысяч
работников. Эти ранние иерархии царили по всей Африке, Европе и
Азии тысячелетиями, часто напоминая социальную организацию
колонии муравьев или улья, где члены сообщества контролируются
так, чтобы они действовали как единый организм. Место крестьянства
в жизни было навеки закреплено, мало чем отличаясь от положения
трудящейся бедноты в современном мире. Как и в случае с
колониями термитов и группами шимпанзе, жестокие конфликты были
правилом между соседними городами-государствами или
биологическими видами, в то время как социальная организация и
сотрудничество были более распространены в человеческих городах-
государствах, ульях, колониях мидий и подводных лесах
ламинарии[169].
Насилие наряду с угрозой общественного осуждения широко
использовались правящим классом для установления, укрепления и
усиления своего жесткого доминирования и контроля над массами со
времен ранних аграрных культур Плодородного полумесяца и до
конца Средневековья. Регулярные публичные казни с применением
физических пыток были обычным способом правящего класса
удержания под контролем запуганных масс населения. Стивен Пинкер
резюмирует то многое из того, на что шли правители, чтобы публично
унижать, дегуманизировать и причинять мучительную боль
крестьянам, которые крали, не подчинялись властям или совершали
даже самые незначительные правонарушения[170]. Публичное
отсечение частей тела, как то рук, ног и носов, было популярным
наказанием за мелкие преступления, такие как кража еды детьми или
нарушение границ чужих владений. Если же кто-то совершил более
серьезное преступление, то для устрашения народа применялись
жестокие садистские казни, включавшие длительный период мучений,
такие как четвертование, копчение над костром или распятие на
кресте. Серьезным преступлением могло считаться любое
непочтение к правителям: пристальный взгляд им в глаза, общение с
их рабами или заготовка дров на государственной земле. Клетки на
стенах лондонского Тауэра, где правонарушителей выставляли на
всеобщее обозрение умирать медленной мучительной смертью от
голода и незащищенности от стихии, являются памятниками этих
жестоких методов казни. Публичные пытки и казни стали настолько
жестокими в Средние века, что введение гильотины для
обезглавливания считалось весьма гуманным шагом. Но казнь с
помощью гильотины все же осуществлялась публично, потому что
зрелище наказания было столь же важно благородным правителям
для контроля масс и сохранения своего господства, как и само
наказание.
Самым низким звеном этой лестницы социального доминирования
был раб. Рабство было частью иерархической организации, по
крайней мере с возникновения постсельскохозяйственной
цивилизации. Начиная с захваченных на войне пленников до
порабощения должников, пока их займы или счета не будут
погашены, рабство удовлетворяло потребности доминирующих
аристократических семей, которым требовалось много работников
для возделывания своих обширных земельных владений. В
классических греческой и римской цивилизациях была порабощена
примерно треть населения. Однако в Западной Европе рабство
вышло из моды, поскольку это была менее выгодная и сложнее
поддерживаемая модель труда, чем просто предоставление
крестьянину небольшого участка земли, на котором тот мог работать
и платить оброк[171].
Одна из величайших ироний человеческой истории состоит в том, что
правящие фамилии, пытавшие и мучившие своих подданных, считая
себя богами, – это те же королевские династии, до сих пор
фактически или символически правящие странами по всему миру. Их
подданные часто их почитают, хотя это те самые семьи, которые
терроризировали, дегуманизировали и убивали своих людей,
добиваясь от них абсолютного подчинения. Хотя против правящих
семей происходило много мятежей и революций, таких как
уничтожившая аристократическое сословие жестокая революция в
России, уважаемые королевские семьи с кровавым прошлым все еще
распространены по всему миру.
Чтобы держать в узде рабов и укреплять социальное господство,
люди обратились к кастрации. На войне врагов – мертвых или живых
– кастрировали, чтобы продемонстрировать доминирование
победителя, и во многих культурах писцы-мужчины и самые
способные советники были кастрированы, чтобы сделать их менее
амбициозными, угрожающими и агрессивными по отношению к
правителям, а также более сосредоточенными. Кастрация
представлявших угрозу мужчин практиковалась в Древней Греции и
Византии, а в Персии мужчин-рабов из славянских стран и Африки
кастрировали, чтобы сделать их более покорными. Неудивительно,
что кастрация также широко использовалась людьми при
одомашнивании животных для контроля чрезмерно агрессивных
доминантных самцов сельскохозяйственных животных [172].
Нечто столь символическое, как кастрация, может показаться нам
исключительно человеческим делом, но в действительности
кастрация имеет богатую эволюционную историю, которой люди
просто следовали. Например, многие виды паразитов кастрируют
своих хозяев, превращая их в крупных самок, производящих
потомство ловкого паразита, а не свое собственное. Аналогично
самцов социальных насекомых поддерживают в состоянии
гормональной кастрации, чтобы они были послушными, преданными
работниками в улье или колонии. Кастрация имеет тот же
эволюционный мотив, будь то у людей, растений или животных:
повысить репродуктивную способность или приспособленность
кастратора путем манипулирования гормонами кастрированного [173].
Самый крайний пример социального контроля с помощью
сексуальных манипуляций у позвоночных – это гаремообразующие
рыбы-попугаи коралловых рифов и родственные им лаброиды.
Лаброиды развили социальный контроль над сменой пола: гарем
попугая состоит из одного доминирующего самца, окруженного
самками, а другие, более мелкие самцы, изгоняются из гарема. Когда
альфа-самец умирает (или биолог удаляет его из группы), следующая
по величине рыба, самка, претерпевает гормонально-
опосредованную смену пола и в считаные дни становится альфа-
самцом. Это позволяет наиболее конкурентоспособной, самой
крупной рыбе передавать свои гены следующему поколению [174].
Но животный мир не является исключительно мужским: есть и
примеры женского доминирования, и социально контролируемой
смены пола у других животных. Один из примеров, знакомый
собирателям раковин в Новой Англии, это морская туфелька, игриво
названная Линнеем Crepidula fornicata. Этого моллюска можно найти
на защищенных от волн береговых линиях в пирамидках, сложенных
из отдельных моллюсков, где находящаяся снизу самая большая
увенчана все меньшими и меньшими сверху. Самая крупная особь –
единственная самка в пирамидке, а все меньшие особи – самцы. Как
и у рыбок-попугаев, но в противоположном направлении, удаление
самки инициирует у самого крупного самца смену пола. Причина этого
различия социально контролируемого изменения пола заключается в
том, что крупный размер у самок Crepidula приводит к увеличению
репродуктивной способности, в то время как у рыб-попугаев и других
лаброидов крупные самцы контролируют гаремы более мелких самок.
Таким образом, как у морских туфелек, так и у рыбок-попугаев
происходит отбор наиболее успешной и крупной особи.
Когда-то кастрация была обычной у людей практикой контроля и
доминирования, но она была заменена другими механизмами,
поддерживающими и расширяющими власть правящего класса.
Вероятно, наиболее удивительными последствиями доминирования у
человека являются тенденции к умиротворению и цивилизации,
приведшие к снижению агрессии и насилия [175]. Это, как мы видели,
привело к снижению уровня убийств с Бронзового века до наших дней
на многие порядки, усилило побуждение к сотрудничеству и
стимулировало культурные и социальные силы, подобные возникшим
в ходе развития взаимовыгодных торговых сетей. Эти процессы
привели даже к смягчению грубого общественного социального
поведения и языка, что помогает ограничить асимметричные
взаимодействия, движимые иерархическим доминированием. Но
наиболее важными механизмами доминирования и контроля
являются духовная власть и передача власти по наследству. Вместе с
умиротворением и цивилизацией эти механизмы увеличили
выживаемость и репродуктивный успех человека, одновременно
контролируя человеческую мысль и жизнь.

Семья и Бог
Аристократия обычно передавала свое господство над землей,
ресурсами и людьми по семейной линии, чаще всего старшему сыну.
Эта практика, называемая первородством, впервые была упомянута в
Библии в книге Бытия. Хотя право первородства нередко приводило к
кровавым распрям и жестокому семейному соперничеству, оно также
часто ограничивало круг правителей небольшим, связанным
родственными узами меньшинством. Младшие сыновья (не желавшие
убивать своих братьев) в конечном итоге имели возможность стать
рыцарями или священниками, потому что только поместные дворяне
были обучены читать и писать, и быть возведенными в рыцарское
достоинство либо подготовиться к карьере священника. Эти «вторые
варианты» успешно переводили как информационный, так и военный
контроль в русло семейного правления. Семьи могли распространить
свое влияние через религию, а также благодаря способности рыцарей
завоевывать новые земли и ресурсы, и усмирять непокорных в
собственных владениях. Правящие семьи господствовали над
массами также с помощью стратегии «хороший полицейский – плохой
полицейский». Приказы и законы правителей усиливали суровые
наказания для непокорных. И наоборот, правящие семьи предлагали
утешение, надежду и благостную кончину массам, создавая и
пропагандируя религиозные мифологии, обещавшие будущие
награды за безропотные страдания и смиренное принятие своего
жизненного удела. Это был идеальный двойной удар, оберегавший
статус-кво власть имущих[176].
В большинстве ранних культур к женщинам относились как к товару
или как к наследственным активам, а с Бронзового века до
Средневековья их часто захватывали в числе военных трофеев. В
феодальной Европе и в других местах женщин часто использовали в
качестве политических пешек, выдавали замуж так, чтобы создавать
родственные союзы с влиятельными семьями, либо они становились
частью религиозных структур, тоже укреплявших и расширявших
власть господствующих семей.
По всей Европе, на Ближнем Востоке и в Азии человеческие
сообщества организовались в регулярно расположенные
полуавтономно управляемые семейные владения или, в более
крупных королевствах, фермы вокруг хорошо укрепленных замков. На
фундаментальном экологическом уровне эта схема напоминает
формирование детерминированной структуры растительных и
неподвижных морских животных на коралловых рифах, скалистых
берегах и болотах. Даже несмотря на доминирование людей на
нашей планете, они не смогли избежать определенных процессов и
закономерностей, имеющих основополагающее значение для самой
жизни, таких как самоорганизация подчиненных организмов вокруг
конкурентно доминирующих – будь эти организмы морскими
желудями на побережье или людьми в средневековой Европе [177].
Социальное доминирование у людей отличается, однако, от такового
у морских желудей, поскольку человеческое доминирование может
быть установлено не только размером и способностями, но и
культурным мифом. Восприимчивость человека к культурным мифам
объясняет, почему практически во всех цивилизациях с богатыми
ресурсами малочисленный, элитный правящий класс в конечном
итоге пассивно контролирует массы посредством мифов о
социальном доминировании, что придает дополнительный резонанс
высказыванию «историю пишут победители». Уменьшившаяся
сегодня роль религии означает, что она отказалась от своей
способности создавать мифы, поддерживающие социальное
господство: богатство в значительной мере заменило религиозную
мифологию как валютную систему или язык для контроля поведения
человека[178].
До этого изменения религиозные лидеры и аристократия совместно
порабощали подавляющее большинство людей нашей планеты. В
Европе поддерживающая это подчинение идеология упоминается как
«Великая цепь бытия», в рамках которой утверждается, что Бог не
только наделил всех и каждого предназначением, но и что
предназначением каждого является то социальное и экономическое
положение, в котором он был рожден (Рисунок 7.4). Другими словами,
если вы были рождены морским желудем, куропаткой, рабом,
крепостным, священнослужителем или правителем, то вы и должны
пребывать им: никакой социальной мобильности не было. Эта
идеология цементировала иерархические структуры средневековой
Европы, и ее основные компоненты воспроизводились во всем мире
для создания кастовых систем, расслаивавших общество.
Аналогичные духовные социальные структуры обеспечивали
иерархический контроль в культурной структуре африканских культур
и восточных культур Индии и Китая, при этом мифологии и правители
играли роль хороших и плохих полицейских соответственно.

Рисунок 7.4. Средневековая иллюстрация великой цепи бытия,


дающая наглядное представление о том, что формы жизни
рождаются на своем месте без возможности вертикальной
мобильности. Безусловно, это была доктрина, продвигаемая
дворянством и церковью для поддержания своей власти.
Общедоступный рисунок Фрая Диего де Валадеса из книги Rhetorica
christiana (1579).
Церковь и подобные ей институты были активными участниками
умиротворения и контроля масс посредством мифологии. Они
держали население в неграмотности и страхе, проповедуя, что голод,
болезни и войны являются божественным наказанием. Они вводили в
ранг закона, чем можно питаться, какую одежду можно носить и как и
когда можно заниматься сексом. В Европе религиозные учреждения
развивали экономические связи первоначально с язычниками,
занимавшимися рыбным промыслом. В свою очередь, они помогала
рыбным промыслам, устанавливая рыбные посты – святые дни, когда
верующие могли есть только рыбу, несмотря на отсутствие
упоминания этого ритуала в христианских священных текстах.
Церковь также играла важную роль в поддержке религиозных войн,
расширявших власть правящего класса, подводя идеологические
основы под экономические или политические действия – инструмент,
к сожалению, все еще присутствующий в современном мире [179].
Как обсуждалось ранее, от пандемий болезней и периодов голода XIV
и XV веков был проделан долгий путь к преодолению мертвой хватки,
какой религия и аристократия держали массы. Смертность от
болезней не разбирается в иерархиях человеческого доминирования:
массовая смертность распространялась по социальным слоям
случайным образом. По мере крушения эры этого всеобщего
господства, народы разлетались как пчелы из растревоженного улья,
вкладывая свою энергию в исследования мира. Так, сравнительно
небольшие королевства, Испания, Португалия, Голландия и Англия,
добились доминирования в морской торговле и построили
колониальные империи. Хотя мы называем этот период человеческой
истории Возрождением и Просвещением, это было также расширение
чрезмерно эксплуатируемой ресурсной базы, общий естественно-
исторический ответ на перенаселенность и ограниченность ресурсов;
другими словами, последствием таких событий, как болезни и голод.
Религия и мифология в этот период все еще играли жизненно важную
роль, предоставляя колонистам власть господствовать, порабощать и
уничтожать недавно встретившиеся им цивилизации, такие как майя и
коренные культуры Северной и Южной Америки и островов Тихого
океана[180].
Во время этих последних приступов религиозного господства, в
1215 г. аристократия Европы получила свой самый сокрушительный
удар: подписание Великой хартии вольностей, документа,
отменившего божественные права королей и таким образом
расколовшего европейский сговор аристократии и религиозной
власти[181]. Дух этого документа был широко истолкован и начал
заражать крестьянство недоверием к Великой цепи бытия. Это
развитие, в свою очередь, заложило семена более серьезных угроз
иерархическим структурам общества, которые станут эпохой
Просвещения XVIII века, с революциями во Франции и Америке,
распространившимися подобно интеллектуальной социальной
болезни по всему миру. Но когда эти классические формы иерархии
начали распадаться, общество все еще не отвечало за свое
собственное развитие: взамен вызванные естественными
историческими ограничениями произошедшие общественные и
организационные изменения открыли путь новым силам и новым
господствам. Одной из этих новых сил была наука.

