Вы находитесь на странице: 1из 174

МИТИН ЖУРНАЛ

KOLONNA PUBLICATIONS
СЕРИЯ
Crème de la Crème
ЯВЛЯЕТСЯ
СОВМЕСТНЫМ ПРОЕКТОМ ИЗДАТЕЛЬСТВ
Kolonna Publications и Митин Журнал

Alain Robbe-Grillet
LA REPRISE
© 2001 Les Éditions de Minuit

ББК 84.7 Фр

В оформлении обложки использована фотография


Майкла Шмеллинга из цикла «После работы».

ISBN 5-98144-063-5

© С.С. Панков, перевод, 2005


© Митин Журнал, 2005
© Kolonna Publications, 2005

Руководство изданием: Дмитрий Боченков


Корректор: Ольга Кобрина
Обложка: Виктория Горбунова
Верстка: Елена Антонова
АЛЕН РОБ-ГРИЙЕ

ПОВТОРЕНИЕ
Перевод
Сергея Папкова
I
Повторение и воспоминание - одно и то же движение, только в
противоположных направлениях: воспоминание обращает
человека вспять, вынуждает его повторять то, что было, в
обратном порядке, - подлинное же повторение заставляет
человека, вспоминая, предвосхищать то, что будет.
Серен Кьеркегор <^еп1а£е1зеп»*
А потому не нужно уличать меня в мелких ошибках или
несоответствиях. Это отчет об объективной реальности, а не о
какой-то там - так называемой исторической правде.
А. Р.-Г.

ПРОЛОГ
Итак, пора продолжить и подвести итоги. Во время
той бесконечной поездки по железной дороге, мимо руин
Тюрингии и Саксонии, из Айзенаха в Берлин, я впервые
за очень многие годы вновь увидел этого человека, кото-
рого я для простоты назову своим двойником или близне-
цом или же, менее театрально, своим спутником.
Поезд шел в неровном, сбивчивом ритме и часто оста-
навливался, иной раз прямо в чистом поле, что, разумеет-
ся, было вызвано не только состоянием рельсов, кое-где
еще поврежденных или наскоро восстановленных, но и
таинственными проверками, которые то и дело устраива-
ла советская военная администрация. На какой-то боль-
шой станции, возможно, на НаНе-НаирЬЬакпко/** (впро-
чем, таблички с такой надписью я не видел) поезд стоял
так долго, что я решил выйти и размять ноги на перроне.
Казалось, здания на вокзале были на три четверти разру-
шены, как и весь городской квартал, расположенный чуть
ниже и простиравшийся по левую руку.

* Кьеркегор С. Повторение. Перевод П.Г. Ганзена. - М. 1997.


С. 7. - Здесь и далее примечания переводчика.
** Главный вокзал Галле, (нем.)

5
В синеватом зимнем свете с разных этажей в кошмар-
ном безмолвии тянулись в однообразное серое небо высо-
кие обломки стен с хрупкими острыми выступами. Не
знаю почему, возможно, из-за инея, который еще не успел
растаять после студеного утреннего тумана, стоявшего
здесь дольше, чем обычно, края этих тонких, выстроив-
шихся ровными рядами силуэтов сверкали, источая об-
манчивый блеск поддельных драгоценностей. Можно
было принять все это за сюрреалистическую картину
(что-то вроде провала в обычном пространстве), от тако-
го зрелища почему-то захватывает дух.
Когда открывается вид на транспортную магистраль
и на те кварталы, где здания разрушены почти до основа-
ния, выясняется, что проезжая часть полностью убрана и
расчищена, что весь щебень, очевидно, вывезли на грузо-
виках, а не сгребли на обочину, как мне доводилось видеть
в моем родном Бресте. Только кое-где, выбиваясь из ряда
руин, торчит гигантская глыба уцелевшей кирпичной
кладки, словно стержень греческой колонны на месте рас-
копок. Все улицы пусты - ни автомобилей, ни пешеходов.
Я не знал, что Галле так сильно пострадал от английс-
ких и американских бомбардировок, что даже спустя четы-
ре года после заключения мира, на столь обширном про-
странстве никто и не пытался ничего восстановить.
Возможно, это был вовсе не Галле, а какой-то другой боль-
шой город? Я не очень хорошо знаком с этой местностью,
поскольку прежде (но когда и как часто?) ездил в Берлин
обычным поездом Париж-Варшава, а это гораздо дальше на
север. К тому же у меня нет с собой карты, но мне сложно
вообразить, что из-за превратностей железнодорожного
сообщения нас сейчас занесло за Эрфурт и Веймар в Лей-
пциг, который расположен на Востоке и на другой ветке.
В этот момент, посреди моих дремотных размыш-
лений, поезд, наконец, безо всякого предупреждения

б
тронулся, но, к счастью, так медленно, что я без труда на-
стиг свой вагон и забрался вовнутрь. Тут я с удивлением
заметил, что состав был необычайно длинным. Может
быть, к нему прицепили вагоны? Но где? Как и в вымер-
шем городе, на перроне не было ни души, словно после-
дние жители сели на поезд, чтобы убраться отсюда по-
дальше.
С этим резко контрастировало то, что толпа в кори-
доре вагона была теперь намного плотнее, чем в момент
прибытия на вокзал, и я изрядно намучился, протискива-
ясь между людьми, казалось, непомерно толстыми под
стать их раздутым чемоданам и всевозможным котомкам,
которыми был завален весь пол, - бесформенным, похо-
же, собранным на скорую руку и кое-как перевязанным в
большой спешке. Пока я с трудом продвигался вперед,
мужчины и женщины с усталыми хмурыми лицами прово-
жали меня немного неодобрительными, возможно, даже
враждебными, во всяком случае, несмотря на мою улыбку,
недружелюбными взглядами... Быть может, этих бедных,
явно измученных лишениями людей просто шокировало
мое неожиданное появление, моя добротная одежда, из-
винения, которые я на ходу бормотал на школьном не-
мецком, выдающем во мне чужака.
Я снова стал пробираться к своему купе, испытывая
смущение от того, что я невольно доставлял им дополни-
тельные неудобства, но не нашел его, и, добравшись до
конца коридора, вынужден был развернуться и двинуться
обратно в направлении головы поезда. На этот раз досе-
ле безмолвное недовольство нашло выражение в вор-
чании и отдельных негодующих возгласах на саксонском
диалекте, причем сами слова, равно как и их предпола-
гаемое значение, я по большей части так и не понял.
Заглянув в проем раскрытой двери купе, я, наконец, заме-
тил свою пухлую черную дорожную сумку и смог точно

7
опознать свое место, свое прежнее место. Теперь оно
было занято, впрочем, забиты были обе скамьи, на кото-
рых уместилась и целая орава детей, сидящих между роди-
телями или у них на коленях. А кроме того, у окна стоял
взрослый мужчина, который повернулся, как только я
вошел в купе, и стал меня внимательно разглядывать.
Поскольку я не мог решить, как мне следует себя вес-
ти, я просто остановился перед самозванцем, который
прикрывал лицо широко развернутой «Берлинер тагес-
цайтунг» и читал. Все молчали, все как один - даже дети -
с невыносимым упорством уставились на меня. Однако,
по всей видимости, никто не собирался засвидетельство-
вать мое право на это место, которое я выбрал на вокзале
в пункте отправления (после раздела территории Герма-
нии Айзенах стал чем-то вроде пограничной станции) по
своему обыкновению так, чтобы оно было обращено в
сторону противоположную направлению движения, бли-
же к коридору. Я и сам, впрочем, чувствовал, что мне не
под силу отличить друг от друга этих не слишком любез-
ных попутчиков, которые так умножились за время моего
отсутствия. Я потянулся было к сетке для багажа, словно
собирался взять что-то из своих вещей...
В этот момент пассажир медленно опустил свою газе-
ту, взглянув на меня с безмятежным простодушием соб-
ственника, уверенного в своих привилегиях, и я с совер-
шенной ясностью увидел перед собой свои собственные
черты: ассиметричное лицо с крупным, выгнутым носом
(знаменитым «сердитым носом», который достался мне
от матери), глубоко посаженные темные глаза, увенчан-
ные густыми черными бровями, из которых правая жест-
кой кисточкой топорщиться над виском. Прическа - до-
вольно короткие спутанные кудри, пронизанные седыми
прядями, - была точь-в-точь моя. Увидев меня, этот чело-
век улыбнулся с некоторым удивлением. Его правая рука

8
разжалась, выпустив смятые газетные листы, и он потер
ею вертикальную выемку под ноздрями.
Тут я вспомнил о накладных усах, которыми я обза-
велся, отправляясь на это задание, весьма искусно выпол-
ненных и вполне правдоподобных, ни чем не отличаю-
щихся от тех, что я носил прежде. Однако лицо на той
стороне зеркала было совершенно гладким. Помимо воли
я рефлекторно провел пальцем по верхней губе. Мои на-
кладные усы, конечно, были все еще там, точно на своем
месте. Губы пассажира еще шире растянулись в улыбке,
возможно, язвительной, по крайней мере, ироничной, и
он точно так же слегка коснулся рукой своей голой губы.
Охваченный внезапной иррациональной паникой, я
рывком вытащил свою тяжелую переметную сумку из ба-
гажной сетки, прямо над этой головой, которая принад-
лежала не мне, хотя, вне всякого сомнения, была моей (в
известном смысле, даже более подлинной), и вышел из
купе. У меня за спиной все повскакивали, и раздались воз-
гласы протеста, словно я совершил кражу. Потом, пере-
крывая весь этот шум, послышался нарастающий смех,
раскатистый и звонкий, который наверняка - так мне
показалось - издавал пассажир.
Тем не менее, никто меня не преследовал. И никто не
попытался преградить мне путь, пока я снова пробирался
в обратном направлении, к заднему, ближнему тамбуру
вагона, в третий раз расталкивая тех же самых озадачен-
ных толстяков, теперь уже без всяких церемоний. Не-
смотря на то, что теперь мне мешала сумка, а ноги подо
мной, казалось, подгибались, я очень быстро, как во сне,
добрался до двери, выходившей на рельсы, которую как
раз кто-то открыл, чтобы выйти. Поезд все больше замед-
лял ход, пройдя километров пятьдесят или, по меньшей
мере, довольно долго в хорошем темпе, хотя, честно гово-
ря, я не мог даже приблизительно оценить, сколько

9
времени заняли мои недавние мытарства. Так или иначе,
таблички с накладными буквами, черными на белом, ясно
указывали на то, что мы приближаемся к Билефельду.
Значит, предыдущий вокзал, на котором начались мои
неприятности, вполне мог находиться как в Галле, так и в
Лейпциге, вполне мог, но не находился.
Как только поезд остановился, я спрыгнул с сумкой в
руках на перрон, сразу вслед за пассажиром, который, в
отличие от меня, уже прибыл в пункт своего назначения.
Я быстро прошел вдоль вагонов, из которых выходило
совсем немного народу, к самому первому вагону, за ста-
рым паровозом и тендером, наполненным плохим углем.
Служащий военной полиции в серо-зеленой форме
FeMgmdarmerie*i, стоявший на посту у отделения связи, про-
следил за моим торопливым маневром, каковой он в виду
длительного пребывания в одном положении решил
счесть подозрительным. Так что я без особой спешки
вскарабкался в вагон, в котором явно было гораздо мень-
ше пассажиров, чем там, откуда я сбежал, возможно, из-за
того, что здесь сильно пахло горящим бурым углем.
В одном купе, раздвижная дверь которого была при-
открыта, я сразу нашел свободное место, хотя мое не-
предвиденное вторжение явно нарушило обстановку. Я
не сказал «спокойствие», поскольку это скорее был взвол-
нованный, пожалуй, даже бурный спор на грани рукоп-
рикладства. Шестеро мужчин в узких городских пальто и
подобранных в тон черных шляпах замерли при моем
появлении в тех позах, в каких я их застал; один из них
приподнялся и в жесте проклятия воздел руку вверх; дру-
гой, тот, что сидел, вытянул вперед левый кулак, слегка
согнув руку в локте; его сосед целил в него двумя ука-
зательными пальцами, держа ладони справа и слева над

* Полевая жандармерия (нем.)

10
головой, словно рога черта или быка, изготовившегося к
нападению; четвертый отвернулся с выражением беско-
нечного трагизма на лице, а тот, кто сидел напротив него,
согнулся вперед всем телом, подперев щеки руками.
Очень медленно, почти незаметно, они, один за дру-
гим, сменили позы. Однако тот, что вспылил, успел лишь
наполовину опустить руку и все еще стоял спиной к окну,
когда мой полевой жандарм возник в дверном проеме.
Этот внушительного вида блюститель спокойствия тут же
направился ко мне, а я к тому моменту только уселся, и,
требуя, чтобы я предъявил документы, лаконично и вла-
стно произнес: «Ausweis vorzeigen»*. Как по волшебству все
желающие помахать кулаками оказались на своих местах,
в наглухо застегнутых пальто и туго натянутых шляпах.
Тем не менее, все взгляды были снова обращены на меня.
Этот бестактный интерес казался еще более демонстра-
тивным оттого, что я сидел не в углу, а посередине скамьи.
Со всем спокойствием, на которое я еще был спосо-
бен, я вынул из внутреннего кармана свой французский
паспорт на имя Робена, Анри Поля Жана, по профессии
инженера, родом из Бреста и т.д. На фотографии было
лицо с густыми усами. Полицейский долго ее разгляды-
вал, переводя испытующий взгляд с нее на мое настоящее
лицо. Затем он столь же тщательно проверил официаль-
ную визу, выданную мне союзниками, которая давала мне
полное право на въезд в Германскую Демократическую
Республику, - четыре отметки на французском, английс-
ком, немецком и русском, с четырьмя соответствующими
печатями.
Под конец недоверчивый унтер-офицер в длинной
солдатской шинели и плоской фуражке снова взглянул на
мою фотографию и, обращаясь ко мне, что-то произнес,

* Предъявите документы (нем.)


с нотками досады в голосе - предупреждение, вопрос для
проформы, просто замечание, - этого я не понял. С
самым глупым парижским акцентом, который был у меня
в запасе, я лишь сказал: «Нике ферштэн»*, предпочитая
не пускаться в опасные объяснения на языке Гете. Он не
стал дальше упорствовать. Записав в свой блокнот какие-
то слова и цифры, он вернул мне паспорт и удалился.
Потом я с облегчением увидел сквозь грязное стекло ко-
ридорного окна, что он вышел из поезда. К сожалению,
это происшествие лишь усилило подозрительность моих
попутчиков, которые смотрели на меня с молчаливым
упреком. Чтобы как-то отвлечься и продемонстрировать
им чистоту своих помыслов, я достал из кармана своей
шубы тощую немецкую газету, которую купил этим утром
в Готе у разносчика, и принялся ее аккуратно разворачи-
вать. Увы, я слишком поздно догадался, что совершил еще
одну оплошность: не я ли только что утверждал, будто не
понимаю по-немецки?
Между тем, мой потаенный страх принял иное на-
правление: именно эту газету читал и мой двойник в том
купе. Тут же в памяти, как живая, возникла сцена из дет-
ства. Мне было тогда, наверное, лет семь или восемь: па-
русиновые туфли, короткие штаны, застиранная корич-
невая рубаха с короткими рукавами, сильно растянутый
пуловер. В окрестностях Керлуана, на севере департамен-
та Финистер, во время прилива, уже почти затопившего
берег, я бесцельно бреду по пустынным песчаным бухтам,
разделенным каменными мысами, через которые можно
без труда перелезть, не взбираясь на дюны. Близится
зима. Быстро надвигается ночь, и в сумерках туман над
морем испускает голубоватое свечение, в котором размы-
ваются все очертания.

* Не понимаю, искаж. нем. nicht verstehen.

12
Кромка пены слева от меня через равные промежутки
времени занимается ярким блеском, тут же гаснет и с шур-
шанием замирает у моих ног. Недавно тут кто-то прошел,
в ту же сторону. Там, где он слегка отклонился вбок, не-
большие набегающие волны еще не успели смыть его сле-
ды. Я вижу, что он носит пляжные туфли, такие же, как я,
с прорезиненной подошвой, оставляющей такие же отпе-
чатки. Кстати, такого же размера. И действительно, мет-
рах в тридцати или сорока передо мной другой мальчик
моего возраста - по крайней мере, одного со мной роста -
идет, как и я, у самой кромки воды. Глядя на его силуэт, его
можно было принять за меня, если бы при ходьбе он не
вскидывал руки и ноги, как мне показалось, слишком раз-
машисто, излишне резко, импульсивно, немного не-
складно.
Кто бы это мог быть? Я знаю всех местных мальчи-
шек, а этот ни на кого не похож, разве только на меня са-
мого. Значит, он мог быть чужаком, которых в Бретани
называют «4искепШ» (скорее всего, это происходит от
«Шс1^егиП» - «пришлецы»). Но в это время года детям
случайных туристов или приезжих уже давно положено
быть снова в своих городских школах... Всякий раз, когда
он исчезает за гранитными глыбами, по краям наползаю-
щих на берег ландов, и я следом за ним выбираю ту же
узкую и скользкую тропу через плоские камни, покрытые
коричневыми водорослями, в другой бухте я снова вижу
его: словно пританцовывая, он шагает по песку, всегда на
одинаковом удалении от меня, даже если я иду медленнее
или прибавляю шагу, только силуэт его немного размыва-
ется по мере того, как угасает дневной свет. Уже почти
ничего не видно, когда я прохожу мимо так называемой
таможенной сторожки, которая давно заброшена и в ко-
торой уже никто не охраняет берег от грабителей. Я пы-
таюсь разглядеть своего лазутчика на том расстоянии от

13
меня, на котором он должен был бы объявиться, но на
этот раз тщетно. Размахивающий руками джинн букваль-
но растворился в моросящем дожде.
И вдруг я оказываюсь в трех шагах от него. Он уселся
на большой валун, который я сразу узнаю по его распола-
гающей округлости, потому что сам частенько отдыхал на
нем. Я инстинктивно топчусь на одном месте, в нереши-
тельности, боясь так близко пройти мимо него. Но тут он
поворачивается ко мне, и страх гонит меня вперед, хотя
ступаю я робко, опустив голову, чтобы не встретиться с
ним взглядом. На правом колене у него красуется почер-
невшая корка, - наверное, расшибся где-то на скалах. Два
дня назад я получил такую же ссадину. В смятении я не-
вольно бросаю взгляд на его лицо. На нем читается не-
сколько тревожное, по крайней мере, настороженное,
слегка недоверчивое выражение симпатии. Теперь сомне-
ний быть не может: это я. Уже совсем темно. Опрометью
я бросаюсь прочь.
Сегодня я опять поддался малодушию - сбежал. Но
тут же снова сел в этот заколдованный поезд, населенный
воспоминаниями и призраками, все пассажиры которого,
казалось, хотели меня извести. Согласно заданию, кото-
рое было мне поручено, мне воспрещалось выходить из
поезда на небольших станциях. В этом провонявшем се-
рой вагоне в компании этих шести недоброжелателей,
похожих на гробоносцев, мне пришлось просидеть до
самого Лихтенбергского вокзала в Берлине, где меня
ждал человек, известный мне под именем Пьер Гарин. Тут
мне открылось еще одно обстоятельство моего абсурдно-
го положения. Если тот пассажир окажется на вокзале
раньше меня, Пьер Гарин, который должен меня встре-
тить, конечно, подойдет к нему, да и какие у него могут
возникнуть сомнения, если он еще не знает о том, что
новый Анри Робен носит усы...

14
Тут возможны два варианта: либо самозванец просто
похож на меня как близнец, и Пьер Гарин рискует выдать
себя, выдать нас до того, как ошибка раскроется; либо тот
пассажир - это, действительно, я, то есть моя точная ко-
пия, а в этом случае... Ну нет! Это слишком фантастичес-
кое предположение. То, что ребенком в Бретани, в стра-
не ведьм, духов и призраков всех мастей, я страдал
расстройством личности, которое многие врачи считали
опасным, - это одно. Но, спустя тридцать лет, всерьез
счесть меня жертвой злого колдуна - это совсем другое.
Так или иначе я должен первым попасться на глаза Пьеру
Гарину.
Лихтенбергский вокзал разрушен, и я запросто могу
там заблудиться, тем более что я привык к Тло-Вакпко/* в
западной части бывшей столицы. После того, как я, одур-
маненный серным перегаром, одним из первых выбрался
из моего злополучного поезда, только теперь заметив,
что он идет дальше на север (до самого Штральзунда и
Засница на балтийском побережье), я сразу спустился в
подземный переход, из которого можно было выйти на
разные платформы, и в спешке пошел в обратную сторо-
ну. К счастью, тут только один выход, так что я разворачи-
ваюсь и, слава богу, тут же вижу на лестнице Пьера Гари-
на, который кажется невозмутимым, хотя наш поезд
прибыл гораздо позже, чем указано в вывешенном здесь
расписании.
Пьера не назовешь другом, скорее он давний знако-
мый, коллега по Департаменту, чуть старше меня, с кото-
рым нас неоднократно привлекали к выполнению одних
и тех же заданий. Я никогда слепо ему не доверял, но и
особого недоверия он мне не внушал. Он не слишком раз-
говорчив, и мне уже довелось оценить по достоинству его

* Вокзал Цоо. (нем.)

15
умение действовать в любой ситуации. Полагаю, что и он
ценит меня не меньше, коль скоро я отправился в Берлин
по его настоятельной просьбе, чтобы помочь ему в этом
довольно необычном расследовании. По нашему обыкно-
вению, не протянув мне руки, он лишь спросил: «Как доб-
рался? Были серьезные проблемы?»
В этот момент я вспомнил подозрительного полевого
жандарма, который стоял на перроне возле узла связи,
пока поезд со свойственной ему медлительностью поки-
дал Биттерфельд. Он снял телефонную трубку, а в другой
руке держал раскрытый блокнот, из которого что-то зачи-
тывал вслух. «Не было, - ответил я, - все прошло хорошо.
Только немного опоздали».
- Благодарю за информацию. Я это и сам уже заметил.
Хотя эта реплика прозвучала как шутка, он произнес
ее без тени улыбки, с каменным лицом. Так что, я решил
сменить тему разговора.
- А как здесь?
- Здесь все в порядке. За исключением того, что я
тебя чуть не упустил. Первый пассажир, который подни-
мался по лестнице после прибытия поезда, был похож на
тебя как двойник. Я чуть было с ним не заговорил. Я ре-
шил, что он меня не узнал. Я уже собирался пойти за ним,
полагая, что тебе показалось, что нам лучше встретиться
якобы случайно за пределами вокзала, но вовремя вспом-
нил о твоих новых красивых усах. Да, Фабиан меня пре-
дупредил.
Возле самой обычной телефонной будки, которую,
тем не менее, охраняли русские полицейские, стояли три
господина в традиционных широкополых зеленых паль-
то и мягких шляпах. Никакого багажа у них не было. Ка-
залось, они чего-то ждали и не переговаривались между
собой. Время от времени то один, то другой посматривал
в нашу сторону. Наверняка, они за нами наблюдают. Я

16
спросил: «Двойник, говоришь... без накладных усов... Как
ты думаешь, он может иметь какое-то отношение к наше-
му делу?»
«Как знать. Все может быть», - ответил Пьер Гарин с
какой-то неопределенной интонацией, одновременно
беззаботной и очень серьезной. Возможно, он просто не
подал виду, что его удивило мое предположение, которое
он счел нелепым. Впредь надо придержать язык.
Молча мы ехали в неудобном автомобиле с заляпан-
ной грязью маскировочной раскраской, который он по
случаю где-то раздобыл. Время от времени, посреди руин,
мой водитель все же объяснял мне в двух словах, что нахо-
дилось здесь прежде, во времена Третьего Рейха. Это на-
поминало экскурсию по мертвому античному городу - Ге-
рополису, Фивам или Коринфу. Кое-где на магистральных
улицах проезжую часть еще не расчистили, где-то было
перекрыто движение, а во многих местах велись строи-
тельные работы, так что мы долго кружили, прежде чем
добрались до бывшего центра города, где почти все зда-
ния были более чем наполовину разрушены, но, когда мы
проезжали мимо них, благодаря эфемерным описаниям
моего чичероне Пьера Гарина, они на какое-то мгнове-
ние, казалось, вновь представали перед нами во всем сво-
ем великолепии.
Миновав мифическую Александерплац, облик кото-
рой изменился до неузнаваемости, мы пересекли, один за
другим, два рукава Шпрее и достигли бывшей Унтер-ден-
Линден, что между университетом Гумбольдта и Оперой.
Восстановление этого монументального ансамбля, в кото-
ром слишком многое напоминало о недавней истории,
явно не было для новых властей делом первостепенной
важности. Прямо перед развалинами, в которых с трудом
можно было угадать остатки Фридрихштрассе, мы повер-
нули налево и, выписав еще несколько виражей в этом

17
лабиринте руин, где мой шофер, похоже, чувствовал себя
как дома, в конце концов, в зимних сумерках, под прояс-
нившимся к тому времени небом, на котором уже зажг-
лись первые звезды, остановились на Жандарменмаркт
(некогда тут располагались конюшни кавалерии Фридри-
ха Второго), самой красивой, по мнению Кьеркегора,
площади в Берлине.
Прямо на углу некогда буржуазной Егерштрассе, точ-
нее говоря, под номером пятьдесят семь, еще стоит дом,
более или менее пригодный для жилья и, несомненно, от-
части обитаемый. Сюда мы и входим. Пьер Гарин просит
меня следовать за ним. Мы поднимаемся на второй этаж.
Электричества нет, но на всех лестничных площадках, от-
брасывая красные отсветы, горят допотопные керосино-
вые лампы. За окнами быстро сгущается тьма. Мы отворя-
ем маленькую дверь с двумя латунными инициалами (|.К.),
прикрепленными к средней филёнке на уровне глаз, и ока-
зываемся в прихожей. Слева стеклянная дверь, ведущая в
кабинет. Мы идем вперед; входим в переднюю, к которой
примыкают две совершенно одинаковые комнаты, обстав-
ленные скромно, но совершенно одинаково, словно одна
из них удвоена отражением в большом зеркале.
Задняя комната освещена тремя горящими свечами
на канделябре из поддельной бронзы, стоящем на прямо-
угольном столе коричневого дерева; перед ним, немного
наискось, виднеется кресло в стиле Людовика XV, в пло-
хом состоянии, обтянутое потертым красным бархатом,
местами засаленным до лоска, но в основном посеревшим
от пыли. Напротив старых изодранных портьер, кое-как
прикрывающих окна, стоит еще большой шкаф самой
простой формы, без единого намека на какой бы то ни
было стиль, нечто вроде сундука, из такой же мореной
ели, как и стол. На столе, между канделябром и креслом,
под мерцающим пламенем свечи, кажется, незаметно

18
колышется белый лист бумаги. Во второй раз за этот день
у меня внезапно возникает яркая картина из какого-то по-
забытого детского воспоминания. Но едва я успеваю его
уловить, как оно, блеснув, снова исчезает.
Передняя не освещена. В канделябре из свинцового
сплава даже нет свечи. Вместо окна - зияющий проем без
стекла и рам, снаружи в него проникает холод и бледный
лунный свет, который сливается с более теплым, но гасну-
щим на излете сиянием, исходящим из задней комнаты.
Дверцы шкафа раскрыты настежь, видны пустые полки.
Обивка на сидении кресла износилась, из треугольной
дыры торчит клок черного конского волоса. Нас неодоли-
мо тянет к голубоватому прямоугольному проему на мес-
те окна.
Пьер Гарин со своим неизменным невозмутимым ви-
дом указывает вытянутой рукой на замечательные здания,
которые опоясывают площадь или, по меньшей мере,
опоясывали ее со времен короля Фридриха, прозванного
великим, до апокалипсиса последней мировой войны: в
центре - королевский театр, справа - французская цер-
ковь, слева - новая церковь, обе до странности схожие,
несмотря на принадлежность к разным конфессиям, оди-
наково увенчанные статуей на куполе звонницы, одинако-
во возвышающейся над четырехсторонним портиком с
новогреческими колоннами. Теперь все это разрушено,
превращено в гигантские груды тесаных каменных глыб,
в которых под фантастическим светом холодной как лед
полной луны еще можно различить листья на аканте ко-
лонны, складки на одеяниях колоссальной статуи, овал
воловьего глаза.
В центре площади стоит массивный, почти не постра-
давший от бомб пьедестал от какого-то ныне исчезнувше-
го бронзового памятника - аллегории, которая изобража-
ла страшный эпизод одного сказания и таким образом

19
символизировала власть и славу правителей или нечто
совершенно иное, ибо нет ничего загадочнее аллегории.
Как известно, почти ровно четверть века назад (1) его
долго рассматривал Франц Кафка, который провел здесь
совсем неподалеку вместе с Дорой Диамант последнюю
зиму своей короткой жизни. А еще на Жандарменмаркт
жили Вильгельм фон Гумбольд, Генрих Гейне и Вольтер.

Примечание 1: тут наш рассказчик, с которым надо


быть настороже, выступающий под вымышленным именем
Анри Робен, немного заблуждается. Франц Кафка после
того, как он провел лето на балтийском побережье, в пос-
ледний раз остановился в Берлине с Дорой Диамант осе-
нью 1923 года, а в апреле 1924 года, будучи уже почти при
смерти, вернулся в Прагу. Отчет А.Р. датируется началом
зимы, «спустя четыре года после заключения мира», а это
конец 1949 года. Следовательно, со времени пребывания
здесь Кафки до его приезда прошло двадцать шесть, а не
двадцать пять лет. Такую путаницу нельзя объяснить ошиб-
кой в подсчете этих «четырех лет»: спустя три года после
прекращения войны (что давало бы разницу в четверть
века), то есть в 1948 году, это произойти никак не могло, по-
скольку тогда визит А.Р. пришелся бы на период советской
блокады Берлина (с июня 1948 по май 1949 гг.).

- Значит так, - сказал Пьер Гарин. - Наш клиент, назо-


вем его Икс, должен появиться здесь, ровно в полночь. У
постамента, на котором раньше стоял памятник, прослав-
ляющий победу прусского короля над саксонцами, у него
назначена встреча с тем, кто, по нашим сведениям, соби-
рается его убить. Твоя задача сводится к тому, чтобы вни-
мательно, как ты умеешь, за всем проследить и все запи-
сать. В выдвижном ящике стола в другой комнате ты
найдешь прибор ночного видения. Впрочем, он далеко не

20
новейшей системы. К тому же, благодаря этому непредви-
денному лунному свету все и так видно почти как днем.
- Личность предполагаемой жертвы, которую ты на-
зываешь Иксом, разумеется, известна?
- Нет. У нас есть кое-какие предположения, причем
все взаимоисключающие.
- Какие предположения?
- Слишком долго рассказывать, и тебе это совершен-
но ни к чему. В известном смысле это могло бы даже поме-
шать тебе объективно оценивать людей и факты, а ты
должен быть совершенно беспристрастным. Ну все, я убе-
гаю. Из-за твоего дурацкого поезда я и так опоздал. Вот
ключ от маленькой двери с инициалами <^.К.» - в кварти-
ру можно попасть только через нее.
- Кто этот или эта^К.?
- Понятия не имею. Скорее всего, бывший владелец
или съемщик, который так или иначе сгинул во время
недавней катастрофы. Можешь вообразить кого угодно:
Иоганна Кеплера, Иозефа Кесселя, Джона Китса, Йори-
са Карла, Якоба Каплана... Дом пуст, тут остались только
служащие оккупационных войск и привидения.
Я не стал его дальше расспрашивать. Он неожиданно
заторопился. Я проводил его до двери и закрыл ее за ним
на ключ. Я вернулся в заднюю комнату и сел в кресло. В
выдвижном ящике стола, действительно, лежал советский
полевой бинокль с прибором ночного видения, а еще авто-
матический 7,65-миллиметровый пистолет (2), шариковая
ручка и спичечный коробок. Я взял шариковую ручку, зад-
винул ящик, повернул кресло к столу. Я склонился над чи-
стым листом и, недолго думая, мелким, элегантным почер-
ком без единой помарки, начал записывать свой отчет:
«Во время той бесконечной поездки по железной доро-
ге, мимо руин Тюрингии и Саксонии, из Айзенаха в Бер-
лин, я впервые за очень многие годы вновь увидел этого

21
человека, которого я для простоты назову своим двойни-
ком или близнецом или же, менее театрально, своим спут-
ником. Поезд шел в неровном, сбивчивом ритме и т.д.»

Примечание 2: эта дезинформация представляется


нам куда более существенной, чем предыдущая. К этому мы
еще вернемся.

В 11 часов 50 минут я задул три свечи и устроился на


кресле с разодранной обивкой перед оконным проемом в
другой комнате. Военный бинокль, как и предсказывал
Гарин, мне вообще не понадобился. Луна, стоящая теперь
высоко в небе, источала яркий, резкий, безжалостный
свет. Я смотрел на пустой постамент в центре площади, и
каждый раз передо мной со всей ясностью представала
гипотетическая скульптурная группа из бронзы, которая,
благодаря филигранной отделке, отбрасывала удивитель-
но резко очерченную черную тень на гладь светлой мосто-
вой. Судя по всему, это античная колесница, влекомая дву-
мя галопирующими разгоряченными лошадьми с бешено
трепещущими на ветру гривами, и расположилось на ней
несколько персонажей, вероятно, символических, чьи
позы кажутся немного неестественными, если предполо-
жить, что упряжка летит во весь опор. Впереди стоит по-
жилой возница с благородной статью, увенчанный диаде-
мой и размахивающий над крупами лошадей длинным
кнутовищем со змеевидным хлыстом. Быть может, он
изображает самого короля Фридриха, только тут монарх
облачен в древнегреческую тогу (правое плечо открыто),
чьи полы покатыми волнами струятся вокруг него.
Позади стоят двое молодых людей, слегка расставив
мускулистые ноги, и каждый натягивает тетиву внушитель-
ных размеров лука, причем обе стрелы, одна нацеленная

22
вперед и вправо, другая - вперед и влево, образуют угол
приблизительно в тридцать градусов. Лучники располо-
жились не параллельно, а в полушаге друг от друга, чтобы
было удобнее стрелять. Они вытягивают шеи и смотрят в
даль, откуда надвигается какая-то угроза. Глядя на их скуд-
ное одеяние - тугие и узкие набедренные повязки, и ниче-
го такого в придачу, что прикрывало бы грудь, - можно
предположить, что это простолюдины, а не патриции.
Между ними и возницей на подушках восседает босая
молодая женщина в позе, которая вызывает в памяти об-
раз Лорелеи или русалочки из Копенгагена. Ее лицо и
фигура еще полны девической грации, но выражение на
лице горделивое, почти презрительное. Быть может, это
оживший храмовый идол, который принесут сегодня ве-
чером в жертву к восторгу коленопреклоненной толпы?
Или плененная принцесса, которую похитили, дабы си-
лой принудить к противоестественному союзу? Или изба-
лованное дитя, которое угнетающе душной летней ночью
снисходительный отец решил с ветерком прокатить в
открытой повозке, чтобы разогнать скуку?
Но тут на пустынной площади, откуда ни возьмись,
появляется мужчина, словно он вышел прямо из живопис-
ных руин королевского театра. И в тот же миг исчезает
ночной зной воображаемого востока, золоченый храм
жертвоприношения, восторженная толпа, стремитель-
ная колесница мифического Эроса... И без того рослый
Икс, а это наверняка он, кажется еще выше благодаря
длинному облегающему пальто очень темного цвета, чьи
полы из тяжелой материи с глубокими складками (под
хлястиком, подчеркивающим талию) разлетаются при
ходьбе, открывая до самых отворотов его мелькающие
лакированные сапоги для верховой езды. Поначалу он
шагает в сторону моего наблюдательного пункта, где за-
сел я, отстранившись от окна так, чтобы оставаться в

23
тени; затем на полпути он оборачивается и хладнокровно
осматривается, ни на чем не задерживая взгляда; после
этого он поворачивает направо и решительным шагом
направляется к постаменту, который снова пуст и, кажет-
ся, застыл в ожидании.
Он почти доходит до постамента, когда раздается
выстрел. Стрелявшего не видно. Он может скрываться в
засаде за обломком стены или в оконном проеме. Икс хва-
тается правой рукой в кожаной перчатке за грудь и, не-
много запаздывая, словно при замедленной съемке, оседа-
ет на колени... Второй выстрел со звонким треском
разрывает тишину, ему вторит эхо. Отзвуки разлетаются
повсюду, мешая угадать местоположение стрелка и точно
определить вид оружия, из которого был произведен вы-
стрел. Раненый еще находит в себе силы, чтобы медленно
повернуться и посмотреть в мою сторону, прежде чем
окончательно рухнуть под грохот третьего выстрела.
Раскинув руки, Икс распростерся в пыли, навзничь, и
больше не шевелится. Тут на краю площади появляются
двое мужчин. Эти двое, одетые в комбинезоны из грубой
ткани, какие носят дорожные рабочие, и меховые шапки
наподобие польских киверов, безо всяких предосторожно-
стей бегут к убитому. Они появились на таком расстоянии
от него, что застрелить его сами никак не могли. Может
быть, они сообщники? В двух шагах от тела они разом оста-
навливаются, на мгновение застывают и смотрят на окаме-
невшее лицо, которое кажется совсем бледным в свете
луны. Затем тот, что повыше ростом, уважительно стягива-
ет с головы шапку и склоняется в почтительной позе. Дру-
гой, не обнажая головы, осеняет себя крестным знамень-
ем, с силой впечатывая пальцы в грудь и плечи. Через три
минуты они пересекают площадь в обратном направлении,
торопливо шагая друг за другом. Кажется, за все это время
они не проронили ни слова.

24
Больше ничего не происходит. Немного обождав,
хотя точно не помню, как долго это продолжалось (я не
догадался посмотреть на часы, циферблат которых, впро-
чем, уже не светился), я решаю без особой спешки спус-
титься, для надежности заперев за собой маленькую дверь
с инициалами <^.К.». Мне приходится держаться руками
за лестничные перила, поскольку керосиновые лампы
убрали или погасили (но кто?), и мне трудно продвигать-
ся в кромешной тьме, тем более что я плохо здесь ориен-
тируюсь.
Зато на улице становится все светлее. Я осторожно
приближаюсь к телу, не подающему признаков жизни, и
склоняюсь над ним. Не дышит. Лицо такое же, как у брон-
зового старца, но что с того, если я сам его придумал. Я
наклоняюсь ниже, расстегиваю верхние пуговицы пальто
с воротником, отороченным мехом выдры (эту деталь я
издали не разглядел), чтобы добраться до сердца. Во внут-
реннем кармане пиджака я нащупываю что-то твердое и,
действительно, достаю оттуда тонкий бумажник из твер-
дой кожи, в углу которого, как ни странно, зияет пулевое
отверстие. Я прикладываю руку к груди под кашемиро-
вым свитером, но сердце не бьется, как и артерии на гор-
ле под нижней челюстью. Я снова распрямляюсь, чтобы
без промедления вернуться в дом под номером пятьдесят
семь по Егерштрассе.
Добравшись в темноте без особого труда до малень-
кой двери на втором этаже, я замечаю, доставая ключ, что
безотчетно все еще сжимаю в руке кожаный бумажник.
Пока я пытаюсь попасть ключом в замочную скважину,
меня настораживает подозрительный скрип за спиной; и
обернувшись, я вижу отвесную полосу света, которая по-
степенно ширится: кто-то с явным недоверием открывает
дверь квартиры напротив. Через несколько мгновений
появляется старая женщина, держа перед собой свечу,

25
пламя которой освещает сверху донизу образовавшийся
проем, и смотрит на меня, кажется, с бесконечным стра-
хом, если не с ужасом. Внезапно она с такой силой захло-
пывает свою дверь, что при ударе о засов она издает гро-
хот, подобный взрыву. Я же спешу укрыться в своем
ненадежном, «реквизированном» Пьером Гариным при-
станище, которое едва освещают слабые лунные лучи,
пробивающиеся из передней комнаты.
Я прохожу в заднюю комнату и снова зажигаю три
свечи, от которых остались лишь огарки длиной в санти-
метр или того меньше. При слабом свете свечей я произ-
вожу осмотр своих трофеев. В пробитом насквозь бумаж-
нике обнаруживается только немецкое удостоверение
личности с разодранной в клочья фотографией, в кото-
рую угодила пуля. В остальном оно сохранилось настоль-
ко хорошо, что я даже могу разобрать имя: Дани фон
Брюке, родился 7 сентября 1881 года в Заснице (о. Рю-
ген); а еще адрес: Берлин, Кройцберг, Фельдмессерштрас-
се, 2. В принципе, этот квартал, к которому прилегает
Фридрихштрассе, находится неподалеку, но уже по ту сто-
рону границы, во французской оккупационной зоне (За).
Тщательно осматривая бумажник, я начинаю сомне-
ваться в том, что это большое круглое отверстие с обтре-
павшимися краями могла проделать пуля, выпущенная с
незначительного расстояния из пистолета или даже вин-
товки. Что касается довольно ярких красных пятен на
одной стороне бумажника, то они напоминают скорее
следы свежей краски, чем крови. Я кладу все это в выд-
вижной ящик стола и достаю оттуда пистолет. Я отделяю
магазин, в котором недостает четырех патронов, один из
них уже загнан в ствол. Значит, кто-то мог трижды выст-
релить из этой штуковины, которая славится своей точ-
ностью и изготавливается на мануфактуре в Сен-Этьене.
Я возвращаюсь в другую комнату к окну без рам.

