Вы находитесь на странице: 1из 14

ТРИ ВИДА МЫШЛЕНИЯ:

Магическое, сновидное и трансформирующее

Современный психоанализ можно назвать размышлениями о процессе особого мышления. Мне


кажется, что самыми интересными сферами интересов аналитиков являются символическое значение
снов, ассоциаций, теория игры и т.д., попытки понять, как мы обращаемся со своими переживаниями
и опытом. Наше внимание (как теоретиков, так и практиков) направлено на то, как мыслит человек, а
не на то, что он думает. Я считаю, что самыми важными теоретиками психоанализа являются Д.
Винникотт и У. Бион.
В данной главе я опишу несколько способов обращения с символическим содержанием процесса
мышления и их использование в работе психоаналитика.
На мой взгляд существует три важных способа мышления: магическое, сновидное и
трансформирующее; они существуют одновременно и создают, фиксируют и отрицают различные
аспекты самого мышления. Ни одна из этих форм мышления никогда не встречается в чистом
виде. 1Между ними нет линейной связи в виде стадий или этапов, например, невозможно перейти от
магического мышления к сновидному. Они, скорее, создают своеобразную диалектическую триаду,
как в случае взаимопроникновения сознания и бессознательного; переплетения параноидно-
шизоидной, депрессивной и аутистически-слитой стадий (Klein, 1946; Ogden, 1989); сосуществования
психотической и непсихотической частей (Bion, 1957); взаимосвязи контейнера и конейтнируемого
содержания (Bion, 1970); и т.д. Более того, ни одна из этих форм мышления не является чем-то
отдельным; наоборот, каждая из них представляет собой широкий спектр способов мышления.
Выбор того или иного варианта зависит от уровня психологической зрелости человека,
внутрипсихического и межличностного эмоционального контекста ситуации, культурных
особенностей и т.д.
Предлагаемые виды мышления ни в коем случае не являются исчерпывающими и описывающими
все многообразие мыслительных процессов. Например, я не буду описывать системное мышление (de
M’Uzan, 1984, 2003), аутистическое (Tustin, 1981), психотическая инкапсуляция (McDougall, 1984) или
фантазия в теле (Gaddini, 1969), и этот лишь несколько примеров их всего многообразия.
Далее я вкратце и подробно опишу три вида мышления, под «мышлением» я имею ввиду мышление
и чувства. Я использую термин «магическое мышление» для описания мышления, опирающегося на
фантазию всемогущества для создания психической реальности, в которой человек ощущает себя
«более реальным», чем во внешней реальности — например, подобное происходит при использовании
маниакальных защит. Данный вид мышления замещает внешнюю реальность собственно
изобретенной для поддержания существующей структуры внутреннего мира. Более того, магическое
мышление исключает способность учиться на собственном опыте взаимодействия с реальными
объектами. В результате человек расплачивается за это на практике: магическое мышление не
способно создать ничего кроме дополнительных «слоев» магических конструкций.
Сновидечское мышление – это мышление, которое работает во время создания сновидений. Это
одна из самых значимых форм, которая действует во время сна и бодрствования. Хотя оно
преимущественно является бессознательным видом деятельности, действие оказывается на
предсознательное и сознательное мышление. Во время сновидческого мышления человек видит и

1
Фрейд (1900) писал о нераздельности мышления: «Хотя психического аппарата, который обладал бы всего одним
первичным процессом, насколько нам известно, не существует и он является поэтому лишь психической функцией».
приписывает смыслы происходящему с различных точек зрения — например, с точки зрения
первичных и вторичных процессов, контейнера и контейнируемого содержания, инфантильного Я и
более зрелого и т.д. (Bion, 1962a; Grotstein, 2009). Этот вид мышления является источником
психологического роста. Чаще всего оно происходит в одиночестве, но неизбежно наступает момент,
когда потребуется другой человек для совместного «сна» и переживания болезненного
эмоционального события.
Трансформирующее мышление подразумевает радикальный переход от одного восприятия своего
опыта к другому: человек перестает воспринимать некоторое событие определенным образом и
научается смотреть на него под другим углом. Мы пересматриваем наш опыт и иначе выстраиваем его
составляющие, находим разные смыслы, чувства и отношения с объектами, оживляя нашу
внутреннюю жизнь и сдвигаясь с мертвой точки. Подобные изменения в мышлении и переработке
опыта ярче всего видны с самыми нарушенными и тяжелыми пациентами, но происходят у разных
категорий людей.
Далее я представлю клинические случаи для иллюстрации всех трех видов мышления, мои
размышления основаны на диалогах с самим собой и пациентами по поводу того, что происходило в
анализе, отношениях между нами, внутренней жизни клиента и мире вокруг.