Власть информации
Наука сама по себе так же стара, как и люди, потому что даже нашим
самым ранним предкам нужно было иметь многогранное понимание
разворачивающейся вокруг них естественной истории (нечто, почти
невозможное для нас сегодня). Естествознание было первой
выделившейся наукой, включавшей в себя биологию, геологию и
физику, и многие цивилизации с самого своего начала осознавали
преимущества наличия сильных центров обучения. Старейшим
постоянно действующим университетом, например, является Аль-
Карауин в городе Фес, Марокко, основанный в 859 г. н. э., а более
старые университеты, такие как Академия Гондишапура,
существовали в Иране в V веке н. э. Китай также имеет богатую
историю науки и техники, но правители как китайской, так и
персидской империй, когда оказались под строгим теократическим
контролем, запретили науку и философию, закрыв некоторые из этих
самых ранних университетов[182]. Наука всегда была обязательна для
влиятельных социальных субъектов, а маргинализация науки так же
стара, как сама цивилизация.
Забегая вперед скажу, что во время промышленной революции XVIII и
XIX веков власть не только реинвестировалась в науку и технику, но и
способствовала росту богатого торгового класса, использовавшего
новые технологии для расширения коммерческих предприятий.
Подобно сельскохозяйственной революции до нее, промышленная
революция использовала групповые выгоды для достижения целей,
которые были бы невозможны без сотрудничества. Подкрепленные
ускоренным ростом населения и положительными обратными
связями, промышленные революции во всем мире вновь
продемонстрировали силу сотрудничества, так как расширившие свои
полномочия слои населения изменили мир и реорганизовали
иерархии, бросив вызов аристократии и церквям, предоставив народу
новые возможности. Во время промышленной революции торговый
класс бросил вызов Великой цепи бытия, показав ее пределы:
рабочие смогли продвинуться до управленческих и руководящих
ролей в бизнесе, а общественное положение перестало быть
постоянной составляющей жизни человека.
Более того, наука и техника смогли выполнить обещания, которые
религия выполнить не могла, например, обеспечить лучшую жизнь.
Начиная с лечения болезней и заканчивая промышленными
разработками, наука улучшала жизнь людей так, как религия,
особенно во время Черной смерти, не могла этого сделать. Начался
процесс секуляризации человеческих культур, и церковь пыталась
защитить свой статус-кво, избрав науку своим врагом. Эта тактика
была использована, когда Галилей был приговорен к домашнему
аресту за то, что считал центром Вселенной Солнце, а не Землю. В
1987 г. я смог увидеть одно из следствий этой охранительной
позиции, когда посетил небольшой местный музей естествознания в
Плимуте, Англия. В музее находится впечатляющая коллекция костей
динозавров, обнаруженных в 1800-х гг. местными фермерами. В то
время крупные ископаемые кости неизвестных животных вызывали
недоумение, тем более что церковь учила, что Земле всего 6800 лет.
Поэтому служители местного храма прятали кости в своем подвале
до тех пор, пока их не накопилось так много, что их уже стало
невозможно там скрывать.
Примерно в то же самое время Мэри Эннинг (1799–1847),
занимавшаяся естественной историей, начала искать и изучать
окаменелости в разрушающихся породах на побережье своего
родного города Дорсет, Англия (Рисунок 7.5 на вклейке). Она стала
одним из первых палеонтологов, представивших доказательства
концепции Глубокого Времени, потому что найденные ею
окаменелости относятся к юрскому геологическому периоду (около
145–200 миллионов лет назад). Окаменелые останки динозавров,
найденные ею в разрушающихся песчаниковых скалах вдоль
береговой линии, местные жители относили к драконам. Хотя она не
сумела опубликовать свои выводы из-за своего пола, отсутствия
формальной подготовки и социального статуса, Мэри Эннинг остается
одним из самых влиятельных палеонтологов в этой области [183].
В середине XX века началась следующая великая трансформация
человеческой цивилизации: Информационная революция. Переход от
промышленности к информации резко ускорил и раскрепостил
культурные изменения, хотя мы проявим мудрость, если будем
помнить, что с самого начала цивилизации информация служила для
контроля масс и укрепления власти. Информация обычно хранилась
вдали от глаз простых людей и передавалась образованной элите.
Так шло от месопотамских правителей, утверждавших, что являются
представителями богов на земле, к египетским правящим семьям,
использовавшим для учета экономической деятельности иероглифы,
доступные для чтения только им самим и их писцам; и к китайским
императорам, часто кастрировавшим своих писцов, чтобы те не могли
использовать свои знания в качестве силы. Церкви также
препятствовали распространению информации среди рядовых
прихожан, остававшихся подобно женщинам и рабам неграмотными,
и эта практика до сих пор существует в некоторых частях мира.
Например, до недавнего времени католические литургии обычно
служились на латыни, скрывая слова Бога от простых людей. Я
помню, как будучи подростком посещал с другом католическую мессу,
и как я был изрядно подавлен и впечатлен[184].
Информационная революция сгладила эти иерархии способами,
которых мы до сих пор не до конца осознаем, обнажая культурные
различия и неравенство по всему миру и одновременно открывая
новые возможности. В 1990 г. я занимался дайвингом с группой
ученых у острова, расположенного недалеко от Бали, где
традиционным промыслом местных жителей все еще оставался сбор
морских водорослей и плетение корзин. Мы передвигались на
запряженных ослами повозках и были свидетелями того, как
обгорелые на солнце местные женщины в полотняных юбках
сортировали на берегу водоросли. Сцена была такова, что я думал,
что мы отправились в прошлое, до тех пор, пока возвращаясь к лодке
мы не переехали через холм за пляжем. Там мы увидели крытый
соломой навес, грязный пол под которым был заполнен сидящими
детьми. Когда мы приблизились, то увидели, что они внимательно
смотрят маленький телевизор, показывающий мультфильмы. Это не
было примитивное, идиллическое, девственное пространство, а столь
же неотъемлемая часть глобального мира, как ваш или мой дома.
Если история – наша путеводная нить, то недавние события в
области информатики и технологий сигнализируют о том, что на
горизонте цивилизации видятся быстрые изменения. Предыдущие
постоянные изменения в истории цивилизации были вызваны
информационными либо кооперативными прорывами. Они сокращают
эффективный размер земного шара, увеличивая распространение
знаний и разрушая барьеры между культурами. Этот процесс
изначально создает культурный хаос и нарушают доминирование
иерархий. Огонь, совместная охота, сельское хозяйство, наземная и
морская торговля, глобальные исследования и промышленная
революция – все это изменяло правила игры. Первоначально все это
вызывало некоторый хаос, включая резкий рост насилия и других
утверждающих доминирование форм поведения, но со временем эти
последствия были смягчены установлением законности и
сотрудничеством, опосредованных распространением знаний и
информации. Знание эквивалентно силе, и поскольку правители и
духовные лидеры использовали знания для подчинения людей на
новых землях, они первоначально доминировали в массах, но по
мере распространения этих знаний в массах на все более широких
территориях развивались законность и сотрудничество. Однако это
примеры волевого и телеологического сотрудничества, а не
совместных действий в рамках нашей естественной истории,
обуславливающих в первую очередь развитие. То есть сплющенный
мир все более раскрепощенных граждан, изыскивающих способы
сотрудничества, бросает вызов слепому прямолинейному давлению
эволюции. Примерами могут служить Великий шелковый путь,
развитие железных дорог и Интернета: действуя в разное время и в
разных временных масштабах, каждая из этих систем сначала
включала в себя жесткую конкуренцию и первоначально усилила
иерархический контроль, но со временем привела к широкому
распространению информации, в конечном счете усилившей
произвольное сотрудничество через торговлю и мифологию.
Что же произойдет сейчас, когда глобальное распространение
информации усиливается и сочетается с самым большим глобальным
неравенством в возможностях и распределении ресурсов, которое
когда-либо видел мир, а также с неустойчивым ростом населения,
сокращением ресурсов и отравлением нашей глобальной ресурсной
базы?
В прошлом основные перемены в жизни на Земле были сопряжены с
целостными, совместными решениями, где целое признается
большим, чем сумма его частей. Точно так же экосистемы Земли и
предоставляемые ими возможности поддерживались механизмами
мутуализма, которые я обсуждал выше. Но каковы могут быть
решения для нашей цивилизации, если мы достигли точки, в которой
рост населения превосходит наши ресурсы в мировом масштабе? Что
происходит, когда движимый сотрудничеством рост численности
населения пересекается с коэволюционирующими гонками
вооружений для выживания? Что мы делаем, когда отравляем
кооперативные элементы наших экосистем и не позволяем им
излечивать наше общее окружение?

Часть III
Судьба: куда мы идем?
Никто нас не спасает, кроме нас самих, никто не вправе и никому не
по силам сделать это.
Будда

Глава 8
Наш этноцентричный энтеогенный мир
Когда философ XVII века Рене Декарт высказал свое известное
утверждение: «Cogito, ergo sum» («Я мыслю, следовательно, я
существую»), он выражал широко распространенное мнение о том,
что мы, люди, превосходим другие формы жизни. Мы любим наших
собак, кошек и других домашних животных, но немногие из нас
считают их глубокими мыслителями, задающимися вопросом, откуда
они пришли, кто они или куда они идут, когда они умирают. Даже
страстные любители животных не защищают собачьи мифологии и не
думают о рае для домашних животных. Что касается людей, то
вершины культуры, на которые часто указывает религия, могут
рассматриваться как высшая точка того, что действительно отделяет
нас от остального мира природы. Мифологии, религии и верования,
пришедшие со времен приготовления мяса на кострах (что привело к
увеличению калорийности нашей пищи, росту мозга, общению,
сотрудничеству, возникновению языка и к способности решения
проблем, обернувшейся, в свою очередь, закреплением
естественным отбором более развитого мозга), не это ли столь
человечно, сколь это возможно?
Хотя биохимия мозга, дающая людям сознание, еще не до конца
понята, последствия наших высокоэффективных когнитивных
способностей очевидны: они привели к тому, что мы задаемся
вопросами о смысле нашей жизни, о том, что мы делаем сейчас и что
будем делать потом[185]. Эти способности создали психологию,
социологию, науку и религию. Они создали И. С. Баха, Боба Дилана,
Битлз и цивилизацию. Это они позволяют нам заниматься еще чем-то
иным, кроме как планировать нашу еду. Именно они позволяет нам
читать эту книгу.
Другими словами, у нас может возникнуть соблазн поверить в то, что
религия, философия и искусство, эти области, в которых мы ищем
жизненный (антропоцентрический) смысл, представляют собой
принципиальный разрыв между нашим видом и другими
биологическими видами. Действительно, способность мыслить, стать
«рациональным животным» Аристотеля, используется именно для
этих категорий. Есть животные, и есть люди.
Естественная история говорит иное. Хотя действительно может быть
правдой то, что мы единственный вид, способный к мифотворчеству,
но такая сила возникла не в вакууме, а в результате тех же
симбиогенетических процессов сотрудничества, приведших к
доминированию человека на нашей планете. История мифологий,
превратившихся в религии и ставших неотъемлемой частью
обладания социальной властью над другими, включает в себя
некоторые из самых странных и хитроумных теорий и гипотез
совместной эволюции в естественной истории. А именно, это история
нашего постоянного увлечения и понимания химии растений – не
только для медицинских целей, как я объясню позже, но и различных
галлюциногенных и изменяющих сознание свойств растений. Хотя
некоторые из этих гипотез являются более умозрительными, другие
менее, все они указывают на тесную связь между человеческими
кооперативными социальными структурами и химией защиты
растений.

Сома и смысл жизни


Индуизм – древнейшая дошедшая до наших дней религия с
письменной фиксацией религиозных обрядов. Самым древним из
индуистских религиозных текстов, или вед, является «Ригведа»,
возраст которой может составлять 6000 лет, написанная на
старейшем индоиранском письменном языке санскрите. В этом тексте
описывается приготовление и употребление напитка сома,
предназначенного для того, чтобы священники могли общаться с
богами и действовать в качестве проводника между богами и
верующими. Спустя тысячелетия сома появится в качестве
психотропного препарата в антиутопическом романе Олдоса
Хаксли «О дивный новый мир», где правительство применяет его для
контроля над населением. В романе он описывается как идеальный
наркотик удовольствия, дающий своим пользователям «все
преимущества христианства и алкоголя, не обладая их
недостатками»[186]. Сома не вела к религиозным войнам и не
требовала моральной вины, но она при этом обеспечивала утешение
и облегчение от страха, который дала бы религия с ее догматом
экзистенциального значения.
Но связи на этом не заканчиваются: примерно через двадцать лет
после романа «О дивный новый мир» Хаксли написал
провокационную книгу «Двери восприятия», где исследовал роль
психотропных растительных соединений как ворот к более высоким
уровням сознания[187]. Этот тезис, однако, уже присутствовал в самом
слове «сома», происхождение которого долгое время было
неизвестно, пока он не было идентифицировано как жидкий препарат
из гриба Amanita muscaria, широко известного как мухомор. Недавние
попытки приготовления сомы по описанному в «Ригведе» рецепту
показали, что в препарате детоксифицируются смертельные
вторичные метаболиты гриба мухомора Amanita muscaria и
усиливаются его психотропные эффекты таким образом, чтобы
обеспечить пользователю необычные состояния сознания.
Эти необычные состояния сознания могут быть очень сходными с
состояниями, называемыми нами «духовными переживаниями».
Вещества, стимулирующие эти виды сознания, такие как
грибы Amanita muscaria, называются «энтеогенными», и в настоящее
время ни для кого не сюрприз, что люди имеют долгую эволюционную
историю взаимодействия с энтеогенами. Возможно ли, что мифологии
и религии, утешавшие людей, контролировавшие массы,
стимулировавшие войны и влиявшие на все стороны нашей
культурной жизни, сами по себе являются естественной историей?
Когда мы докопаемся до корней наших религий, не сможем ли мы
обнаружить, что корни наших систем верований и мифологий именно
таковы – корни?

Мифы: параллели и столкновения


Прежде чем перейти к возможным физическим субстратам религии,
стоит обсудить символический или идеологический уровень, на
котором мифы во всем мире имеют определенную степень
параллелизма. Параллелизм мифов уже указывает на общие
источники: действительно, исследователи мифов уже давно
очарованы резонансами и повторениями основополагающих историй
в различных культурах. Например, рождение от девственницы часто
встречается в историях многих религиозных традиций, включая
Иисуса в христианстве, Кетцалькоатля у ацтеков и китайского бога
земледелия Ходжи[188].
В частности, христианство производило заимствования из ряда более
ранних источников, таких как предшествовавшая христианству на
3000 лет древнеегипетская мифология, уже имевшая Эдемский сад,
первородный грех, Бога-творца и загробную жизнь с небесами и адом.
Керси Грейвс, член секты квакеров и сторонник аболиционизма
начала XIX века, много писал об этих связях и несоответствиях,
полагая, что религия преувеличивает истину, и что Иисус был
вымышленной фигурой, пришедшей из древнего мифологического
устного предания. В 1875 г. Грейвс изложил эти аргументы в
книге «Шестнадцать распятых в мире: христианство перед
Христом». Эту книгу одновременно священнослужители критиковали,
а ученые усматривали в ней творческий подход. В этой книге Грейвс
комментировал другие известные из мифологии случаи непорочного
зачатия – рождений, о которых давали знамение звезды или при
которых присутствовали мудрецы или короли. Он вновь замечает, что
египетская мифология странным образом перекликается с
христианством через фигуру птицеголового Гора, бога с двенадцатью
учениками, родившегося чудесным образом от богини-девы Исиды и
Осириса после того, как звезды известили о его рождении. Подобно
Христу, он в 30 лет принял духовное посвящение, совершал чудеса,
как то воскрешение людей из мертвых и хождение по воде. Он был
так же распят, похоронен в гробнице и позже воскрес, чтобы
подняться на небеса. Кришна и Будда в индуизме также имеют
поразительное сходство с Христом. История кажется слишком
привлекательной, чтобы от нее когда-нибудь отказаться [189].
Включение, ассимиляция и трансформация древних мифов в
современные формы веры, помимо воспитания негласной формы
группового управления и сплоченности, имели и практическую
политическую мотивацию. История изобилует случаями из жизни
успешных завоевателей, таких как Александр Македонский и
Чингисхан, заимствовавших некоторые местные обычаи и верования
для поддержания мира на недавно завоеванных землях. В раннем
Средневековье христианство превратилось из запрещенной ереси в
государственную религию после обращения жен императоров,
например, Карла Великого. Чтобы сделать обращение приемлемым
для всего населения, религии, в том числе и христианство,
адаптировались к ранее существовавшим обычаям, подобным
народным празднествам зимнего солнцестояния в декабре и
весеннего равноденствия в марте. В античные времена эти даты
были самыми важными вехами года. Сегодня Рождество приурочено к
зимнему солнцестоянию, а Пасха к весеннему равноденствию, дням,
когда язычники праздновали обновление жизни. Подобные
заимствования происходили и в христианской символике, например,
использование языческого креста вместо обычно использовавшегося
для распятия столба. Для язычников крест был важным символом
богини-матери, а символ рыбы, до сих пор повсеместно считающийся
христианским, изначально олицетворял языческого бога рождения и
плодородия. Даже христианские церкви часто строились над
древними капищами, буквально перекрывая одну традицию
другой[190].
Несмотря на работу по социализации и построению общества, часто
выполнявшуюся религией для политических лидеров и завоевателей,
использование религии для достижения целей этих правителей
неизбежно приводило к конфликту. Доктрины, провозглашающие
непререкаемую и божественную передачу Слова Божьего,
подготовили почву для возникновения конфликтующих и
несовместимых религий по всему миру, что привело к пандемии
священных войн, которые и ныне с нами. В книге Сэмюэля
Хантингтона «Столкновение цивилизаций и переустройство
мирового порядка»[191], авторитетной и противоречивой книге,
предсказывается рост религиозных и культурных столкновений между
цивилизациями по мере роста численности населения в мире [192].
Общие мифологии, традиции и системы верований объединили
культуры. Они были социальным клеем, придававшим смысл жизни
людям – живым существам с большим мозгом. На протяжении всей
человеческой истории конкурирующие или просто новые мифологии
угрожали самобытности ранних культур и тем самым делали более
тесным сотрудничество внутри определенных культур и против
других. Мифологии и различные системы верований проводят линию
фронта между борющимися за ресурсы группами. Таким образом,
группы становились связанными и разъединенными в конкурентных и
кооперативных отношениях еще и по религиозным признакам, что
добавило духовный регистр к продолжающим действовать
биологическим и социологическим процессам. Более того, религия
была еще одним инструментом правителей и лидеров, который они
могли использовать для контроля находившегося в их подчинении
населения, растущего в геометрической прогрессии.
Битвы и связи культурных мифологий на первый взгляд имеют
сходство – пусть и не механическое сходство – со сражениями между
доминированием и сотрудничеством, сформировавшими посредством
коэволюции людей и микробов человеческие цивилизации. Правила
культурных ассоциаций, управляющие формированием,
взаимодействием и доминированием культурных мифологий,
являются прекрасным примером того, как социальные конструкты
предопределяются и подкрепляются теорией социального
доминирования. Культурная и мифологическая идентичность и
убеждения, даже внедряемые подданным королевств или
последователям мифологий силой, создают сильные кооперативные
идентичности, приводящие к культурным конфликтам. Крестовые
походы позднего Средневековья и древние, продолжающиеся доныне
конфликты в Плодородном полумесяце являются примерами войн
мифологического различия, в то время как две мировые войны велись
за культурное господство.

