Вы находитесь на странице: 1из 354

η ЮГ I

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК


Институт философии

М.А. Розов

ТЕОРИЯ
СОЦИАЛЬНЫХ ЭСТАФЕТ
И ПРОБЛЕМЫ
ЭПИСТЕМОЛОГИИ

МОСКВА
Новый хронограф
2008
УДК165
ББК 87-22
Р65

Розов М.А.
Теория социальных эстафет и проблемы эпистемологии / МЛ. Розов;
Рб5 Рос. акад. Наук, Ин-т философии. — М.: Новый хронограф, 2θθ8. —
352 с. - ISBN 978-5-94881-056-0

Книга посвящена проблемам эпистемологии и философии науки,


но имеет и более широкое звучание, касаясь теоретических и методоло­
гических основ гуманитарного и социального познания вообще. Автор
обсуждает проблему способа бытия семиотических объектов, опираясь
при этом на теорию социальных эстафет, которую он разрабатывает в
течение уже многих лет. В свете этой теории рассматриваются такие во­
просы, как природа идеального, строение науки и научного знания,
особенности изучения систем с рефлексией, принцип дополнительно­
сти в гуманитарных науках. Книга в той или иной степени будет инте­
ресна как специалистам в области эпистемологии и философии науки,
так и широкому кругу читателей.
Агентство CIP РГБ

© М.А. Розов. Автор, 2θθ8


ISBN 978-5-94881-056-0 © Издательство «Новый хронограф», 20о8
^•ОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ 5
Глава I
ПРОБЛЕМА СПОСОБА БЫТИЯ
СЕМИОТИЧЕСКИХ ОБЪЕКТОВ ю
Улыбка Чеширского Кота ю
Загадочные правила 12
Трагедия и подвиг Фердинанда де Соссюра 14
«Морфологические» парадоксы в семиотике 20
Ходы в лабиринте 28
Бытие социальных норм 35

МИР СОЦИАЛЬНЫХ ЭСТАФЕТ


Глава II
СОЦИАЛЬНЫЕ ЭСТАФЕТЫ И КУМАТОИДЫ 38
Социальные куматоиды 38
Социальные эстафеты и традиции 47
А как же творчество? 55
Дополнение: все дороги ведут в Рим 57
Глава III
ЭСТАФЕТНЫЕ СТРУКТУРЫ
И СТАЦИОНАРНОСТЬ ЭСТАФЕТ 76
Возражения против идеи подражания ув
Эстафетные структуры 8з
Предметоцентризм и топоцентризм 99
Глава IV
МИР РЕАЛЬНЫХ И МНИМЫХ СВЯЗЕЙ но
Ф. де Соссюр и А. Эйнштейн. (Рискованные аналогии) но
Реальные и мнимые связи Н7
Понимающий и объясняющий подход 125

РЕФЛЕКСИЯ И РЕФЛЕКСИВНЫЕ
ПРЕОБРАЗОВАНИЯ
Глава V
ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
СИСТЕМ С РЕФЛЕКСИЕЙ 135
Что такое рефлексия? 135
Системы с рефлексией 140
Две стратегии рефлектирующих систем 142
Подходы к изучению рефлектирующих систем 146
4 Теория социальных эстафет и проблемы эпистемологии
Глава VI
ЯВЛЕНИЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ
В ГУМАНИТАРНЫХ НАУКАХ 153
Принцип дополнительности в физике 154
Социальные эстафеты и принцип дополнительности 156
Проблема идеальных объектов 1бо
Трудности кодификации 165
Проблема презентизма и антикваризма 169
Наука и философия 177
Глава VII
РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ ι8ι
Целеполагающая рефлексия ι8ι
Смена целевых установок ι86
Примеры рефлексивных преобразований 193

ЗНАНИЕ И НАУКА
Глава VIII
ПРОБЛЕМЫ АНАЛИЗА ЗНАНИЯ 203
Какие исходные проблемы надо решить? 204
Понимающий подход и проблема анализа знания 209
Знание и социальная память 215
Знание и эстафетные структуры коммуникации 222
Референция и репрезентация в составе знания 229
Рефлексивные преобразования знания 240
Проблема онтологизации 244
Глава IX
НАУКА КАК КУМАТОИД 251
Т. Кун и революция в философии науки 251
Дисциплинарная матрица 257
Основные группы научных программ 264
Дисциплинарные комплексы 277
Механизмы новаций 288
Модель науки Зоо
Глава X
СТРОЕНИЕ НАУЧНОЙ ТЕОРИИ 303
Особенности теории как системы знания 303
Открытия и изобретения 309
Конструктор и идеальные объекты теории з*3
Типы теорий 3i8
Теория и классификация 325
Эмпирическое и теоретическое исследование 336
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 342
D ВЕДЕНИЕ

Эта книга скомпонована из нескольких десятков статей, напи­


санных и опубликованных за последние двадцать с лишним лет.
Я убрал неизбежные повторы, заново отредактировал текст, кое-
что добавил и постарался увязать все в более или менее строй­
ную систему. Последнее сделать было нетрудно, ибо все статьи
так или иначе были связаны с одной главной проблемой, кото­
рая мучила меня на протяжении всей жизни, начиная с первых
лет научной работы. Речь идет о проблеме способа бытия семио­
тических объектов, включая знаки, знания, научные теории, ли­
тературные произведения и т. д.
Не исключено, что роковую роль в выборе моих научных
ориентации сыграл Смоленский медицинский институт, в кото­
ром я проучился целый год, просиживая многие часы в анато­
мичке и держа в одной руке пинцет, а в другой скальпель. Мне
не суждено было стать врачом, но, перейдя на философский фа­
культет Ленинградского в то время университета, я уже не смог
отделаться от «анатомических» воспоминаний. Заинтересовав­
шись эпистемологией и философией науки, а только в этих об­
ластях философии, сравнительно далеких от идеологии, и можно
было тогда работать, я никак не мог понять, как следует строить
«анатомию» знания. Такие выражения, как «строение теории»
или «анатомия науки», постоянно встречались в литературе, но
никто не указывал на тот материал, который следовало анато­
мировать. Знание или наука были совершенно не похожи на та­
кие объекты, как кристалл горного хрусталя или окрашенный
гистологический препарат, который можно рассматривать под
микроскопом. Здесь мне явно не помогали ни скальпель, ни
микроскоп, ни рентгеновские лучи. Знание не имело материала,
субстанции, его нельзя было подержать в руках или положить на
лабораторный стол. Знание было объектом, полным тайны.
Не менее таинственными были и другие семиотические
объекты. Я не мог понять, где и как существуют знаки, научные
6 Теория социальных эстафет и проблемы эпистемологии
теории, литературные произведения. Очевидно, что роман Л.Н. Тол­
стого «Война и мир» нельзя идентифицировать с книгой, кото­
рая стоит у вас на полке или лежит на письменном столе. На
столе лежит переплетенная пачка бумаги с размещенными на
ней определенным образом пятнами краски и ничего больше.
А где же роман? Великая тайна заключена в том, что, беря в ру­
ки эту пачку бумаги и погружаясь в рассмотрение выстроенных
в ряды значков, мы вдруг попадаем в другой мир, в мир событий
и человеческих отношений позапрошлого века, в мир толстов­
ских героев. По аналогии с зеркалом назовем этот мир миром
Зазеркалья, и сразу же возникает проблема: где и как существует
этот мир? Чаще всего говорят, что он существует идеально, но
это мало что разъясняет. Как говорил еще Поль Гольбах: «Люди
всегда помогали своему незнанию вещей тем, что придумывали
слова, с которыми не могли связать никакого определенного со­
держания»1. Такое слово само по себе просто делает тайну все­
общей и привычной, оно даже ее как бы скрывает: «Это же иде­
альное», — говорим мы и успокаиваемся. А что это означает —
существовать в нашем сознании или существовать идеально?
Может быть, нам следует изучать физико-химические процессы
в наших нервных клетках? Такая точка зрения существует, но
едва ли она может удовлетворить гуманитарную науку. Гумани­
тарий изучает язык, литературу, искусство, развитие науки как
некоторые социальные, надличностные явления, как явления
истории, а не индивидуальной мозговой активности. Конечно,
без этой активности они не могли бы существовать, но это вовсе
не означает, что их можно свести к состоянию клеток нашего
мозга. Возьмем, например, язык. Мы все более или менее оди­
наково понимаем слова и предложения на нашем родном языке,
но это вовсе не является нашим врожденным свойством. Ведь ки­
таец, воспитанный в России, будет понимать русский язык, а не
китайский. А это означает, что существует некоторый механизм со­
гласования наших сознаний, наших ментальных миров, и этот
механизм должен собой представлять нечто надындивидуальное,
нечто внешнее по отношению к каждому из нас. Этот механизм
и есть язык как объект лингвистики. Где и как он существует,
что он собой представляет? Вот вам еще одна проблема, связан­
ная с предыдущей. Очевидно, что если бы мы не владели язы­
ком, то не было бы и литературных героев.
Могут сказать, что проблема, которой я заинтересовался,
идет еще от Платона, что вся история философии связана с об-
1
Гольбах П. Система природы. — Μ., 1940· С. 51.
Введение 7
суждением этой проблемы. Это и так и не так. Дело в том, что
любой вопрос, любая проблема, которые, казалось бы, постав­
лены очень давно и имеют многовековую историю, на самом де­
ле всегда существуют в конкретном контексте своего времени,
который в значительной степени определяет их содержание.
Я тоже столкнулся с этой столь древней проблемой в опреде­
ленном контексте и вовсе не собирался строить особую фило­
софскую систему или решать так называемый «основной вопрос
философии». Меня интересовали методы научной работы в об­
ласти семиотики, методы анализа семиотических объектов и обос­
нование этих методов. Проблема способа бытия, если хотите,
интересовала меня не столько как философа, сколько как учено­
го, который натолкнулся на трудности при исследовании своего
эмпирического материала. Это была не только теоретическая, но
и практическая проблема. А можно ли вообще говорить о строе­
нии знания или литературного произведения, можно ли говорить
об их структуре, если эти явления удивительным образом лише­
ны субстанции? Не анализировать же нам книгу, которая лежит
на столе и которую можно, ничего не меняя в сути дела, заменить
на другую, в другом переплете, но с тем же самым содержанием,
которое, однако, не ясно где существует.
Позднее я обнаружил, что не столь уж одинок на темной
дороге, что моя проблема в таком же примерно конкретно-науч­
ном контексте обсуждалась и обсуждается в лингвистике, лите­
ратуроведении, праксеологии... К сожалению, я обнаруживал это
уже тогда и только тогда, когда сам приходил к тому или иному
предварительному решению. Когда это решение окончательно
оформилось в своих основных чертах, предшественники посы­
пались как из ведра. Теперь я ясно вижу, что, сам того не осоз­
навая, впитал в себя идеи многих и многих исследователей,
которыми восхищаюсь и которым благодарен. К числу предше­
ственников я при этом отношу не только тех, с которыми я со­
гласен, но и тех, которые, как мне представляется, «сбились с
дороги». При исследовании лабиринта нам недостаточно найти
правильный путь к выходу, для полноты картины надо знать и все
тупики. И знак тупика на дороге не менее значим, чем все ос­
тальные дорожные знаки. В данной книге, однако, я не имел
возможности останавливаться детально на истории вопроса и
отдать должное всем тем, кто в той или иной степени определил
мой собственный взгляд на проблему. Это, вероятно, задача осо­
бой книги. Некоторые короткие заметки по поводу предшест­
вующего состояния идей, из которых выросла теория социаль­
ных эстафет, содержатся в дополнении ко второй главе. При
8 Теория социальных эстафет и проблемы эпистемологии
желании этот раздел можно пропустить без ущерба для понима­
ния книги в целом.
Назову все же основные фигуры, которые постоянно возни­
кают сейчас на моем горизонте как некоторые опорные пункты
или точки отсчета. Это не значит, что я опирался на них в ходе
своих поисков, но сейчас, когда моя концепция уже построена,
я ясно вижу, что довольно часто изобретал велосипеды, и что
уже многие до меня шли по тому же пути. «Поиск предшествен­
ников, — говорил известный наш философ Б.С. Грязнов, — это
точка роста науки». Очень верная и глубокая мысль. Такой поиск
всегда проясняет и обогащает картину. Представьте себе человека,
который волею судеб вырос без родителей в каком-то приюте,
а потом уже взрослым вдруг узнает, что он — потомок богатого и
знатного рода. По меньшей мере, это приятно и прибавляет жиз­
ненных сил, даже если нет никаких надежд унаследовать титул
или поместье.
Проблему способа бытия семиотических объектов впервые
со всей остротой поставил великий лингвист Фердинанд де Сос-
сюр, осознавший, что в языке нет субстанции, и это легло в ос­
нову его интеллектуальной трагедии. Многие обсуждали эту
проблему, но на меня в свое время наибольшее впечатление
произвела работа Карла Поппера об объективном знании и его
концепция «третьего мира». Я решительно не согласен с этой
концепцией, но я восхищаюсь ею, ибо это был трудный шаг в
построении научной эпистемологии. Чтобы изучать знание, нам
надо как бы отторгнуть его от себя в виде особого объекта, а это
крайне трудно сделать, ибо, на первый взгляд, знание существу­
ет в нас самих как некоторое ментальное состояние. Именно эту
проблему, проблему объективации и попытался решить Карл
Поппер. Наконец, моим непосредственным предшественником в
развитии концепции социальных эстафет является французский
социолог Габриель Тард, создавший теорию волн подражания.
Тард не обсуждал и не решал проблем семиотики или эпистемо­
логии, но именно его аналогия между социальными процессами
трансляции опыта и волной позволяет, как мне представляется,
существенно продвинуться в решении именно этих проблем.
Образ одиночной волны на поверхности водоема, которая по­
стоянно обновляет себя по материалу, включая в колебательное
движение все новые и новые частицы воды, лежит в основе моих
представлений о субстанциальности семиотических объектов.
В этом плане всю мою концепцию, которая будет изложена в
этой книге, можно назвать волновой семиотикой. Основная идея
в том, что знак, знание, литературное произведение — это свое-
Введение 9
образные социальные «волны», которые я называю социальны­
ми куматоидами. Наконец, хочу подчеркнуть, что в моей работе
очень большую роль всегда играли аналогии с естествознанием
и в первую очередь с физикой. В качестве главной фигуры здесь
выступает Нильс Бор с его попытками обобщить квантовомеха-
нический принцип дополнительности на гуманитарные науки.
Влияние Бора определило многие идеи этой книги.
Строя теорию социальных эстафет, я, прежде всего, оттал­
кивался от эпистемологических проблем, связанных с анализом
науки и научного знания. Эта проблематика определяет основ­
ное содержание книги. Здесь можно выделить четыре основных
раздела. Глава первая ставит проблему способа бытия семиоти­
ческих объектов. Это своеобразная завязка «интриги», на фоне
которой в следующих трех главах излагается теория социальных
эстафет и куматоидов, которая призвана решить проблему спо­
соба бытия, но естественно, как это часто бывает, далеко выхо­
дит со своими выводами за рамки исходной задачи. Следующие
три главы посвящены анализу систем с рефлексией, что позво­
ляет рассмотреть ряд методологических проблем, возникающих
при изучении социальных эстафет и куматоидов, и обобщить на
гуманитарные науки принцип дополнительности Н. Бора. Нако­
нец, четвертый раздел из трех глав уже непосредственно посвя­
щен исследованию науки и научного знания на базе введенных
теоретических представлений.
Глава I

I I роблема способа бытия


семиотических объектов

Проблема, о которой пойдет речь, не нова и имеет солидную


традицию обсуждения. Известные американские литературове­
ды Р.Уэллек и О.Уоррен пишут: «Прежде чем приступить к
анализу различных аспектов произведения искусства, мы долж­
ны коснуться чрезвычайно сложной эпистемологической про­
блемы, которую можно определить как "способ бытия" или же
как "онтологическую природу" литературного произведения»1.
Если проблема будет решена, отмечают они на той же странице,
то будет «найден путь к правильному анализу литературного
произведения». Сказанное с полным правом можно отнести к
анализу любых семиотических объектов: к знаку, знанию, науч­
ной теории... Я в принципе не представляю, как можно присту­
пать к их исследованию, не выяснив первоначально, хотя бы ги­
потетически, где и как они существуют. Должен признаться, что
работы, которые посвящены анализу научного знания или лите­
ратурного произведения, но не начинаются с обсуждения ука­
занной проблемы, для меня просто не представляют интереса,
ибо очевидно, что автор сам не знает, о чем говорит.

УЛЫБКА ЧЕШИРСКОГО КОТА


В чем же сложность проблемы и почему она возникает? Вспом­
ним Льюиса Кэрролла и его знаменитого Чеширского Кота, ко­
торый исчезал, оставляя свою улыбку. Кот исчезал очень мед­
ленно, первым исчез кончик его хвоста, а последней — улыбка,
которая долго парила в воздухе, когда все остальное уже пропало.
1
Уэллек Р., Уоррен О. Теория литературы. — М., 1978· С. 154·
Проблема способа бытия семиотических объектов 1 1
«Д-да! — подумала Алиса. — Видала я котов без улыбок, но
улыбка без кота! Такого я в жизни еще не встречала». А действи­
тельно ли Чеширский Кот — это такая уж редкость, как полагает
Алиса? Думаю, она ошибается: таких удивительных «котов» она
встречала много раз и на каждом шагу. Просто она не обращала
на них внимания в силу их привычности. Надо быть Ньютоном,
чтобы обратить внимание на упавшее яблоко и увидеть в этом
загадку.
Мартин Гарднер в своих примечаниях пишет, что «выраже­
ние "улыбка без кота" представляет собой неплохое описание
чистой математики». Вероятно, это так, но «чистой математи­
ки» Алиса еще не знала. Нельзя ли найти нечто более простое?
Давайте задумаемся, что, собственно говоря, нас удивляет в этой
таинственной улыбке, которая парит в воздухе? Мы привыкли,
что свойства, действия или состояния — это всегда характери­
стики каких-то вещей, какой-то субстанции. Кот может быть бе­
лым или черным, он может мурлыкать или улыбаться, но как
возможна улыбка без кота? Правда белизна возможна и без бе­
лых котов, но это будет, например, белизна снега, мела или лис­
та бумаги. Может быть, кот исчез, а улыбается воздух? Но мы
знаем, что воздух не может улыбаться, что вообще каждая вещь
тем и отличается от других вещей, что обладает ограниченным
набором возможностей. Но если так, то в лице улыбки знамени­
того Кота мы имеем действие или состояние, лишенное субстан­
ции, пример характеристики объекта без самого объекта. Мы
привыкли, что это возможно в абстракции, но никак не в рамках
эмпирической реальности. В эмпирии характеристика без объ­
екта — это то же самое, что и круглый квадрат!
А между тем, любое слово языка демонстрирует нам анало­
гичный парадокс. Где субстанция слова, можно ли его рассмат­
ривать как вещь, обладающую какими-то характеристиками?
Характеристики, разумеется, есть, они налицо. Слово «какаду»
вызывает у нас определенные ассоциации, а комбинация букв
«удакак» таких ассоциаций не вызывает. Мы понимаем почему-
то, что «какаду» — это существительное, а «летать» — глагол.
Выражение «какаду сидит в клетке» мы воспринимаем как
вполне осмысленное и понятное, а выражение «какаду — канон
справедливости» заставит нас задуматься и искать какой-то пе­
реносный смысл. Характеристики есть, а где субстанция, какой
вещи эти характеристики принадлежат? Может быть, материалу
слова, то есть определенному набору звуков или пятен краски на
бумаге? Но ни упругие колебания воздуха, ни пятна краски не
могут обладать указанными характеристиками. Более того, слово
12 Глава I

можно произносить разными голосами, записывать карандашом


или мелом, вырубать на камне... Оно остается тем же самым
словом, хотя один материал исчез и появился совсем иной. Мо­
жет быть, надо говорить о предметах и явлениях, которые мы
обозначаем словами? Однако из природы этих явлений никак не
вытекает необходимость именно этих слов для их обозначения.
Слово — это удивительный объект, оно обладает определенными
характеристиками, но не представлено никакой соответствую­
щей субстанцией. Строго говоря, его характеристики не являют­
ся свойствами в традиционном понимании, ибо свойства мы
привыкли всегда связывать с определенной вещью. Но разве пе­
ред нами не аналог улыбки Чеширского Кота?
Вполне понятно, что, столкнувшись с таким удивительным
явлением, мы задаем естественный вопрос: а где и как существу­
ет слово? Это и есть проблема способа бытия. И очевидно, что
названная проблема возникает не только применительно к сло­
ву, но и применительно ко всем семиотическим объектам: к лю­
бому знаку, знанию, научной теории, литературному произведе­
нию... Свод юридических законов может быть вырублен на
камне, представлен записями на глиняных табличках или папи­
русе, напечатан в современной типографии... Разве в рассматри­
ваемом плане это не то же самое, что и отдельное слово?
Интересно и важно, что круг рассматриваемых явлений
можно значительно расширить, что мы в дальнейшем и сдела­
ем. Представьте себе такое явление, как ректор университета.
Сегодня ректором является один человек, а через некоторое
время на его место приходит другой. Один из них приобретает
характеристики ректора, другой теряет, но едва ли это связано с
какими-то субстанциальными изменениями сменяющих друг
друга персонажей. Характеристика «быть ректором» как бы по­
висает в воздухе, она несубстанциальна, она не является атрибу­
том конкретного человека. Социологи говорят, что быть ректо­
ром — это значит занимать определенное место в социальном
пространстве. В дальнейшем мы к этому вернемся, ибо это тоже
требует разъяснений.