Магическое мышление
Понятие о всемогуществе появилось в психоанализе еще со времен Фрейда (1909, 1913). Я
постараюсь описать особенности данного типа мышления и его отличия от двух других форм.
Магическое мышление преследует единственную цель: отвернуться от того, что происходит во
внутреннем и внешнем мире, чтобы не видеть правды. Для этого создается особое состояние разума,
при котором человек верит, что он конструирует реальность, в которой он живет, включая и других
людей. При таких условиях психическая реальность полностью затмевает собой внешнюю реальность:
реальность становится «реальностью не переживания, а мышления» (Freud, 1913). В следствие этого,
встреча с неожиданными событиями максимально избегается. В самом крайнем случае, если человек
ощущает угрозу распада собственного Я, он защищается при помощи масштабной всемогущей
фантазии, которая отключает его от внешней реальности и его мышление становится бредовым и/или
галлюцинаторным. В таком состоянии человек неспособен учиться на собственном опыте и не может
отличать состояние сна и бодрствования (Bion, 1962a), становясь психотиком.
От степени «затмения» внешней реальности зависит способность человека отличать мечты от
реальности, воспринимать окружающий мир, различать символ и то, что он символизирует. В
результате сознательное Я (самовосприятие) нарушается или полностью исчезает, что приводит к
состоянию, в котором в терапии пациент воспринимает свои мысли и чувства не как субъективное
восприятие, а неоспоримые факты.
Магическое мышление лежит в основе многих психологических защит, чувств, состояний и
объектных отношений. Мания и гипомания отражают господство нескольких фантазий о
всемогуществе: человек, полагающийся на маниакальные защиты чувствует, что обладает
абсолютным контролем над отсутствующим объектом и поэтому он не утрачен, а всего лишь
отвергнут; он празднует, а не горюет об утрате, поскольку ему и так без хорошо без объекта и даже
лучше; утрата не становится утратой, потому что объект лишается своей ценности и становится
ничтожным. Чувства и состояния на основе всемогущества были подробно описаны М. Кляйн (1935)
как ощущения контроля, презрения и триумфа.
Проективная идентификация также основана на фантазии о всемогуществе: бессознательная вера в
то, что можно отщепить опасные и угрожающие части Я и поместить их в другого человека таким
образом, чтобы эти они полностью завладели этим человеком и взяли его под свой контроль. (Процесс
контейнирования [Bion, 1970; Ogden, 2004a] проективной идентификации подразумевает, что
«реципиент» трансформирует магическое мышление «проецирующего» в сновидное, чтобы автор
проекции смог использовать его для «снов»/фантазий и размышлений о своем опыте и переживании.)
Таким же образом зависть (которая защищает человека от неприятных чувств вроде ужасной
пустоты и одиночества) включает в себя всемогущую фантазию о том, что человек может украсть у
другого то, что ему так необходимо и испортить то, что останется у него после «кражи».
Все вышеприведенные особенности магического мышления говорят об использовании фантазии о
всемогуществе для создания иллюзии (иногда бреда) о том, что к автору фантазии не применимы
законы, которым подчиняются все остальные, включая законы природы, течения времени,
случайности, неминуемой смерти и т.д. Человек может искренне верить, что можно наговорить
другому человеку много жестоких слов и позже буквально «забрать их обратно» (переиграть событие
(реальность), например, сказав, что это была всего лишь шутка. А если так сказал, то так оно и есть).
Слова наделяются силой и якобы могут создавать реальность снова и снова, заменяя таким образом
неугодный внешний мир. В более широком смысле при желании историю можно переписать заново.
Магическое мышление очень удобно, потому что обычные «отменяющие и заново творящие
реальность» слова дарят возможность не смотреть правде в глаза, и тем более, разбираться с
последствиями сделанного. Но не смотря на все удобство, магическое мышление имеет один
серьезный недостаток: оно не «работает», на его основе ничего невозможно создать, лишь
бесконечные слои нереального. Такое мышление никак не связано с реальным внешним миром.
Вместо того, чтобы генерировать настоящие мысли, оно нападает на способность признавать
существование внешнего мира и умение думать (т.е. своего рода анти-мышление). Оно подменяет
внешнюю реальность на придуманную и стирает границы между внутренним и внешним миром.
Например, вера в то, что человек может использовать подход «простил и забыл» в отношениях с
окружающими, позволяет не только не видеть истинную природу эмоциональной связи с другими, но
также закрыть глаза на свою внутреннюю суть. Человек становится вымышленным героем –
волшебным творением собственного разума, не имеющим ничего общего с реальным миром.
При помощи магического мышления невозможно ничего (и никого) создать, поскольку всемогущая
реальность лишена возможности существования различий, которые так очевидны при столкновении с
реальным миром. Переживание инаковости необходимо для возникновения истинного Я. Если не
существует не-меня, то меня тоже не может быть. Без непохожего на меня другого любой человек
становится всеми и никем.
Осознание и принятие существования различий между людьми имеет очень большое значение для
терапии, поскольку для возникновения взаимопонимания в аналитической паре прежде всего
необходимо понимание, что аналитик неизбежно отличается от пациента, поскольку они разные люди.
Меньше всего на свете клиенту нужна копия самого себя в другом человеке. Эгоистические качества
мышления пациента – поддерживающие друг друга связи с бессознательными идеями и вера в них –
ограничивают его способность думать и развиваться. Пациент просит от аналитика (бессознательно)
– даже если он косвенно или напрямую заявляет, что это не так – дать возможность поговорить с
человеком, отличающимся от него самого, укорененного в той реальности, которую пациент не
создавал (см Fairbairn, 1944; Ogden, 2010).