Лекарства и божественные грибы


Притом что гибкость религии и мифа в плане перемещения,
трансформации, включения или интеграции сама по себе
потрясающа, как появились первые мифы? Что объясняет появление
первых семян, разросшихся и расцветших в яростно активные
культурные формы современных религий? В одной из наиболее
нестандартных теорий развития религиозного мышления
предполагается, что люди на протяжении тысячелетий занимались
самолечением, вероятно даже до возникновения земледелия и
цивилизации, с помощью соединений растительного происхождения,
повышающих когнитивные способности и стимулирующих творческий
потенциал человека. Действительно, новые данные, полученные на
объекте Гёбекли-Тепе в Турции, указывают на происхождение
религиозного мышления, предшествовавшего сельскому хозяйству.
Там в местах палеолитических захоронений были найдены остатки
мака, что указывает на важность этого источника опиоидов и их
отношение к загробной жизни. Связано ли естественное историческое
происхождение религиозного мышления с открытием и
использованием энтеогенов, иначе психотропных веществ? Является
ли совпадением то, что опийный мак может быть одновременно
источником как человеческой духовности, так и злоупотребления
психоактивными веществами и зависимости[193]?
Возрастающее число разнообразных исследований позволяет
предположить, что это вполне может иметь место. Исследования
рациона приматов в дикой природе за последние тридцать лет
показали, что некоторые диеты включают растения преимущественно
с лекарственной, а не с пищевой ценностью [194]. Это означает, что
наши предки-приматы развивали определенные методы
самолечения, часто для защиты себя от паразитов и микробов или
избавления от них. Это произошло благодаря простому
естественному отбору: приматы, поедавшие лекарственные растения
или забродившие фрукты, меньше болели и имели больше
потомства.
Во время когнитивной революции у людей установились прочные
отношения с пищевыми продуктами и растениями, влиявшими как на
их физические, так и на когнитивные способности. Это привело к
коэволюции между людьми и растительными источниками таких
соединений, как кофеин, алкоголь, йерба-мате, никотин и кока,
наряду с другими растительными продуцентами компонентов
лекарств, таких как антибиотики, противогрибковые средства и
репелленты. Как утверждает фармаколог Северо-Западного
университета в штате Иллинойс Ричард Миллер в книге «Наука и
культура, стоящая за психотропными препаратами», эти связи уже
давно являются частью человека и других биологических видов. Было
показано, например, что кофеин предохраняет растения от поедания
травоядными и от болезней и действует как стимулятор памяти пчел-
опылителей. У людей эти отношения в конечном итоге стали
фармацевтической индустрией, начавшей развиваться там, где
остановилась эволюция. (Подробнее об этом в Главе 9.)[195]
Реже повествуется о коэволюции человека с растениями, служащими
источниками химических веществ, изменяющих сознание. Эти
химические вещества, возможно, послужили первоисточником
духовного опыта человечества, благодаря чему концепции божеств, а
также других миров или реальностей стали результатом естественно-
научных экспериментов, изменявших наше чувство реальности.
Попытки употреблять растения и грибы, вызывавшие психотропные
эффекты, были опасным делом, но этот процесс методом проб и
ошибок, вероятно, и создал шаманскую культуру, характерную для
ранней человеческой цивилизации[196]. По общему признанию, это
спорная идея, но она не столь уж неправдоподобна, как может
показаться на первый взгляд: имеется множество свидетельств о
связи людей, изменяющих сознание химических веществ и
духовности. Нельзя также отрицать, что некоторые из первых
связанных с духовностью растений являются сегодня источником
ряда наших самых больших социальных проблем с наркотиками.
Давайте рассмотрим работу биолога-эволюциониста Роберта Дадли,
уже упоминавшегося мною в Главе 3. Он предположил, что
употребление алкоголя и злоупотребление им может восходить к
нашим предкам-приматам, которых привлекали броские цветы и
благоухание спелых калорийных фруктов. Высокая концентрация
сахара в зрелых фруктах привлекала, однако, и колонии
микроорганизмов, вызывающих брожение. Дадли утверждает, что
потребление этих спелых, богатых сахаром (и калорийных) фруктов
было связано с алкоголем, являющимся естественным конечным
продуктом ферментации сахаров. Это привело к эволюции
метаболизирующих алкоголь ферментов, избирательному поиску и
потреблению спелых плодов и воздействию на психику изменяющих
сознание природных веществ. Хотя обнаруживавшие эти спелые
фрукты приматы вознаграждались репродуктивным успехом, такие
фрукты были относительно редкими призами. Но в современной
человеческой культуре, где сахар и алкоголь легко доступны,
чрезмерное употребление спелых фруктов с высоким содержанием
сахара и продуктов их спиртового брожения привело к эпидемии
ожирения, диабета, злоупотреблению алкоголем и алкоголизму.
Связанная с употреблением алкоголя изменяющая сознание эйфория
также долгое время ассоциировалась с религиозными ритуалами, и
доказательства наличия алкогольных напитков обычно встречаются в
палеолитических местах захоронения. Дадли выдвигает гипотезу, что
такое поведение тоже было закреплено отбором, заложив основы как
религиозных ритуалов, так и аддиктивного поведения. Другие ученые
отвергают эти эволюционные связи, утверждая, что приматов и людей
не привлекает потребление чего-либо с изменяющими сознание
свойствами. Тем не менее, связь между алкоголем, духовными
событиями и духовностью хорошо задокументирована в источниках
возраста не менее 5000 лет и стала общим мостом через культурные
границы[197].
Кроме этого, на территории современного Ирака в захоронениях
неандертальцев возраста около 60 000 лет находили остатки
растения эфедры, развившего выработку психостимулятора
эфедрина, воздействующего на нервную систему травоядных
животных. Особо следует отметить психотропные вещества
опиумного мака, одного из первых одомашненных психогенных
растений, культивировавшегося уже 8000 лет назад. Как мы знаем по
результатам раскопок могил, культивирование мака
распространилось из Плодородного полумесяца до Северо-Западной
Европы в шестом тысячелетии до н. э. Каннабис также имеет долгую
историю, начиная с доисторических и палеолитических эпох, где он
был связан с духовными церемониями, ритуалами и местами
захоронений.
Все эти растения содержат природные вещества, имеющие две
общие черты: во-первых, они возникли в результате естественного
отбора как химическая защита от поедания, и, во-вторых, если люди
употребляют их в надлежащих дозах, они взаимодействуют с химией
мозга, изменяя сознание, начиная от умственной и физической
стимуляции до эйфории и галлюцинаций. Хотя не совсем ясно,
использовали ли ранние люди химические вещества этих растений
для своих собственных выгод или же эти растения манипулировали
поведением людей, чтобы те действовали как агенты рассеивания –
или то, и другое вместе – сегодняшние широко распространенные
проблемы наркозависимости являются убедительным
доказательством того, что хозяевами этого симбиоза растения-люди
часто являются растения[198].
Но, пожалуй, звездой этой естественной истории религии и растений
является гриб Amanita muscaria.

Больше грибов и мифов


В нашей книге мы впервые встретились с красным
мухомором Amanita muscaria при нашем обсуждении «Ригведы». Это
широко распространенный крупный красный гриб с белыми точками в
горошек, известный по карикатурам и популярной культуре – от
вселенной видеоигр Марио до курящей кальян на шляпке мухомора
гусеницы из «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Способный
вызвать смертельное отравление при употреблении в сыром виде,
мухомор может быть обработан, как объясняется в «Ригведе», чтобы
сохранить его психотропные эффекты и сделать его несмертельным.
Приготовленные из мухомора зелья использовались не только в
индуизме. В туземных культурах Сибири, например, он использовался
для общения с духами, а на традиционном праздновании зимнего
солнцестояния шаман был одет в красный костюм, имитирующий цвет
шляпки гриба, раздавая грибное зелье другим (Некоторые считают,
что эта дарящая подарки фигура в красной одежде послужила
источником вдохновения для создания образа Санта-Клауса [199].)
Одна из самых изобретательных и увлекательных теорий, связанных
с мухомором, была представлена Джоном Марко Аллегро в его книге
1970 г. «Священный гриб и крест»[200]. В этой книге, служащей
объектом постоянных насмешек и только сейчас начавшей
подвергаться переоценке, Аллегро, дипломированный ученый,
проходивший стажировку в Оксфордском университете, утверждает,
что христианство имеет корни в мифологии, глубоко связанной с
вызываемыми грибом видениями. Он выдвигает гипотезу о том, что
христианство изначально было энтеогенным грибным культом, и,
основываясь на раннем христианском искусстве и происхождении
слов древних языков, призывает к переосмыслению Нового Завета
христианской Библии как мифологии гриба, а не Христа. Отстаивая
свою гипотезу о том, что христианство первоначально было
энтеогенным культом, Аллегро указывает на фрески и мозаики
христианского искусства раннего Средневековья, где отчетливо
изображены мухоморы, например изображения Древа жизни и Древа
познания в Эдемском саду как дерева грибов или Евы, предлагающей
Адаму гриб (Рисунок 8.1). Даже если Аллегро и не совсем корректен,
трудно отрицать эти связи, поскольку они подкреплены подобными
случаями по всему миру, например, примитивными настенными
рисунками в пещерах Африки и Европы (сделанными в период между
7000 и 10 000 лет до н. э.), где изображен шаман, танцующий вокруг
грибов (Рисунок 8.2).

Рисунок 8.1. На этой росписи XIII века из церкви Святого Михаила в


Хильдесхайме, Германия, изображены Адам и Ева в Эдемском саду,
где они собирают грибы с дерева жизни на фоне Amanita muscaria.
© Azoor Photo / Alamy Stock Photo.

Между тем, в Северной Америке грибы рода псилоцибе исторически


использовались в религиозных ритуалах коренными народами от
майя и ацтеков до мезоамериканцев. Когда туда прибыли испанские
конкистадоры христиане, они не только запретили эти ритуалы, но и
уничтожили большинство текстов и письменную историю богатой,
развитой культуры майя. Достижения майя включали точный
календарь; достаточные для предсказания затмений знания о звездах
и планетах; одомашненные кукурузу, бобы и тыкву,
вулканизированный каучук (за 3000 лет до его открытия западными
культурами) и сложную систему языка и письма. Ученым
потребовалось более трех столетий, чтобы расшифровать древний
письменный язык майя и начать реконструкцию культуры майя на
основании нескольких не уничтоженных текстов и каменных
монументов, где были зафиксированы достижения правителей майя.
Чего боялись испанские конкистадоры? Почему они уничтожили
целую культуру? Учитывая использование грибов в духовных
практиках майя, – в пещерах были обнаружены грибоподобные статуи
майя – не может ли это быть еще одним примером того, как церковь
подавляет, а не объясняет прошлое, способное угрожать ее
собственным основам[201]?

Рисунок 8.2. Рисунок в африканской пещере (около 7000 г. до н. э.),


изображающий шамана в грибной шапочке, раздающего грибы
танцующим участникам религиозного обряда. Перерисован на основе
древнего изображения, находящегося в свободном доступе.

В начале XX века американский успешный бизнесмен и антрополог-


любитель Роберт Гордон Уоссон путешествовал и много писал об
истории и роли грибов псилоцибе и других природных психотропных
средствах, используемых в духовных практиках (Рисунок 8.3). Уоссон
писал также о Lophophora williamsii, пейотном кактусе юго-западных
пустынь Северной Америки, использовавшемся местными жителями
на протяжении более 4000 лет[202]. Работа Уоссона привлекла
значительное внимание общественности и ученых, но, как и
интригующая работа Грейвса в XIX веке, считалась еретической и
была по большому счету забыта.
Более свежая, но столь же экстремальная интерпретация роли
энтеогенов в эволюции человека сформулирована этноботаником
Теренсом Маккенна в его книге «Пища богов» 1992 г. Маккенна
интерпретирует отношения между гоминидами и поедаемыми ими
растениями и грибами как коэволюционный симбиоз, начавшийся с
экспериментальных диет и приведший к измененным состояниям
сознания. Согласно этой теории, именно обнаружение и
использование психотропных средств повысило репродуктивную
способность гоминидов, способствуя и ускоряя развитие творчества,
искусства, речи и религии. В свою очередь, растительные источники
изменяющих сознание соединений ценились и защищались от других
потребителей и одновременно распространялись людьми. По мере
развития людей они утеряли осознание связи между религиозными
мифологиями и растениями.

Рисунок 8.3. Статуи грибных голов майя. Эти артефакты, наряду с


другими документами о духовных верованиях майя, были почти
полностью уничтожены католическими испанскими завоевателями.
Оригинальный рисунок на основе общедоступной фотографии
Ричарда Роуза.
Когда химия стала наукой и когда люди начали понимать
всепроникающую силу естественного отбора, они оказались в
состоянии медленно восстановить эту скрытую связь. Наряду с
возвращением к игнорируемым в иных случаях работам случайных
чудаков, наука стала более серьезно относиться к идее, энтеогены
лежат в основании религии, и переосмысливать «совпадения»,
ставящие такие растения у истоков многих древних религий. Таким
образом, религия и духовность – это последние области, открытые
посредством объяснительной силы совместной эволюции. Мы
увидели, как религия стала инструментом власти и господства, но
здесь мы видим и то, как наши религиозные переживания могли быть
созданы нашими близкими отношениями с изменяющими сознание
растениями, ставшими предметом научных исследований.
Одним из таких исследований является эксперимент в Болотной
часовне, выполненный Уолтером Панке в 1962 г. Панке, тогда
аспирант Гарвардского университета, писал свою докторскую
диссертацию о связи между энтеогенными наркотиками и
духовностью. В своем эксперименте он в случайном порядке
разделил студентов курса Гарвардской школы богословия на
контрольную и экспериментальную группы. Затем он с
использованием слепого метода давал десяти студентам экстракт
гриба псилоцибе и плацебо другим десяти. Дождавшись, когда
лекарство и плацебо окажут свое действие, все студенты слушали
проповедь в Болотной часовне Бостонского университета. Результаты
оказались впечатляющими: все студенты, получавшие псилоцибин,
описали интенсивные религиозные переживания, в то время как
только пара студентов, получавших плацебо, поделились
примечательным опытом. Эти чувства оставались сильными и во
время повторного обследования 14 месяцев спустя. Более того, когда
эксперимент был воспроизведен другими исследовательскими
группами, были получены аналогичные и даже более серьезные
результаты. По мере более глубокого проникновения науки в эту
сферу появляется больше оснований предполагать, что
психотропные препараты расширяют, усиливают и, возможно, даже
формируют духовные или религиозные переживания [203].
У нас еще остаются вопросы, требующие ответа, и наука продолжает
сокращать области и сферы, которые, как утверждают некоторые,
находятся за пределами ее компетенции. Необходимо ответить на
вопросы типа: «Откуда мы пришли?» или «Что такое жизнь?». Теперь
мы можем предложить объяснения, принимающие во внимание
возраст нашей планеты и всего сущего на ней. Сегодня мы более
способны понять, что мы – крошечная пылинка во Вселенной, а не ее
центр, и что люди на 96 % делят свою ДНК с обезьянами и на 80 % с
крысами, а не просто принимать на веру, что мы уникальное и
особенное творение. Наука продолжает раскрывать и объяснять наше
настоящее и наше прошлое, оперируя данными, в то время как
религиозная мифология основана не на данных и доказательствах, а
на вере. Поскольку наука решает все больше и больше проблем
человечества и объясняет больше относительно человеческой жизни,
чем религиозная мифология, наше общество становится все более
светским и менее зависимым от систем убеждений, не
оправдывающих возлагаемых на них надежд. По мере того, как мы
узнаем больше о том, кто мы есть, нам, возможно, придется
столкнуться с определенными истинами, поначалу могущими
показаться нам неудобными. И одной из них может оказаться, что
боги не существуют или существуют как растения, с давних пор
внедрявшие свои психотропные химические вещества в мозг
человека в совместном коэволюционном танце, приносившем пользу
обоим организмам.

Глава 9
Сохранение пищи и улучшение здоровья
Роль грибов и энтеогенов в человеческой духовности, кооперации и
сознании всего лишь один пример того, как люди развивались вместе
с растениями и животными таким образом, что те в свою очередь
влияли на эволюцию человека и цивилизацию. Циклы обратной связи
между нашими средой обитания и эволюцией питали нас, создавали
наши города и основывали наши религии, в то же время делая нас
более уязвимыми для болезней и голода: в частности, микробы
атаковали наши общие ресурсы и поражали наши тела. Люди
уничтожили и взяли под контроль наших макроскопических врагов –
львов, тигров и медведей, – но каждый день мы все еще сражаемся с
нашими невидимыми, микроскопическими, микробными врагами.
Мы боролись с этими врагами, опознавая их, и, первоначально
методом проб и ошибок, изыскивали и применяли защитные
механизмы, развитые против микробов другими живыми организмами.
Как мы уже видели, эволюция это гонка вооружений: против каждой
новой угрозы устанавливается защита, либо в пределах организма,
либо путем кооперации с партнерами или с организмом,
осуществляющим контроль над атакующим. Одним из уникальных
аспектов естественной истории человека стало эволюционное
развитие способности сознательно захватывать, контролировать и
использовать среду обитания. К примеру, нечаянные открытия и
мутуалистические отношения привели нас к развитию сельского
хозяйства, а также к хранению продуктов питания и возникновению
лекарств. Соли и специи сохраняли пищу, позволяя нам пережить
суровые зимы и засуху и проводить глобальные исследования, тогда
как продукты химической войны между растениями, грибами и их
врагами привели к созданию новых, спасающих жизни лекарств. В
этой главе я более подробно объясняю положительные и полезные
аспекты сознательного сотрудничества, отмечая, как люди
используют свои отношения с окружающим их миром. Люди, как и
другие биологические виды, извлекали выгоду из кооперативных
отношений в своей среде обитания благодаря нетеологическому
движителю эволюции, но даже в случае лекарственных растений
цивилизация привнесла и продолжает обеспечивать осознанное
возвращение в мир, где мы находимся хотя и как доминирующий вид,
но по-прежнему просто один из многих биологических видов.
История о том, как люди сохраняли пищу для того, чтобы пережить
суровые зимы и плохие урожаи, и чтобы облегчить исследование
неизведанных земель, это история о том, как биологический вид
учится самосовершенствоваться, используя находящиеся по
соседству организмы и материалы. И этноботаника, и фармакология
возникли на основе открытий, связанных с консервирующими
свойствами пряностей, открытий, использовавших сотни миллионов
лет коэволюции защитной химии растений для благополучия
человека. (Точно так же, как холодильники кардинально изменили
способы хранения и транспортировки продуктов питания.) Мало кто из
нас считает поход в аптеку рудиментарным побочным продуктом
использования человеком средств защиты растений для здоровья
человека. У нас короткая память о собственной естественной
истории.
В то же время наша естественная история технологий сохранения
пищевых продуктов включала в себя как неудачи, так и успехи: даже
самые ранние формы запасания и сохранения скоропортящихся
продуктов имели свои риски. Чтобы должным образом сохранять
свою пищу, люди должны были бороться со многими микробами,
конкурировавшими с нами за добытые продукты растительного и
животного происхождения. Как мы скоро увидим, микробы имели свою
долю побед и ответных действий, как и в случае болезней.
В Новой Англии и Европе XVII века многие люди в аграрных
сообществах были обвинены в колдовстве, преданы суду, осуждены и
казнены. Самыми известными были 20 «ведьм» в городке Салем,
штат Массачусетс, США (Рисунок 9.1 на вклейке), обвинявшихся в
том, что они «околдовывали» молодых женщин и девушек, вызывая у
них припадки и другие непредсказуемые поступки. Традиционно эти
ужасающие события объяснялись тем, что удушающая религиозная
культура той эпохи сталкивалась с бунтарским подростковым
поведением в социальном контексте, богатом гендерными и
этническими предрассудками. Но в 1976 г. профессор
Ренсселеровского политехнического института Линда Капораэль,
тогда аспирантка, усложнила эту точку зрения, предположив, что
сумасбродное поведение обвиненных в Салеме ведьм объясняется
биологической причиной, а именно грибковой инфекцией. Капораэль
отметила, что процессы над ведьмами происходили в районах
Европы и Америки с влажным умеренным климатом, где происходило
заражение ржи спорыньей, появлявшейся в виде черных пятен на
отдельных зернах или в виде выступающих из колосьев черных
рожков. В Средние века употребление зараженного спорыньей
ржаного хлеба вызывало целые эпидемии заболевания «антонов
огонь» (гангрены), названного так из-за ощущения жжения,
приводившего к гибели тысяч людей. Грибок спорыньи вырабатывает
алкалоиды и лизергиновую кислоту – предшественницу
галлюциногенного рекреационного наркотика 1970-х гг., ЛСД –
предположительно для химической защиты от микробов и травоядных
организмов[204].
Капораэль обнаружила, что обвиненные в колдовстве молодые
женщины кроме прочего отвечали за сохранность запасов зерна. Их
задачей было поддержание сухости зерна для предотвращения его
гниения, что они делали, сгребая и перекидывая зерно лопатами для
искоренения сырости. Поскольку со своей работой они справлялись,
это означало еженедельное многочасовое вдыхание сухих
аэрозольных частиц зерен и грибков спорыньи. Позже грибковые и
микробные инфекции зерновых научились контролировать и
ограничивать путем вымачивания зерна в солевом рассоле перед
сушкой до закладки на хранение. Это технологическое
усовершенствование эффективно положило конец колдовскому
кризису.
Свойства спорыньи уже были известны в других контекстах. В
Средние века некоторые ее фармакологические свойства были
обнаружены и использовались повивальными бабками для
стимулирования родов при осложнениях беременности, а также для
спонтанных выкидышей при нежелательной беременности. В начале
XX века спорынья изучалась с целью выделения из нее полезных для
медицинского применения биологически активных соединений, что
сделало их одними из первых химических лекарств, добываемых
фармацевтическими компаниями из природного сырья. Иными
словами, те самые химические вещества, вызывавшие у юных
женщин «ведьминское» поведение, постепенно стали рассматривать
как пригодные для терапевтического применения. ЛСД был
синтезирован и выделен в 1938 г. в Базеле, Швейцария, сотрудником
фармацевтической компании «Сандоз» Альбертом Хофманном в ходе
синтеза производных лизергиновой кислоты из эрготамина для
использования в качестве возможных стимуляторов дыхательной и
сердечно-сосудистой деятельности. Сильные психотропные эффекты
вещества LSD-25 (диэтиламида D-лизергиновой кислоты, или ЛСД)
были обнаружены пять лет спустя, когда Хофманн случайно
прикоснулся пальцем к препарату ЛСД в лаборатории и имел яркие
галлюцинации. Таким образом, процессы над ведьмами и колдунами
в Средние века и в XVII веке были эпизодами воздействия на нас
растений и грибов в ходе экспериментирования с ними и их
использования, а не примерами мистических визитов злых духов [205].
Как и в случаях спорыньи и ЛСД-25, использование средств защиты
эволюционных партнеров дало людям неисчислимые преимущества,
включая наши первые аптеки и холодильники. Эти средства
позволили нам улучшить нашу собственную иммунную систему,
добавив защиту от вредных микробов и грибков. От специй до соли и
льда – мир природы был превращен людьми в эволюционный набор
инструментов для борьбы с окружающими нас угрозами.
Использование этих средств имело, однако, свою долю
взаимовлияний. Они могут быть не столь театральны, как колдовство,
но они так же опасны.