ОАГАЛОЧНЫЕ ПРАВИЛА

Напрашивается очень простой путь решения проблемы. Часто


говорят, что такие несубстанциальные, неатрибутивные характе­
ристики являются продуктом некоторого соглашения, продуктом
конвенции. Именно конвенция, образно выражаясь, «склеивает»
Проблема способа бытия семиотических объектов 13
материал и функцию, материал и его характеристики, которые
сами по себе не присущи данному материалу. Но как происходит
эта процедура «склеивания»? Вернемся к примеру с ректором.
Ректора либо выбирают, либо назначают. В обоих случаях мы
имеем какой-то текст, это либо протокол собрания, либо приказ
министерства, либо что-то подобное. Однако любой текст и сам
представляет собой нечто загадочное, ибо он состоит из слов,
а это значит, что, пытаясь решить проблему, мы тут же снова ее
порождаем. Другим хорошим примером являются шахматы. Фи­
гурки на шахматной доске тоже обладают неатрибутивными ха­
рактеристиками, ибо они могут быть сделаны из самого разного
материала и сами по себе могут перемещаться по доске любым
произвольным образом; участниками шахматных баталий их
делают правила шахматной игры, но эти правила опять-таки за­
писаны, т. е. являются обычным семиотическим объектом.
А где эти правила в случае языка и речи? Разве мы говорим
по каким-то правилам? «Очевидно, — пишет Н. Хомский,— что
каждый говорящий на языке овладел порождающей граммати­
кой, которая отражает знание им своего языка. Это не значит,
что он осознает правила грамматики, или даже что он в состоя­
нии их осознать, или что его суждения относительно интуитив­
ного знания им языка непременно правильны. Любая интерес­
ная порождающая грамматика будет иметь дело, по большей
части, с процессами мышления, которые в значительной степе­
ни находятся за пределами реального или даже потенциального
осознания; более того, вполне очевидно, что мнения и суждения
говорящего относительно его поведения и его компетенции мо­
гут быть ошибочными»2.
Итак, каждый говорящий «овладел порождающей грамма­
тикой», но это вовсе не значит, что он может сформулировать ее
правила. Он этими правилами овладел, но он их не осознает.
Разве это не загадка? Аналогичные высказывания мы встречаем
в работах психолингвиста Д. Слобина. «Мы уже не раз отмечали,
— пишет он, — что говорящий знает правила своего языка, что в
речи ребенка появляются различного рода правила... Слово
"правило" может создать у вас впечатление, что психолингвисты
предполагают у людей умение формулировать эксплицитные
грамматические правила и что дети обучаются этим правилам.
Конечно, мы имеем в виду совсем другое. Никто из нас не мо­
жет, например, сформулировать все правила английской грам­
матики »з. О каких же тогда правилах идет речь? «С точки зре-
2
Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. — М., 1972. С. 13.
3 СлобинД., ГрипДж. Психолингвистика. — М., 1976. С. 103.
14 Глава I

ния ученого, — пишет Слобин, — все сказанное означает, что


возможно описать поведение говорящего в терминах некоторой
системы правил. Однако такое описание не должно ставить пе­
ред собой цель доказать, что изобретенные учеными правила
реально существуют в сознании индивида в каком-то психоло­
гическом или физиологическом смысле»«. Как же именно и в
какой форме они существуют? Спрашивая это, мы и ставим про­
блему способа бытия семиотических объектов.
Вырисовывается следующая картина. Наблюдая поведение
человека, наблюдая, в частности, практику словоупотребления,
мы можем выявить в этом поведении некоторые закономерно­
сти или «правила», мы можем эти закономерности более или
менее четко сформулировать. Это, однако, не будет означать, что
человек в своей деятельности руководствуется этими правила­
ми, что они образуют внутренний механизм его поведения. Су­
ществует, следовательно, какой-то другой механизм. Напраши­
вается следующая естественнонаучная аналогия. Закон Бойля и
Мариотта описывает феноменологию «поведения» газа, но во­
все не выявляет внутренний механизм этого поведения. Послед­
ний вскрывается кинетической теорией газов. Только эта теория,
строго говоря, объясняет нам, что такое газ. Правила граммати­
ки в этом плане очень похожи на феноменологические законо­
мерности, а для решения проблемы способа бытия семиотических
объектов нам надо построить нечто аналогичное кинетической
теории. Только в этом случае, кстати, мы поймем, какой смысл
следует вкладывать в выражения типа «строение знака» или
«структура знания». Но мы здесь явно забегаем вперед.

I РАГЕДИЯ И ПОДВИГ
ФЕРДИНАНДА ДЕ СОССЮРА

1. Роковые проблемы
Вероятно, впервые и к тому же наиболее остро осознал обсуж­
даемую проблему один из крупнейших лингвистов конца XIX —
начала XX века Фердинанд де Соссюр. Он впервые обнаружил,
что в языке нет субстанции. В этом плане очень интересны его
отдельные заметки, которые так и не превратились в закончен­
ную работу.

4 Слобин Д., ГринДж. Психолингвистика. С. юб.


Проблема способа бытия семиотических объектов 15
«В другом месте мы покажем, — пишет он, — совершенную
иллюзорность предположения, что в лингвистике можно выде­
лить один ряд фактов — ЗВУКИ и другой ряд фактов — ЗНА­
ЧЕНИЯ, по той простой причине, что языковой факт по своей
сути не может состоять только из одной из указанных сущностей
и для его существования необходимо наличие СООТВЕТСТВИЯ,
но ни в коей мере СУБСТАНЦИИ или ДВУХ субстанций»5.
Нам, действительно, нужно именно соответствие, а не субстанция,
ибо соответствие в данном случае не определяется субстанцией.
И сколько бы мы ни изучали звуковую субстанцию или субстан­
цию стола, мы не поймем, почему слово «стол» соответствует
тому предмету, на котором стоит мой компьютер. Ну, разве это
не парадоксально!
«По мере того как мы углубляемся в предмет изучения лин­
гвистики, — пишет Соссюр, — мы все больше убеждаемся в спра­
ведливости утверждения, которое, признаться, дает нам бога­
тейшую пищу для размышления: в области лингвистики связь,
которую мы устанавливаем между объектами, предшествует са­
мим этим объектам и служит их определению»6. По поводу
этого последнего высказывания Эмиль Бенвенист пишет: «Это
кажущееся парадоксальным положение способно удивить еще и
теперь. Некоторые лингвисты упрекают Соссюра за то, что он
любит подчеркивать парадоксы в функционировании языка. Но
язык и есть как раз самое парадоксальное в мире, и жаль тех, кто
этого не видит»7.
Соссюр придает большое значение «произвольности связи
между смыслом и сомой» или между означаемым и означаю­
щим, возводя это в ранг «основополагающего принципа». И это
порождает пропасть между лингвистикой и естественными нау­
ками, где мы привыкли иметь дело с некоторой материальной
субстанцией и ее атрибутами. Очевидно, что смысл языкового
знака вовсе не является свойством или атрибутом соответст­
вующей акустической последовательности, а это требует, с точки
зрения Соссюра, пересмотра всех понятий лингвистики. «По­
скольку языковая деятельность никогда не проявляется в виде
<материи [зачеркнуто] субстанции>, — пишет он, — а только в
виде комбинированных или изолированных действий физиоло­
гических, физических, психических сил и поскольку, несмотря
на это, все наши разграничения понятий, вся наша терминология,
s Соссюр Фердинанд де. Заметки по общей лингвистике. — М., 1990. С. 129.
6
Там же. С. 109-110.
7 Бенвенист Э. Общая лингвистика. — М., 1974· С. 56.
16 Глава I

все наши способы выражения отражают это неосознанное до­


пущение о наличии субстанции, приходится признать, что самой
существенной задачей теории языковой деятельности является
прежде всего прояснение того, как мы разграничиваем основные
понятия»8.
Лингвисты правы, Соссюр, действительно, умеет видеть па­
радоксы, ибо не менее парадоксальны и другие его высказыва­
ния. Вот характерный фрагмент из его черновых набросков:
«В других областях науки существуют заранее данные вещи,
объекты, которые можно затем рассматривать с разных точек
зрения. У нас же имеются прежде всего точки зрения, и уже с их
помощью создаются объекты... Это верно даже тогда, когда речь
идет о самом что ни на есть материальном факте, казалось бы
заранее определенном со всей ясностью, как, например, после­
довательность произнесенных звуков». Разве это не парадокс:
точка зрения на объект создает этот объект! Может быть, Соссюр
оговорился, может быть, — неправильный перевод? Нет. Эта
мысль в разных вариантах повторяется несколько раз на одной и
той же странице: «Самый общий смысл выдвигаемых нами по­
ложений таков, — пишет Соссюр. — В лингвистике запрещено
говорить, хотя мы постоянно это делаем, о "каком-либо объекте"
с различных точек зрения или об объекте вообще, потому что
именно точка зрения и создает этот объект»9.
Попробуем это разъяснить. Допустим, что мы слышим не­
которую последовательность звуков. Очевидно, что сама по себе
она может заинтересовать физика, но никак не лингвиста. Для
того чтобы эта последовательность стала фактом речи, мы долж­
ны связать с ней некоторый смысл, т. е. сформулировать некото­
рую точку зрения. Только в этом случае появляется и возмож­
ность выделить в указанной последовательности какие-то части,
например, слова. Но представим себе теперь, что мы слышим
несколько разных, хотя и сходных в чем-то звуковых последова­
тельностей. Можно ли считать, что мы имеем дело с одним и тем
же фактом? Можно, если с нашей точки зрения эти последова­
тельности выражают один и тот же смысл. И опять-таки точка
зрения является первичной и конституирует лингвистический
объект. «Языковой факт, — пишет Соссюр, — не существует вне
какого-либо отношения тождества. Но отношение тождества за­
висит от принятой точки зрения, которая может быть разной;
следовательно, ни один, даже мельчайший, языковой факт не
8
Соссюр Ф. Заметки по общей лингвистике. — М., 1990· С. 106-107.
9 Там же. С. но.
Проблема способа бытия семиотических объектов 17
существует независимо от той или иной точки зрения, которая
определяет проводимые нами разграничения»10.
Нечто подобное имеет место и за пределами лингвистики,
в других гуманитарных науках. Вот, например, как Б. Рассел объ­
ясняет, что такое суждение: «Суждение есть нечто такое, что
может быть высказано в любом языке: "Сократ смертен" и "So-
crate est mortel" выражают одно и то же суждение. И в одном
языке суждение может быть выражено разными способами, ска­
жем, различие между "Цезарь был убит в иды марта" и "в иды
марта случилось так, что Цезарь был убит» имеет чисто словес­
ный характер"»11. А стоит ли соглашаться с тем, что два послед­
них предложения, фиксирующие факт убийства Цезаря, дейст­
вительно имеют одно и то же значение? Во втором предложении
появляется особый смысловой оттенок, связанный с выражением
«случилось так», которого нет в первом предложении. Вопрос
наш, правда, адресован не Бертрану Расселу, а его переводчикам
на русский язык, но это в данном случае не имеет значения. Это
только еще раз подчеркивает, что существование такого объекта,
как суждение, и здесь определяется точкой зрения. Именно на­
ша точка зрения, наше понимание языковых выражений поро­
ждает такой объект, как суждение.
У Соссюра все логически последовательно. Если связь между
означающим и означаемым произвольна и не определена суб­
станциально звуками и значениями, значит, она определена ка­
кими-то внешними факторами. Соссюр предполагает, что это
наши точки зрения. Но как изучать такого рода явления, если
они порождены точками зрения самого исследователя, если их
нельзя от исследователя «оторвать», представить как некоторый
внешний по отношению к нему объект? Сталкивалось ли когда-
либо естествознание с такой парадоксальной ситуацией? Вообще
говоря, сталкивалось, но об этом мы поговорим позже.

2. Горе от ума
Соссюр умел видеть парадоксы, на которые другие не обращали
внимания. Это, вероятно, особенность гения. Но именно это
обернулось для него драмой мысли, определившей существен­
ным образом некоторые черты его научной биографии.
Уже первый его труд «Мемуар о первоначальной системе
гласных в индоевропейских языках», вышедший в 1878 году, ко-
10
Там же. С. 109.
11
Рассел Б. Исследования значения и истины. — М., 1999· С. 9·
18 Глава I

гда Соссюру было чуть больше двадцати лет, стал классическим


и, несомненно, сулил автору блестящую научную карьеру. И дей­
ствительно, всего через два года он успешно защищает доктор­
скую диссертацию и с ι88ο по 1891 год читает лекции в Париже
в Высшей практической школе. Наконец, в 1891 году он переез­
жает в Женеву, чтобы в качестве экстраординарного профессора
занять кафедру, которая создана специально для него. И тут
происходит что-то непонятное. В полном расцвете сил Соссюр
вдруг почти перестает писать. За последние 25 лет своей жизни
он публикует всего 28 работ, но большинство из них — это не­
большие заметки, объемом не более страницы каждая. Правда, в
это же время выходят его основополагающие статьи по литов­
ской акцентуации, но, как показывает A.A. Холодович в своей
биографии Соссюра, есть все основания полагать, что идеи этих
статей созрели и были сформулированы еще в предшествующий
парижский период12. И, наконец, в историю языкознания Сос­
сюр входит как автор знаменитого «Курса общей лингвистики»,
которого он никогда не писал и который составлен его учениками,
явно не конгениальными, по записям прочитанных им лекций.
«Что же удерживало его от публикаций? — спрашивает
Эмиль Бенвенист в своей статье "Соссюр полвека спустя". — Те­
перь мы начинаем понимать это. За этим молчанием скрывается
драма, которая, по-видимому, была мучительной, которая обо­
стрялась с годами, которая так и не нашла выхода. С одной сторо­
ны, она связана с обстоятельствами личного порядка, на которые
могли бы пролить некоторый свет свидетельства его близких и
друзей. Но главным образом это была драма мысли. В той самой
мере как Соссюр постепенно утверждался в своей собственной
истине, он отдалялся от своей эпохи, ибо эта истина заставляла
его отвергать все, что писалось и говорилось тогда о языке. Но,
колеблясь перед этим радикальным пересмотром идей, который
ощущался им как необходимый, он не мог решиться опублико­
вать хотя бы самую маленькую заметку, пока фундаментально не
обоснованы сами исходные положения теории»^. «Он хотел, —
продолжает Бенвенист, — заставить понять то заблуждение, в ко­
тором пребывала лингвистика, с тех пор как она изучает язык
как вещь, как живой организм или как некий материал, подле­
жащий анализу с помощью технических средств, или как сво­
бодную и непрерывную творческую деятельность человеческого
12
Холодович А А. Ф. де Соссюр. Жизнь и труды //Фердинанд де Соссюр.
Труды по языкознанию. — M., 1977- С. 666-667.
*з Бенвенист Э. Общая лингвистика. — М., 1974· С. 51-52-
Проблема способа бытия семиотических объектов 19
воображения. Нужно вернуться к первоосновам, открыть язык
как объект, который не может быть сравним ни с чем»1«.
Вот несколько отрывков из письма Соссюра Мейе от 4 янва­
ря 1894 года, которые подтверждают точку зрения Бенвениста.
Касаясь своих статей о литовской акцентуации, Соссюр пишет:
«Но мне порядком опротивело все это, как и вообще трудность
написать десять строчек о языке с точки зрения здравого смыс­
ла... Полная нелепость современной терминологии, необходи­
мость реформировать ее, а для этого показать, что за объект пред­
ставляет собой язык, взятый вообще, беспрестанно портят мне
это наслаждение от моих исторических занятий, хотя мое самое
заветное желание — не быть вынужденным заниматься языком,
взятым вообще. Против моего желания это кончится, вероятно,
книгой, в которой я без энтузиазма и страсти объясню, почему
среди употребляемых лингвистических терминов нет ни одного,
в котором я нашел бы хоть какой-то смысл. И только после это­
го, признаюсь, я смог бы возобновить свою работу с того места,
на котором ее оставил»^.
«Показать, что за объект представляет собой язык, взятый
вообще» — вот задача, которая остановила Соссюра в его кон­
кретных исследованиях, остановила до конца его жизни, в то
время как масса рядовых лингвистов спокойно продолжала свое
безмятежное существование. Так, может быть, и не стоило
браться за эту задачу? Может быть, но Соссюру, вероятно, не по­
зволяла это сделать его непререкаемая научная честность. И не­
вольно в сознании всплывает аналогия между ним и Эйнштейном,
который тоже последние десятилетия своей жизни посвятил
созданию единой теории поля, так и не решив поставленную за­
дачу. «Прошло десять лет, — пишет по этому поводу А. Пайс в
книге об Эйнштейне, — затем еще десять и еще, но положение
не изменилось — он все писал и писал без успеха до самой смер­
ти. Возможно, все его усилия были напрасны, но он считал себя
обязанным делать то, что казалось ему наиболее важным, и ни­
когда не боялся поступать именно так. Такова была его судь­
ба»16.
Соссюр, как нам представляется, не решил поставленную
проблему, хотя почти вплотную подошел к этому решению. Но,
строго говоря, как мы постараемся показать ниже, для него как
лингвиста, погруженного в конкретную проблематику, такое ре-
ч Там же. С. 54·
« Там же. С. 52.
16
Пайс А. Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна. — М., 1989·
С. 3ΐ4·
20 Глава I
шение мало что давало. Оно расширяло методологический кру­
гозор и помогало более строго сопоставить лингвистику с естест­
венными науками, но вовсе не порождало легко реализуемых ис­
следовательских программ. Скорей всего, оно порождало новые
проблемы, и не исключено, что Соссюр в какой-то степени это
понимал.

«/УЮРФОЛОГИЧЕСКИЕ» ПАРАДОКСЫ
В СЕМИОТИКЕ
Итак, язык, равно как и семиотические объекты вообще, нельзя
изучать как некоторые вещи, как некоторый материал, они не
похожи на минералы, горные породы или на биологический ор­
ганизм, который можно анатомировать. При анализе знака, зна­
ния, литературного произведения нам не помогут ни химиче­
ские реактивы, ни микроскоп, ни нож анатома. А суть в том, что
они не имеют субстанции, а, следовательно, и свойств в традици­
онном смысле слова. Их характеристики не связаны с материалом
и как бы повисают в воздухе. Проблему способа бытия семиоти­
ческих объектов можно поэтому конкретизировать как проблему
субстанциальности или атрибутивности. Но тогда возникает прин­
ципиальный вопрос. Мы постоянно говорим о строении знания,
о структуре художественного текста и т. д. А правомерно ли это?
Имеют ли указанные явления, лишенные субстанции, структуру,
строение, состоят ли они из каких-то элементов или эти катего­
рии бессмысленно здесь употреблять?
Сам Соссюр отвечал на этот вопрос отрицательно. «Можно ли
вообразить себе анатомический анализ слова? — спрашивает он
в одном из фрагментов и отвечает. — Нет. Причина следующая:
анатом выделяет в организме такие части, которые после пре­
кращения в них жизнедеятельности тем не менее остаются
фактами этой жизнедеятельности. С точки зрения анатомии
желудок есть вещь, каковой он является и при жизни с точки
зрения физиологии; поэтому анатом никогда не разрезает желу­
док пополам, а отделяет его, следуя очертаниям, которые дикту­
ются и устанавливаются жизнью. Они заставляют анатома обхо­
дить желудок и не дают ему в то же время возможности спутать
желудок с селезенкой или чем-либо иным... Возьмем теперь ли­
шенное жизни слово (его звуковую субстанцию): представляет
ли оно собой по-прежнему тело, имеющее некую организацию?
Никоим образом, ни в коей мере. Действие основополагающего
Проблема способа бытия семиотических объектов 21
принципа произвольности связи между смыслом и сомой с не­
избежностью приводит к тому, что то, что совсем недавно было
словом..., оказывается всего лишь аморфной массой.,.»1?.