Пациентка, которая редуцировалась до всемогущества 2

2
Бион однажды сказал своему анализанду: «Было бы очень жаль, если бы вас редуцировали до всемогущества» (Grotstein,
2001). Связь стыда и всемогущества, о которой косвенно говорит Бион, является очень важной: бессознательный,
иррациональный стыд является одной из главных причин, по которой человек теряет веру в реальный мир и создает тот,
который может полностью контролировать.
На первой сессии г-жа К. сказала, что пришла ко мне, потому что она «обладает удивительным
даром разрушать все в своей жизни: отношения с мужем, детьми, брак, работу». Несмотря на
ироничность ее слов, они больше были похожи на хвастовство, а не жалобу или просьбу о помощи.
Мне показалось, что г-жа К. предупредила меня о том, что она является необычным человеком («Я
обладаю удивительным даром»).
На первой неделе анализа произошло нечто странное: пациентка оставила на автоответчике
сообщение о том, что из-за изменений в ее рабочем расписании она не сможет прийти на встречу в
наше время, но может подойти на час позже в этот же день (т.е. сразу после ее времени). В конце она
сказала: «Полагаю, вас это устраивает. Если нет, позвоните мне». У меня не было выбора, кроме как
позвонить ей и ответить, что я буду ждать ее в наше время, как мы и договаривались. Если бы я не
ответил ей, то она бы пришла на сессию другого пациента, создав ситуацию «незваного третьего» при
встрече в приемной.
Пациентка опоздала на сессию на 20 минут позже своего времени и извинилась. Я сказал ей: «Мне
кажется, что вы не верите, что на наших встречах я веду себя искренне, поэтому решили украсть время
другого человека. Я думаю, такие вещи невозможно своровать». Я подозревал, что она боялась, что у
нее нет своего места в жизни, что вызывает сильную тревогу, но не озвучил ей свои предположения.
Г-жа К. ответила, что вряд ли все так запутанно и сложно и продолжила рассказ о событиях на
работе. Я сказал, что «вероятно, она не позволит мне занять свое место в кабинете, пока я не отвоюю
его». Пациентка никак не отреагировала на мои слова.
Г-жа К. рассуждала о своей жизни в довольно поверхностно и легкомысленно. Рассказывая о своем
детстве, она описала его как «идеально нормальное детство» с «очень рассудительными родителями»,
которые были весьма успешными учеными. но она «их ни в чем не винит». Полагаю, что пациентка
сказала правду, но сама ее не видела: она была «идеальным» воспитанным ребенком (послушным и
боящимся своих чувств), а ее родители были «очень рассудительными» в том плане, что они не
принимали ее чувства и не выражали свои. Данное предположение со временем подтвердилось как в
контрпереносе/переносе, так в воспоминаниях о детстве.
Ее попытки контролировать меня, обокрасть и украсть у других пациентов были тесно связаны с
верой в то, что у меня есть ответы на все ее вопросы – ее неспособность быть матерью для своих детей,
женой, другом, развиваться профессионально. Мое «упрямство» расценивалось ею как нежелание
решать ее проблемы, что ее удивляло и неимоверно злило.
Постепенно я начал осознавать, как пациентка устанавливала отношения со мной с самого начала
терапии, но это оставалось незамеченным и иногда провоцировало нас. Она регулярно искажала свои
чувства, поведение и события, происходившие с ней в кабинете и за его пределами. Наиболее ярко это
проявлялось, когда г-жа К. переиначила свои и мои слова во время встречи. Спустя два года ощущения
контроля с ее стороны я сказал, что «Мне кажется, что, заведомо рассказывая о себе и своей жизни
неправду или неточности, вы гарантированно создаете такую ситуацию, в которой мои слова или
мысли становятся неинтересными или неценными для вас. Реальность – это просто рассказ, который
вы создаете и переписываете по вашему желанию. Нет реального меня, ни реальной вас. Поскольку
вы можете создавать любую подходящую вам реальность, то вам и не надо ничего делать, менять что-
то то в жизни».
Как только я это произнес, то понял, что злюсь на нее по нескольким причинам за то, что она
подрывает мою работу в кабинете и нашу терапию в целом. Я также понимал, что мои слова скорее
всего приведут к тому, что она займет оборонительную позицию и сопротивление только усилится
(что и произошло далее). Но больше всего меня беспокоила не злость. Я говорил с ней критикующим
тоном, что было мне совсем не свойственно.
Спустя несколько недель я во время встречи закрыл глаза на несколько секунд (я часто так делаю,
когда работаю), при этом пациент лежит на кушетке, а я сижу у него за головой. Через какое-то время
меня вдруг охватила тревога. Я открыл глаза и первые несколько секунд не мог понять, где я нахожусь,
что делаю и с кем, если я на сессии. Моя дезориентация не прошла даже после того, как я увидел
пациентку, и понял, что я тут делаю (т.е. кто я). Лишь еще через несколько минут я пришел в себя и
восстановил свою способность думать. Произошедшее меня сильно встревожило, и со временем я
понял, что это был страх потери себя в той внутрипсихической реальности, которую плела г-жа К. и
постоянно заново изобретала меня и себя. Мне казалось, что она пыталась показать мне то, что не
могла выразить словами и признаться в этом мне (или себе), т.е. каково это, когда тебя постоянно
создают заново (ты сам или другие). Я вспомнил ее родителей, которые требовали от нее быть
«идеальным ребенком», который ничего эмоционально не просит от родителей и становится не
ребенком вовсе.
Я сказал г-же К.: «Мне кажется, что ваши искажения реальности, в частности, попытки изобрести
меня и себя, - это способ показать мне нечто, что невозможно выразить словами. Вероятно, когда вы
были ребенком, вы думали, что вы – это выдумка чьего-то разума, и теперь это ощущение не отпускает
вас. Думаю, вы боитесь признаться себе и мне в этом, потому что вы окончательно утратите то, что
осталось от вас, то что реально. Если вы мне скажете правду, то откроете доступ к этой части, и я
подменю ее на свою версию вас». Г-жа К. не отбросила мои слова, хотя и хотела. Вместо этого она
сидела в полном молчании до конца встречи.
На следующей встрече она рассказала мне сон: «Я играла в теннис, но в реальности я понятия не
имею, как в него играть. Мяч улетел в дальний угол площадки с кортами. Сбоку от дальнего корта
было что-то вроде желоба с абсолютно новыми теннисными мячиками, но я не знала, как же мне
унести больше двух мячей. Что было дальше, я не помню. Я проснулась утром с ощущением, что все
нормально – ни хорошо, ни плохо».
Я ответил: «Вы сейчас говорите мне и себе, что во сне вы умеете играть в теннис, а в реальности
нет. Кажется, вам важно, чтобы мы оба знали, что реально, а что нет. Мяч укатился в дальний угол к
желобу. В нем столько много новых мячей, это похоже на сокровища, но взять с собой можно только
один или два из них. Но с другой стороны, вам как раз и нужен один или два. Когда вы проснулись, то
вы не чувствовали себя ни обманутой из-за оставленного сокровища, ни воровкой. Все было
нормально, в порядке».
Г-жа К. сказала: «Так и есть, мне было все равно, что я не могу забрать все мячи. Мне они были не
нужны, я этого и не хотела. Мячи в желобе – это даже не обнаруженные сокровища, а просто странно.
Когда я была маленькой…вообще-то я была в старших классах…я воровала вещи в магазинах, которые
на самом деле были мне не нужны, и я их тут же выбрасывала на улице. Меня тошнит от этих
воспоминаний. Я знала, что мне не нужно все это, но не могла остановиться».
В течение следующего года терапии г-жа К. стала меньше придумывать свою реальность. Иногда
она продолжала ее искажать, но тут же останавливалась и говорила: «Если я продолжу так говорить,
никакого толку не будет, потому что я сейчас пытаюсь утаить нечто важное и просто стесняюсь этого».
В приведенном выше примере пациентка по большей части полагалась на магическое мышление для
того, чтобы создать (и разрушить) реальность, себя и меня. Альтернативу такому поведению она
видела не столько в переживании беспомощности, сколько полной потери себя, словно кто-то украдет
ее. Она стыдилась своей неспособности держаться за свое реальное Я и отстаивать свою правду.
Ее искажения реальности (магическое создание своей) злило меня, потому что я чувствовал, что она
«ворует» смысл нашей работы и мое ощущение своего Я. Слова, которые я сказал ей в самом начале
по поводу ее магического мышления, превратились в обвинение и их невозможно было использовать
для терапии, но полезным оказалось мое ощущение, что я не узнал сам себя. В результате появилось
психологическое пространство, в котором родилась фантазия (совместная с пациенткой) о пугающем
опыте непонимания кто я и где.
Мои слова о чувстве потери себя и потерянности создали эмоциональный контекст
(контейнирующее размышление) и позволили ей увидеть сон о том, как она была сама по себе и при
этом ей не понадобилось магическое мышление. Через сон и его обсуждение она смогла принять себя
такой, как она есть. Реальность перестала быть источником опасности и ощущалась как опора, хотя и
отличалась от «магии». Как только она увидела, что внешняя реальность (включая меня), отличается
от ее магического мира, я почувствовал себя более присутствующим и смог интерпретировать ее сон.
Мой пересказ ее сна стал для нее (она находилась на расстоянии и наблюдала) пространством, в
котором она была в «моем сне», о котором теперь говорил я. Она использовала внешний мир и его
инаковость (моя версия ее сна) в качестве инструмента для самоопределения, когда она стала
исправлять мой пересказ, где она не узнавала себя. Например, она сказала, что куча теннисных мячей
вовсе не была для нее сокровищем, а скорее чем-то странным (чуждым для того, кем она становилась).
Далее я расскажу о сновидном мышлении аналитика и пациента. Но мы помним, что ни один из этих
видов мышления не встречается изолированно, они скорее переплетены вместе.