Заимствование у растений
Соединения, известные нам как специи, развивались в растениях для
защиты от поедания или от заражения микробными патогенами [206].
Поскольку растения не могут убежать и не имеют иммунной системы,
естественный отбор нашел другой способ помочь им справляться с
врагами и болезнями: превращение метаболических побочных
продуктов в защитные соединения. Эти побочные продукты известны
также как вторичные метаболиты, поскольку они непосредственно не
участвуют в основном метаболизме. Изощренность этих вторичных
метаболитов потрясающая. Они варьируются от предотвращающих
болезни простых соединений до очень специфических аналогов
гормонов, убивающих или останавливающих развитие потребляющих
растения животных и до смертоносных нейротоксинов и ядов.
Классическое открытие в области средств защиты растений
произошло по неосторожности в 1960-х гг. Экологи леса пытались
понять жизненный цикл непарного шелкопряда, способного на
личиночной стадии вызывать массовое уничтожение листвы в
лиственных лесах, например в Новой Англии, в связи с чем требуется
контролировать численность этого насекомого. Эти ученые
использовали стандартные европейские протоколы разведения
непарного шелкопряда в своих лабораториях в Новой Англии, но не
могли понять, почему его личинки не могли расти и нормально
развиваться в североамериканских лабораториях. Они изучили
каждую стадию протокола, включавшего выращивание личинок в
чашках Петри на влажных бумажных полотенцах и кормление их
излюбленными листьями, пока они не подвергнутся метаморфозу в
бабочек. Неожиданно проблемой оказались бумажные полотенца.
Используемые первоначально американскими исследователями
бумажные полотенца были сделаны из древесной массы
бальзамической пихты, вырабатывающей соединения, имитирующие
гормоны молодых насекомых, препятствующие их росту и развитию.
То есть бальзамическая пихта выработала искусственный гормон
насекомых, чтобы предотвратить превращение личинок непарных
шелкопрядов в уничтожающих листву травоядных гусениц, тогда как
деревья, из которых изготавливали бумажные полотенца в Европе, не
производили эти защитные гормоны насекомых. Это счастливое
открытие сообщило ученым о существовании множества подобных
соединений у других растений, таких как гормоны роста и линьки и
разрушители гормонов. Образование аналогов критически важных
гормонов насекомых оказалось сложной, но распространенной
стратегией защиты растений[207].
Пристрастие человека к вторичным защитным метаболитам растений,
от кофеина, алкоголя и никотина до опиоидов, редко признается тем,
чем оно являются. Это не просто социальная проблема людей, хотя
эти метаболиты стали ею. На самом деле они являются проявлением
эволюционной гонки вооружений в человеческой цивилизации,
показывая, как растения и грибы контролируют своих потребителей с
помощью химического оружия. Химические продукты эволюционных
гонок вооружений также могут быть заимствованы и использованы
другими биологическими видами. Широко известным примером
являются коренные жители бассейна Амазонки, использующие
естественные, быстродействующие смертоносные токсины из кожи
ядовитых лягушек-древолазов для отравления наконечников стрел.
Многие другие подвижные организмы также извлекли выгоду из
средств химической защиты растений. Например, бабочки-монархи
собирают и концентрируют сердечные гликозиды из молочаев,
которыми они питаются: эти гликозиды вызывают немедленные
проблемы с сердцем у позвоночных хищников, в то же время
защищая бабочек от паразитов[208]. Подобно поедаемым ими ярко
окрашенным грибам или растениям, эти подвижные организмы также
выработали предупреждающую окраску, сигнализирующую об их
опасности, поскольку они накопили токсины своей добычи. Когда в
уравнение была добавлена когнитивная способность, наши предки
приматы и древние люди узнали методом проб и ошибок, что такие
растения можно использовать для своих нужд и иным способом. В
дикой природе приматы, такие как гориллы и шимпанзе, регулярно
поедают целые листья ядовитых растений, проходящие не
переваренными через их пищеварительный тракт, но при этом
уничтожающие кишечных паразитов. Некоторые даже частично
заглатывают стебли и листья перед тем, как вытащить их изо рта, как
будто принимают лекарство.
Такое связанное с самолечением поведение предполагает, что
приматы развили способность распознавать ценность растений для
этой цели, и с тех пор мы занимаемся пиратским использованием
систем защиты растений для сохранения пищи и лечения инфекций.
В особо диковинных случаях люди и другие крупные млекопитающие
иногда даже проглатывают грязь. Это так называемая «геофагия»,
случающаяся, когда индивиды испытывают голод, но недавний обзор
случаев поедания грязи предполагает, что это скорее реакция на
паразитарные и бактериальные инфекции, чем на ограничение
питательных веществ. Геофагия – это еще один пример самолечения
и прививки, попытка предотвратить и вылечить инфекции[209].
Подобное пиратство происходило еще до возникновения
цивилизации, и его основы были нами унаследованы, поэтому мы
рождены настроенными на использование защитных механизмов
организмов вокруг нас для нашей собственной защиты. Некоторые из
этих защитных составов, ставших находящимися в наших кухонных
шкафах пряностями, ценились еще за 5000 лет до н. э., когда
египтяне использовали тимьян в качестве антибактериального
средства. В 3000 г. до н. э. месопотамские фермеры уже выращивали
чеснок в качестве здоровой пищи, защищавшей от болезней и
переносящих болезни комаров. Египтяне в то время тоже были
страстными любителями чеснока и выдавали лук и чеснок своим
рабам для сохранения их здоровья. Древние шумеры ценили специи
для сохранения продуктов питания, подробнее об этом позже, а
ранняя китайская медицина основывалась почти исключительно на
лекарственных травах и специях. В 408 г. н. э. предводитель гуннов
Аттила потребовал в качестве выкупа во время осады Рима 3000
фунтов перца, ключевого ингредиента средневековых травяных
средств лечения самых разнообразных болезней от запора до рака. В
Древнем Египте корица ценилась дороже золота наряду с кумином,
анисом и другими специями и использовалась для мумификации тел
умерших за счет ограничения микробного разложения плоти.
В Средние века специи ценились как экзотические товары из дальних
стран, что в конечном итоге стимулировало глобализацию торговли и
исследования новых земель, а также войны за контроль над
производящими специи отдаленными землями и, со временем, над
европейскими империями. К 4500 г. до н. э. маршруты торговли
специями охватывали такие регионы, как Эфиопия, Индия и
Средиземноморье. Движущей силой мировой торговли специями в
средневековой Европе было желание добавить вкуса безвкусной еде.
Эти новые добавки стали популярны среди европейской и персидской
знати; затем спрос на эти предметы роскоши быстро рос и привел к
новым исследованиям, развитию торговых сетей,
предпринимательству, новым налогам и войнам. Со временем специи
достигли всех слоев общества, крестьяне использовали их для
сохранения мяса, а дворянство для демонстрации своего богатства.
Но наряду с их значением для кулинарии, специи имели ценность для
медицины, понятую лишь частично.
К середине XIII столетия Венеция установила контроль над торговлей
специями в Европе и чрезвычайно разбогатела, устанавливая
высокие тарифы на специи, постепенно ставшие настолько высокими,
что специи оказались роскошью, которую едва могла себе позволить
лишь знать. Эти непомерные цены послужили толчком к началу эпохи
Великих географических открытий, так как европейские страны искали
альтернативные морские маршруты обхода Великого шелкового пути
с его венецианскими и монгольскими пошлинами. К эпохе Ренессанса
торговля специями обеспечила экономический бум и стала
крупнейшей в мире индустрией, а сопутствующие ей географические
открытия, особенно обнаружение Нового Света, открывали путь к
глобализации и к новым технологиям. К XV и XVI столетиям торговля
специями превратила земной шар в общее геополитическое,
экономическое и культурное пространство.
У века специй, тем не менее, был свой «срок годности»: когда люди
научились их культивировать, специи стали обычным продуктом.
Некогда роскошные специи, такие как перец и корица, бывшие столь
же дорогими, как благородные металлы и драгоценные камни, резко
упали в цене, чтобы стать ежедневными приправами, какими мы их
знаем сегодня. Но след торговли специями остался в истории. Когда
были завоеваны океаны, Средиземное море перестало быть
доминирующим центром мировой торговли, а великие античные
города – Венеция, Рим, Карфаген, Александрия и Стамбул – ушли в
историю, став туристическими достопримечательностями.

Первые аптеки
Специи были нашими самыми ранними лекарствами, и их
использование привело к появлению некоторых из первых
эмпирических наук, в частности, египетской и индийской медицины.
Но использование человеком растений в медицинских целях на много
тысячелетий древнее и даже предшествует возникновению самого
человеческого вида. Мы, подобно другим животным, развивались
вместе с растениями, включая содержавшиеся в них соединения в
свой рацион. Например, палеолитические охотники-собиратели
использовали растения для очистки своего желудочно-кишечного
тракта от паразитов, как это делают современные приматы. Более
того, недавно была обнаружена группа окаменелых останков
неандертальцев, в которую входил человек с сильно
абсцедированным зубом. Палеонтологам удалось воссоздать рацион
этих предков человека по следам химических веществ на их зубах, и
они обнаружили, что у человека с абсцедированным зубом рацион
отличался от рациона других индивидов: это были растения,
содержавшие природный аспирин и антибиотики, это уже было
самолечение. По мере эволюции людей их диета становилась
разнообразнее за счет включения в рацион местных растений.
Знакомство с ними развивало нашу осознанную естественную
историю, вводя их в «фармакопею» первобытных протоаптек [210]. Это
было особенно верно в тропических регионах, где приматы и люди
испытывают более насущную потребность в защите,
предоставляемой им растениями. Скорость роста микробов
возрастает с температурой и усиливается высокой влажностью,
поэтому исходящая от них угроза сильнее выражена и
распространена во влажной, тропической среде обитания.
Дженнифер Биллинг и Пол Шерман из Корнелльского университета в
Итаке, штат Нью-Йорк, США, изучили способы использования
различных специй и интенсивность их использования в разных
культурах, собрав и изучив 4570 рецептов из 93 поваренных книг,
представляющих традиционные блюда на основе мяса из 36 стран
мира. Они выдвинули гипотезу, что, если специи использовались для
улучшения здоровья человека, они должны присутствовать в более
высоких количествах в рецептах из регионов с более теплым
климатом, где без холодильника продукты портятся быстрее. Они
также предположили, что мясо будет приправлено обильнее овощей и
что используемый процесс приготовления не будет разрушать
действенность добавленных специй. Полученные ими данные
подтвердили все их гипотезы, и они обнаружили, что практически все
широко используемые специи обладают сильным или средним
антибактериальным или противогрибковым действием, при этом
наиболее эффективны душистый перец, чеснок, лук и орегано. В
Индии рецепты включают в среднем 9,3 специи на рецепт из 25
доступных специй, в то время как норвежские рецепты показывают в
среднем 1,6 специи из 10 возможных. Аналогично в умеренном
климате Венгрии в рецептах использовалось в среднем 3 специи из
21 возможной. Это исследование также показало, что добавление
специй было рекомендовано во время или после приготовления
пищи, что максимизировало лекарственную эффективность специй, и
что овощам уделялось меньше внимания, чем мясу (поскольку овощи
менее подвержены инфекциям, способным передаваться при
употреблении в пищу). Хотя мы сознательно применяем специи для
улучшения вкуса и аппетитности нашей пищи, исследования,
подобные выполненному Биллинг и Шерманом, обнаруживают
коэволюционный эффект: специи помогают предохранить пищу от
опасных микробов и могут иметь лечебные свойства, улучшающие
здоровье и повышающие долголетие и репродуктивный успех тех, кто
находит их вкус приятным (Рисунок 9.2)[211].

Рисунок 9.2. Большинство специй являются мощными ингибиторами


роста бактерий. Они чаще используются в рецептах на основе мяса,
чем в овощных блюдах, и применяются обильнее в тропических, чем
в умеренных широтах, что согласуется с их ролью в предотвращении
пищевых бактериальных инфекций.
Оригинальный рисунок на основе данных Шермана и Биллинг
(Darwinian Gastronomy, fig. 4).

Применение специй во многих отношениях является прекрасным


примером не только начавшихся еще до возникновения человечества
и продолжающихся эволюционных гонок вооружений, но также и того,
как мы использовали наше человеческое творчество для улучшения
своего положения в беспокойном экологическом ландшафте,
разделяемом нами с другими организмами. Наше эволюционное
наследие в виде большого мозга и развитых мыслительных
способностей позволило нам использовать химические вещества
таких, окружавших нас растений с исключительно сильными
антибактериальными свойствами, как корица, гвоздика и горчица, а
затем сходные средства защиты душистого перца, лаврового листа,
тмина, орегано, розмарина, шалфея и других. Такие микробы, как
сальмонелла, кишечная палочка, стафилококки и другие,
поражающие мясо и вызывающие его протухание, могут быть
источником серьезных проблем для общественного здравоохранения,
но специи в достаточно высоких концентрациях защищают людей от
этих опасных и даже смертоносных микробов. Это понимание
первоначально пришло к нам благодаря эволюции и практике, а затем
посредством творческой созидательной мысли. Даже черный перец и
кайенский перец, сами по себе и не обладающие выраженным
антибактериальным эффектом, повышают эффективность других
антибактериальных средств и являются антиоксидантами, подавляя
окислительное разложение мяса[212].
Таким образом, бум торговли специями в нашей недавней истории,
проходивший параллельно с опустошившими население планеты
пандемиями и голодом, можно считать первым глобальным проектом
общественного здравоохранения. Со временем специи и знания,
полученные в ходе их применения, положили начало современной
фармацевтической промышленности, поскольку занимающиеся
натуральными продуктами эволюционные биологи и химики
сосредоточились на растениях из тропических местообитаний, таких,
как дождевые леса и коралловые рифы, способных представить
новые химические соединения для лечения болезней. Точно так же,
как в 1850-х гг. калифорнийская золотая лихорадка заставила
старателей искать золото, химики стали отыскивать в тропиках
источники получения новых лекарств, способных улучшить
благосостояние человека (и помочь набить карманы). В настоящее
время химики все больше внимания уделяют эндофитам,
представляющим собой весьма загадочные микроорганизмы,
обитающие в тканях растений и, как представляется, помогающие им
справиться с инфекционными заболеваниями, патогенами и
опухолями. Мы также обнаружили в нашей собственной микробной
фауне объекты, предположительно важные для медицинского
применения: изучая и разрабатывая пробиотики, мы все больше
узнаем о естественном отборе и быстром эволюционном ответе
наших собственных мутуалистических микробов на внедрение
патогенов, которые наша иммунная система оказывается неспособна
перебороть даже с помощью вакцин[213].
Ставки на современные изыскания новых лекарств высоки. Как уже
упоминалось ранее, антибиотиками стали чрезмерно злоупотреблять
и породили устойчивые к лекарствам штаммы возбудителей
бактериальных инфекций, что может иметь катастрофические
последствия. По данным Центров по контролю и профилактике
заболеваний, каждый год в Соединенных Штатах Америки по
меньшей мере два миллиона человек заражаются бактериями,
устойчивыми к антибиотикам, и по меньшей мере 23 000 человек от
этих инфекций умирают. Новые открытия в сфере растительных
соединений могут помочь в этой битве – и в других, поскольку есть
некоторая надежда, что растения могли развить лекарства от
недавней эпидемии рака[214].
Чрезмерно активное лечение также работает против современной
эволюционной биологии, предполагающей, что хорошее здоровье
заключается не в профилактике заболеваний – обычной цели
гигиены, антибиотиков и вакцин, – но в борьбе организма с
болезнями, что может способствовать снижению вирулентности
патогенов. В практическом плане это может означать изоляцию
тяжело инфицированных пациентов, чтобы они не передавали
наиболее вирулентные гены новым жертвам. Такой подход может
потенциально искоренить смертельные заболевания, эволюционно
способствуя размножению и успеху менее вирулентных штаммов
патогенов. Такая стратегия будет недорогой в сравнении с
производством и распространением антибиотиков и вакцин и,
следовательно, особенно практичной для стран с низким уровнем
дохода. Это вовлекает в игру эволюционное переигрывание
патогенов, вместо того, чтобы вступать с ними в прямую
усиливающуюся гонку вооружений [215]. По общему признанию, это
нелогичный подход к лечению здоровья и болезней человека,
называемый «дарвиновской медициной», и, несмотря на
открываемые им перспективы, в большинстве медицинских школ его
не преподают, поскольку он противоречит тысячелетиям медицинской
догмы. (Читатель возможно не удивится, узнав, что наука, как и
религия, имеет свои собственные догмы и институты, достойные того,
чтобы их оспаривали.)
Однако за пределами дарвиновской медицины возможности создания
новых лекарств продолжают сокращаться вследствие уничтожения
ресурсов тропической зоны, биоразнообразие которых находится под
сильным давлением. Мы рассмотрим антропогенное воздействие на
окружающую среду подробнее в Главе 11, но обезлесивание в
тропиках с начала XXI века ускорилось почти на 10 %. По оценкам,
ежедневно уничтожается около 325 км2 влажных тропических лесов с
сопутствующей потерей 135 видов растений, животных и насекомых в
день, и около 50 000 в год. Коралловые рифы также исчезают с
угрожающей скоростью из-за развития глобального потепления,
закисления океана, эвтрофикации[216] и болезней кораллов. Индо-
тихоокеанские коралловые рифы сокращаются на 1 % каждый год, что
эквивалентно почти 95 квадратным километрам в год, в результате
скорость исчезновения коралловых рифов примерно вдвое
превышает скорость потери тропических лесов. Мы разрушаем одни
из самых биоразнообразных мест обитания на нашей планете, а
вместе с ними одни из самых ценных ресурсов, имеющиеся у нас для
улучшения здоровья людей – сокровищницу сотен миллионов лет
эволюции химической защиты [217].