26
Тут же я замечаю, что перед призрачным памятником
уже нет тела. Может быть, за ним приходили статисты
(заговорщики из той банды или запоздалые спасатели)?
Или этот хитрец фон Брюке с исключительным совер-
шенством притворился мертвым, а затем, выждав поло-
женный срок, невредимый или задетый одной пулей, но
не слишком сильно, вновь встал на ноги? Веки у него, на-
сколько я помню, были не совсем сомкнуты, особенно на
левом глазу. Быть может, не только его бессмертная душа,
но и он сам глядел на меня через эту хитроумную, обман-
чивую, предательскую щель?
Меня вдруг пробирает озноб. Впрочем, скорее всего,
хоть я и не расстегиваю свою шубу, даже когда пишу, мер-
зну я уже несколько часов, но до этого был так увлечен
своим заданием, что ничего не чувствовал... В чем же со-
стоит теперь мое задание? С самого утра я ничего не ел, а
мой комфортабельный Frühstück* остался далеко в про-
шлом. Хотя я почти не испытываю голода, должно быть,
именно из-за него меня одолевает это чувство опустошен-
ности. Со времени той долгой остановки в Галле в голове
у меня словно стоял туман, как бывает при сильной про-
студе, ни единого признака которой я у себя, впрочем,
пока не заметил. Как одурманенный, я тщетно пытался,
вопреки непредвиденным превратностям, действовать
расчетливо и последовательно, но думал совсем о другом,
одновременно сознавая, что мне нужно срочно принять
разумное решение, и сдаваясь под натиском агрессивных
призраков, воспоминаний, иррациональных предчув-
ствий.
Вымышленный памятник за это время (за какое вре-
мя?) снова водворился на своем постаменте. Возница «на-
циональной колесницы», не осадив лошадей, повернулся

* Завтрак, (нем.)

27
к юной босой пленнице, которая в иллюзорной попытке
дать ему отпор воздевает перед глазами ладонь с растопы-
ренными пальцами. А один из лучников, тот, что стоит на
полшага впереди, целит теперь стрелой прямо в грудь
тирана, который анфас чем-то похож на фон Брюке, как
я уже говорил; но больше всего он напоминает мне кого-
то другого, вызывая позабытое, затушеванное временем,
более давнее и личное воспоминание - образ какого-то
немолодого мужчины (впрочем, не такого пожилого, как
тот, кого убили этим вечером), человека мне близкого,
которого я не то чтобы очень хорошо знал или много раз
видел, но, надо полагать, наделял в своем воображении
высокими достоинствами, - такого, как горько оплакива-
емый граф Анри, мой крестный, кому я так или иначе
обязан своим именем.
Несмотря на усталость, я хотел было опять засесть за
свой отчет, но все три свечи погасли, а один фитиль уже
утонул в расплавленном воске (ЗЬ). Я тщательно обследо-
вал свое убежище или место заточения и с удивлением
обнаружил, что ванная находится, можно сказать, в ис-
правном состоянии. Не знаю, пригодна ли вода в умы-
вальнике для питья. Хотя вкус у нее странноватый, я пью
ее большими глотками прямо из крана. Тут же в высоком
встроенном шкафу лежит какой-то хлам, оставленный
здесь маляром, в том числе широкие, аккуратно сложен-
ные в стопку и сравнительно чистые куски брезента,
предназначенные для того, чтобы прикрывать паркет. Я
сооружаю из них подобие толстого матраца на полу зад-
ней комнаты рядом с вместительным шкафом, который,
правда, крепко-накрепко заперт. Что там запрятано? В
сумке у меня есть пижама и, конечно, дорожный несессер,
но я слишком устал, чтобы этим заниматься. Да и холод,
пробирающий меня до костей, гонит прочь всякое жела-
ние ими воспользоваться. Не снимая с себя ни одного из

28
своих грузных одеяний, я опускаюсь на свое импровизи-
рованное ложе и сразу же проваливаюсь в глубокий сон
без сновидений.

Примечания За, ЗЬ: по поводу этого подробного от-


чета необходимо сделать два замечания. В отличие от пута-
ницы с датами последнего пребывания Кафки в Берлине,
неточность в указании марки пистолета - упомянутую в
примечании 2 - едва ли можно счесть следствием случай-
ной ошибки. Наш рассказчик, каким бы ненадежным во
многих отношениях он не был, никак не мог допустить
столь грубую ошибку при определении калибра пистолета,
который он держит в руках. По всей видимости, он наме-
ренно солгал: на самом деле в выдвижной ящик стола нами
была положена, а следующей ночью оттуда же взята модель
калибра 9 мм, изготовленная по лицензии «Беретты». За-
чем так называемый Анри Робен старается занизить убой-
ную силу и калибр пистолета, догадаться нетрудно, но куда
сложнее понять, как он может упускать из вида то обстоя-
тельство, что Пьер Гарин, разумеется, прекрасно знает, что
лежит в ящике. Третья ошибка - это указание на то, что
Кройцберг находится в Западном Берлине. Почему А.Р.
делает вид, будто он уверен в том, что этот квартал распо-
лагается во французской оккупационной зоне? Какую выго-
ду он надеется извлечь из столь абсурдной подтасовки?

29
ПЕРВЫЙ ЛЕНЬ
Так называемый Анри Робен проснулся очень рано.
Далеко не сразу он понял, где он, как давно он сюда попал
и что он здесь делает. Спал он неважно, прямо в одежде,
на своем горе-матраце, в этой комнате с буржуазными
излишествами (но уже без кровати и насквозь промерз-
шей), которую Кьеркегор называл «задней», когда он
дважды здесь останавливался: будучи в бегах зимой 1841
года, после того, как он бросил Регину Ольсен, и еще раз
в надежде на берлинское «повторение» весной 1843 года.
Словно парализованному из-за необычной ломоты в сус-
тавах, Анри Робену приходится делать над собой усилие,
чтобы подняться. Поднявшись, он расстегивает свою за-
дубевшую, помятую шубу и, не снимая ее, отряхивается.
Он подходит к окну (к тому, что выходит на Егерштрассе,
а не на Жандарменмаркт) и умудряется раздвинуть изод-
ранные портьеры, не разорвав их окончательно. Видно,
еще только начинает светать, а в это время года в Берли-
не это указывает на то, что сейчас начало восьмого. Но
этим утром серое небо нависает так низко, что ничего
нельзя сказать наверняка: с таким же успехом сейчас мо-
жет быть гораздо позже. Взглянув на часы, которые он не
снимал с запястья всю ночь, А.Р. убеждается в том, что
они стоят... В этом нет ничего удивительного, ведь нака-
нуне вечером он позабыл их завести.
Повернувшись к столу, который сейчас освещен чуть
лучше, он тут же замечает, что, пока он спал, в его жили-
ще провели обыск: ящик стола целиком выдвинут и пуст.
Ни прибора ночного видения, ни прецизионного писто-
лета, ни удостоверения личности, ни бумажника из твер-
дой кожи с окровавленным отверстием - ничего этого
там нет. Даже лист бумаги, исписанный с обеих сторон
крошечными буквами, - и тот пропал со стола. Вместо

зо
него лежит точно такой же белый лист обычного актово-
го формата, поперек которого размашистым почерком с
наклоном нацарапаны две наскоро составленные фразы:
«Что было, то было. Но в этих обстоятельствах тебе луч-
ше исчезнуть, хотя бы на какое-то время». Подпись разоб-
рать нетрудно - «Sterne» (с «е» на конце) - одно из кодо-
вых имен Пьера Гарина.
Как он сюда проник? А.Р. помнит, что после встречи
с напуганной (и вместе с тем внушающей страх) старухой,
заставившей его порядком понервничать, он открыл
дверь и положил ключ в ящик стола. Но коль скоро отту-
да все вынули, надо полагать, что и ключа там уже нет.
Весь в смятении, опасаясь (вопреки здравому смыслу),
что его могли запереть, он подходит к маленькой двери,
нареченной «J.K.». Она не просто не заперта, ее даже как
следует не прикрыли: лишь слегка притворили, оставив
между дверным полотном и косяком зазор в пару милли-
метров шириной, так что засовы не заскочили в паз. И
ключ уже не вставлен в замок. Остается лишь предполо-
жить, что у Пьера Гарина есть дубликат, которым он и
воспользовался, чтобы проникнуть в квартиру; а уходя,
он забрал оба ключа. Но зачем?
Тут А.Р. замечает, что вероломная боль, которая зата-
илась у него в голове сразу после пробуждения, мало-по-
малу усиливается и только мешает ему все хорошенько
обдумать и взвесить. И то сказать, он чувствует себя даже
более одурманенным, чем вчера вечером, словно к воде,
которую он выпил из крана, был подмешан какой-то нар-
котик. Если это было снотворное, то он запросто мог про-
спать и больше суток, но здесь ему это никак не прове-
рить. Конечно, отравить воду в ванной, не так-то просто;
для этого понадобилась бы отдельная линия водопрово-
да, соединенная с особым резервуаром, изолированным
от общей системы водоснабжения (впрочем, этим вполне

31
можно было бы объяснить слабый напор воды, на кото-
рый он обратил внимание). Но если поразмыслить, еще
более невероятным кажется то, что в этом частично раз-
рушенном здании, в квартале, в котором хозяйничают
бродяги и крысы (да еще убийцы), решили восстановить
муниципальное водоснабжение.
По крайней мере, если он заснул под действием како-
го-то препарата, то можно объяснить, почему ночной
взломщик, каким бы странным и почти неправдоподоб-
ным не казалось это обстоятельство, не разбудил спяще-
го. Сам спящий в надежде вернуть в рабочее состояние
свой затуманенный, вялый мозг, мягкий как вата в отли-
чие от одеревенелых конечностей, отправляется в ван-
ную, чтобы ополоснуть лицо холодной водой. Увы, сколь-
ко не крути ручки крана, этим утром из него не выдавить
ни капли. Мало того, трубы выглядят так, словно они уже
давно пересохли.
Ашер, как его называют сослуживцы в главном управ-
лении, - они выговаривают это имя с ударением на вто-
рой слог наподобие названия небольшой комунны в де-
партаменте Сены и Уазы, где размещается засекреченный
информационный отдел, к которому он прикомандиро-
ван, - этот Ашер (на немецком это означало бы «человек
цвета золы») поднимает голову и глядит на треснувшее
зеркало над умывальником. Он почти не узнает себя: чер-
ты его лица поблекли, волосы взъерошены, а накладные
усы пришли в негодность; правый край наполовину откле-
ился и слегка отвисает. Вместо того чтобы приклеить усы
как следует, он решает вообще их отлепить. В конце кон-
цов, от них больше смеха, чем пользы. Затем он еще раз
осматривает себя, дивясь этому лицу без имени и харак-
терных черт, несмотря на асимметрию, которая теперь
еще больше бросается в глаза. Сделав несколько робких,
беспомощных шагов, он вспоминает, что не проверил

32
содержимое своей дорожной сумки; одну за одной, он
выкладывает все вещи на стол в негостеприимной комна-
те, которая служила для него спальней. Кажется, ничего
не пропало, да и вещи разложены так аккуратно, что тут
явно чувствуется его рука.
Двойное дно, судя по всему, не вскрывали, едва замет-
ные метки целы, а в самом тайнике по-прежнему лежат
два других его паспорта. Он бесцельно листает их. Один -
на имя Франка Матье, другой - Бориса Валлона. В обоих
лицо на фотографии без накладных или настоящих усов.
Так называемый Валлон на фотографии, возможно, боль-
ше похож на того, кто после удаления накладных усов от-
разился в зеркале. Так что Ашер запихивает этот новый
документ, в котором тоже стоят все печати, необходимые
для въезда, во внутренний карман своего пиджака, выни-
мает оттуда паспорт на имя Анри Робена и кладет его ря-
дом с паспортом Фрэнка Мэтью под двойное дно сумки.
После этого он снова раскладывает все вещи по своим
местам и на всякий случай добавляет к ним лежащую на
столе записку Пьера Гарина. «Что было, то было... тебе
лучше исчезнуть...»
Заодно Ашер достает из своего несессера расческу и,
не возвращаясь лишний раз к зеркалу, проводит ею по
волосам, стараясь, впрочем, не слишком сильно их при-
глаживать, чтобы не потерять сходство с фотографией
Бориса Валлона. Окинув все взглядом, словно боясь здесь
что-то позабыть, он выходит из квартиры, вернув неболь-
шую входную дверь в такое же положение, в каком ее ос-
тавил Пьер Гарин, - с зазором шириной около пяти мил-
лиметров между косяком и полотном двери.
В ту же минуту до него доносится шум из соседней
квартиры, и он прикидывает, не спросить ли у старухи,
как тут обстоит дело с водопроводом. Чего ему бояться?
Тем не менее, когда он стучит по деревянной филенке, на

зз
него изнутри обрушивается поток проклятий на немец-
ком с гортанным выговором, мало напоминающим бер-
линский, хотя ему все же удается разобрать слово
«Mörder»*, которое она выкрикивает постоянно, с каждым
разом все громче. Ашер хватает свою сумку за кожаную
ручку и начинает, торопливо, но осторожно преодолевая
ступень за ступенью, спускаться по неосвещенной лестни-
це, держась за перила, как прошлой ночью.
Возможно, из-за тяжелой сумки, которую он теперь
несет, перекинув ремень через левое плечо, Фридрихшт-
рассе кажется ему длиннее, чем он предполагал. И в не-
многих сохранившихся, хоть изрешеченных и не раз на
скорую руку отремонтированных зданиях, которые взды-
маются над руинами, разумеется, нет ни кафе, ни харчев-
ни, где он мог бы немного подкрепиться, пусть даже ста-
каном воды. К тому же, здесь, как ни высматривай, не
сыскать даже самой крохотной лавки, - повсюду одни
металлические жалюзи, которые, вполне возможно, не
поднимают уже много лет. И на всей улице не увидишь ни
одного прохожего, нет их и на прилегающих улицах, та-
ких же разрушенных и вымерших, которые она пересека-
ет под прямым углом. Правда, некоторые из сохранив-
шихся корпусов кое-как залатанных зданий, несомненно,
обитаемы, поскольку отсюда можно разглядеть неподвиж-
ных людей, которые наблюдают из своих окон сквозь бо-
лее или менее целые грязные стекла за странным одино-
ким путником, чья худощавая фигура мелькает между
полуобвалившимися стенами и грудами щебня, пока он
шагает посередине пустой проезжей части, держа на пле-
че сильно раздувшийся, туго набитую сумку из черной ла-
кированной кожи, ударяющую ему по бедру, и сгибаясь
под ее тяжестью.

* Убийца, (нем.)

34
Наконец, Ашер подходит к контрольно-пропускному
пункту, в десяти метрах от раздвинутого заграждения из
колючей проволоки, установленного вдоль демаркацион-
ной линии. Он предъявляет паспорт на имя Бориса Вал-
лона; немецкий постовой, который вышел ему навстречу,
когда он приблизился, внимательно разглядывает фото-
графию, затем визу Демократической Республики и, нако-
нец, Федеративной Республики. Военный в форме, прида-
ющей ему явное сходство с оккупантом времен последней
войны, тоном инквизитора замечает, что сами документы
в порядке, но недостает одной важной детали: отметки о
въезде на территорию ГДР. Путник, в свой черед, разгля-
дывает злосчастную страницу с таким видом, будто наде-
ется отыскать печать, которая, конечно, не может чудом
на ней проступить, сообщает, что он пересек границу в
положенном месте на железнодорожном перегоне между
Бад-Херсфельдом и Айзенахом (отчасти это верно), и под
конец объявляет, что наверняка какой-то тюрингский
солдат в спешке или по невежеству не поставил нужную
печать - то ли позабыл, то ли у него кончились чернила...
«Kein Eintritt, kein Austritt!»* - выносит лаконичный вер-
дикт постовой, решительно и категорично. Борис Валлон
принимается обшаривать внутренние карманы, словно
ищет еще один документ. Солдат подходит к нему побли-
же, выказывая тем самым некоторое участие, и это прида-
ет Валлону смелости. Он достает из-за пазухи бумажник и
раскрывает. Тот сразу замечает банкноты западногер-
манских марок. Алчная, хитрая улыбка озаряет его лицо,
выражение которого до этого было не слишком любез-
ным. «Zweihundert»**, - скромно изрекает он. Двести не-
мецких марок - дороговато за несколько более или менее

* Кто не въезжал, выехать не может, (нем.)


** Двести, (нем.)

35
разборчивых цифр и букв, которые, к тому же, стоят в пас-
порте на имя Анри Робена, запрятанном под двойным
дном в дорожной сумке. Однако сейчас ничего другого не
остается. Так что, уличенный в провинности путник во
второй раз протягивает строгому постовому свой паспорт,
демонстративно вложив туда пухлую стопку банкнот на
требуемую сумму. Солдат тут же скрывается в покосившем-
ся сборном щитовом домике, установленном между разва-
линами и приспособленном под караульную будку.
Проходит довольно много времени, прежде чем он
появляется снова и вручает обеспокоенному путнику его
Reisepass*, отдает честь как будто на социалистический
манер, но жестом, еще немного напоминающим «немец-
кое приветствие», и говорит: «Alles in Ordnung»**. Валлон
бросает взгляд на страницу с отвергнутой визой и видит,
что теперь на ней стоят отметки о въезде и выезде, обе
датированы одним числом с разницей всего в две минуты
и в обеих указан один пропускной пункт. Он тоже отдает
честь, слегка вытягивая руку, и энергично произносит:
«Danke», стараясь сохранять серьезность.
По другую сторону заграждения из колючей проволо-
ки все проходит гладко. На посту его встречает молодой,
жизнерадостный «джи-ай», остриженный ежиком, в ин-
теллигентских очках, который почти без акцента гово-
рит по-французски; быстро проверив паспорт, он задает
путнику лишь один вопрос: не приходится ли тот род-
ственником Анри Валлону, историку, «творцу конститу-
ции». «Это мой дед», - спокойно отвечает Ашер с отчет-
ливыми нотками печали в голосе. Выходит, вопреки его
предположениям, он находится в американской зоне; не-
сомненно, он перепутал два городских аэропорта - Тегель

* Заграничный паспорт (нем.)


** Все в порядке, (нем.)

36
и Темпельгоф. В действительности, французский сектор
Берлина должен располагаться гораздо дальше на север.
Отсюда Фридрихштрассе ведет в том же направле-
нии, к Мерингплац и Ландверканалу, но все вокруг мгно-
венно преображается, словно он попал в другой мир.
Хотя и здесь еще повсюду руины, они уже не тянутся
сплошными рядами. С одной стороны, эту часть города
бомбили, пожалуй, не так планомерно, как центр, и защи-
щали не так ожесточенно, как твердыню режима, где би-
лись насмерть за каждый камень. С другой стороны, тут
убрали почти все обломки, оставшиеся после катастро-
фы, многие здания уже отремонтированы, а на месте
кварталов, которые сравняли с землей, видимо, ведутся
восстановительные работы. Да и у самого Лже-Валлона
вдруг появляется ощущение легкости и свободы, как на
отдыхе. Люди вокруг него заняты мирным трудом или
спешат по каким-то нормальным будничным делам. По
правой стороне очищенной от щебня улицы медленно
проезжают автомобили, хоть в основном и военные.
Добравшись до круглой площади, которая, как бы
неожиданно это ни звучало в этой зоне, носит имя Фран-
ца Меринга, основавшего на пару с Карлом Либкнехтом и
Розой Люксембург «Союз Спартака», Борис Валлон сразу
замечает большую, скромную пивную, где он, наконец,
может выпить чашку жидкого кофе на американский ма-
нер и спросить дорогу. Найти дом по адресу, который он
называет, совсем несложно: ему нужно идти вдоль Ланд-
верканала влево, в сторону Кройцберга, через который
пролегает этот судоходный канал. Фельдмессерштрассе
тоже отклоняется под прямым углом влево и тянется
вдоль бокового рукава этого самого так называемого Лан-
дверканала, отделенная от него коротким, некогда откид-
ным металлическим мостом, которым уже давно не
пользуются. По существу, эта улица представляет собой

37
две довольно узкие, но пригодные для проезда автомоби-
лей набережные по обеим сторонам глухой заводи, кото-
рой придают печальное, меланхолическое очарование
остовы брошенных здесь старых деревянных барж. Не-
ровная мостовая набережных, на которых нет тротуаров,
только усиливает это апокалиптическое ощущение.
По обеим сторонам выстроились в ряд приземистые,
почти загородные дома, по большей части двухэтажные и
только изредка с тремя этажами. По всей видимости, они
были построены в конце прошлого или в начале нынеш-
него века и почти не пострадали во время войны. Прямо
на углу, который образуют Ландверканал и его неисполь-
зуемый боковой рукав, стоит небольшая частная вилла, в
архитектурном отношении ничем не примечательная, но
производящая впечатление достатка и даже некоторого
старомодного шика. Прочная ограда из кованого железа,
обнесенная изнутри плотной живой изгородью из под-
стриженных бересклетов высотой в человеческий рост,
закрывает вид на первый этаж и на палисад, который уз-
кой полосой окружает дом. Отсюда можно разглядеть
только второй этаж с лепным орнаментом вокруг окон,
венец карниза в коринфском духе, венчающий фасад, и
крытую шифером вальмовую крышу, гребень которой ук-
рашен зубчатым коньком из листов цинковой жести, со-
единяющих два ската.
Вопреки ожиданиям, выход за ограду обращен не к
Ландверканалу, а на тихую Фельдмессерштрассе, на кото-
рой этот нарядный дом значится под номером 2, судя по
синей, слегка облупившейся с одного края эмалевой таб-
личке на довольно помпезных, но хорошо сочетающихся
с оградой воротах. На новенькой лакированной деревян-
ной вывеске с элегантными нарисованными от руки за-
витками, копирующими кованые узоры в стиле модерн,
готическим шрифтом написано название фирмы «Die

38
Sirenen der Ostsee» («Сирены Балтийского моря»), из кото-
рой явствует, что в этом буржуазном доме теперь размес-
тилась непритязательная лавка, а снизу куда более скром-
ным латинским шрифтом добавлено уточнение: «Puppen
und Gliedermädchen. Anhaufund Verkauf» («Куклы и манекены
на шарнирах. Скупка и продажа»). Валлон никак не
возьмет в толк, что может быть общего между этой лав-
кой, названию которой придает подозрительную много-
значительность немецкое слово Mädchen, и чопорным
прусским офицером, официально зарегистрированным
по этому адресу и, скорее всего, убитым этой ночью в со-
ветском секторе... или все же не убитым.
Поскольку путник, утомленный вчерашними мытар-
ствами, коматозным сном и затянувшимся постом, чув-
ствует себя далеко не лучшим образом, он шагает дальше
по неудобной ухабистой мостовой, на которой в больших
выбоинах среди бесчисленных бугорков и горбов рдеют
лужицы рыжеватой воды, оставшейся здесь после недав-
него дождя, окрашенной как будто в цвет ржавчины из
давно канувшего, позабытого, но неотступного воспоми-
нания. И действительно, метров через сто оно снова на-
стигает его, когда вымерший канал упирается в тупик.
Бледный луч солнца внезапно озаряет приземистые дома
на противоположном берегу, чьи обветшавшие фасады
отражаются в зеленоватой стоячей воде; у набережной
стоит на приколе накренившийся старый парусник,
сквозь истлевшее днище которого кое-где проглядывает
его остов: шпангоут, флоры и футоксы. На этот раз прон-
зительное ощущение дежа-вю долго не пропадает, хотя
тусклый зимний свет быстро приобретает прежний се-
рый оттенок.
В отличие от нескольких уже упомянутых совершенно
плоских барж, которые, пока они были на плаву, еще уда-
лось бы кое-как протиснуть под металлическим мостом, не

39
откидывая его настил, этот заблудший рыбацкий ко-
рабль, чья большая мачта сохранилась (хоть и согнулась
под углом почти 45 градусов), мог встать здесь на прикол
только в те времена, когда пропускная система в начале
бокового канала еще не пришла в негодность. Валлон как
будто припоминает, что истлевший корабль, неожиданно
всплывший из глубин его памяти, уже был живописной
развалиной, когда он впервые увидел его на этом же мес-
те в таких же призрачных декорациях; странно, конечно,
ведь сейчас он ясно осознает, что это детское воспомина-
ние: маленькому Анри, как его называли тогда в честь зна-
менитого крестного, было лет пять или шесть, и он дер-
жался за руку своей матери, пока она искала какую-то
родственницу, несомненно, близкую, которая куда-то зап-
ропастилась после семейной ссоры. Неужели за сорок лет
ничего не изменилось? Что касается ухабистой мостовой,
воды цвета морской волны, отделки домов, то это еще
можно допустить, но мыслимо ли, чтобы сохранилась
прогнившая древесина рыбацкой лодки. Как будто время
однажды завершило свою разрушительную работу и с тех
пор каким-то чудом утратило силу.
Часть набережной, расположенная перпендикулярно
каналу, замыкающая его и дающая возможность автомоби-
лям и пешеходам переправляться с одного берега на дру-
гой, тянется вдоль обветшалой железной ограды, за кото-
рой виднеются лишь деревья, рослые липы без видимых
увечий и повреждений, уцелевшие, как и близлежащие
постройки, во время бомбардировок, и они все такие же,
думает путник, какими были когда-то давно. Здесь и закан-
чивается Фельдмессерштрассе, упираясь в тупик. Впро-
чем, об этом его предупреждала весьма любезная офици-
антка в пивной «Спартак» (теперь прославленный
фракийский бунтарь уступил свое имя берлинской марке
пива). За этими старыми деревьями - добавила она, - под

40
сенью которых буйно разрослись кусты ежевики и сорная
трава, начинается русская зона оккупации, чья граница
проходит по северной окраине Кройцберга.
От неотступных видений, по фрагментам воссоздаю-
щих давно позабытое прошлое, путника отвлекают непри-
вычные для города звуки: трижды кричит петух, звонко и
мелодично, хотя на этот раз от слушателя его отделяет рас-
стояние не во времени, а в пространстве. Не заглушаемый
никаким шумом, его крик слышен так хорошо, что по нему
можно судить о той необыкновенной тишине, в которой
он раздается и разносится протяжным эхо. Только сейчас
Валлон замечает, что с тех пор, как он свернул на эту захо-
лустную улицу, вдали от городской суеты, он не видел ни
одной живой души и не слышал ничего, кроме шарканья
собственных ботинок по неровной мостовой. Самое подхо-
дящее место для передышки, в которой он так нуждается.
Обернувшись, он почти без удивления видит, что в после-
днем на этой четной стороне доме под номером 10 распо-
лагается вполне приличная гостиница с меблированными
комнатами. Этот постоялый двор, несомненно, принадле-
жит той же эпохе, что и вся улица. Тем не менее, на широ-
кой, прямоугольной вывеске из новенького блестящего
листа железа, покрытого красноватой охрой, золотисты-
ми буквами выведено явно современное и приличествую-
щее обстоятельствам название: «Die Verbündeten»*. В полу-
подвале устроено даже какое-то бистро, и, увидев, что у
него французское название - «Café de Alliés»**, Валлон еще
решительнее толкает дверь, ведущую в тихую гавань, кото-
рую послала ему судьба.
Внутри темно и тихо, даже тише, чем было на безлюд-
ной набережной, если такое вообще возможно. Немного

* Союзники, (нем.)
** Кафе «Союзники», (фр.)

41
пообвыкнув, путник начинает различать в глубине этой
берлоги нечто, напоминающее живого человека: высо-
кий, толстый мужчина с угрюмым лицом, словно застыв-
ший в ожидании, как паук в центре своей паутины, стоит
за старомодной резной деревянной стойкой, упираясь в
нее обеими руками и слегка наклонившись вперед. Сей
фактотум, исполняющий обязанности бармена и заодно
принимающий постояльцев, встречает его молчанием;
однако надпись на дощечке, выставленной на самое вид-
ное место, прямо перед ним, ясно дает понять: «Здесь го-
ворят по-французски». Неуверенным тоном, как будто
через силу, путник произносит:
- Добрый день, месье, у вас есть свободные номера?
Тот, не шелохнувшись, долго разглядывает непроше-
ного гостя, а потом по-французски, хотя и с заметным
баварским акцентом, почти угрожающим тоном спраши-
вает:
- Сколько?
- Вы хотите спросить - сколько я готов заплатить?
- Нет. Сколько номеров?
- Ах, вот оно что. Само собой разумеется, один.
- Само собой это не разумеется - вы спросили про
свободные номера.
Наверное, от смертельной усталости, которая навали-
лась на него разом, путнику чудится, что они, словно эхо,
повторяют заранее составленный и уже когда-то (но где,
когда и кем?) произнесенный диалог, как будто он стоит на
сцене театра и разыгрывает пьесу, написанную кем-то дру-
гим. К тому же такая язвительность в начале переговоров
не предвещает ничего хорошего, поэтому он уже собирает-
ся ретироваться, когда второй мужчина, столь же грузный
и тучный, как и первый, появляется из подсобного поме-
щения, еще погруженного в непроглядный мрак. Прибли-
жаясь к своему напарнику, новоприбывший замечает, что

42
потенциальный постоялец попал в затруднительное поло-
жение, и его физиономия, столь же круглая и гладкая, все
шире растягивается в приветливой улыбке. На французс-
ком, с менее заметным немецким акцентом он восклицает:
- Добрый день, месье Валь! Значит, снова к нам?
Сейчас, когда они стоят бок о бок за стойкой бара,
возвышаясь над Валлоном (который, того и гляди, совсем
растеряется), словно он находится на ступень ниже, они
кажутся близнецами, так похожи их черты, несмотря на
столь разные выражения на лицах. Сбитый с толку раз-
двоением портье и тем необъяснимым обстоятельством,
что его здесь знают, о чем свидетельствуют слова более
обходительной половины его собеседника, путник пона-
чалу воображает сущую нелепицу: будто бы раньше он
бывал в этом кафе с матерью, и тот, другой, помнит об
этом... Он начинает что-то невнятно лепетать. Но радуш-
ный содержатель гостиницы тотчас продолжает:
- Простите моего брата, месье Валь. Франца тут не
было с начала недели, а вы пробыли у нас совсем недолго.
Но номер с ванной еще свободен... Вам не нужно заново
заполнять бланк для регистрации, ведь по большому сче-
ту получается, что вы и не выселялись.
Заметив, что путник озадаченно молчит и забывает
взять протянутый ему ключ, содержатель гостиницы пе-
рестает улыбаться, обеспокоенный его состоянием; уко-
ризненным тоном семейного врача он говорит:
- Видно, вы совсем выбились из сил, мой бедный ме-
сье Валь: сегодня вернулись домой поздно ночью и рано
утром снова куда-то ушли, даже не позавтракали... Но мы
это быстро исправим: ужин уже готов. Франц отнесет на-
верх ваш багаж. А Мария сейчас же накроет на стол.
Недолго думая, Борис Валлон, которого называют
Валем, просто со всем согласился (4). К счастью, Мария
не говорила и не понимала ни слова по-французски. Что

43
же касается его самого, то он и раньше был не в ладах с
родным языком, а теперь и вовсе забыл немецкий. Юная
девушка задала ему вопрос по поводу меню, на который
требовалось как-то ответить, поэтому пришлось позвать на
помощь «герра Йозефа». Тот, по-прежнему излучая любез-
ность, все уладил, да так быстро, что Валлон даже не успел
понять, о чем идет речь. Так что, когда он с равнодушием
сомнамбулы поглощал пищу, он даже не знал, что лежит у
него на тарелке. Хозяин гостиницы, чья любезность сме-
нилась полицейской бдительностью (5), задержался у сто-
ла своего единственного постояльца и стоял, беззастенчи-
во и покровительственно поглядывая на него. Прежде чем
удалиться, он заговорщицки прошептал, состроив утриро-
ванную и совершенно неестественную гримасу дружеского
участия: «Вы правильно поступили, месье Валь, что сняли
усы... Они вам не шли... К тому же, сразу было видно, что
они накладные». В ответ путник промолчал.

Примечание 4: Эта неожиданная, хотя и мимолет-


ная замена изъявительного наклонения настоящего време-
ни совершенным видом, равно как и переход от первого
лица к третьему в сцене пробуждения Ашера в квартире
^К., по нашему мнению, нисколько не меняет нашего пред-
ставления о личности рассказчика или хронологии пове-
ствования. Хотя кажется, что временами голос рассказчи-
ка отстраняется от самого персонажа, он ни на мгновение
не перестает фиксировать текущие внутренние пережива-
ния, преломленные одним сознанием, даже если порой
они передаются в искаженном виде. По существу, мы видим
все происходящее глазами одного разноименного субъек-
та, которому нравится скрываться под псевдонимом. В чем
действительно нелегко разобраться, так это в том, к кому
обращен этот рассказ. Никто не поверит в то, что это ра-
порт, предназначенный для Пьера Гарина: столь топорные
подтасовки в описании многих событий и фактов не могут

44
ввести в заблуждение специалиста такого уровня, особенно
если тот сам ведет двойную игру, в чем Ашер мог бы его
заподозрить. Если бы, напротив, сам Ашер без нашего ве-
дома работал на другую организацию, тем более на одну из
вражеских разведок, действующих в Берлине, ему было бы
невыгодно выставлять себя таким идиотом. Если только от
нас не ускользнули какие-то иные обстоятельства его пред-
полагаемого предательства.
Примечание 5: Франц и Иозеф Малеры - действи-
тельно, близнецы и осведомители. Работают они не на нас,
а на американскую разведку, возможно, заодно и на совет-
ские спецслужбы. Друг от друга их почти не отличить, раз-
ве что по акценту, с которым они говорят по-французски,
хотя оба могут с легкостью подделать карикатурный бавар-
ский выговор. Что же касается любезной улыбки одного и
неприветливости другого, то мы не раз убеждались в том,
что они вполне непринужденно и совершенно синхронно
меняются ролями. К счастью, они почти всегда появляют-
ся вместе (как любит говорить Цвинге, который просто
обожает всякие шарады, загадки и каламбуры, Малер, все
равно что беда, один не приходит), во избежание лишних
расспросов. Зато пригожая Мария - один из самых надеж-
ных наших агентов. Она в совершенстве владеет француз-
ским, но тщательно это скрывает для пользы дела. Братья
Малеры, которые, в конце концов, обо всем догадались,
подыгрывают ей и держат язык за зубами в надежде на то,
что рано или поздно тоже смогут извлечь из этого какую-
нибудь выгоду.

З а к о н ч и в трапезу, путник поднялся в т р е т и й н о м е р и


б ы с т р о п р и н я л ванну, но прежде достал из своей т я ж е л о й
сумки пижаму. О д н а к о в т о р о п я х он действовал так нелов-
ко, ч т о заодно п о д ц е п и л и какую-то маленькую вещицу в
бумажной о б е р т к е т е л е с н о г о цвета, к о т о р а я , н а в е р н о е ,
лежала не на своем месте и упала на п а р к е т с р о в н ы м , глу-
хим стуком, у к а з ы в а ю щ и м на то, ч т о о н а была д о в о л ь н о

45
тяжелой. Валь поднял ее с пола, гадая, что бы это могло
быть, и развернул обертку, чтобы рассмотреть саму вещи-
цу: это была крошечная фарфоровая куколка на шарни-
рах, размером не больше десяти сантиметров, совершен-
но голая, точно такая же, как те, с которыми он играл в
детстве. Разумеется, теперь он ничего подобного с собой
в дорогу не брал. Впрочем, этим вечером он уже ничему
не удивлялся. На внутренней белой стороне обертки сто-
ял штамп с названием и адресом кукольной лавки, кото-
рая располагалась неподалеку: «Die Sirenen der Ostsee,
Feldmesserstrasse 2, Berlin-Kreuzberg».
Выбравшись из животворной купели, путник в пижа-
ме присел на край кровати. Тело его немного размякло,
но голова звенела от пустоты. Он едва помнил, где он на-
ходится. В ящике ночного столика, кроме традиционной
Библии, лежала большая потрепанная карта Берлина,
аккуратно сложенная по первоначальным линиям сгиба.
Тут Валь вспомнил, что он так и не нашел свою карту, ког-
да перед уходом из разрушенного дома на Жандармен-
маркт, набравшись терпения, перебрал вещи в дорожной
сумке, чтобы проверить, все ли на месте. Не утруждая
себя дальнейшими размышлениями о счастливом совпа-
дении, благодаря которому он обнаружил эту вещь, он
скользнул под теплое одеяло, обернутое снизу просты-
ней, и тут же заснул.
Во сне (там, где время течет иначе) вновь был разыг-
ран один из самых привязчивых его кошмаров, на этот
раз по всем законам жанра, без внезапного пробуждения:
там малышу Анри было не больше десяти лет. Ему срочно
нужно было в туалет по-маленькому, и он спросил у по-
мощника учителя разрешения выйти из класса. Вот он
плутает по безлюдным рекреациям, по внутренним дво-
рикам с аркадами и бесконечным пустым коридорам, под-
нимается по лестницам, попадает в другие коридоры,

46
тщетно открывает бесчисленные двери. Здесь нет нико-
го, кто мог бы подсказать ему дорогу, и во всей огромной
школе (возможно, это лицей Бюффон?) ему не найти ни
одной уборной. В конце концов, он набредает на свой
класс и сразу видит, что отведенное ему учителем место,
которое он недавно (как давно?) покинул, занимает те-
перь мальчик такого же возраста, наверное, новенький,
поскольку он его не знает. Но приглядевшись к нему, ма-
ленький Анри без особого удивления замечает, что другой
мальчик внешне очень похож на него. Его одноклассни-
ки, один за другим, поворачиваются к двери и с явным
укором смотрят на нарушителя спокойствия, который
застыл на пороге, не зная, куда ему идти: в классе нет ни
одной свободной парты... Один лишь самозванец так и
сидит, склонившись над пюпитром, и старательно пишет
дальше свое сочинение на французском, очень мелким,
тонким и правильным почерком, без помарок (6).