Сновидное мышление
Сновидное мышление преимущественно появляется во время работы нашей психики при создании
сновидений. Мы видим «сны», когда спим и бодрствуем. Днем звезды на небе не видны, но они по-
прежнему там, так и мы продолжаем «спать» (грезить) в течение дня. Сновидное мышление является
одним из самых всеобъемлющих, распространенных и креативных. Мы постоянно «грезим» о том, что
происходит с нами в жизни, чтобы придать этому свой личный смысл (в виде визуальных образов,
вербальных символов, кинетических т.д.) (Barros and Barros, 2008).
Во время сновидного мышления (грез) мы рассматриваем наш опыт с разных точек зрения
одновременно, создавая многоуровневый плодотворный, нелинейный диалог с нашим
бессознательным. Разные точки зрения используют в своей основе первичной и вторичное мышление;
контейнер и контейнируемое; параноидно-шизоидную, депрессивную и аутистическую стадии
(Ogden, 1989); взрослое и инфантильное Я; магическое и реальное; психотические и непсихотические
части Я (Bion, 1957); процесс узнавания некоего переживания и нахождения в этом своей истины;
проецируемое и того, на кого попадает проекция и т.д. Многоуровневый нелинейный «диалог»
(сновидное мышление) возникает между бессознательными частями Я, которые Grotstein (2000) назвал
«тот, кто видит сон» и «тот, кто понимает смысл сна», а Sandler (1976) – «работа сна» и «его
понимание». Подобное мышление привело бы к сильному замешательству и путанице, если бы
происходило в нашем сознании на ежедневной основе.
Ярче всего сновидческую работу и мышление показал Понталис (2003), описав процесс
пробуждения ото сна:

Я должен выйти из мира снов. Это жестоко. В нем происходит столько всего, мне в
жизни столько не пережить. Там я полон сил. Именно в нем я живу. Только там я
просыпаюсь по-настоящему. . . [Сны] они думают вместо меня . . . Просыпаясь, мы
стряхиваем с себя эти прекрасные, иногда печальные и тревожащие образы, они
постепенно меркнут и тают в повседневных заботах. Мы чувствуем, что вместе с этими
образами исчезает что-то очень важное; это пространство со своими законами
мышления. . . Сны не знают, куда ведут нас. Их притягательность именно в самом
движении дальше.
Как я говорил ранее, основной проблемой магического мышления является его неспособность
привести к каким-то результатам, оно не работает, не помогает ничего изменить. Оно лишь заменяет
одну реальность другой. Сила сновидного мышления заключается в том, что оно кое-что может: оно
способствует психологическому росту, помогает изменить отношение к бессознательному, понять
свои отношения с другими людьми, показать наше отношение к внешнему миру. С практической точки
зрения мы можем оценить мышление при помощи следующих вопросов: работает ли оно; помогает ли
ощущать себя более живым и настоящим, творческим и уверенным в себе; насколько оно помогает
укорениться в реальности и выстроить отношения с внешним миром.
С самого раннего детства и на протяжении всей жизни каждый человек обладает способностью
трансформировать остатки дневных впечатлений и переживаний в сновидения, т.е. бессознательно
перерабатывать психический материал во время сна. Когда мы больше не можем понимать свои сны
или они становятся слишком тревожными, мы обращаемся к кому-то за помощью. Аналитик помогает
не только понять смысл снов, но и «увидеть совместный сон», который ранее был невозможен, потому
что его содержимое было бы слишком непереносимым для пациента (Ogden, 2004b, 2005). Другими
словами, существует некий опыт, который доступен для переживания и проработки только вместе с
кем-то.
В младенчестве мы получаем подобный опыт во взаимодействии с матерью, которая помогает нам
справляться с чем-то непереносимым. Мать, при помощи состояния фантазирования/грез, принимает
в себя невыразимые мысли и чувства младенца, которые неотделимы от самого стресса из-за их
появления (Bion, 1962a, 1962b; Ogden, 1997a, 1997b). Таким образом она создает совместное
психическое пространство, в которое помещается то, что невозможно описать и пережить, и
предоставляет младенцу свою более зрелую способность размышлять, контейнировать и переживать,
т.е. они видят общий сон. Далее она возвращает ему его «сон» в более приемлемом для него виде.
Примерно такой же процесс происходит в кабинете.
Когда я говорю, что для проживания чего-то невыносимого требуется два человека, я не говорю о
том, что это переживание полностью поглощает обоих, и они более не могут мыслить самостоятельно.
Я лишь хотел показать, что в опыте каждого человека неизбежно есть моменты, которые он не может
пережить или осмыслить в одиночку, т.е. выйти за пределы какого-то переживания или идеи. Как
правило, в таком случае он либо создает симптом (отчаянная и безуспешная попытка взять хотя бы
что-то под свой контроль), либо обращается к другому человеку за помощью. Как сказал Бион (1987):
«Человек – это всегда двое, двое создают единство».
Нам следует помнить о том, что не все виды умственной деятельности, даже если они имеют вид
визуальных образов и текстов или происходят во сне. Кошмары ПТСР не связаны с бессознательной
работой сновидения, и сновидческим мышлением не являются (Bion, 1987). Сны становятся
сновидческим мышлением, если они помогают нашей психике измениться.