Первые холодильники
Хотя специи сыграли ключевую роль в защите нашей иммунной
системы от вредных грибков и микробов и в создании эффективных
лекарств, они также оказались важны в обеспечении нашей
способности сохранять и консервировать пищу. Когда ранние люди
стали развивать сельское хозяйство и народонаселение стало расти,
перед ними встала во весь рост проблема, угрожающая всем быстро
растущим популяциям: ограниченность ресурсов, увеличивающая
вероятность голода и болезней. Это новая для наших предков
проблема вдохновила их на поиск новых способов сохранения
продуктов питания в течение зимы и в малоурожайные годы.
Высушивание, копчение, замораживание, маринование, соление и
сдабривание пряностями стали жизненноважными практиками, и эти
технологии сохранения пищевых продуктов работали в сочетании с
ранними медицинскими практиками, укрепляя здоровье человека и
дополнительно катализируя петлю обратной связи роста населения.
Сохранение пищи было необходимым условием и для дальних
исследовательских путешествий по суше и по морю. Без
продовольственных припасов длительные экспедиции были
непрактичным и слишком опасным делом. Технологии сохранения
продуктов питания сделали возможными Великий шелковый путь,
обширную кочевую Монгольскую империю, Римскую империю с ее
ответвлениями, а также колонизацию и торговлю через
Атлантический и Тихий океаны.
На Ближнем Востоке люди первоначально сохранили мясо и зерно
путем сушки на солнце, этот метод применялся еще до
сельскохозяйственной революции. Палеолитические охотники-
собиратели также коптили мясо и рыбу, эти способы до сих пор
используют эскимосы в канадской Арктике и на Аляске. Обработка
щелоком тоже была эффективной техникой консервации, но
хранящиеся в нем мясо и рыба приобретают особый вкус, который
некоторые – как мои норвежские родственники, которые
едят лютефиск (обработанные щелочью сардины и анчоусы) в
праздничные дни – могли бы назвать «грязным». Еще один пример –
гарум: похожая традиционная римская и греческая стряпня, которую
готовили из рыбьей крови и внутренностей. Гарум был питательным
соусом, получавшимся путем ферментации и разжижения соленых
рыбных внутренностей в каменных емкостях в течение месяца и
более.
Все названные консерванты были важны сами по себе, и все
оставили свой след в развитии человечества. Это были первые
разработанные людьми технологии сохранения пищи в течение
нескольких дней или даже месяцев. Однако самый успешный метод
сохранения продуктов питания и один из самых значимых ресурсов на
планете находится в небольшой солонке на наших столах.

История соли
Со времени зарождения жизни в море все животные зависели от
свойств морской воды как среды для первичного бульона,
породившего и взрастившего жизнь на Земле. Наземные животные
эффективно усвоили эту зависимость, омывая свои клетки и органы
физиологическим раствором. Натрий жизненно важен для
функционирования клетки и регуляции клеточного метаболизма. Эту
физиологическую потребность мы видим в природе, когда
содержащая слишком мало соли растительная диета травоядного
животного вынуждает его искать солончак для восполнения ее
дефицита[218].
Несмотря на нынешнюю одержимость людей низкосолевыми
диетами, наш биологический вид ничем особенным в этом отношении
не отличается[219]. Но сегодня солью настолько злоупотребляют, что
мы забыли ее естественную историю и то, насколько она важна и
была важна для нашего выживания. Мы все еще можем наблюдать
отголоски ее важности в рецептах со всего мира: используемая в
португальских блюдах соленая треска напоминает об океанических
исследованиях и владычестве над морями, расширившим крошечную
страну до мировой державы, а праздничная ветчина напоминает о
более ранних днях, когда изобретение засолки свинины позволило
употреблять в пищу мясо этого одного из первых одомашненных
животных в течение длительного времени после его забоя.
История поваренной соли обнаруживает постоянную человеческую
одержимость этим ныне одним из самых скромных минералов. Там,
где было много соли, развивались богатые города, доступ к соли
способствовал инновациям (например, непреднамеренному открытию
ископаемого топлива, как мы увидим позже) и соль была важным
ресурсом, облагаемым налогом и контролируемым государственной
властью. Природные солевые отложения происходили в водоемах,
испытывающих сезонное испарение, и соль могла быть добыта на
месте путем создания бассейнов для испарения соленой воды. Соль
также можно найти в толщах горных пород в виде каменной соли –
остатков древних морей или подземных соляных рассолов. На всей
территории Евразии, Африки и Северной и Южной Америки
человеческая цивилизация развивалась вокруг этих богатых соляных
ресурсов, причем древняя добыча соли человеком началась ранее
5000 г. до н. э.
Первые крупномасштабные производства поваренной соли возникли
в Китае около 1000 г. до н. э. Китайская аристократия контролировала
цену соли с помощью монополии и использовала прибыль от продажи
соли для поддержки своей армии как в гражданских войнах, так и для
защиты экспортных маршрутов на Севере от своих агрессивных
монгольских соседей. Эта важность соли отражена в традиционном
китайском символе соли, использовавшемся в качестве акцизной
марки. Но, несмотря на богатые природные ресурсы в регионе
Сычуань, поверхностных солевых отложений в Китае не было. Но
взамен этого китайцы обнаружили подземные бассейны с рассолом и
начали рыть колодцы для извлечения рассола и выпаривать его в
неглубоких соляных ваннах. Первоначально эти колодцы копали
вручную, но рабочие часто заболевали и умирали от исходивших от
них легковоспламеняющихся паров, иногда случайно загоравшихся и
способных взрывать колодцы и гореть в течение нескольких недель.
Эти таинственные пары оказались природным газом, и это
непреднамеренное открытие привело к некоторым из самых
удивительных технологических инноваций Древнего мира. Примерно
3000 лет назад китайцы начали производить бурение ударным
способом для добычи рассола и природного газа, который можно
было использовать в домашнем хозяйстве и в производственных
целях в качестве источника переносимого огня. Эти газовые
скважины, называемые «огненными колодцами», были связаны
сетями бамбуковых трубопроводов. Методы использования этого
ресурса были разработаны за 1000 лет до их применения где-либо
еще в мире, и с тех пор в Китае используется природный газ (Рисунок
9.3)[220].
Во втором тысячелетии до н. э. египтяне экспортировали поваренную
соль и соленую рыбу через Средиземное море по торговым
маршрутам, впервые созданным финикийцами для торговли
красителями. Египет и Северная Африка держали в секрете свои
особо охраняемые маршруты доставки соли через Сахару, потому что
в то время соль ценилась очень высоко и часто продавалась
унциями[221]. В Египте соль имела дополнительное значение,
поскольку была одним из важнейших ингредиентов, используемых
для правильной подготовки тела к загробной жизни. После удаления
из тела внутренних органов для мумификации использовались соли,
смолы и специи, а египтяне с более низким статусом часто
ограничивались для этой цели только солью. Возможно, что
использование как специй, так и соли в этом процессе, привело к
первому применению специй для сохранения пищи, так как египтяне
заметили, что специи, как и соль, замедляют порчу.

Рисунок 9.3. На китайских соляных заводах во II веке до н. э. были


созданы установки для ударного бурения с целью получения доступа
к бассейнам с рассолом для добычи соли, что привело также к
открытию в тех же районах природного газа. Затем рассол
выкачивали на поверхность и выпаривали при помощи пламени
горящего газа.
Перерисовано с общедоступной иллюстрации из Летописи соляного
закона провинции Сычуань.

Производство соли было важно также и для Римской империи. Остия,


древний порт Рима на Тирренском море, датируемый IV веком до
н. э., находился рядом с местными солончаками, уже
использовавшимися для добычи соли, и он оказался незаменимым
для доставки соли по империи. Римская империя контролировала
цены на соль, что было одним из первых примеров европейского
соляного налога, где налоги на соль и завышение тарифов
использовались для сбора денег на войны и гражданские проекты.
Караваны по 40 000 верблюдов преодолевали сотни миль через
Сахару, чтобы собирать и транспортировать соль из древних
испарившихся морей на внутренние европейские рынки.
Многие из первых городов в Европе возникли именно из-за их
близости к местам добычи соли. Ранние кельты, доминировавшие на
европейском континенте в поздний Бронзовый и ранний Железный
века, богатели за счет продажи соли грекам. Город Гальштат –
буквально «кусок соли» – дал свое название этой археологической
культуре. Кельты разрабатывали соляные шахты между VIII и VI
веками до н. э., выкапывая шахтные колодцы возле соленых
источников, часто посещавшиеся еще палеолитическими охотниками-
собирателями. Шахты вначале копали вручную, а затем с помощью
применения новых технологий Железного века. Первоначально их
длина составляла около 4,5 км, а глубина доходила до 280 м, в
Средние века они простирались уже почти на 80 км [222]. В XVI веке в
рудниках Гальштата была внедрена технология влажной добычи
соли: вода подавалась в колодцы, образующийся рассол затем
откачивали и выпаривали в лотках. Этот метод произвел революцию
в добыче соли и увеличил богатство региона. По всей Европе мы
видим пережитки этого соляного богатства в таких городах, как
Зальцбург («соляной город») и Халлайн («соляные работы»), оба из
которых лежат на реке Зальцах, иначе «соленая вода». В Британии к
названиям нескольких городов добавляется суффикс, также
указывающий на производство соли.
Неудивительно, что такой ценный ресурс вызвал многочисленные
войны за доступ к нему, например, Венеция боролась с Генуей за
доминирование в торговле солью в средневековом Риме. В XIV веке
во Франции был введен ненавистный для всех налог на соль,
называемый габеллой, действовавший до 1790 г. и послуживший
одним из основных побудительных мотивов Великой французской
революции. Налоги на соль сыграли свою роль и в американской
революции, поскольку британские лоялисты перехватывали поставки
соли, чтобы помешать Америке сохранять продукты питания в
течение зимы. Протесты против английских налогов на соль
стимулировали также движение за независимость Индии: в 1920-х г.
повышение налогов на соль для уже обедневших индийских
подданных привело к мирным протестам Махатмы Ганди, особенно в
ходе «соляного похода» к Аравийскому морю в 1930 г. Этот марш и
продолжающиеся мирные протесты против налога на соль привели к
тому, что Ганди стал международным символом мирного протеста,
справедливости и движения за равноправие XX века [223].
Значение поваренной соли в истории человечества невозможно
переоценить, и до недавнего времени она считалось символом
власти и богатства. Соль была валютой во многих древних культурах,
от Китая до Рима, и ее ценность как консерванта проходит красной
нитью через всю историю человеческой цивилизации. Она была
денежной единицей, ресурсом государственной власти и
инструментом войны – и все из-за наших эволюционных потребностей
в усилении защиты от вредных микробов и грибов. После того, как
цивилизация увеличила народонаселение и уплотнила наше
жилищное пространство, нам потребовалось защищать от этих угроз
не только наши тела, но и наши запасы продуктов питания. Специи, и
в особенности соль, были результатом многолетних наблюдений в
области естественной истории и коэволюции с растениями и другими
органическими объектами вокруг нас.

Заморозка
Если заменитель соли, холодильник, был изобретен лишь в XIX веке,
то использование льда для хранения продуктов имеет более
длительную историю. Лед доставлялся в районы с теплым климатом
и использовался для сохранения пищи и других скоропортящихся
продуктов еще в XVII веке до н. э. в Месопотамии. Древние ледники в
зоне Плодородного полумесяца представляли собой толстостенные
глиняные конструкции в форме куполов, частично заглубленные под
землю и утепленные соломой. Лед собирали зимой в горах и
перевозили на лодках (Рисунок 9.4 на вклейке). В X веке до н. э. для
хранения льда и скоропортящихся продуктов до весны и лета
использовали вырытые в земле ледяные погреба. В Америке
подобные ледники появились у богатых людей в XVII веке, например,
в домах у Джорджа Вашингтона и Томаса Джефферсона были
оборудованы ледники в подвалах [224].
В Соединенных Штатах Америки коммерческий ледяной бизнес
начался в конце XVIII века в Новой Англии, первоначально лед
доставлялся богатым владельцам карибских плантаций. Вскоре после
этого в Бостоне стали устраиваться домашние ледники и была
организована доставка льда на дом. Лед вырубали в течение зимы в
северных озерах и доставляли в крупные города по всей территории
Соединенных Штатов Америки, где его сохраняли в специальных
ледохранилищах[225]. Сначала лед заготавливали вручную, вырезая
блоки с помощью пил, а затем использовались конные ледорезы.
Доставка льда на дом осуществлялась конными повозками, а
скоропортящиеся продукты перевозились на жаркий Юг на
специально оборудованных кораблях и в железнодорожных вагонах.
К 1850-м гг. в домашние ледники доставлялось около 100 000 тонн
льда в год.
В XIX веке предпринималась попытка возобновить добычу устриц на
истощенных чрезмерным промыслом устричных банках залива
Пьюджет-Саунд, устриц с Атлантического побережья отправляли по
всей стране в ледяных фургонах[226]. Эта попытка не увенчалась
успехом, но она подготовила почву для внедрения электрических
холодильников в начале XX века и сопутствующему быстрому
сокращению ежедневного потребления льда и соли. Именно
устричная индустрия способствовала развитию электрического
охлаждения для переселения японских устриц на тихоокеанское
побережье США.
Этот впечатляющий технологический прорыв осуществился, как это
часто случалось в истории человечества, с непредвиденными
последствиями, в числе которых было распространение инвазивных
видов и глобальная гомогенизация биологических видов.
Переселение устриц стало основным каналом для интродукции
других, «путешествующих автостопом» азиатских морских видов на
тихоокеанское побережье Северной Америки, а затем и по всему
миру. В результате быстро растущие и размножающиеся виды со
всего земного шара распространились и стали доминировать в
местах с интенсивным морским движением. Населенные многими из
таких организмов мелководные заливы Сан-Франциско, Токио и
Бостона, если взять всего несколько примеров, представляют собой
визитные карточки этой долгоиграющей «видовой рулетки». Мы не
понимаем всех последствий этих интродукций, и нам по большей
части неизвестно, во что нам обойдется замена
коэволюционировавших местных сообществ на антропогенные
сообщества «сорных видов», но мы знаем, что этот процесс мы
можем только замедлить, но не остановить. Непредусмотренные
последствия наших инноваций, происходящие из-за экстремального
роста населения и наших маневров и методов, необходимых нам для
поддержания нашей экспансии как биологического вида, не являются
незначительными локализируемыми проблемами. Это настоящие
проблемы, угрожающие выживанию нашего биологического вида
наряду со многими другими[227].

Глава 10
Огонь цивилизации
На протяжении всей истории жизни на нашей планете эволюция и ее
адаптации, сотрудничество и конкуренция, разнообразные и
запутанные жизненные циклы, доминирование и вымирание в
пределах видов и местообитаний, подчинены одной простой
неизменной правде жизни: все самовоспроизводящиеся организмы
ищут энергию для роста и успешного размножения, передающего
свои гены следующему поколению. Развитие этой основанной на
энергии валюты и экономики жизни было невообразимо долгим
процессом, демонстрирующим борьбу между соперничеством и
сотрудничеством. Жизнь началась, когда самовоспроизводящиеся
молекулы овладели метаболическими процессами, развивавшимися в
течение тысячелетий в первичном бульоне. За этим последовало
использование солнечной энергии и развитие микробного
симбиогенеза с образованием эукариотических клеток и организмов,
которые посредством самоорганизации и сотрудничества
формировали трофические группы, пищевые сети, рекурсивные
элементные и энергетические циклы и сложные многоклеточные
растения и животных. За миллиарды лет, в течение которых
произошли эти изменения, Земля накопила огромное количество
живых и ископаемых запасов солнечной энергии, с тех пор почти
единственно питавших двигатели жизни на Земле.
Как и почти у всех других организмов на Земле, метаболические
процессы у людей зависят от солнечной энергии, передаваемой через
пищевые цепи. Но, в отличие от других живых организмов, люди
разработали также энергозависимые технологии, от закалки
наконечников копий до расщепления атомов. Наш биологический вид
впервые использовал эту энергию, укротив огонь, превративший
приматов среднего размера, которые были добычей крупных
хищников, в хищников высшего уровня и главных потребителей
энергии. Огонь позволил человеку расселиться в регионах с более
холодным климатом, защищал ранних людей от хищников, насекомых
и болезней и обеспечил изготовление улучшенных орудий. Владение
огнем является одной из самых сильных человеческих зависимостей,
и зависимость людей от огня приводила к буму и спаду инноваций,
эксплуатации ресурсов и их истощению, так как мы обнаруживали
новые все более эффективные ресурсы для получения огня.
Таким образом, развитие цивилизации привело как к возникновению
зависимости от энергетических ресурсов, так и к углублению этой
зависимости, что из-за чрезмерного использования ресурсов вызвало
напряженность в отношениях сотрудничества между людьми и
остальным миром. Источники энергии сформировали не только
человеческую историю, но и геологический ландшафт всей нашей
планеты, дав привилегию нашему виду перед другими видами и даже
некоторым подмножествам нашего вида по сравнению с остальными.
То, как мы производим, обрабатываем и используем эти
энергетические ресурсы, является одним из важнейших вопросов,
стоящих перед людьми сегодня.