ι. Волшебство волшебной сказки


И действительно, все известные мне попытки «анатомирова­
ния» семиотических объектов так или иначе приводили к пара­
доксам. Рассмотрим, например, классическую работу В.Я. Проппа
«Морфология сказки»18, опубликованную впервые в 1928 году.
Автор ставит перед собой крайне интересную и смелую задачу —
реализовать естественнонаучный подход к анализу волшебных
сказок, опираясь на аналогию с морфологией растений. Русские
волшебные сказки знакомы нам с детства, все знают о Бабе-Яге
и избушке на курьих ножках, все помнят, как гуси-лебеди унесли
Иванушку, и многое другое. Вообще-то волшебные сказки очень
разнообразны и по сюжетам, и по характеру действующих лиц.
И тем не менее Пропп показал, что все они, несмотря на их ви­
димое разнообразие, имеют одну и ту же скрытую структуру.
Оказалось, что, как бы ни менялся характер действующих лиц,
их функции остаются в основном постоянными. Допустим, на­
пример, что в разных сказках нам встретились такие эпизоды:
ι) царь посылает Ивана за царевной, и Иван отправляется; 2) се­
стра посылает брата за лекарством, и брат отправляется; з) куз-
нец посылает батрака за коровой, и батрак отправляется. Здесь в
качестве инвариантов выступают две функции: отсылка и выход
в поиск. Что же касается персонажей, мотивировки отсылки и
прочее, то это «величины» переменные. Оказалось, что число
функций ограничено (31 функция), а последовательность их все­
гда в основном одинакова. Это, несомненно, очень интересно.
Чем это объяснить?
На этот вопрос Пропп отвечает в другой своей работе — «Ис­
торические корни волшебной сказки»1?. Древней основой сказ­
ки, с его точки зрения, является магический обряд инициации,
широко распространенный в родовых обществах, обряд, в ходе
которого юношей и девушек переводили в полноправных чле­
нов племени. Пропп пишет: «Совпадение композиции мифов и
сказок с той последовательностью событий, которые имели место
при посвящении, заставляет думать, что рассказывали то самое,
что происходило с юношей, но рассказывали это не о нем, а о

'? Соссюр Ф. Заметки по общей лингвистике. С. 1б2.


18
Пропп ВЯ. Морфология сказки. — М., 1969.
1
9 Пропп ВЯ. Исторические корни волшебной сказки. — Л., 1986.
22 Глава I

предке, учредителе рода и обычаев, который, родившись чудес­


ным образом, побывал в царстве медведей, волков и пр., принес
оттуда огонь, магические пляски (те самые, которым обучают
юношей) и т. д. Эти события вначале не столько рассказывались,
сколько изображались условно драматически... Посвящаемому
здесь рассказывался смысл тех событий, которые над ним совер­
шались. Рассказы уподобляли его тому, о ком рассказывали. Рас­
сказы составляли часть культа и находились под запретом»20.
Мысль Проппа сводится к следующему: первобытный обряд
инициации сопровождался рассказом, истолковывающим его со­
держание; обряд умер, а рассказ продолжает жить до сих пор и
передается от поколения к поколению. Иными словами, вол­
шебная сказка, которую мы слушаем в детстве и которую сами
рассказываем или читаем своим детям, — это некое подобие
волны, докатившейся до нас от древних времен магических охот­
ничьих ритуалов.
Но вернемся к морфологии сказки, как ее себе представляет
Пропп. В каждой сказке, как и в любом художественном произ­
ведении, есть действующие лица, которые как-то взаимодейст­
вуют друг с другом. Это и есть «морфология» данной конкрет­
ной сказки. Пропп обнаружил, что если построить некоторое
обобщенное описание такой «морфологии», заменив конкрет­
ных действующих лиц переменными и типологизировав функ­
ции, то мы получаем одну и ту же структуру для всех волшебных
сказок. Это, разумеется, очень интересный результат, это откры­
тие, значение которого я не склонен отрицать. Именно это от­
крытие дало Проппу основания для выявления исторических
корней волшебной сказки. Но построил ли Пропп морфологию?
Сам он позднее писал, что решить эту задачу не удалось, что он
выявил не морфологию, а композицию сказки. «Я должен при­
знаться, — писал он, — что термин "морфология", которым я ко­
гда-то так дорожил и который я заимствовал у Гете, вкладывая в
него не только научный, но и какой-то философский и даже по­
этический смысл, выбран был не совсем удачно. Если быть со­
вершенно точным, то надо было говорить не "морфология", а
взять понятие гораздо более узкое и сказать "композиция" и так
и назвать: "Композиция фольклорной волшебной сказки"»21.
А как же с морфологией? Ведь задача состояла именно в том,
чтобы выявить структуру, строение сказки. Пропп ведь признает,
что термин был выбран не случайно, что он был для него очень
20
Пропп ВЯ. Исторические корни волшебной сказки. С. 354-355·
21
Пропп ВЯ. Фольклор и действительность. — М., 1976. С. 141.
Проблема способа бытия семиотических объектов 23
значим. Чем же обусловлен отказ от этого термина, а следова­
тельно, и от аналогии с морфологией растений, которая явно
присутствовала в работе? Пропп этого не объясняет, но это дос­
таточно очевидно. Сказка существует реально в физическом
пространстве и времени, а действующих лиц, образующих ее
структуру, никогда реально не существовало. Как реальный ис­
торический объект может состоять из несуществующих элемен­
тов? Разве не парадокс! И действительно, какая же это морфоло­
гия? Это можно понять только как волшебство волшебной
сказки.

2. «Волшебный треугольник»
Любопытно, что тот же самый парадокс повторяется и в других
случаях исследования морфологии семиотических объектов, что
явно показывает наличие здесь некоторой закономерности. Рас­
смотрим сравнительно простой пример, который плюс ко всему
понадобится нам и в дальнейшем. Вспомним теорию собствен­
ных имен Готтлоба Фреге, известного логика и математика, ко­
торый вряд ли нуждается в рекомендациях. Собственное имя
типа «Вальтер Скотт» можно, согласно этой концепции, пред­
ставить в виде треугольника, вершины которого — это имя как
таковое, денотат, т. е. обозначаемый предмет, и смысл. Под
смыслом при этом Фреге понимает «конкретный способ задания
обозначаемого»22, т. е., вероятно, знание каких-то его признаков.
Например, выражения «утренняя звезда» и «вечерняя звезда»
обозначают один и тот же объект, планету Венера, но имеют раз­
ный смысл, ибо выделяют этот объект по разным признакам.
Схемы, подобные треугольнику, постоянно встречаются в ли­
тературе по семиотике. Иногда их называют треугольником Фреге,
иногда треугольником Огдена-Ричардса, иногда семантическим
треугольником. Существуют различные варианты их интерпре­
тации, не имеющие, однако, для нас принципиального значе­
ния, т. к. вопрос, который нас интересует, может быть с равным
правом поставлен относительно всех существующих здесь ва­
риаций. А вопрос звучит так: что изображают или что вообще
могут изображать подобного рода схемы? На первый взгляд, пе­
ред нами изображение некоторой структуры, некоторого строе­
ния. Рисунок напоминает структурную химическую формулу,
в которой какие-то «атомы» помещены в вершины треугольни­
ка, образованного соответствующими связями. Но можно ли это

22 фреге Г. Логика и логическая семантика. — Μ., 2θθθ. С. 231.


24 Глава I

так понимать? Обратите внимание, имя «Вальтер Скотт» посто­


янно произносится или пишется, т. е. реально существует в на­
шем обиходе, а вот шотландский писатель, носивший это имя,
давно умер. Могут ли они входить в качестве элементов в состав
одного и того же «соединения»? Вероятно, нет. А как быть со
смыслом? Если имя — это пятна краски или звуковые колеба­
ния, то где существует смысл? Иногда говорят, что «смысл (или
концепт) — это постулированный абстрактный объект с опреде­
ленными постулированными свойствами»2з. Иными словами
речь идет о некотором идеальном объекте. Но если так, то се­
мантический треугольник становится подлинно волшебным.
Представьте себе такую фантастическую структуру: у пирса сто­
ит вполне реальный корабль, матросы набраны из команды
Христофора Колумба, а командир — капитан Немо. Разве это не
похоже на семантический треугольник?

Имя

Денотат Смысл

А что собой представляют связи между выделенными «эле­


ментами»? Очевидно, что они никак не обусловлены материалом
и свойствами самих этих «элементов». Если нам дано некоторое
множество имен и соответствующих предметов, то человек, не
знающий языка, никогда не установит, как называется тот или
иной предмет. Мы предполагаем, разумеется, что он не пользу­
ется при этом услугами носителей языка, а исходит только из
анализа материала имен и предметов. Все это уже давно извест­
но и было сформулировано Ф. де Соссюром в форме принципа
произвольности языкового знака. Но что же тогда мы делаем,
2
з ЧерчА. Введение а математическую логику. — М., i960. С. 343·
Проблема способа бытия семиотических объектов 25
выделяя в знаке имя, смысл и денотат, и что изображает так на­
зываемый семантический треугольник? Мне представляется, что
мои коллеги, гуманитарии, не очень-то озабочены этим вопро­
сом. Интуитивно все мы, так или иначе, полагаем, что имя вовсе
не связано с денотатом, что связывает их человек в своей рече­
вой практике, что смысл — это наше понимание знака, а семан­
тический треугольник фиксирует некоторые мнимые связи. Од­
нако на схеме все это отсутствует, нет там ни человека, ни его
деятельности, ни его «понимания».
Как же возникает этот фантастический треугольник, в чем
его тайна? Представьте себе, что вы формулируете правила шах­
матных ходов. Можно сказать так: «Слона надо перемещать только
по диагоналям». Правило звучит в этом случае как предписание,
адресованное игроку и диктующее ему определенный способ
действия с деревянной фигуркой на доске. Но возможна и дру­
гая формулировка, которая очень часто встречается: «Слон хо­
дит только по диагоналям». В этом случае самой деревянной
фигурке как бы приписывается некоторая избирательность, не­
которое свойство, которое реально у нее отсутствует. Но в такой же
степени возможны две разных формулировки применительно к
имени: 1. Именем «Вальтер Скотт» мы обозначаем шотландско­
го писателя; 2. Имя «Вальтер Скотт» обозначает шотландского
писателя. В этом свете треугольник Фреге фиксирует не строе­
ние, не структуру, а некоторое общее правило использования
имени. Правило это гласит: именем следует обозначать некото­
рый предмет, выделенный нами по таким-то признакам. Но, как
и в случае с шахматами, это правило можно сформулировать и
иначе. «Мы будем говорить, — пишет А. Черч, — что имя обо­
значает или называет свой денотат и выражает его смысл.
Мы можем сказать и короче, что имя имеет данный денотат и
имеет данный смысл. О смысле мы говорим, что он определяет
денотат или что он есть концепт этого денотата »2«. Вот и возни­
кает семантический треугольник, который создает иллюзию ат­
рибутивности, иллюзию наличия реальных связей, иллюзию ка­
кой-то структуры. Однако реальные связи надо искать в совсем
другом мире.

3. Мир идеальных объектов


Приведем еще один пример, связанный уже с анализом не сказ­
ки или имени, а научной теории. Вот что пишет по этому поводу
один из ведущих наших специалистов по философии науки
2
4 Там же. С. 19.
26 Глава I

B.C. Степин: «Своеобразной клеточкой организации теоретиче­


ских знаний на каждом из его подуровней является двухслойная
конструкция — теоретическая модель и формулируемый относи­
тельно нее теоретический закон»25. Как же устроены теоретичес­
кие модели? «В качестве их элементов, — продолжает B.C. Степин, —
выступают абстрактные объекты (теоретические конструкты),
которые находятся в строго определенных связях и отношениях
друг с другом». Надо уточнить, что понимается под абстрактны­
ми объектами. На одной из предыдущих страниц автор, проти­
вопоставляя эмпирическое и теоретическое исследование, дает
следующий ответ на этот вопрос. «Но и язык теоретического ис­
следования отличается от языка эмпирических описаний. В ка­
честве его основы выступают теоретические термины, смыслом
которых являются теоретические идеальные объекты. Их также
называют идеализированными объектами, абстрактными объ­
ектами или теоретическими конструктами»26. Итак, в качестве
элементов теоретической модели выступают смыслы теоретиче­
ских терминов, «которые находятся в строго определенных свя­
зях и отношениях друг с другом». Интересно, какие же это свя­
зи? И тут мы получаем совершенно неожиданный ответ, правда
не в общей форме, а в виде конкретного примера. «Например,
если изучаются механические колебания тел (маятник, тело на
пружине и т. д.), то чтобы выявить закон их движения, вводят
представление о материальной точке, которая периодически от­
клоняется от положения равновесия и вновь возвращается в это
положение. Само это представление имеет смысл только тогда,
когда зафиксирована система отсчета. А это — второй теоретиче­
ский конструкт, фигурирующий в теории колебаний. Он соответ­
ствует идеализированному представлению физической лаборато­
рии, снабженной часами и линейками. Наконец, для выявления
закона колебаний необходим еще один абстрактный объект —
квазиупругая сила, которая вводится по признаку: приводить в
движение материальную точку, возвращая ее к положению рав­
новесия »2?. Но вдумайтесь, что же это такое? Неужели смысл
термина «квазиупругая сила» способен приводить в движение
смысл термина «материальная точка»?! Не слишком ли это,
господа! Неужели смысл термина «мышь» может быть пойман и
беспощадно съеден смыслом термина «кошка»? И вообще, как
это возможно, чтобы структуру теории как реального социокуль-
2
5 Степин B.C., Горохов В.Г., Розов MA. Философия науки и техники. — М.,
1996. С. 217-
26
Там же. С. 194 ·
2
7 Там же. С. 2i8.
Проблема способа бытия семиотических объектов 27
турного явления составляли идеальные объекты, существенным
свойством которых является то, что они реально не существуют.
Это, как нетрудно видеть, тот же парадокс, что и у Проппа, что
еще раз подчеркивает закономерность подобного рода парадок­
сальности.
Нет, речь идет не о случайных ошибках того или иного ав­
тора, а об устойчивой традиции, которая постоянно воспроизво­
дится то на одном, то на другом материале, уходя своими кор­
нями в далекое прошлое. Мы сталкиваемся здесь с проблемой,
которая, как мы полагаем, является кардинальной для любой
области гуманитарного знания. Она в следующем: что мы долж­
ны изучать, говоря о морфологии сказки или любого литератур­
ного произведения вообще, содержание этого произведения или
то «устройство», благодаря которому это содержание существу­
ет? Иными словами, должны мы искать эту морфологию в на­
шем пространстве и времени или во внутреннем пространстве и
времени соответствующего произведения? Надо сказать, что
традиционно анализ морфологии (состава, строения) всегда был
связан с задачами объяснения наблюдаемых свойств. Так, на­
пример, обстоит дело при исследовании структуры кристаллов
или при изучении анатомии и физиологии животных и расте­
ний. Что же нуждается в объяснении, если речь идет о строении
литературного произведения? Прежде всего, вероятно, то, что
пятна краски на бумаге, именуемые текстом, способны таким
удивительным образом воздействовать на наше сознание, поро­
ждая там то или иное содержание. В анализе, следовательно, нуж­
дается не это содержание, а нечто другое, что его порождает.
Поясним сказанное с помощью простой аналогии. Представь­
те себе зеркало, в котором отражается ринг и бой боксеров. Воз­
можны различные подходы к изучению этой ситуации. Во-первых,
можно изучать зеркало, его свойства, его строение. Это один
подход. При этом нам будет безразлично, что именно отражает­
ся в зеркале в данный момент. Важно выяснить, что такое зер­
кало, как оно устроено и как и почему возникает отражение.
При этом было бы крайне странно говорить, что зеркало в дан­
ный момент состоит из боксеров, которые пытаются нокаутиро­
вать друг друга. В такой же степени нельзя выразиться и в более
общем плане, сказав, что отражение — это набор особых зер­
кальных объектов, взаимодействующих друг с другом. Зеркало —
это стекло, покрытое с одной стороны амальгамой, а изображе­
ние возникает за счет отражения световых лучей. Все происхо­
дящее подчиняется законам оптики, но никак не правилам про­
ведения боксерских соревнований. Возможен, однако, и другой
28 Глава I

подход: нас может интересовать, что именно отражено в зерка­


ле. В этом случае, наблюдая отражение, мы его интерпретируем
как нечто происходящее за пределами зеркала. Само зеркало
нас при этом почти не интересует, нас интересует поединок бок­
серов. Правда, наблюдаем мы этот поединок именно в зеркале и
поэтому должны учитывать возможные искажения. Иными сло­
вами, мы должны различать реальные объекты и, если можно
так выразиться, «зеркальные конструкты». Можно заменить
зеркало изображением на киноэкране или на экране телевизора,
и наша аналогия станет еще более полной, ибо объекты в зерка­
ле всегда имеют своих реальных прототипов, чего нельзя сказать
о сказочных героях или о героях на экране.
Великая магия текста как раз в том и состоит, что мы видим
прежде всего мир действующих лиц, а вовсе не то устройство,
которое вызывает их к жизни. И поэтому, говоря о строении, о
морфологии такого рода произведений, мы постоянно идем по
пути В.Я. Проппа, хотя, строго говоря, строение надо искать со­
всем в другом. Точнее, любой текст имеет далеко не одну морфо­
логию: он имеет морфологию содержания и морфологию «уст­
ройства», которое это содержание порождает. Это как и в случае
калейдоскопа, где можно описывать и калейдоскоп как таковой,
и те узоры, которые в нем возникают. Нельзя только смешивать
одно с другим. Но смешение происходит, ибо мы невольно под­
даемся магии текста.

Л ОДЫ В ЛАБИРИНТЕ
В семиотике и эпистемологии существует несколько направле­
ний в решении этой проблемы. Рассмотрим некоторые из них,
которые мне представляются тупиковыми для гуманитарной
науки.

1. Физиология как спасительная соломинка


Одно из этих направлений апеллирует к физиологическим про­
цессам в мозге. Вот как начинается книга Г. Хакен, М. Хакен-
Крелль «Тайны восприятия»: «Читая эти слова, Вы, конечно же,
понимаете, что книга, которую вы держите в руках, — это часть
реального мира. Но осознаете ли Вы, что эта книга существует и
в Вашем мозге? Скорее всего, Вы согласитесь с этим: да, сущест­
вует — как идея. Исследователи мозга возразят: нет, книга суще­
ствует в мозге совершенно материально. Как это возможно? Ну,
Проблема способа бытия семиотических объектов 29
скажем, в виде электрических и химических процессов»28. Я ни в
коем случае не отрицаю значения физиологии мозга, но едва ли
такой физиологический подход должен удовлетворять предста­
вителей гуманитарной науки. Неужели анализ «Войны и мира»
мы будем сводить к исследованию процессов в нервных клетках?
И тем не менее мы имеем немало сторонников такой позиции и
среди гуманитариев. Думаю, что это некоторое иллюзорное само­
утешение.
Возьмем в качестве примера книгу американского лингвис­
та У.Л. Чейфа «Значение и структура языка», вышедшую в свет
через 55 л е т после знаменитого «Курса общей лингвистики».
Книга Чейфа — это не рядовая публикация. «Не без веских на то
оснований, — отмечает С.Д. Кацнельсон в своем послесловии, —
она претендует на роль программной декларации нового на­
правления, призванной сменить как дескриптивную лингвисти­
ку, эту американскую разновидность структурализма, так и но­
вейшее направление в истории американского языкознания —
порождающую грамматику Н. Хомского и его единомышленни-
КОВ»29.
Для обоих направлений, которым противостоит книга Чей­
фа, характерно, с точки зрения автора, недоверие к семантиче­
ским данным и вытекающее из этого пристрастие к фонетике.
«Сопутствующим фактором, который особенно усилил фонети­
ческий крен в нынешнем столетии, — пишет Чейф, — явилось
влияние на лингвистику, так же как и на психологию, убежде­
ния, что прогресс науки возможен лишь в том случае, если огра­
ничить свой интерес "жесткими фактами", т. е. фактами непо­
средственно наблюдаемыми, например, фактами поведения или
воспроизведения звуков. Наблюдение над значением в значи­
тельной степени зависит от интроспекции, а данные, полученные
таким образом, считались слишком непостоянными и слишком
субъективными, чтобы наука могла принимать их всерьез»з°.
Мы привели эту цитату, преследуя две цели: во-первых, она
характеризует ситуацию в языкознании, во-вторых, показывает,
как сам Чейф осознает метод своей работы. Этот метод — ин­
троспекция. Именно интроспекцию он и проповедует в своей кни­
ге. Остановимся на этом несколько более подробно. Автор пола­
гает, что «идеи или понятия являются реальными сущностями в
сознании людей и что посредством языка они обозначаются
28
Хакен Г., Хакен-Крелпь М. Тайны восприятия. — М., 2002. С. 8.
2
9 Кацнельсон С. Семантико-грамматическая концепция У Л . Ч е й ф а //Чейф У.
З н а ч е н и е и структура языка. — М., 1975· С. 4 0 7 .
з° Чейф У З н а ч е н и е и структура языка. — М., 1975· С. 76.
30 Глава I