Спасение обычного мира из лап магического


Как я уже говорил в примере с пациенткой К., сновидческое мышление возникало в особенно
важные моменты терапии. Например, я воспользовался им в фантазии, когда на время закрыл глаза во
время сессии. Так я смог увидеть совместный с пациенткой сон о том, что она не могла переработать
сама, и тем более, выразить словами в моем присутствии. Фантазия стала своего рода сном наяву, в
котором я не только пережил какой-то опыт, но и смог посмотреть на себя со стороны и задать
вопросы: Где я? Кто я? С кем я? Очнувшись от «сна», я смог более внимательно и осознанно
посмотреть на наше с ней взаимодействие и обнаружить, как при помощи фантазии о всемогуществе
она пыталась снова и снова создавать себя и меня.
Данный вид мышления позволяет понять и облечь в слова многоуровневые смыслы, которые
оживают в некотором эмоциональном переживании. Моя фантазия стала нашим совместным сном о
том, что происходит в терапии с нами, с ней и со мной. Я на время потерял связь со своим Я, г-жа К.
постоянно испытывала подобное переживание, которое иногда превращалось практически в бредовое.
Как я уже говорил, я рассматриваю сновидное мышление преимущественно как бессознательный
процесс, хотя оно работает в паре с предсознанием/сознанием. Возникновение фантазии было
бессознательным процессом, который помог понять предсознательные и сознательные содержания
образов (подобно тому, как мы пытаемся вспомнить сон после пробуждения). Во время моих
размышлений о том, как моя фантазия связана с эмоциональным опытом пациентки, я перешел на
вторичный вид мышления, но оно было бы абсолютно бесполезным, если бы я не стал говорить о своих
переживаниях во время этой фантазии, став ее невольным участником.
Насколько какой-то процесс является сновидным мышлением, можно судить по тому, насколько
оно помогает пациенту стать более живым и откликаться на возникшее переживание, не говоря уже о
способности размышлять о нем и интегрировать данный опыт в понимание себя, окружающей
реальности и отношений с терапевтом. Мне кажется, что мой уход в свою фантазию и разговор с
клиенткой о ее переживаниях (страхе потерять себя) свидетельствуют о том, что во мне тоже
произошли некоторые изменения: усилилась моя способность контейнировать ее неподдающийся
осмыслению и переживанию опыт, которая позволяет больше не прибегать к его эвакуации из
психики. Вероятно, мои слова помогли ей начать видеть сны об этих переживаниях, что
подтверждается появлением сна о теннисных мячах, в котором она потеряла интерес к магическому
мышлению.

Трансформирующее мышление
Идея о существовании трансформирующего мышления пришла ко мне во время прочтения отрывка
из Евангелия от Иоанна, который приводился в эссе Шеймаса Хини (1986). Я проанализирую этот
отрывок с точки зрения литературного текста. а не религиозного, поэтому образы и события будем
воспринимать не в теологическом контексте, а эмоциональном – как некоторое откровение, к
которому человек пришел в результате размышлений. Поскольку ход рассуждений лучше виден в
самом тексте, я приведу его полностью:

Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив ее посреди,
сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать
таких камнями: Ты что скажешь?
Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что‐нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись
низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания.
Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый
брось на нее камень.
И опять, наклонившись низко, писал на земле.
Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших
до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди.
Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители?
никто не осудил тебя?
Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.

(Евангелие от Иоанна [8: 3–11])


В этом отрывке к Иисусу привели женщину, обвиняемую в прелюбодеянии. Его спрашивают,
последует ли он предписанию закона (бросить в нее камень) или ослушается (остановив других тоже).
Вместо ответа на вопросы он, склонившись, что-то писал на земле, словно не слышал ничего.
Вместо принятия предлагаемой ему логики поведения (выполнишь закон или ослушаешься?) он
перемещается в психологическое пространство, где он мог бы подумать, пока пишет. Нам так и не
говорят, что же он написал. Вероятно, важно само действие, во время которого ты выполняешь некие
движения, позволяющие создать пространство для размышлений у самого персонажа и читателей.
Когда он останавливается, то не отвечает на заданный ему вопрос, а совершенно неожиданно
говорит весьма простые слова: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». Он не дает им ответа
относительно следования закону или его нарушения, вместо этого он задает им весьма мудрый вопрос:
как может человек, принимающий свою греховность и опыт, осудить поведение другого?
Последние слова: «иди и впредь не греши», звучат весьма мягко, но в тоже время требуют от
человека более пристального внимания к своим поступкам в будущем. В ходе повествования
изменяется значение слова «грех», но как? Где те основы морали, относительно которых некий
поступок может быть считаться грехом? Может ли женщина прелюбодействовать, если в ее системе
морали это не считается грехом? Существует ли система, в которой весьма однозначно были бы
определены универсальные грехи для любого человека и ситуации? Возможно, в ответах на эти
вопросы мы и обнаружим трансформирующее мышление.
Сновидное мышление заставляет нас признать ограничения тех смыслов, которые ранее нам
казались однозначными (например, можно лишь следовать закону или преступить его), и мы начинаем
создавать более сложные категории (иначе упорядочивая свой опыт) и достигаем того, что ранее было
невозможно.
Мы и наши пациенты должны прийти к трансформирующему типу мышления, каким бы трудным
не был этот путь. Наша работа теоретическая и практическая приходит в тупик, если мы не используем
данный вид мышления.
Для каждого из теоретиков психоанализа данная трансформация означала нечто свое. Для Фрейда –
это перевод бессознательного в сознательное, движение от Оно к Я. Для Кляйн – это переход от
параноидно-шизоидной позиции к депрессивной; для Биона – от психики, которая стремиться
эвакуировать некоторое свое содержание вовне к способности фантазировать и думать об этом
содержимом. Для Фейрберна терапевтическая трансформация подразумевает движение от связи с
внутренними объектами к связям с внешними объектами. Винникотт считал, что мы должны перейти
от бессознательных фантазий к способности играть в воображении, создав переходное пространство
между реальностью и фантазией.
Я хотел бы сосредоточить свое внимание на появлении данного вида мышления, поскольку оно не
возникает в виде какого-то инсайта или резкого скачка сознания. Мой опыт говорит, что оно
появляется в результате многолетней медленной и весьма болезненной аналитической работы.
Трансформирующее мышление приводит к изменениям в психике. Далее я приведу клинический
пример пациентки, которая использовала ярко выраженное психотическое мышление до прихода в
терапию и на первых ее этапах. Я выбрал именно этот пример, потому что он является самым ярким и
невероятным по сравнению с успехами в терапии невротических пациентов.