Сжигание лесов
Древесина была первым источником тепла и света, освоенным
нашими недавно сошедшими на землю предками-гоминидами около
двух миллионов лет назад. Но дерево имеет свои ограничения.
Поскольку свежая древесина на 60 % состоит из воды, она не будет
хорошо гореть, если ее сначала не высушить. Поэтому ранние
охотники-собиратели для своих костров подбирали сухой валежник и
учились сушить или выдерживать сырую древесину. Древесина горит
при относительно низких температурах и из-за содержащейся в ней
воды выделяет дым. Помимо прочего, это означает, что горящие
дрова не дают достаточно жара для выплавки металла из руды или
сплавления песка в стекло. Эти технологии вероятно были открыты
случайно, когда хорошо высушенная древесина по краям очага горела
с температурой, достаточной для выплавки металла из руды или
расплавления песка, что привело к использованию древесного угля.
Первые свидетельства использования древесного угля можно
увидеть на настенных рисунках в пещерах, сделанных древесным
углем 30 000 лет назад, а его широкое использование в качестве
топлива для выплавки меди началось около 5000 лет назад.
Производство древесного угля является древнейшим, возможно
первым в человеческой истории промыслом, требовавшим
аккуратного медленного пережигания древесины в тщательно
подготовленных ямах с малым доступом кислорода для ее
обезвоживания и выпаривания летучих соединений без сгорания.
Ранние ямы для производства древесного угля были большими,
площадью около 2,7 м2 и глубиной около 1,8 м. Измельченную
древесину плотно укладывали в яму и поджигали тлеющими углями, а
затем покрывали дерном для ограничения горения. Через несколько
дней или недель в яме оставался почти чистый углерод, способный
гореть при температурах, достаточных для использования в ранних
металлургических производствах и при выплавке стекла. Пламя
древесного угля возвестило о начале эпох бронзы и железа, резко
изменивших цивилизацию благодаря изготовлению
усовершенствованных плугов, инструментальным технологиям и
созданию улучшенного оружия. Таким образом, древесный уголь
имел решающее значение как для раннего развития цивилизации, так
и для усложнения оружия[228].
Из-за своей важности и доступности древесина была легко
истощаемым ресурсом. Низкопродуктивные лесные опушки,
первоначально привлекавшие людей и где они успешно
существовали, были быстро вырублены, что привело к некоторым из
наших самых ранних модификаций среды обитания. Корни и кроны
растений ограничивают испарение и эрозию почвы, а их опавшие
листья обогащают почву и приводят к положительным
взаимодействиям с грибами и микробами[229]. Вырубка лесов
уничтожила эти преимущества, что привело к ужасающим
изменениям среды обитания, таким как опустынивание и множеству
других непредвиденных социальных и экологических последствий.
Имеется причина, в силу которой многие древние руины были
обнаружены в необитаемых районах: обезлесивание было
естественным следствием возникновения ранних городов, а сведение
лесов облегчало иссушение почвы ветром и удаление верхнего слоя
почвы. Вырубка лесов усилилась вместе с технологическим
прогрессом, так как люди увеличили свою мощь с помощью
инновационных инструментов, например металлических топоров.
Эта расчистка лесов для получения топлива и строительных
материалов, а также для создания пахотных земель и пастбищ была
самым важным геологическим событием, повлиявшим на
естественные наземные экосистемы с конца последнего ледникового
периода 15 000 лет назад. Начиная примерно с 3000 г. до н. э. рост
численности населения и урбанизация привели к резким изменениям
лесной растительности и организмов, зависящих от лесных
ландшафтов. Археологические и палеоэкологические данные
документируют эту историю связанного с человеком обезлесивания.
Палеоэкологические исследования, основанные на изучении долго
сохраняющейся в бескислородных озерных отложениях пыльцы,
указывают на значительное обезлесивание к 1000 г. до н. э., намного
ранее дат, рассчитываемых многими учеными. По мере
распространения цивилизации в течение следующих пятисот лет ее
сосредоточение на развитии ускорило обезлесивание и
опустынивание в уязвимых районах Европы и особенно на Ближнем
Востоке[230].
В Европе расширение Римской империи привело к продолжению
вырубки лесов из-за ее высоких потребностей в энергии.
Утверждается, что эти же потребности ускорили культурную,
социальную, политическую и экономическую нестабильность,
приведшие в конечном итоге к распаду империи. Хотя история таких
изменений в Китае не очень хорошо изучена, присутствие на
сегодняшний день только 14 % от первоначальных лесов Китая
свидетельствует о столь же разрушительном прошлом. Основными
исключениями являются густонаселенные городские центры,
развившиеся в Китае вокруг металлургических предприятий в период
между 910 и 1126 гг., заменившие древесный уголь на каменный
раньше, чем в других частях мира. Это произошло во времена
правления династии Сун, и в 1078 г. производство стали в Китае было
примерно таким же, как в Западной Европе XVIII века. Более
продвинутые китайские технологии несомненно сопровождались
более значительным обезлесиванием и опустыниванием [231].
Заготовка древесины имела также и различные социальные
последствия. Угроза чрезмерной вырубки лесов привела, например, к
запрету в XIII веке английским королем Эдуардом I вырубки деревьев
на дрова. Браконьерство было тяжким преступлением, наказуемым
смертью. Здоровый лес был важной проблемой безопасности: без
него и его ресурсов, особенно важных для постройки кораблей,
оказывались под угрозой торговля и оборона. Вследствие этого леса
принадлежали аристократии и церкви. Крестьянам было разрешено
собирать только упавшие сучья – норма, возможно породившая
фразу «всеми правдами и неправдами», поскольку они могли
собирать любые засохшие ветви на дереве или на земле, если только
не причиняли вреда живым деревьям. Возможно, это был один из
самых ранних охранительных законов, а в XVI и XVII веках за ним
последовали правила сбора морских водорослей, использовавшихся
в качестве источника поташа при производстве стекла. Практика
обезлесивания распространилась по всему земному шару, истощая
ливанские кедры и превращая изолированные тихоокеанские острова
из благодатных тропических мест обитания в лишенные
растительности пустоши. Даже сегодня последствия обезлесивания
заметны и трагичны: в современной обезлесенной Африке к югу от
Сахары собирающие дрова женщины вынуждены искать их все
дальше и дальше от своих племенных границ. Это подвергает их
опасности изнасилования – форме господства соседних племен,
ставшей проблемой масштабов эпидемии[232].

Первое ископаемое топливо


Хотя древесина и древесный уголь оставались важными на
протяжении всей истории человечества, дефицит древесины привел к
открытию и использованию первого ископаемого топлива – торфа.
Торф является углеродным топливом, формирующимся в результате
накопления под почвой водно-болотных угодий корней, корневищ и
иных органических остатков. На заболоченных землях, где кислород
истощается микробами, накапливаются кислые побочные химические
продукты разложения растений. Продолжающийся рост растений
давит и уплотняет торф, к тому же прошитый мертвыми корнями
растений. Из-за высокого содержания углерода торф способен гореть
при более высокой температуре, чем древесина. Торф образуется
небыстро, со скоростью примерно один миллиметр в год, и только в
более холодных климатических условиях, где разложение растений
происходит достаточно медленно для того, чтобы остатки корней
растений накапливались и преобразовывались в торф. В европейских
водно-болотных угодьях торф может иметь толщину до пяти метров,
что дает возраст современных торфяных болот от нескольких
столетий до нескольких тысяч лет (процесс образования торфа
является начальной стадией одного из процессов фиксации углерода,
дающего каменный уголь.) [233]
Торф исторически использовался и как строительный материал,
потому что его легко собирать и разрезать на легко обрабатываемые
компактные блоки, обеспечивающие хорошую теплоизоляцию.
Первое широкое использование торфа в качестве топлива имело
место во времена Римской империи после того, как вырубка лесов
ограничила поставки топлива по римской дорожной сети. Торф
нарезали блоками, после чего раскладывали штабелями для
просушки на воздухе, получая топливо с высоким содержанием
углерода. Торф долгое время использовался в качестве
легкодоступного производимого кустарным способом топлива, прежде
чем голландцы начали его широкомасштабную добычу на торфяных
болотах Ваддензе, что привело к его широкому использованию в
качестве топлива и в промышленных целях [234].
Благодаря своим предприятиям по добыче торфа голландцы стали
передовыми специалистами по управлению водными ресурсами и
орошению. Со времен Средневековья Голландия
«рекультивировала» земли, строив морские дамбы и защитные буны
на осадочных береговых линиях для улавливания отложений. Это
создало около 30 км2 новой земли – сам Амстердам построен на
мелиорированных землях – и повлияло на аналогичные гражданские
проекты по расширению Копенгагена в Дании и Санкт-Петербурга в
России. Из-за нехватки естественных лесов в Голландии поиск и
использование торфяных ресурсов были неизбежны. К XIV веку
Голландия стала мировой коммерческой державой, и для разработки
своих запасов торфа голландцы использовали технологии ветряных
мельниц. Но большая часть Голландии находится на уровне моря, и
для сохранения экономического господства в течение XVI столетия
она выработала запасы торфа на площади порядка 2000 км 2. Это в
конечном итоге опустило почти четверть Голландии ниже уровня
моря, в результате чего потребовались как системы управления
наводнениями, работающие на ветряных мельницах, так и сложные
дамбы для предотвращения постоянных наводнений и потери
земельных угодий. Долгая история рекультивации земель в
Голландии усугубила проблему и привела к созданию чрезвычайно
сложной сети дамб и дренажных систем для борьбы с
наводнениями[235].
Даже в XVII веке Голландия сохраняла свое господство над
некоторыми частями Европы благодаря своим торфяным ресурсам.
Например, она экспортировала торф в Англию, запретившую
использование каменного угля из-за проблем загрязнения воздуха. Но
постоянные проблемы с наводнениями полностью свернули эту
торговлю, заставив Голландию замедлить добычу торфа и начать
импортировать каменный уголь. Экономика вновь переиграла
окружающую среду, поскольку Англия и Голландия обратились к
использованию угля, что привело к росту Лондона как коммерческого
эпицентра мира и к уменьшению влияния Голландии. Торф
продолжал использоваться в менее развитых странах на протяжении
веков: он использовался для отопления в колониальных Соединенных
Штатах Америки и в Канаде, промышленная добыча торфа
продолжалось в скандинавских странах и в России в середине XX
века, и торф по сей день все еще используется для отопления домов
в Исландии и Финляндии[236]. Но когда уголь в основном заменил
торф, именно в это время китобойный промысел создал первый
международный бизнес на китовом жире, затепливший огонь
зарождавшейся промышленной революции в начале XVIII века.

Океанический энергетический картель


Китобойный промысел восходит к Древней Греции, а возможно и к
более ранним временам, о чем свидетельствуют примитивные
гарпуны и произведения искусства на Ближнем Востоке. Киты
упоминаются в Ветхом Завете, и еще Аристотель понимал, что из-за
отсутствия жабр киты являются млекопитающими, а не
рыбами (Рисунок 10.1). Первоначально киты служили источником
лампового масла, китового уса, зубов кашалота для ювелирных
поделок и пищевого китового жира, причем использовали севших на
мель или выбросившихся на берег китов. Хотя причины этих
происшествий до сих пор не понятны, мы знаем, что в определенных
частях мира они происходят чаще, и что население этих мест,
например Голландии, Кейп-Кода и Новой Зеландии, первыми стали
охотиться на китов. Изучая морские побережья и изучая повадки
оказавшихся у их берегов китов, люди создали новую индустрию.
Баскские рыбаки охотились на китов уже около 1000 г. н. э. в проливе
Ла-Манш и на баскском побережье Северного моря, внедряя
новаторскую практику добычи китового жира и ловли китов на море, а
не вытаскивая их на берег для разделки. Эти методы и инновации в
отслеживании миграционных маршрутов китов превратили
китобойный промысел в огромное глобальное предприятие [237].
Рисунок 10.1. На этой гравюре Питера Янса Санредама, датируемой
1602 г., изображен кит на побережье Северного морского канала
около Бевервика в Нидерландах. Китобойный промысел в ту эпоху
был важным фактором экономики прибрежных районов. Поскольку
были разработаны методы добычи большого количества китов и
китобойный промысел стал глобальным предприятием, китовый жир и
другие китовые продукты способствовали промышленной революции.
Рейксмусеум, Амстердам.

Примерно в то же время начался китобойный промысел на северо-


западном побережье Тихого океана, ставший центральным для
коренных индейских культур хайда и мака. Историки узнали многое об
истории китобойного промысла этих культур, когда более пятидесяти
лет назад были обнаружены два частично разрушенных сезонных
длинных дома индейцев мака у прибрежной скалы возле озера Озетт
на северо-западной оконечности континентальной части
Соединенных Штатов Америки. Более 1000 лет назад, посреди ночи
на дома неожиданно обрушился оползень, похоронив строения и
спящих в них обитателей так, как они лежали[238]. Археологам из
Университета штата Вашингтон во главе с Ричардом Догерти
пришлось разработать новые методы раскопок, исследования и
сохранения ископаемого материала на месте, так как он разлагался и
разрушался всего за несколько часов после того, как был вымыт из
грязи. Они использовали шланги, чтобы аккуратно вымыть материал
из обрыва и перенести его в ванну с этиленгликолем (или
антифризом), предотвращавшим окисление. Только тогда они смогли
изучить один из важных археологических объектов на Западном
побережье, включая кожу, ткани и другие органические останки.
Будучи в 1970-х гг. студентом, я заинтересовался стоянкой Озетт,
посещал ее и учился у некоторых аспирантов-археологов, изучавших
плетение корзин, современную культуру и язык мака, и место
захоронения в грязи. Я смог привнести свое понимание
естествознания в решение их культурологических задач и был
заворожен их способностью собрать воедино артефакты
тысячелетней давности в ходе реконструкции истории народа мака.
Самой яркой была встреча с Гарольдом, старейшим в то время
представителем племени мака, еще подростком участвовавшим в
последней китобойной экспедиции мака в 1900 г. Он рассказал нам о
недельной духовной и физической подготовке, десятидюймовом
каноэ-аутригере из пихты Дугласа и о двух неделях в море, откуда они
вернулись с пустыми руками. Поездка на встречу с Гарольдом и визит
в Озетт в бордовом автобусе Фольксваген с разделенным
перемычкой ветровым стеклом была моим первым опытом в
археологии, и это напрямую повлияло на мою жизнь и интересы.
Хотя в XVII и XVIII веках китобойный промысел продолжался и даже
расширился, и голландские и французские китобои преследовали
китов вплоть до Гренландии, китобойная индустрия началась всерьез
только в XVIII веке в Новой Англии. Прибрежные воды в районах
залива Кейп-Код, острова Нантакет и полуострова Лонг-Айленд были
местами обитания китов и дельфинов (даже в 2010 г., когда я работал
со студентами на большом прибрежном приливном соляном болоте
на национальном морском побережье Кейп-Код на острове
Лейтенанта, мы обнаружили шесть крупных, по два с половиной
метра, дельфинов, недавно оказавшихся на мели во время высокого
весеннего прилива). Для переживавших тяжелые времена колонистов
Новой Англии XVII и XVIII веков оказавшиеся на мели китообразные
были даром небес, особенно учитывая малую продуктивность
сельского хозяйства на почвах этого района, представляющих собой
сочетание песка и эродированных почв, оставленных отступающими
ледниками периода оледенения. Киты давали множество разных
ценных ресурсов. Их попадания на мель были столь распространены,
что для их обнаружения были построены башни, а в XVII веке были
приняты законы, определявшие, кому принадлежит кит, в зависимости
от места его нахождения. В конце концов колонисты перестали просто
сидеть и ждать, пока кит окажется на мели: китов обнаруживали в
море, загоняли на мелководье к нужному участку побережья (для
обеспечения права собственности), поражали гарпунами и
вытягивали на берег. Так происходило незадолго до того, как китобои
Кейп-Кода стали снаряжать большие суда для прочесывания
континентального шельфа в поиске гладких китов («правильных
китов», как их называли китобои потому, что на них было проще
охотиться в сравнении с другими видами, и из-за больших запасов
жира они не тонули, после того как их убивали). Спустя несколько
столетий агрессивного китобойного промысла популяции
«правильных китов» резко сократились. Так, в 2000 г. было
подсчитано, что численность популяции северных атлантических
китов насчитывала всего триста особей, столь малое число уже
достаточно для того, чтобы считать популяцию экологически
вымершей[239].
Несмотря на такое сокращение, к началу XIX века китобойный
промысел Новой Англии превратился в крупнейшую индустрию
Северной Америки, где было занято более 10 000 человек. Эта
индустрия была также первым жировым картелем в мире со штаб-
квартирой в городе Тонтон, штат Массачусетс, между Нью-
Бедфордом, где китобои промышляли китов; Бостоном, где продавцы
продавали китовый жир; и Провиденсом, где торговцы ромом,
специями и рабами финансировали китобойную индустрию Кейп-
Кода. На своем пике эта отрасль давала от 27 до 45 тысяч
кубометров китового жира и от 18 до 23 тысяч кубометров
спермацета, воскообразного масла, обнаруживаемого в голове
кашалотов. Это масло использовалось для изготовления роскошных
свечей, горевших без дыма и запаха. Спермацетовые кашалоты были
жемчужиной китобойного промысла. Эти киты были самыми опасными
для охотников, поскольку они агрессивны, имеют большие зубы, а
длина взрослых самцов составляет в среднем пятнадцать метров.
Они обитают на глубине за пределами континентального шельфа.
Охотясь на кальмаров, кашалоты могут погружаться на глубину до
1000 м и оставаться там до двух часов. Их спермацетовый орган,
столь ценимый за его масло, помогает им регулировать плавучесть и
усиливать шумы, с помощью которых животные общаются между
собой. Спермацетовые кашалоты также содержит амбру, побочный
продукт их пищеварительной системы, используемый в изготовлении
духов. Хотя число спермацетовых кашалотов в XIX веке сильно
сократилось, опасность охоты на этих китов, вероятно, не позволила
им приблизиться к черте вымирания в той степени, в какой это
произошло с гладкими китами. Спустя десятилетие после запрета
охоты на кашалотов популяция кашалотов оценивалась в 352 000
особей, что составляет 32 % от оценки их численности до начала
китобойного промысла в 1,1 миллиона особей. По оценкам, даже
после такого истощения нынешняя популяция кашалотов потребляет
биомассу, равную биомассе всего рыболовного промысла
человечества[240].
Чтобы выслеживать этих более глубоководных океанских китов,
крупные корабли оборудовали меньшими китобойными лодками,
способными преследовать и убивать их. Эти корабли следовали за
кашалотами и другими крупными китами вдоль их миграционных
маршрутов до мест их кормежки у атлантического и тихоокеанского
побережий Южной Америки. От Южной Америки китобои
выслеживали свою добычу до побережья Тихого океана и Гавайских
островах во время плаваний, длившихся от многих месяцев до
нескольких лет. Китобойные сооружения усеивали берега: в 2003 г.
я столкнулся с давно заброшенным китобойным сооружением,
работая на изолированном участке центрального чилийского
побережья. Масштаб сооружения с тремя большими, длинными
пандусами для вытаскивания огромных китов на берег для обработки
был ошеломляющим. На пандусах располагались стальные
рельсовые пути, на месте были работавшие на угле паровые
двигатели, когда-то перетягивавшие китов и части их тел вдоль
объекта, имевшего массивные резервуары размером с небольшой
дом для выварки китового жира. Имелись также большие площадки
для высушивания на солнце костей, китового уса и зубов. В отходы
шла очень малая часть кита.
Китобойный промысел коренным образом изменил жизнь в
американских городах на Восточном побережье за счет внедрения
ночного освещения. До XVIII века городские улицы в ночное время
были темными и опасными местами, но к середине XIX века все
крупные города от Бостона до Атланты имели уличные фонари,
заправлявшиеся китовым маслом. Это принесло безопасность и
изменило отношение людей к ночи и использованию ночного
времени. Китовое масло освещало Восточное побережье континента
в течение десятилетий, пока зарождавшаяся химическая
промышленность не научилась изготавливать топливо из угля.
Китобойный промысел давал также китовый ус как предмет роскоши
для изготовления корсетов Викторианской эпохи и юбок с фижмами,
так что гладкие киты непосредственно отвечали за парадный облик
викторианских дам.
Поскольку китобойная индустрия давала цивилизации свет, влияла на
моду и создавала новые источники богатства, она приводила к
чрезмерному промыслу этих крупных млекопитающих. Популяции
китов были доведены до экологического вымирания в Северной
Америке и Европе в тот момент, когда набрала обороты
промышленная революция. Центральным моментом в этом новом
периоде человеческой цивилизации был полный переход на новый
энергетический ресурс: уголь. Цивилизация и мир пережили одно из
крупнейших потрясений.