звуками, так что могут быть переданы из сознания одного инди­


видуума в сознание другой^ 1 . Следовательно, изучать значения —
это значит изучать понятия в нашем сознании. «Широко рас­
пространенный пессимизм в отношении данных понятийного
характера, — пишет Чейф, — во многом проистекает из укоре­
нившегося скептицизма по отношению к интроспекции, или са­
монаблюдению, как методу научного исследования. Если поня­
тия находятся в нашем сознании, то именно там их и следует
искать, но поступать таким образом означало бы навлечь на себя
анафему со стороны бихевиористски настроенных исследовате­
лей недавнего прошлого »з2.
Но что же собой представляют эти так называемые понятия,
которые Чейф с такой легкостью обнаруживает в собственном
сознании путем интроспекции. Каков способ их бытия? На этот
вопрос мы получаем достаточно определенный, хотя и несколь­
ко обескураживающий ответ. «Что же касается понятий, — пи­
шет автор, — то они находятся глубоко внутри нервной системы
человека. Можно предположить, что они обладают какой-то физи­
ческой, электрохимической природой, но пока мы не в состоя­
нии прямым образом использовать этот факт в лингвистических
целях»зз. Поскольку понятия неразрывно связаны со словом, то,
очевидно, что и весь язык как некоторая целостность существует
в глубинах нашей нервной системы в форме каких-то физиче­
ских или химических процессов. Неясно, правда, зачем нужно
такое решение, если лингвистика не способна пока использовать
это в своих целях. Настанет ли вообще такое время, когда она
будет это использовать? А потом, неужели можно изучать или
даже просто фиксировать наличие подобных процессов путем
интроспекции?
Очень любопытна полемика с бихевиоризмом, в которую
тут же вступает Чейф. Эмпирическая наука, утверждают бихе-
виористы, не может довольствоваться методикой, при которой
чсловек заглядывает в свое сознание, причем каждый в свое
собственное. «А почему бы и нет? — настаивает Чейф. — Подра­
зумевается, что каждый найдет нечто другое, что умы различ­
ных носителей языка не содержат ничего принципиально обще­
го. Если бы это было так, то как мог бы язык выполнять те
функции, которые он явно выполняет? Язык дает возможность
говорящему брать понятия, находящиеся в его собственном соз­
нании, и вызывать эти понятия в сознании своего слушателя.
31 Чейф У. Значение и структура языка. С. 91.
32 Там ж е . С. 93·
33 Там же. С. 92.
Проблема способа бытия семиотических объектов 31
Звуки, которые передаются от него к слушателю, как правило,
не порождают новых понятийных единиц в сознании последне­
го. Они активизируют уже имеющиеся там понятия, понятия,
которые являются общими для говорящего и слушающего»з4.
Итак, интроспекция возможна, ибо, как полагает Чейф, в сознании
разных людей мы находим одни и те же понятия. А почему они
одни и те же? Кто их, образно говоря, «синхронизировал»?
Итак, если Соссюр отрицал наличие какой-либо языковой
субстанции, то у Чейфа она налицо в виде физических или элек­
трохимических процессов в нашем мозгу. Неясно только, почему
эти процессы так согласованы, что можно говорить об одних и
тех же понятиях у разных носителей языка. Либо язык есть не­
что биологически наследуемое, либо существует какой-то соци­
альный механизм, обеспечивающий эту согласованность? А мо­
жет быть, этот социальный механизм и есть язык? Если так, то
нам необходима вовсе не интроспекция, а какие-то другие мето­
ды. Такого вопроса Чейф не ставит.
Хотя Чейф, казалось бы, противостоит Н. Хомскому, послед­
ний в своем курсе лекций «Язык и проблемы знания», прочи­
танном в 1987 году, формулирует аналогичные установки. Вот
что он пишет по этому поводу: «Человек, говорящий на каком-
либо языке, развил определенную систему знаний, представлен­
ную тем или иным образом в его сознании и в конечном счете в
мозгу в виде какой-то физической конфигурации. Проводя ис­
следования в этом направлении, мы сталкиваемся с рядом вопро­
сов, и среди них следующие:
1. Что это за система знаний? Что находится в сознании/
мозгу говорящего на английском, испанском или японском языке?
2. Как эта система знаний возникает в сознании/мозгу?
3. Как это знание используется в речи (или вторичных сис­
темах, таких, как письмо)?
4. Каковы физические механизмы, служащие материальной
основой как для самой системы знаний, так и для ее использо­
вания? »35.
Лингвистика, согласно Хомскому, сама не занимается иссле­
дованием механизмов работы мозга, но она подготавливает для
этого некоторую проблемную базу. «Как только лингвист сможет
дать ответы на вопросы ι, 2 и з, ученый, занимающийся пробле­
мами мозга, сможет начать исследование физических механиз-
34 Там же. С. 93·
^ХомскийН. Язык и мышление. Язык и проблемы знания. — Благове­
щенск, 2000. С. 125-
32 Глава I
мов, которые проявляют свойства, вскрытые абстрактной лин­
гвистической теорией. Без ответов на эти вопросы исследовате­
ли мозга не знают, чего они ищут; в этом отношении они рабо­
тают вслепую»з6. В подтверждение своей точки зрения Хомский
проводит аналогию с развитием химии. Лингвистика и физио­
логия мозга, с его точки зрения, относятся друг к другу пример­
но так, как химия и квантовая механика.
«Это обычное явление в естественных науках, — пишет он. —
Так, химия XIX века занималась свойствами химических эле­
ментов и строила модели химических соединений (например,
бензольного кольца). Она разработала такие понятия, как ва­
лентность, молекула и периодическая система элементов. Все
это делалось на абстрактном уровне. Как все это могло быть свя­
зано с более фундаментальными физическими механизмами,
было неизвестно, и на самом деле было много споров о том, об­
ладают эти понятия какой-либо "физической реальностью" или
же они всего лишь удобные мифы, придуманные для того, что­
бы с их помощью упорядочить данные опыта. Это абстрактное
исследование ставило проблемы перед физиками: раскрыть фи­
зические механизмы, которые проявляют эти свойства. Замеча­
тельные успехи физики XX века давали все более изощренные и
убедительные решения этих проблем в поисках, которые, по
мнению некоторых, уже близки к "окончательному и полному
ответу".
Изучение сознания/мозга сегодня было бы полезно осмыс­
лить сходным образом. Когда мы говорим о сознании, мы рас­
суждаем, абстрагируясь от пока еще неизвестных физических
механизмов мозга, подобно тем, кто говорил о валентности ки­
слорода или бензольном кольце, абстрагируясь от физических
механизмов, тогда еще неизвестных. Точно так же, как открытия
химиков подготавливали почву для последующего изучения ме­
ханизмов, лежащих в их основе, сегодня открытия лингвиста-
психолога подготавливают почву для последующего изучения
механизмов мозга, — изучения, которое при отсутствии такого
понимания, выраженного на абстрактном уровне, обречено блуж­
дать в потемках, не зная, чего оно ищет»з7.
Хотелось бы подчеркнуть следующее: 1. Язык, по Хомскому,
это некоторая система знаний, представленная «в конечном сче­
те в мозгу в виде какой-то физической конфигурации». 2. Если
Соссюр всячески подчеркивает своеобразие объекта лингвисти-
36 Хомский Н. Язык и м ы ш л е н и е . С. 127.
37 Там же. С. 128.
Проблема способа бытия семиотических объектов 33
ки по сравнению с естественными науками, то Хомский, напро­
тив, ищет и находит достаточно прямые аналогии. Я лично вся­
чески приветствую такого рода аналогии, но постараюсь в даль­
нейшем показать, что аналогии Хомского неудачны.

2. «Третий мир» Карла Поппера


Вспомним теперь совсем другую и, я бы сказал, грандиозную
и впечатляющую попытку решить проблему способа бытия се­
миотических объектов. Это концепция «третьего мира» К. Поп-
пера. Согласно этой концепции, существуют три разных мира:
есть мир физических объектов, есть субъективный мир менталь­
ных состояний и есть особый, третий мир объективного знания.
Если кто-либо говорит, что он знает биографию Фердинанда де
Соссюра, он фиксирует тем самым свое субъективное состояние.
Но если мы утверждаем, что предсказания современной кванто­
вой электродинамики полностью согласуются с эксперименталь­
ными данными, то квантовая электродинамика и эксперимен­
тальные данные выступают как некоторое объективное знание,
как представители третьего мира. Научные теории, проблемы и
проблемные ситуации, как и сам язык, который их фиксирует, —
все это относится к третьему миру. Он представлен книгами,
библиотеками, музеями, т. е. существует в некоторой овеществ­
ленной форме.
Для разъяснения своей точки зрения Поппер использует
биологические аналогии. Есть жизнедеятельность животных, а есть
продукты этой жизнедеятельности (паутина пауков, гнезда птиц,
хатки бобров...), которые существуют сами по себе. Именно эти
последние и представляют собой аналог третьего мира. Поппер
всячески подчеркивает, что изучение такого рода «объективных
структур» — это задача более фундаментальная, чем исследова­
ние самих процессов жизнедеятельности. Затем он продолжает:
«Высказанные соображения могут быть, конечно, применены и
к продуктам человеческой деятельности, таким как дома, орудия
труда или произведения искусства. Особенно важно для нас то,
что они применимы и к тому, что мы называем "языком" и "нау-
кой"»з8. Язык, следовательно, в отличие от речи, — это полно­
правный представитель третьего мира.
Но перейдем к самому главному. Что же собой представля­
ют названные выше представители третьего мира, каков способ
их существования? Поппер рассматривает этот вопрос в основном
38
Поппер К. Логика и рост научного знания. — М., 1983. С. 448.
34 Глава I
на примере книг. Книга, с его точки зрения, вовсе не обязатель­
но предполагает читателя, она остается книгой и в том случае,
если ее никто никогда не читал. В такой же степени, например,
как осиное гнездо остается осиным гнездом, даже если в нем
никогда не жили осы. Главное, что книга в принципе может
быть прочитана и понята. «Именно возможность или потенци­
альность некоторой вещи быть понятой, ее диспозиционный ха­
рактер быть понятой и интерпретированной, или неправильно
понятой и неправильно интерпретированной, делает ее книгой.
И эта потенциальная возможность или диспозиция книг могут
существовать, не будучи когда-либо актуализированными или
реализованными »39.
Сказанное означает, что представители третьего мира — это
просто особые предметы (тексты), которые, как и любые пред­
меты, обладают определенными свойствами. Специфика их в
том, что в число этих свойств входит способность быть поняты­
ми и интерпретированными. Казалось бы, такой подход предос­
тавляет гуманитарным наукам возможность сохранить свой объ­
ект исследования, не прибегая к помощи физиологов. Но тут как
раз мы и сталкиваемся с проблемой, на которую неоднократно
указывал Фердинанд де Соссюр: в силу произвольности языко­
вого знака текст не обладает никакими атрибутивными характе­
ристиками, он не есть субстанция. Птичье гнездо в силу своей
материальной, субстанциональной природы, пригодно для пти­
цы, но непригодно для собаки или бобра. А последовательности
звуков или пятен на бумаге сами по себе могут обозначать все,
что угодно, или ничего не обозначать. Мы пока не нашли суб­
станцию знания.
И все же научные или литературные произведения доступ­
ны нашему изучению, прежде всего в виде текстов. Мы не хотим
при этом сказать, что произведение и текст совпадают. Рукопись
книги или статьи может сгореть, но было бы странно утвер­
ждать, что сгорело знание или роман. Мы не скажем так даже в
том случае, если рукопись существовала в единственном экзем­
пляре и ее невозможно восстановить. Это значит, что каждый из
нас интуитивно различает текст и произведение, интуитивно
чувствует, что за текстом «кроется» нечто, не совпадающее с
ним по материалу и неспособное образовывать химические со­
единения с кислородом. Что это такое, какова его природа?
Текст становится знанием или литературным произведени­
ем только в силу нашей способности понимания. Надо, следова-

39 Поппер К. Логика и рост научного знания. С. 451·


Проблема способа бытия семиотических объектов 35
тельно, объяснить эту человеческую способность. Мы при этом
вовсе не толкаем гносеолога и семиотика к постановке совер­
шенно бесперспективной и тупиковой для них задачи изучения
электрохимических процессов в нервных клетках человека. Ра­
зумеется, нет. Без этих процессов человек не мог бы мыслить, не
мог бы оперировать понятиями и не мог бы понимать текст. Это
так. И тем не менее не в них в первую очередь следует искать
разгадку природы знания. Дело в том, что понимание того или
иного текста — это отнюдь не только индивидуальный акт. Лю­
ди, включенные в определенный социокультурный контекст,
понимают один и тот же текст примерно одинаково. Должны,
следовательно, существовать какие-то объективные механизмы,
обеспечивающие общезначимый, социальный характер пони­
мания, механизмы, согласовывающие, организующие поведение
людей в их отношении к отдельным знакам или тексту. Эти ме­
ханизмы, которые мы в дальнейшем будем рассматривать как
механизмы социальной памяти, и должны стать основным объ­
ектом изучения, выступая при этом по отношению к исследова­
телю как нечто внешнее и от него не зависящее. Именно здесь,
как нам представляется, следует искать ответ и на вопрос о спо­
собе бытия тех имплицитных правил, о которых пишут Н. Хом-
ский и Д. Слобин, и на вопрос об онтологическом статусе семио­
тических объектов вообще.

ЬыТИЕ СОЦИАЛЬНЫХ НОРМ


Вернемся теперь к авторам, с высказываний которых мы начи­
нали эту главу. Я имею в виду американских литературоведов
Уэллека и Уоррена. Мне представляется, что их позиция вполне
заслуживает внимания.
Разбирая вопрос о способе бытия, они выделяют следующие
точки зрения: 1. Литературное произведение — это строки, нане­
сенные чернилами на бумагу, тушью на пергамент или резцом —
на камень. 2. Литературное произведение — это последователь­
ность звуков, издаваемых тем, кто его читает или декламирует.
3- Литературное произведение — это опыт читателя, оно иден­
тично тем душевным состояниям или процессам, которые на­
блюдаются, когда мы читаем или слушаем литературное произве­
дение. 4· Литературное произведение — это опыт самого автора,
осознанный и представленный в виде авторского замысла или
бессознательный. 5- Литературное произведение — это социаль­
ный опыт, это опыт, общий всем, кто воспринимает данное про­
изведение.
36 Глава I

В чем же суть позиции самих авторов? Литературное произ­


ведение, с их точки зрения, должно быть рассмотрено как «со­
вокупность некоторых норм, связанных отношениями структу­
ры и лишь частично раскрывающихся в непосредственном
опыте... читателей. Каждый отдельно взятый опыт (чтение, ис­
полнение и т.д.) представляет собой лишь более или менее
удачную попытку уловить и выразить эту совокупность норм и
критериев»«0. Под «нормой» при этом понимаются «те импли­
цитные нормы, которые необходимо вычленить из каждого ин­
дивидуального опыта восприятия художественного произведения
и которые в совокупности составляют истинное произведение
искусства как определенную целостность »41. Мы попадаем, каза­
лось бы, в уже знакомую нам сферу имплицитных правил, суще­
ствование которых отмечают Хомский и психолингвисты. Есть,
однако, и существенные различия. Р. Уэллек и О. Уоррен тоже в
свою очередь проводят аналогию с языком, но подчеркивают
при этом социальный, интерсубъективный характер искомых
норм и правил. «Система языка... — это совокупность правил и
норм, взаимоотношения и действие которых мы можем просле­
дить и описать, не нарушая присущей данной системе соотне­
сенности и целостности, хотя в речи отдельных индивидуумов
мы сталкиваемся со всевозможными отклонениями от системы,
нарушениями ее и неполнотой ее элементов. В этом смысле про­
изведение словесного искусства в том же положении, что и
язык. Как индивидуумы, мы никогда не сможем выразить за­
ключенную в нем систему полностью, точно так же как полно­
стью и в совершенстве использовать наш язык>и2.
Но можно ли считать, что приведенная точка зрения есть
решение вопроса? Авторы сами понимают, что нет. «Понимание
литературного произведения как стратифицированной системы
норм, — пишут они, — оставляет открытым вопрос о том, каков
же способ бытия этой системы. Чтобы найти верное решение,
следовало бы затронуть здесь полемику номинализма и реализ­
ма, ментализма и бихевиоризма — короче говоря, весь круг ос­
новных проблем эпистемологии»4з. Авторы не идут, однако, по
этому пути, стремясь, по их словам, только к тому, чтобы избе­
жать крайностей: крайнего платонизма и крайнего номинализма.
Свою позицию они резюмируют в следующем отрывке, который,
несмотря на его длину, стоит привести полностью. «Таким обра-

4° Уэллек Р., Уоррен О. Теория литературы. — М., 1978. С. 154·


41 Там ж е . С. 164.
42 Там ж е . С. 1б6.
43 Там ж е . С. 167.
Проблема способа бытия семиотических объектов 37
зом, художественное произведение предстает как обладающий
особой онтологической природой объект познания sui generis.
Оно не является по своей природе ни чем-то существующим в
самой реальной жизни (физическим, наподобие монумента), ни
чем-то существующим в душевной жизни (психологическим,
наподобие тех реакций, что вызываются светом или болью), ни
чем-то существующим идеально (наподобие треугольника). Оно
представляет собой систему норм, в которых запечатлены иде­
альные понятия интерсубъективного характера. Эти понятия,
очевидно, существуют в совокупности общественных идей и из­
меняются вместе с изменениями данной совокупности; они от­
крываются нам только через индивидуальный душевный опыт и
опираются на звуковую структуру тех лингвистических единиц,
из которых состоит текст произведения»^.
Итак, литературное произведение не является ни чем-то фи­
зическим, ни чем-то психологическим, ни чем-то существую­
щим наподобие идеальных объектов науки, Что же это за обра­
зование, каков его онтологический статус? Авторы не отвечают
на этот вопрос с достаточной определенностью, и их рассужде­
ния хорошо иллюстрируют сложность проблемы и хаос, кото­
рый в настоящее время здесь наблюдается. И все же некоторый
шаг вперед здесь налицо: искать ответ, вероятно, надо на пути
анализа социальных норм. Мы можем при этом ставить перед
собой две задачи: 1. Выявить содержание этих норм и сформу­
лировать его в явной форме, т. е. в форме более или менее одно­
значно понимаемых правил; 2. Выяснить, как эти нормы были
«записаны» до нашей их расшифровки, в каком виде они суще­
ствовали сами по себе. Очевидно, что эти две задачи не совпа­
дают друг с другом. Нас в дальнейшем в первую очередь будет
интересовать вторая из этих задач. Вопрос о способе бытия се­
миотических объектов трансформируется, таким образом, в но­
вый вопрос: где и как существуют социальные нормы? Именно
этим мы и займемся в следующей главе.

44 Там же. С. 170.


Мир социальных эстафет
Глава II

С
^ • о ц и а л ь н ы е эстафеты
и куматоиды

В этой главе мы изложим основные представления теории соци­


альных эстафет, которые, как нам представляется, позволяют ре­
шить проблему способа бытия семиотических объектов и пре­
одолеть как парадокс Чеширского Кота, так и морфологический
парадокс. В последующих главах эта теория будет значительно
детализирована.

СОЦИАЛЬНЫЕ КУМАТОИДЫ

1. Социум как «волна»


Уже давно было замечено, что социальные явления напоминают
волны. Об этом еще в конце XIX века писал, например, извест­
ный французский социолог Г. Тард в своей работе «Законы под­
ражания». Рассмотрим эту аналогию более подробно, ибо она
вполне этого заслуживает. Представьте себе одиночную волну,
которая бежит по поверхности водоема. Это очень интересное
явление. Волна бежит, но частицы воды вовсе не перемещаются
вместе с ней. Они описывают некоторые заданные этой волной
замкнутые траектории и остаются на месте. Допустим, что мы
каким-то образом перемещаемся вместе с волной. Относительно
нас волна неподвижна, но через нее протекают все новые и но­
вые частицы воды. Что же такое волна? Она есть нечто совер­
шенно неуловимое, ибо она все время обновляет себя. Волну нель­
зя идентифицировать с каким-то материалом, с каким-то куском
вещества. Ее нельзя поймать и подержать в руках или зачерп­
нуть ведром. Ну, разве это не улыбка Чеширского Кота? Еще
Социальные эстафеты и куматоиды 39
один пример. Представьте себе, что у красного светофора вы­
строилось много машин. Вот загорелся зеленый сигнал, и ма­
шины начинают двигаться одна за другой. Это тоже некоторое
подобие волны, которая распространяется в направлении про­
тивоположном движению машин. Удивительно, но этой способ­
ностью постоянного самообновления и относительного безраз­
личия к материалу обладают и все социальные явления в очень
широком диапазоне.
Возьмем в качестве первого примера Московский универси­
тет. В свое время он сменил здания и остался тем не менее Мос­
ковским университетом. Каждые пять лет полностью сменяется
состав студентов, каждые три года — состав аспирантов, меняют­
ся преподаватели и администраторы, но мы по-прежнему гово­
рим о Московском университете. Разве не напоминает он волну
по признаку постоянного обновления материала? Но в такой же
степени напоминает волну и любая должность в рамках универ­
ситета, например, ректор или декан философского факультета.
Эти должности в разное время занимают разные люди, сменяя
друг друга. Очевидно, что все сказанное можно повторить при­
менительно к любому социальному институту, применительно к
заводу, воинской части, научному учреждению. Общество в це­
лом тоже волноподобно, ибо постоянно воспроизводит себя от
поколения к поколению в виде сложной программы поведения
людей, но на все новом и новом материале.
Будем все явления подобного типа называть социальными
куматоидами (от греческого κύμα - волна). Социальный кума-
тоид — это объект, представляющий собой реализацию некоторой
социальной программы поведения1 на постоянно сменяющем
друг друга материале и в этом плане отдаленно напоминающий
одиночную волну на поверхности водоема, которая в своем дви­
жении заставляет колебаться все новые и новые частицы воды.
Эта особенность волны — относительная независимость от мате­
риала, на котором она живет, — позволяет выделить как в при­
роде, так и в обществе, широкий класс волноподобных явлений,
объединенных указанной особенностью.