Женщина, которая была не собой


Мисс Р. сидела в кресле и была очень напряжена, она не устанавливала со мной зрительный контакт
во время нашей первой встречи. Она была одета достаточно дорого и стильно, но мне показалось, что
есть в этом что-то искусственное. Она начала встречу словами: «Я трачу ваше время. Я не думаю, что
мою проблему можно решить. Такие как я к аналитикам не ходят.» Я сказал: «Первое, что вы решили
мне рассказать о себе, это то, что вам тут не место. Вы пытаетесь предупредить нас обоих, что мы
пожалеем о том, что решились на это приключение». Она ответила: «Именно так». Через минуту она
сказала: «Я должна вам кое-что сказать». Я ответил: «Вы можете рассказать мне все, что захотите, но
вы уже очень многое сказали в некотором роде о том, кто вы и как себя ощущаете, чего боитесь больше
всего».
К сожалению, я не могу подробно описать первые годы нашей с ней работы. Основной темой ее
размышлений было ужасное чувство стыда и смущения за то, что она чувствовала к себе отвращение.
Именно поэтому она постоянно ждала, когда же я ее прогоню. По мере работы с ее чувствами, она
начала больше мне доверять, и мы узнали, что она оказалась весьма умной, рассудительной и приятной
женщиной.
В конце третьего года терапии с частотой встреч 5 раз в неделю она сказала: «Я все еще боюсь вам
рассказать кое-что, потому что вы скажете, что я больная и мне тут не место. Но если я вам не
расскажу, то как же вы мне поможете? Поэтому слушайте». Далее, борясь с ненавистью к себе, она
рассказала о том, как во время путешествия по Европе (когда ей было тридцать) с ней случился
нервный срыв. Ее госпитализировали на месяц, поскольку у нее были галлюцинации в течение
нескольких дней. «Я видела как из моего рта торчит веревка. Мне сложно об этом вспоминать, потому
что я боюсь снова провалиться в это состояние. Я в ужасе пыталась потянуть за нее и достать, но она
была нескончаемая. Потом я увидела, что к ней были привязаны мои внутренние органы. И, с одной
стороны, я не могла оставить веревку в моем теле, потому что умру, а с другой, если я ее выдерну, то
останусь без внутренних органов и тоже умру». Она сказала, что в тот период чувствовала себя ужасно
одиноко и думала о самоубийстве.
Мы довольно много говорили о ее пребывании в больнице, галлюцинациях и страхе рассказывать
мне об этом. В этот период я просто перефразировал ее слова и возвращал ей, чтобы показать, что она
не одна. Интерпретации могли бы «закрыть» это поле довольно быстро, но я посчитал, что содержание
самих галлюцинаций гораздо важнее и требует более пристального внимания.
Клиентка решила более подробно рассказать о своем детстве: «Я знаю, что очень расплывчато
описала мои детские годы и родителей. Думаю, вы это заметили, но я никак не могу решиться на этот
рассказ, потому что от него мне становится плохо физически, стоит только подумать об этом. Я не
хочу снова застрять в нем». Она рассказала, что в детстве она просто боготворила свою мать, потому
что она была очень красивой и умной, но при этом ее образ был настолько притягательным, что это ее
пугало. Она запоминала про нее абсолютно все: походку, осанку, выражение лица, когда она
разговаривала с другими людьми. Мисс Р. очень сильно хотела походить на нее, но у нее не
получалось. Мать видела ее провальные попытки и осуждала ее, что отчетливо проявлялось в ее
холодном взгляде и тоне голоса.
Отец пациентки был полностью занят финансовыми вопросами семьи и бизнеса и дома его
практически не было. Она вспоминала, как в детстве очень часто боролась со сном, потому что хотела
хотя бы услышать голос и шаги отца, когда он поздно возвращался домой. Она не решалась встать с
кровати и встретить его, потому что мать говорила, что «папа итак слишком сильно устал на работе».
Со временем она поняла, что ее мать хотела безраздельно получать внимание мужа, не желая делить
его с дочерью. Между ними была негласная договоренность: отец работает столько, сколько пожелает,
а мать занимается домом и хозяйством, устанавливая там свои правила.
На этом этапе анализа пациентка провалилась в сильное отвращение к себе и своему телу, особенно
к его женственности. Ненависть и отвращение достигли такого уровня, что она старалась не видеться
с другими людьми, потому что запах ее тела мог якобы оттолкнуть их. Она практически не могла
находиться со мной в кабинете и рассказывала об отвратительном теле. Во время одной из встреч я
поймал себя на том, что размышляю о книге, в которой автор писал о том, что запах
концентрационного лагеря буквально въелся в его кожу за годы пребывания в нем. Я подумал, что
запах лагеря был эмоциональным якорем для появления воспоминаний о творившихся там ужасах, от
которых разум никак не мог освободиться. Этот запах и воспоминания словно стирали и отрицали
индивидуальность человека, он был клеймом «ты один из нас, ты такой же заключенный, как мы все».
Постепенно мисс Р. начала осознавать весь ужас жестокого отношения матери к ней, ее желания не
иметь с дочерью ничего общего из-за отсутствия у ребенка вкуса и стиля. «Словно быть ребенком –
это какая-то болезнь, которую надо из меня вытравить. Только теперь я понимаю, насколько нужно
быть ненормальным, чтобы учить маленькую девочку тому, как быть светской львицей. Я ей верила и
думала, что в этом и заключается роль матери. Следуя ее желанию, я самостоятельно избавилась от
местного акцента еще в детстве, не говоря уже о лексике, характерной и естественной для детей моего
возраста».
Когда у нее началось половое созревание в 12 лет, ее мать оставила для нее коробку с тампонами и
подробную инструкцию о том, «как содержать себя в чистоте». Больше они об этом никогда не
говорили. С того времени мать стала относиться к ней с еще большим пренебрежением.
Спустя некоторое время у пациентки развились странные боли в районе живота с левой стороны,
она полагала, что у нее рак. Медицинское обследование ничего не обнаружило, и врачи отправили ее
искать причину в психике. Она впала в отчаяние и постоянно повторяла: «Я им не верю, так не может
быть. Они ошибаются и их тесты тоже. Они фальшивые врачи, изверги какие-то». И впервые за годы
терапии она горько расплакалась
Я сказал: «Очень жаль, что врачи оказались ненастоящими. Вы же им свою жизнь доверили. Но вы
уже были в такой ситуации. Мне кажется, вы знали, что ваша мама фальшивая, а ваша жизнь была в
ее руках. Вы были словно подопытная крыса в руках жестоких экспериментаторов. Вы стали игрушкой