Примечание 6: Под довольно неубедительным


предлогом описания сновидения, переход к которому,
впрочем, стилистически был не слишком хорошо подго-
товлен, Ашер снова обращается к теме своего эфемерного
двойника, разумеется, рассчитывая на то, что в дальней-
шем это пригодится ему при составлении рапорта. Напри-
мер, он может надеяться на то, что так ему удастся выйти
сухим из воды. Относиться к нему с недоверием весь Сек-
ретный агентурный департамент (и тем более, лично меня)
вынуждает то обстоятельство, что, описывая свое детское
воспоминание о поездке в Берлин, предпринятой его мате-
рью, уж конечно, не с туристической целью, наш рассказ-
чик умудряется утаить как раз то, что могло послужить при-
чиной интересующей нас галлюцинации: я имею в виду
личность пропавшего родственника, которого они тогда
искали. Нам трудно вообразить, что дотошный Ашер нис-
колько не кривит душой, когда излагает такой рассказ о

47
своем будто бы обрывочном воспоминании, в котором уди-
вительным образом, словно ластиком, стерто как раз то,
что составляет суть истории. А может быть, перед нами
необычайно наглядный пример забывчивости в духе фрей-
довского эдипова комплекса! Маме, которая пустилась в
это рискованное путешествие, взяв с собой маленького
сына, не было смысла скрывать от него свои намерения,
поскольку все это, очевидным образом, имело прямое от-
ношение к нему самому. Словом, превращение реального
взрослого мужчины, у которого жил маленький мальчик, в
«какую-то родственницу», может объясняться сознатель-
ной, но не предумышленной мистификацией.

Позднее, уже в другом мире, Валь просыпается. Но-


гой он отпихивает белое одеяло, под которым ему слиш-
ком жарко. Усевшись на постели, он, разумеется, первым
делом пытается понять, который теперь час. Во всяком
случае, солнце уже взошло, но стоит на небе довольно
низко, наверное оттого, что на дворе зима. Погода ясная,
даже солнечная для этого времени года. Занавески на
окне с видом на ту часть заброшенного канала, которая
заканчивается тупиком, Валлон не задергивал. Судя по
всему, спал он долго, не урывками и хорошо выспался.
Вставал он только один раз, чтобы сходить в туалет (по-
скольку за ужином изрядно приложился к пиву). Повторя-
ющийся сон, в котором он никак не может отыскать убор-
ную, уже давно не приводит его в смятение; к тому же, ему
кажется, что события в сновидении со временем, так ска-
зать, упорядочились, повествование приобрело почти
логическую связность, и поэтому сновидение утратило
всю свою устрашающую мощь.
Валь берет карту Берлина, которую он вчера положил
на ночной столик, и целиком ее разворачивает. Этот эк-
земпляр, точно такой же, как тот, что он потерял (где и
когда?), в таком же хорошем состоянии, с точно таким же

48
случайным загибом на углу, можно отличить лишь под двум
жирным красным крестикам, нарисованным шариковой
ручкой: одним помечен тупик Фельдмессерштрассе, что не
так уж удивительно, коль скоро карта находится в этой го-
стинице, а вот другой, который его и смущает, стоит на
углу Жандарменмаркт и Егерштрассе. Именно в этих мес-
тах путник провел две последние ночи. В раздумьях он под-
ходит к незанавешенному окну. Его детское воспоминание
все там же, прямо перед ним, прочно пришвартованное к
набережной. Изменилось только освещение. Приземис-
тые дома, которые накануне вечером были озарены блед-
но-желтыми лучами заходящего солнца, сейчас в тени.
Корпус корабля-призрака потемнел, приобрел более угро-
жающий вид, как будто даже увеличился в размерах...
В тот первый раз, когда эта картина запала ему в па-
мять, во время той стародавней, поросшей быльем поез-
дки, состоявшейся, вероятно, в начале лета, поскольку
эта сцена разыгралась, кажется, в каникулы, по дороге на
отдых, тогда этот величественный, черный деревянный
остов, наверняка, напугал слишком чувствительного, бо-
лезненно впечатлительного и постоянно преследуемого
призраками мальчугана, который цеплялся за надежную
материнскую руку. Скорее всего, матери приходилось
слегка тянуть его за руку, поскольку он устал от долгой
ходьбы, к тому же она боялась, как бы он не потерял рав-
новесие на разбитой, слишком ухабистой мостовой, чуть
ли не холмистой для слабых ножек ребенка, которому
едва исполнилось шесть лет. А долго нести его на руках
она не могла - для этого он был уже слишком тяжелый.
Эти ясные, отчетливые, почти осязаемые, хотя и от-
рывочные воспоминания так тревожат Валлона не пото-
му, что он не может вспомнить, кого искала его мать, - это
кажется ему сейчас несущественным - а потому, что мес-
том поисков был Берлин, поисков напрасных: того, кто

49
был им нужен, они так и не нашли. Если память меня не
подводит, в том году (около 1910г.) мать отвезла его к тет-
ке по отцовской линии, немке, у которой на острове Рю-
ген был домик на берегу моря; значит, непредвиденная
остановка в пути, бесполезные скитания вдоль глухого
канала с целым кладбищем поставленных на прикол гни-
ющих рыбацких лодок, - все это могло произойти в од-
ном из окрестных приморских городков: в Заснице,
Штральзунде или Грейфсвальде.
Однако, если вдуматься, прибывающие поездом из
Франции никак не могли обойтись без остановки в Берли-
не, где требовалось пересесть на другой поезд или даже
перебраться на другой вокзал, поскольку в столице, как,
впрочем, и в Париже, уже тогда был отнюдь не один цент-
ральный вокзал. Такая дальняя поездка из Бреста по желез-
ной дороге, с двумя остановками, в те времена, несомнен-
но, была настоящим подвигом для одинокой молодой
женщины с курортным багажом и маленьким ребенком на
руках... Несмотря на расстояние, разделяющее его родину
и побережье Померании, обрывистые берега Балтийского
моря с нагромождениями огромных валунов, скалистыми
выступами, устланными светлым песком бухточками, яма-
ми, заполненными водой и окаймленными скользкими во-
дорослями, где он играл сорок лет назад, в тот неповтори-
мый летний месяц, играл в полном одиночестве еще и
потому, что язык воздвиг преграду между ним и другими
мальчиками и девочками, которые неутомимо строили
замки из песка, обреченные на затопление, - все это совме-
стилось в его сознании с песчаными берегами, гранитны-
ми скалами, опасными заводями Северного Финистера,
составлявшими мир его детства...
В сумерках, во время отлива он быстро пересекает
узкую полоску сухого песка в верхней части берега ма-
ленькой бухты, откуда мало-помалу отступает вода, и

50
направляется к гирлянде фукусов, отмечающей границу,
до которой добрался недавний прилив. По ковру из клоч-
ков еще влажных морских водорослей, сорванных океа-
ном, рассыпана всякая всячина, гадая о происхождении
которой можно дать волю воображению: морские звезды,
уже мертвые, выброшенные в море рыбаками, куски кра-
бовых панцирей или рыбьих скелетов, мясистый и со-
всем свежий двухлопастный хвостовой плавник, такой
большой, что вполне мог бы принадлежать дельфину или
русалке, целлулоидная кукла, все еще улыбающаяся, хотя
у нее оторваны руки, закупоренный пробкой флакон, в
котором еще осталось немного вязкой жидкости, чей
красный цвет можно различить даже в темноте, бальная
туфелька на высоком, почти оторвавшемся от подметки
каблуке, союзка которой покрыта голубоватыми металли-
ческими чешуйками, испускающими неправдоподобное
сияние...

51
ВТОРОЙ ЛЕНЬ
Раскладывая по своим местам вещи в толстой дорож-
ной сумке, аккуратный Борис Валлон, иногда именуемый
Валем, вдруг вспоминает о том, что сегодня ночью ему
приснилось, как он обнаружил среди своих дорожных
принадлежностей крошечную фарфоровую куколку на
шарнирах, которая была в детстве его любимой игруш-
кой (и жертвой). Почему она неожиданно вернулась к
нему во сне, для него очевидно: все дело в вывеске той
лавки по продаже Рйррскеп*, увиденной им вчера над во-
ротами особняка, в котором жил, а может быть, и до сих
пор живет Дани фон Брюке. Впрочем, если он, действи-
тельно, жив, то, избегнув смерти во время недавнего по-
кушения, он наверняка поостерегся бы возвращаться в
дом, в котором он официально зарегистрирован, о чем
давно известно убийцам. Элементарное благоразумие за-
ставило бы его раз и навсегда исчезнуть.
Спустившись в пустой холл к завтраку, Валлон пытает-
ся собраться с мыслями и выстроить в правильной после-
довательности все, что ему известно об этом авантюрном
предприятии, в котором все идет не так, как было задума-
но, чтобы наметить, если это возможно, свой план рассле-
дования и даже свой план действий. Он замышляет не что
иное, как собственное расследование, коль скоро корот-
кий отпуск, о котором его известил Пьер Гарин, означает,
что его миссия - по крайней мере, на какое-то время - счи-
тается выполненной. Мария, уже успевшая, умело орудуя
утюгом, в два счета выгладить его измятый костюм, улыба-
ясь и не говоря ни слова, с грациозным проворством рас-
ставляет перед ним многочисленные закуски, составляю-
щие плотный немецкий завтрак, за который он, впрочем,

* Куколки, (нем.)

52
принимается с большим аппетитом. Братьев Малеров, ни
одного, ни другого, сегодня не видно.
На улице светит солнце, тусклое зимнее солнце, кото-
рое не может как следует прогреть прохладный воздух,
колеблемый легким, изменчивым, своенравным, очень
берлинским бризом. У Валя тоже становится легко на
душе, даже легче, чем было вчера после того, как ему уда-
лось перебраться через американский контрольно-пропус-
кной пункт. Избавившись от своего громоздкого багажа,
более или менее выспавшись, он чувствует себя сейчас сво-
бодным и отдохнувшим. Оглядывая окрестности с такой
же отрешенностью, с какой он мог бы смотреть старый
фильм, в котором недостает нескольких бобин с пленкой,
он бодро шагает вперед, почти не обращая внимания на
смутное, но неотступное ощущение пустоты в голове или,
по меньшей мере, какого-то отупения, стараясь об этом
просто не думать... Какое это имеет сейчас значение?
На другом берегу заброшенного канала удильщик с
одной лишь неразличимой отсюда бечевкой в правой
руке, которую он слегка вытянул вперед, чтобы сразу по-
чувствовать, когда начнется гипотетический клев, сидит
налакированном деревянном кухонном стуле, принесен-
ном сюда, видимо, из близлежащего дома и поставленном
на самом краю набережной, прямо перед первой ступе-
нью каменной лестницы, вырубленной в мостовой и спус-
кающейся к воде. Впрочем, глядя на эту не первой свеже-
сти воду, мутную и усеянную мелкими отбросами,
плавающими на поверхности (пробки, апельсиновая ко-
жура, радужная масляная пленка) или слегка притоплен-
ными (исписанные листы бумаги, белье с красными пят-
нами и т.д.), трудно поверить, что в ней могла выжить
какая-то рыба. В одной рубахе, в закатанных до колен
штанах и холщовых туфлях рыболов выглядит по-летне-
му, что как-то не вяжется с этим временем года. Вылитый

53
статист, которому костюмерша плохо подобрала наряд. У
него густые черные усы, и, похоже, он угрюмо рыскает
взглядом по сторонам, низко надвинув на глаза козырек
продолговатого картуза из мягкой ткани, напоминающего
кепки, которые любят носить рабочие в Греции и Турции.
Так называемый рыболов безо всякого стеснения по-
ворачивает голову и смотрит вслед этому сомнительному
буржуа в мехах, который прогуливается вдоль домов на
противоположном берегу, то есть по четной стороне, ос-
танавливается на полпути к откидному мосту, чей меха-
низм так проржавел, что его уже не поднять, и вниматель-
но разглядывает ту часть неровной и ухабистой мостовой,
где между булыжниками остались кроваво-красные следы
суриковой краски, словно брызнувшей из-под земли че-
рез треугольную скважину между хорошо отшлифованны-
ми окатами трех булыжников, а затем растекшейся в раз-
ные стороны длинными, переплетающимися струями,
которые резко изгибаются под прямым углом, перекре-
щиваются, разветвляются и попадают в тупики, так что,
внимательно проследив за их переменчивым, прерывис-
тым, лабиринтообразным бегом, можно без труда разли-
чить зигзаги, ромбы, меандр, свастику, металлическую ле-
стницу, зубцы крепостной стены... после чего низко
согнувшийся путник снова распрямляет спину и смотрит
на высокую, потемневшую, сложную, но уже бесполезную
металлическую конструкцию, с помощью которой когда-
то поднимали подвижное полотно моста, открывая бар-
жам проход в Ландверканал, на две ее мощные круглые
дуги, вздымающиеся в небо на такую же высоту, как и кры-
ши домов, и увенчанные двумя массивными чугунными
противовесами, каждый из которых представляет собой
толстый, выпуклый по бокам диск, наподобие непритяза-
тельного пресс-папье с потускневшей позолотой, пере-
шедшего ко мне по наследству от моего деда Коню после

54
м а м и н о й с м е р т и и л е ж а щ е г о н ы н е на моем п и с ь м е н н о м
столе. Между пресс-папье и м н о й в м н и м о м б е с п о р я д к е
рассыпан ц е л ы й ворох и с п и с а н н ы х мелким, п о ч т и нераз-
б о р ч и в ы м почерком и и с п е щ р е н н ы х помарками страниц,
на к о т о р ы х , о д и н за другим, з а п е ч а т л е н ы ч е р н о в ы е на-
броски этого отчета.
Слева и справа от этого большого письменного стола
из красного дерева, с помпезными, в наполеоновском сти-
ле, орнаментами, уже описанными мной в другом месте,
который, надвигаясь со всех сторон, исподволь захваты-
вают груды, нарастающего слоями экзистенциального
бумажного хлама, я теперь не раскрываю днем ставни
трех окон, выходящих в парк, на юг, север и запад, чтобы
не видеть мрачной разрухи, среди которой я живу с тех
пор, как вскоре после Рождества Нормандию опустошила
буря, отметив на такой поистине незабываемый манер
конец века и мифический переход в двухтысячный год.
Красивая композиция листвы, водоемов и газонов смени-
лась кошмаром, от которого невозможно пробудиться и
по сравнению с которым ущерб от катаклизма, казавшего-
ся тогда историческим, - от урагана 1987 года, уже упоми-
навшегося в моих сочинениях, - кажется смехотворным.
На этот раз понадобятся месяцы, если не годы, только
для того, чтобы разобрать завалы из сотен исполинских
расколовшихся стволов, которые намертво сплелись меж-
ду собой (придавив молодые деревца, выращенные с та-
кой любовью), и убрать огромные, вырванные с корнем
пни, от которых в земле остались разверстые ямы, слов-
но воронки от бомб, сброшенных во время невероятного
блицкрига, длившегося не более получаса.
Я часто толковал о радостной созидательной одержи-
мости, которую должен без устали проявлять человек для
того, чтобы заново отстроить лежащий в руинах мир. И
вот, после целого года работы над одним сценарием,

55
слишком часто прерываемой разъездами, и спустя всего
несколько дней после разрушения того, что составляло
важную часть моей жизни, я вновь принимаюсь за эту ру-
копись и опять попадаю в Берлин, переживший другой
катаклизм, снова беру себе другое имя, другие имена, при-
меряю к себе чужую профессию, разжившись поддельны-
ми паспортами и получив загадочное задание, которое в
любой момент может превратиться в дым, и все же упор-
но продолжаю барахтаться в самой гуще двойников, не-
уловимых видений, неотступных образов, снова и снова
возникающих на поверхности возвращающихся зеркал.
В этот миг Валлон тоже быстрым шагом идет дальше
в сторону пересечения нашей Фельдмессерштрассе с дву-
мя набережными, а затем поворачивает, явно направля-
ясь к дому под номером 2, в котором располагается гипо-
тетическая кукольная лавка для детей и взрослых. Ворота
из кованого железа в стиле модерн приоткрыты. Тем не
менее, путник не решается еще немного надавить на
створ; он предпочитает известить о своем приходе, вос-
пользовавшись цепочкой, которая висит с левой стороны
и вроде бы должна приводить в движение колокольчик,
однако на деле, когда он несколько раз с силой дергает за
нее, никакого звона не слышно, и никто не появляется.
Скользнув взглядом вверх по фасаду нарядного особня-
ка, Валь замечает, что центральное окно на втором этаже
широко раскрыто. В оконном проеме видна особа женско-
го пола, которую путник сначала принимает за манекен,
такой неподвижной кажется она издали, да и мысль о том,
что манекен выставили там, чтобы его было лучше видно
с улицы, представляется вполне правдоподобной, ведь
вывеска на воротах указывает на то, что здесь располагает-
ся торговое заведение. Но когда Валь вдруг улавливает
живой блеск в обращенных на него глазах и тонкую улыб-
ку, в которой слегка разжимаются ее пухлые губки, он

56
понимает, что ошибся: хотя она стоит на таком холоде в
вызывающе легком платье, перед ним - да простит меня
Бог! - совсем юная девушка из плоти и крови, которая
глядит на него с показной самоуверенностью. Эта девуш-
ка с растрепанными белокурыми локонами, возможно,
только что вставшая с постели, надо сказать, очень ми-
ленькая, если этот слащавый эпитет подходит для описа-
ния ее ослепительной дьявольской красоты, ее нескром-
ной позы, победоносного выражения ее лица, которое,
напротив, указывает на твердый, сильный, закаленный в
испытаниях и даже отважный характер, без единого на-
мека на непостоянство, какого следовало бы ожидать от
столь юной особы (лет тринадцати-четырнадцати).
Валь слегка кивает ей головой, но она не обращает на
него внимания, и он, сбитый с толку таким неожиданным
приемом, отводит глаза от этого волнующего видения.
Впрочем, это только придает ему смелости, и он еще ре-
шительнее толкает решетку ворот, широкими шагами
пересекает узкий палисад, направляется к крыльцу и уве-
ренной походкой поднимается на три ступени. Справа от
двери на выложенном кирпичом откосе дверного проема
укреплен выпуклый звонок округлой формы, с сосцевид-
ным выступом, отполированным пальцами посетителей,
и традиционной табличкой сверху, на которой выграви-
ровано имя «Жоёль Каст». Валь с силой жмет на кнопку.
По истечении долгой и тихой минуты ожидания к тя-
желой деревянной двери, украшенной резными узорами,
кто-то приближается, как будто с опаской, и в проеме при-
открытой двери появляется пожилая женщина в черном.
Борис Валлон даже не успевает представиться или изви-
ниться, как дуэнья тихим и доверительным голосом сооб-
щает ему, что продажа кукол начнется только после обеда,
но зато уж будет продолжаться весь вечер, и эти слова вку-
пе со зрелищем не по годам чувственной девушки в окне на

57
втором этаже усиливают подозрения, возникшие у наше-
го спецагента в самом начале. Воспользовавшись заранее
составленной фразой на правильном, но, безусловно, не-
много тяжеловесном немецком, он спрашивает, может ли
его принять господин Дани фон Брюке, несмотря на то,
что он не условился с ним заранее о встрече.
Старуха, насупившись, тянет дверь на себя, открывая
ее пошире, чтобы рассмотреть этого коммивояжера без
чемоданчика, и внимательно разглядывает его с головы
до ног с каким-то недоверчивым изумлением, которое
мало-помалу перерастает в ужас, словно она боится, что
перед ней сумасшедший. И тут резким толчком она зак-
рывает дверь, толстая створка которой захлопывается с
глухим лязгом. Прямо над ним, за кадром, раздается звон-
кий, безудержный смех невидимой, но внутренним взо-
ром еще различимой девушки, которую внезапно, по ка-
ким-то неизвестным мне причинам, охватило веселье.
Дерзкие переливы смеха прерывает лишь ее приятный,
певучий голосок, когда она насмешливо выкрикивает по-
французски: «Не везет сегодня!»
Посетитель, которого не пустили в дом, выгибается и
задирает голову. Дерзкая проказница, которая в свой че-
ред перегнулась через подоконник, появляется на фоне
неба в прозрачной сорочке, на которой распущены почти
все шнурки, словно эта соня принялась торопливо сни-
мать с себя кукольное ночное белье, чтобы одеться по-
скромнее. Она кричит: «Подождите! Я вам открою!» Но в
тот же миг ее тело, с которого постепенно сползает одеж-
да (уже показалось плечо, а там и маленькая грудь), начи-
нает неправдоподобно, страшно, безнадежно выскальзы-
вать в пустоту. Ее глаза раскрываются все шире навстречу
бездне сине-зеленой влаги. Ее слишком красные уста
разъяты до предела в крике, который никак не может из
них вырваться. Ее грациозное тело, ее голые руки, ее

58
головка с белокурыми локонами хаотично вытягиваются
и извиваются, трепещут, бьются, совершая сонмы движе-
ний, которые становятся все более иступленными. Кажет-
ся, будто она зовет на помощь, будто что-то ужасное - жгу-
чее пламя пожара, острые клыки вампира, разящий нож
убийцы - неумолимо надвигается на нее из глубины ком-
наты. Она готова на что угодно, лишь бы спастись, но в
действительности она уже опрокинулась вниз в несконча-
емом падении и уже лежит, расшибившись насмерть, на
мелком садовом гравии... Тут она подается назад так рез-
ко, словно сама комната поглощает ее, и мигом исчезает.
Валь возвращается в исходную позицию, перед две-
рью. Дверь опять приоткрыта; но вместо негостеприим-
ной дуэньи на пороге неподвижно стоит молодая женщина
(лет тридцати), глядя на незнакомца, который не может
скрыть свое замешательство и сконфуженно улыбается. Он
бормочет по-немецки какие-то невнятные объяснения. Но
она, все так же молча, продолжает разглядывать его, с серь-
езным, несомненно, дружелюбным видом, хотя на лице ее
лежит печать тихой, давней грусти, которая резко контра-
стирует с легкомысленностью той взбалмошной девчонки.
Сразу заметно, что она похожа на эту девушку, у нее такой
же миндалевидный разрез больших зеленых глаз, такие же
привлекательные пухлые губы, такой же тонкий прямой,
что называется, греческий нос, хотя у той, что помоложе,
он очерчен резче, но, глядя на ее черные как смоль волосы,
скромно расчесанные на прямой пробор по моде двадца-
тых годов, понимаешь, что они отличаются друг от друга
не только возрастом. Ее зрачки едва заметно двигаются, а
губы слегка разжаты.
Эта соблазнительная дама с обворожительным выра-
жением обиды и легкой грусти на лице, наконец, произ-
носит голосом томным и низким, поднимающимся у нее
из груди или даже из глубины живота, на французском,

59
звучание которого вызывает в памяти вкус спелой вишни
и сочного абрикоса, - в ее случае, это можно было бы на-
звать чувственным тембром, - так, помнится, звучал и
голос девочки: «Не обращайте внимания на Жижи и на
все, что она говорит, а, может, и делает... Малышка любит
дурачиться, это все по малолетству: ей ровно четырнад-
цать лет... и от дурной компании». Сделав многозначи-
тельную паузу, за время которой Валь так и не успел ре-
шить, как ей ответить, она добавляет: «Доктор фон
Брюке уже десять лет здесь не живет. Я очень сожалею...
Тут стоит мое имя. (Грациозным жестом она показывает
голой рукой на медную табличку над звонком.) Но меня
можно называть просто Жо, на немецкий лад Ио - за ней
по всей Греции и Малой Азии гонялся слепень, а потом ее
изнасиловал Юпитер, обернувшись тучей с огненными
сполохами».
Улыбка, скользнувшая по губам Жоёль Каст, когда она
некстати упомянула об этом мифе, ввергает посетителя в
хаос фантастических предположений. Собравшись с ду-
хом, он наудачу спрашивает: «И о чем же здесь жалеть,
позвольте узнать?»
- Вы о том, что Даниэля здесь больше нет? (Молодая
женщина на миг оживляется, разражаясь гортанным сме-
хом, глубоким и похожим на воркование, который, кажет-
ся, извергается из самого нутра.) Мне не о чем! Не о чем
жалеть! Я имела в виду вас, ваше расследование... месье
Валлон.
- Ага!.. Так вы знаете, как меня зовут?
- Пьер Гарин известил меня о том, что вы собирае-
тесь зайти. (Молчание.) Входите же! Я уже немного за-
мерзла.
Следуя за ней по длинному темному коридору в комна-
ту, напоминающую гостиную, тоже довольно темную, кото-
рая забита разномастной мебелью, крупными манекенами

60
и всевозможными, более или менее необычными вещами
(какие можно увидеть в лавке старьевщика), Валь пытает-
ся размышлять о том, что сулит ему эта резкая перемена.
Не угодил ли он снова в ловушку? Усевшись в жесткое
кресло, обтянутое красным бархатом, с подлокотниками
из красного дерева, отделанными для красоты и сохран-
ности тяжелой бронзой, он задает вопрос, изо всех сил
стараясь говорить самым обычным светским тоном: «Вы
знаете Пьера Гарина?»
- Разумеется! - отвечает она, быстро и немного уста-
ло пожимая плечами. - Тут все знают Пьера Гарина. К
тому же, я пять лет была замужем за Даниэлем, перед са-
мой войной... Он был отцом Жижи.
- Почему вы говорите «был»? - спрашивает путник,
немного поразмыслив.
Дама долго смотрит на него, не отвечая, словно раз-
мышляет над его вопросом, а, может быть, думает о чем-
то другом, но так или иначе, в конце концов, поясняет,
равнодушно и безучастно: «Жижи сирота. Полковник
фон Брюке был убит прошлой ночью в советском секторе
израильскими агентами, прямо перед окнами квартиры,
где я жила с дочерью в начале 1940 года, после того, как
муж от меня отрекся».
- Как это «отрекся»?
- Это было право Даниэля и даже его долг. В соответ-
ствии с новыми законами Третьего Рейха, я считалась
еврейкой, а он был высокопоставленным офицером. По
этой же причине он никогда не признавал себя отцом
Жижи, которая родилась вскоре после нашей свадьбы.
- Вы говорите по-французски без малейшего немецко-
го или центральноевропейского акцента...
- Я выросла во Франции, и я француженка... Но дома
мы еще говорили на одном из наречий сербо-хорватско-
го. Мои родители приехали из Клагенфурта... Каст - это

61
неправильное сокращение от Костаньевицы - городка в
Словении.
- И на протяжении всей войны вы оставались в Бер-
лине?
- Вы шутите! Мое положение становилось все более
рискованным, да это было и неудобно при нашей тогдаш-
ней скромной жизни. Мы боялись выйти из дома... Дани-
эль навещал нас раз в неделю... В начале весны 1941 года
ему удалось устроить наш отъезд. У меня тогда еще оста-
вался французский паспорт. Мы поселились в Ницце, в
итальянской оккупационной зоне. Полковник фон Брюке
был переброшен со своей частью на Восток для выполне-
ния стратегических разведывательных операций.
- Он был нацистом?
- Наверное был, как все... Скорее всего, он об этом
даже не задумывался. Как и подобает германскому офице-
ру, он беспрекословно выполнял приказы германского
правительства, а в Германии правили национал-социали-
сты... Вообще-то, я даже не знаю, чем он занимался после
нашей последней встречи в Провансе и до своего возвра-
щения в Берлин несколько месяцев назад. Когда фронт
под Мекленбургом после капитуляции адмирала Деница
был расформирован, Даниэль мог вернуться, например,
к своей семье в Штральзунд, если русские его отпустили по
каким-то непонятным политическим соображениям. Что
касается меня, то, как только выдалась такая возможность,
я приехала сюда с французскими оккупационными войска-
ми. По-английски я говорю так же свободно, как и по-не-
мецки, да и по-русски объясниться могу, благо он похож на
словенский. Через «Красный крест» мне удалось привезти
сюда Жижи, и нам без проволочек разрешили снова посе-
литься в нашем старом доме на канале, который чудом уце-
лел во время войны. Я сохранила берлинские документы,
которые подтверждают, что я раньше жила в этом доме, а

62
Жижи здесь родилась. Один любезный американский
лейтенант выхлопотал для нас вид на жительство, продо-
вольственные карточки и все остальное.
Бывшая мадам Жоёль фон Брюке, урожденная Каста-
ньевица, она же Каст («зовите меня просто Жо»), расска-
зывает ему обо всем этом с такими явными потугами на
ясность, связность и точность изложения, так дотошно
указывает всякий раз, куда и когда она переехала, не забы-
вая упомянуть и о причинах поездки, что Борису Робену,
который особо не навязывался к ней с расспросами, ее
история, напротив, начинает казаться подозрительной, а
то и неправдоподобной. Она как будто повторяет заучен-
ный на зубок текст, стараясь ничего не упустить. Да и тон
ее, такой степенный, рассудительный, безразличный, в
котором не ощущается ни волнения, ни злобы, придает
всему рассказу привкус фальши. Эту назидательную одис-
сею вполне мог сочинить самолично Пьер Гарин. Для вер-
ности надо бы допросить эксцентричную девчонку, кото-
рую наверняка натаскали не так хорошо, как мать. Зачем
ей, женщине, похоже, не слишком расположенной к ду-
шевным излияниям и болтовне, так докучать незнакомо-
му человеку излишними подробностями своей семейной
саги? Что таится за ее неуместным рвением, за ее скрупу-
лезными воспоминаниями, в которых, несмотря на ис-
черпывающие с виду показания, все же полно пробелов?
Почему она так поспешно вернулась в этот ненадежный,
полуразрушенный город, в который нелегко попасть и в
котором ее жизни, быть может, еще угрожает опасность?
Что именно известно ей о смерти фон Брюке? Может
быть, она сама это и устроила? Или только помогла устро-
ить? В центре какого лабиринта находится квартира].К.?
Откуда у нее такие точные сведения о том, где именно
было совершено преступление? И как мог Пьер Гарин
предугадать, что путник в последний момент выберет
63
паспорт на имя Валлона, чтобы перебраться в западный
анклав города? Быть может, ему сразу доложила об этом
Мария, горничная из гостиницы «Die Verbündeten»? на-
конец, на какие средства эта Жо живет в Берлине, куда
она сразу же постаралась перевезти и свою малолетнюю
дочь, которой наверняка было бы проще закончить шко-
лу в Ницце или в Каннах? (7)
Размышляя над этими загадками, Валь, чьи глаза уже
привыкли к мутному полумраку, в которой погружена про-
сторная гостиная, почти целиком затянутая тяжелыми
красными портьерами, внимательно разглядывает эти
онейрические декорации блошиного рынка, гнетущий ка-
вардак, склад забытых воспоминаний, хотя многочис-
ленные, возвышающиеся среди миниатюрных детских
игрушек манекены высотой в человеческий рост, в вызыва-
ющих нарядах, контрастирующих с их миловидными, де-
вичьими лицами, наводят на мысль скорее о притоне нача-
ла века, чем о лавке для маленьких девочек. И посетитель
снова гадает, чем же промышляют обитатели этого неког-
да буржуазного дома, в котором жил офицер вермахта.

Примечание 7: Задаваясь с напускным простодуши-


ем всевозможными вопросами, наш беспокойный рассказ-
чик ненароком допускает, по меньшей мере, одну ошибку,
когда составляет из своих пешек такую мудреную компози-
цию: мимоходом он проговорился, что подозревает забот-
ливую Марию - а не братьев Малеров - в сотрудничестве с
САД, хотя сегодня утром она даже не понимала нашего язы-
ка. Но что с его стороны уж совсем странно, так это то, что
он избегает одного вопроса, который кажется нам (особен-
но мне) вполне уместным и имеет к нему прямое отноше-
ние: разве разочарованная молодая вдова не напомнила
ему другую женщину, его близкую родственницу, чей образ
все время просвечивает сквозь ткань его повествования?

64
Разве, описывая здесь ее лицо с резкими чертами, он не
рисует портрет, имеющий явное сходство с фотографией
его матери в возрасте тридцати лет, намеки на которую
разбросаны там и сям по всему его тексту? Тут он старатель-
но избегает любого упоминания об их неоспоримом сход-
стве (которое вдобавок усиливает чувственный тембр голо-
са, уже описанный им в другом месте), хотя обычно по ходу
повествования использует малейшую возможность, чтобы
отметить иной раз вымышленное, по крайней мере, не
столь явное двойничество или подобие между образами,
отстоящими друг от друга во времени не меньше, если не
больше, чем эти, чье странное тождество представляется
нам очевидным. Вместо этого он развязно (похоже, не без
тайного умысла) настаивает на том, что от Жоёль Каст и от
маленькой златокудрой бесстыдницы исходят одинаковые
сексуальные флюиды, тогда как нам эта морфологическая
аналогия, которую он усматривает между матерью и доче-
рью, тоже кажется сугубо субъективной, если не сказать,
выдуманной для того, чтобы ввести нас в заблуждение.
В действительности, «внебрачная» дочь Дани фон
Брюке унаследовала скорее «арийскую» красоту от своего
родителя, который, хоть и не наделил ее старинным дво-
рянским титулом, дал ей, однако, архаичное и ныне почти
позабытое прусское имя Гегенеке, которое быстро переде-
лали в Геге на немецкий манер или в Жижи на французс-
кий, а затем и в Джиджи для удобства американцев. Между
прочим, для тех, кто еще не догадался, замечу, что эта кап-
ризная, но во многих отношениях не по годам смышленая
юная особа является одной из ключевых фигур в нашей
шахматной композиции.

Когда путник, наконец, выходит из задумчивости (как


долго он в ней пребывал?), он снова поворачивается к
даме... К его удивлению, кресло, в котором она только что
сидела, теперь опустело. Не вставая со своего кресла, он
смотрит направо и налево, но в этой большой комнате ее
65
нигде не видно. Значит, хозяйка покинула гостиную с эро-
тическими куклами и оставила своего гостя, а он не услы-
шал ни звука ее шагов, ни потрескивания половиц, ни
скрипа двери. Почему она выскользнула отсюда тайком?
Может быть, она торопилась сообщить Пьеру Гарину о
том, что залетная птичка попалась в силки? Возможно,
люди из САД уже проникли в виллу, на верхнем этаже кото-
рой поднялась какая-то тревожная суматоха? Но в этот
момент неуловимая вдова с зелеными глазами, подернуты-
ми поволокой напускной грусти, беззвучно появляется из
какого-то невидимого прохода в темных глубинах похожей
на чулан гостиной, отчего кажется, будто молодая женщи-
на возникает из мрака, держа в руке переполненную чашку
на блюдце, которую она осторожно несет, стараясь не рас-
плескать ее содержимое. Краем глаза присматривая за жид-
костью в чашке, она приближается к нему невесомыми
шажками танцовщицы и говорит: «Я приготовила вам
кофе, месье Валлон, крепкий, на итальянский манер... Он
немного горьковатый, но неплохой, в коммунистическом
секторе вам такой вряд ли предложат. Американское ин-
тендантство снабжает нас тут многими дефицитными про-
дуктами. (Она вручает ему свой драгоценный дар.) Это «ро-
буста» из Колумбии...» И выдержав короткую паузу, в
течение которой он начинает маленькими глотками отхле-
бывать обжигающее черное варево, она как-то совсем по-
домашнему материнским тоном добавляет: «Вы так устали,
мой бедный Борис, что заснули, пока я говорила!»
Кофе и впрямь такой крепкий, что вызывает тошно-
ту. Как он не похож на то, что называют американским
кофе... Пересилив себя, путник допивает его одним глот-
ком, но лучше ему от этого не становится; скорее уж на-
оборот. Пытаясь как-то унять подступающую тошноту, он
встает с кресла якобы для того, чтобы поставить пустую
чашку на мраморную крышку комода, которая, впрочем,

66
уже и так загромождена мелкими вещицами: кошелечками
из металлических колечек, цветочками из бисера, шляпны-
ми булавками, коробочками с перламутровым отливом,
экзотическими раковинами... вперемешку с семейными
фотографиями разных размеров, в наклонных латунных
рамах с ажурными краями. В центре стоит самая большая
фотография, сделанная на память во время отдыха на
море, на которой слева на заднем плане видны гладкие ска-
лы на фоне поблескивающей водной ряби, а на переднем
плане - четыре человека, стоящие рядком на песке и глядя-
щие в объектив камеры. Такой снимок вполне могли сде-
лать и на маленьком бретонском пляже в Леоне.
В центре фотографии двое, оба с нордическими золо-
тистыми волосами: высокий и стройный мужчина лет
пятидесяти, с красивым, суровым лицом, в безукоризнен-
но белых штанах и подобранной в тон белой рубахе с туго
застегнутыми на пуговицы манжетами и воротником, а
справа от него - совсем маленькая девочка двух, от силы,
двух с половиной лет, хорошенькая и смеющаяся, совер-
шенно голенькая.
Двое других, справа и слева от них, замыкающие ряд с
двух сторон, напротив, жгучие брюнеты: весьма привлека-
тельная молодая женщина (лет двадцати), которая держит
за руку девочку, а с другой стороны - мужчина лет тридца-
ти-тридцати пяти. Оба в пляжных костюмах, черных (или
достаточно темных, чтобы казаться такими на черно-бе-
лой фотографии), она в трико, прикрывающем весь торс,
он в трусах, - оба еще мокрые, видимо, после недавнего
купания. Судя по их возрасту, эти молодые люди с очень
темными волосами должны быть родителями девочки с
кудрями цвета спелой пшеницы, которая, выходит, унасле-
довала по закону Менделя светлую пигментацию от деда.
Сам дед тем временем глядит в небо, за край отливаю-
щего глянцем прямоугольника, на стаю морских птиц -

67
крикливых чаек, черноголовых крачек, буревестников,
которые возвращаются в открытое море, - или аэропла-
нов, пролетающих за кадром. Молодой мужчина смотрит
на девчушку, которая, вытянув свободную руку, потрясает
перед фотографом одним из тех маленьких крабов, име-
нуемых «зелеными» или «бешеными», какие часто встре-
чаются на пляжах, держа его двумя пальцами за заднюю
лапку и восхищенно глядя на свою добычу. Одна лишь мо-
лодая мать, как пенорожденная Анадиомена, смотрит в
камеру и позирует с обворожительной улыбкой. Но в гла-
за бросаются прежде всего разжатые клешни и восемь то-
неньких лапок маленького рачка, хорошо различимые в
самом центре снимка, вытянутые веером, прямые, распо-
ложенные совершенно симметрично, на равном удалении
друг от друга.
Чтобы получше разглядеть актеров, разыгрывающих
эту сложную сценку, Валь взял раму двумя руками и поднес
фотографию к глазам, словно пытаясь влезть внутрь. Ка-
жется, он вот-вот запрыгнет туда, но в последний момент
его останавливает волнующий голос хозяйки дома, кото-
рая шепчет ему на ухо: «Это Жижи, ей тут два года, в пес-
чаной бухте на северо-западном побережье Рюгена летом
тридцать седьмого, тогда было на редкость жарко».
- А кто эта ослепительная девушка, которая держит ее
за руку, с плеч и рук которой еще струятся жемчужные
капли океана?
- Это не океан, а всего лишь Балтийское море. И, ко-
нечно, это я! (На комплимент она отвечает коротким гор-
танным смешком, который угасает, тихо рассыпаясь по
мокрому песку.) Но к тому времени я уже давно была заму-
жем.
- За этим молодым человеком, который тоже только
что вышел из воды?
- Нет! Что вы! За Даниэлем, за этим шикарным госпо-
дином, который намного старше и годится мне в отцы.