2. Природные куматоиды
Нас в первую очередь интересуют, разумеется, куматоиды соци­
альные, но в плане уточнения и расширения наших представле­
ний полезно показать, что и в природе можно выделить широкий
1
Слово «программа» мы употребляем пока в некотором метафорическом
смысле, но в дальнейшем этот термин получит более точное определение.
40 Глава II

класс волноподобных явлений. Это, например, смерч, лесной по­


жар, живой организм... В. Гейзенберг приписывает Н. Бору та­
кие слова: «Но организмы — не статические образования. Древ­
нее сравнение живого существа с пламенем говорит о том, что
живые организмы, подобно пламени, представляют собой такую
форму, через которую материя в известном смысле проходит как
поток»2. Сравнение не столь уж древнее. «Живой организм, —
писал наш известный биолог В.Н. Беклемишев, — не обладает
постоянством материала — форма его подобна форме пламени,
образованного потоком быстро несущихся раскаленных частиц;
частицы сменяются, форма остается»з. Беклемишев при этом
ссылается на Кювье, который писал: «Жизнь есть вихрь, то бо­
лее быстрый, то более медленный, более сложный или менее
сложный, увлекающий в одном и том же направлении одинако­
вые молекулы. Но каждая отдельная молекула вступает в него и
покидает его, и это длится непрерывно, так что форма живого
вещества более существенна, чем материал »4.
Основатель кибернетики Норберт Винер сравнивает живой
организм с сигналом, который можно передать по радио или те­
левидению. «Мы лишь водовороты в вечно текущей реке, — пи­
шет он. — Мы представляем собой не вещество, которое сохра­
няется, а форму строения, которая увековечивает себя. Форма
строения представляет собой сигнал, и она может быть передана
в качестве сигнала»5.
Понятие природного куматоида может сослужить хорошую
службу при обсуждении многих методологических проблем ес­
тествознания. Приведем пример. В биологии принято выделять
три концепции вида: типологическую, или эссенциалистскую,
номиналистическую и биологическую6. Уже в этом противопос­
тавлении есть некоторое смешение понятий. Первые две концеп­
ции имеют давнюю философскую традицию и связаны с попыт­
ками постичь природу общих понятий. Эссенциализм полагает,
что эти понятия фиксируют некоторую объективную идеальную
сущность, в то время как номинализм признает реальность толь­
ко индивидов, относя общие понятия к числу искусственных
творений нашего разума, которым в природе как таковой ничего
не соответствует. Биологическая концепция вида, строго говоря,
2
Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. — М., 1989· С. 233·
3 Беклемишев В.Н. Об общих принципах организации жизни. Биоценоло-
гические основы сравнительной паразитологии. — М., 1970. С. η.
4 Там же.
s Винер Н. Кибернетика и общество. — М., 1958· С. 104.
6
Майр Э. Принципы зоологической систематики. — М., 1971· С. 38-40·
Социальные эстафеты и куматоиды 41
не имеет никакого отношения к этой философской дискуссии,
ибо она вовсе не обсуждает природу общего. Вид, как пишет
Э. Майр, — это «генетическая единица, включающая большой
взаимосвязанный генофонд, тогда как особь — всего лишь некий
сосуд, содержащий малую часть генофонда в течение короткого
периода»?. Обратим внимание — «генетическая единица». Раз­
ве не ясно из этого, что биологический вид — это вовсе не так­
сон, а индивид, или, выражаясь более точно, индивидуальный
куматоид, т. е. некоторая индивидуальная биологическая про­
грамма, живущая на множестве сменяющих друг друга особей.
Поэтому, признавая реальность вида, но отрицая реальность
высших таксонов, биологи оказываются на позициях обыкновен­
ного номинализма, которому, якобы, только-только противопос-
тавились.
И еще один последний пример. Физическое пространство-
время — это тоже куматоид. Мы привыкли говорить, что каж­
дый предмет занимает определенное место в пространстве. Но
что такое место? Там, где был цветущий луг, можно посеять пше­
ницу или посадить лес или построить дом или проложить доро­
гу... Место остается тем же самым местом, хотя каждый раз оно
представлено разным материалом, разными предметами или
событиями. Оно остается тем же самым, ибо определено своим
положением относительно других мест. Говоря точнее, мы долж­
ны выбрать некоторое тело отсчета и определить координаты
нашего места. Но выбранное тело отсчета — это тоже некоторый
материал, который может быть заменен другим материалом.
Заменить сразу все — это значит уничтожить «память», в кото­
рой записано расположение мест. Следовательно, должна суще­
ствовать некоторая преемственность, мы должны иметь воз­
можность перейти к другой системе отсчета, преобразовав
соответствующим образом наши координаты. Физическая теория
пространства и времени теснейшим образом связана с такого
рода преобразованиями. В классической физике это — преобра­
зования Галилея, в релятивистской — преобразования Лоренца.
Аналогичным образом можно рассмотреть и отрезок времени,
который всегда представлен множеством различных событий.
Одним из этих событий может быть, например, перемещение
стрелки нашего секундомера, другим — удары нашего пульса
или движение бегуна от старта до финиша. Итак, одно и то же
место может быть представлено разным материалом в разные
отрезки времени, и именно это позволяет нам выделить место
7 Майр Э. Популяции, виды и эволюция. — M., 1974- С. 21.
42 Глава II

как особую реальность. В такой же степени один и тот же отре­


зок времени представлен различными событиями в разных мес­
тах. Уже здесь проглядывает тесная связь пространства-времени
и движения. Если бы все «замерло», мы не имели бы ни про­
странства, ни времени.

3- Примеры социальных куматоидов


Но вернемся в сферу наук об обществе. Примерами социальных
куматоидов могут служить: 1. Социальные роли, такие как бух­
галтер, столяр, ректор МГУ, президент США... В каждом из этих
случаев речь идет о некоторой программе деятельности, кото­
рую в разное время и в разном предметном окружении реализуют
разные люди, постоянно сменяющие друг друга. 2. Социальные
институты, такие как газета, научно-исследовательский инсти­
тут, университет, политическая партия, воинское подразделе­
ние... Здесь опять-таки все меняется, кроме некоторой совокуп­
ности взаимосвязанных программ деятельности людей. 3· Этнос
или нация. 4· Язык, который постоянно воспроизводится и пе­
редается от поколения к поколению.
Другой пример социального куматоида — это такое явле­
ние, как образ жизни, т. е. постоянно воспроизводимый изо дня
в день или из года в год и передаваемый от поколения к поколе­
нию способ времяпровождения в том или ином сообществе лю­
дей. Вот, например, небольшой отрывок из работы известного
американского этнографа Маргарет Мид «Взросление на Самоа».
Глава называется «День на Самоа». «По всей деревне разносятся
ритмичные звуки тамтама, собирающего молодежь. Она сходит­
ся со всех концов деревни, держа в руках палки для вскапывания
земли, готовая отправиться в глубь острова, на огороды. Люди
повзрослее приступают к своим более уединенным занятиям, и
под конической крышей каждой хижины воцаряется обычная
утренняя жизнь. Маленькие дети, слишком голодные, чтобы
ждать завтрака, выпрашивают ломти холодного таро и жадно
грызут их. Женщины несут кипы белья к морю или к ручью на
дальнем конце деревни либо отправляются в глубь острова за
материалом для плетения. Девочки постарше идут ловить рыбу
на риф или усаживаются за плетение новых циновок»8.
Нет смысла продолжать эту цитату, ибо и так ясно, что речь
идет не о каком-то конкретном дне, а о последовательности со-
8
МидМ. Культура и мир детства. — М., 1988. С. 96-97·
Социальные эстафеты и куматоиды 43
бытии, которая воспроизводится и повторяется изо дня в день и из
года в год. Каждый день слышатся здесь звуки тамтама, каждый
день кто-то ловит рыбу или плетет циновки, каждый день кто-то
уходит работать на огороды. В совокупности все это и образует
образ жизни. Люди рождаются и умирают, сменяются поколе­
ния, а образ жизни может оставаться одним и тем же. И очевидно,
что в основе этой устойчивости и повторяемости лежат не сло­
весные инструкции, ибо таковых просто не существует, а меха­
низмы более фундаментальные — социальные эстафеты, т. е.
воспроизведение форм поведения и деятельности по непосред­
ственным образцам.
Примером куматоида может быть и такой сложный объект,
как город. Нетрудно заметить, что он постоянно обновляет себя
по материалу: сменяются поколения, строятся и перестраивают­
ся здания, прокладываются новые транспортные магистрали,
создаются или вырубаются парки... Короче говоря, непрерывно
меняются как сами люди, так и их предметное окружение. Но в
этом непрерывном потоке обновления можно выделить некото­
рые инварианты, которые и делают город городом. Город отли­
чается от деревни характером застройки, что свидетельствует,
вероятно, о наличии соответствующих традиций. Он отличается
характером деятельности людей, и можно говорить о традици­
онно городских и традиционно деревенских видах деятельности.
Наконец, очень часто при определении города указывают на
специфику городского образа жизни.9
Иными словами, город, как и университет, — это некоторая
очень сложная программа или, точнее, множество взаимодейст­
вующих друг с другом программ. Одни из них существуют в виде
словесных инструкций, другие используют специальные знако­
вые средства типа знаков уличного движения, третьи действуют
на уровне «молчаливых» традиций. Одни из этих программ
обеспечивают условия для реализации других, создавая или ор­
ганизуя соответствующим образом предметную или информа­
ционную среду. Современный городской образ жизни, напри­
мер, не может быть реализован при отсутствии транспортных и
телефонных сетей, централизованного водоснабжения, очист­
ных сооружений...
Будучи сложной программой, в рамках которой действуют
люди, город задает некоторое множество социальных мест, т. е.
некоторое социальное пространство. Можно изучать структуру
9 Боже-ГарнъеЖ., ШабоЖ. Очерки по географии городов. — М., 1967. С. 38.
44 Глава II

этого пространства, т. е. пытаться выявить все социальные места


и связи между ними. Делая это, мы исследуем ту же самую про­
грамму, но с особой точки зрения: нас интересует, как эта про­
грамма реализуется на человеческом материале. Человек, на­
пример, может сам сварить себе обед, спечь хлеб, сходить к реке
за водой, но он может пообедать в столовой, купить хлеб в мага­
зине, воспользоваться водопроводом. В первом случае о социаль­
ном пространстве нет особого смысла говорить: оно как бы «свер­
нуто» в точку, ибо один человек занимает сразу все социальные
места. Социальное пространство в полном смысле этого слова
возникает только во втором случае, когда та же самая программа
реализуется через взаимные отношения людей. Кстати, ситуа­
цию, когда повар оказался посетителем своей собственной сто­
ловой, не следует смешивать с первым случаем, ибо социальные
места здесь уже заданы и закреплены совокупностью других от­
ношений, отношений других людей.
Говоря, что город — это программа, мы вовсе не имеем в
виду, что все события, происходящие в городе, запрограммиро­
ваны. Город предоставляет человеку огромный набор образцов
поведения и деятельности, а следовательно, широкие возможно­
сти для выбора и комбинирования. Поэтому многие траектории
городского жителя своеобразны, неповторимы и представляют
собой продукт его индивидуального творчества. В этом город
существенно отличается от деревни, где выбор меньше и за­
программированность поэтому имеет более жесткий характер.
Конечно, и в городе есть стандартные и постоянно воспроизво­
димые траектории, которые характеризуют образ жизни отдель­
ных групп населения или городской образ жизни в целом. Но в
принципе город очень способствует творческой активности лич­
ности. Существует и еще одна причина, в силу которой далеко
не все события в городе запрограммированы. Мы имеем здесь
дело с взаимодействием людей, а результаты этого взаимодейст­
вия могут не зависеть от программ, реализуемых каждым из
участников. Шахматная партия, например, протекает в соответ­
ствии со строгими правилами, которые ни один из игроков не
может нарушить, но эти правила вовсе не предрешают исход
борьбы.
Пример с городом, с одной стороны, расширяет наши пред­
ставления о социальных куматоидах, а с другой, показывает, что
наличие социальных программ, если их много, не ограничивает
свободу человека, а напротив, является ее предпосылкой. В го­
роде человек более свободен, чем в деревне.
Социальные эстафеты и куматоиды 45
4. Семиотические объекты как куматоиды
В нашей социальной жизни мы буквально окружены куматои-
дами, мы представляем собой тот материал, на котором они жи­
вут, они выступают от нашего имени, они делают нас людьми.
Для гуманитарных наук очень важно, что к числу социальных
куматоидов принадлежат все семиотические объекты: знаки,
знания, литературные произведения, научные теории. Возьмем,
к примеру, любой знак языка. «Когда мы слышим на публичной
лекции, — пишет Ф. де Соссюр, — неоднократно повторяемое
обращение Messieurs! "господа!", мы ощущаем, что каждый раз
это то же самое выражение. Между тем вариации в произнесе­
нии и интонации его в разных оборотах речи представляют
весьма существенные различия, столь же существенные, как и
те, которые в других случаях служат для различения отдельных
слов...»10. Что же такое слово? Пример показывает, что перед
нами некоторая программа порождения определенных акусти­
ческих явлений, которая постоянно реализуется разными людь­
ми и в разных ситуациях. Этого, разумеется, еще недостаточно
для характеристики слова, ибо должна существовать и вторая
программа, определяющая, при каких именно обстоятельствах
следует порождать указанные акустические явления. Слово, сле­
довательно, — это, по крайней мере, две связанные друг с другом
социальные программы, одна из которых определяет условия
реализации другой. Материал слова все время меняется, меня­
ется каждый раз, когда мы его произносим. Но непрерывно ме­
няются и те предметы, которые слово обозначает. В городе каж­
дый дом вы можете назвать «домом», в лесу каждое дерево —
«деревом». Ананас покупают и съедают, но вновь купленный
ананас — это тоже «ананас». Очевидно, что перед нами пример
куматоида, слово как куматоид. Конечно, как и волна, куматоид
достаточно избирателен и живет только в определенной среде.
Океанские волны не распространяются в глубь континента, сло­
во «ананас» не обозначает дом или горную породу.
Но перейдем к такому явлению, как знание. Когда речь за­
ходит об анализе знания, о выявлении его строения, то, прежде
всего, бросается в глаза некоторая неопределенность в самой по­
становке задачи. Что, собственно говоря, мы должны исследо­
вать? Знание как объект совсем не похоже на то, с чем мы обычно
сталкиваемся, говоря о структуре или строении. Оно не похоже,
например, на кристалл или молекулу. Прежде всего бросается в
глаза его какая-то неопределенная пространственно-временная
10
Соссюр Ф. Труды по языкознанию. — M., 1977- С. 140.
46 Глава II

локализованное^. Действительно, где и как существует данное


конкретное знание? Непосредственно оно может быть представ­
лено пятнами типографской краски на бумаге или звуковыми
колебаниями, или царапинами на камне. Вряд ли, однако, мож­
но считать, что, повторяя одну и ту же фразу или размножая ру­
копись большим тиражом, мы тем самым увеличиваем количе­
ство знания. Мы что-то увеличиваем, но что? Очевидно, что все
экземпляры данного издания курса теоретической физики Лан­
дау и Лифшица содержат одно и то же знание, если там нет ти­
пографского брака, не вырваны страницы и т.д. Разве это не
странно?
Имея стакан воды, мы можем разлить воду в несколько ста­
канов, но ни один из них не будет при этом полным. Если коли­
чество стаканов сильно увеличить, то каждый в отдельности
окажется практически пустым. Со знанием этого не происходит,
ибо, размножая научную книгу или статью в большом количест­
ве экземпляров, мы в каждой из них получаем одно и то же зна­
ние, целиком, а не по частям. Знание в этом плане напоминает
сказочный неразменный рубль. И это еще раз подчеркивает,
что, говоря о строении знания, мы должны отбросить слишком
прямые аналогии со строением вещества.
Все указанные трудности преодолимы, если рассматривать
знание как куматоид. Оно в этом случае подобно волне, которая
все время представлена в новом материале. Разные экземпляры
одной и той же книги, тексты, написанные или произнесенные
вслух, — все это одно и то же знание, одна и та же «волна». Ма­
териал меняется, но «волна» одна и та же. Одну и ту же мысль
можно выразить различным образом, можно повторить несколь­
ко раз, можно записать на бумаге или на магнитофонной ленте.
Разве это не удивительно!
Указанная специфика семиотических явлений представля­
ется Соссюру настолько важной, что он тут же пытается осознать
ее с более общих позиций и ищет аналогичные примеры за пре­
делами языка. По сути дела, он вплотную подходит к понятию
куматоида. «Мы говорим, например, — пишет он, — о тождестве
по поводу двух скорых поездов "Женева-Париж" с отправлени­
ем в 8 ч. 45 м. веч., отходящих один за другим с интервалом в 24
часа. На наш взгляд, это тот же самый скорый поезд, а между
тем и паровоз, и вагоны, и поездная бригада — все в них, по-ви­
димому, разное»11. Да, конечно, почти все разное, но есть и неко­
торый инвариант — совокупность программ, определяющих дея-
11
Соссюр Ф. Труды по языкознанию. С. 141.
Социальные эстафеты и куматоиды 47
тельность поездной бригады. «Представление об одном и том же
скором поезде, — продолжает Соссюр, — складывается под влия­
нием времени его отправления, его маршрута и вообще всех тех
обстоятельств, которые отличают его от всех прочих поездов»12.
Но ведь время отправления и маршрут как раз и являются эле­
ментами той программы, которая существенно определяет дея­
тельность поездной бригады.
Понятие социального куматоида важно в том плане, что оно
задает особую онтологию при понимании социальных явлений и
ориентирует на выявление социальных программ, их взаимосвя­
зей и способов существования. Применительно к науке, напри­
мер, такой подход впервые реализовал Т. Кун, представив нор­
мальную науку как сообщество ученых, объединенных единой
программой — парадигмой, которая представлена чаще всего в
виде общепринятой в данном сообществе теории. Научное со­
общество постоянно меняется, а парадигма остается той же в сво­
их основных чертах. Но таким же образом можно представить и
литературу, и производство, и общество в целом. Так, например,
американские литературоведы Р. Уэллек и О. Уоррен, о которых
уже шла речь, обсуждая вопрос о способе бытия литературного
произведения и рассматривая его как стратифицированную сис­
тему социальных норм, тоже фактически подходят к понятию
куматоида.
Но вернемся опять к улыбке Чеширского Кота. Представьте
себе, что вы держите в руках том «Войны и мира». Вы можете
его сканировать, и он появится на экране вашего компьютера.
Здесь нет ни бумаги, ни пятен краски, вы можете легко изменять
размеры и форму шрифта. Старый материал исчез, появился со­
всем новый, но роман Толстого не претерпел никаких изменений.
Осталась та же самая программа, программа понимания, кото­
рая просто перекочевала на новый материал. Как же это проис­
ходит?