в безумном внутреннем мире вашей матери». Пациентка выслушала меня очень внимательно и никак
не отреагировала. Она успокоилась и расслабилась.
Далее последовал очень тяжелый период, пациентка сильно страдала в терапии и за ее пределами.
Она все время думала о галлюцинации о веревке, которая по ее ощущениям символизировала ее мать.
У нее возникло физическое ощущение, что ее мать сидит внутри.
В этот период пациентка начала постоянно поправлять мою речь, если я допускал какие-то ошибки,
повторяя мою фразу в исправленном варианте. Я не уверен, что на это замечала. К этому добавилась
критика в сторону телеканалов, которые просто насилуют родной язык. Мое стремление следить за
своей речью дошло до того, что я практически не смог ничего говорить, убив в себе всякую
спонтанность. Пациентка пыталась мне показать, что она чувствовала в детстве при общении с
матерью.
На одной из встреч мисс Р. провалилась в отчаяние по поводу возможности освободиться от своей
внутренней матери в психике и теле. Я сказал: «Мне кажется, вы, как в период госпитализации,
столкнулись с жестким выбором: вытащить веревку и мать, потянув за собой внутренние органы, что
убьет вас обеих; или вы можете ее не тянуть и сдаться, оставив ее внутри, но тогда вы словно теряете
последний шанс освободиться и стать собой».
Пока я говорил, то буквально почувствовал, как с меня спадают оковы «грамматически правильной
речи», который наложила на меня пациента. Между нами происходило что-то новое, но я не мог
выразить это ощущение ни словами, ни образами.
Пациентка сказала: «Когда вы говорили, я вспомнила, что меня ужасно мучило в подростковом
возрасте. Я жила словно в аду постоянно приближающейся катастрофы. Например, мне надо было до
грамма угадать количество бензина, которое надо будет заправить. Если я ошибусь, и колонка покажет
другую цифру, то кто-то из моих родителей умрет. Но весь ужас был именно в невозможности
выкинуть такие задачки из головы. Например, я задавала себе вопрос: если я и мои родители были бы
в тонущей лодке, спастись можно только выкинув маму или папу за борт, решение принимаю я, кого
же мне выбрать? Я без колебаний выбирала себя, но в голове появлялась табличка «неверный ответ,
это запрещено правилами». И я снова и снова пыталась решить эту задачку на протяжении нескольких
месяцев».
Я сказал: «В детстве вы не могли предположить, что дело не в поиске правильного решения, а в том,
что сам вопрос изначально неверен. Ведь суть не в тех правилах, по которым пыталась жить ваша
семья и вашей неспособности выбрать какой-то вариант, а в том, что то, что происходило в семье,
было в корне неправильным. Думаю, в детстве вы постоянно чувствовали напряжение из-за
внутренней дилеммы: я или моя мать. Вы должны были «убить» либо ее, либо себя, чтобы выжить».
Она ответила: «Это так ужасно. Ведь дети все это чувствуют и понимают. Я это ощущала, но не
могла выразить словами. Она стала для меня всем. Я знала, что если вытащу ее из себя, то просто умру.
Я этого не хотела, но мне надо было избавиться от нее, потому что я хотела жить. Я запуталась. Я
словно в лабиринте без выхода. Мне надо выйти, иначе я не выдержу».
Я сказал: «Когда вы пришли на первую встречу, вы сказали, что вам не место тут. Теперь я понимаю,
что вы хотели сказать. Вы пытались защитить нас обоих от вас. Если вы разрешаете мне помочь вам,
то я буду внутри вас, и вам придется убить меня или себя. В детстве вы в одиночку пытались решить
эту дилемму, но теперь это не так».
Пациентка сказала: «Иногда мне кажется, что мир вокруг устроен совсем не так, как я полагаю. Мне
стыдно, но это мир, в котором бы мы с вами могли бы вот так вот сидеть и просто разговаривать. Мне
так стыдно, простите. Я всегда все порчу. Мне словно лет 5. Забудьте, что я вам только что сказала».
Я ответил: «Ваш секрет навсегда останется во мне». Это был весьма памятный и значимый момент, и
она это знала.
В этот момент я почувствовал к ней отцовские чувства, словно она была дочь, которой у меня
никогда не было. Меня переполняла нежность и ощущение невосполнимой потери. Мы пережили с
ней новый для нее и меня опыт. На следующей встрече она сказала: «Вчера я очень хорошо выспалась.
Такого давно не было. Словно что-то открылось внутри меня и во внешнем мире».
По мере продвижения терапии пациентка начала испытывать чувства связи с другими людьми: «Я
всегда не понимала, что означает слово «доброта», и не чувствовала ничего подобного. Теперь я
чувствую вашу доброту и мою. Я плачу, когда вижу на улице мать с ребенком». Она плакала, потому
что понимала, чего была лишена в детстве сама и нечаянно лишила этого своих детей.
Со временем ее новое состояние закрепилось, что подтвердилось в одном из ее снов: «Я
возвращалась домой откуда-то. Оказалось, что в мой дом переехали какие-то люди. Их было так много,
что в каждой комнате было по несколько человек. Они были повсюду. Я жутко разозлилась и
закричала: «Пошли все на хрен отсюда! [До этого я никогда не слышал от нее ни одного плохого
слова.] Это мой дом! Какого хрена вы тут делаете?! Вы не имеете права тут быть!».
Мы обсудили сон и о ее появившейся способности защищать свое пространство без необходимости
выбирать между собой и другими, потому что она их не убила, а попросила уйти. Они найдут себе
другое место для проживания. Мисс Р. жила в психотическом мире, созданном ее матерью (не без
помощи отца), в котором она каждую секунду была поставлена перед выбором: ее жизнь или
психическое убийство матери.
Трансформирующее мышление в работе с пациенткой привело к изменениям в ее состоянии,
чувствах и мышлении. Она смогла переживать такие чувства как нежность, доброта, забота, любовь,
и т.д., которые были ей ранее недоступны. Она стала способна на создание близких отношений и
установление привязанности в мире, где люди просто говорят друг с другом. Даже использование
фразы «вы и я» вместо «мы» уже сигнализирует о больших переменах в ее мире, где возможна любовь
между отдельными людьми без уничтожения друг друга.
Трансформирующее мышление отличается от сновидного. Когда я говорил пациентке о стоящей
перед ней дилеммой, я буквально почувствовал, что со мной что-то происходит, но я не могу облечь
это в слова. Далее она помогла мне понять, что это было переживание отцовско-дочерних отношений
в нашей паре, что в ответ изменило что-то в ней и привело к пониманию существования любви между
отдельными друг от друга людей.