68
- Прошу прощения! (Разумеется, вежливый посети-
тель сразу же узнал пожилого полковника, изваяние кото-
рого он видел, разглядывая античную аллегорию на Жан-
дарменмаркт.) Почему он смотрит в небо?
- Мы услышали адский рев, который издавало звено
«штукас», совершающих учебный вылет.
- Это его обеспокоило?
- Не знаю. Но война уже приближалась.
- Выглядит он замечательно.
- Вы находите? Прекрасный экземпляр белокурого
долихоцефала, годится для зоопарка.
- Кто сделал снимок?
-Я уже не помню... Наверное, профессиональный
фотограф, если судить по необычному качеству снимка,
ведь тут видны даже мельчайшие детали. Кажется, можно
пересчитать песчинки... Этот черноволосый мужчина
справа - сын Дана от первого брака... назовем это так для
удобства. Думаю, на самом деле они не были женаты...
- Грехи молодости, надо полагать, если сыну действи-
тельно столько лет, на сколько он выглядит?
- Дану тогда было лет двадцать, а его возлюбленной
ровно восемнадцать, столько же, сколько было мне, когда
я его повстречала... Он всегда пользовался успехом у ро-
мантичных барышень. Просто диву даешься, как все повто-
ряется: она тоже была француженка, и, судя по фотографи-
ям, которые я видела, была похожа на меня как близнец,
хотя она старше меня на тридцать лет... а то и больше.
Можно сказать, что в сексуальном отношении у него были
весьма устойчивые вкусы! Только эта первая связь была
еще короче нашей. «Это была лишь репетиция, - уверял он
меня, - перед генеральной репетицией». Со временем я
все больше убеждалась, что в действительности сама была
всего лишь дублершей... или, в лучшем случае, исполни-
тельницей главной роли в короткой репризе по мотивам

69
очень старой пьесы... Но что с вами, мой дорогой? У вас
теперь совсем усталый вид. Вы почти не держитесь на
ногах... Присядьте...
На этот раз Валлону, и впрямь, дурно, словно он при-
нял наркотик, чей горький привкус он с тревогой ощуща-
ет во рту, когда хозяйка дома, резко прерывая нарочито
многословный поток своих объяснений и рассуждений,
неожиданно впивается зелеными глазами в плененного
гостя, который пошатываясь поворачивается лицом к
гостиной, пытаясь отыскать спасительное кресло... (8)
Увы, все кресла были заняты, но расселись в них вовсе не
манекены высотой в человеческий рост, как ему показа-
лось вначале, а живые отроковицы в фривольном ниж-
нем белье, которые шаловливо надувают губки в при-
творной обиде и заговорщицки ему подмигивают... В
смятении он выронил из рук золотистую раму, и стекло,
прикрывающее фотографию, разбилось об пол с несораз-
мерно громким кимвальным звоном ... Возомнив, что он
в опасности, Валь отступил на шаг назад и нашарил за спи-
ной на мраморной крышке комода какой-то маленький
тяжелый предмет, круглый и гладкий, как отшлифован-
ный булыжник, который показался ему достаточно увеси-
стым и пригодным для защиты в случае нападения... Пря-
мо перед ним, в первом ряду, сидела не кто иная, как
Жижи, улыбаясь ему вызывающе и насмешливо. Ее под-
ружки, которые были здесь повсюду, стали, как заведен-
ные, принимать сладострастные позы, чтобы угодить
французу. Сидя, стоя или полулежа, некоторые из них, по
всей видимости, изображали живые репродукции более
или менее известных произведений искусства: «Разбито-
го кувшина» Греза (в более открытых нарядах), «Приман-
ки» Эдуарда Маннере, «Пленницы в кандалах» Фернана
Кормона; Алису Лиделл в виде маленькой попрошайки, в
блузке, превращенной в двусмысленные лохмотья, с

70
фотографии пастора Доджсона, святую Агату в изящном
мученическом венце, с обнаженной грудью, которую уже
украсила с большим вкусом нанесенная рана... Валь рас-
крыл рот, намереваясь что-то сказать, - он сам не знал,
что именно, - что-то такое, что помогло бы ему вызволить
себя из этого смехотворного положения, или просто хо-
тел завопить, как при кошмаре, но не смог выдавить из
себя ни звука. Тут он заметил, что сжимает в правой руке
огромный стеклянный глаз, окрашенный в белый, голу-
бой и черный цвет, который, должно быть, принадлежал
какому-то исполинскому манекену, - поднес его к лицу и
стал рассматривать с гадливым ужасом... Девушки все ра-
зом разразились смехом, каждая в своем тембре и регис-
тре, - тут было и крещендо, и фальцет, и совсем низкие
раскаты,-устроив жуткий концерт... (9) В последний
момент он лишь успел почувствовать, что его куда-то та-
щат, вялого, обессиленного, как тряпичную марионетку,
между тем как весь дом наполняется страшным гвалтом
беспорядочного переезда или погрома, учиненного, судя
по всему, крикливыми мятежниками...

Примечание 8: Пользуясь тем, что нашего взволно-


ванного агента с головой накрывает волна прошедшего
времени, совершенного и несовершенного вида, мы мо-
жем внести некоторые уточнения и поправки в вышеизло-
женный продолжительный диалог. Если память меня не
подводит, снимок семейства на отдыхе был сделан не на
острове Рюген, а в ближайших окрестностях Грааль-Мюри-
ца, на балтийском курорте, неподалеку от Ростока, на кото-
ром летом 1923 года (то есть за четырнадцать лет до этого)
побывал Франц Кафка, после чего провел последнюю зиму
своей жизни в Берлине, впрочем, не в МШе*> как некогда

* Центр города, (нем.)


71
утверждал наш рассказчик, а на окраине квартала Штег-
лиц, ныне замыкающего, вместе с Темпельгофом, амери-
канский сектор с юга.
Помню я и самолеты в небе, поскольку отец, дей-
ствительно, следил отнюдь не за полетом серых журавлей,
зрелищем которого можно наслаждаться в это время года.
Но это были и не пикирующие «штукас», а летевшие на
большой высоте истребители «Мессершмит 109», рокот
которых почти не потревожил отдыхающих. Ошибка Жо-
ёль Кастаньевицы объясняется тем, что она спутала реаль-
ное событие с кадрами из впечатляющего военного пропа-
гандистского фильма, который мы видели в тот же день в
еженедельной кинохронике в импровизированном синема-
тографе Рибниц-Даргартена. Что же касается театральных
словечек, которые она использует для описания своего
брака (репетиция, дублерша, генеральная репетиция, реп-
риза и т.п.), то их она выбрала, очевидно, под впечатлени-
ем от (последующего) пребывания в Ницце. Там она держа-
ла скромный магазин канцелярских товаров, где соседские
дети покупали карандаши и ластики, но по-настоящему она
была увлечена занятиями в любительской театральной
труппе, которую она сколотила вместе с компанией друзей.
Говорят, среди прочего она исполнила роль Корделии в
постановке по мотивам «Дневника обольстителя», фран-
цузский перевод которого был издан перед войной в серии
« Cabinet cosmopolite».
Примечание 9: Автор этого загадочного рассказа,
вне всяких сомнений, надеется с помощью таких преувели-
чений убедить читателя в том, что его отравили: эти откро-
венно горячечные сцены выдаются за первые симптомы
(тошнота, потом галлюцинации), вызванные приемом нар-
котика, который якобы был добавлен в кофе по нашему
наущению. По всей видимости, он рассчитывает потопить
в мутном потоке намеков на хитроумные козни его врагов,
сложную двойную игру, колдовские чары и всевозможные
гипнотические волшебные зелья, которыми его будто бы
опоили, любую мысль о своем соучастии - сознательном

72
или неосознанном, вольном или невольном, преднамерен-
ном или случайном, лишь бы снять со своей жалкой и уяз-
вимой персоны всякую вину и ответственность. Интересно
знать, как он сам объяснит, какую выгоду мы можем из-
влечь из его гибели. Достаточно даже бегло просмотреть
его предыдущие отчеты, чтобы заметить, что он с удиви-
тельным постоянством возвращается к сдвоенной теме за-
говора и колдовских чар, не говоря уже об агрессии, кото-
рая хлещет через край в финальной сцене буйства
эротичных малышек.

Все разом стихло. И в абсолютной, слишком безуп-


речной, жутковатой тишине, спустя какое-то время,
Франк Матье (или, если угодно, Мэтью Фрэнк, потому
что, по правде говоря, это два имени без фамилии) про-
буждается в своей комнате, по крайней мере, ему кажется,
что он узнает в ней все, вплоть до мельчайших деталей,
хотя сейчас эти декорации невозможно соотнести с опре-
деленным временем и пространством. Темно. Тяжелые
портьеры задернуты. В самом центре стены, напротив
невидимого окна, висит картина.
Стены оклеены старомодными обоями с вертикальны-
ми линиями, синеватыми, с белой каймой, довольно тем-
ными, шириной пять-шесть сантиметров, чередующимися
с более блеклыми полосами такой же ширины, покрытыми
сверху до низу одинаковыми мелкими узорами, которые
когда-то, несомненно, были золотистыми, но уже выцвели.
Мэтью Ф. не нужно подниматься, чтобы рассмотреть их
получше, он может и по памяти описать то, что изображе-
но на этом загадочном рисунке: цветок гвоздики или ма-
ленький факел, а может, штык или куколка, туловище и
ножки которой приходятся как раз на широкий клинок
штыка или древко факела, голова совпадает с пламенем
или рукояткой штыка, между тем как вытянутые вперед (и

73
потому коротковатые) ручки похожи на гарду штыка или
чашку, защищающую пальцы от искр.
У стены справа (если смотреть от окна) стоит боль-
шой зеркальный шкаф, достаточно вместительный для
того, чтобы туда можно было повесить одежду, его един-
ственную дверцу почти целиком покрывает толстое зер-
кало с сильно скошенными краями, в котором видна та же
картина, только в зеркальном отражении, то есть правая
часть картины отражается в левой половине зеркала, и
наоборот, а центр холста между прямоугольными рамами
(оживленный изображением старика с гордо поднятой
головой) приходится точно на середину зеркальной две-
ри, которая закрыта и расположена перпендикулярно
настоящей картине, как, впрочем, и ее эфемерная копия.
В эту самую стену между шкафом, стоящем почти в са-
мом углу, и наружной стеной с окном, полностью прикры-
тым тяжелыми портьерами, упираются изголовьем две
одинаковые кровати, на которых могли бы уместиться
только дети, настолько малы их размеры: меньше полуто-
ра метров в длину и около семидесяти сантиметров в ши-
рину. Их разделяет лакированный деревянный ночной сто-
лик, тоже небольшого размера, на котором стоит
маленький светильник в форме подсвечника, с тускло горя-
щей электрической лампой. Второй ночной столик, точно
такой же, как первый, такого же бледно-голубого цвета, с
таким же зажженным светильником, втиснут между вто-
рой кроватью и наружной стеной, почти впритык к левому
краю портьер из тяжелой темно-красной ткани с широки-
ми складками. Портьеры наверняка намного превосходят
размерами невидимый оконный проем, который никак не
может быть таким же широким, как в современных домах.
Чтобы удостовериться в наличии одной детали, кото-
рую в лежачем положении ему не видно, Мэтью припод-
нимается, опираясь на локоть. Как он и ожидал, на обеих

74
подушках вручную вышиты инициалы - по одному на каж-
дой, - крупные, довольно выпуклые прописные готичес-
кие буквы, в которых, несмотря на завитушки, опутываю-
щие три прямые параллельные черты той и другой
литеры столь витиеватым узором, что они становятся
почти неотличимыми друг от друга, можно узнать «М» и
«\У». Только сейчас путник замечает, что место он нашел
себе какое-то странное: в пижаме, подложив под голову
валик из грубой ткани, прислоненный к стене под окном,
он растянулся на матраце без простыни, брошенном пря-
мо на пол между изножием двух кроваток и продолгова-
тым туалетным столиком с крышкой из белого мрамора,
на котором стоят две фарфоровые чаши для умывания,
совершенно одинаковые, только на одной видна трещи-
на, потемневшая от времени и стянутая для надежности
металлическими скрепками, уже разъеденными ржавчи-
ной. Между чашами пристроился пузатый кувшин, тоже
фарфоровый, украшенный однотонными завитками в
форме цветов и большим вензелем, в котором трудно уга-
дать те же самые готические литеры, почти неотличимые
друг от друга и переплетенные здесь столь прихотливо,
что разобрать их может только тот, у кого уже наметан
глаз.
Горлышко кувшина отражается в одном из двух зер-
кал, висящих на стене с полосатыми обоями, над чашами
для умывания, на такой высоте, что глядеться в них удоб-
но разве что маленьким мальчикам. С таким же расчетом
установлена и белая мраморная крышка туалетного сто-
лика. Во втором зеркале (в том, что справа) виднеется
такое же перевернутое отражение той же картины. Но
если внимательнее присмотреться к первому зеркалу (к
тому, что слева), можно заметить в самой глубине третью
копию той же картины, на этот раз возвращенной в ис-
ходное положение за счет повторного отражения (и двух

75
инверсий): сначала в зеркале на туалетном столике, а
затем в зеркале на двери шкафа.
Наконец, Мэтью с трудом поднимается, он чувствует
себя совершенно разбитым, но не знает отчего, и смот-
рит на свое помятое лицо, наклонившись к маленькому
зеркалу над залатанной чашей для умывания, дно которой
украшено орнаментом с большим вензелем «М», перечер-
кнутым наискось старой трещиной. На картине изобра-
жена какая-то (возможно, очень известная, но он никогда
не мог понять, какая именно) сцена из античной истории
или мифологии, которая разыгрывается среди холмов на
фоне живописных зданий с коринфскими колоннами,
виднеющихся вдали слева. На переднем плане справа
всадник на вороном жеребце, приподнявшись в седле,
воинственно замахнулся мечом на старика в тоге, кото-
рый стоит лицом к нему на колеснице с огромными коле-
сами и пытается остановить ее на полном ходу, осадив
двух белых лошадей, одна из которых, очень норовистая,
заржав, становится на дыбы от того, что ей рвут рот
слишком сильно натянутые удила.
За грозным, величавого роста возницей, увенчанным
царской диадемой, стоят два лучника в тугих набедренных
повязках, натянув тетиву, но, кажется, целят они не в напа-
дающего, который появился так некстати и которого они,
похоже, даже не замечают. Грудь злоумышленника закова-
на в кирасу, напоминающую римский панцирь и, скорее
всего, принадлежащую другой эпохе, нежели более или
менее древнегреческая тога, прикрывающая лишь одно
плечо престарелого царя, на котором вообще нет никаких
доспехов, а короткие повязки, тесно облегающие бедра
двух воинов, и натянутые на уши кожаные колпаки с длин-
ным затыльником, выглядят скорее на египетский манер.
Но совсем уж неуместной, с исторический точки зрения,
кажется одна деталь: на дороге между камнями лежит

76
оброненная женская туфелька, изящная бальная туфель-
ка на высоком каблуке, с треугольной союзкой, покрытой
голубыми чешуйками, поблескивающими на солнце.
Снова перед ним разыгрывается эта стародавняя,
странная, но уже привычная сцена. Мэтью подливает не-
много воды в свою чашу для умывания, на дне которой
клеевой шов проступает теперь, разумеется, гораздо яв-
ственнее, чем прежде. С каких пор не меняли эту желтова-
тую водицу? Как бы то ни было, не раздумывая, заучен-
ным с детства жестом он окунает в воду банную рукавичку
с вензелем «М V В», вышитым красными нитками на узкой
тесьме, свернутой в петлю, чтобы можно было нацепить
рукавичку на крючковатый кончик хромированной латун-
ной вешалки для полотенец. М осторожно протирает
лицо мягкой тканью, с которой капает вода. Увы, этого
недостаточно для того, чтобы унять тошноту, которая
подступает с новой силой. Голова у него кружится, колен-
ки дрожат... Слева от картины у стены все еще стоит мане-
кен... Из своего стаканчика для полоскания рта он отпи-
вает глоток тепловатой воды с привкусом золы и опять
валится на матрац.

77
ТРЕТИЙ ДЕНЬ
А.Р. просыпается в незнакомой комнате, видимо, в
детской, судя по миниатюрным размерам двух кроватей,
ночных столиков и туалетного столика с двумя прибора-
ми для умывания из толстого фарфора, украшенного се-
роватым орнаментом. Сам он лежит на простом матраце
обычной длины, прямо на полу. Еще здесь есть традици-
онный зеркальный шкаф с приоткрытой тяжелой две-
рью, который кажется исполином на фоне этой куколь-
ной мебели. У него над головой горит электрический
свет: потолочная лампа с плафоном из прессованного
матированного стекла в форме чаши с изображением
женского лица, окруженного, словно солнечными луча-
ми, длинными волнистыми прядями, похожими на змей.
На стене с обоями в полоску, напротив его матраца, висит
картина, написанная в банальной манере, представляю-
щая собой вялое подражание Делакруа или Жерико, ни-
чем не примечательная, разве что своими размерами и
посредственным исполнением.
В большом зеркале с огранкой на створке шкафа отра-
жается дверь, ведущая в комнату. Дверь широко раскрыта,
и в проеме на темном фоне сумрачного коридора непод-
вижно стоит Жижи и смотрит на путника, который, лежа
по своему обыкновению на левом боку, видит девочку толь-
ко в зеркале на двери шкафа, приоткрытой как будто с тон-
ким расчетом. Впрочем, его юная гостья смотрит только
на нижний край портьер и на валик, не поглядывая на зер-
кало, поэтому она не может знать, что спящий приоткрыл
глаза и, в свой черед украдкой наблюдая за ней, гадает.
Почему эта непоседливая девочка стоит тихо и неподвиж-
но, не спуская глаз с гостя, словно его сон внушает ей тре-
вогу? Быть может, это какой-то нездоровый сон: подозри-
тельно долгий или слишком глубокий? Возможно, к нему

78
вызывали врача «скорой помощи», который уже пытался
его разбудить? Не читается ли на ее хорошеньком детс-
ком личике страх?
При мысли о том, что у его ложа мог побывать врач,
в затуманенном сознании А.Р. быстро сверкает отрывоч-
ное и зыбкое воспоминание о недавних событиях. Лысый
мужчина с ленинской бородкой, в очках с очень тонкой
стальной оправой, держа в руках блокнот и самописку,
сидел на стуле у него в ногах, а сам он, глядя в потолок, все
говорил и говорил, без умолку, каким-то хриплым, не сво-
им голосом, не отдавая себе отчет в том, что он рассказы-
вает. Что он мог ему выболтать в бреду? Время от време-
ни он бросал испуганный взгляд на своего невозмутимого
экзаменатора, за которым, загадочно улыбаясь, стоял дру-
гой мужчина. И как ни странно, этот другой выглядел точ-
но так же, как сам А.Р., тем более что он вырядился в его
костюм и шубу, в которой спецагент приехал в Берлин.
В какой-то момент этот мнимый А.Р., которого было
нетрудно узнать по лицу, несмотря на явно накладные
усы, наклонился к врачу, выполняющему обязанности
протоколиста, и принялся что-то шептать ему на ухо, ука-
зывая на кипу исписанных листов... Эта картина застыла
на несколько мгновений сгустком непререкаемой реаль-
ности, а затем с ошеломляющей молниеносностью разом
сгинула. Не прошло и минуты, как вся эта сцена исчезла,
растворившись в эфемерном тумане чистого вымысла.
Наверное, это были всего лишь мимолетные обрывки
какого-то сновидения.
На Жижи сегодня школьная форма цвета морской вол-
ны, довольно забавная, хотя эта короткая плиссированная
юбочка, белые гольфы и закругленный отложной воротни-
чок напоминают строгое одеяние воспитанниц католичес-
кого пансиона. Сейчас она твердой, но грациозной поход-
кой направляется к зеркальному шкафу, как будто только

79
что заметила, что его нужно (или теперь уже можно?) зак-
рыть. Решительным жестом она толкает дверь, чьи плохо
смазанные петли издают протяжный скрип. А.Р. вздраги-
вает, делая вид, что его разбудил этот шум; он торопливо
застегивает пуговицы на чужой пижаме, в которую его
переодели (кто? когда? зачем?) и приподнимается на сво-
ем ложе. Изображая непринужденность, хотя он до сих
пор не может понять, где именно он оказался и почему
здесь спал, он говорит: «Здравствуй, крошка!»
В ответ девочка лишь слегка кивает. Вид у нее озабо-
ченный, пожалуй, даже недовольный. Сегодня она ведет
себя совсем не так, как вчера (но что было вчера?), мож-
но подумать, что перед ним другая девочка с такой же
внешностью. Растерявшись, путник задает ей наудачу ни
к чему не обязывающий вопрос, стараясь говорить без-
различным тоном: «Собираешься в школу?»
- Нет, с чего вы взяли? - удивленно и угрюмо спраши-
вает она. - Я уже давно освобождена от занятий, домаш-
них заданий и экзаменов... А кроме того, мы с вами не на
«ты».
- Как тебе будет угодно... Я сказал так из-за твоего
костюма.
- Ну и что с того, что у меня такой костюм? Это моя
рабочая одежда!.. Да и кто ходит в школу посреди ночи.
Пока Жижи с серьезным видом рассматривает свое
отражение в зеркале на двери шкафа, методично произ-
водя полную ревизию собственной персоны, начиная с
белокурых локонов, которые она слегка взбивает, чтобы
подчеркнуть и без того явно неестественный беспорядок
на голове, и заканчивая белыми гольфами на лодыжках,
которые она еще немного приспускает, А.Р. встает с по-
стели и, словно пораженный той же заразой, принимает-
ся изучать свое помятое лицо, согнувшись в глубоком по-
клоне перед одним из двух туалетных зеркал, слишком

80
низко висящих над фарфоровыми чашами для умывания.
Нагрудный карман позаимствованной им пижамы в полос-
ку небесно-голубого цвета украшен вензелем «\У». Без осо-
бого интереса он спрашивает: «А что у тебя за работа?»
- Консумация.
- В твоем-то возрасте? В таком костюме?
- Нет такого возраста, с которого начинают зани-
маться консумацией, вам ли этого не знать, месье фран-
цуз... И эта форма одежды обязательная в дансинг-баре,
где я работаю официанткой (кроме всего прочего) ... Это
напоминает офицерам оккупационных войск об их семь-
ях, с которыми они разлучены!
А.Р. поворачивается к этой щедрой на посулы моло-
денькой нимфе, которая тотчас дает ему понять, что шу-
тит, игриво подмигнув из-под растрепанной пряди, зак-
рывающей ей скулу и бровь. Ее неприличные гримасы
кажутся еще более вызывающими из-за того, что эта юная
барышня подобрала чуть ли не до самой талии свою ши-
рокую юбку с хорошо отпаренными глубокими складка-
ми, чтобы расправить, пожалуй, немного растянутые пан-
талончики, стараясь, впрочем, не приглаживать ткань в
тех местах, где она топорщится особенно живописно. Ее
гладкие голые ноги до самых бедер покрыты бронзовым
загаром, как в разгар лета на пляже. Он спрашивает: «Кто
этот у которого позаимствовали для меня пижаму?»
- Вальтер, конечно, кто же еще!
- Кто такой Вальтер?
- Вальтер фон Брюке, мой сводный брат, тот самый,
которого вы вчера видели на фотокарточке с морским
видом, внизу в гостиной.
- Так значит, он живет здесь?
- Нет-нет! Слава богу! Дом уже давно пустовал и был
заколочен, когда Ио въехала сюда в конце сорок шестого.
Этот дурак Вальтер, наверняка, пал смертью храбрых во

81
время немецкого отступления на русском фронте. (10)
Или гниет сейчас в лагере, где-нибудь в сибирской глуши.

Примечание 10: наша прелестная маленькая шлюш-


ка, которая никогда не упустит случая уязвить коллег, и на
этот раз по своему обыкновению бессовестно лжет. При-
чем лжет просто так, ради забавы, потому что мы, разуме-
ется, не получали ни одной директивы из центра, подтвер-
ждающей столь нелепое заявление, опровергнуть которое,
к тому же, было бы проще простого.

Тем временем Жижи открыла скрипучую дверь шкафа,


в котором лишь в одной половине укреплена штанга с ве-
шалками, и сейчас с остервенением роется в одежде, в бе-
лье, в куче безделушек, сваленных как попало на полках, по
всей видимости, тщетно пытаясь отыскать какую-то ма-
ленькую вещицу. Кушак? Платок? Простенькое украшение?
В раздражении она роняет на пол изящную черную туфель-
ку на высоком каблуке, треугольная союзка которой покры-
та голубыми металлическими чешуйками. А.Р. спрашивает
ее, не потеряла ли она чего-нибудь, однако его не удостаи-
вают ответом. Но вот она, похоже, находит то, что искала -
какую-то таинственную вещицу, назначение которой оста-
ется для него загадкой, - после чего снова закрывает шкаф,
поворачивается к нему, и на лице у нее неожиданно появля-
ется прежняя улыбка. Он говорит: «Если я правильно по-
нимаю, я занял вашу комнату?»
- Нет, не совсем так. Ты же сам видишь, какие тут ма-
ленькие кровати! Просто во всем доме тут единственное
зеркало, в котором можно увидеть себя во весь рост... И
потом, раньше это была моя комната... сразу или почти
сразу после рождения и до 1940 года... Мне было тогда пять
лет. У меня была такая игра - я воображала, что раздва-
иваюсь, тут ведь две кровати и два прибора для умывания.

82
Иногда я была XV, иногда М. Хотя они были близнецы, я
воображала, что они нисколько не похожи друг на друга.
Для каждого я придумала свои привычки, свой характер,
особые причуды, они думали и вели себя совершенно по-
разному... И я тщательно следила за тем, чтобы каждый
оставался самим собой, каким я его выдумала.
- Что стало с М.?
- Ничего. Маркус фон Брюке умер еще ребенком...
Портьеры раздвинуть?
- Зачем? Вы же сказали, что сейчас глубокая ночь.
- Это неважно. Вот увидишь! Все равно там вообще
нет окна...
Без видимой причины девочка приходит в возбужде-
ние и тремя пружинистыми прыжками, прямо по матрацу
с освященными традицией синими полосками преодоле-
вает расстояние между зеркальным шкафом и плотно
прикрытыми красными портьерами, хватается двумя ру-
ками за их края и одним рывком приводит в движение
тонкие деревянные кольца на золотистой металлической
штанге, которые разъезжаются вправо и влево с громким
многообещающим треском, словно между двумя половин-
ками этого занавеса должна предстать взору долгождан-
ная театральная сцена. Но за тяжелыми портьерами
скрывается всего лишь стена.
На ней, и впрямь, нет ни широкого стеклянного экра-
на, ни обычного старомодного окна, ни малейшего отвер-
стия, ничего, кроме оптической иллюзии: на штукатурке
нарисовано окно-обманка с видом на вымышленный пей-
заж, поразительно правдоподобное, почти осязаемое, еще
и благодаря искусно распределенным бликам, которые
разом вспыхнули, как только открылись портьеры. За стек-
лами, обнесенными косяками и деревянными рамами клас-
сического двухстворчатого окна, на которых с маниакаль-
ными потугами на какой-то гипертрофированный реализм

83
тщательно прорисованы все продольные канавки и же-
лобки, все трещины и мелкие изъяны древесины, и даже
местами облупившийся металлический шпингалет, - за
этими двенадцатью прямоугольными стеклами (по два
ряда с тремя стеклами в каждой створке) разворачивает-
ся зловещая батальная сцена. Повсюду среди груд щебня
лежат убитые или умирающие. На них хорошо узнаваемая
зеленоватая форма вермахта. Многие уже без касок. Спра-
ва в глубь картины тянется колонна пленных, разоружен-
ных, в таком же более или менее неполном обмундирова-
нии, оборванных и грязных, которых конвоируют
русские солдаты, держа их под дулами своих коротко-
ствольных автоматов.
На переднем плане, изображенный в натуральную ве-
личину, совсем близко, кажется, в двух шагах от окна, сто-
ит, пошатываясь, раненый офицер, тоже немец, к тому же
слепец, ибо его голова, от уха до уха, на скорую руку пере-
бинтована повязкой с пятнами крови на месте глаз. Даже
из под бинта струится кровь - по крыльям носа прямо ему
на усы. Вытянутой правой рукой с растопыренными паль-
цами он, похоже, шарит перед собой, боясь наткнуться на
препятствие. Впрочем, за левую руку его держит белокурая
девочка, лет тринадцати-четырнадцати, одетая как украин-
ская или болгарская крестьянка, и ведет, вернее, тянет его
к этому невероятному и чудесному окну, до которого она
пытается добраться вот уже целую вечность; свободной
(левой) рукой она указывает на оконные стекла, каким-то
чудом уцелевшие, торопясь в них постучать в надежде на
то, что за ними она найдет помощь, по крайней мере, убе-
жище, не столько для себя, сколько для слепца, которого
она опекает с каким-то, Бог знает с каким, тайным умыс-
лом... Если приглядеться, можно заметить, что это сердо-
больное дитя очень похоже на Жижи. Маленькая санитарка
так спешила, что пестрый платок сбился у нее с головы.

84
Распущенные золотистые волосы овевают ее лицо, разго-
ряченное отважным порывом, предчувствием неведомых
опасностей, духом приключений... Прерывая затянувшую-
ся паузу, она шепчет с сомнением в голосе, словно не хочет
верить своим глазам: «Говорят, Вальтер нарисовал эту бре-
дятину, чтобы как-то отвлечься...»
- Так у вас в детской не было окна?
- Конечно, было!., оно выходило на задний двор, в
сад, из него были видны большие деревья и... козы. По-
том его зачем-то замуровали, наверное, как только нача-
лась осада Берлина. Ио говорит, что мой сводный брат
написал эту фреску, когда шло решающее сражение, он
тогда торчал здесь, его в последний раз отпустили в уволь-
нение... (11)
Слева на заднем плане виднеются руины величествен-
ных зданий, навевающих мысли о Древней Греции, ряды
обломанных на разных уровнях колонн, открытый пор-
тик, осколки рухнувших архитравов и капителей. По гру-
дам развалин карабкается заблудшая черная козочка,
словно обозревая эту историческую сцену. Если художник
хотел изобразить (по памяти или со слов товарища) ка-
кой-то определенный эпизод второй мировой войны, то
это может быть советское наступление в Македонии в
1944 году. Над холмами длинными параллельными поло-
сами стелятся темные облака. Огромное, но уже бесполез-
ное орудие подбитого танка наведено на небеса. Сосновая
роща, видимо, скрывает от русских двух наших беглецов,
которым я в моем нынешнем бедственном положении,
конечно, сопереживаю, тем более что лицом и телосложе-
нием этот мужчина явно похож на меня.

Примечание 11: непредсказуемая Геге на сей раз ни-


чего не выдумывает и без искажений излагает некоторые
достоверные сведения, полученные от матери. И все же,

85
одно маленькое уточнение: на берега Шпрее я прибыл от-
нюдь не потому, что меня отпустили в увольнение, да и
вряд ли это было возможно весной сорок пятого, а, совсем
напротив, для выполнения одного крайне рискованного
специального задания в качестве «связного», которое с
началом русско-польского наступления 22 апреля потеряло
всякий смысл. К сожалению или к счастью - кто его знает?
Кроме того, отметим, - хотя этим здесь никого не уди-
вишь, - что девочку, похоже, нисколько не смущают неко-
торые неувязки в ее объяснениях: если к началу решающе-
го штурма я находился в Берлине, то я никак не мог
погибнуть за несколько месяцев до этого в одном из арьер-
гардных боев на Украине, в Белоруссии или в Польше, а
ведь совсем недавно она, кажется, утверждала именно это.
Что касается древнегреческих руин, замеченных на-
шим рассказчиком на отдаленных холмах, то они, - если
память мне не изменяет, - были зеркальным отражением
других руин, изображенных на большой аллегорической
картине, которая висела на той же стене в детской, когда я
был еще ребенком. Впрочем, это могло быть и аллюзией на
творчество Ловиса Коринта или бессознательной данью
уважения к этому художнику, чьи работы когда-то повлияли
на мою манеру рисования, почти так же сильно, как произ-
ведения Каспара Давида Фридриха, который всю свою
жизнь, на острове Рюген, силился выразить то, что Давид
д'Анже называет «трагедией пейзажа». Однако стиль, в
котором выполнена интересующая нас фреска, на мой
взгляд, не имеет отношения ни к одному, ни к другому, если
не считать драматические небеса в духе Фридриха, по-
скольку, вернувшись с фронта, я стремился главным обра-
зом точно передать свои личные впечатления от войны.
Коль скоро речь зашла о моем любимце Фридрихе,
мне бы хотелось заодно исправить и необъяснимую ошиб-
ку (если это, конечно, не очередное намеренное искаже-
ние, цель которого неясна), закравшуюся в рассуждения
так называемого Анри Робена о геологических особеннос-
тях немецкого побережья Балтийского моря. Каспар Давид
Фридрих, действительно, оставил после себя несметное

86
множество картин с изображением прибрежных скал из
искрящегося мрамора или, говоря прозаически, яркого
мела, которыми славится Рюген. То, что в воспоминаниях
нашего скрупулезного хрониста они превратились в огром-
ные гранитные глыбы, похожие на армориканские скалы
его детства, сильно меня озадачивает; тем более что при
его основательных познаниях в области агрономии, кото-
рые он любит демонстрировать (или выставлять напоказ,
как говорят злые языки) он никак не мог нечаянно допус-
тить такую ошибку; древняя герцинская платформа не про-
стирается у нас севернее зачаровывающего горного масси-
ва Гарц, где кельтские легенды уживаются с германскими
мифами: заколдованный Лес потерь, этот второй Бросели-
анд*, и юные ведьмы Walpurgisnacht**.
Особа, которая сейчас занимает наши мысли и кото-
рую мы обозначаем в наших донесениях аббревиатурой GG
(или просто 2G), похоже, принадлежит к наихудшей их
породе, к ирреальному сонму совсем юных девственниц,
едва достигших половой зрелости, послушных воле артуро-
вагнеровского демона Клингзора. Дабы с ней совладать,
мне приходится чуть ли не каждый день делать вид, будто
я потакаю ее причудам и капризам, иначе я мало-помалу
превратился бы в марионетку, сам не сознавая того, что
попал под ее чары, безнадежно, неумолимо влекущие меня
к погибели, быть может, уже неотвратимой... Или, того
хуже, к слабоумию и помешательству.
Я все думаю, так ли уж случайно она появилась на
моем пути. В тот день я бродил вокруг отцовского дома,
порог которого я ни разу не переступал после капитуля-
ции. Мне было известно, что Дани вернулся в Берлин, но
остановился в какой-то другой, более или менее конспира-
тивной квартире, возможно, в русском секторе, а Ио, его

* Броселиандский лес - заколдованный лес, упоминаемый во


многих рыцарских романах, в частности, в сказаниях об Артуре и
рыцарях круглого стола; отождествляется с лесом Помпон близ Пло-
эрмаля на юге полуострова Бретань.
** Вальпургиева ночь, (нем.)
87
вторая жена, с которой в 1940 году ему пришлось развес-
тись, опять поселилась в этом доме с благословения амери-
канской разведки. Экипированный накладными усами и
широкими темными очками, которые я обычно ношу в сол-
нечную погоду (чтобы защитить глаза, еще слишком уязви-
мые после ранения, полученного мной в октябре сорок
четвертого в Трансильвании), надвинув на лоб широкопо-
лую дорожную шляпу, я мог не опасаться того, что меня уз-
нает моя молодая мачеха (она на пятнадцать лет моложе
меня), если ей вздумается прямо сейчас выйти из дома.
Остановившись перед приоткрытыми воротами, я сделал
вид, что меня очень заинтересовала новенькая лакирован-
ная деревянная вывеска с элегантными нарисованными от
руки завитками, копирующими кованые узоры в стиле мо-
дерн на старинной решетке ворот, как будто я подыскивал
себе манекены или сам хотел бы их продать, что в извест-
ном смысле не так уж далеко от истины...
Взглянув вверх на фасад фамильного особняка, еще
сохранившего былой лоск, я с удивлением заметил (как я
мог не обратить на это внимание, когда подходил?), что на
втором этаже, прямо над входной дверью с прямоугольным
окошечком, забранным литыми арабесками, широко рас-
крыто центральное окно, хотя в такой теплый осенний
день в этом не было ничего удивительного. В оконном про-
еме была видна особа женского пола, которую я сначала
принял за манекен, такой неподвижной казалась она изда-
ли, да и мысль о том, что манекен выставили там, чтобы
его было лучше видно с улицы, представлялась вполне
правдоподобной, ведь деревянная вывеска на воротах ука-
зывала на то, что здесь располагается торговое заведение.
Что касается куклы, высотой в человеческий рост, которая
должна была служить приманкой для покупателей (гра-
циозная юная девушка с кокетливо растрепанными золо-
тистыми волосами), то ее облик придавал еще более дву-
смысленный - если не сказать, непристойный, - характер
каллиграфической надписи на вывеске, поскольку сейчас
детскими игрушками и восковыми манекенами для модных

88
магазинов в нашей беспутной столице торгуют не так бой-
ко, как малолетними шлюшками.
В общем, еще раз внимательно изучив одно словеч-
ко на вывеске, в котором можно было уловить двусмыслен-
ный намек, я снова взглянул на верхний этаж... Облик
юной особы изменился. Теперь это была уже не восковая
кукла из какого-то эротического музея Гревен, чьи незре-
лые прелести выставили на всеобщее обозрение в окне, а
совсем молоденькая и живая девушка, которая сейчас, со-
вершая какие-то необъяснимые и слишком резкие движе-
ния, перегнулась через подоконник так, что ее прозрачная
блузка с распускающимися завязками сползла у нее с одно-
го плеча. Но даже когда она извивалась и выгибалась с осо-
бым неистовством, ее движения оставались на диво граци-
озными, словно передо мной была впавшая в исступление
камбоджийская апсара*, которая беспорядочно вертела и
крутила шестью струящимися, как волны, руками, изящной
тонкой талией и лебединой шеей. Вокруг ее ангельского
личика с чувственным абрисом, озаренные яркими солнеч-
ными лучами, развевались золотисто-рыжие волосы, слов-
но въфвавшиеся на волю огненные змеи Горгоны.
Сцену, которая последовала за этим первым ее появ-
лением, я до сих пор бережно храню и лелею в памяти. Это
произошло через два дня, ночью. В те времена, правда, было
это не так уж давно, я не особенно утруждал себя соблюдени-
ем законов или хотя бы внешних приличий, и организация
так называемых бойцов антинацистского сопротивления, в
которой я состоял, была, честно говоря, обычной шайкой
уголовников (промышлявших сводничеством, распростра-
нением фальсифицированных лекарств, подделкой доку-
ментов, шантажом бывших сановников павшего режима и
т.д.), процветавшей под сенью НКВД, который мы снабжа-
ли разного рода ценной информацией, не говоря уже об
оказании ощутимой помощи в проведении особо опасных

* Апсара - «движущаяся в водах», персонаж индийской мифоло-


гии, сходный с нимфами, наядами или русалками.
89
боевых операций в западном секторе, так что мне было про-
ще простого умыкнуть привлекательную нимфу, чтобы доп-
росить ее в более непринужденной обстановке, с тремя под-
ручными югославами, некогда угнанными с родины на
принудительные работы, а после разгрома и закрытия воен-
ных заводов брошенными на произвол судьбы.
Так что, сейчас ее везут в Трептов на нашу базу, кото-
рая располагается неподалеку от парка, в глухом месте меж-
ду рекой и товарной станцией, среди складов, пустых анга-
ров и разрушенных контор. Несмотря на блокаду, для нас
не составляло никакого труда перебраться через демар-
кационную линию, даже с такой крупной кладью, как не-
много угомонившаяся после плановой инъекции девушка,
которая вяло сопротивлялась, как во сне.... или просто при-
кидывалась. Ибо сейчас мне кажется странным то, что она
воспринимала похищение с такой невозмутимостью или
беспечностью.
Доктор Хуан (Хуан Рамирез, впрочем, мы обращаем-
ся к нему только по имени, хоть и произносим его на фран-
цузский манер, наподобие «залива Жуан»*), у которого был
вместительный и удобный фургон, замаскированный под
санитарный автомобиль «красного креста», как обычно,
ехал вместе с нами, чтобы проследить за ходом операции с
психологической или медицинской точки зрения. На
контрольно-пропускном пункте (на мосту через Шпрее,
переходящем в Варшауэрштрассе) он уверенным жестом
предъявил направление в психиатрическую клинику в Лих-
тенберге, которая находилась в ведении Народного Комиссари-
ата. Постовой, пораженный многочисленными официаль-
ными печатями на документе, вкупе с ленинской бородкой
предъявителя и его очками в тонкой металлической оправе,
лишь ради проформы мельком взглянул на нашу юную
пленницу, которую железной хваткой держали два серба в
костюмах санитаров, стараясь не причинять ей сильной
боли. Бумаги с разрешением на въезд в советский сектор у

* Залив на Лазурном берегу, под Антибом.