СОЦИАЛЬНЫЕ ЭСТАФЕТЫ И ТРАДИЦИИ


1. Понятие социальной эстафеты
Подойдем теперь к самому важному и принципиальному вопро­
су, который фактически уже был поставлен в первой главе. Если
социальные куматоиды — это достаточно сложные программы
поведения, связанные друг с другом, то каков способ существо-
12
Там же. С. 141.
48 Глава II

вания этих программ? Где и как они существуют, каков меха­


низм их существования? Я полагаю, что исходный, базовый ме­
ханизм существования социальных программ — это воспроизве­
дение тех или иных форм поведения или деятельности по
непосредственным образцам. Будем этот механизм называть со­
циальными эстафетами.
Простейшую эстафету можно представить следующим об­
разом: некто А осуществляет акцию Δ', которую Б рассматривает
как образец и воспроизводит в виде Δ". А и Б — это актуальные
участники эстафеты, они могут быть представлены как разными
людьми, так и одним человеком, который воспроизводит свои
собственные образцы. Наряду с актуальными участниками, мож­
но говорить и о потенциальных, к последним относятся те, кто
имеет образец Δ' в поле своего зрения и способен к его реализа­
ции, но фактически по тем или иным причинам этого не делает.
Все мы, например, являемся участниками эстафеты курения, ак­
туальными или потенциальными. Предполагается, что любая
реализация всегда в чем-то отличается от образца, что и нашло
отражение в приведенных обозначениях. Меняется при этом не
только характер действий, но и предметы, с которыми мы опе­
рируем. Иными словами, эстафета — это элементарный соци­
альный куматоид. В историческом развитии человека эстафеты
предшествуют речи и обеспечивают закрепление и трансляцию
первых трудовых навыков и технологий. Современный ребенок
осваивает язык не по словарям и учебникам, а опять-таки путем
воспроизведения образцов речевой деятельности, которые ему
демонстрируют окружающие его люди. Каждый человек с пер­
вых дней своей жизни становится актуальным или потенциаль­
ным участником огромного количества социальных эстафет, оп­
ределяющих его поведение, речь, восприятие мира.
Механизм воспроизведения образцов мало исследован. В ли­
тературе довольно часто говорят о подражании: ребенок осваи­
вает язык, подражая взрослым, один писатель может подражать
другому... Однако, термин «подражание» неудобен, т.к., начи­
ная с Г. Тарда и до настоящего времени, он впитал в себя боль­
шое количество различных и очень конкретных значений, чаще
всего связанных с психологией. «Подражание усматривают в
самых различных видах поведения, — пишет М. Оссовская. —
Мак-Даугал различал: ι) подражание в сфере эмоций, когда на
улыбку отвечают улыбкой, на плач — плачем; 2) повторение за
кем-то определенных движений, например, зевание, когда кто-
то зевает, или наклон тела в том же направлении, в каком на­
клоняется у нас на глазах канатоходец; з) стремление походить
Социальные эстафеты и куматоиды 49
на человека, вызывающего восхищение или уважение»^. О под­
ражании часто говорят как о побудительных мотивах, как о фак­
торе, который побуждает к действию. Г.И. Челпанов, например,
пишет: «Если мы видим, что кто-либо совершает какое-либо
действие, например, танцует, то и у нас, как известно, является
побуждение совершать это действие»1«.
Говоря о социальных эстафетах, мы будем отвлекаться от
всех подобных деталей, интересуясь только одним — способом
передачи опыта от одного человека к другому или от поколения
к поколению. Социальная эстафета в ее максимально простом
варианте — это воспроизведение различных форм человеческого
поведения или деятельности в условиях, когда в нашем распо­
ряжении нет никаких иных средств, кроме непосредственных
образцов. Такое воспроизведение мы и будем в дальнейшем на­
зывать непосредственными эстафетами или просто эстафетами,
когда нет особой необходимости подчеркивать их непосредст­
венный характер. Например, первоначальное усвоение языка
ребенком не предполагает ничего, кроме включения ребенка в
языковую среду. Фиксируя это, мы вовсе не собираемся исследо­
вать психологические механизмы усвоения языка. Важно только
одно: каковы бы ни были эти механизмы, у ребенка нет никаких
источников информации о языке, кроме демонстрируемых ему
образцов живой речи.
Наряду с непосредственными эстафетами, существуют и
опосредованные. Так, например, на базе развития языка и речи
появляется возможность воспроизводить поведение не прямо по
образцу, а по его описанию. Такие эстафеты мы будем называть
опосредованными или вербализованными. Но везде в дальней­
шем, где термин «эстафета» используется без всяких дальнейших
уточнений, следует иметь в виду воспроизведение каких-то ак­
ций по непосредственным образцам. Вербализация эстафет по­
рождает ряд проблем, о которых мы поговорим несколько ниже.
Отметим пока следующее: 1. Очевидно, что вербализованные эс­
тафеты предполагают существование языка и речи, которые са­
ми воспроизводятся по непосредственным образцам; 2. Строго
говоря, любое словесное описание недостаточно для воспроизве­
дения поведения или деятельности, если у нас при этом нет ни­
каких образцов хотя бы для элементарных операций. Последнее
замечание означает, что между вербализованными и непосред­
ственными эстафетами нет четкой границы.
»з Оссовская М. Рыцарь и буржуа. Исследования по истории морали. — М.,
1987. С. 34-
* Челпанов Г.И. Введение в философию. — М., 1912. С. 350·
50 Глава II

Введем еще несколько уточнений.


ι) Говоря об образцах, мы прежде всего имеем в виду образцы
живой деятельности или поведения, а не образцы одних только
вещей или ситуаций. Конечно, нельзя продемонстрировать дея­
тельность, не демонстрируя в то же время исходный материал,
орудия и продукты, но в деятельности все это увязано с теми
операциями, которые мы осуществляем. Возможны, однако, слу­
чаи, когда в нашем распоряжении имеется только образец про­
дукта, который был кем-то получен, и нам надо получить такой
же или аналогичный. Это особый случай, напоминающий эста­
фету, но гораздо более сложный, ибо непосредственный образец
действий здесь тоже отсутствует, как и в случае вербализован­
ных эстафет, и мы должны его реконструировать. Перед нами
еще один случай опосредованной эстафеты.
2) Мы до сих пор говорили только о тех образцах, которые
постоянно воспроизводятся. Но существуют и образцы-запреты,
образцы каких-либо акций, которые приводили к нежелательным
результатам. Вероятно, функционирование любой эстафеты ог­
раничено некоторым множеством ситуаций, за пределами кото­
рого нас будет постигать неудача при реализации образцов. Не
каждую собаку можно погладить, не все растения или грибы
можно употреблять в пищу, не по любой дороге можно проехать
на вашей автомашине, не любую задачу можно решить некоторым
привычным методом. Проблема в том, что образцы-запреты не
должны, казалось бы, постоянно воспроизводиться, в то время как
негативный опыт должен передаваться от человека к человеку,
от поколения к поколению. Мы не будем здесь рассматривать
эту проблему, но создается впечатление, что негативный опыт
закрепляется в социальной памяти значительно хуже, чем пози­
тивный, и человечество не склонно учиться на своих ошибках^.

2. Механизм воспроизведения образцов


Механизм воспроизведения образцов явно имеет не только био­
логический, но и социальный характер. Это последнее и должно
нас интересовать прежде всего. Ключевым положением являет­
ся следующее: отдельно взятый образец в принципе не может
быть однозначно воспроизведен в силу того, что все на все похоже
в том или ином отношении. Ребенок, которому сказали «это —
яблоко», указав на соответствующий предмет, может потом на-
« Некоторые соображения об образцах-запретах высказаны в моей статье
«От зерен фасоли к зернам истины», опубликованной в журнале «Вопросы фи­
лософии», 1990, № 7-
Социальные эстафеты и куматоиды 51
звать словом «яблоко» или «обоко» и яйцо, и зеленый карандаш,
и многое другое. Он при этом совершенно прав, ибо на яблоко в
том или ином отношении похоже множество предметов. Иными
словами, образец сам по себе не задает четкого множества воз­
можных реализаций. Если эстафетный механизм все же постоян­
но срабатывает, то только потому, что мы имеем дело не с одним,
а с множеством образцов, ограничивающих друг друга; образец
становится образцом только в контексте других образцов, других
эстафет, только в составе определенных эстафетных структур.
Это означает, что понять механизм эстафет нельзя в рамках
элементаристских представлений: отдельно взятых эстафет про­
сто не существует и не может существовать, они возникают толь­
ко в рамках некоторого эстафетного универсума, в рамках опре­
деленной социальной среды. Образцы воспроизводит вовсе не
отдельный человек как биологический индивид. В качестве уча­
стника тех или иных эстафет всегда выступает представитель
определенной Культуры.
Сказанное означает, что социальные эстафеты крайне ди­
намичны, ибо воспроизведение образцов существенно зависит
от обстоятельств, при которых это происходит, от конкретного
«контекста», заданного другими образцами. Эстафеты поэтому
ни в коем случае не следует смешивать с традициями, которые
существуют столетиями. Говоря о социальных эстафетах, мы
имеем в виду механизмы человеческого поведения здесь и сей­
час, т. е. в рамках конкретного среза времени, не имеющего, гру­
бо говоря, исторических масштабов. Речь идет о синхронии, а не
о диахронии. Может возникнуть вопрос, а какие конкретно от­
резки времени имеются в виду, где границы синхронии? На этот
вопрос нельзя точно ответить, но каждому ясно, что в некоторых
пределах мы можем предполагать постоянство нашего языка,
образа жизни, культуры в целом. Другое дело — традиции. На
протяжении столетий они реализуют себя в разных ситуациях и
социальных контекстах, существенно меняясь и сохраняя иногда
только видимость инвариантности.
Один из примеров традиции, насчитывающей многие сотни
лет, мы уже рассмотрели выше, анализируя работы В.Я. Проппа.
Важно, однако, подчеркнуть, что волшебная сказка не стацио­
нарна; возникнув в недрах первобытного обряда, она затем по­
стоянно изменяется. «Дальнейшее образование сюжета, — пишет
Пропп, — мы на основе всего здесь сказанного должны предста­
вить себе так, что данный стержень, раз создавшись, впитывает
в себя из новой, более поздней действительности, некоторые но­
вые частности или осложнения. С другой стороны, новая жизнь
52 Глава II

создает новые жанры (новеллистическая сказка), вырастающие


уже на иной почве, чем композиция и сюжет волшебной сказки.
Другими словами, развитие идет путем наслоений, путем замен,
переосмысления и т. д., с другой же стороны — путем новообра­
зований»16.
Конечно, для того чтобы жить так долго, сказка должна бы­
ла приобрести какие-то новые функции, какую-то новую роль,
которая оправдывала бы ее существование в мире, где уже нет
обряда инициации. Интересную гипотезу на этот счет высказы­
вает И.И. Ревзин: «Сказка функционирует в коллективе как об­
разец, парадигма... связного текста, на который носитель языка
ориентируется при составлении новых текстов»1?. В сказке, тут
же отмечает Ревзин, описывается некоторая игровая ситуация,
а «всякая игровая ситуация может рассматриваться как своеоб­
разная модель некоторых сложных ситуаций, с которыми, на­
пример, может столкнуться в жизни ребенок». Фактически Рев­
зин выделяет не одну функцию сказки, а две: 1. образец связного
текста; 2. модель реальных жизненных ситуаций. Таким обра­
зом, воспроизводимая по образцам от поколения к поколению
волшебная сказка начинает одновременно функционировать как
образец уже в совсем ином плане, как образец рассказа или ана­
лиза современных ситуаций. Это значит, что она становится одной
из программ в составе современных социальных куматоидов.
Пример показывает, что механизм жизни традиций — это
нечто гораздо более сложное, чем механизм социальных эста­
фет. На базе концепции эстафет нам надо еще построить теорию
традиций. Я говорю «на базе», ибо в каждом временном срезе
мы живем в мире эстафет и действуем в конечном итоге по не­
посредственным образцам. Возникает проблема стационарности
эстафет и традиций. В каких условиях они устойчивы, в каких,
напротив, начинают варьировать и разрушаться? Нельзя не вспом­
нить, что проблема устойчивости — это одна из основных про­
блем минувшего века. Проблема устойчивости атома породила
известные работы Н. Бора и была одним из истоков квантовой
механики. В рамках кибернетики и биологии возникли проблемы
самоорганизации и гомеостазиса. И.И. Шмальгаузен разработал
теорию стабилизирующего отбора. В этом плане аналогичная
проблема стационарности социальных эстафет вполне соответ­
ствует духу современной науки. Нельзя сказать, что она не раз-
16
Пропп ВЯ. Исторические корни волшебной сказки. — Л., 1986. С. 353~354·
ν Ревзин И.И. К общесемиотическому истолкованию трех постулатов Проппа
(анализ сказки и теория связности текста) //Типологические исследования по
фольклору. — М., 1975· С. 90.
Социальные эстафеты и куматоиды 53
рабатывается. «Консервирующие механизмы мифа, — пишут
В.В. Иванов и В.Н. Топоров, — достаточно многообразны. Само
наличие единой структуры, где каждый элемент (или функция)
предполагает наличие другого, за ним следующего в цепочке,
обеспечивает определенную устойчивость»18. В цепочке функ­
ций героев, описанных в сказке, нельзя изменить ни одной, не
меняя всей цепочки. Иными словами, композиция сказки может
быть изменена только в целом. В отличие от этого отдельные ге­
рои или способы действия могут замещать друг друга, не затра­
гивая существенным образом остальных элементов сказки. Имен­
но «сцепление» функций, их системность оказывается и здесь
решающим фактором стационарности.

3- Подведем некоторый итог


Мы старались показать, что все социальные явления — это кума­
тоиды, в основе жизни которых лежит механизм социальных эс­
тафет. Постоянно воспроизводимые образцы — это и есть ис­
ходный способ бытия социальных программ. На их основе
возникает язык и речь, и социальные программы приобретают
форму вербализованных образцов или конкретных словесных
предписаний. Мы сохраним термин «социальная программа»
для всех этих случаев, если для нас в той или иной ситуации их
различия не являются существенными. Мы будем использовать
этот термин и тогда, когда речь пойдет о сложных куматоидах,
которые трудно разложить на элементарные составляющие. Од­
нако надо иметь в виду, что именно понятие социальной эстафе­
ты, элементарного социального куматоида является ключевым
для всего дальнейшего изложения. Вводя это понятие, мы тем
самым получаем некоторый общий подход к изучению социаль­
ных явлений, некоторый зародыш особой фундаментальной дис­
циплины в рамках социальных наук. Социальные эстафеты — это,
образно говоря, «элементарные частицы», образующие социум.
И в такой же степени, как элементарные частицы в физике, они
не существуют изолированно, но только в рамках социального
целого. Вот что пишет об элементарных частицах один из круп­
ных современных физиков-теоретиков Дж. Уилер: «Самым по­
разительным в теории элементарных частиц является то обстоя­
тельство, что эта теория относится ко всему пространству сразу.
Например, Вселенная, содержащая один электрон, бессмысленна.
18
Иванов В.В., Топоров В.Н. Инвариант и трансформации в мифологиче­
ских и фольклорных текстах //Типологические исследования по фольклору. —
М., 1975- С. 49-
54 Глава II

Как было уже давно показано Дираком, электрон в этом случае


перешел бы в состояние с отрицательной энергией через фанта­
стически малое время. Наблюдаемая стабильность электрона от­
носительно радиационной катастрофы такого типа требует, чтобы
все состояния с отрицательной энергией были заполнены»^.
Иными словами, электрон не существует вне целого, каковым
является Вселенная. Разве не чувствуется здесь некоторая ана­
логия с нашим пониманием социальных эстафет?
Выражение «Социальные явления — это куматоиды» по сво­
ему методологическому статусу аналогично выражению типа
«Свет — это электромагнитная волна». В обоих случаях решает­
ся вопрос о способе бытия изучаемых объектов, вопрос, как мы
видели, достаточно запутанный в гуманитарных науках. В свете
сказанного мы можем подтвердить точку зрения Р. Уэллека и
О. Уоррена: да, все семиотические объекты, включая произведе­
ния литературы, как художественной, так и научной, — это «со­
вокупность некоторых норм, связанных отношением структуры».
Мы, однако, ответили и на вопрос о способе бытия этих норм.
Способ их бытия — это социальные эстафеты. Человек всегда
действует по имеющимся у него образцам, являясь актуальным
или потенциальным участником огромного количества эстафет.
И именно это определяет постоянное воспроизводство социаль­
ного целого, воспроизводство языка и речи, форм социального
поведения и практической деятельности. И это вовсе не какой-то
особый «третий мир» Карла Поппера. Мир социальных эстафет —
это мир физический, физический, разумеется, не в специально
научном смысле слова, а по своему онтологическому статусу.
Нас поэтому ни в коем случае не следует понимать в том смысле,
что мы проповедуем какой-либо естественнонаучный редукцио­
низм применительно к изучению социальных явлений. Отнюдь
нет. Более того, концепция социальных эстафет кладет жесткий
предел каким-либо редукционистским поползновениям в этой
области. Сколько бы мы ни изучали физические или химиче­
ские свойства воды, это не приведет к пониманию конкретной
волновой картины на поверхности океана в данный момент. Но
в такой же степени физическое или биологическое изучение че­
ловека никогда не объяснит нам состояния социальных «волн»,
именуемого Культурой.

w УилерДж. Гравитация, нейтрино и Вселенная. — М., 1962. С. 126.


Социальные эстафеты и куматоиды 55

А КАК ЖЕ ТВОРЧЕСТВО?
Но не превращаем ли мы тем самым человека с его творческими
потенциями и стремлением к новому в своеобразную копиро­
вальную машину, воспроизводящую без конца в рамках соци­
альных эстафет одни и те же приевшиеся формулы? Одна эта
мысль может отвратить нетерпеливого читателя от приятия всех
дальнейших рассуждений. Короче, не приводит ли излагаемая
концепция к неизбежному отрицанию творчества, новаций, раз­
вития? Вопрос вполне правомерный. И не только потому, что на
протяжении предшествующих страниц мы ратовали за сохране­
ние и воспроизведение, но и в более широком плане, ибо суще­
ствует уже многовековая традиция связывать творчество с пре­
ступлением и продажей души дьяволу.
Но так ли это? Действительно ли творчество и воспроизве­
дение, новации и сохранение так уж противоречат друг другу?
Нетрудно найти и прямо противоположные точки зрения. Борис
Пастернак, например, писал: «Новое возникает не в отмену ста­
рому, как обычно принято думать, но совершенно напротив, в вос­
хищенном воспроизведении образца»20. Это мнение поэта, а вот
аналогичное мнение физика В. Гейзенберга, которого, как и Б. Пас­
тернака, едва ли можно упрекнуть в отсутствии творческих уст­
ремлений: «В науке хорошую и плодотворную революцию можно
совершить только тогда, когда мы пытаемся внести как можно
меньше изменений...»21.
Под эти прозрения великих деятелей культуры не так уж
трудно подвести теоретическую базу. Да, мы призываем к сохра­
нению и воспроизведению образцов, но в какой степени это
осуществимо и осуществимо ли вообще? Можно показать, что че­
ловека в принципе нельзя превратить в копировальную машину.
И не потому, что он этому сопротивляется или чего-то не умеет,
а в силу не зависящих от человека обстоятельств. Воспроизведе­
ние образцов — это вовсе не слепое копирование, вовсе не бук­
вальное повторение того, что делалось раньше. Такое повторение
просто невозможно в силу постоянного изменения ситуации,
в силу изменения контекста. Даже тривиальный и, казалось бы,
очень стандартный производственный акт не может быть вос­
произведен без учета этого обстоятельства, ибо он с необходимо­
стью предполагает хотя бы смену материала и орудий труда. В та-
20
Пастернак Б. Охранная грамота //Пастернак Б. Воздушные пути. — М.,
1982. С. 256-257·
21
Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. — М., 1989. С. 267.
56 Глава II

кой же степени изучение языка — это не заучивание готовых


фраз, а приобретение способности понимать и строить новые фра­
зы по имеющимся образцам, но в трудно предсказуемом много­
образии ситуаций и контекстов.
Поэтому сохранение и воспроизведение — это всегда и ви­
доизменение с целью приспособления к новым условиям, видо­
изменения с целью выживания, а не с целью самоуничтожения.
Старые концепции, старые теории живут в составе современной
науки, но живут в новом контексте, а следовательно, приобрета­
ют новый смысл, новое содержание. Итак, сохранить — значит
видоизменить. Это общий закон как органического, так и социо­
культурного мира.
Ф. Ницше писал: «"Мыслить" в примитивном состоянии (до-
органическом) значит отстаивать известные формы, как у кри­
сталла. Самое существенное в нашем мышлении — это включе­
ние нового материала в старые схемы (прокрустово ложе),
уравнивание нового»22. Это верно, и это как раз и подхватила
современная философия науки в своих представлениях о пара­
дигмах, исследовательских программах и т. п. Мыслить и при
этом творчески мыслить — это значит реализовывать прошлый
опыт в новых условиях, это значит воспроизводить Прошлое
в Настоящем. Ниже мы рассмотрим все это более подробно.
Но что такое Прошлое в свете изложенных представлений?
Реализуя образцы, мы тем самым меняем контекст их существо­
вания. Современная наука и культура есть продукт реализации
прошлых образцов, но эти образцы в контексте современной
науки и культуры приобретают новый смысл и значение. Мы
смотрим в Прошлое из Настоящего, и это означает изменение
контекста его существования. Именно в силу этого мы способны
находить в Прошлом все новое содержание, а реализуя его, снова
обогащаем и видоизменяем контекст восприятия прошлых об­
разцов. Иными словами, социальный «генофонд» потенциально
бесконечен, ибо, черпая из него, мы тем самым его обогащаем.
К этому надо добавить еще одно крайне существенное об­
стоятельство. Изучая язык, мы не просто буквально заучиваем
услышанные фразы, ибо таким образом мы никогда не научи­
лись бы говорить. Опираясь на образцы воспринимаемых рече­
вых актов, мы учимся строить новые фразы, новые цепочки
предложений, используя другую лексику. Мы усваиваем про­
стейшие грамматические конструкции и начинаем их комбини­
ровать. Это напоминает детский конструктор из кубиков или ме-
22
Ницше Ф. Воля к власти. ПСС. — М., 1910. Т. 9· С. 231.
Социальные эстафеты и куматоилы 57
таллических деталей, на базе которого по заданным правилам
соединения элементов друг с другом можно создавать огромное
количество разнообразных конструкций. Такого рода конструк­
торы существуют во всех областях человеческой деятельности.
Мы поэтому не просто воспроизводим, не просто копируем
имеющиеся образцы, но конструируем в соответствии с этими
образцами новые способы деятельности. Существование такой
конструирующей (инженерной) деятельности отнюдь не проти­
воречит концепции социальных эстафет. Напротив, оно ее пред­
полагает и на ней основывается. Шахматная игра невозможна
без жестких правил, но на базе этих правил мы можем постро­
ить на шахматной доске огромное, практически бесконечное ко­
личество позиций. Я имею в виду не только практическую игру,
но и деятельность шахматных композиторов.