Список литературы

Barros, E. M. and Barros, E. L. (2008). Reflections on the clinical implications of symbolism in dream life. Presented to
the Brazilian Psychoanalytic Society of Saõ Paulo, August.
Bion, W. R. (1957). Differentiation of the psychotic and non-psychotic personalities. In Second thoughts (pp. 43–64). New
York: Aronson, 1967.
Bion, W. R. (1959). Experiences in groups and other papers. New York: Basic Books.
Bion, W. R. (1962a). Learning from experience. In Seven servants. New York: Aronson, 1977.
Bion, W. R. (1962b). A theory of thinking. In Second thoughts (pp. 110–119). New York: Aronson, 1967.
Bion, W. R. (1965). Transformations. In Seven servants. New York: Aronson, 1977.
Bion, W. R. (1970). Attention and interpretation. In Seven servants. New York: Aronson, 1977.
Bion, W. R. (1987). Clinical seminars. In F. Bion ed., Clinical seminars and other works (pp. 1–240). London: Karnac.
de M’Uzan, M. (1984). Les enclaves de la quantité. Nouvelle Revue de Psychanalyse, 30, 129–138.
de M’Uzan, M. (2003). Slaves of quantity. Psychoanalytic Quarterly, 72, 711–725.
Fairbairn, W. R. D. (1944). Endopsychic structure considered in terms of object-relationships. In Psychoanalytic studies
of the personality (pp. 82–136). London: Routledge/Kegan Paul, 1952.
Ferro, A. (1999). The bi-personal field: Experiences in child analysis. London: Routledge.
Freud, S. (1900). The interpretation of dreams. S. E., 4/5.
Freud, S. (1909). Notes upon a case of obsessional neurosis. S. E., 10.
Freud, S. (1911). Formulations on the two principles of mental functioning. S. E., 12.
Freud, S. (1913). Totem and taboo. S. E., 13.
Freud, S. (1923). The ego and the id. S. E., 19.
Freud, S. (1926). Inhibitions, symptoms and anxiety. S. E., 20.
Freud, S. (1933). New introductory lectures on psycho-analysis. S. E., 22.
Gaddini, E. (1969). On imitation. International Journal of Psychoanalysis, 50, 475–484.
Grotstein, J. S. (2000). Who is the dreamer who dreams the dream? A study of psychic presences. Hillsdale, NJ: Analytic
Press.
Grotstein, J. S. (2009). Dreaming as a “curtain of illusion”: Revisiting the “royal road” with Bion as our guide. International
Journal of Psychoanalysis, 90, 733–752.
Heaney, S. (1986). The government of the tongue. In The government of the tongue: Selected prose, 1978–1987 (pp. 91–
108). New York: Farrar, Straus and Giroux, 1988.
Klein, M. (1935). A contribution to the psychogenesis of manic-depressive states. In Contributions to psycho-analysis,
1921–1945 (pp. 282–310). London: Hogarth, 1968.
Klein, M. (1946). Notes on some schizoid mechanisms. In Envy and gratitude and other works, 1946–1963 (pp. 1–24).
New York: Delacorte Press/ Seymour Lawrence, 1975.
Klein, M. (1948). On the theory of anxiety and guilt. In Envy and gratitude and other works, 1946–1963 (pp. 25–32). New
York: Delacorte Press/ Seymour Lawrence, 1975.
Klein, M. (1952). The mutual influences in the development of ego and id. In Envy and gratitude and other works, 1946–
1963 (pp. 57–60). New York: Delacorte Press/Seymour Lawrence, 1975.
McDougall, J. (1984). The “dis-affected” patient: Reflections on affect pathology. Psychoanalytic Quarterly, 53, 386–409.
Ogden, T. H. (1989). On the concept of an autistic-contiguous position. International Journal of Psychoanalysis, 70, 127–
140.
Ogden, T. H. (1994a). The analytic third: Working with intersubjective clinical facts. International Journal of
Psychoanalysis, 75, 3–20.
Ogden, T. H. (1994b). Subjects of analysis. Northvale, NJ: Aronson; London: Karnac.
Ogden, T. H. (1997a). Reverie and interpretation. Psychoanalytic Quarterly, 66, 567–595.
Ogden, T. H. (1997b). Reverie and interpretation: Sensing something human.
Northvale, NJ: Aronson; London: Karnac.
Ogden, T. H. (2004a). On holding and containing, being and dreaming. International Journal of Psychoanalysis, 85,
1349–1364.
Ogden, T. H. (2004b). This art of psychoanalysis: Dreaming undreamt dreams and interrupted cries. International Journal
of Psychoanalysis, 85, 857–877.
Ogden, T. H. (2005). This art of psychoanalysis: Dreaming undreamt dreams and interrupted cries. London: Routledge.
Ogden, T. H. (2010). Why read Fairbairn? International Journal of Psychoanalysis, 91, 101–118.
Pontalis, J.-B. (2003). Windows (A. Quinney, Trans.). Lincoln, NB/London: University of Nebraska Press.
Rosenfeld, H. (1987). Impasse and interpretation. London: Tavistock.
Sandler, J. (1976). Dreams, unconscious fantasies and “identity of perception.” International Journal of Psychoanalysis,
3, 33–42.
Tustin, F. (1981). Autistic states in children. Boston, MA: Routledge/Kegan Paul.
Winnicott, D. W. (1956). Primary maternal preoccupation. In Through paediatrics to psycho-analysis (pp. 300–305). New
York: Basic Books, 1975.
Winnicott, D. W. (1971). Playing and reality. New York: Basic Books.