Копаем глубже: уголь


Еще 700 миллионов лет назад вся макроскопическая жизнь на Земле
пребывала в море, тогда как суша была суровой и бесплодной.
Микроскопические грибы колонизировали сушу около миллиарда лет
назад, растения выходят на сцену только семьсот миллионов лет
назад. Этой первоначальной колонизации суши растениями
способствовало симбиотическое партнерство между этими
фотосинтетическими эукариотами (предковыми растениями) и
грибами. И до сегодняшнего дня растительно-грибной симбиоз
остается необходимым для завоевания растениями территорий и их
закрепления в суровых условиях окружающей среды [241]. Грибы
получают от растений углеводные продукты фотосинтеза, тогда
как микориза грибов повышает способность растений извлекать
питательные вещества из почвы[242]. Этот древний мутуализм повысил
уровень кислорода в атмосфере, смягчил суровые физические
условия на суше и способствовал заселению суши растениями и
животными. Все это подготовило почву для взрыва биоразнообразия
в Палеозойский период. Симбиоз среди микроорганизмов привел к
тому, что зародившиеся ядросодержащие эукариотические клетки
изменили жизнь на Земле. Аналогично древний симбиоз
проторастений и грибов привел к доминированию наземных растений
и животных, восстановив гомеостатический баланс между
питательными веществами планеты, температурой и атмосферными
газовыми циклами, что еще раз фундаментально изменило жизнь на
Земле.
К началу каменноугольного периода 360 миллионов лет назад
растения заселили сушу и образовали массивные континентальные
водно-болотные леса, аналогичные сегодняшним мангровым лесам,
покрывающим восточное побережье Индонезии. В этих примитивных
лесах преобладали давно вымершие массивные
деревья лепидодендроны, или чешуедревы, а также древовидные
папоротники и предки современных хвощей. Будучи первыми
растениями на суше, они не сталкивались с серьезной межвидовой
конкуренцией и не испытывали значительного давления со стороны
потребителей, и поэтому вырастали до огромных размеров. Земли,
которыми завладели эти растения, были низменными, легко
подверженными колебаниям климата и уровня моря, способного
затапливать эти леса и оставлять отложения до того, как могла
появиться возможность вырасти новому лесу. Повторяясь снова и
снова, этот процесс создавал слоистые отложения окаменелых
растений, содержащих накопленную за 100 миллионов лет солнечную
энергию, поскольку сильно заболоченные почвы предотвращали
разложение. Движение тектонических плит вокруг земного ядра затем
сжимало и раздавливало эти окаменелые растения, что привело к
образованию различных сортов каменного угля, каменноугольных
смол и газов.
Первым ископаемым топливом, используемым людьми, был торф, он
является более молодой версией материала, впоследствии
становящегося каменным углем, для образования которого требуется
гораздо больше времени. Каменный уголь был следующим этапом
использования топлива человеком. Сначала люди использовали в
качестве топлива древесину, пока она не истощалась в местах их
обитания. Затем они начали использовать различные формы
окаменелого углерода, зафиксированного в процессе фотосинтеза, в
частности торф, обнаруживаемый неглубоко под почвой. Затем
потребовалось копать еще глубже под землю, чтобы использовать
более древний материал – уголь. Когда энергии не хватает, мы, как
представляется, для пополнения запасов заглядываем вниз. Но,
учитывая, что вокруг нас и над нами находятся чистые
альтернативные источники – вода, ветер и солнечная энергия, – у нас
может быть веская причина критиковать эту модель поведения.
Каменный уголь первоначально использовался очень ограниченно и
лишь там, где он был легко доступен. Его использование не получало
широкого распространения до тех пор, пока король Генрих III не
выдал разрешение на закладку в Англии первой угольной шахты [243].
Поскольку в те времена углем называли древесный уголь, каменный
уголь называли морским углем вследствие наличия его выходов на
разрушающихся береговых линиях морского побережья. В
Соединенных Штатах Америки добыча каменного угля началась в
середине XVIII века в Пенсильвании, где были открыты его большие
залежи, представленные антрацитом или иначе длиннопламенным
углем. Этот вид угля является самым ценным и самым чистым, и это
привело к созданию первой транспортной системы в Америке: сети
мелких каналов, по которым уголь доставлялся на промышленные
рынки. Пенсильвания стала центром угольной промышленной
революции в Америке, и вскоре медленная система доставки по
каналам была заменена первой в Соединенных Штатах Америки
железнодорожной сетью. К началу XIX века каменный уголь освещал
городские улицы, а к концу XIX века он заменил собой древесину как
главный источник энергии в мире.
Добыча каменного угля и его использование имеют давнюю и
противоречивую историю: добыча угля опасна не только из-за
обрушений шахт, взрывов и пожаров, но также из-за воздействия
горючих или токсичных газов, таких как углекислый газ, угарный газ и
метан[244]. Первые шахтеры для проверки качества воздуха в шахтах
опускали в шахтные стволы собак, чтобы посмотреть, смогут ли они
там выжить. Вскоре собак заменили канарейки, у которых скорость
метаболизма выше, и они раньше падали со своего насеста, если
воздух был плохим. Среди угроз было также затопление шахт, так как
туда могли случайно приникать подземные реки или грунтовые воды.
Затопление шахт привело к разработке дренажных систем на основе
откачивающих воду поршневых насосов. Эта инновация привела в
конечном итоге к созданию революционного пароатмосферного
двигателя, заменившего конную тягу насосов и вагонеток. Связанные
с добычей угля опасности и катастрофы обесценивали жизнь
шахтеров и дистанцировали рабочий класс от богатых угольных и
стальных магнатов, считавших шахтеров расходным материалом.
Каменный уголь – грязное топливо. Первоначально, в XIV столетии,
он был запрещен в Лондоне из-за предполагаемых рисков для
здоровья[245]. Но запрет на уголь продлился недолго, так как уголь был
дешевым, дающим много жара топливом, в котором нуждались
кузнецы и производители кирпича. Поскольку обезлесивание
затруднило добычу больших количеств древесины, энергоемкие
отрасли быстро стали использовать каменный уголь. Вскоре
городские жители стали страдать от сажистого смога, повышающего
риск заболеваний человека и покрывающего здания черным налетом.
Это заставляло богатых горожан приобретать загородные дома,
чтобы избежать загрязненного воздуха. Но даже эти очевидные
угрозы для окружающей среды и здоровья не могли остановить
использовавшую уголь экономическую машину, что помогло Англии
XIX века сделаться одновременно самой богатой и могущественной
страной в мире и страной с рядом самых грязных городов (Рисунок
10.2 на вклейке). Угольная сажа в Лондоне и Манчестере разрушала
лучшие церкви и правительственные здания, а вывешенная на улице
одежда становилась грязной от сажи прежде, чем успевала
высохнуть. Каменный уголь преобразовывал общество, он давал
энергию для производства железа и отопления домов, он привел к
созданию первой в мире протяженной железной дороги и
стимулировал глобальный рост Англии. Но уголь был и проклятьем,
едва ли не большим, чем благословением, еще сильнее отделившим
рабочих от богачей и навсегда изменившим естественную историю
цивилизации и мир Природы. Уголь никогда не сможет стать «черным
золотом», как жидкая нефть, и если вы вели себя не лучшим образом,
вы можете ожидать обнаружить кусочек этого невзрачного материала
в своем рождественском чулке.
Воздействие угля на здоровье также было очевидным: болезни легких
в Лондоне стали причиной почти 25 % всех случаев смерти детей в
возрасте до пяти лет, но для детей шахтеров эта цифра достигала
почти 50 %[246]. Лондонский галантерейщик по имени Джон Граунт стал
основателем демографии, он составил статистическую сводку,
касающуюся процессов народонаселения, включавшую
классификацию причин смерти лондонцев по сравнению с причинами
за пределами этого большого, пропитанного угольной пылью города.
Граунт обнаружил, что продолжительность жизни у лондонцев была
меньше и что они чаще умирали из-за осложнений со стороны легких
и дыхания. Он также обнаружил, что на протяжении его жизни смерть
от рахита увеличилась более чем в пять раз, а рахит, как мы знаем
сегодня, вызывается дефицитом витамина D. Поскольку большая
часть витамина D образуется у нас в коже под действием солнечного
света, кажется очевидным, что лондонский смог вызывал серьезные
проблемы со здоровьем у жителей этого города. Эта угольная копоть
влияла и на мир природы, самый известный эффект был обнаружен
студентом Оксфорда Бернардом Кеттлвеллом более 50 лет назад.
Бабочки березовой пяденицы (Biston betularia) из сельской местности,
как заметил Кеттлвелл, имели сероватую окраску с темными
пятнышками, маскирующую их от хищных птиц, делая бабочек
незаметными на покрытых лишайником стволах деревьев. Но этот
лишайник не переносил насыщенную сажей атмосферу городов и
поэтому отсутствовал на поверхности коры растущих там деревьев.
Кеттлвелл обнаружил, что березовые пяденицы в промышленных
городах были почти исключительно черными, чтобы слиться с черной
корой деревьев, обнаженной от лишайникового покрова. Эти черные
пяденицы могли быть более успешными в городе еще и потому, что
черный цвет позволял им поглощать тепло лучше их более пестрых
собратьев, что также является важным признаком, учитывая
отсутствие яркого солнечного света (Рисунок 10.3 на вклейке).
Кеттлвелл назвал этот процесс промышленной меланизацией.
Подобное было продемонстрировано и иным образом: растения,
растущие рядом с горнодобывающими предприятиями, имеют
повышенную устойчивость к токсичным металлам[247]. Каменный уголь
был преобразующим ресурсом для биологической жизни человека,
развития культуры и технологий, как и для многих видов растений и
животных и здоровья мира[248].

Нефть и что нас ждет впереди


В 1859 г., на фоне чрезмерной эксплуатации популяции китов,
опасностей для окружающей среды и здоровья людей при добыче
угля, а также изобретения двигателя внутреннего сгорания, в
Пенсильвании была обнаружена нефть. Родилось новое
перспективное топливо XIX века. К 1880-м г. нефть затмила
использование угля во всем мире, а в Соединенных Штатах Америки
нефтяная лихорадка и последовавший за ней экономический бум
произошли сначала на северо-западе Пенсильвании, а затем в
Калифорнии (Рисунок 10.4 на вклейке). В течение немногих
следующих десятилетий нефтяная революция разразилась в России,
Мексике, Техасе и на Ближнем Востоке. Нефтяное масло
использовалось, по крайней мере, с 2000 г. до н. э. в Плодородном
полумесяце, где нефть из редких природных источников
использовалась в качестве герметика при строительстве знаменитых
башен Вавилона, но лишь в конце XIX века нефть стала
промышленно важной и готовой к ускорению человеческой
цивилизации за счет использования двигателя внутреннего сгорания.
Двигатель внутреннего сгорания сделал энергию подвижной и
мощной, открыв при этом путь к изобретению пластмасс и других
продуктов нефтехимии. Грязная эпоха промышленной революции
сменилась «эпохой углеводородного человека», одновременно
изменившей цивилизацию и породившей современные технологии и
связанные с ними проблемы[249].
Нефть и природный газ образуются, когда осадочные отложения
древних морских организмов захоронены и подвергаются
воздействию сильного тепла и давления тектонических плит.
Требуется от десятков до сотен миллионов лет, чтобы осадочный
планктон превратился в нефть и газ, которые легче окружающих их
пород, и вследствие этого перетекают в пласты и карманы
естественных резервуаров нефти и газа.
Первые месторождения нефти были случайно обнаружены в Китае в
400 г. до н. э. в форме природного газа (см. Главу 9). Остальной
человеческой цивилизации понадобилось тысячелетие, чтобы
подойти к этой технологии, развитие которой началось в Северной
Америке и Европе в середине XIX века с помощью ударного и
вращательного бурения[250]. Природный газ быстро стал
предпочтительным топливом для отопления и освещения домов, а
нефть вызвала к жизни автомобильную индустрию, что привело к
замене конных экипажей и паровых машин двигателями внутреннего
сгорания. По мере того, как путешествовать становилось все быстрее
и проще, мир становился все меньше: использование газа и нефти
ускоряло глобализацию, облегчая общение, судоходство и
культурный обмен. Преобразование угля и нефти в легко
транспортируемое и используемое электричество ускорило этот
процесс еще больше.
Ускорение цивилизации оказалось не дешевым. Сегодня люди во
всем мире используют 96 миллионов баррелей (около 13 миллионов
тонн) нефти в день[251]. Эти ресурсы, уголь, природный газ и нефть,
конечны, и наше их использование недолговечно: текущие расчеты
показывают, что нефть у нас закончится через пятьдесят лет или
около того, если мы продолжим использовать ее с такой же
скоростью. Усугубляет снижение запасов нефти (эта проблема может
быть смягчена подключением ядерной энергии и возобновляемых
источников энергии, таких как солнечная энергия, энергия ветра и
гидроэнергетика) экологический ущерб, наносимый природе нашим
чрезмерным потреблением топлива. Глобальное потепление
вследствие антропогенного (вызванного человеком) увеличения
выбросов парниковых газов, сохраняющих тепло в земной
атмосфере, быстро разогревает полярные ледяные шапки, при этом
уровень моря, как ожидается, увеличится в следующем столетии как
минимум на целый метр, угрожая прибрежным городам, таким, как
Венеция, Нью-Йорк и Амстердам, не говоря уже о многих менее
популярных и модных местах, где миллионы людей живут и работают
по всему миру. Среди других последствий увеличение частоты и силы
штормов, а также закисление океана, что угрожает способности
крабов, морских желудей, двустворчатых моллюсков и мидий
формировать защитные раковины и почти гарантирует исчезновение
коралловых рифов. Эволюция морфологического и структурного
биоразнообразия, продолжающаяся 550 миллионов лет, может быть
остановлена.
Когда-то мы думали, что окончательным решением наших
ненасытных энергетических потребностей будет воссоздание
изначальной энергии Большого взрыва и Солнца. Хотя ядерная
энергия сегодня обеспечивает большую часть Европы, мы
столкнулись с двумя, связанными с ее использованием
обременительными проблемами. Во-первых, подобно сжиганию
фотосинтетического топлива, при выработке ядерной энергии
используется невозобновляемый ресурс, и она создает токсичные,
загрязняющие отходы, не поддающиеся биологическому разложению.
Основные радиоактивные изотопы в отработавшем ядерном топливе
распадаются медленно, причем периоды их полураспада (время,
требующееся для распада до половины его первоначальной
радиоактивности) превышают время существования Homo sapiens.
Два наиболее основных долгоживущих изотопа в отходах ядерного
топлива имеют период полураспада 222 000 и 15,7 млн лет [252]. Во-
вторых, ядерные технологии это не только топливо для цивилизации,
но и оружие, угрожающее самыми страшными масштабами
разрушений. В качестве оружия ядерная энергия дестабилизирует
мир во всем мире, угрожая и разделяя цивилизации, стремящиеся
достичь господства своих эгоистичных генов. Но даже и в виде
топлива разрушительная мощь ядерной энергии очевидна: аварии на
АЭС в Чернобыле и в Фукусиме в Японии показали, как неожиданные
стихийные бедствия или неосторожное использование
подверженными ошибкам людьми могут выплеснуть наружу
опасности ядерной энергии.
Единственным подлинным решением энергетической проблемы
является использование возобновляемых источников энергии солнца,
ветра, волн и термоядерного ядра Земли, как это делают жители
Исландии, где встречаются тектонические плиты Северной Америки и
Европы, подводя геотермальную энергию близко к поверхности.
Однако неясно, сможем ли мы вовремя прийти к практической
реализации этого осознания, чтобы спасти цивилизацию. Замедление
токсических эффектов сжигания углеводородов путем замены их
возобновляемыми источниками энергии похоже на остановку
огромного океанского судна, движущегося на полной скорости: когда
его замедляют и полностью останавливают, возникает совершенно
иная реальность. Антропогенное атмосферное воздействие на климат
будет нарастать в течение десятилетий после того, как погаснут наши
углеводородные огни вследствие потепления океана и других
последствий, которые мы не способны быстро устранить. Точно так
же другой труднообратимый процесс воспрепятствует быстрому
прекращению воздействия углеводородов, даже если бы прекратить
их сжигание было механически возможно. Это финансовое и
политическое влияние нефтяной индустрии, выходившей
победителем в глобальных конфликтах еще с начала XIX века.
Соединенные Штаты Америки, к примеру, субсидируют нефтяную
промышленность по соображениям национальной безопасности, в то
же время едва стимулируя развитие производства возобновляемой
энергии – предположительно из-за политического влияния нефтяного
лобби. Мы уже обсуждали войны, которые велись из-за соли, когда
она была необходима для сохранения пищи. Наши цивилизации XX
века двигались по тем же траекториям, борясь за контроль над
нефтью и устанавливая границы стран не в соответствии с
естественными культурными различиями, а преимущественно для
сохранения себе безопасного доступа к нефтяным ресурсам. Только
совместная политическая воля в состоянии не поддаться натиску
эгоистичных генов нефтяного лобби и экономическому давлению,
направленному на продолжение активного использования нефти и
угля по всему миру. Благодаря нашим развитым научным
способностям, мы можем предсказать поджидающие нас критические
точки эволюции, но сможем ли мы действовать соответственно [253]?
Наши потребности в энергии реальны, существенны и вездесущи, но
решения, продвигаемые нами для реализации этих потребностей,
часто имели колоссальные глобальные побочные эффекты, которые
мы только в последние несколько десятилетий начинаем понимать в
полном объеме. Ученые считают, что из-за нашего использования
энергии мы изменили геологию мира до такой степени, что открыли
новый геологический период, антропоцен. В антропоцене
человеческий вид и его деятельность стали центральными в вопросе
выживания многих других, связанных с нами биологических видов.
Насколько чувствительны эти отношения к нашей эксплуатации
природного мира – это неизведанная территория [254].
За короткие 10 000 лет человеческой цивилизации на нашей планете,
существующей четыре миллиарда лет, мы начали передавливать
системы жизнеобеспечения Земли, отключая создавшие их
положительные обратные связи. Нам неясна степень устойчивости
этих систем, каковы будут последствия наших действий и не слишком
ли поздно обращаться к ядерным и возобновляемым источникам
энергии для спасения наших коэволюционных и взаимозависимых
экосистем. Естественная история нашей цивилизации может перейти
к своей заключительной главе, если мы не сумеем побороть наши
стремления к росту и расширению, и не перейдем к согласованному,
всеобщему, совместному принятию решений.