/ДОПОЛНЕНИЕ:
ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В РИМ
Этот раздел можно при желании пропустить, ибо он не вносит
ничего нового в основную логику изложения, но показывает, что
идея передачи опыта путем подражания уже давно живет в
Культуре и проявляет себя в разных контекстах и в разных сфе­
рах исследования. Нам представляется, что это одна из самых
фундаментальных идей на пути поиска тех социальных «генов»,
которые ответственны за воспроизводство Культуры. Речь идет о
некотором исходном и фундаментальном типе социального взаи­
модействия, с которым уже давно имеют дело многие общест­
венные дисциплины, иногда просто фиксируя его наличие и на­
зывая разными именами, иногда пытаясь вскрыть механизм.

1. Вездесущий «Рок»
Известный мыслитель прошлого века Генри Дэвид Торо писал:
«Когда я пытаюсь заказать себе одежду определенного фасона,
портниха важно говорит мне: "Такого сейчас никто не носит", не
уточняя, кто не носит, и словно повторяя слова авторитета, безлич­
ного, как Рок. Мне трудно заказать себе то, что мне надо, потому
что она просто не верит, что я говорю всерьез и действительно
могу быть так неблагоразумен. Услышав ее торжественную фра­
зу, я погружаюсь в раздумье, повторяя про себя каждое слово в
отдельности, пытаясь добраться до сущности и уяснить себе, кем
58 Глава II

мне приходятся эти Никто и почему они так авторитетны в во­


просе, столь близко меня касающемся»2з.
В настоящее время мы все больше осознаем огромную роль
этих подспудных социальных сил, которые постоянно дают о се­
бе знать, но пока еще не получили окончательного и достаточно
однозначного имени. Мы сталкиваемся с ними отнюдь не только
в ателье, но и в развитии науки, техники и литературы, во всех
сферах нашей как бытовой, так и общественной жизни, в сфере
международной и внутренней политики, при анализе нацио­
нальных конфликтов и в борьбе с бюрократией... Безликий Рок
Генри Торо присутствует повсеместно как в жизни индивида,
так и в ходе Истории, и не исключено, что именно здесь, т. е. по
его следам, должна пролегать основная магистраль развития со­
циальной теории вообще. Действительно, не пора ли нам, пред­
ставителям обществоведения, поставить, наконец, как это давно
сделано в физике, принципиальный вопрос о природе тех ис­
ходных взаимодействий, которые определяют в конечном итоге
все многообразие явлений социального бытия.
Трудность, однако, в том, что в данном случае безликость
равнозначна колоссальной многоликости, и мы пока не научи­
лись идентифицировать этот таинственный Рок во всех его мно­
гочисленных ипостасях. Мы говорим о моде, о традициях, о па­
радигмах, о стереотипах социального поведения, об идеалах и
нормах, о клише, о силе привычки, о роли образцов и подража­
ния... Каждый из этих терминов имеет некоторую, чаще всего
случайно сформировавшуюся область употребления, но посте­
пенно иррадиирует, выявляя тем самым свою потенциальную
универсальность. Так, например, термин «мода» вполне приме­
ним при обсуждении не только предметов туалета, но и модных
тем, проблем или направлений в науке или в искусстве. Понятие
«парадигма», перекочевав из лингвистики в философию и исто­
рию науки, приобретает сейчас все более и более общее звучание,
и мы начинаем говорить о парадигмальном поведении вообще,
имея в виду стереотипность, повторяемость, традиционность. Ана­
логичную тенденцию к иррадиации проявляет и термин «кли­
ше». «Место клише в жизни людей, видимо, очень велико, —
писал известный паремиолог Г.Л. Пермяков. — Ведь, по существу,
к клише следует отнести всякий стереотип, все воспроизводи­
мые по стандартной, заранее установленной схеме действия. Сюда,
в частности, можно отнести все стереотипные поведения (на­
пример, обряды), любые шаблонные действия (например, ремес-
2
з Торо Г Д. Уолден, или Жизнь в лесу. — М., 1979· С. 32.
Социальные эстафеты и куматоиды 59
ленные и другие производственные навыки) и вообще любые
действия, производимые автоматически»24.
Мы не хотим сказать, что все приведенные или подобные
им выражения обозначают в пределе одно и то же. Нет, разуме­
ется. Например, модные концепции или формы одежды сплошь
и рядом столь же тесно связаны с традициями, как и вышедшие
из моды. «Традиция» и «мода» — это, следовательно, разные
термины, и последний из них фиксирует только степень при­
верженности людей к тем или иным традициям или их вариа­
циям. Очевидно, однако, что в обоих случаях, т. е. действуя в
рамках традиции или подчиняясь моде, мы попадаем в ситуа­
цию, столь ярко описанную Г. Торо, и кто-то внушает нам в яв­
ной или неявной форме, что иначе сейчас не одеваются, не мыс­
лят, не поступают... И возникает вопрос: кем нам приходятся эти
всесильные Никто?
Нам важно следующее: ι. Специфика приведенных терми­
нов или выражений не связана с конкретными особенностями
той или иной сферы социальной жизни; 2. Все они выражают
наше отношение к каким-то очень общим и фундаментальным
социальным силам, вездесущим, как Рок. Именно эти силы нам
и хотелось бы выделить и сделать объектом специального рас­
смотрения. Это важно хотя бы потому, что в мире социальном
они столь же универсальны и вездесущи, как гравитация в мире
физики.
Как уже было сказано, одна из наиболее фундаментальных
идей, связанных с попытками зафиксировать и исследовать на­
званные силы, — это идея подражания. Она развивалась в рам­
ках лингвистики, когда речь заходила об усвоении языка ребен­
ком или при построении гипотез о происхождении языка и речи,
в рамках этологии, т. е. при изучении поведения животных, в
сфере теоретической социологии и культурологии... Но с идеей
подражания, как уже отмечалось, судьба сыграла довольно злую
шутку. Ей явно не повезло. Уже во французской социологии
конца прошлого века эта идея попала на развилку двух дорог,
каждая из которых вела в тупик. Первый путь завершился вели­
чественным, но шатким построением Г. Тарда, где подражание
рассматривается совершенно не дифференцированно как неко­
торый «макроскопический» социальный процесс и делается по­
пытка все, даже отношения господства и подчинения непосред­
ственно вывести из подражания. В начале второго пути стоит
такой авторитет, как Э. Дюркгейм, но здесь идея подражания,
2
4 Пермяков ГЛ. Основы структурной паремиологии. — М., 1988. С. 2о8.
60 Глава II

напротив, стала крайне дифференцироваться и мельчать, теряя


свое культурологическое звучание, и, наконец, почти иссякла,
как река в пустыне.
Мы пытаемся возродить эту идею, но на новом пути и с уче­
том критических нападок, которым она подверглась в середине
XX века со стороны некоторых лингвистов и психолингвистов.
Эти нападки, как нам представляется, помогают значительно
усилить идею и сделать ее гораздо более интересной. Теперь, прав­
да, это уже не идея подражания, она сменила имя, теперь это
идея социальных эстафет как исходных механизмов социальной
памяти. Нам нужен этот небольшой «маскарад», ибо теория со­
циальных эстафет не собирается взваливать на свои плечи груз
старых ошибок и коннотаций. Но мы тем не менее не отрицаем
и преемственности, о чем свидетельствует данный раздел.
Рассмотрим же основные пути проникновения идеи подра­
жания в сферу социо-гуманитарного знания. Не претендуя на
глубокий и тем более подробный анализ истории вопроса, мы
ограничимся рядом примеров. Мы будем брать их из разных
дисциплин, подчеркивая тем самым, что сходные представления
возникают в разное время и на разном материале. Это, вероятно,
не случайно: все дороги ведут в Рим.

2. Подражание у животных
Способность к подражанию присуща далеко не только человеку.
Скорей, мы имеем здесь дело с универсальным механизмом пе­
редачи опыта, который широко действует у всех видов млекопи­
тающих и птиц, а также у многих видов рыб. Уточним, однако,
что при этом имеется в виду. Известно, что у молоди стайных
рыб защитная реакция (бегство) на хищника формируется либо
при непосредственном контакте с нападающим хищником, либо
при виде того, как хищник поедает других членов стаи. Однако
стая в целом, как правило, всегда реагирует на хищника, хотя в
ее состав входят и необученные особи25. Здесь мы дважды стал­
киваемся с так называемым опосредованным или имитацион­
ным обучением, в основе которого лежит подражание. Первое —
это выработка реакции на хищника при виде гибели другого
члена стаи. Второе — подражание необученных членов стаи уже
обученным. Биологи нередко в обоих случаях говорят о подража­
нии, хотя случаи эти довольно явно отличаются друг от друга.
Необученная рыба спасается бегством от хищника в силу
того, что она в буквальном смысле слова повторяет, имитирует
2
$ Мантейфелъ Б.П. Экология поведения животных. — М, 1980. С. 86-89.
Социальные эстафеты и куматоиды 61
действия других рыб. Здесь подражание налицо. Но можно ли
считать подражанием ситуацию, когда рыба начинает бояться
хищника при виде нападения на другую рыбу? Чему она при
этом подражает? Может быть, тщетным попыткам жертвы спа­
стись? Есть, конечно, и нечто существенно общее в обоих случаях.
Это общее — способность реагировать на образец, ассимиляция
чужого опыта на базе его непосредственной наглядной демонст­
рации. Образец может быть позитивным и негативным. В одном
случае его воспроизводят, т. е. буквально подражают, в другом,
наоборот, не воспроизводят. Самое существенное здесь то, что
появился новый канал передачи информации: опыт передается
не путем биологического наследования и не на уровне индиви­
дуальной памяти, фиксирующей результаты прошлого поведе­
ния индивида, а путем демонстрации, на уровне образцов пове­
дения.
Огромное биологическое значение этого очевидно. Приоб­
ретение индивидуального опыта столкновения с хищником край­
не опасно. Что касается генетических механизмов, то они закре­
пляют такой опыт, если вообще закрепляют, крайне медленно.
Действие же по образцам позволяет всей стае хранить и исполь­
зовать опыт нескольких индивидов. Перед нами мощный меха­
низм обобществления, социализации опыта. Термин «подража­
ние» при этом не совсем удачен, ибо главное для нас — это
способность ассимиляции образцов, независимо от того, явля­
ются они позитивными или негативными. Пока, однако, мы со­
храним этот термин в силу его достаточно частого употребления
разными авторами.
Можно привести много примеров подражания у животных.
Сюда относятся, в частности, многочисленные факты обучения
родителями детенышей. Это — «школы» выдр, где молодые обу­
чаются плаванью и ловле рыбы, это обучение в семьях волков,
которое длится более года, это обучение ловле рыбы у бурых
медведей. Сейчас уже ясно, что многие особенности поведения
животных не наследуются, а передаются путем подражания. Так,
например, ягнята, выкормленные козами, брыкаются задними
ногами, как козы (овцам это несвойственно), и впоследствии бо­
ятся других овец26. Особенно развито имитационное поведение у
обезьян, что позволяет некоторым исследователям считать, что
формирование условных рефлексов происходит в обезьяньем
стаде преимущественно на основе подражания2?.
26
Там же. С. 102.
2
7 Фабри К.Э. Основы зоопсихологии. — МГУ, 1976. С. 84.
62 Глава II

Но, несомненно, максимальное развитие и значение такая


демонстрационная форма передачи опыта, связанная с дейст­
виями по образцам, получает в человеческом обществе, образуя
одну из основ его бытия. Эволюция человека — это эволюция
орудий труда, эволюция, совершенствование производственных
технологий. Мы не знаем другого механизма социализации это­
го опыта и передачи его от поколения к поколению, кроме меха­
низма непосредственной демонстрации и ассимиляции образ­
цов. Можно, конечно, фиксировать опыт средствами языка, но
сам язык, как мы видели, усваивается на уровне тех же самых
образцов, т. е. путем подражания. Все наталкивает на мысль, что
подражание, имитация или, точнее, действие по образцам — это
и есть исходный механизм социальной памяти.

3- Взгляды Гельвеция
Вероятно, одним из первых исследователей, систематически и
постоянно повторявших, что человек склонен к подражанию,
был Гельвеций. «Человек, как это доказывает опыт, — писал он, —
по природе своей склонен к подражанию, как обезьяна. Находясь
среди добродетельных граждан, он сам становится добродетель­
ным...»28. Гельвеций придает подражанию огромное значение и
уверен, что моральный человек является продуктом воспитания
и подражания. «Порок, — писал он, — передается путем зараже­
ния»2^ Эта аналогия между подражанием и заражением оказа­
лась очень стойкой и дала свои ростки уже на границе XIX и XX вв.
в виде концепции «психической заразы»з°.
«Человек, — писал Гельвеций, — вообще лишь отражает
идеи окружающих его лиц»зх. «Большинство людей повторяет
друг друга: это — путешественники, дающие одно и то же описа­
ние стран, по которым они наспех проехали или которых они
даже никогда не видели»з2. Трудно сказать, связывал ли Гельве­
ций названные им явления с подражанием, ибо сам термин в
приведенных высказываниях отсутствует. Но он неоднократно
подчеркивает стандартность явлений человеческой культуры и,
в частности, приводит следующую яркую аналогию: «В старин­
ных зрительных залах было, как говорят, устроено искусствен­
ное эхо, отражатели которого были в большом числе размещены
28
Гельвеций. Соч. Т. 2. — М., 1974· С· 533-
2
9 Т а м ж е . С. 274·
з° См.: ВигуруА., Жукелъе. Психическая зараза. — М., 1912.
31 Гельвеций. Указ. соч. С. 5 0 9 .
32 Там же. С. 281.
Социальные эстафеты и куматоиды 63
на небольшом расстоянии друг от друга, и было немного дейст­
вующих лиц на сцене. Но на сцене мира число самостоятельно
мыслящих людей точно так же очень незначительно, а эхо очень
громкое. Это эхо повсюду нас оглушает своим шумом»зз. Не­
вольно напрашивается идея придать подражанию глобальное
социологическое значение. Этой мысли, однако, Гельвеций ни­
где специально не развивает. Заслуга построения глобальной со­
циологической концепции подражания принадлежит его соотече­
ственнику, французскому социологу XIX века Габриелю Тарду.

4- Теория подражания в работах Г. Тарда


Основная и наиболее известная работа Г. Тарда «Законы подра­
жания» вышла в свет в 1890 году. «В общественном отношении, —
пишет Тард в самом начале работы, — все оказывается изобре­
тениями и подражаниями; подражания — это реки, вытекающие
из тех гор, что представляют собой изобретения»з4. Таким обра­
зом, Тард рисует глобальную картину социальной жизни, все
явления которой сводятся к двум основным факторам: к изобре­
тениям, или открытиям, и подражанию. Изобретения имеют
случайный характер. «Изменения эти, — пишет автор, — объяс­
няются возникновением случайных в известной степени (на­
сколько дело идет о месте и времени) великих идей, или вернее
значительного числа идей мелких и крупных... я позволяю себе
называть их общим именем изобретений или открытий »35. Не­
сколькими страницами ниже он продолжает: «Всякое повторе­
ние, будет ли то социальное, органическое или физическое, т. е.
подражательное, наследственное или вибрационное... вытекает
из нововведения, подобно тому, как всякий свет исходит из из­
вестного источника; таким образом, нормальное во всякого рода
познавании представляется вытекающим из случайного »з6.
Приведенные высказывания показывают, что Тард идет по
пути широких аналогий, сопоставляя социологию и естество­
знание. Естествоиспытатели, с его точки зрения, показывают
предмет своей науки в основном со стороны сходств и повторе­
ний, в то время как историки и социологи набрасывают покры­
вало на единообразную, правильную сторону социальных фактов,
на их повторяемость, выдвигая на первый план все случайное.
Именно подражание поэтому и следует сделать основным пред-
33 Там ж е .
34 Тард Г. Законы подражания. — СПб., 1892. С. 3-
35 Там же. С. 2.
36 Там ж е . С. η.
64 Глава II

метом изучения. «Социальный организм, — пишет Тард, — по


существу своему подражательный... подражание играет в обще­
ствах роль, аналогичную с наследственностью в физиологиче­
ских организмах или с волнообразным колебанием в мертвых
телах»з7. Эти аналогии звучат у Тарда на протяжении всей рабо­
ты: распространение идеи, потребности, обряда и распростране­
ние света от источника или размножение животных от исходной
пары. «Все цивилизации, даже самые несходные, суть лучи, вы­
шедшие из одного и того же первоначального фокуса»з8.
Но как объяснить сами открытия, сами изобретения? Тут
Тард высказывает, как нам представляется, гениальную мысль:
«Всякое изобретение сводится к счастливой встрече в мыслящем
мозгу какого-нибудь подражательного течения с другим подра­
жательным потоком, усиливающим первый»39. «Все изобретения
и открытия представляют своего рода комбинации, элементами
которых служат подражания прежнему, не считая нескольких
чисто внешних прибавлений»4°. Тард при этом проводит пря­
мую аналогию с рефракцией и интерференцией волн. Возьмем,
например, изобретение парохода. Конечно, он представляет со­
бой нечто новое, но машина и мореплавание уже существовали,
их надо было только соединить. То же самое можно сказать и о
винтовом пароходе: пароход и винт уже существовали в момент
этого изобретения. Надо сказать, что примеры Тарда довольно
примитивны и неинтересны и не соответствуют значимости его
идеи.
В целом все, что мы изложили, очень напоминает аналогию
Гельвеция с эхом в зрительном зале: великие люди делают от­
крытия на сцене мира, а эхо-подражание бесконечно множится
и разносится во все стороны.
Перейдем теперь к более детальному анализу и оценке кон­
цепции Тарда. Похоже, что он схватывает явление подражания
на некотором глобальном феноменологическом уровне, как мож­
но схватить, например, явление жизни, наследственности, морфо­
логическое сходство живых организмов, не вникая во внутренние
механизмы, а фиксируя только абстрактным образом внешние
характеристики. «Всякие сходства социального происхождения, —
пишет он, — замечаемые в мире общественном, представляют
прямое или косвенное следствие подражания во всевозможных
его видах: подражания-обычая или подражания-моды, подра-

37 Тард Г. Законы подражания. С. и.


за Там же. С. 51.
39 Там же. С.45·
40 Т а м ж е . С. 4 6 .
Социальные эстафеты и куматоиды 65
жания-симпатии или подражания-повиновения, подражания-обу­
чения, или подражания-воспитания, подражания слепого или
подражания сознательного»«1. Высказывание во многом знаме­
нательное. Уже те виды подражания, которые здесь выделяет
Тард, показывают, что он не пытается разложить сложное на ка­
кие-то простые элементы.
Действительно, что такое подражание-повиновение? Если
есть повиновение, значит, есть приказание, значит, есть язык в
какой-то его форме. Но это значит, что перед нами не просто
подражание, а довольно сложное явление, сложная структура
социальной памяти. А потом почему все же «повиновение»?
Словесное предписание — это еще не приказ. Приказывать мо­
жет имеющий власть. Это значит, что акт коммуникации проис­
ходит в какой-то социальной среде с какими-то традициями,
с какими-то социальными отношениями. Одно дело — повинове­
ние ученика учителю в современной школе, другое — повиновение
раба своему господину. Поскольку общественные отношения вос­
производятся в конечном итоге тоже на уровне подражания, пови­
новение может оказаться очень сложным явлением как по струк­
туре, так и по содержанию.
А что такое подражание сознательное? Если связывать соз­
нание с наличием речевой деятельности, то и здесь мы имеем
дело не с исходными механизмами, а с чем-то вторичным и дос­
таточно сложным. Ничего этого Тард, вероятно, не осознает.
У него нет стремления свести сложное к простому, найти какие-то
элементарные механизмы воспроизводства деятельности. Но то­
гда не ясно, что же он называет подражанием. С одной стороны,
он утверждает, что «всякие сходства социального происхожде­
ния» можно объяснить подражанием, с другой, фактически само
подражание понимает глобально, как любое воспроизведение
сходного. Здесь явный круг. Нельзя объяснять феноменологию
феноменологией же, а Тард не идет дальше фиксации внешнего
сходства событий. Между тем, если мы хотим это сходство объ­
яснить, то надо исходить из подражания как некоторого элемен­
тарного акта, который, вообще говоря, едва ли можно непосред­
ственно наблюдать, как и атом. Похоже, однако, что для Тарда
подражание в его различных видах есть нечто неразложимое, по
крайней мере на социологическом уровне. Он пытается понять,
что такое подражание, углубляясь в психологию или физиологию
этого процесса, но совершенно не учитывая чисто социальную
сложность тех актов, которые он непосредственно наблюдает.

4» Там же. С.14.