90
всех были в порядке. Девочка вдруг заулыбалась с каким-то
растерянным видом, что прекрасно вписывалось в сцена-
рий. Можно лишь подивиться тому, что во время полицей-
ской проверки она не стала кричать и звать на помощь, тем
более что она, как выяснилось позже, очень хорошо гово-
рит по-немецки и более чем сносно объясняется на рус-
ском. Кроме того, доктор Хуан считает, что от небольшой
инъекции безобидного успокоительного средства она ни-
как не могла до такой степени отрешиться от реальности,
чтобы позабыть об угрожающей ей опасности.
Впрочем, стоило нам отъехать от контрольно-про-
пускного пункта, как наша бесстрашная пленница вышла из
временного ступора и, встрепенувшись, вновь стала выс-
матривать что-то за грязными стеклами, наверное, уповая
на то, что ей удастся ночью в темноте, на почти неосвещен-
ных улицах разглядеть, где проезжает наш автомобиль.
Словом, из-за ее поведения срывалась вся составленная
мной программа. Первым делом я собирался до смерти ее
напугать. Но ее все это, казалось, лишь забавляло, ведь бла-
годаря нам она почувствовала себя героиней комикса для
взрослых. Если она и делала вид, будто хочет сбежать, или
неожиданно впадала в панику, то лишь в те моменты, когда
нас не могли видеть посторонние, и при этом явно переиг-
рывала, как типичная шаловливая девчушка, которая про-
сто ломает комедию.
Когда мы прибыли в наше логово и шли по цехам,
еще заставленным какими-то допотопными станками,
предназначенными, вероятно, для выделки сырых кож, для
растягивания, сгонки волоса, опаливания раскаленным же-
лезом, а также для съемки шкур с ценным мехом или про-
сто для их аккуратного разрезания или, даже не знаю, для
чего-то еще в этом роде, юная девушка первым делом заин-
тересовалась этими загадочными устройствами и посмат-
ривала то вверх, то вниз, на козлы, лебедки и блоки, на
толстые стальные цепи с ужасными крюками на концах, на
конвейерную ленту с шипами, на длинный верстак из по-
лированного металла, с вальцовым прессом, на гигантские

91
циркулярные пилы с большими острыми зубьями... Во
время этой экскурсии она беспрестанно задавала нелепые
вопросы, ни на один из которых так и не получила ответа,
иногда испуганно вскрикивала, словно ее вели по какому-
нибудь музею пыток, а потом вдруг, ни с того, ни с сего, за-
жимала рот рукой и прыскала со смеху, как школьница в
выходной день.
В огромном и чуть более просторном помещении,
где мы, кроме всего прочего, проводили рабочие совеща-
ния, а при случае устраивали и развлечения весьма интим-
ного свойства, она сразу бросилась разглядывать четыре
больших портрета, висевших на задней стене, которые я
выполнил кистью и тушью разных оттенков (сепией, чер-
нилами и бистром): Сократ, пьющий цикуту; Дон-Жуан со
шпагой в руке и красивыми густыми усами Ницше; Иов на
гноище; доктор Фауст с картины Делакруа. Наша гостья,
похоже, совершенно позабыла о том, что вообще-то ее
привезли сюда в качестве маленькой испуганной пленни-
цы, оказавшейся во власти похитителей, а отнюдь не тури-
стки. Следовало ее приструнить, чтобы она предстала в
подобающем виде перед своими судьями - перед доктором
и мной, - ибо мы уже опустились в наши любимые кресла,
которые по-прежнему были очень удобными, хоть с каж-
дым днем потихоньку разваливались, а их некогда темно-
коричневая кожаная обивка не только выцвела от влажно-
сти, старости и небрежного обращения, но и местами
полопалась, так что на моем кресле из треугольной проре-
хи, куда я рассеянно засовываю правую руку, выбивается
даже клок светлой пакли и рыжего конского волоса.
Чуть лучше сохранившийся светло-коричневый ко-
жаный диван стоит напротив нас, шагах в десяти, возле ши-
рокого незанавешенного окна, стекло которого, неряшли-
во замазанное испанскими белилами, годится скорее для
завода, чем для жилого помещения. В просветах между по-
лосами краски, образующими спиральные туманности,
проглядывают толстые вертикальные прутья наружной за-
щитной решетки, придающие окну тюремный вид. Желая

92
присесть, наша невнимательная школьница направилась
было к дивану, но я строгим тоном объяснил ей, что это не
психоаналитический сеанс, а допрос, во время которого
она должна смирно стоять перед нами, если только мы
сами не прикажем ей пошевелиться. Она охотно повинова-
лась и, с застенчивой улыбкой на весьма соблазнительных
губах, приготовилась отвечать на наши вопросы, которые
ей все никак не задавали, но прямо смотреть на нас стесня-
лась и лишь украдкой бросала взгляды то на одного, то на
другого, нетерпеливо переступая с ноги на ногу и не зная,
куда деть руки, ибо на нее все же подействовало наше мол-
чание, ощущение скрытой угрозы, суровое выражение на
наших лицах.
Справа от нее (стало быть, слева от нас), напротив
четырех символических образов, столь дорогих сердцу од-
ного датского философа, почти во всю стену простирается
заводское окно с матовым стеклом. Кое-где на самом верху
стекла в длинных ячейках разбиты, вероятно, во время ка-
ких-то погрузочных работ или бесчинств; трещины и бреши
заклеены просвечивающими лоскутами бумаги. Помещение
за этой стеной, которое мы миновали по пути сюда, было
ярко освещено, как будто там горели прожекторы (по край-
ней мере, там было гораздо светлее, чем у нас), и силуэты
трех наших охранников югославов, словно китайские тени,
четко вырисовывались на светлом стеклянном экране и па-
радоксальным образом разрастались, когда они удалялись от
нас, приближаясь к источнику света, ибо казалось, что они,
напротив, широкими шагами устремляются в нашу сторону,
за пару мгновений превращаясь в титанов. Эти обманчивые
тени постоянно двигались, исчезали, появлялись снова, нео-
жиданно приближались, перекрещивались, словно одно
тело проходило сквозь другое, иногда принимая пугающие
и сверхъестественные формы. Девушка мало-помалу робела
от того, что мы упорно молчали и буравили ее холодными
взглядами, беспристрастными и потому внушающими еще
большую тревогу, и я решил, что теперь она готова к даль-
нейшим процедурам, предусмотренным программой.

93
Сначала я обращался к ней по-немецки, но посколь-
ку она отвечала или переспрашивала меня большей частью
по-французски, я тоже перешел на язык Расина. Когда я
грубым тоном, не терпящим возражений, приказал ей раз-
деться догола, она, наконец, вскинула веки, рот у нее слег-
ка приоткрылся, и чем пристальнее, как будто с некоторым
недоверием, она смотрела то на меня, то на доктора, тем
шире распахивались ее зеленые глаза. Вялая улыбка исчез-
ла. Похоже, она поняла, что мы не шутим, что мы привык-
ли к беспрекословному подчинению и что у нас - тут было
от чего испугаться - имеются все необходимые средства
принуждения. Довольно быстро она смирилась со своей
участью, видимо, сообразив, что для такой соблазнитель-
ной добычи, как она, подобный осмотр - это меньшее из
зол. После некоторых колебаний, вполне достаточных для
того, чтобы мы могли оценить, какую жертву она прино-
сит, выполняя столь чудовищное требование (ухищрение с
расчетом на то, что это распалит наше желание?), она на-
чала раздеваться, с очень кротким видом, с очаровательны-
ми ужимками притворной стыдливости, отданной на пору-
гание невинности, словно мученица, уступающая грубой
силе палачей.
Дело было в начале осени, и жара стояла почти лет-
няя, так что одежды на юной девушке было совсем немно-
го. Но от каждой детали своего туалета она избавлялась
очень медленно, как будто изо всех сил тянула время, хотя,
вне всяких сомнений, испытывала немалую гордость за то,
что в продуманной последовательности высвобождалось
из под покровов перед взыскательным жюри. Когда она,
как следует крутясь, извиваясь и выгибаясь, наконец, сняла
с себя белые панталончики, уже ничто не защищало ее от
наших инквизиторских взглядов, и, пытаясь утаить скорее
стыд, чем свои прелести, она закрыла лицо ладонями, рас-
топырив пальцы, сквозь которые я видел ее поблескиваю-
щие зрачки. Затем ей было велено немного покружиться
перед нами, достаточно медленно, чтобы мы могли, не спе-
ша, рассмотреть ее со всех сторон. И надо признать, со

94
всех сторон она была необыкновенно хороша - настоящая
маленькая статуя, восхитительная кукла с едва наметивши-
мися формами.
Доктор выразил свое восхищение и принялся гром-
ко - явно желая еще сильнее смутить столь покорный
объект - нахваливать выставленные напоказ прелести, осо-
бо отметив изящную тонкую талию, покатый изгиб бедер,
две глубокие ложбинки в пояснице, очаровательную округ-
лость маленьких ягодиц, довольно хорошо развитые юные
грудки с небольшими, но приятно затвердевшими на кон-
цах сосками, утонченный пупок и, наконец, лобок, кото-
рый вырисовывался нежным холмиком под золотистой
шерсткой, уже довольно густой, хоть еще и напоминающей
пушок. Надо сказать, что Хуан Рамирез, которому уже под
шестьдесят, раньше был специалистом по предпубертат-
ным расстройствам. В 1920 году он основал вместе с Кар-
лом Абрахамом психоаналитический институт в Берлине.
Как и Мелани Клейн, он проходил курс учебного анализа у
Абрахама, когда тот скоропостижно скончался. Возможно,
под влиянием своей коллеги, которая к тому времени уже
успела прославиться, он тоже занялся изучением детской
агрессивности при раннем половом созревании и вскоре
по-настоящему увлекся исследованием девочек предпубер-
татного возраста.
Как раз сейчас одна из них, запинаясь, спросила, уж
не собираемся ли мы ее изнасиловать. Я ее тут же успоко-
ил: доктор Хуан оценивал ее фигуру по объективным эсте-
тическим критериям, но на его особый, сугубо педофильс-
кий вкус она уже слишком в теле. Что же касается меня, то,
хоть она, надо признать, чудесно воплощает собой мои сек-
суальные бзики и самые заветные мои анатомические фе-
тиши, так что я в ослеплении вижу в ней что-то вроде сво-
его женского идеала, в делах эроса я привык полагаться
исключительно на нежность и безобидные увещевания.
Даже когда я черпаю удовольствие в поругании и устраи-
ваю откровенно жестокие любовные обряды, мне нужно
для этого заручиться согласием своей партнерши, которая

95
очень часто бывает и моей жертвой. Надеюсь, мое призна-
ние в альтруизме не слишком сильно ее разочаровало. Разу-
меется, когда я исполняю свои служебные обязанности, я
веду себя совсем по-другому, в чем она очень скоро сможет
убедиться, если будет недостаточно старательно отвечать
на наши вопросы. Да будет ей известно, что на это мы пой-
дем только в интересах следствия.
«А теперь, - сказал я, - приступим, пожалуй, к пред-
варительному допросу. Держи руки над головой, нам нужно
видеть твои глаза, когда ты будешь отвечать, чтобы понять,
что мы от тебя слышим: чистую правду, ложь или же полу-
правду. Чтобы ты не устала от долгого пребывания в этой
позе, мы готовы сделать для тебя послабление». Доктор,
который достал блокнот и самописку, чтобы запротоколи-
ровать некоторые показания, нажимает на кнопку звонка,
дотянувшись до нее левой рукой, и в тот же миг появляют-
ся три молодые женщины в строгих форменных костюмах
черного цвета, возможно, бывшие валькирии из вспомога-
тельного женского корпуса прежней германской армии.
Не говоря ни слова и двигаясь с быстротой специалистов,
привыкших работать сообща, они крепко, но без излишней
грубости, хватают маленькую пленницу, надевают ей на
запястья кожаные браслеты и прикрепляют их к двум тяже-
лым цепям, которые, как по волшебству, спустились с по-
толка, а затем точно так же привязывают ее лодыжки к
двум толстым железным кольцам, торчащим из пола при-
близительно в шаге друг от друга.
Итак, она перед нами, с довольно широко раздвину-
тыми ногами, пожалуй, в неприличной позе, но стоять ей
придется долго, и в таком положении, - в котором нет ни-
чего противоестественного, - ей будет легче сохранять
равновесие. К тому же, путы натянуты не очень туго, как и
цепи, которые удерживают ее руки на весу по обе стороны
белокурой головки, так что она даже может двигать телом
и ногами, хотя, ясное дело, не слишком свободно. Три
наши ассистентки орудовали так непринужденно, жесты
их были настолько выверены, а движения проворны и

96
согласованы, что наша юная пленница даже не успела сооб-
разить, что с ней происходит, и позволила проделать с
собой все это без малейшего сопротивления. Лишь на ее
нежном личике читается изумление, к которому примеши-
вается безотчетный страх и что-то вроде ощущения психо-
моторной дезориентации. Не давая ей опомниться, я сра-
зу же начинаю задавать вопросы, на которые она отвечает
не задумываясь, почти машинально.
- Имя?
- Женевьева.
- Обычная уменьшительная форма?
- Женетта... или Жижи.
- Фамилия матери?
- Кастаньевица. К, А, С... (она называет слово по
буквам), по паспорту Каст.
- Фамилия отца?
- Отец неизвестен.
- Дата рождения?
- Двенадцатое марта тысяча девятьсот тридцать пя-
того года.
- Место рождения?
- Берлин, Кройцберг.
- Гражданство?
- Французское.
- Род занятий?
- Гимназистка.
Можно подумать, что ей уже не раз приходилось за-
полнять такую официальную анкету. Для меня, напротив,
дело усложняется: выходит, перед нами дочь Ио, а мне-то
казалось, что она осталась во Франции. Значит этим вожде-
ленным эротическим объектом оказалась моя сводная сес-
тра, ибо она, как и я, была зачата ненавистным Дани фон
Брюке. В действительности, все не так просто. Предпола-
гаемый отец неспроста отказался признать ее своим ребен-
ком и жениться на ее молодой матери, которая к моменту
зачатия уже два месяца была его официальной любовни-
цей: он знал, что его недостойный и презренный сын тоже

97
поддерживал любовную связь с хорошенькой францужен-
кой, причем их роман продолжался в течение всего, доволь-
но длительного, переходного периода. Как старорежимный
деспот, он сначала на помещичий манер воспользовался
гнусным правом первой ночи, а потом решил оставить ее
себе одному. Жоёль тогда еще не было и восемнадцати, она
не имела средств к существованию, была свободна и ветре-
на, да и немного скучала в нашем захолустном Бранденбур-
ге. Она поверила этому блестящему офицеру, к тому же кра-
сивому мужчине, который был готов ее обеспечить и
обещал на ней жениться. То, что она приняла столь выгод-
ное предложение, было вполне естественно, и я ее за это
простил... Ее, но не его! Судя по дате рождения этой очаро-
вательной девочки, она с таким же успехом может быть и
моей дочерью, и тогда этот нордический арийский цвет
кожи достался ей от деда, что случается не так уж редко.
Теперь я смотрел на прелестную Жижи другими гла-
зами. Скорее возбужденный, нежели смущенный тем, что
это случайное дело с похищением приняло такой оборот, а
еще, пожалуй, поддаваясь безотчетной тяге к мщению, я
продолжил допрос: «У тебя уже были регулы?» В ответ юная
девушка молча кивнула головой, словно созналась в чем-то
постыдном. Я решил развить эту интересную тему: «Ты еще
девственница?» Вместо ответа, она опять сконфуженно кив-
нула. Как бы она не храбрилась, хотя смелости у нее уже по-
убавилось, бесстыдные вопросы циничных инквизиторов
заставили ее покраснеть: сначала по лбу и щекам, а там и по
всей нежной обнаженной плоти, от груди до живота, разлил-
ся яркий розовый румянец. Она опустила глаза долу... До-
вольно долго мы молчали, после чего Хуан с моего согласия
поднялся, чтобы подвергнуть обвиняемую профессиональ-
ному вагинальному обследованию, во время которого она,
несмотря на то, что доктор старался действовать осто-
рожно, резко рванулась, если не от боли, то по меньшей
мере от возмущения. Она стала слегка биться в своих путах,
но, будучи не силах сжать бедра, не могла воспротивиться
медицинскому осмотру. Когда все было кончено, Хуан сно-
ва уселся и тихо сказал: «Эта девочка наглая лгунья».

98
Наши полицейские ассистентки стояли поодаль, до-
жидаясь распоряжений. Я дал знак, и одна из них прибли-
зилась к провинившейся, сжимая в правой руке кожаный
хлыст - довольно тонкий, гибкий, но прочный ремень с
удобной твердой рукояткой. Я вытянул три пальца, опреде-
ляя меру заслуженного наказания. В тот же миг экзекутор-
ша с ловкостью дрессировщицы нанесла по ее слегка раз-
двинутым в этой позе ягодицам три коротких, точных
удара, с довольно большим разбросом. Каждый раз, когда
ее жалил хлыст, малышка вздыбливалась, судорожно рас-
крывая рот от боли, но сдерживала крики и стоны.
Это представление настолько меня распалило, что
мне захотелось как-то вознаградить ее за стойкость. Стара-
ясь скрыть под маской сочувствия позыв сладострастия,
если не извращенной похоти, я подошел к ней сзади, что-
бы осмотреть свежие раны на попке: три четкие, перекре-
щивающиеся красные полосы, и ни одного следа порчи на
тонкой коже, мягкой как шелк, в чем я смог убедиться, лас-
ково к ней прикоснувшись. Тут я быстро засунул сначала
два, а потом три пальца ей в вульву, которая приятно увлаж-
нилась, что побудило меня деликатно, тихонько, с отцовс-
кой нежностью потеребить ей клитор, не слишком усерд-
ствуя, хотя эта маленькая живая почка сразу же набухла, и
по всему ее тазу пробежала дрожь.
Вернувшись на свое место, я окинул ее влюбленным
взглядом, между тем как она слегка колыхалась всем телом,
возможно, стараясь смягчить жгучую боль, которую еще
ощущала после короткой порки. Я ей улыбнулся, и она не-
смело улыбнулась мне в ответ, как вдруг беззвучно распла-
калась. И это тоже было просто прелестно. Я спросил ее,
знает ли она прославленный александрийский стих их ве-
ликого национального поэта: «J'aimais jusqu'à ses pleurs queje
faisais couler»*. Она пролепетала сквозь слезы:

* «По душе мне даже слез ручей, что льет из-за меня» (фр.), слова
Нерона из трагедии Ж. Расина «Британик» (действие И, явление II.
Пер. Э.Л.Линецкой).
99
- Простите меня за то, что я солгала.
- Кроме этого, ты говорила еще неправду?
- Да... Я уже не хожу в школу. Я занимаюсь консума-
цией в одном кабаре в Шенберге.
- Как оно называется?
- Die Sphinx.
Я так и знал. При виде ее ангельского личика у меня
временами вдруг возникало мимолетное воспоминание об
одном ночном приключении. «Die Sphinx» (в немецком сло-
во «сфинкс» женского рода) я посещаю нерегулярно, и
когда я несколько мгновений назад засунул два пальца, ука-
зательный и средний, в эти юные срамные губы, от прикос-
новения к влажной щелочке ее «мадленки», отороченной
пробивающимся шелковистым мехом, память сама собой
встрепенулась: однажды в располагающей полутьме этого
весьма интимного бара, в котором все официантки - сго-
ворчивые проказницы более или менее отроческого возра-
ста, я уже ласкал ее под школьной юбкой.
Но разве не следовало продолжить допрос, хотя бы
для того, чтобы снять с себя моральную ответственность за
то, что она попала к нам в лапы? Я закурил сигару и, сделав
несколько задумчивых затяжек, сказал: «Расскажи-ка нам,
где скрывается твой предполагаемый, хоть и незаконный
папаша Oberführer* фон Брюке». Пленницу внезапно охва-
тил страх, и она отчаянно замотала головой, потряхивая
золотистыми локонами:
- Я этого не знаю, месье, я, правда, ничего не знаю.
С тех пор, как мама вернулась со мной во Францию, почти
десять лет назад, я ни разу не видела своего так называемо-
го отца.
- Так, послушай, ты солгала в первый раз, когда заяви-
ла, что еще учишься в школе, во второй раз ты солгала, ког-
да попыталась выдать себя за девственницу, не говоря уже о
том, что ты дала крайне неточный ответ, когда сказала «отец
неизвестен». Так что, ничего не мешает тебе солгать в

* Оберфюрер (нем.) - генерал-майор войск СС.

100
третий раз. Поэтому нам придется тебя немножко, а мо-
жет, и не немножко, помучить, чтобы ты созналась во всем,
что тебе известно. Прижигание тлеющим кончиком сига-
ры доставляет чудовищную боль, особенно когда ее прикла-
дывают к самым чувствительным и уязвимым местам, сама
знаешь, к каким... Аромат светлого табака становится от
этого еще более тонким, более изысканным...
На сей раз моя маленькая сирена Балтийского моря
(стоящая здесь передо мной с широко раздвинутыми нога-
ми) безутешно расплакалась, сотрясаясь от рыданий, стала
бессвязно клясться и божиться, что она не знает ничего из
того, что у нее хотят выпытать, умоляя нас сжалиться над
ее милашкой, которая дает ей средства к существованию.
Поскольку я продолжал спокойно потягивать свою «гава-
ну» (одну из лучших, что мне доводилось курить), наблюдая
за тем, как она корчится и причитает, она вспомнила нечто
такое, что, как она надеялась, могло убедить нас в ее ис-
кренности, хотя это было и так ясно: «Когда я видела его в
последний раз, мне как раз исполнилось шесть лет... Это
было в одной скромной квартире в центре, с окнами на
Жандарменмаркт, сейчас от нее уже ничего не осталось...»
- Ну вот, видишь, - сказал я, - ты кое-что знаешь и
опять хотела нас обмануть, когда утверждала обратное.
С решительным видом я встаю с кресла и иду к ней,
между тем как она разом замирает, парализованная стра-
хом, выпучив глаза и разинув рот. Стукнув по сигаре указа-
тельным пальцем, я стряхиваю с ее кончика цилиндр серо-
ватого пепла, несколько раз подряд с силой затягиваюсь,
чтобы она разгорелась как можно ярче, и делаю вид, будто
хочу поднести сигару к ее груди, прямо к розовой ареоле с
выпирающим соском. Мысль о неотвратимой пытке истор-
гает из уст обвиняемой протяжный крик ужаса.
Этого я и добивался. Я бросаю окурок «гаваны» на
пол. Затем, очень ласково, с бесконечной нежностью, я об-
нимаю мою связанную жертву и шепчу ей на ушко призна-
ния в любви, сентиментальные и глупые, но сдобренные, во
избежание излишней слащавости, парочкой шокирующих

101
словечек, позаимствованных из лексикона похоти или до-
вольно жесткой порнографии. Жижи трется об меня живо-
том и грудью, как дитя, которое избежало опасности и хо-
чет укрыться в объятиях спасителя. Из-за того, что путы
сковывают ее движения, ей остается лишь взывать ко мне,
и вот она подставляет мне свои влажные губы, чтобы я мог
к ним приложиться, и отвечает на мои поцелуи с весьма
правдоподобной, хоть и несколько наигранной страстью.
Когда моя правая рука, та самая, которой я едва не начал
терзать ей соски, медленно погружается ей в пах, дотягива-
ясь до отверстия между разверстых ягодиц, я замечаю, что
моя юная возлюбленная делает пи-пи, выпуская короткими
рывками струйку и тщетно пытаясь сдержаться. Дабы ее
подбодрить и вкусить плоды своих трудов, я кладу пальцы
прямо на теплый источник, откуда сейчас бьют длинные
тугие струи, ибо моя сломленная жертва слишком долго
терпела и, наконец, перестала сдерживать позывы, и тут
же, смешиваясь с еще не просохшими слезами, из нее из-
вергаются потоки звонкого и прохладного смеха - смеха
маленькой девочки, которая выучилась новой, немного
противной игре. «Вот что я называю умением убеждать!» -
говорит доктор.
Но в этот самый миг слева от меня раздается гром-
кий звон разбитого стекла, который доносится со стороны
матового окна, отделяющего нас от соседнего помещения.

А.Р., все е щ е п о г р у ж е н н ы й в с о з е р ц а н и е з а г а д о ч н о й
ф р е с к и , з а м е н я ю щ е й о к н о в детской, где он спал, не мо-
ж е т о т о р в а т ь взгляда от д е в о ч к и , и з о б р а ж е н н о й в нату-
р а л ь н у ю величину, к о т о р а я стучит в о к о н н о е с т е к л о
(тоже иллюзорное), взывая о помощи, такая живая - с
э т о й в ы т я н у т о й рукой, но, главное, с румянцем на взвол-
н о в а н н о м ангельском л и ч и к е , с б о л ь ш и м и з е л е н ы м и гла-
зами, р а с ш и р и в ш и м и с я от возбуждения, с губами, разом-
кнутыми, как блестящая мякоть плода, в п р о т я ж н о м крике

102
отчаяния, - и стоящая так близко, что кажется, будто она
уже проникла в комнату, этот самый А.Р. вздрагивает, ког-
да у него за спиной раздается звон разбитого стекла.
Он быстро поворачивается к противоположной стене.
В левом углу комнаты, в проеме распахнутой двери, стоит
Жижи, все еще в школьной форме с отложным воротнич-
ком, отороченным белыми кружевами, и смотрит себе под
ноги на пол, на поблескивающие осколки, какие могли бы
остаться от разбившегося вдребезги бокала для шампанс-
кого. Самый крупный и самый узнаваемый из них - это
целиком отколовшаяся ножка бокала на подставке, с хрус-
тальным острием, тонким, как стилет с круглым клинком.
Перекинув через руку что-то из верхней одежды, пальто
или плащ, девочка с беспомощным видом, приоткрыв рот
в замешательстве и опустив глаза, обозревает последствия
неожиданной катастрофы. Она говорит:
- Я хотела принести вам бокал игристого вина... Он
выскользнул у меня из рук, сама не знаю, как это получи-
лось...
Затем она поднимает глаза и говорит уже обычным
самоуверенным тоном: «А вы чего тут сидите целый час
перед этой дурацкой картиной, да еще в пижаме? Я за это
время уже успела пропустить стаканчик с друзьями, вни-
зу у матери, и собралась на работу, в вечернюю смену...
Мне уже пора идти, иначе я опоздаю...»
- Место, где ты работаешь, очень злачное?
- А вы попробуйте найти приличное место в Берлине,
среди всей этой разрухи, после катаклизма! Тут есть такая
поговорка: шлюхи и жулики всегда скорее попов! Закры-
вать на это глаза бессмысленно... И опасно!
- Там бывают только военные из армии союзников?
- Когда как, смотря, в какой день. Бывают и всякие
любители острых ощущений: жалкие шпионы, сутенеры,
психоаналитики, авангардные архитекторы, военные

юз
преступники, нечистые на руку дельцы со своими адвока-
тами. Как говорит Ио, все те, кто нужен для того, чтобы
построить новый мир.
- И как называется этот Двор Чудес*?
- На северной окраине Шенберга, от Кройцберга и
до Тиргартена, такие заведения попадаются на каждом
шагу. Кабаре, в котором работаю я, называется «Die
Sphinx», то есть «Сфинкс», только в немецком это слово
женского рода.
- Ты знаешь немецкий?
- Немецкий, английский, итальянский...
- А какой предпочитаешь?
На лицо Ж и ж и падает золотистая прядь, и она, как
будто вместо ответа, высовывает розовый кончик языка и
хватает пухлыми губками непослушный завиток. Глаза ее
странно блестят. Удачный макияж или какой-то нарко-
тик? Что за вино она выпила? Напоследок она быстро го-
ворит: «Пожилая дама, которая приносит вам еду, собе-
рет осколки. Если вы еще не знаете, туалет в коридоре:
сначала направо, потом налево. Из дома никуда не уходи-
те: вы еще слишком слабы. К тому же, дверь, которая ве-
дет на нижний этаж, заперта на ключ».
Какая-то странная клиника, размышляет А.Р., кото-
рый все никак не может понять, хочется ли ему покидать
это беспокойное жилище, где его, похоже, держат в зато-
чении. Куда подевалась его одежда? Он открывает дверь
большого зеркального шкафа. Здесь висит на плечиках
мужской костюм, но явно чужой. Не желая ломать над этим
голову, он снова поворачивается к картине, смотрит на
батальную сцену, на себя самого в облике солдата или про-
сто на какого-то мужчину, который даже в окровавленной

* Квартал в средневековом Париже, служивший притоном для


нищих.

104
повязке, прикрывающей ему глаза, похож на него, и на
эту Ж и ж и из Центральной Европы, что держит его за
руку. Только сейчас он замечает на этом нарисованном
окне одну деталь, на которую не обратил внимания преж-
де: на стекле, в которое стучит маленькая спасательница,
красуется звездообразная трещина, в том самом месте,
куда она ударила кулачком. Отсюда расходятся, пронизы-
вая мнимую толщу стекла, извилистые линии, длинные
нити света, искрящиеся, как тончайшие металлизирован-
ные ленты дипольных отражателей, которые выбрасыва-
ют во время атаки боевые самолеты, чтобы их не засекли
радары.

105
ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ
В третьем номере отеля «Союзники» А.Р. вырывает
из сна внезапный рев четырехмоторного американского
самолета, вероятно, транспортного варианта «В 17»,
только что поднявшегося с ближайшего аэродрома в Тем-
пельгофе. Сейчас вылеты совершаются уже не беспре-
рывно, как во времена «воздушного моста», когда Берлин
был взят в блокаду, но все еще довольно часто. Занавески
на окне с видом на тупик заброшенного канала раздвину-
ты как днем, и когда проходит самолет, судя по всему,
ниже, чем обычно, стекла дребезжат настолько угрожаю-
ще, что кажется, будто они того и гляди разобьются вдре-
безги, и звон осыпающихся на пол осколков сольется с
гудением удаляющейся и набирающей высоту крылатой
машины. Уже рассвело. Путник привстает и садится на
краешек кровати, радуясь тому, что все обошлось. В голо-
ве у него царит такой кавардак, что он даже не совсем
понимает, где находится.
С трудом поднявшись, ибо телом и конечностями ему
шевелить не легче, чем мозгами, он замечает, что дверь в
его номере (та, что напротив окна) широко раскрыта. На
пороге застыли двое: пригожая Мария держит заставлен-
ный поднос, а сзади над ней возвышаются голова и плечи
одного из братьев Малеров, наверное, Франца, судя по
неприветливому голосу, который звучит с укором и вызо-
вом: «Это ваш завтрак, месье Валь, вы велели подать его в
это время». Этот верзила, ростом, похоже, еще выше, чем
казалось внизу в баре, тут же исчезает в темной глубине
коридора, где ему приходится пригибать голову, между тем
как изящная горничная с самой очаровательной улыбкой
водружает поднос на небольшой столик возле окна, кото-
рый путник не заметил, когда сюда вселился (вчера? позав-
чера?), и который служит заодно письменным столом,

106
поскольку, прежде чем расставить тарелки, чашки, корзин-
ки и т.д., юная девушка отодвигает в сторону кипу белых
листов бумаги актового формата, без штампа сверху, и ав-
торучку, лежащую здесь словно в ожидании скриптора.
Так или иначе, одно А.Р. теперь знает наверняка: он
вернулся к себе в номер в гостиницу и провел тут остаток
этой беспокойной ночи. Пришел он, ясное дело, очень
поздно, но вот просил ли он разбудить его и когда имен-
но, он не помнит, а выведать это у брюзгливого владельца
гостиницы, чтобы как-то компенсировать отсутствие ис-
правных наручных часов, он не успел. Впрочем, он как
будто вообще потерял счет времени, возможно, после
того, как его неожиданно отстранили от выполнения спе-
циального задания, или только в тот момент, когда он
погрузился в созерцание батальной сцены на картине,
украшающей его детскую в доме по-матерински заботли-
вой и пленительной Ио. И действительно, начиная с того
момента, как он забылся, глядя на дважды заделанное
окно, сначала замурованное, а затем превращенное в оп-
тическую иллюзию, наполненную каким-то ускользаю-
щим смыслом, все дальнейшие события этой ночи непри-
ятно поражают его отсутствием причинной связи и
хронологической последовательности, кажутся чередой
разрозненных, но непрерывно сменяющих друг друга
эпизодов (что только мешает расставить их по своим ме-
стам), некоторые из которых были проникнуты отрадной
чувственной негой, а другие скорее напоминали кошмар
или горячечные галлюцинации.
Когда Мария заканчивает накрывать на стол, А.Р., у
которого все еще звучат в ушах слова грозного Малера,
останавливает девушку, уже было собравшуюся уходить, и
вместо того чтобы уточнить, что крылось за двусмыслен-
ной фразой «в это время», спрашивает у нее на упрощен-
ном, но вразумительном немецком, откуда взялось имя

107
Валь и почему его так называют. Мария смотрит на него с
удивлением, делая большие глаза, и, наконец, говорит:
«Ein freundschaftliches Diminutiv,; Herr Walther/*», и это объяс-
нение еще больше озадачивает путника. Так значит, это
«дружеское» сокращение не от фамилии Валлон, а от име-
ни Вальтер, которое он никогда не носил и не указывал ни
в одном документе, ни в настоящем, ни в поддельном.
Юная горничная удаляется с грациозным поклоном,
прикрыв за собой дверь, и А.Р. рассеянно откусывает и
жует какие-то хлебцы, печенье и безвкусный сыр. Думает
он о другом. Отодвинув в сторону всю эту неуместную
снедь, которая не вызывает у него никакого аппетита, он
опять выкладывает чистые листы бумаги на середину сто-
ла, прямо перед собой. И торопясь хоть как-то упорядо-
чить - если это еще возможно - дискретную, изменчивую,
зыбкую последовательность разных ночных перипетий,
прежде чем они растворятся в тумане вымышленных вос-
поминаний и мнимого забвения, случайно выпадут из па-
мяти или даже подвергнутся полному распаду, путник не
мешкая вновь принимается за свой рапорт, боясь, что он
уже разучился это делать:
Когда Жижи отправилась на свою сомнительную рабо-
ту, на пороге двери, которая так и осталась открытой, я
подобрал хрустальный кинжал - осколок разбившегося
бокала для шампанского. Я долго вертел его в руках, внима-
тельно осматривая со всех сторон. С помощью этого хруп-
кого, но зверского оружия я мог бы защитить себя, вернее,
кого-нибудь припугнуть, если бы мне вдруг вздумалось си-
лой заполучить у какого-нибудь надзирателя или надзира-
тельницы ключи от своей темницы. На всякий случай я
поставил эту опасную вещицу на полку в шкаф, на уцелев-
шую подставку, рядом с изящной бальной туфелькой,

* Дружеская уменьшительная форма, господин Вальтер, (нем.)

108
покрытой мерцающими голубыми чешуйками, хранящи-
ми далекий отблеск глубоких заводей под скалами на бере-
гу Балтийского моря.
Трудно сказать, сколько прошло времени к тому мо-
менту, когда появилась дуэнья в черном, держа в руках
небольшой поднос с едой, напоминающей военный паек
из запасов американской армии: холодная куриная нож-
ка, несколько нарезанных дольками свежих помидоров
(лоснистых, идеально ровных, с красивым химическим
румянцем) и прозрачный пластиковый стакан с коричне-
ватой жидкостью, похожей на кока-колу без газа. Не гово-
ря ни слова, пожилая дама приблизилась к моему матрацу
и поставила на него свою ношу. Когда она уходила, по-
прежнему храня молчание, с таким же неприступным ви-
дом, она заметила на полу осколки стекла и, бросив на
меня укоризненный взгляд, просто пихнула их ногой в
угол.
Поскольку присесть тут было больше негде, я ел поми-
доры и курицу, пристроившись на детской кроватке с по-
душкой, на которой красовалась большая готическая бук-
ва «М», вышитая вручную. Хотя я боялся, что меня могут
отравить или опоить каким-нибудь зельем, я рискнул при-
губить подозрительную жидкость цвета темной ржавчи-
ны, которая, впрочем, оказалась на вкус ненамного хуже
кока-колы. Я отхлебнул еще немного, и она мне даже по-
нравилась, возможно, это был какой-то слабоалкоголь-
ный напиток, так что, в конце концов, я опустошил весь
стакан. Я не догадался спросить у наведавшейся ко мне
дамы, который теперь час, да и ее неприветливый вид не
располагал к разговору. Эта суровая надзирательница,
длинная, тощая и вся в черном, явилась ко мне как будто
прямиком из античной трагедии, поставленной на мод-
ный в наше послевоенное время манер. Уже не помню,
забылся ли я сном, снова повалившись на свой матрац.