Глава 11
Ненатуральная природа
Давайте представим себе пастбище, где выпасают своих коров
несколько скотоводов. Если скотоводы не согласуют между собой,
сколько коров там можно выпасать, то каждый из них вскоре решит,
что добавление еще одной коровы увеличит его индивидуальную
прибыль. Если на пастбище выйдут лишние коровы, оно не сможет
прокормить дополнительных животных, и в скором времени
истощится и станет непригодным для использования. Фермеры
приняли вроде бы разумные экономические решения, и однако,
поскольку эти решения были приняты независимо и вне контекста –
без понимания особенностей совместно используемой среды, –
теперь все они столкнулись с экономическими потерями.
Это «трагедия общего достояния», впервые сформулированная
английским экономистом Уильямом Форстером Ллойдом и
популяризированная в статье Гаррета Хардина 1968 г., где эта фраза
вынесена в заголовок[255]. Эта плодотворная идея, нашедшая
применение в ряде дискуссий, в том числе в области экологии и
биологии сохранения, в которых рассматривается, как
индивидуальная эксплуатация общего ресурса создает социально
рассредоточенную проблему. За годы, прошедшие с момента
создания этой идеи, «общее достояние» выросло от находящихся в
общей собственности ресурсов местного значения до региональных и
теперь даже до глобальных ресурсов. Сегодня общественное
достояние символизирует среду обитания и ресурсы, в которых
эволюционировали люди, вокруг и рядом с нами, и, таким образом,
трагедия – это всеобщее разрушение этих мест обитания в
результате накопления результатов человеческой деятельности. (В
экономическом отношении это разрушение представляет собой
«скрытые издержки» действий людей, использующих среду
обитания.) Единственными жизнеспособными решениями трагедии
общего достояния являются совместные правила, этика и законы,
управляющие цивилизацией и отменяющие эгоистичное,
своекорыстное поведение. Некоторые из первых регулирующих
законов цивилизации ограничили потребление как прибрежных
морских водорослей, требовавшихся для производства поташа для
выплавки стекла, так и деревьев, необходимых для строительства
укреплений. Оба эти нормативных акта защищали ресурсную базу
общего пользования. Могут ли подобные совместные решения –
волевые, совместные решения, направленные на обуздание нашего
часто всепоглощающего стремления к росту и расширению –
преодолеть глобальные экологические проблемы, созданные
местными и региональными корыстными мотивами?
Сегодня трагедия общего достояния приняла характер эпидемии,
стала глобальной проблемой. Из-за перенаселения и чрезмерной
эксплуатации вся Земля превратилась в общее для всех нас
ограниченное нагульное пастбище. Мы уже рассматривали, почему
такие районы, как богатый ресурсами, напоенный реками
Плодородный полумесяц, мифический Эдемский сад, положивший
начало человеческим инновациям и цивилизации, теперь
превратился в пустыню и зону постоянных военных действий. Эта
область является микрокосмом наших современных проблем:
древняя месопотамская цивилизация методом проб и ошибок
осуществила революцию в растениеводстве и сельском хозяйстве, но
ее обитатели не осознавали важность устойчивого управления
ресурсами, пока не стало слишком поздно. Редкие леса были
сведены на топливо и строительные материалы, земли
эксплуатировались до полного истощения питательных веществ, а
накопление солей и эрозия почвы превратили колыбель цивилизации
в бесплодную пустошь. На инфракрасных спутниковых снимках этих
областей сегодня обнаруживаются древние дороги – призраки первых
крупных коммерческих магистралей, соединявших города, где
зародилась цивилизация[256].
Трагедия общего достояния – это именно та точка, где сталкиваются
естественная история, эволюция человека и культура – к худу или к
добру. Те же механизмы, приведшие к эволюции и выживанию
человечества и к высотам цивилизации, могут подтолкнуть нас к
краху: симбиогенетические мутуализмы, критически важные для
жизни человека, находятся на грани уничтожения по нашему
легкомыслию. Нецеленаправленное движение эволюции
подталкивает нас вперед, при этом создается новый набор
интерактивных эффектов и обратных связей. Разнообразный набор
человеческих угроз мешает ученым надежно предсказать или даже
понять, как дальнейшие действия человека повлияют на глобальные
ресурсы и народонаселение[257]. Смогут ли люди спасти себя,
несмотря на историю гибели цивилизаций и завершившихся крахом
примеров эксплуатации ресурсов? Или мы идем по знакомому пути, с
которого трудно свернуть, ведущему к разрушению цивилизации и
нашему возможному вымиранию? Не случится ли так, что побочные
последствия нашей естественной, эгоцентричной, конкурентной и
склонной к доминированию природы возьмут верх над процессами
сотрудничества, породившими цивилизацию? Или же мы все-таки
изберем и введем в действие в наших правительствах и
повседневной жизни человеческие процессы сотрудничества, часто
решавшие проблемы жизни и смерти в нашей естественной истории,
стоящие сейчас перед нами в глобальном масштабе? Может ли
сотрудничество привести ко всеобщему триумфу?

История упадка
Историческая экология – это не только один из самых мощных
инструментов, появившихся в последнее время в области экологии,
но и один из наших лучших подходов к ответу на актуальные вопросы
о будущности нашей планеты и цивилизации. Историческая экология
объединяет экологические исследования с историческими методами
для понимания и описания прошлых экосистемных изменений.
Первыми геологическими методами восстановления прошлого были
спорово-пыльцевой анализ и изотопное датирование. Сегодня
экологи используют разнообразную информацию, начиная от судовых
журналов, отчетов о вылове рыбы, карт и правительственных записей
до газет, диет аристократии и меню таверн, чтобы соединить воедино
прошлые состояния экосистем с их изменениями. К примеру, путем
сопоставления данных о вылове рыбы из разных источников по всему
миру экологи продемонстрировали, что начало промышленного
рыболовства в океане совпало с упадком крупных пелагических
хищников и донных рыб. На моем собственном «заднем дворе»
в Новой Англии на основе комбинации полевых экспериментов и
данных семидесятилетних аэрофотосъемок также была
зарегистрирована деградация приливных соленых болот в результате
чрезмерного любительского вылова рыбы. Хотя эти реконструкции
имеют решающее значение для понимания прошлого, они также могут
прояснить нам факты, структуры и траектории цивилизационных
изменений соотносительно с их естественной историей и состоянием
среды обитания. Чему нас могут научить многочисленные примеры
крушения человеческих цивилизаций относительно нашего
настоящего и будущего? В состоянии ли прошлое предсказать наше
будущее[258]?
Поучительно пройтись по самым ранним цивилизациям, так как они
первыми достигали расцвета, но первыми и исчезали. Хотя остается
много вопросов об их упадке, мы можем узнать достаточно, чтобы
сделать некоторые выводы. Первая цивилизация в Месопотамии
господствовала в течение трех тысячелетий и сохранялась ко
времени начала развития земледелия. Но Месопотамия, в отличие от
Египта, существовавшего в то же время и пережившего
месопотамское владычество, никогда не была единым государством,
а представляла собой набор периодически сотрудничающих и часто
враждующих государств, экспериментировавших с земледелием,
урбанизацией и культурными практиками. Упадок Месопотамии как
региона был не стремительным, а медленным спадом. Как считается,
он был вызван фундаментальными проблемами развития и
расширения наряду с проблемами лидерства, способными усугублять
эти технологические проблемы. В частности, жители Месопотамии
нуждались в ирригационных системах для расширения сельского
хозяйства от небольших семейных хозяйств до более крупных
предприятий, требующих надсмотрщиков и руководителей. Но
орошение засушливых полей привело к накоплению солей и
минеральных осадков, что создало проблемы с плодородием почвы
на активнее всего используемых полях. Неурожаи и гражданские
беспорядки разрушили могущество правителей, претендовавших на
божественные права на власть, и последовавшие за ними
гражданские войны разрушали цивилизации, пока они не подпадали
под контроль близлежащих цивилизаций, таких как Египет [259].
Царства египетских фараонов имели схожие переломные моменты,
но они существовали намного дольше как единая цивилизация.
Сельское хозяйство в Египте было связано с уникальной природой
дельты реки Нил, сезонно затапливаемой стоками с водораздела
озера Виктория. Хотя ослабление центральной власти в результате
гражданских беспорядков и нехватки продовольствия также
подорвало цивилизацию Египта, причиной здесь является не столько
ирригация, сколько климатические особенности региона. В условиях
засухи живительные наводнения в дельте Нила могли
приостанавливаться на длительное время, достаточное для
возникновения гражданской войны и утверждения сомнительных
правителей[260]. Одна из самых долгоживущих империй в
человеческой цивилизации распалась, продолжая существовать лишь
как часть Римской империи.
Одна из крупнейших империй, которую когда-либо видел мир,
римская, поглотила остатки египетской империи, расширяясь на север
через Европейский полуостров и далее через Ла-Манш до Британских
островов. Удовлетворяя потребности и амбиции римских
аристократов, Римская республика превратилась в Римскую империю,
и в результате выработала высокоэффективные инфраструктурные
системы и программы, включая Аппиеву дорогу и обширные
дорожные системы по всей Европе, часто сочетавшиеся с
водоснабжением с помощью акведуков. Через торговые маршруты
Великого шелкового пути Римская империя соединяла и открывала
Европу для Китая и Азии. Хотя сама империя как таковая
просуществовала всего четыре столетия, созданные ею
инфраструктура и культурные сети просуществовали почти два
тысячелетия до эпохи европейского Ренессанса. Тем не менее,
сочетание расширенных границ и растущего населения подтолкнуло
эту централизованную империю к порогу разрушения. Теперь она
имела разбросанных вокруг себя все усиливающихся в военном и
иных отношениях соседей – во многом благодаря торговым и
коммуникационным сетям, созданным самими римлянами. Империя
была ослаблена и более уязвима для новых угроз. Как и в ранних
городах-государствах, экспансия оказалась необходимой для
развития и опасной для преемственности.
По другую сторону Атлантики цивилизация майя доминировала в
Центральной Америке более двух тысячелетий. На полуострове
Юкатан до сих пор обнаруживаются внушительные руины
цивилизации майя, и прежняя слава майя долгое время была
источником восхищения, в том числе для исследователей, таких как
писатель XIX века Джон Стивенс. Я тоже побывал в этом районе и
помню растущие на вершине погребальных храмов и на площадках
для игры в мяч вековые тропические деревья, вырубленные из камня
стелы, о которых никто не заботился, и непосредственно
соседствующие с ними куда более скромные крытые соломой с
грязными земляными полами жилища современных потомков их
строителей. Империя майя черпала свою силу из окультуривания
кукурузы, столь важного для их жизни элемента, что миф о
сотворении мира изображал богов, лепящих людей из кукурузного
теста. За этим сельскохозяйственным успехом последовал рост
численности населения, и когда земля была обезлесена и расчищена
для расширения сельскохозяйственных угодий, появились лидеры,
провозглашавшие божественное происхождение своей власти. В
конечном итоге эрозия почвы и засухи привели к голоду, гражданским
беспорядкам и окончанию классического периода майя [261]. Высокая
культура майя разрушилась в результате эксплуатации экосистем
людьми, разорвавшими поддерживающие их положительные
обратные связи.
Подобные исторические повествования были предложены Джаредом
Даймондом, который сосредоточился на материале острова Пасхи и
других изолированных островов южной части Тихого океана. Остров
Пасхи, известный своими массивными каменными статуями и тем, что
он является одним из самых изолированных островов в мире, явился
для Даймонда одним из самых ярких примеров экоцида на нашей
планете. По словам Даймонда, жители острова Пасхи вырубили
деревья на своей земле для постройки морских каноэ, требовавшихся
им для добычи рыбы, составлявшей основу их рациона. Точка зрения
Даймонда леденит кровь: жители острова Пасхи перешли на
подножный корм, что еще больше ограничило возможности острова и
привело к чрезмерной эксплуатации его ресурсов. Даймонд
предполагает, что это даже привело к каннибализму для компенсации
ослабленного рациона. Другие исследователи считают, что жители
острова Пасхи стали жертвой болезней, завезенных европейскими
исследователями, или что они пытались приспособиться к своей
близорукой чрезмерной эксплуатации ресурсов острова, поедая крыс
и растения, которые они могли бы попытаться культивировать на
своем острове, опустевшем из-за отсутствия дальновидности [262].
Таким образом, история учит нас тому, что упадок и падение
цивилизаций являются скорее правилом, чем исключением, и что они
часто происходят из-за нашего недальновидного истощения
природных ресурсов, включая разрушение мест обитания, что на
первый взгляд является неизбежной тенденцией, учитывая нашу
слепо конкурентную, эгоистичную природу. Эти действия привели к
появлению наблюдаемых нами сегодня «альтернативных состояний»,
где беспорядки, нехватка ресурсов и увеличивающийся разрыв между
богатыми и бедными указывают на напряженную, нарушенную
общность. Каждая цивилизация в свое время казалась непобедимой,
неизбежной и устойчивой – так же, как выглядит наша более
глобализированная культура сегодня – но каждая оказалась
эфемерной. Наша нынешняя ситуация – глобальный рост
народонаселения с параллельным разрушением мест обитания по
всему миру – предоставляет человечеству следующий тест на
устойчивость[263].

Предотвращение альтернативных состояний путем


оценки современных экосистем
Прежде чем увидеть масштаб и степень угроз, направленных как
против современной человеческой цивилизации, так и исходящих от
нее, важно понять, что именно экосистемы делают для нас. Слишком
часто такое слово, как «экосистема», встречается как нечто где-то
«там», место за пределами наших миров, например, как лес или
озеро, и поэтому его разрушение может показаться печальным, но не
обязательно важным. Но люди по-прежнему, как и наши предки на
протяжении всей истории и предыстории человечества, извлекают
выгоду из экосистем, предоставляющих целый ряд ценностей и услуг,
как объясняет Гретхен Дейли в своей работе 1997 г. «Службы
природы: социальная зависимость от природных
экосистем». «Экосистемные услуги» могут варьироваться от
микробиологической обработки сточных вод, дающих чистую
питьевую воду, до стабилизации почвы с помощью растений,
предотвращающих эрозию и дающей возможность развиваться
сельскому хозяйству. В их числе также приливные соленые болота,
мангровые леса и коралловые рифы, защищающие береговые линии
от эрозии и ураганов. Концепция экосистемного обслуживания
оказалась крайне важной для правильной оценки работы,
выполняемой экосистемами для человечества, поскольку они
выставляют счет за эту работу. Эта модель помогает
предпринимателям, политикам и широкой общественности
осмысленно общаться друг с другом относительно ценности наших
экосистем и позволяет лучше расставить приоритеты в отношении
пределов и издержек воздействия на окружающую среду[264].
Некоторые из этих экосистемных услуг уже упоминались. Например, в
тропических дождевых лесах и коралловых рифах обитают организмы
с долгой эволюционной историей адаптации и химической защиты,
что делает эти экосистемы возможными банками средств лечения
болезней. Они представляют собой незаменимые хранилища для
всей Земли и здоровья человека. Тропические дождевые леса также
являются крупнейшими сохранившимися наземными системами
поглощения углерода, удаляющими углекислый газ из атмосферы и
производящими кислород.
Растительные экосистемы береговых линий являются одними из
самых ценных поставщиков экосистемных услуг на нашей планете,
при этом они находятся в числе географических регионов,
подвергающихся самой нещадной эксплуатации. Экономисты-экологи
подсчитали, что в расчете на единицу площади приливные
засоленные болота и мангровые леса ценнее для людей, чем
харизматические экосистемы коралловых рифов и тропических
дождевых лесов. Это неожиданное осознание проистекает из оценки
разнообразных выгод, обеспечиваемых такими водно-болотными
экосистемами. В умеренном и тропическом климате приливные
засоленные болота и мангровые береговые линии действуют как
поглотители и накопители углерода, со временем преобразующегося
в уголь и природный газ. Если эти поглотители останутся
нетронутыми, они станут буфером и будут сглаживать изменения
климата Земли. Растительность также предохраняет береговую
линию от эрозии и связывает отложения, оставшиеся после сотен
миллионов лет выветривания, создавая местообитания живых
организмов. А прибрежные водно-болотные угодья осуществляют то,
что становится все более важным из-за более интенсивных и частых
штормов, вызванных глобальным потеплением: они действуют как
волноломы, рассеивая энергию волн до того, как те могут достичь
земных экосистем и городов. И, наконец, приливные болота и
мангровые заросли являются природными сооружениями для очистки
сточных вод. Микробные сообщества водно-болотных угодий
биохимически обрабатывают поверхностные водостоки –
действительно настолько хорошо, что они все чаще используются в
создаваемых людьми инженерных системах очистки сточных вод [265].
Одним из примеров утраты экосистемных услуг из-за вмешательства
человека является «Великий пыльный котел» начала XX века. Тим
Иган в своей книге 2006 г. «Сквозь пору невзгод: нерассказанная
история переживших Великий пыльный котел» описывает, как
американские фермеры, вдохновленные правительственными
мерами поощрения 1930-х годов, пытались превратить покрытые
высокой травой прерии американских равнин в хлебородные угодья.
Это привело к экологической катастрофе колоссальных масштабов:
распашка древней пастбищной экосистемы в попытке ввести ее в
сельскохозяйственный оборот высвободила верхний слой почвы на
юго-западе США в пылевые облака, затмившие небо над
находящимся за три с лишним тысячи километров Нью-Йорком. Это
явление вызвало появление поколения безнадежности в романе
Джона Стейнбека «Гроздья гнева». В 1935 г. одна из самых сильных
пыльных бурь одновременно охватила Чикаго, Нью-Йорк и Атланту
пылевым облаком, простирающимся на 2900 км и весом 350
миллионов тонн[266].
Пыльный котел периода Великой депрессии – это классическое
вызванное человеком «альтернативное состояние» (Рисунок 11.1 на
вклейке). Альтернативное состояние возникает, когда положительные
обратные связи, создававшие, поддерживавшие и
стабилизировавшие исходное состояние, теряются и заменяются
обратными связями, поддерживающими и стабилизирующими
ухудшенное состояние, что потом препятствует восстановлению.
Одним словом, формируется новая природа, бросающая вызов силам
сохранения, поскольку альтернативные состояния могут меняться
быстро и практически без предупреждения. В случае американских
Великих равнин характерной особенностью первоначального
состояния были связывающие почвенный субстрат травы,
эволюционировавшие в сторону устойчивости к пасущихся животным
и степным пожарам. Эта экосистема была одной из самых
разнообразных с множеством растений и животных. Из-за
доминирования высоких степных трав на большей части
североамериканского континента никто не подозревал о хрупкости
равновесия, которое они поддерживали, колонизируя и стабилизируя
весьма неустойчивую среду обитания. Как и у айсбергов, у исконных
трав прерий большая часть биомассы скрыта под поверхностью, в
глубоко укоренившихся, плотных, связывающих почву корнях,
эволю