109
Чуть позже надо мной появилась Ио с белой чашкой
на блюдце, которое она осторожно несла в обеих руках,
удерживая его ровно в горизонтальной плоскости, в об-
щем, это было повторение давней, уже описанной сцены.
Но на этот раз ее блестящие, слегка волнистые черные
волосы рассыпались по плечам, а молочно-белая кожа
местами просвечивала сквозь газ и кружева прозрачного
пеньюара, надетого словно для первой брачной ночи, под
которым не было никакого нижнего белья и который
ниспадал на ее голые стопы. Обнажены были и ее плечи,
покатые и крепкие, с атласной, почти бесплотной кожей.
Подмышки были гладко выбриты. Лобок был покрыт ме-
хом в форме равностороннего треугольника, не слишком
большого, но очень темного и ясно различимого сквозь
складки колыхавшейся накидки.
«Я принесла вам чашку липового отвара, - робко про-
шептала она, словно боясь меня разбудить, хотя лежал я
с открытыми глазами и смотрел на нее почти в упор. - Его
пьют на ночь, чтобы крепко спать и не видеть дурных
снов». Разумеется, это сразу же навело меня на мысль о
матери-вампире, целующей на ночь маленького мальчи-
ка, который не может уснуть без этого напутственного
причастия. Будь на моем импровизированном ложе одея-
ло, она бы непременно его подоткнула перед тем, как по-
целовать меня напоследок.
Между тем, в следующем кадре, она, облаченная в тот
же наряд и так же склонившись над моим лицом, уже сидит
верхом на мне, согнув ноги в коленях, бедра ее распахну-
ты, мое вздыбленное мужское естество погружено в ее жен-
ское, которым она тихонько двигает, медленно колы-
шется, раскачивается, колеблется и вдруг неистово
обрушивается на меня, как океан, ласкающий скалы... На-
верное, меня не могла не тронуть заботливость, которую
она проявляла, занимаясь со мной любовью подобным


образом; но я пребывал в состоянии какого-то странного
помутнения, это было что-то вроде раздвоения личности:
я ощущал острое физическое наслаждение, и вместе с тем
у меня было такое чувство, словно на самом деле все это
происходило не со мной. В подобных обстоятельствах я
обычно предпочитаю вести главную партию, не особенно
рассчитывая на партнершу, но в эту ночь все вышло на-
оборот. Я чувствовал себя так, словно меня насилуют, но
не скажу, что это было неприятно, совсем напротив, -
разве что немного нелепо. Лежа на спине и не двигая ру-
ками, я мог целиком сосредоточиться на наслаждении, но
все это время был в буквальном смысле не в себе. Я был
как сонный младенец, которого раздевает мать, намыли-
вает, неторопливо моет, забираясь в самые укромные ме-
ста, ополаскивает водой, вытирает, присыпает тальком,
распределяя его затем пушистой розовой кисточкой и
обращаясь ко мне голосом ласковым и властным, звуча-
щим как убаюкивающая музыка, в смысл которой я даже
не пытаюсь вникнуть... Впрочем, если вдуматься, это пол-
ностью противоречит моему характеру, насколько я себя
знаю, тем более что эта любовница в обличии матери
моложе меня: ей тридцать два года, а мне сорок шесть
лет! Спрашивается, какой наркотик - или приворотное
зелье - подмешали к моей кока-коле?
В какое-то мгновение (до вышеописанной сцены? или
после нее?) над моим покорным телом склонился врач.
Чтобы провести аускультацию, меня перенесли на детскую
кроватку и уложили на спину (так что мои согнутые в коле-
нях ноги упирались в пол). Доктор сидел возле меня на ку-
хонном стуле (откуда он здесь взялся?), и мне показалось,
что я уже где-то видел этого человека. К тому же, судя по
его немногословным замечаниям, он осматривал меня уже
не в первый раз. У него были усы, бородка и ленинская
лысина, а его раскосые глаза с прищуром скрывались за

111
очками в стальной оправе. Он что-то замерял разными ме-
дицинскими приборами, главным образом, прослушивал
сердце, и заносил полученные данные в блокнот. Не ис-
ключено, что мы с ним никогда прежде и не встречались:
просто он был похож на известного шпиона или военно-
го преступника, фотография которого недавно была на-
печатана во многих французских газетах. Уходя, он кате-
горическим тоном знатока заявил, что мне необходим
анализ, но не уточнил, что именно следует проанализиро-
вать.
И вот снова возникает образ Ио. Наверняка, это зак-
лючительный кадр той сладострастной сцены, хотя он и
выпал из нее: тело молодой женщины все еще окутано
дымкой воздушной вуали, а сама она так и сидит верхом
на мне. Но теперь она держит спину прямо, расправив
плечи, и на какое-то мгновение даже выгибается в талии.
Ее воздетые руки вращаются в разные стороны, словно
она плывет, отчаянно пытаясь спастись от накрывающей
ее волны кружев и муслина. Ртом она хватает воздух, за-
дыхаясь в заливающих ее потоках. Волосы падают ей на
лицо, как лучи черного солнца. Протяжный хриплый
крик медленно замирает у нее в горле...
И вот я снова один, но уже не в детской. Я блуждаю по
коридорам в поисках уборной, в которой до этого меня
уже по меньшей мере дважды вырвало. Кажется, с тех пор
эти длинные, почти неосвещенные коридоры, которые
внезапно разветвляются, загибаются под прямым углом и
заканчиваются тупиками, бесконечно умножились, стали
более прихотливыми, более запутанными. Со страхом я
думаю о том, что все это не очень-то соответствует вне-
шним размерам дома на набережной. Может быть, меня,
без моего ведома, перевезли в другое место? Я уже не в
пижаме: в спешке я натянул на себя исподнее, которое
нашлось в большом шкафу, затем надел белую рубашку,

112
пуловер и, наконец, костюм, висевший на плечиках. Кос-
тюм из толстой шерстяной ткани, удобный, моего разме-
ра, как будто сшитый мне на заказ. Все эти вещи не мои,
но они были на виду, словно их предназначали для меня.
Заодно я прихватил и белый носовой платок, в уголке
которого вышита буква Щ и мужские спортивные туфли,
которые тоже были как будто приготовлены для меня.
Походив кругами, неоднократно повернув в обратную
сторону и повторив все сначала, я кажется, наконец, нахо-
жу то, что так отчетливо помню: просторную комнату, пре-
вращенную в ванную с умывальником, унитазом и большой
чугунной эмалированной ванной на четырех львиных ла-
пах. Дверь, которую я узнаю, хотя свет в коридоре туск-
лый, а в этом месте совсем слабый, легко подается; но вот
она открывается, и, похоже, за ней какая-то комнатушка,
погруженная в кромешный мрак. Я провожу рукой по сте-
не слева, где должен находиться выключатель. Однако не
могу нащупать возле наличника ничего похожего на фар-
форовую кнопку. В недоумении я переступаю порог, глаза
мои понемногу привыкают к темноте, и теперь я вижу, что
это никакая не ванная, большая или маленькая, и вообще
не комната: я стою на верхней площадке узкой винтовой
лестницы с каменными ступенями, напоминающей скорее
потайной выход, чем заурядный черный ход для прислуги.
Слабый отблеск струящегося снизу света лежит где-то в
глубине, но не могу понять, на каком расстоянии, - на ниж-
них различимых ступенях этой крутой, очень темной и
немного пугающей лестницы.
Переборов страх, я зачем-то ступаю на эту неудобную
лестницу, спускаясь по которой, временами не могу раз-
глядеть в темноте даже свои ноги. Перил на ней нет, по-
этому я придерживаюсь левой рукой за холодную и шеро-
ховатую стену, которой обнесена эта спираль, с той
стороны, где ступени хотя бы не такие узкие. Боясь

пз
упасть, я продвигаюсь совсем медленно, ибо сначала нос-
ком ботинка нащупываю каждую ступеньку, чтобы убе-
диться, что лестница не обрывается. В какой-то момент
тьма так сгущается, что мне кажется, будто я ослеп. Не-
смотря ни на что, я продолжаю свое нисхождение, но на
это рискованное предприятие у меня уходит гораздо
больше времени, чем я предполагал. К счастью, отблески,
падающие сверху, из коридора, сменяются, наконец, тус-
клым светом, струящимся снизу. Увы, этот слабо освещен-
ный участок довольно быстро заканчивается, так что
вскоре мне снова приходится красться по кругу вдоль сте-
ны, опуская ноги в непроглядную тьму. Трудно сказать,
сколько витков спирали я преодолел, прежде чем, нако-
нец, понял: эта странная каменная шахта, пронизываю-
щая сверху до низу сложенный из кирпича особняк, ведет
не на первый этаж, а в какое-то подземелье, в погреб или
склеп, в общем, в подвал, двумя этажами ниже комнаты,
из которой я вышел.
Когда я, наконец, добираюсь до основания этой спи-
рали, которая казалась мне бесконечной и была размече-
на лишь редкими дежурными лампочками, расположен-
ными слишком далеко друг от друга, передо мной
открывается вход в туннель, но освещения там уже нет
никакого. Впрочем, на последней ступеньке под после-
дней тусклой лампой лежит переносной армейский фо-
нарь, какие используют американские оккупационные
войска; и он совершенно исправен. Насколько хватает
этого узкого пучка света, можно разглядеть прямой под-
земный ход шириной, самое большее, полтора метра, сво-
ды которого выложены довольно старыми на вид, теса-
ными камнями. Пол идет круто под уклон и вскоре
исчезает под толщей стоячей воды, которая собралась в
самом глубоком месте и покрывает участок длиной мет-
ров пятнадцать-двадцать. Но деревянные мостки с правой

1 14
стороны проложены довольно высоко, так что можно пе-
ребраться через эту лужу, не намочив ног...
И там, между последней доской этого настила и сте-
ной, погруженное на три четверти в темную воду, лежит
ничком тело мужчины, с вытянутыми руками и ногами,
явно мертвого. Я быстро провожу по нему кружком света,
который отбрасывает мой фонарик, и меня немного по-
ражает его жутковатый вид. Отсюда пол опять тянется
вверх, и, прибавив шагу, чтобы, не мешкая, убраться по-
дальше от компрометирующего трупа, я поднимаюсь к
другой винтовой лестнице со ступенями из перфориро-
ванных листов железа, на которой вообще нет никакого
освещения. Я взбираюсь по ней, стараясь ступать как
можно тише. Она ведет в проржавевшую металлическую
будку, которая, как я сразу догадываюсь, находится внутри
подъемного устройства старого откидного моста. На вся-
кий случай погасив фонарик, я кладу его на железный на-
стил с ромбическим рифлением, после чего выхожу на
набережную, которую едва выхватывает из мрака не-
сколько допотопных, явно газовых фонарей, хотя их све-
та мне достаточно для того, чтобы быстро шагать по раз-
битой и ухабистой мостовой.
Этой ночью уже не так холодно; я вполне могу обой-
тись без своей шубы и вообще без пальто. Как и следова-
ло ожидать, после довольно долгого перехода по глубоко-
му, кое-где затопленному водой туннелю я нахожусь уже на
другом берегу тупиковбго рукава канала, как раз напротив
этого богатого особняка, в котором полно ловушек, этой
кукольной лавки, логова двойных агентов, предприятия
по торговле свежими кожами, тюрьмы, клиники и т.д. Все
окна на фасаде дома ярко светятся, словно там в самом
разгаре какое-то большое празднество, хотя я ничего по-
добного не заметил, когда оттуда уходил. Центральное
окно над входной дверью, - в котором я впервые увидел

115
Жижи, - широко раскрыто. За другими окнами, украшен-
ными изнутри плотно прилегающими к стеклам белыми
тюлевыми занавесками, с раздвинутыми двойными што-
рами, мелькают тени гостей, слуг с большими подносами,
танцующих пар...
Вместо того чтобы перейти по мосту на другой берег
заброшенного канала и вернуться в отель «Die Verbündeten»,
я шагаю дальше по этой стороне и дохожу до самого тупи-
ка, где стоит на приколе корабль-призрак... Почти в тот же
миг я слышу за спиной звук мужских шагов по неровной
мостовой, разом тяжелых и мягких, по которым можно
узнать ботинки, какие носят солдаты из Military Police. Мне
не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это может
быть, как вдруг неподалеку от меня раздается короткий
приказ на немецком: «Haiti»*, который звучит так, словно
человек, отдавший его, говорит на родном языке. Без из-
лишней спешки я оборачиваюсь и вижу, что ко мне прибли-
жается обычный наряд американской военной полиции,
двое солдат в касках с двумя большими белыми буквами
«МР», намалеванными спереди, с небрежно наведенными
на меня автоматами, которые они держат наперевес у бед-
ра. Сделав несколько шагов, широких под стать их росту,
они останавливаются в двух метрах от меня. Тот, что гово-
рит по-немецки, просит меня предъявить документы и раз-
решение, необходимое для того, чтобы передвигаться по
городу после комендантского часа, если таковое у меня
имеется. Не говоря ни слова, я засовываю правую руку в
левый внутренний карман своей куртки непринужденным
жестом человека, уверенного в том, что там отыщутся тре-
буемые документы. К моему великому изумлению, я нащу-
пываю в кармане какой-то твердый предмет, настолько
плоский, что я даже не заметил его, когда надевал этот

* Стоять, (нем.)

1 16
позаимствованный костюм, и извлекаю на свет берлинс-
кий Ausweis* - плотный прямоугольник с закругленными
углами.
Даже не взглянув на него, я делаю шаг вперед и протя-
гиваю его солдату, который рассматривает документ при
ярком свете карманного фонарика, точно такого же, как
тот, каким совсем недавно пользовался я сам; затем он
направляет слепящий луч мне в лицо, чтобы сравнить
меня с тем, кто изображен на фотографии, вставленной в
эту металлическую карточку. Я еще могу наплести, будто
этот Ausweis, который мне не принадлежит, в чем я готов
сразу же сознаться, вернули мне по ошибке вместо моего
во время предыдущей проверки документов, поскольку
там было много народу; при этом я сделаю вид, что толь-
ко сейчас заметил подмену. Однако, полицейский возвра-
щает мне этот драгоценный документ с любезной, чуть ли
не сконфуженной улыбкой, лаконично извиняясь за допу-
щенную оплошность: « Verzeihung\ Herr von Brackel»** После
чего он быстро отдает честь каким-то неопределенным
жестом, отдаленно напоминающим «немецкое привет-
ствие», и вместе со своим напарником улепетывает обрат-
но в сторону Ландверканала, чтобы продолжить прерван-
ное патрулирование.
На сей раз изумление мое столь велико, что меня так
и подмывает взглянуть на это удостоверение, ниспослан-
ное мне судьбой. Как только полицейские исчезают из
виду, я бросаюсь к ближайшему уличному фонарю. В сине-
ватом ореоле света, который окружает чугунный фонар-
ный столб, увитый стилизованным плющом, лицо на фо-
тографии, и впрямь, может сойти за мое. Подлинный
владелец этого удостоверения - Вальтер фон Брюке,

* Удостоверение личности, (нем.)


** Простите, господин фон Брюке. (нем.)
117
проживающий по адресу: Фельдмессерштрассе 2, Берлин,
Кройцберг... Предчувствуя, что это очередная западня,
которую устроила мне прекрасная Ио вместе со своими
пособниками, я возвращаюсь в отель в полном замеша-
тельстве. Я уже не помню, кто открыл мне дверь. Мне
вдруг стало так дурно, что я в каком-то дремотном тумане
разделся, быстро вымылся, лег в кровать и тут же прова-
лился в глубокий сон.
Надо полагать, вскоре после этого, разбуженный есте-
ственным позывом, я отправился в ванную, где сразу
вспомнил другую уборную, которую все никак не мог най-
ти этой беспокойной ночью, и в тот же миг у меня перед
глазами промелькнули все эти сцены, хотя поначалу я был
готов поверить, что они просто пригрезились мне в кош-
марном сне, тем более что в них явно угадывались знако-
мые мотивы сновидений, преследующих меня с детства:
долгие блуждания в тщетных поисках уборной, спуск по
винтовой лестнице, на которой не хватает ступенек, путе-
шествие по подземному ходу, затопленному морскими, реч-
ными или сточными водами... и наконец, проверка доку-
ментов, во время которой меня принимают за другого... (12)
Но когда я шел обратно к своей измятой постели, мне по-
пались на глаза вещественные доказательства того, что эти
воспоминания были вполне реальными: костюм из тол-
стой шерстяной материи, висевший на стуле, белая рубаш-
ка (украшенная, как и носовой платок, вышивкой в виде го-
тической буквы W), пошлейшие ярко-красные носки в
черную полоску, грубые спортивные башмаки... Во внут-
реннем кармане куртки нашелся и немецкий Ausweis...
Меня одолевала такая усталость, что я тут же снова заснул,
не дожидаясь убаюкивающего материнского поцелуя...

Примечание 12: наш психоаналитик-любитель, разу-


меется, «забывает» о трех ключевых темах, вокруг которых

118
выстраиваются эти эпизоды, описанные им, впрочем, до-
вольно подробно: инцест, рождение близнецов, слепота.

Не успел я покончить с коротким утренним завтра-


ком, ограничившись только самым необходимым в виду
плохого аппетита, как в мою комнату без стука вошел
Пьер Гарин, который по своему обыкновению держался
непринужденно и развязно, готовый на что угодно, лишь
бы не выдать свое удивление и показать, что он осведом-
лен лучше собеседника. Вскинув руку в знак приветствия,
привычным для него жестом, словно он хотел отдать
честь на фашистский манер, но в последний момент пере-
думал, он сразу же заговорил таким тоном, как будто мы
расстались всего пару часов назад, и с тех пор ничего осо-
бенного не произошло: «Мария сказала мне, что ты уже
проснулся. Вот я и решил заглянуть на минутку, хотя ника-
ких срочных дел у меня к тебе нет. Просто хочу вкратце
сообщить: нас одурачили, Oberst фон Брюке не погиб. От-
делался небольшой царапиной на руке! Когда он медлен-
но оседал под пулями убийцы - это было одно лишь при-
творство. Я должен был это предвидеть: это ведь самый
лучший способ скрыться от преследования или даже избе-
жать возможного повторения... Впрочем, те, другие, на-
верное, окажутся похитрее...»
- Ты хочешь сказать, похитрее нас?
- Пожалуй... Хотя я не собирался сравнивать...
Чтобы он не заметил, как меня встревожило его сооб-
щение, я стал с показной невозмутимостью наводить поря-
док на своем загроможденном столе, который служил мне
для разных целей и был небольшим, о чем я уже упоминал.
С таким видом, будто я слушаю его в пол-уха, я сложил ос-
татки своего завтрака на поднос, который еще не успели
убрать, и сдвинул к другому краю стола разные вещицы,
принадлежащие мне; а самое главное - припрятал листы с

1 19
фрагментами незаконченной рукописи, но все это как
будто невзначай. Боюсь, как бы Пьер Гарин не разгадал
мою уловку. Теперь-то я знал, что в этой сомнительной
афере он играет не на моей стороне. И то сказать, по
меньшей мере странно, что этот пернатый вестник несча-
стья (он ведь часто пользовался псевдонимом Sterne -
«крачка») даже не обмолвился ни о моем неожиданном от-
странении, ни о том, как ему удалось снова напасть на мой
след, и не полюбопытствовал, чем я занимался в эти два
(или три?) дня. Безразличным тоном, словно желая поде-
литься собранной информацией, я спросил:
- Говорят, у фон Брюке был сын... Он не мог сыграть
какую-то роль в твоей невероятной истории?
- А! Так значит Жижи рассказала тебе про Вальтера?
Нет, он тут не при чем. Он погиб во время отступления на
восточном фронте... Не верь Жижи и ее россказням. Она
выдумывает всякие глупости, ей просто нравится все запу-
тывать... Хоть она и очаровательная девчушка, но все же
прирожденная лгунья!
Кому, действительно, не стоило верить, так это само-
му Пьеру Гарину. Он, разумеется, не мог знать о том, что,
блуждая той ночью по огромному дому, где меня в некото-
ром смысле держали в заточении, я случайно обнаружил
три порнографических рисунка с подписью этого самого
Вальтера фон Брюке, на которых он, вне всяких сомне-
ний, изобразил Жижи собственной персоной, хотя и в
неприличных позах, причем лет ей тогда было на вид не
меньше, чем сейчас. Я не хотел упоминать об этом в сво-
ем рапорте, поскольку мне показалось, что в сущности
это ничего не значит, разве что позволяет пролить свет
на садоэротические склонности этого W. Но последняя
реплика моего товарища Стерна заставила меня изменить
свое мнение: теперь у меня есть вещественное доказатель-
ство того, что Вальтер фон Брюке не погиб на войне, о

120
чем прекрасно известно и Жижи, хотя она утверждает
обратное, и трудно поверить, что Пьер Гарин об этом не
знает; так зачем же он пересказывает мне выдумки этой
девчонки?
Между тем, рассказать об этом не так-то просто, и, ви-
димо, не только потому, что весь этот эпизод был умышлен-
но опущен: мне все никак не удается определить его поло-
жение, если не в пространстве (комната, в которой это
произошло, могла находиться только в лабиринте коридо-
ров на первом этаже), то хотя бы во времени. Когда это
случилось: до или после визита врача? Успел ли я к тому
времени съесть свой скудный завтрак, запив его тем подо-
зрительным ликером? В чем я был: еще в пижаме или уже
в костюме, в котором я совершил побег? Или же - почем
знать - на мне была какая-то другая одежда, которую я не-
надолго позаимствовал, а потом об этом позабыл?
Как бы то ни было, на всех трех рисунках, пронумеро-
ванных и снабженных подписью с названием, Жижи
изображена в совершенно обнаженном виде. Выполнены
они на листах чертежной бумаги формата 40 х 60 доволь-
но твердым, черным графитным карандашом, обработа-
ны растушевкой, чтобы оттенить некоторые детали, и
кое-где слегка подкрашены акварелью. Все прорисовано с
отменным мастерством - и рельеф оголенной плоти, и
выражение лица. Некоторые части тела и оковы, как и
хорошо знакомые черты натурщицы, изображены с пре-
увеличенной, почти маниакальной точностью; иные
части, напротив, получились какими-то нечеткими, либо
из-за неравномерного освещения, более или менее кон-
трастного сообразно расположению источников света,
либо из-за того, что извращенный художник не уделил
равное внимание всем деталям своего сюжета.
На первом рисунке, под названием «Покаяние», изоб-
ражена анфас юная страдалица, стоящая на коленях, под

121
которые подложены две круглые и жесткие подушки, уты-
канные острыми иглами, ее широко разведенные ноги
перехвачены на икрах, под самыми коленями, кожаными
браслетами, притороченными к полу туго натянутыми
веревками. Спиной она опирается о каменную колонну, к
которой прикована за запястье ее левая рука, прямо над
головой с растрепавшимися и спутанными золотистыми
локонами. Правой рукой (единственной свободной ко-
нечностью) Ж и ж и гладит себе вульву, разжав ее края
пальцами, большим и безымянным, и глубоко погружая
указательный палец, вместе со средним, под шерстку на
лобке, на котором от обилия мукоидного секрета слип-
лись завитки короткой молодой поросли возле щели. Она
выгибается в талии, сильно выпячивая правую ягодицу.
Кровь красивого цвета красной смородины струится по
коленям, покрытым ранами, которые она с каждым дви-
жением растравляет все больше. На ее лице застыло вы-
ражение какого-то сладострастного исступления, до кото-
рого ее довели страдания или, скорее, мученическое
упоение.
Под вторым рисунком стоит подпись «Костер», но
это не традиционное сооружение из вязанок хвороста, на
каком живьем сжигали ведьм. Маленькая мученица опять
стоит на коленях, но уже прямо на каменном полу, верев-
ки на ногах натянуты так туго, что того и гляди разорвут
ее пополам, изображена она со спины, в три четверти,
склоненная перед колонной с железным кольцом, к кото-
рому на уровне плеч прикреплены ее связанные в запясть-
ях руки. Зритель (живописец, сгорающий от волнения
влюбленный, похотливый палач-эстет, искусствовед) мо-
жет любоваться ее ягодицами, слегка раздвинутыми и
явленными во всей красе благодаря тому, что она сильно
выгнулась в талии, а под ними в жаровне, на каком-то
высоком тагане в форме свечи, похожем на курильницу

122
для благовоний, рдеют горящие уголья, пламя которых
мало-помалу пожирает мякоть лонного бугорка, паха и
всей промежности. Голова ее повернута набок и запроки-
нута, так что мы можем видеть ее хорошенькое личико,
искаженное от нестерпимой боли, нарастающей по мере
того, как ее снедает пламя, и красивые разъятые уста, из
которых вырываются протяжные хриплые стоны, хоро-
шо модулированные и весьма волнующие.
В нескольких строках, торопливо нацарапанных ка-
рандашом по диагонали на обороте листа, может быть
заключено посвящение рисовальщика своей натурщице,
с признаниями в любви, более или менее непристойными
и пылкими, или просто нежными, с легким налетом жес-
токости... Однако разобрать целиком надпись, сделанную
таким нервным почерком, да еще и готической скоропи-
сью, иностранцу совершенно невозможно. Кое-где я еще
могу угадать отдельные слова, хотя не знаю, насколько
верно, - например, слово «meine», которое представляет
собой на вид всего лишь ряд из десяти заостренных, со-
вершенно одинаковых отвесных линий, соединенных
едва заметными наклонными штрихами. Все равно, в за-
висимости от контекста, это немецкое местоимение мо-
жет с равным успехом означать и «та, о ком я думаю», и
«моя» - «та, что мне принадлежит». Этот короткий авто-
граф (состоящий из трех или четырех предложений) под-
писан лишь усеченным именем «Валь», под которым мож-
но без труда разобрать дату «апрель 49». А вот под самим
рисунком имя указано полностью - «Вальтер фон Брюке».
На третьем рисунке с символическим названием «Ис-
купление» Ж и ж и изображена распятой на виселице из
бревен, грубо отесанных на четыре канта и сколоченных
в форме буквы «Т», установленной на перевернутую «V».
Руки ее растянуты почти горизонтально и прибиты гвоз-
дями к краям верхней перекладины, ноги разведены и

123
уложены вдоль расходящихся брусьев опоры, а стопы
приколочены к выпирающим и слегка скошенным под-
поркам. Склоненная голова, украшенная венком из цвет-
ков дикой розы, свесилась на плечо, так что взору откры-
ваются мокрые от слез глаза и уста, из которых
исторгаются стоны. Римский центурион, который следил
за тем, чтобы приговор был должным образом приведен
в исполнение, напоследок решил изувечить половые
органы девушки, глубоко вонзая острие копья в нежную
плоть между ног. Из многочисленных ран в нижней части
живота, на вульве, в паху и на ляжках, льются потоки алой
крови, которой Иосиф Аримафейский уже наполнил до
краев бокал для шампанского.
Такой же бокал стоит сейчас на самом видном месте в
комнате снисходительной натурщицы, согласившейся
позировать для картины, изображающей ее казнь, - на
каком-то туалетном столике, рядом с картонной папкой
для рисунков, которую я закрываю, аккуратно сложив в
нее три листа чертежной бумаги. Бокал уже опорожнен,
но на хрустальных стенках и на вогнутом дне остались
засохшие следы ярко-красной жидкости. Судя по его нео-
бычной форме (он гораздо глубже тех бокалов, в каких
принято подавать игристое вино, когда под рукой нет
фужеров), он из того же богемского сервиза, что и бокал,
который девочка разбила на пороге моей комнаты. (13) В
этой комнате, которую, по всей видимости, занимает она,
царит страшный беспорядок, и не только на длинном сто-
ле, заваленном всевозможной домашней утварью впере-
мешку с румянами и коробочками с кремом и мазями, ско-
пившимися вокруг наклонного зеркала. Все помещение
загромождено разными диковинами: тут и цилиндр, и
дорожный чемоданчик, и велосипед с мужской рамой, и
толстая связка бечевки, и старый патефон с раструбом, и
портняжный манекен, и мольберт, и белая трость для

124
слепцов... и все эти вещи раскиданы, как попало, свалены
в кучу, одни лежат на боку, другие перевернуты вверх
дном, словно здесь шли бои или пронесся ураган. Одежда,
нижнее белье, какие-то сапоги и башмаки без пары раз-
бросаны повсюду, по мебели и по полу, словно немое сви-
детельство того, как небрежно и грубо Жижи обращается
с личными вещами. На паркете, между гребнем из матери-
ала, имитирующего черепаховый панцирь, и большими
парикмахерскими ножницами, лежат панталончики с
пятнами крови. Судя по ярко красному цвету этих более
или менее свежих отметин, кровотечение, похоже, было
вызвано ранением, а не регулами. Надо полагать, безо
всякого развратного умысла, а скорее поддавшись ин-
стинкту самосохранения, словно заметая следы преступ-
ления, к которому я был причастен, я поглубже запихнул
запятнанные шелковые панталоны себе в карман.

Примечание 13: Как раз с этого момента, - когда


А.Р. поднимает с пола детской причудливый хрустальный
кинжал, в который превратилась ножка разбитого бокала
для шампанского, и тут же решает использовать его в каче-
стве оружия устрашения, дабы совершить побег из дома,
где, как он полагает, его держат в заточении, - наш обезу-
мевший спецагент начинает нести уже такой бред, что его
рассказ следует переписать заново, и не просто кое-где под-
править, а повторить с самого начала, чтобы восстановить
истинную картину.
Сразу после легкого ужина к А.Р. наведался наш доб-
рый доктор Хуан, который констатировал, что состояние
больного внушает серьезные опасения: прострация на грани
обморока (он еще оставался в сознании, но становился все
более безучастным) периодически сменялась более или ме-
нее непродолжительным психическим возбуждением, со-
провождавшимся тахикардией и резким повышением кровя-
ного давления, и в такие моменты его опять охватывала

125
мания преследования, ему казалось, что он стал жертвой
большого заговора, что какие-то воображаемые враги на-
сильно держат его здесь взаперти и пичкают барбитурата-
ми, наркотиками и всякой отравой. Хуан Рамирез - врач
опытный и заслуживающий доверия. Будучи известным
психоаналитиком, он занимается и обычной медицинс-
кой практикой, но больше всего интересуется психичес-
кими расстройствами на сексуальной почве. Да и репута-
цию сговорчивого абортмахера он заработал среди
завистливых коллег, слава Богу, тоже не без причины! Мы,
и впрямь, частенько используем этот его талант для обслу-
живания наших малолетних моделей, которые обнажают-
ся не только когда позируют на любительских сеансах
рисования.
Едва он вышел из импровизированного больнично-
го покоя, где лежал его пациент, как туда заглянула Жоёль
Каст в надежде на то, что ей удастся рассеять нелепые по-
дозрения неблагодарного путника, который приписывал
ей дурные намерения, хотя она приютила его исключи-
тельно по доброте душевной. Чтобы ее появление выгляде-
ло естественно, она принесла его вычищенную и выглажен-
ную одежду, исподнее, обувь и шубу, а заодно и чашку
индийского липового отвара, который эта радушная мни-
мая вдова ценила (и как успокоительное средство, и как
средство, тонизирующее центральную нервную систему!)
гораздо выше любых аптечных микстур. Когда ей показа-
лось, что француз уснул, она, стараясь не шуметь, прошла
через комнату, прикрыла за собой дверь и удалилась, по-
скольку тоже собиралась прилечь в другой части дома.
Однако А.Р. лишь притворился спящим, убедитель-
но изобразив глубокий сон: тело расслаблено, рот приотк-
рыт, дыхание спокойное и ровное... Он выждал десять ми-
нут, за это время хозяйка наверняка должна была добраться
до своей комнаты. Затем он встал, быстро надел свои вновь
обретенные вещи, взял с полки зеркального шкафа запря-
танный туда хрустальный кинжал и, собравшись с духом,
крадучись двинулся по большому притихшему дому.

126
Разумеется, он не слишком хорошо ориентировался
в лабиринте вестибюлей и коридоров, который, и впрямь,
устроен гораздо сложнее, чем можно вообразить, глядя на
нарядный особняк с улицы. Когда его несли в бывшую дет-
скую, где уложили на матрац, брошенный прямо на пол, он
еще не пришел в себя после того, как неожиданно упал в
обморок в гостиной с живыми куклами, под конец бурного
припадка, сопровождавшегося галлюцинациями. А потом,
когда его нужно было проводить до большой розовой убор-
ной с ванной, в которой господа любят купать маленьких
девочек, он, казалось, ничего вокруг себя не видел, так что
Жижи пришлось вести его за руку и туда, и обратно. В об-
щем, А.Р. довольно долго блуждал в поисках лестницы, ве-
дущей на первый этаж. Кругом не было ни души, к тому же
освещение в столь поздний час было совсем скудным: лишь
кое-где горели синие дежурные лампы...
Но вот он вышел из узкого прохода в главный кори-
дор и чуть было не столкнулся с Виолеттой, которая сняла
туфли на высоком каблуке, чтобы не разбудить спящих оби-
тателей дома. Виолетта - одна из юных подруг дочери
Ж.К., которая дает девушке кров, покровительствует ей,
заботится о ее материальном благополучии, оказывает ей
психологическую поддержку и выполняет обязанности ее
опекунши (помогает улаживать юридические, медицинс-
кие, финансовые и другие дела). Этой прелестной барыш-
не шестнадцать весен, она стройна и рыжеволоса, пользу-
ется большим успехом среди старших офицеров и, в
общем-то, ничего не боится. Однако, когда перед ней вне-
запно, в ореоле призрачного света, который испускали
слишком тусклые лампы, возник незнакомец с изможден-
ным лицом, устрашающе тучный, отчего его тяжелая шуба
казалась еще толще, она от неожиданности испугалась и не-
произвольно вскрикнула.
А.Р. впал в панику при мысли о том, что этот крик
может переполошить весь дом, и велел ей молчать, угрожа-
юще наставив на нее свой хрустальный кинжал, который
он держал на уровне бедра, так что его острие оказалось у

127
края ее неприлично короткой юбки. Дело в том, что на
юной девушке была миленькая школьная форма, какую по-
ложено носить официанткам в «Сфинксе», но не просто
двусмысленная, как у Жижи, а откровенно вызывающая:
расстегнутая почти до самой талии блузка сползла набок,
обнажив плечо, а между краем юбки и сборчатыми круглы-
ми подвязками, украшенными крошечными цветочками из
розового газа, которыми были перехвачены длинные чер-
ные шелковые чулки, отделанные повыше колен кружева-
ми, зияла полоска гладкой кожи.
Виолетте стало не по себе, когда она поняла, что на
нее напал какой-то сумасшедший преступник, и она медлен-
но попятилась к стене под натиском злоумышленника, ко-
торый вскоре загнал ее в угол за полуколонной и подошел
так близко, что едва к ней не прижался. Полагая, что она
нашла лучший способ защиты от нападающего, с которым
ей все равно было не совладать, и уповая на силу своих чар,
не раз доказавших свою действенность, бесстрашная де-
вушка подалась вперед и стала ластиться к нему, стараясь
еще больше высвободить из под сползающей блузки краси-
вые обнаженные груди, а вдобавок беззастенчиво шепнула:
если он хочет изнасиловать ее стоя, она готова сейчас же
снять свои панталончики...
Но этому мужчине было нужно другое, он требовал
что-то невообразимое: ключ от дома, в котором никогда не
запирают двери. Она и не заметила, как страшное острие
стеклянного клинка, который незнакомец все это время не-
умолимо наводил на нее, уперлось ей под самый лобок. Ког-
да она отпрянула, пытаясь схватить обеими руками этого
нежданного, незваного клиента, А.Р. подумал, что она хочет
вырваться и убежать. Повторяя сдавленным голосом: «Дай
мне ключ, потаскушка!», он понемногу налегал на свой хру-
стальный стилет, и его острый, как игла, кончик сам собой
вонзился в мягкий треугольник у нее между ног. Перекошен-
ное лицо путника приняло испуганное выражение, а его
жертва замерла, как зачарованная, онемев от ужаса, вытара-
щив глаза на убийцу и держа перед раскрытым ртом руки, в

128
которых она все еще сжимала ремешки бальных туфель.
Туфли слегка покачивались, и металлические чешуйки, гу-
сто покрывающие треугольную союзку, переливались бес-
численными голубыми искрами.
Но тут А.Р., похоже, вдруг осознал, что он делает.
Все еще сомневаясь, свободной, левой рукой он со страхом
задрал эту неприличную плиссированную юбочку и сразу
увидел испод меховой подушечки, защищенной иллюзор-
ным покровом из белого шелка, который был пронзен на-
сквозь и под которым на глазах разливалось ярко красное,
блестящее озерцо прибывающей свежей крови.
Он с удивлением воззрился на свою правую руку,
словно ее отрезали, и это была уже не его рука. Потом он
вдруг стряхнул с себя оцепенение, в страхе попятился и
вполголоса произнес шесть слов: «Какой ужас, Боже мило-
сердный, какой ужас!» Рывком он выдернул свой невесо-
мый стеклянный нож из глубокой раны, так резко и грубо,
что Виолетта протяжно застонала от дикой боли. Но в сле-
дующее мгновение, воспользовавшись тем, что ее мучитель
явно пришел в замешательство, она изо всех сил оттолкну-
ла его и с криком побежала по коридору, не поднимая с
пола свои поблескивающие туфли, которые она выронила,
когда рванулась на свободу.
А.Р., вновь оторопев от неожиданности, запутавшись
в хитросплетениях повторений и воспоминаний, уставился
на туфли, лежащие перед ним на полу. Капля крови упала с
острия его пики на подкладку левой туфельки, которая была
отделана изнутри белым шевро, и оставила на ней круглое
ярко-красное пятно с бахромой брызг по краям... По всему
дому, разбуженному криками жертвы, разносился грохот
хлопающих дверей, слышался быстрый топот в коридорах,
пронзительно звенела сигнализация, истерические рыда-
ния пострадавшей сливались с жалобным блеянием других
переполошившихся овечек... Сквозь нарастающий гвалт на
миг пробивались тревожные возгласы тех, кто сбегался на
шум, короткие приказы, нелепые крики о помощи, под ак-
компанемент которых повсюду занимался яркий свет.

129
Уже казалось, что преследователи обложили А.Р. со
всех сторон, как вдруг он опомнился, увернулся от мощных
лучей, бьющих из наведенных на него прожекторов, и мет-
нулся туда, откуда, судя по всему, появилась Виолетта, и,
действительно, тут же увидел широкую лестницу. Перепры-
гивая ступеньки, он бросился вниз, держась за массивные
лакированные перила на пузатых деревянных балясинах, и
на бегу едва успел рассмотреть картинку, которая висела на
стене, как раз на уровне глаз: ненастная ночь, романтичес-
кий пейзаж с видом на полуразрушенную башню, рядом с
которой распростерлись на траве двое мужчин одинаковой
наружности, очевидно, упавших с нее от удара молнии. В
этот миг он сам впопыхах угодил ногой мимо ступеньки и
приземлился уже на нижней площадке, раньше, чем ожи-
дал. Тремя прыжками он, наконец, перемахнул через порог
входной двери, которая вела на крыльцо и, разумеется, как
и все остальные, отнюдь не была заперта на ключ.
Ночная прохлада немного его остудила. Когда он со
скрипом раздвинул ворота и вышел из сада на набережную
с неровной мостовой, он разминулся с американским офи-
цером, который шагал в другую сторону и на ходу отдал ему
честь, но А.Р. не кивнул в ответ. Тот остановился и даже де-
монстративно обернулся, чтобы получше рассмотреть это-
го невежливого или просто рассеянного господина, лицо
которого показалось ему знакомым. А.Р. спокойно шагал
дальше, вскоре свернул направо и двинулся вдоль Ландвер-
канала в сторону Шенберга. Левый карман его шубы, даром
что широкий и глубокий, выпирал каким-то странным буг-
ром, продолговатым и твердым. Он сунул туда руку и без
особого удивления обнаружил бальную туфельку с голубы-
ми русалочьими чешуйками, которую он безотчетно подо-
брал с пола перед тем, как обратился в бегство. А вот хрус-
тальный стилет на подставке от бокала для шампанского
стоял теперь в центре столика-геридона, что высился, как
башня, на верхней площадке широкой лестницы, по кото-
рой кубарем скатился напуганный убийца, под грозовым
небом, среди вспышек молнии, озарявших эти декорации
под неумолчные раскаты грома.

130
Показания американского офицера - последние в
практически непрерывном ряду свидетельств, благодаря
которым нам досконально известно, что делал и как вел себя
наш беглый больной в весьма особом особняке фон Брюке.
Когда А.Р. свернул направо в конце тупиковой улочки и ис-
чез из виду, военный в свой черед проследовал через ворота,
только в обратном направлении, решительным шагом, как
постоянный клиент кукольной лавки; если быть точным, это
был полковник Рольф Джонсон, которого знают в лицо все
наши, да и вообще сотрудники всех западных спецслужб,
хотя между собой чаще называют его просто сэр Рольф, дру-
жески подтрунивая над его подчеркнуто британской вып-
равкой. Он взбежал на три ступеньки крыльца, взглянув на
массивные часы, которые он носит на левой руке.
Так что, нам в точности известно, что с этого момен-
та до того, как А.Р. объявился в кабаре «Die Sphinx» (где рабо-
тают многие наши школьницы), прошло ровно восемьдесят
минут, а это в два раза больше, чем тратят на дорогу девуш-
ки, для которых этот маршрут уже стал привычным: снача-
ла вдоль канала мимо Мерингплац, затем налево, через ка-
нал, прямиком на Иоркштрассе. Словом, у нашего так
называемого спецагента было время (минут двадцать-трид-
цать), чтобы сделать крюк и даже совершить убийство, кото-
рое было продумано заранее или же произошло случайно,
по стечению обстоятельств. Как бы то ни было, надо пола-
гать, что он уже успел освоиться в этом квартале, ведь ему
часто доводилось останавливаться неподалеку, во француз-
ском секторе: сразу за Тиргартеном, который фактически
представляет собой международную зону (хотя формально
целиком относится к английскому сектору), поскольку там
находится вокзал Цоо - главный въезд в город с Запада.
Более того, беглец наверняка хорошо знал и то заве-
дение, где он мог спокойно отсидеться после наступления
комендантского часа, - в почти не пострадавшем от разру-
шений районе южнее Клейстштрассе и Бюловштрассе,
изобилующем ночными притонами, куда часто наведы-
ваются служащие оккупационных войск и толстосумы с

131
сомнительной репутацией, которые разжились драгоценны-
ми пропусками, дающими право разгуливать по городу в
любое время суток. По крайней мере, он, похоже, без коле-
баний миновал всевозможные вывески, хоть и не слишком
броские, но довольно заметные, на многих из которых, к
тому же, красовались французские названия: Le Grand Monde,
La Cave, Chez la comtesse de Ségur*, но встречались и другие:
Wonderland, Die Blaue Villa, The Dream, Das Mädchenpensionat, Die
Hölle** и т.д.
Когда А.Р. вошел в тесный и переполненный «зри-
тельный зал» кабаре «Сфинкс», Жижи в черном притален-
ном корсете и цилиндре исполняла на барной стойке тра-
диционный берлинский номер. Не прерывая выступление,
она, улыбнувшись, махнула ему в знак приветствия своей
длинной белой тростью со щегольским золотым набалдаш-
ником, так непринужденно, словно этим вечером они усло-
вились здесь встретиться, хотя сама девушка это категори-
чески отрицает и даже настаивает на том, что она просила
больного оставаться в комнате, ведь доктор Хуан нашел его
крайне слабым, и, уж тем более, не выходить из дома, а
чтобы он об этом и не помышлял, приврала, будто бы все
двери заперты на ключ. В общем, и тут эта малолетняя
дрянь, как водится, солгала, по меньшей мере, один раз.
Остаток вечера прошел гладко, под томные звуки му-
зыки, в сладковатом дыму «Camels», в рассеянном рыжева-
том свете, в умеренно теплой атмосфере кондиционирован-
ной геенны, наполненной благоуханием сигар, смешанным
с приторным ароматом надушенных девушек, на которых
по большей части уже не осталось почти никакой одежды.
Чтобы найти себе пару, было достаточно фривольного

* «Высший свет», «Подземелье», «У графини де Сегюр» (имеется


в виду французская писательница XIX в., урожденная С. Ростопчина,
автор романов для детей, в частности, «Примерные девочки», «Горе-
сти Софии»).
** «Страна чудес», «Голубая вилла», «Греза», «Пансион для дево-
чек», «Преисподняя», (англ., нем.)
132
жеста или взгляда. Иные более или менее скрытно удали-
лись из зала в тесноватые, но комфортабельные отдельные
кабинеты, которые размещались на первом этаже, или же
в специально оборудованные камеры в полуподвале.
Выпив несколько порций бурбона в темном углу
зала, где его обслужила обходительная официантка лет
тринадцати, по имени Луиза, А.Р. заснул от усталости.
Бездыханное тело оберфюрера Дани фон Брюке
было обнаружено под утро нарядом военной полиции
возле Виктория-парка, то есть поблизости от большого
аэропорта Темпельгоф, во дворе частично разрушенного
бомбами дома, в котором никто не жил, но уже велись вос-
становительные работы. На этот раз убийца не промахнул-
ся. Стреляли спереди в грудь, почти в упор, и обе пули,
гильзы от которых удалось найти на месте преступления,
оказались того же калибра, что и те, какими убитый был
ранен в руку три дня назад, к тому же, по мнению экспер-
тов, выпущены они были из той же автоматической 9-мил-
лиметровой «Беретты». Возле трупа лежала дамская ту-
фелька на высоком каблуке, союзка которой была покрыта
голубыми металлическими чешуйками. На подкладке вид-
нелось пятно от капли ярко-красной крови.

133
ПЯТЫЙ ЛЕНЬ
А.Р. снится, что он просыпается в комнате без окон,
где раньше жили дети фон Брюке. Из пригрезившегося сна
его вырывает громкий звон осыпающегося стекла, кото-
рый, похоже, доносится со стороны шкафа, хотя зеркало
на нем цело. Опасаясь, что разбилось что-то внутри, он
встает и открывает тяжелую дверцу. И действительно, на
средней полке, на уровне глаз, хрустальный кинжал (до
этого стоявший ровно на подставке от бокала для шампан-
ского) опрокинулся на голубую туфельку с русалочьими
чешуйками, скорее всего, от грохота четырехмоторного
американского самолета, который поднялся в Темпельго-
фе (при северном ветре) и прошел необычайно низко, так
что все в доме дрожало, как во время землетрясения. Ост-
рие прозрачного клинка обрушилось вниз с такой силой,
что проткнуло белое шевро, которым отделана изнутри
изящная туфелька, теперь тоже лежащая на боку. Рана
сильно кровоточит: густая алая жидкость пульсирующим
потоком заливает нижнюю полку и белье Жижи, свален-
ное там как попало. А.Р. в панике, он не знает, как остано-
вить кровь. А тут еще, к пущему ужасу, по всему дому внезап-
но разносится пронзительный бунтарский крик...
В этот момент я вправду проснулся, но на сей раз в
третьем номере отеля «Союзники». В коридоре, прямо за
моей дверью, устроили шумную перебранку две горнич-
ные. Я все еще был в пижаме и лежал поперек кровати на
развороченном одеяле, влажном от пота. Когда ушел
Пьер Гарин и унесли мой Frühstück, я решил ненадолго
прилечь, и поскольку слишком короткий сон так и не про-
гнал гнетущую усталость, которую я испытывал после
этой беспокойной ночи, меня тут же опять сморило. А
сейчас за окном, между раздвинутыми занавесками, уже
догорал зимний день. Горничные бранились на каком-то

134
диалекте с сильным деревенским выговором, так что я не
понимал ни слова.
Я с трудом поднялся и рывком распахнул дверь. Ма-
рия и ее юная напарница (наверное, новенькая) разом
угомонились. На полу в коридоре лежал расколовшийся
на три части стеклянный графин, содержимое которого
(похоже, это было красное вино) разлилось на пороге
моего номера. Мария была явно раздосадована, но взгля-
нула на меня с натянутой улыбкой и принялась оправды-
ваться, уже на литературном немецком, стараясь ради
меня говорить проще: «Эта дурочка испугалась: ей показа-
лось, что самолет рухнет на дом, вот она и выронила от
страха поднос».
- Это неправда, - тихо возразила другая девушка. - Она
нарочно меня толкнула, чтобы я потеряла равновесие.
- Довольно! Не докучай постояльцам своими баснями.
Месье Валь, внизу вас уже целый час дожидаются два госпо-
дина. Они не велели вас будить... сказали, что им не к спе-
ху... Они интересовались, есть ли в отеле другой выход!
- Ясно... А здесь есть другой выход?
- Нет, конечно! Да и зачем? Тут только одна дверь с
выходом на канал, вы и сами видели. Она для всех - и для
посетителей кафе, и для поставщиков, и для постояльцев.
Кажется, Мария решила, что гости затеяли весь этот
разговор о дверях из глупого любопытства. Но что если
она лишь прикинулась простушкой, а сама-то прекрасно
поняла, к чему они клонят? Возможно, она даже нарочно
устроила эту суматоху в коридоре, чтобы выманить меня
из номера, поскольку боялась, как бы я не сбежал? Я спо-
койно сказал, что сейчас оденусь и спущусь. Тут я резким
движением снова закрыл дверь и вдобавок демонстратив-
но запер ее на ключ, который повернулся в замке с глухим
хлопком, похожим на звук выстрела из револьвера с «глу-
шителем».

135
В тот же миг я увидел на стуле свой дорожный кос-
тюм, в том самом месте, куда я положил позаимство-
ванную одежду, в которой вернулся в отель этой ночью. А
в глубине комнаты на крюк настенной вешалки была
теперь нацеплена моя исчезнувшая шуба, надетая на пле-
чики ... Когда и кто подменил одежду так, что я ничего не
заметил? Сейчас мне уже не вспомнить, попадались ли
мне на глаза мои исконные вещи в тот момент, когда ко
мне ненадолго наведался Пьер Гарин, но даже если бы
они появились после того, как ко мне некстати нагрянула
Мария с завтраком на подносе, я вполне мог и не об-
ратить на них внимания, потому что слишком к ним
привык... Впрочем, куда больше тревожило меня то, что
теперь не осталось никаких доказательств, подтверж-
дающих какую-никакую объективную реальность моей
последней вылазки. Все пропало: удобный твидовый кос-
тюм, отвратительные красные носки в черную полоску,
рубашка и носовой платок с вышивкой в виде готической
буквы W, грубые башмаки, заляпанные грязью из подземе-
лья, берлинский Ausweis с моим (или, по меньшей мере,
очень похожим на мое) лицом на фотографии, но выдан-
ный на другое имя, которого нет среди тех, какими
пользуюсь я сам, хотя оно имеет прямое отношение к
моей поездке.
Тут я вспомнил о запачканных кровью панталончи-
ках, которые зачем-то подобрал с пола в комнате Жижи.
Разве я не вынимал их из кармана твидовых штанов перед
тем, как улегся в постель? (По крайней мере, я хорошо
помню, как торопливо запихнул их туда, завершив осмотр
трех рисунков, выполненных моим двойником, и тогда
еще подумал, что костюмы редко шьют целиком из такой
ткани.) В конце концов, я с облегчением нашел их в му-
сорной корзине в ванной: к счастью, тут еще не убира-
лись, поскольку я не выходил из номера.

136
Рассматривая панталончики, я заметил в центре крас-
ного пятна крошечное отверстие, какое можно было бы
проделать очень тонким и заостренным предметом. Как
тут было не вспомнить о стеклянном стилете, который
только что привиделся мне в кошмарном сне? Тем более
что, при всей анекдотичности этого кошмара, в нем, как
почти во всех снах, легко угадывались зачатки вчерашней
яви: когда я поставил на загроможденную полку в большой
шкаф осколок разбитого бокала для шампанского рядом с
голубой туфелькой, мне, и впрямь, на миг показалось, что
я загарпунил этой пикой рыбу на большой глубине, во время
подводной охоты (О, Ангелика!)*. Я аккуратно убираю за
зеркало домашней аптечки свой охотничий трофей, кото-
рый может служить доказательством реальности моих ноч-
ных похождений, стараясь не оторвать ненароком хруп-
кий осколок стекла, прицепившийся к волокнам шелка.
Одевшись без излишней спешки, чтобы спуститься к
гостям, я взглянул на вешалку и заметил, что левый кар-
ман моей шубы как-то странно выпирает. Осторожно при-
близившись к ней, я с опаской сунул руку в карман, отку-
да извлек тяжелый автоматический пистолет, который
сразу показался мне знакомым: точно такую же, если не
эту самую, «Беретту» я нашел в день прибытия в Берлин в
ящике письменного стола в квартире].К. с видом на Жан-
дарменмаркт. Может быть, кто-то хотел подтолкнуть
меня к самоубийству? Я решил выяснить это позже, а
пока, не зная, что мне делать с этим навязчивым оружи-
ем, положил пистолет туда же, куда его запихнул неизве-
стный, прежде чем вернуть мне мою одежду, и спустился
в холл, разумеется, без шубы.

* Имеется в виду Ангелика, принцесса Катая, героиня поэмы Л.


Ариосто «Неистовый Роланд»; Роланд убил морское чудовище Орку,
которому должны были принести в жертву обнаженную принцессу,
прикованную к скале.

137
В зале «Café des Alliés», в котором обычно немноголюд-
но, я сразу заприметил двоих ожидавших меня мужчин,
хотя они и не проявляли нетерпения: просто других посе-
тителей там не было. Они сидели за столиком возле вход-
ной двери, склонившись над стеклянными кружками с
остатками пива, и смотрели на меня, а один указал мне
(скорее смиренным, чем повелительным жестом) на сво-
бодный стул, приготовленный, очевидно, для меня. Едва
взглянув на их костюмы, я сразу понял, что передо мной
немецкие полицейские в штатском, впрочем, они и сами
без обиняков заявили, что им поручено получить от меня
точные, честные и прямые ответы на некоторые вопросы
и в подтверждение своих полномочий предъявили мне
удостоверения. Хотя они были не слишком разговорчивы
и не сочли нужным привстать при моем появлении, их
жесты, позы и немногословные реплики были исполне-
ны учтивости и даже некоторой доброжелательности, по
меньшей мере, показной. Тот, что помоложе, говорил по-
французски, вразумительно и правильно, но без излишне-
го педантизма, и я был польщен тем, что полиция прояви-
ла такую заботу обо мне, хотя понимал, что теперь мне не
удастся при случае увильнуть от неудобного вопроса, сде-
лав вид, будто я не уловил его буквальный смысл или ка-
кие-то очевидные намеки.
Бросив взгляд на их удостоверения, я заметил, что
второй полицейский, который по незнанию или умыш-
ленно не говорил ни слова на моем родном языке, был
старше по званию. Вид у него был скучающий и немного
рассеянный. Его спутник вкратце изложил мне суть дела:
меня подозревают в причастности (если не сказать боль-
ше) к одному преступлению, расследование которого
было поручено им сегодня утром. Поскольку ни жертва,
ни подозреваемые не состоят на военной или гражданс-
кой службе у американцев, дело - по крайней мере, на

138
начальном этапе - решено было передать западноберлин-
ской ЗЬаМроИгег*, как заведено в этом секторе. Сейчас он
для начала зачитает мне фрагменты протокола, которые
касаются меня. Я могу прервать его в любой момент, если
сочту нужным сделать замечание; но чтобы не терять вре-
мя понапрасну, лучше не злоупотреблять этим правом и
высказывать сразу ряд комментариев, будь то возражения
или уточнения, скажем, после того, как он закончит ввод-
ную часть. Я согласился, и он не мешкая приступил к чте-
нию типоскрипта, который извлек из своего толстого
портфеля:
- Ваше имя Борис Валлон, дата рождения - октябрь
1903 года, место рождения - Брест, не белорусский Брест,
а военный порт во французской Бретани. По крайней
мере, под этим именем вы пересекли скесИротна Фрид-
рихштрассе, когда перебрались в западную часть нашего
города. Между тем, часов за тридцать до этого вы покину-
ли пределы Федеративной Республики через пограничный
пост Бебра с паспортом, в котором была указана другая
фамилия - Робен, и другое имя - Анри; этот же документ
вы предъявили в поезде по требованию постового, у кото-
рого вызвало подозрение ваше странное поведение на вок-
зале в Биттерфельде. В том, что у вас на руках не один
а несколько паспортов, с виду подлинных, хотя
имена и данные о месте рождения и роде деятельности в
них указаны разные, вас не обвиняют: для командирован-
ных французских агентов это обычное дело, и нас это не
касается. Чем вы занимались после того, как въехали в со-
ветскую зону через Герстунген-Айзенах, до того момента,
как перебрались из Восточного Берлина к нам в американ-
ский сектор, нас по большому счету тоже не интересует.

* Городская полиция, (нем.)


** Контрольно-пропускной пункт, (англ.)

139
Но вышло так, что ту ночь (с 14-ого на 15-ое) вы про-
вели на втором этаже разрушенного дома на Жандармен-
маркт в квартире, окна которой выходят как раз на ту
часть широкой пустынной площади, где приблизительно
в полночь было совершено первое покушение на некоего
полковника фон Брюке: из одного выбитого окна этого
самого дома в него дважды стреляли из револьвера, но
лишь ранили в руку. Одна обездоленная пожилая дама по
имени Ильза Бак, которая нелегально проживает там,
невзирая на антисанитарные условия, отсутствие элект-
ричества и водоснабжения, уверенно указала на вас, ког-
да ей предложили на выбор несколько разных фотогра-
фий. Она уверяет, что выстрелы были произведены из
полуразрушенной нежилой квартирки, которая находит-
ся на том же этаже, что и ваша. Она видела, как вы приеха-
ли под вечер и вышли из дома только после того, как про-
гремели выстрелы. Хотя никто не задавал ей наводящих
вопросов, в своих показаниях она упомянула и о вашей
толстой шубе, подивившись тому, что приезжий в такой
хорошей одежде остановился на ночлег в этой трущобе,
которую облюбовали клошары.
На следующий день она видела, как вы уходили с бага-
жом в руках, но уже без густых усов, в которых появились
накануне. Хотя в рассказе этой особы местами были замет-
ны признаки слабоумия, такие детали в ее показаниях не
могут не настораживать, тем более что, добравшись до
Кройцберга (пешком, по Фридрихштрассе), вы спросили
дорогу у юной официантки в пивной «Спартак», и она
объяснила вам, как пройти на Фельдмессерштрассе, кото-
рую вы искали и на которой сразу же сняли номер в этой
самой гостинице, в двух шагах от дома, принадлежащего
вашей предполагаемой жертве, вернее, уже его бывшей
супруге, француженке Жоёль Каст. Поскольку этот марш-
рут вы выбрали не случайно, все это, естественно, наводит
на подозрения.

140
Так вот, прошлой ночью в 1 час 45 минут этот офи-
цер, сотрудник спецслужб вермахта Дани фон Брюке был
убит (на сей раз по-настоящему): двумя выстрелами в
грудь, в упор, из автоматического пистолета калибра 9
мм, из того же самого, из которого, по заключению экс-
пертизы, его лишь легко ранили тремя днями ранее. В
обоих случаях гильзы были обнаружены на месте преступ-
ления, во втором случае - на строительной площадке у
Виктория-парка, до которого можно добраться отсюда за
тридцать пять минут спокойным шагом. Мы знаем с точ-
ностью до минуты, когда было совершено убийство, со
слов ночного сторожа, который слышал выстрелы и
взглянул в тот момент на часы. Обе гильзы, оставшиеся
после удачного повторения, лежали в пыли возле трупа.
Что касается первой неудачной попытки, предпринятой
в Восточном Берлине, то там гильзы были обнаружены в
квартире, на которую указала фрау Бак, на полу перед
оконным проемом без рамы, из которого вы, по ее сло-
вам, и произвели выстрелы. Пусть эта дама не совсем в
своем уме, пусть ей повсюду мерещатся преступники и
израильские шпионы, но надо признать, что ее бредни
совпадают в главном с установленными нами фактами,
научными и неопровержимыми...
Сделав такой комплимент, в известном смысле себе
самому, полицейский поднял голову и пристально по-
смотрел мне в глаза. Нисколько не смутившись, я ему
улыбнулся, словно порадовался его успехам или, на ху-
дой конец, дружески усмехнулся в ответ. По существу, то,
что он прочел мне вслух с листа, по ходу то и дело добав-
ляя что-то от себя (скажем, последнюю фразу он навер-
няка сочинил сам), не слишком меня удивило: разве что
лишний раз подтвердило мои предположения о том, что
кто-то хочет свалить всю вину за это преступление на
меня. Но вот кто: Пьер Гарин? Ио? Вальтер фон Брюке?..

141
В общем, я приготовился отвечать честно, только все
никак не мог решить, вправе ли я разглашать берлинской
полиции какие-то сведения об этом сомнительном зада-
нии, в котором все больше неясностей, и жертвой кото-
рого мало-помалу становился я сам.
Я уже хотел было взять слово, как вдруг мой собесед-
ник воззрился на своего начальника, который встал со
стула. Я тоже взглянул на этого рослого мужчину и увидел,
что он внезапно изменился в лице: гримаса равнодушия с
налетом скуки исчезла, теперь он с напряженным внима-
нием, почти со страхом, смотрел в сторону лестницы,
ведущей на второй этаж, которая находилась у меня за
спиной. Его подчиненный, разумеющий по-французски,
тоже вскочил и застыл на месте, глядя в ту же сторону с
нетерпением насторожившейся ищейки, столь же явным,
сколь и неожиданным.
Не поднимаясь со стула, без единого намека на по-
спешность, я тоже повернул голову, чтобы узнать, от чего
они вдруг встрепенулись. Глядя на них, спустившись с ле-
стницы, на последней ступеньке, в полутьме стояла Ма-
рия возле Schupo* в форме, с громоздким плоским чемода-
ном, который он держал обеими руками горизонтально
перед грудью, так бережно и почтительно, словно ему
доверили большую ценность. По губам миловидной гор-
ничной можно было прочитать хорошо артикулирован-
ное немое послание, несомненно, на немецком языке,
обращенное к моим обвинителям. Выходит, эта молодень-
кая девушка, с виду такая наивная, тоже работала на мес-
тную разведку, как, впрочем, почти вся прислуга в отелях
и пансионах Берлина. Как только Мария поймала мой
взгляд, она, естественно, осеклась, и ее гримасы тотчас
превратились в невинную улыбку, предназначенную для

* Полицейский, (сокр. от der Schutzpolizist)

142
меня. Старший инспектор поманил их к себе, и они расто-
ропно выполнили его приказ.
Когда Мария убрала две кружки с остатками пива, по-
лицейский опустил свою драгоценную ношу на наш стол,
открыл замки и откинул крышку, все так же бережно, как
обычно обращаются с музейными экспонатами. Внутри
чемодана выстроились в ряд семь прозрачных полиэти-
леновых пакетов, проложенных большими листами папье-
пелюра и снабженных ярлычками с отметками, сделанными
от руки готической скорописью и поэтому неудобочитае-
мыми для француза. Впрочем, взглянув на эту коллекцию,
я сразу узнал бальную туфельку с голубыми чешуйками и
белой подкладкой из шевро, на которой теперь темнело
красное пятно, автоматическую «Беретту» калибра 9 мм,
четыре гильзы, вероятно, от пуль, выпущенных из этого
пистолета, голую целлулоидную куколку телесного цвета, с
оторванными руками, шелковые трусики с кружевными
оборками, те самые, что я, казалось бы, надежно спрятал в
туалетном шкафчике, прозрачный стеклянный флакон с
остатками такой же бесцветной жидкости, в которую была
погружена трубочка от пипетки на конце винтовой проб-
ки, угрожающего вида осколок разбитого бокала для шам-
панского со следами крови на тонком острие.
Полицейский, который читал мне вслух отчет о про-
веденном расследовании, немного помолчал и спросил,
узнаю ли я эти вещи. Я еще раз тщательно их осмотрел и
спокойно ответил:
- На полке платяного шкафа в доме Жоёль Каст в ком-
нате, где я ночевал, стояла точно такая же туфелька, но без
пятна крови и на правую ногу; а тут у вас туфелька на левую.
Пистолет, который, я полагаю, нашли наверху в моих ве-
щах, запихнули в карман моей шубы, пока я спал; мне само-
му показалось это подозрительным, когда я обнаружил его
после пробуждения.

143
- Вы когда-нибудь видели его прежде? Скажем, в заб-
рошенной квартире с окнами на Жандарменмаркт?
- В ящике письменного стола, действительно, лежал
автоматический пистолет; но если память мне не изменя-
ет, там была модель меньшего калибра. Что касается стре-
ляных гильз, то я понятия не имею, откуда они взялись...
А вот эта замученная кукла явилась прямиком из детского
сна.
- Из вашего?
- Из моего, хотя это снится очень многим мальчикам!
По поводу хрустального стилета я думаю, что это осколок
бокала для игристого вина, в который была налита крас-
ная краска, я видел его в комнате Жижи, дочери Жоёль,
там еще был ужасный беспорядок, а на полу валялись за-
ляпанные менструальной кровью шелковые панталончи-
ки. Но не надо путать их с бельем, которое вы мне здесь
предъявили в качестве вещественного доказательства: на
них не было кружевных рюшечек, ткань была самая про-
стая, для школьниц, к тому же без дырочки на уровне ва-
гинальной щели.
- Тогда позвольте узнать, где вы взяли это белье с ко-
лотым отверстием, которое обнаружили у вас в ванной?
- Нигде. Как и в случае с «Береттой», остается лишь
предположить, что некто, не знаю, кто именно, подбра-
сывает мне эти сфабрикованные улики, возможно, пыта-
ясь свалить на меня вину за это преступление, цель кото-
рого мне неясна.
- А какую роль в вашем не слишком правдоподобном
сценарии вы отвели бы вот этой бутылочке? Что это за
жидкость, которая еще осталась в пипетке?
Честно говоря, из всех странных вещиц, собранных в
чемодане, это единственная, которую я совершенно не
припоминаю. Я еще раз внимательно ее осматриваю и
замечаю, что под определенным углом на стенке этой

144
бутылочки, похожей с виду на какую-то аптечную склянку,
можно различить матовую этикетку, представляющую
собой силуэт слона, над которым большими буквами вы-
ведено греческое название этого млекопитающего, как ни
странно, кириллицей (поэтому вместо сигмы в конце сто-
ит русская «С»), а внизу, буквами помельче, написано не-
мецкое слово <<Radierflйssigkeit»*, значение которого для
меня сущая загадка... Но тут я вспоминаю о художествах
Вальтера фон Брюке, и меня осеняет: Иа&егип^*1* означа-
ет «травление офорта»... Впрочем, пока я предпочитаю
умолчать о компрометирующих эротических рисунках
моего соперника и отвечаю уклончиво:
- Очень может быть, что это какой-то наркотик или
дурман, который вот уже несколько дней добавляют мне
по капле во все напитки: в кофе, пиво, вино, кока-колу...
даже в воду из-под крана.
- Да уж... Впрочем, этот ваш психоз или просто по-
пытка выгородить себя под предлогом того, что вами ма-
нипулируют с помощью различных снадобий, фигуриру-
ет в материалах этого дела. Если вы подозреваете в этом
кого-то конкретно, в ваших интересах назвать его имя.
Не поднимая головы, склоненной над раскрытым че-
моданом, я вскинул глаза (невзначай или от того, что мое
внимание привлек громкий шепот?) и увидел в сумрачной
глубине зала Марию и того полицейского, что был постар-
ше, которые расположились перед стойкой бара, так же
как я перед их коллегой, сидящим спиной к ним, и ожив-
ленно беседовали, стараясь, впрочем, говорить вполголо-
са. Держались они вполне непринужденно, как старые при-
ятели, и, глядя на их серьезные лица, я поначалу подумал,

* Корректурная жидкость, (нем.)


** Офорт, гравюра, но также подчистка или стирание написанно-
го, например, ластиком, (нем.)

145
что они просто знакомы по службе. Но один нечаянный
жест мужчины, исполненный нежности, убедил меня в
том, что отношения у них куда более близкие, по меньшей
мере, не лишенные сексуального оттенка... Если только
они не решили меня одурачить, заметив, что я прислуши-
ваюсь к их уединенной беседе, наверняка, имеющей ко
мне прямое отношение.
- Во всяком случае, - продолжает мой дознаватель, -
кое-какие факты уже опровергают вашу гипотезу. Во-пер-
вых, это никакой не дурман, а корректурная жидкость,
что указано, хоть и по-немецки, на самом флаконе. (К ва-
шему сведению, этот раствор превосходно стирает напи-
санное, ни оставляя ни малейшего следа даже на самой
тонкой бумаге.) Во-вторых, на стекле обнаружены отпе-
чатки ваших пальцев, многочисленные и четкие, так что
ошибка тут исключена.
С этими словами полицейский поднимается и закры-
вает чемодан, видимо, полагая, что мне тягостно смот-
реть на его содержимое. Два замка на крышке захлопыва-
ются со щелчком хорошо отлаженного механизма, словно
закрывая наши прения.
- Того, кто хочет повесить на меня свое преступле-
ние, - говорю я, - зовут Вальтер фон Брюке, он сын уби-
того.
- К сожалению, этот сын погиб в мае 45-го в ходе пос-
ледних боев под Мекленбургом.
- Так уверяют все участники заговора. Но это ложь, и я
могу это доказать. К тому же, этой своей дружной созна-
тельной ложью они только выдают личность преступника.
- Что же им двигало?
- Жестокое соперничество, явно в духе Эдипа. Это
проклятое семейство - сущее Фиванское царство!
Кажется, полицейский размышляет над моими слова-
ми. Наконец, медленно, задумчиво, отрешенно, с какой-то

146
едва уловимой издевкой в голосе, он приводит доводы,
которые, по его мнению, убеждают в невиновности мое-
го обвиняемого:
- Вообще-то, некрасиво с вашей стороны, милей-
ший, обвинять людей на таких основаниях... И потом,
коль скоро вы так хорошо обо всем осведомлены, вам
должно быть известно, что этот самый сын, который,
действительно, выжил, хотя и получил тяжелое ранение
глаз, сейчас входит в число самых ценных наших аген-
тов, именно благодаря тому, что у него такое прошлое, и
еще потому, что в настоящее время у него хорошие свя-
зи с разными подозрительными лавками, более или ме-
нее подпольными организациями и с теми, кто хочет
свести разного рода счеты, а таких в Берлине полно. И
наконец, да будет вам известно, что этой ночью, по сте-
чению обстоятельств в тот самый момент, когда был
убит его отец, нашего дорогого W.B. (как мы его называ-
ем) остановил неподалеку от его дома для рутинной про-
верки документов патруль Military Police. Когда сторож
услышал выстрелы на строительной площадке у Викто-
рия-парка, Вэбэ как раз предъявлял свой Ausweis амери-
канским полицейским, в двух километрах от места пре-
ступления.
Пока я сверяю свою собственную хронологию собы-
тий с этими данными полицейского расследования, зас-
тавляющими меня еще раз тщательно перебрать в уме все
мои впечатления и путаные воспоминания, довольный
полицейский хватает свой чемодан и направляется к
Schupo, который сторожит входную дверь. Однако на пол-
пути он оборачивается и, не переставая излучать любез-
ность, наносит мне напоследок еще один удар:
- У нас имеется также старое французское удостове-
рение личности, в котором кто-то искусно подменил
вашу фамилию, имя и место рождения: вместо «Берлин,

147
Кройцберг» указано «Брест, Санпьер», а вместо «Маркус
ф. Брюке» - «Матиас ф. Франк». Не переправлена только
дата рождения: б октября 1903 года.
- Но вы же знаете, что этот Маркус, брат-близнец
Вальтера, умер еще ребенком!
- Знаю, конечно, но, похоже, воскрешение из мертвых
в этом мифическом семействе уже вошло в привычку... Если
вы захотите что-то добавить к своим показаниям, дайте
мне знать. Меня зовут Лоренц, как того ученого, который
по счастливой случайности открыл «время-пространство»
и вывел формулы, что легли в основу теории относитель-
ности... Комиссар Лоренц, всегда к вашим услугам.
Не дожидаясь моего ответа, он вышел на улицу в со-
провождении полицейского в форме, которому передал
свой ящик Пандоры. Его коллега и Мария, стоявшие до
этого в другом конце кафе у бара, освещенного теперь
желтоватой лампой, тоже куда-то подевались. Скрыться
они могли только где-то внутри отеля, поскольку здесь,
как меня уверяли, нет другого выхода. Некоторое время я
сидел один в опустевшем зале, постепенно погружавшем-
ся во мрак, размышляя об этом удостоверении личности,
поддельном вдвойне, которое наверняка было ничем
иным, как нелепым измышлением моих врагов, угрожаю-
ще подступавших ко мне оскалившейся сворой.
На улице уже почти стемнело, и набережные с неров-
ной, ухабистой мостовой, по обеим сторонам канала, буд-
то вымерли. Неплотно пригнанные булыжники, влажные
от вечернего тумана, слегка блестели и казались от этого
еще более выпуклыми. Мое детское воспоминание было
все там же, в конце этой глухой заводи, прямо передо
мной, неподвижное и неотступное, грозное или, скорее,
безнадежное. Прямо над ним, в сгущающейся дымке исто-
чал голубое сияние уличный фонарь, отбрасывающий,
как в театре, идеально ровный круг света на истлевший

148
деревянный остов корабля-призрака, обреченного вечно
идти ко дну...
Там остановилась мама, неподвижная, молчаливая,
застыла как статуя у сине-зеленой воды. А я все цеплялся
за ее безжизненную руку, не понимая, что мы тут делаем...
Чтобы она очнулась, я дернул ее чуть сильнее. С какой-то
усталой обреченностью она сказала: «Пойдем Марко, мы
уезжаем... Дом все равно закрыт. Через час, не позднее,
мы должны быть на северном вокзале... Но сперва мне
нужно зайти за нашими чемоданами...» И вот, вместо того
чтобы двинуться прочь от этого жуткого и унылого бере-
га, равнодушно взирающего на нас, она тихонько, без-
звучно заплакала. Я не понимал, почему она плачет, но
тоже старался не шевелиться. Так мы и стояли, словно
мертвые, не заметившие своей смерти.
На поезд, мы, разумеется, опоздали. Утомленные до
изнеможения, мы, наконец, нашли пристанище в какой-
то безликой, не внушающей особого доверия комнате,
наверное, это был номер в непритязательной гостинице
неподалеку от вокзала. Мама все время молчала. Наши
пожитки, сваленные в кучу на голом дощатом полу, каза-
лись жалкими и бесполезными. Над кроватью висела
большая, вставленная в раму цветная репродукция какой-
то очень темной картины, на которой была изображена
сцена из военной жизни. Двое мертвых мужчин в штатс-
ком гротескно разметались на траве возле каменной сте-
ны, один на спине, другой на животе. Очевидно, это были
расстрелянные. Слева по каменистой дороге удалялись
четверо солдат, волоча свои карабины, сгорбившись под
бременем усталости (или стыда). Замыкающий держал в
руке большой фонарь, испускавший в ночи красноватый
свет, в дрожащих лучах которого их тени исполняли та-
нец из какого-то фантастического и скорбного балета. В
ту ночь я спал вместе с мамой.

149
Налетел легкий ветерок, и было слышно, как прямо
подо мной вода с тихим плеском бьется о невидимую ка-
менную стену набережной. Я опять поднялся к себе в тре-
тий номер, раздираемый новыми сомнениями и противо-
речивыми опасениями. У своей двери я зачем-то стал
ступать тише, с превеликой осторожностью повернул
ручку и скользнул в полумрак, украдкой, как взломщик, ко-
торый боится разбудить жильцов. Итак, в комнате было
темно: только из ванной, где все еще горела неоновая лам-
па, струился неясный свет, благодаря которому я мог пе-
редвигаться свободно. Первым делом я подобрался к на-
стенной вешалке. Как я и ожидал, в кармане моей надетой
на плечики шубы уже не было никакого пистолета. Затем,
вдоль стены, на которой висела плохая копия картины
Гойи, казавшаяся в полутьме почти черной, я прокрался
туда, где было, напротив, очень светло, и убедился в том,
что панталончики с соблазнительными, обагренными
кровью оборками все еще лежат глубоко в тайнике, над
умывальником, за зеркальной дверцей, закрывающей
пробитую в стене полость домашней аптечки. Ее нижнее
отделение было заставлено всевозможными склянками и
тюбиками, которые принадлежали не мне. Судя по боль-
шому зазору между двумя флаконами из цветного стекла,
один пузырек оттуда вынули.
Вернувшись в спальню, я, наконец, нажал кнопку вык-
лючателя, зажглась потолочная лампа, ослепив меня яр-
кой вспышкой света, и тут я вскрикнул от неожиданности:
в моей кровати спал какой-то мужчина. В тот же миг, выр-
ванный одним махом из глубокого сна, он приподнялся и
сел в постели. И я увидел то, чего боялся больше всего,
сколько себя помню: это был тот самый пассажир, кото-
рый занял мое место в поезде во время остановки на вок-
зале в Галле. Какая-то гримаса (удивления, ужаса или него-
дования) исказила его и без того асимметричное лицо, но

150
я ни секунды не сомневался в том, что это был он. На какое-
то мгновение мы замерли и молча смотрели друг на друга.
Я подумал, что лицо у меня сейчас, должно быть, переко-
шено точно так же, как у моего двойника... А он - из како-
го кошмара или рая он был извергнут по моей вине?
Он первый опомнился и заговорил по-немецки ти-
хим, хрипловатым голосом, который, - я отметил это с
облегчением, - звучал не совсем как мой, а скорее как не-
умелое подражание... насколько вообще можно судить о
своем собственном голосе. Он сказал: «Что вы делаете в
моем номере? Кто вы? Когда вы пришли? Как вы сюда
попали?»
Он произнес это таким естественным тоном, что, ото-
ропев от неожиданности и зная, что я вообще горазд на
такие оплошности, я едва не принялся извиняться: дверь
не была заперта, ни на ключ, ни на задвижку, вот я и за-
шел сюда по ошибке, а номера здесь так похожи, везде
одно и то же... Но не успел я и рта раскрыть, как на лице
незнакомца, который все это время глядел на меня с угрю-
мым недоверием, промелькнула какая-то злорадная улыб-
ка, и он снова заговорил, на сей раз по-французски:
- Я узнал тебя, ты Маркус! Что тебе здесь нужно?
- Так вы Вальтер фон Брюке? И вы остановились в
этом отеле?
- Тебе ли этого не знать, раз ты пришел за мной сюда.
Он разразился каким-то нехорошим, невеселым сме-
хом, в котором слышались отзвуки презрения, горечи
или застарелой, забытой, но внезапно воскресшей нена-
висти:
- Маркус! Этот проклятый Маркус, любимчик нашей
матери, которой ничего не стоило бросить меня ради того,
чтобы уехать с тобой в свою доисторическую Бретань!...
Так, значит, ты не умер ребенком, не утонул в своем бре-
тонском океане? А может, ты призрак?... Да, я частенько

151
останавливаюсь здесь, в третьем номере, и в этот раз
живу тут уже четыре дня... а может, и все пять. Можешь
справиться в гостевой книге...
В моей бедной голове свербит одна единственная
мысль: мне нужно любой ценой избавиться от самозванца.
Выставить его из номера - нет, этого мало, он должен ис-
чезнуть навсегда. Один из нас двоих лишний в этой исто-
рии. С решительным видом я делаю четыре шага в сторо-
ну своей шубы, которая все еще висит на крюке с круглой
головкой из лакированного дерева. Но боковые карманы
пусты - пистолета там нет... Куда же я мог его задевать? Я
провожу рукой по лицу, я больше не понимаю, где я, кто я
такой, когда все это происходит, зачем я здесь...
Взглянув на Щ который все сидит в постели, прикрыв
ноги одеялом, я вижу, что он, как герой фильма, крепко
сжимает в вытянутых руках «Беретту» и целит мне в грудь.
Наверняка, перед моим приходом он предусмотрительно
припрятал пистолет под подушку. Да и спящим он, воз-
можно, только прикидывался.
Он произносит, отчетливо выговаривая каждое сло-
во: «Да, я Вальтер, и я стал твоей тенью с того момента,
как ты сел в поезд в Айзенахе, - то крался за тобой по пя-
там, то обгонял тебя, в зависимости от того, как падал
свет... Я нужен здесь твоему другу Пьеру Гарину, нужен
позарез, для более важных дел. Вот почему он устроил для
меня эту встречу с тобой, Маркус, он же Ашер, он же Бо-
рис Валлон, он же Матиас Франк... Мерзавец! (Неожидан-
но он начинает говорить угрожающим тоном.) Да будь ты
проклят! Ты убил отца! Ты переспал с его молодой женой,
не ведая о том, что она моя, и ты домогался ее дочери, а
ведь она еще совсем ребенок!.. Но сейчас я с тобой покон-
чу, ты уже свое отыграл».
Я вижу, как его пальцы едва заметно сжимаются на
спусковом крючке. Раздается оглушительный грохот

152
выстрела, разрывающего мне грудь... Никакой боли,
только тревожное ощущение опустошенности. Но я уже
не чувствую ни рук, ни ног, ни тела. Мощная волна подхва-
тывает и накрывает меня, вода с привкусом крови залива-
ет мне рот, я уже не могу достать ногой до дна... (14)

Примечание 14: Ну вот, все кончено.


Я действовал в порядке самообороны. Когда он дос-
тал автоматический пистолет из кармана своей висевшей на
стене шубы, я тут же вскочил и навалился на него с такой
прытью, какой он от меня явно не ожидал. Без особого тру-
да я вырвал оружие у него из рук и отскочил назад... Но он
успел снять пистолет с предохранителя... Пистолет выстре-
лил сам собой... Ясное дело, все мне поверят. На вороненой
стали повсюду свежие отпечатки его пальцев. К тому же,
берлинская полиция слишком сильно нуждается в моих услу-
гах. А если потребуются еще какие-то доказательства того,
что нападавший с оружием в руках угрожал моей жизни, я
могу позаботиться о том, чтобы он первым произвел выст-
рел еще во время нашей короткой схватки, но промахнул-
ся... пуля угодила, скажем, в стену за мной или в дверь...
В этот момент, повернувшись к двери, которая выхо-
дит в коридор, я замечаю, что она приоткрыта, наверное,
еще Маркус забыл притворить ее за собой... Там, во мраке
коридора, в котором уже погашены все лампы, белеют оди-
наковые лица братьев Малеров, неподвижные и бесстрас-
тные, мертвенные, как у восковых манекенов, и слегка пе-
рекошенные, поскольку им пришлось прижаться друг к
другу головами, чтобы наблюдать за этим спектаклем
сквозь щель между дверью и косяком, слишком узкую для
их тучных тел. Кровать повернута изголовьем к этой стене,
так что прежде дверь была мне не видна... Увы, теперь мне
уже не избавиться от этих случайных свидетелей...
Пока я спешно, в виду срочности дела, обдумываю
сложившееся положение, хозяином которого я себя уже не
чувствую, и быстро перебираю в уме всевозможные способы

153
решения этой задачи, все как один непригодные, лица
близнецов на глазах начинают таять, незаметно отплывая
в темноту. То, что справа и чуть подальше, уже почти не
различимое, кажется теперь смутным отражением второго
лица, так потускнели его черты... Не прошло и минуты, как
Франц и Иозеф Малеры исчезли, словно их поглотила
тьма. Я бы принял все это за галлюцинацию, если бы не
слышал их тяжелые неспешные шаги, сначала в коридоре,
а потом на лестнице, ведущей в холл.
Что именно они видели? К тому моменту, когда я за-
метил их сдвоенный силуэт, я уже бросил пистолет на про-
стыню. Да и высокая кровать должна была скрыть от их
взора ту часть пола, где лежало бездыханное тело Марко.
Впрочем, я почти уверен в том, что они прибежали отнюдь
не на шум выстрелов. Если бы они бросились наверх, что-
бы узнать, кто стрелял, они бы не смогли подняться сюда
так быстро. Выходит, они молча наблюдали за убийством.
И тут меня внезапно осенило: Пьер Гарин - вот кто
меня предал. Он уверял, что сегодня братья должны отлу-
читься на целый вечер в советский сектор для участия в
рабочем совещании НКГБ, которое затянется до глубокой
ночи. Разумеется, ни на какое совещание они не собира-
лись, потому что он тут же сообщил им, где и когда я дол-
жен нанести решающий удар: в отеле «Союзники», сразу
после визита берлинской полиции. К сожалению, я ничего
не могу предпринять против этих двойных агентов-близне-
цов, которые по совместительству работают на ЦРУ и по-
этому пользуются его покровительством... А прекрасная
Ио - какую роль исполнила она в этой хитроумной интри-
ге? Теперь можно допустить все что угодно...
Я еще был погружен в тревожные размышления, ког-
да в номер быстро, твердым шагом, вошли два санитара из
американского военного госпиталя. Не глядя на меня и не
говоря мне ни слова, как будто здесь не было ни одной жи-
вой души, они выверенными движениями погрузили на рас-
кладные носилки пострадавшего, чьи конечности еще не
успели окоченеть и не создавали неудобств, какие обычно

154
возникают при транспортировке трупов. Спустя пару ми-
нут, я снова остался в одиночестве и, не зная, как мне быть,
принялся оглядывать номер, словно ключ к разгадке висел
где-то на вешалке или лежал на полу. Все выглядело вполне
пристойно и скучно. Следов крови на половицах не было.
Я затворил дверь, которую оставили нараспашку безмолв-
ные архангелы с белыми крыльями, когда уносили свою
бездыханную добычу... Раз уж я был в пижаме, я подумал,
что хорошо бы сейчас ненадолго прилечь и посмотреть,
как будут развиваться события, и потом мне что-нибудь
придет на ум, а пока я бы еще немного вздремнул.

Покой, серая мгла... И, наверняка, невыразимое уже


близко... Никакая это не воронка. Но и не пресловутая
тьма. Беспамятство, забвение, ожидание мягко окутаны
этой серой, что бы там не говорили, довольно светлой
пеленой, как сквозистым предрассветным туманом. И
одиночество - тоже обман... Все равно тут, кажется, кто-
то есть, тот же и все же другой, разрушитель и хранитель
порядка, дух повествования и путник... некий изящный
ответ на извечный вопрос: кто тут сейчас говорит? Это
без конца складываются сами собой все те же древние
слова, не единожды звучавшие, которые передают из века
в век одну и ту же старую историю, каждый раз повторя-
ющуюся, всегда новую...

155
эпилог
Маркус фон Брюке, он же Марко, он же «Ашер» - се-
дой, припорошенный пеплом человек, восставший из
собственного остывшего погребального костра, - прихо-
дит в себя среди гладкой белизны современной больнич-
ной палаты. Он лежит на спине, его голову и плечи подпи-
рает целая гора довольно жестких подушек. Опутанный
трубками из стекла или прозрачной резины, подсоеди-
ненными к медицинским аппаратам, какие используются
после операции, он едва может пошевелиться. Все тело
затекло и ноет, но настоящей боли он не чувствует. У кро-
вати стоит Жижи и смотрит на него с ласковой улыбкой,
какой он у нее еще ни разу не видел. Она говорит:
- Все хорошо, мистер Фау-Бэ, не волнуйтесь!
- Где мы? Зачем меня...
- В Штеглице, в американском госпитале. Это исклю-
чительная привилегия.
Марко замечает, что преимущества его нынешнего
положения этим не ограничиваются: пусть голос его зву-
чит слишком вяло, а язык заплетается, но он может гово-
рить без особого труда:
- И кому я обязан такой привилегией?
- Это все братья Малеры, они всегда появляются там,
где требуется их помощь... Оперативность, эффектив-
ность, хладнокровие, конфиденциальность!
- Что со мной случилось?
- Две пули калибра девять миллиметров в верхнем
отделе грудной клетки. Но слишком высоко и далеко от
сердца. Всему виной неудачная поза стрелка, который
сидел на кровати с чересчур мягкими пружинами, и это
притом, что он и так плохо видит после ранения, полу-
ченного на войне. Этот идиот Вальтер уже ни на что не
годен! И надо же быть таким самоуверенным, чтобы не
подумать о том, что его жертва может повторить трюк с

156
попаданием в «яблочко», который впервые исполнил
Дани на Жандарменмаркт... Ну и вам, конечно, повезло.
Одна пуля застряла у вас в мякоти левого плеча, вторая -
под ключицей. Сущая безделица для здешнего хирурга
number one. Сустав почти не задет.
- Откуда вы все это знаете?
- От врача, конечно!.. Он завсегдатай нашего старого
доброго «Сфинкса», симпатичный малый, только руки
любит распускать... Не то что эта сволочь - доктор Хуан,
у него вы бы не протянули и пяти секунд...
- Простите за нескромный вопрос, но кто, в действи-
тельности, убил того, кого вы называете Дани?
- Ну не папой же нам его называть!.. Конечно, это
Вальтер, в конце концов, отправил старика ad paired. Но
стрелять в упор - это несерьезно. Так не заработаешь ре-
путацию меткого стрелка.
- Надеюсь, после второго покушения на убийство он
угодил за решетку?
- Вальтер? Да что вы... Зачем? Ему, знаете ли, и так
уже досталось... И потом, семейные споры мы улаживаем
сами, так надежнее.
В последней фразе уже не было и намека на фамильяр-
ность, которой девочка щеголяла с самого начала беседы.
Казалось, она процедила эти слова сквозь зубы, а ее зеле-
ные глаза тревожно блеснули. Только сейчас я обратил вни-
мание на наряд, в котором сегодня предстала передо мной
эта юная девушка: белый халат медицинской сестры, при-
таленный и такой короткий, что можно было любоваться
шелковистой, покрытой безупречным загаром кожей на
ногах, почти от самых бедер до приспущенных гольфиков.
Как только Жижи поймала мой взгляд, на ее лице снова
заиграла прежняя улыбка, разом ласковая и вызывающая,
и она принялась объяснять, почему на ней такое странное

* К праотцам, (лат.)

157
платье сиделки, хотя доводы ее звучали не слишком убе-
дительно:
- Без медицинского халата тут нельзя свободно разгу-
ливать по отделениям... Вам нравится? (С этими словами
она поворачивается вокруг себя, грациозно покачивая
округлыми бедрами и выпятив зад.) Кстати, в некоторых
наших ночных кабаре, где поднимают боевой дух солдат,
такой костюм, только без нижнего белья, ценится очень
высоко. Наравне с костюмами маленькой попрошайки,
невольницы-христианки, восточной одалиски и юной
балерины в пачке. Между прочим, даже в этом госпитале,
на психиатрическом отделении, есть секция эмоциональ-
ной партенотерапии: психотерапия посредством тесного
общения с девочками предпубертатного возраста...
Сразу видно, что она, по своему обыкновению, нагло
лжет. Я перевожу разговор на другую тему:
- А как поживает Пьер Гарин?
- Он уехал, адреса не оставил. Он предал сразу слиш-
ком многих людей. Малеры, наверняка, укрыли его в на-
дежном месте. На них можно положиться: честность, пре-
данность, исполнительность... Обслуживание и упаковка
бесплатно.
- Вальтер его еще боится?
- Вальтер хорохорится, но в глубине души он всего бо-
ится. Он боится Пьера Гарина, он боится обоих Малеров,
которых мы называем «Франсуа-Жозеф», он боится комис-
сара Лоренца, он боится сэра Ральфа, он боится Ио, он
боится собственной тени... Думаю, он боится даже меня.
- Что вас с ним связывает?
- Все просто: он мой сводный брат, вы и сами знаете...
Но он уверяет, будто это он мой настоящий отец... Мало
того, он еще и мой сутенер... И я его ненавижу! Я его не-
навижу! Я его ненавижу!..
Разражаясь этой пылкой тирадой, она, как ни стран-
но, пританцовывает в ритме вальса, повторяя в такт три

158
этих слова с игривым и кокетливым выражением на лице,
и, приблизившись ко мне, легонько целует меня в лоб:
- Счастливо оставаться, месье Фау-Бэ, не забудьте
ваше новое имя: Марко Фау-Бэ, так на немецком произно-
сится У.В. Будьте паинькой, постарайтесь заснуть. Эти
водолазные трубки с вас снимут, они вам все равно боль-
ше не нужны.
Она направляется к двери, но на полпути оборачива-
ется, так порывисто, что ее мягкие светлые волосы взмы-
вают вверх, и добавляет:
- Ах, да! Забыла главное: к вам собирается наведаться
господин комиссар Хендрик Лоренц, чтобы задать вам
еще пару вопросов. Будьте с ним полюбезнее. Он зануда,
но человек вежливый, и, может быть, еще вам пригодит-
ся. Собственно, он и послал меня выяснить, в состоянии
ли вы ответить на его вопросы. Постарайтесь хорошень-
ко припомнить все события, о которых он будет вас рас-
спрашивать. Ну а если вам случится выдумать какую-то
деталь или целый эпизод, остерегайтесь слишком явных
неувязок. И главное - никаких синтаксических ошибок:
Андришу всегда поправляет меня, когда я допускаю соле-
цизмы - и на немецком, и на французском!.. Ладно! Не
могу у вас больше задерживаться: нужно еще навестить
друзей на другом отделении.
Я немного опешил от этого потока слов. Впрочем, не
успела она затворить за собой дверь, как ее сменила другая,
во всех отношениях более правдоподобная сиделка (кото-
рая, вероятно пережидала время в коридоре): традицион-
ный белый халат, почти целиком прикрывающий голени,
тугой отложной воротничок, волосы убраны под чепец,
сдержанные, исключительно деловитые жесты, холодная
дежурная улыбка. Она посмотрела, сколько осталось бес-
цветной жидкости в капельнице, взглянула на стрелку ма-
нометра, проверила, хорошо ли закреплен ремень, поддер-
живающий мне левую руку, после чего удалила почти всю

159
мою трубчатую пуповину и сделала мне внутривенную инъ-
екцию. Все это продолжалось не больше трех минут.
Лоренц, который заходит в палату спустя мгновение
после того, как удаляется проворная сиделка, первым делом
извиняется за то, что он вынужден еще немного меня потре-
вожить, затем усаживается на белый лакированный стул
возле моей койки и спрашивает меня в лоб, когда я в после-
дний раз видел Пьера Гарина. Я долго пытаюсь собраться с
мыслями (голова у меня онемела не меньше, чем все осталь-
ное) и, наконец, отвечаю, довольно робко и нерешительно:
- Это было, когда я проснулся в третьем номере отеля
«Союзники».
- В какой день? Во сколько?
- Думаю, вчера... Мне трудно сказать наверняка... Ту
ночь я провел с Жоёль Каст и вернулся в отель совершен-
но разбитый. От приворотного зелья и всяких снадобий,
которыми она меня пичкала, беспрестанно пытаясь меня
соблазнить, у меня под утро произошло какое-то раздвое-
ние личности, мне так хотелось спать, что я был на грани
обморока. Я даже не знаю, сколько я после этого спал, тем
более что меня несколько раз будили: большой самолет,
который прошел слишком низко, какой-то постоялец, ко-
торый ошибся дверью, Пьер Гарин, у которого не было для
меня никаких важных известий, хорошенькая Мария, ко-
торая некстати принесла мне завтрак, один из братьев
Малеров, тот, что полюбезнее, которого встревожил мой
крайне утомленный вид... Вообще-то, раз там был Пьер
Гарин, это происходило скорее позавчера... Он ведь исчез?
- Кто вам такое сказал?
- Не помню. Наверное, Жижи.
- Да что вы говорите! Так или иначе, сегодня утром
он снова всплыл на поверхность и дрейфовал по каналу.
Труп выловили возле быка старого откидного моста у вхо-
да в глухую заводь, туда как раз выходят окна вашего номе-
ра. Смерть наступила за несколько часов до этого и не

160
могла быть вызвана несчастным случаем. На спине у него
глубокие ножевые раны, которые нанесли ему до того,
как он перевернулся через перила на мосту и упал в воду.
- И вы думаете, что мадмуазель Каст об этом известно?
- Не просто думаю: она сама сообщила нам о том, что
в канале напротив ее дома плавает чуть притопленный
труп... Мне не хотелось бы вас беспокоить, но, к сожале-
нию, подозрение падает снова на вас, поскольку вы после-
дний видели его живым.
- Я не выходил из своего номера, после его ухода я
сразу повалился как колода и уснул.
- Это вы так утверждаете.
- Да! И самым решительным образом!
- Странно это слышать от человека, у которого па-
мять пришла в такое расстройство, что он даже не может
сказать, в какой день это произошло...
- Но в прошлый раз, когда у вас тоже были подозре-
ния на мой счет, разве свидетельские показания братьев
Малеров не подтвердили, что я говорил правду? Теперь у
нас есть доказательства того, что Вальтер фон Брюке -
помешанный убийца. Если учесть его психическое состо-
яние, все указывает на то, что именно он убил своего отца
и, возможно, прошлой ночью разделался с несчастным
Пьером Гариным.
- Мой дорогой месье Фау-Бэ, не надо опережать собы-
тия! По поводу расправы с оберфюрером Франсуа-Жозеф
ничего нам не сообщал. Так что, признавать выдвинутые
против вас обвинения необоснованными пока нет ника-
ких оснований. И потом, не будем забывать, что именно
вы пытались учинить сексуальное насилие над Виолет-
той, одной из многих хорошеньких молоденьких потаску-
шек, которые работают в «Сфинксе» и живут в большом
доме мадам Каст.
- Как это пытался? Где? Когда? Я даже ни разу не ви-
дел эту юную даму!

161
- Видели, конечно: по крайней мере, дважды, причем
именно у Жоёль Каст. Впервые в гостиной на первом эта-
же, куда хозяйка дома по вашей просьбе привела к вам не-
скольких хорошеньких живых кукол в весьма откровенных
нарядах. А во второй раз - следующей ночью (точнее гово-
ря, с 17-ого на 18-ое), когда вы накинулись на юную девуш-
ку (глаз на нее вы, несомненно, положили еще накануне) на
втором этаже на углу коридора, откуда можно попасть в
спальни жильцов и в комнаты, которые предоставляют на
время в распоряжение посетителей. Это произошло уже
под утро, приблизительно в половину третьего. По ее сло-
вам, у вас было безумное лицо, как будто вы много выпили
или приняли наркотики. Вы требовали у нее ключ - обще-
известный сексуальный символ, а сами тем временем угро-
жали ей другим символическим предметом: тем хрусталь-
ным кинжалом, который был среди вещественных
доказательств. Пырнув жертву в подчревную область, вы
сбежали и прихватили на память ее окровавленную ту-
фельку. Когда вы выходили из садовых ворот, вас видел
полковник Ральф Джонсон, который обратил внимание на
ваше странное поведение. Через пятнадцать минут вы
были уже у Виктория-парка. Виолетта и американский
офицер описали ваше лицо и вашу толстую крытую мехом
шубу, так что у нас нет ни малейших сомнений по поводу
личности нападавшего.
- Вы прекрасно знаете, комиссар, что Вальтер фон
Брюке так похож на меня, что нас немудрено спутать, к
тому же он вполне мог взять мою шубу, пока я отбивался
от чародейки Ио.
- Не стоит все время твердить, что вы похожи друг на
друга, как родные братья-близнецы. Если тот, кого вы обви-
няете в отцеубийстве, ваш брат, значит и у вас могли быть
точно такие же мотивы, тем более что вы вступили в кро-
восмесительную связь с вашей мачехой, которая была к
вам так добра... Да и зачем Вальтеру, человеку умному, так

162
жестоко кромсать драгоценные прелести столь соблазни-
тельной особы, которая с таким блеском проституирует у
него в заведении?
- Разве в этом ремесле телесные наказания не в ходу?
- Я знаю их привычки не хуже вас, милейший, и наша
полиция как раз уделяет особое внимание случаям жесто-
кого обращения с несовершеннолетними куртизанками.
Но никто не стал бы заниматься этим тайком в коридоре,
поскольку в подвале особняка имеется множество хорошо
оборудованных пыточных камер в оттоманском и готичес-
ком стиле, отведенных для таких церемоний. И хотя юные
воспитанницы частенько подвергаются весьма продолжи-
тельным и жестоким сексуальным истязаниям, делается
все исключительно с их согласия, благо за это полагается
приличное вознаграждение. Короче говоря, наказание за
какую-то провинность, даже если ему предшествует паро-
дия на допрос с вынесением приговора мнимым преступ-
ницам, это только предлог - всего лишь игривая уловка, к
которой прибегают многие господа, чтобы придать пикан-
тность своей любимой утехе. Что касается самих эротичес-
ких пыток, то узница, которую держат в случае необходи-
мости несколько дней на цепи в карцере, подвергается им
в соответствии с пожеланиями богатого ценителя, предпо-
читающего, как правило, собственноручно приводить в
исполнение приговор, снабженный подробным перечнем
надругательств и зверств (прижигание сигарой чувстви-
тельных интимных частей, сечение нежной плоти плеть-
ми и розгами, медленное введение стальных игл под кожу
в самых болезненных местах, прикладывание жгучих там-
понов, пропитанных эфиром или спиртом, к устью влага-
лища и т.д.), но с таким расчетом, чтобы на теле не остава-
лось ни стойких следов, ни малейших увечий.
Например, у предусмотрительной Ио за соблюдением
мер предосторожности при воплощении необычных фан-
тазий, сопряженных с особым риском, следит добрый

163
доктор Хуан. Фактически нам крайне редко приходится
пускать в ход особый отряд полиции, поскольку серьез-
ные сводники понимают, что в случае слишком явных
правонарушений заведение будет немедленно закрыто.
Однажды, во время блокады, мы пресекли деятельность
трех предприимчивых югославов, которые пытали хоро-
шеньких наивных девчушек и совсем юных дам, не успев-
ших обзавестись покровителями, да так рьяно, что те в
итоге не читая подписывали договор, позволявший бес-
честным мучителям подвергать их еще более жестоким
истязаниям, безо всякого стеснения, но на законных ос-
нованиях, и обращать в звонкую монету их прелестные
тела, неторопливо растянутые, вывернутые и, несомнен-
но, изломанные на устрашающих механизмах, их лица, на
которых появлялось дивное выражение ужаса в тот мо-
мент, когда они узнавали об уготованной им участи, их ис-
ступленные мольбы, их соблазнительные обещания, их
сладостные поцелуи, их напрасные слезы, а там и сцены
жестого изнасилования с помощью утыканных шипами
фаллосов, крики боли, исторгнутые из них каленым желе-
зом и клещами, их бьющую алым фонтаном кровь, посту-
пательную экстракцию их нежных девичьих прелестей и,
наконец, продолжительные конвульсии и судороги, про-
бегавшие волнами по их истерзанным телам, после чего,
увы, всегда слишком рано, они испускали последний
вздох. Затем лучшими их отрубами лакомились в рестора-
нах для гурманов возле Тиргартена, где они значились в
меню под названием «шашлык из дикой лани».
Будьте покойны, дорогой друг, такими темными де-
лишками они промышляли недолго, ибо мы бдительно
несем свою службу, хотя и понимаем, что эрос по природе
своей - царство обмана, злодейских измышлений и изли-
шеств. Надо признать, что при виде отданной на заклание
прелестницы, распятой на кресте или на дыбе в подобаю-
щей и, как говорят у вас во Франции, неконвенционной

164
позе, с помощью крепких веревок, туго натянутых цепей,
кожаных ремней и браслетов, старательно прилаженных
с таким расчетом, чтобы можно было с удобством подвер-
гать ее разнообразным запланированным пыткам и эксп-
ромтом насиловать, иному эстету, опьяненному возбужда-
ющей атмосферой жертвоприношения, не так-то просто
умерить свой любовный пыл, особенно когда соблазни-
тельная пленница убедительно изображает покорность,
страдания и исступление. Но, несмотря ни на что, такие
предосудительные эксцессы случаются не слишком часто,
поскольку истинные знатоки дорожат маленькими угод-
ливыми мученицами, которые, не жалея сил, грациозно
бьются в путах и трогательно стонут под пытками, содро-
гаясь и выгибаясь в талии, между тем как грудь их трепе-
щет от учащенных вздохов, и вдруг, уронив голову в сладо-
стном жертвенном порыве, разжимают набухшие губки,
издавая гармоничные гортанные хрипы, и очарователь-
но лишаются чувств, закатывая широко раскрытые гла-
за... Наша Виолетта, которую вы едва не выпотрошили,
была у нас одной из самых известных актрис. К нам при-
езжали издалека, чтобы посмотреть, как четвертуют ее
сказочно красивое тело, как ручеек крови струится по ее
отливающей перламутровым блеском коже, как угасает ее
ангельское личико. Она играла с такой страстью, что при
небольшой сноровке можно было довести ее до продол-
жительного оргазма между двумя кульминациями страда-
ния, которое едва ли могло быть притворным...
Неужели этот здравомыслящий с виду человек совсем
спятил? Или он просто заманивает меня в ловушку? По-
скольку меня одолевают сомнения и любопытство, я ре-
шаюсь осторожно воспользоваться его профессиональ-
ной терминологией, которая пестрит определениями,
слишком хорошо знакомыми даже дилетантам:
- Так, значит, меня обвиняют в том, что я злонамерен-
но поломал одну из самых красивых ваших игрушек?

165
- Да, если угодно... Хотя, по правде сказать, у нас их
немало. И нам нетрудно найти ей замену, поскольку канди-
даток у нас предостаточно. Например, ваша дражайшая
Жижи, несмотря на молодость и явную неискушенность,
в которой, впрочем, есть своя прелесть, уже с малолет-
ства обнаруживает поразительный талант на этом немно-
го необычном поприще. К сожалению, у нее непростой
характер, она слишком своенравна и непредсказуема. Ее
собирались отправить на курсы повышения квалифика-
ции в одну из наших школ для наложниц; однако она со
смехом отвергла это предложение. Что ни говорите, но
заботу о профессиональной и психологической подготов-
ке начинающих гетер должна взять на себя полиция нра-
вов, если мы хотим восстановить ее репутацию.
Наш специалист по эротическим бесчинствам гово-
рит спокойно, рассудительно и уверенно, но уже немного
рассеянно, похоже, все больше отвлекаясь от дознания и
погружаясь в дебри собственных измышлений. Быть мо-
жет, эрос - это заодно царство вечного возвращения и
неуловимой, но бесконечной тавтологии? Не следует ли
мне приструнить этого чиновника, который слишком ув-
лекся своей работой?
- Если вы, и впрямь, полагаете, что я убийца и вдобавок
душевнобольной, неспособный сдерживать свои садисти-
ческие порывы, почему вы тогда сразу меня не арестуете?
Лоренц выпрямляется на стуле и смотрит на меня с
изумлением, словно он внезапно вышел из транса и, вер-
нувшись в реальность, вдруг заметил мою особу, но про-
должает разговор в такой же дружелюбной манере:
- Марко, дорогой, это не для вас. Тюрьмы у нас ста-
рые, и там исключительно неуютно, особенно зимой.
Потерпите хотя бы до весны... К тому же, мне не хотелось
бы так сильно огорчать прекрасную Ио, которая всегда
рада нам помочь.
- Вы тоже принимаете участие в ее промысле?

166
- Doceopuellas grammaticam*, - отвечает комиссар с заго-
ворщицкой улыбкой. - Образчик двойного винительного
падежа еще времен нашего прилежного ученичества!
Первым делом нужно изучить синтаксис и овладеть над-
лежащим запасом слов - вот, на мой взгляд, лучший спо-
соб воспитания девиц, особенно если они собираются
вращаться в обществе, не чуждом культуры.
- А карой за неправильное словоупотребление и син-
таксические ошибки должны быть телесные наказания?
- Разумеется! Розги играли важную роль в греко-рим-
ской системе образования. Ну, посудите сами: двойная
вина - двойное наказание, ха-ха! Неряшливая речь и не-
радивость в деле удовлетворения сладострастия - две
вещи неразделимые. Так что, для пикантности при нане-
сении ровных алых полосок с помощью хлесткой трос-
точки, дабы заодно развить у наказуемых учениц гиб-
кость, необходимую для избранной ими профессии, их
заставляют принять непринужденную чувственную позу,
склонившись перед какой-нибудь колонной с крепежны-
ми кольцами и удобными цепями, или растянувшись на
козлах с острой кромкой... Поза чувственная, разумеется,
для преподавателя, но чувствительная для ученицы!
Как это часто случается с хорошими полицейскими,
Лоренц, похоже, совершенно сроднился с более или менее
предосудительной деятельностью в том секторе, за кото-
рым он ревностно надзирает. Кроме того, надо признать,
что его французский гораздо изощреннее, чем мне показа-
лось во время нашей первой встречи в зале Café des Alliés,
ведь он отваживается играть словами, да еще и с латинской
цитатой... Так, мне нужно выяснить еще кое-что, на сей раз
это касается департамента, в котором служу или, по край-
ней мере, «служил» я сам:
* Учу девушек грамматике (лат.) - здесь обыгрывается хрестома-
тийная латинская фраза, иллюстрирующая принцип согласования по-
средством двойного винительного падежа: Doceo pueros grammaticam
(Учу детей грамматике).

167
- Скажите, комиссар, Пьер Гарин, который, видимо,
очень близок с мадам и мадмуазель Каст, тоже входит в эту
организацию либертенов?
- По крайней мере, у нас в Западном Берлине без Пье-
ра Гарина не обходилась ни одна затея, связанная с развра-
том, незаконной торговлей и коррупцией. Это и сгубило
нашего друга. Он разом предал слишком многих людей.
Кстати, расскажу вам одну любопытную историю, которая
пока не поддается объяснению. Мы еще два дня назад на-
шли первый труп Пьера Гарина, и вдруг на третий день,
после обеда, он явился к вам, целый и невредимый. Прав-
да, мы довольно скоро догадались, что обезображенное
тело, обнаруженное в луже гнилой воды в нижней части
длинного подземного хода, проложенного под глухим рука-
вом канала и ведущего из особняка Каст на противополож-
ный берег, принадлежит не вашему несчастному коллеге,
хотя во внутреннем кармане его куртки лежал французс-
кий паспорт на имя Гари П. Стерна, родом из Вичиты,
штат Канзас, а он чаще всего пользовался именно этим
псевдонимом. Единственным правдоподобным и, безус-
ловно, самым разумным объяснением мы считаем предпо-
ложение о том, что он хотел скрыться. Он явно почуял
опасность и вообразил, что ему удастся ускользнуть от
убийц, которые преследуют его, бог весть, по какой причи-
не, если они решат, что он уже мертв. Спустя тридцать или
сорок часов кто-то пырнул его ножом в спину и сбросил
тело в канал, неподалеку от вашего отеля.
- Поэтому вы уверены, что это моих рук дело?
- Да нет, что вы! Я высказал это предположение на-
угад, просто хотел узнать, как вам такой сюжет - это пока
черновой набросок, повествование еще может принять
любой оборот... Для нас эта стадия самая увлекательная.
- Вы уже напали на след?
- Конечно, и даже не на один. Расследование продви-
гается быстро, причем в разных направлениях.

168
- И что вы думаете об убийстве фон Брюке старшего?
- Тут все иначе. Пьер Гарин и Вальтер сразу указали
именно на вас. Последний даже уверяет, что стрелял в
вас, чтобы отомстить за убийство отца.
- И вы ему верите?
- В его рассказе все прекрасно согласуется: хроноло-
гия событий, продолжительность пути, соответствующие
свидетельские показания, не говоря уже о том, что у вас
были все основания для отцеубийства. На вашем месте я
поступил бы точно так же.
- Только я не сын оберфюрера. Он мог быть нацистом,
он мог бросить совсем еще молодую жену из-за того, что
она наполовину еврейка, он мог проявить чрезмерное
служебное рвение на Украине, но меня все эти семейные
дела не касаются.
- Напрасно вы, дорогуша, запираетесь, прошлое-то у
вас темное, отец якобы неизвестен, детство прошло меж-
ду Финистером и Пруссией, память неважная...
- А Вальтер, значит, весь как на ладони, без прошлого
и вне подозрений! Вы знаете его порно-садистические
картины и рисунки?
- Конечно! Все их знают. В одном специализирован-
ном книжном магазине возле ТюоЬакпко/можно приобре-
сти даже их литографические репродукции, отличного
качества. В тяжелые времена каждый выживает, как мо-
жет, а он даже приобрел репутацию художника.
В этот момент в палату без стука вошла та же чопорная
сиделка в белом накрахмаленном костюме и вручила мне
прозрачный полиэтиленовый пакетик, в котором, как со-
общила она на своем чистом и пресном немецком, лежали
две пули, извлеченные из меня хирургом, решившим пода-
рить мне их на память. Лоренц протянул руку, взял у меня
пакетик и стал с удивлением рассматривать его содержи-
мое. Свой вердикт он вынес незамедлительно:
- Тут не девять миллиметров, а семь с половиной. Это
все меняет!
169
Он резко поднялся и, не прощаясь, вышел из палаты
вместе с сиделкой, прихватив эти каверзные пули. Я так и
не узнал, касались ли упомянутые изменения моей персо-
ны. Затем мне подали какой-то безвкусный ужин, к кото-
рому не прилагалось ничего горячительного. За окнами
уже воцарилась тьма, мутная и бледная из-за густого тума-
на. Но лампы так и не зажглись, ни на улице, ни в палате...
Покой, серая мгла... Вскоре я снова уснул.
Прошло много часов (не знаю, сколько), и вот снова
появилась Жижи. Я не заметил, как она вошла. Когда я от-
крыл глаза, наверное, разбуженный шорохом, она уже
стояла у моей постели. По ее движениям и выражению ее
детского личика было видно, что она как-то странно взбу-
доражена; но это было не радостное волнение или чрез-
мерное воодушевление, а скорее горячечное возбуждение,
какое вызывают некоторые ядовитые растения. Она бро-
сила на одеяло твердую блестящую прямоугольную карточ-
ку, которую я узнал еще до того, как взял ее в руки: это был
Ausweis Вальтера, который по счастливой случайности ока-
зался у меня в кармане, когда я, пробравшись по подземель-
ям кукольной лавки, вышел из мрачного туннеля. Очень
быстро, с какой-то невеселой усмешкой, она пояснила:
- Бери! Это тебе! В твоем деле еще одно удостовере-
ние личности никогда не помешает. На фотографии как
будто и впрямь ты... Вальтеру это больше не понадобится.
Он мертв!
- Его тоже убили?
- Да, отравили.
- Известно, кто это сделал?
- Ну, лично мне это известно из самых достоверных
источников.
- И кто же?
- Очевидно, я сама.
Тут она начала рассказывать, но говорила так сбивчи-
во, быстро и временами так путано, что я лучше изложу все

170
вкратце, опустив ненужные уточнения и отступления, а
главное - по порядку. В общем, я пересказываю и подвожу
итоги: Вальтер часто наведывался в один ночной притон
под названием «Вампир», неподалеку от «Сфинкса», чтобы
выпить фирменный коктейль из свежей крови юных муче-
ниц-официанток, которые доставляли гостям напитки и
удовольствие, разгуливая по бару в коротеньких, воздуш-
ных блузах с симпатичными прорехами. В тот вечер Жижи
сама вызвалась оказать своему повелителю столь высоко
ценимую им услугу и совершить - только у себя дома - та-
кой же ритуал со своей кровью. Разумеется, Вальтер с ра-
достью согласился. Доктор Хуан лично произвел забор
жертвенной крови и наполнил ею один из немногих уце-
левших хрустальных бокалов для шампанского. Кроме
спирта и острого перца, Жижи, уединившись в уборной,
добавила в смесь убийственную дозу синильной кислоты,
которая придала напитку явственный запах миндаля, хотя
у Вальтера это не вызвало никаких подозрений. Пригубив
любовный эликсир, он все равно счел его восхитительным
и выпил залпом. Через несколько секунд он был мертв.
Хуан и бровью не повел. Он осторожно понюхал красную
жидкость, оставшуюся на стенках бокала. Затем он молча
уставился на девочку. Она не опустила глаза. Тогда доктор
сделал медицинское заключение: «Остановка сердца. Я
выдам тебе свидетельство о смерти от естественных при-
чин». В ответ Жижи промолвила: «Как печально!»
Выписавшись из американского госпиталя, я отпра-
вился с ней на остров Рюген, как она говорила, в свадеб-
ное путешествие. Между тем, после нашего возвращения
я, по обоюдному согласию, должен был сочетаться закон-
ным браком с ее обворожительной матерью. Такое реше-
ние показалось Жижи вполне разумным, к тому же это
больше соответствовало ее характеру: ей, конечно, нра-
вилось исполнять роль рабыни, но только в эротических
играх, а так личная свобода была для нее превыше всего.
Разве она это уже не доказала?

171
Правда, полученное ранение немного сдерживало мои
любовные и собственнические поползновения. Левым пле-
чом я старался особенно не двигать, а саму руку из предос-
торожности еще носил на перевязи. На Лихтенбергском
вокзале мы сели в тот же поезд, из которого я вышел две
недели назад, и поехали дальше на север. На платформе
была большая давка. Перед нами застыла сплоченная груп-
па довольно высоких, худощавых мужчин в длинных при-
таленных черных пальто и таких же черных широкополых
фетровых шляпах, которые чего-то ждали, хотя поезд из
Галле, Веймара и Айзенаха уже давно прибыл. За этой тра-
урной или религиозной делегацией я, кажется, заметил
Пьера Гарина. Впрочем, лицо его немного изменилось.
Щеки и подбородок затеняла щетина, по меньшей мере
восьмидневной давности. Глаза были скрыты за темными
очками. Незаметно качнув головой, я указал на это приви-
дение своей маленькой невесте, и она, бросив взгляд в его
сторону, совершенно спокойно сказала, что это вполне
может быть Пьер Гарин, тем более что добротное пальто,
в которое он одет, вроде бы принадлежало Вальтеру. Жо-
ёль предложила Пьеру Гарину взять приглянувшиеся вещи
из гардероба дорогого покойника.
Я лишь подивился тому, что он украл мою одежду. Я
засунул здоровую руку во внутренний карман куртки, где
лежал мой прочный Ausweis. По нашей просьбе доктор
Хуан составил свидетельство о смерти на имя Марко фон
Брюке. Лоренц охотно дал свое согласие. Я с удовольстви-
ем примерил новую жизнь, и многое в ней пришлось мне
впору. Резкая боль в левом глазу временами напоминала
мне о боях на восточном фронте, в которых принимал
участие тот, кого я замещаю. Я тут подумал, что по приез-
де в Засниц мне нужно обзавестись темными очками, что-
бы защитить еще слабые после ранения глаза от лучей
зимнего солнца на искрящихся белых скалах.

172
СОДЕРЖАНИЕ
Пролог 5
Первый день 30
Второй день 52
Третий день 78
Четвертый день 106
Пятый день 134
Эпилог 156

173
Ален Роб-Грийе
ПОВТОРЕНИЕ

Книги издательств «МИТИН ЖУРНАЛ», «KOLONNA publications» можно купить:


в московских магазинах:
«Проект ОГИ», Потаповский пер., дом 8 / 1 2 , стр. 2 • «Пироги на Дмитровке»
ул. Б.Дмитровка, дом 12, стр.1 • «Ад Маргинем», 1-й Новокузнецкий пер., 5 / 7
• «Фаланстер» Б.Козихинский пер.,д. 10 • «Книжная лавка при Литинституте
им. А.М.Горького», • Тверской бульвар, дом 25 • «У Кентавра», ул. Чаянова, дом 15 •
«Молодая гвардия», Москва, ул. Б.Полянка, дом 28 • «Московский Дом Книги»
ул. Н о в ы й Арбат, д о м 8 • «БУКБЕРИ» Сеть к н и ж н ы х с у п е р м а р к е т о в
в Санкт-Петербурге,
в магазинах торговой
сети «БУКВОЕД» по адресу:
Улица Пестеля, 23
Невский проспект, 13
Кирочная улица, 23
Московский проспект, 172
Лесной проспект, 61, корп. 1
Лиговский проспект, 4
Загородный проспект, 35
в Интернет: KOLONNA Publications:
Россия, 170024 Тверь, а/я 24048
• «Ozon» - www.ozon.ru
Формат 60 Х90/16, объем 11 п.л.,
• «Межкнига» - www.mkniga.ru
подписано в печать 05.06.2005 г.
• «Лавка Я+Я» - www.shop.gay.ru/books/ Гарнитура NewBaskerville.
По вопросу Тираж 1200 экз.Заказ № 2619
оптовых продаж Отпечатано с готовых
книг издательств д и а п о з и т и в о в издательства.
«МИТИН ЖУРНАЛ», «Тверская фабрика
«KOLONNA publications» печати», 170021, г.Тверь,
обращаться в ООО «БЕРРОУНЗ», Б е л я к о в с к и й пер., 46.
телефон 095-104-68-36 Электронная почта (E-mail) -
t f p @ t v c o m r u
Для заказа книг по почте
наложенным платежом
редакция просит обращаться
по адресу:
170024, г.Тверь, а / я 2448
в интернет:
www.mitin.com/request.shtml

KOI.ONNA Publications