66 Глава II

За этими непосредственно данными феноменами он уже не ищет


никакой реальности, кроме психо-физиологической.
При чтении Тарда невольно возникает вопрос: а чему имен­
но подражают? Сам он отвечает на это следующим образом: «То,
что изобретается, то, чему подражают, представляет собой не что
иное, как идею или желание, суждение или намерение, в кото­
рых проявляются в известной мере верование или хотение»«2.
Итак, открытие или изобретение, которым подражают, — это идеи.
Это, кстати, позволяет Тарду назвать всю свою теорию идеализ­
мом: «Это, если хотите, все еще идеализм, но идеализм, стре­
мящийся объяснить историю идеями ее деятелей, но не идеями
историка»4з. Тард не делает попыток, опираясь на свою теорию
подражания, объяснить, что такое идеи, он просто исходит из
существования последних как образцов для подражания. Но
идеи предполагают мышление, сознание, эти последние — язык.
Язык передается на уровне подражания... Не значит ли это, что
подражание представляет собой нечто гораздо более элементар­
ное и первичное по сравнению с мышлением, сознанием и идея­
ми? Не тут-то было! У Тарда мы встречаем такое высказывание:
«В начале какой-нибудь антропоид придумал первые начатки
бесформенного языка и грубой религии»««. Словечко «приду­
мал» сразу снимает всякие проблемы типа проблемы возникно­
вения речи. Если язык можно было придумать, значит, идеи есть
нечто первичное по отношению к языку.
Но чему же все-таки мы подражаем? Тард упорно не хочет
видеть материальной практической деятельности людей. С этим
связан и один из законов подражания, который он выделяет:
подражание идет от внутреннего к внешнему. Сначала подра­
жают идее, а потом ее выражению; сначала подражают цели, а
потом средству^. «Если говорят, что ученик подражает своему
учителю, когда повторяет его слова, то почему же нельзя ска­
зать, что он подражает ему еще раньше, именно усвояя мыслен­
но идею, выраженную затем словами»«6. «Подражание, следова­
тельно, идет от внутреннего к внешнему»«?. Но что же в таком
случае Тард понимает под подражанием? Скорей всего, это вовсе
не обезьяноподобное подражание Гельвеция. Подражание, по
Тарду, — это прежде всего понимание чужих идей с целью их
42 Тард Г. Законы подражания. С. 1 4 9 - 1 5 0 .
43 Там ж е . С. 3·
44 Там ж е . С. 4 4 ·
45 Там ж е . С. 213.
46 Там ж е . С. 2 0 3 .
47 Там ж е . С. 2 0 5 .
Социальные эстафеты и куматоиды 67
воплощения. Надо понять замысел изобретателя, чтобы сделать
машину, надо понять цель, чтобы подобрать соответствующие
средства. И очевидно, что ученик не должен механически зазуб­
ривать слова учителя, он должен понять содержащуюся в них
мысль, а потом воспроизвести ее своими словами. Все это озна­
чает, что Тард под подражанием понимает вовсе не непосредст­
венное воспроизведение образцов деятельности. Подражание у
него — это социальные традиции, передаваемые, транслируемые
на уровне идей и проектов.
Итак, подход Тарда — глобально феноменологический, и по­
этому само подражание теряет у него смысл исходного элемен­
тарного акта. Это, вероятно, не случайно и связано с общим по­
зитивистским мировоззрением и с установкой на отрицание
ненаблюдаемых сущностей. Возможно, что именно эта позити­
вистская исходная установка и связанный с ней отказ от генети­
ческого подхода приводит Тарда к смешению совершенно раз­
нородных явлений и в конечном итоге к тому, что в обществе он
вообще не видит ничего, кроме подражания. «Общество — это
подражание», — пишет он«8. Правда, в другой своей работе «Со­
циальная логика» Тард отмечает, что иногда его понимали непра­
вильно и что он не приписывает подражанию столь глобального
значения: «Ошибались только иногда относительно характера и
степени той важности, какую я приписываю подражанию. Оно
по моим взглядам есть только социальная память, а если память —
фундамент ума, то это не будет еще его здание»49. И действитель­
но, ум Тард не сводит к подражанию. Зато социальное неравен­
ство, с его точки зрения, прямо из него вытекает. Дело, видите
ли, в том, что А подражает В, а В в свою очередь А не подражает.
Этой первоначальной несимметричностью отношения подража­
ния Тард пытается объяснить существование каст5°. Развитие
общества, с его точки зрения, с самых первых шагов предполага­
ет авторитет и только потом, т. е. в эпоху развитой цивилизации
наступает равенство. Именно подражание при этом повлекло за
собой социальную иерархию людей: «Это было неизбежно, по­
тому что отношение образца и копии было отношением апосто­
ла к неофиту, властелина к подцанному»51.

48 Там ж е . С.74·
49 Тард Г. Социальная логика. — СПб., 1901. С. 4 - 5 -
5° Тард Г. Законы подражания. С. 7 8 .
si Там ж е . С. 218.
68 Глава II

5. Критика Г. Тарда Г.В. Плехановым


И все же, несомненно, именно Г. Тарду следует приписать заслу­
гу первой глобальной постановки вопроса о природе социальной
памяти и первую систематическую попытку связать эту природу
с законами подражания. Книгу Тарда высоко оценивал Г.В. Пле­
ханов: «Тард, написавший о законах подражания очень инте­
ресное исследование, видит в нем как бы душу общества... Что
подражание играло очень большую роль в истории всех наших
идей, вкусов, моды и обычаев, это не подлежит ни малейшему
сомнению»52. И тут же двумя строками ниже Г.В. Плеханов пи­
шет: «Но так же мало может подлежать сомнению и то обстоя­
тельство, что Тард поставил исследование законов подражания
на ложную основу».
В чем же суть возражений Г.В. Плеханова? «Когда рестав­
рация Стюартов временно восстановила в Англии господство
старого дворянства, — пишет он, — это дворянство не только не
обнаружило ни малейшего стремления подражать крайним
представителям революционной мелкой буржуазии, пуританам,
но проявило сильнейшую склонность к привычкам и вкусам,
прямо противоположным пуританским правилам жизни. Пури­
танская строгость нравов уступила место самой невероятной
распущенности. Тогда стало хорошим тоном любить и делать то,
что запрещали пуритане. Пуритане были очень религиозны;
светские люди времен реставрации щеголяли своим безбожием.
Пуритане преследовали театр и литературу; их падение дало
сигнал к новому и сильному увлечению театром и литературой...
Пуритане запрещали игру в карты; после реставрации картеж­
ная игра стала страстью и т. д. и т. д. Словом, тут действовало не
подражание, а противоречие, которое, очевидно, тоже коренит­
ся в свойствах человеческой природы»53.
Сам по себе пример Г.В. Плеханова еще не есть возражение,
и Тарда легко защитить. Да, старое дворянство играло в карты,
не подражая в этом пуританам. Но ведь не они изобрели кар­
точную игру. Значит, не подражая пуританам, они подражали
кому-то другому. Да, падение пуритан привело к увлечению те­
атром и литературой. Но сам же Плеханов несколькими страни­
цами дальше отмечает, что «английские аристократы, жившие
во Франции во время своего изгнания, познакомились там с фран­
цузской литературой и французским театром, которые пред­
ставляли собой образцовый, единственный в своем роде продукт
s2 Плеханов Г.В. Избр. философские произведения. Т. 5· — М., 1958. С. 295·
53 Там же. С. 295·
Социальные эстафеты и куматоиды 69
утонченного аристократического общества»54. Значит, не под­
ражая пуританам, английские дворяне подражали французской
аристократии.
Но Плеханов, как мы уже видели, и не отрицает подража­
ния. Его интересует другой вопрос: почему человек в одних об­
щественных условиях выбирает одни образцы для подражания,
а в других — другие? Вот что он пишет: «Но почему же противо­
речие, коренящееся в свойствах человеческой природы, прояви­
лось с такой силой в Англии XVII века во взаимных отношениях
буржуазии и дворянства? Потому, что это был век очень сильно­
го обострения борьбы между дворянством и буржуазией... Стало
быть, мы можем сказать, что хотя у человека, несомненно, есть
сильное стремление к подражанию, но это стремление проявля­
ется лишь при известных общественных отношениях»55. И далее
Плеханов ссылается на Францию XVII века, где буржуазия охот­
но, хотя и не очень удачно, подражала дворянству.
Сказанное показывает, что Плеханов возражает не против
идеи подражания как таковой, эту идею он даже поддерживает,
но против глобализма Тарда, сводящего все явления в обществе
к подражанию. И здесь Плеханов, несомненно, прав. Подража­
ние — это способ трансляции деятельности людей, способ вос­
производства этой деятельности. Но можно ли сводить историю
к деятельности? Вероятно, нельзя, хотя, вообще говоря, в исто­
рии нет ничего, кроме деятельности отдельных людей. Возьмем
в качестве простой модели шахматы. Каждый шахматист, сидя
за доской и рассчитывая варианты, опирается на определенные
имеющиеся у него образцы, но это вовсе не означает, что итого­
вая позиция, которая сложилась, скажем, к концу дебютной стадии
партии, была кем-то предусмотрена и в этом плане скопирована.
Однако эта позиция существенно определяет дальнейший выбор
образцов для каждого из шахматистов. Мы получаем на модели
как раз ту ситуацию, о которой говорил Плеханов: каждый шах­
матист, разыгрывая ту или иную позицию, опирается, как пра­
вило, на определенные образцы, но выбор этих образцов в зна­
чительной степени диктуется позицией.

6. Э. Дюркгейм о подражании
Много писал о подражании один из ведущих социологов конца
XIX — начала XX века Эмиль Дюркгейм. Его взгляды, однако,
резко расходятся со взглядами Г. Тарда. Если Тард понимает под

54 Там же. С. зоо.


55 Там же.
70 Глава II

подражанием глобальную трансляцию идей, то Дюркгейм скло­


нен к дифференцированному, аналитическому подходу и уточ­
нению понятий. И прежде всего он не склонен приписывать
подражанию всеобъемлющей роли в развитии общества. «Чело­
век обладает способностью подражать другому человеку вне
всякой с ним солидарности, вне общей зависимости от одной
социальной группы, и распространение подражания, само по се­
бе, бессильно создать взаимную связь между людьми »s6. Дюрк­
гейм показывает, что термин «подражание» используется в трех
различных смыслах. Первый смысл — это действие толпы, в со­
ставе которой люди взаимно разжигают и инициируют друг дру­
га, это «способность состояний сознания, одновременно пере­
живаемых некоторым числом разных индивидов, действовать
друг на друга и комбинировать между собой таким образом, что
в результате получается известное новое состояние»57. Второй
смысл связан с такими явлениями, как следование моде или
обычаю. «То же самое название, — пишет Дюркгейм, — дается
заложенной в человеке потребности приводить себя в состояние
гармонии с окружающим его обществом и с этой целью усваи­
вать тот образ мыслей и действий, который в этом обществе яв­
ляется общепризнанным»58. Третий смысл — это подражание
ради подражания. Мы смеемся, например, если вокруг нас сме­
ются. «Может случиться, что мы воспроизводим поступок, со­
вершившийся у нас на глазах или дошедший до нашего сведе­
ния, только потому, что он случился в нашем присутствии или
доведен до нашего сведения. Сам по себе поступок этот не обла­
дает никакими внутренними достоинствами, ради которых
стоило бы повторять его»59.
Какой же смысл термина «подражание» выбрать? «Совер­
шенно разное дело, — пишет Дюркгейм, — чувствовать сообща,
преклоняться перед авторитетом общественного мнения и авто­
матически повторять то, что делают другие»60. Действия толпы
Дюркгейм не связывает с подражанием, ибо решающую роль, с
его точки зрения, здесь играет влияние общих условий, общей
ситуации. Подчинение моде, обычаям, принципам морали — это
тоже не подражание, ибо мы совершаем этот поступок не просто
потому, что он был раз осуществлен, а потому, что он носит на
себе печать общественного одобрения, к которому мы привыкли

s6 Дюркгейм Э. Самоубийство. Социологический этюд. — СПб., 1912. С. 132.


57 Там же. С. 134·
s8 Там же.
59 Там же. С. 135·
6
°Там же. С. 141-142.
Социальные эстафеты и куматоиды 71
относиться с уважением и противиться которому значило бы об­
речь себя на серьезные неприятности. «Способ нашего подчине­
ния нравам и модам своей страны не имеет ничего общего с ма­
шинальным подражанием»61.
Окончательный итог рассуждений Дюркгейма таков: «Мы
назовем подражанием акт, которому непосредственно предше­
ствует представление сходного акта, ранее совершенного другим
человеком, причем между представлением и выполнением не
происходит никакой — сознательной или бессознательной — ум­
ственной работы, относящейся к внутренним свойствам воспро­
изводимого действия»62. Нетрудно видеть, что Дюркгейм таким
образом присоединяется к третьему смыслу термина «подража­
ние», рассматривая его как машинальный акт, осуществляемый
ради него самого. Но это фактически означает полное отрица­
ние всей концепции Г. Тарда, ибо последний утверждает, что
подражание идет от внутреннего к внешнему, от идеи к ее вы­
ражению, от цели к средству, а это трудно примирить с маши­
нальным характером этого акта. Дюркгейм в своем понимании
гораздо ближе к Гельвецию: подражание — это нечто сближаю­
щее человека с обезьяной.
В концепции Дюркгейма бросается в глаза одна существен­
ная особенность. Его интересует не столько подражание как та­
ковое, т. е. факт воспроизведения образца, сколько те стимулы,
которые заставляют человека что-либо воспроизводить. Следо­
вание моде он не относит к подражанию не потому, что там нет
отношения «образец-реализация», а потому, что стимулом к
этой реализации является общественное мнение. Но постойте,
какое нам дело до этого? Допустим, внешние обстоятельства
требуют, чтобы человек был модно одет, но в его распоряжении
нет ни выставок, ни демонстраций, ни соответствующих журна­
лов... Очевидно, что положение его безнадежно. С другой сторо­
ны, если он попадает в среду, где есть модники и модницы, где
ему постоянно демонстрируют образцы, тогда он может выпол­
нить требования, но одним-единственным образом — он должен
подражать, т. е. действовать по образцам. Подражание — это свое­
образная форма чтения, это процедура выбора из памяти. Если
память организована в форме текста, мы читаем; если это за­
пись на магнитофонной ленте, мы должны включить магнито­
фон; если это живые образцы поведения и деятельности, мы
должны подражать. Было бы странно утверждать, что чтение не
61
Там же. С. 139·
62
Там же. С. ИЗ·
72 Глава II

является чтением, если нас к нему принуждают; что подлинное


чтение — это чтение машинальное.
Дюркгейм не учитывает еще одного обстоятельства. В обще­
стве, где существует мода и общественное мнение, существует,
как правило, и разное к ним отношение. Отрицательное отно­
шение к моде, т. е. протест против общественного мнения, — это
тоже следование определенным образцам. Поэтому наличие внеш­
них стимулов, которое мешает Дюркгейму увидеть подражание в
актах следования моде, оказывается столь же связанным с об­
разцами, а следовательно, и с подражанием, как и сама мода.

7- Речь ребенка и подражание


Идея подражания получила широкое распространение в лин­
гвистике при обсуждении проблемы формирования детской ре­
чи. Каким образом язык передается от поколения к поколению?
К этому вопросу мы будем еще возвращаться много раз, а пока
остановимся на точке зрения, которая достаточно долго каза­
лась почти очевидной. Суть ее в том, что ребенок усваивает язык
путем подражания. Вот как эта точка зрения представлена у од­
ного из самых крупных лингвистов XX века Л. Блумфилда.
«Мы не знаем точно, как дети учатся говорить, — пишет
Блумфилд, — но очевидно, что этот процесс заключается при­
мерно в следующем...»6з. Далее он выделяет пять пунктов, кото­
рые мы изложим с некоторыми сокращениями. Первый пункт —
это детский лепет. «Под влиянием разнообразных стимулов ре­
бенок производит и повторяет какие-то звуки. Эта способность
является, по-видимому, наследственной. Предположим, что ре­
бенок произносит какой-то звук, который мы изобразим как
da... Звуковые колебания доходят до барабанных перепонок ре­
бенка в тот момент, когда он продолжает повторять эти движе­
ния. Так рождается навык: когда ребенок слышит сходный звук,
он склонен производить ртом те же движения, повторяя тот же
звук da. Такое лепетание учит его воспроизводить те звуки, ко­
торые он слышит».
Перед нами очень важный этап: ребенок как бы готовит ма­
териал для будущей речи. Но материал — это еще не речь, как
глина — еще не скульптура. Следующий пункт — это превраще­
ние ребенка в «скульптора». «Какой-либо человек, скажем, мать
ребенка, произносит в его присутствии звук, напоминающий
один из слогов его лепета. Например, она говорит: doll "кукла".
6
з Здесь и далее: Блумфилд Л. Язык. — М., 1968. С. 44~45-
Социальные эстафеты и куматоиды 73
Когда эти звуки достигнут слуха ребенка, в действие вступает его
первый навык, и он лепечет слог da, наиболее близкий слову
doll. Мы говорим, что ребенок начинает "подражать"». Здесь мы
снова прервем Блумфилда, чтобы подчеркнуть важность этого
момента. Уже владея материалом речи, ребенок начинает этот
материал оформлять путем подражания. Иного пути у него, ве­
роятно, и нет. Способность к лепету является наследственной, но
именно на базе подражания лепет превращается в одном случае
в английский, а в другом — в русский язык.
Но подражать ребенок должен не просто звукам, а речевой
деятельности взрослых, в рамках которой эти звуки включены в
определенные предметные ситуации и в ситуации коммуника­
ции. Этому посвящены следующие два пункта в изложении
Блумфилда. «Мать, разумеется, употребляет те или иные слова,
когда налицо соответствующий стимул. Она говорит doll "кукла",
когда она действительно показывает или дает ребенку куклу. Ре­
бенок видит куклу, берет ее и одновременно слышит и говорит
слово doll (то есть da), и это повторяется до тех пор, пока ребенок
не выработает нового навыка: достаточно ему увидеть куклу или
потрогать ее, чтобы он сказал da. Теперь он уже овладел сло­
вом». В других ситуациях, с которыми сталкивается ребенок, это
слово может приобретать значение требования или просьбы. Ре­
бенок подходит «к абстрактной или смещенной... речи: он назы­
вает предмет, даже когда этот предмет отсутствует».
И наконец, последнее, что отмечает Блумфилд, — это по­
стоянную корректировку речи ребенка со стороны окружающих.
«Если он говорит достаточно внятно, старшие понимают его, то
есть дают ему куклу... С другой стороны, если он произносит
свое da, da неправильно, то есть если оно резко отличается от
обычной формы взрослых — doll, то его родители не получают
стимула и не дают ребенку куклы».
Перед нами, вообще говоря, очень сложный и явно недоста­
точно изученный процесс, и все же ясно, что главным фактором
усвоения речи является подражание. Все остальное дает либо
подготовительный материал, либо средства корректировки, ис­
правления неудачных попыток. Важно, что попытки эти не слу­
чайны, не произвольны, но представляют собой подражание
(иногда используют термин «имитация») деятельности окружаю­
щих. В противном случае мы должны будем построить модель,
в соответствии с которой ребенок перебирает случайным обра­
зом все возможные слоги и их комбинации, пока не достигает
нужного эффекта в общении, т. е. пока его не поймут. Ребенок,
появляясь на свет, уже застает сложившуюся систему речевой
74 Глава II

деятельности людей. Он должен включиться в эту деятельность.


Его исходные предпосылки — это детский лепет и способность к
подражанию. Именно последняя и направляет ребенка по крат­
чайшему пути, не заставляя его перебирать все возможные вари­
анты слов или грамматических построений в надежде на после­
дующий «естественный отбор». Отбор, конечно, во всех случаях
играет свою роль, но одно дело переделать da в doll, беря doll в
качестве образца для подражания, другое — прийти к doll путем
случайного перебора всех комбинаций звуков, которые находят­
ся в распоряжении ребенка.
«Единственным механизмом, подключающим ребенка к язы­
ковой среде, — пишет Б.Ф. Поршнев, — является подражание.
У ребенка нет наследственного предрасположения к родному
языку, он может овладеть любым. Психологи, педагоги и лингвис­
ты, изучившие речь детей, показали, что поначалу ребенок обуча­
ется звукам, словам, формам родной речи только и исключитель­
но через внешнее, не несущее смысловой нагрузки, механическое
подражание речи окружающих его людей »К Нельзя, впрочем,
не отметить, что эта точка зрения не является единственной и
что в последние годы она вызывает целый ряд возражений. Об­
зор и анализ этих возражений мы отложим, однако, до того мо­
мента, когда подготовим предварительно необходимый концеп­
туальный аппарат.
* ·* *
Подведем некоторый итог. Мы видели, что уже в работах
Гельвеция есть зародыши двух пониманий подражания. С одной
стороны, речь идет о некоторой поведенческой реакции челове­
ка, сближающей его с обезьяной, и Гельвеций на эту аналогию
прямо указывает. С другой стороны, говорится о стандартах
культуры, о повторении людьми одних и тех же идей, о том, что
эхо, исходящее из немногих источников, множится и заполняет
«зрительный зал» мира. Гельвеций, как мы уже отмечали, не
использует в этом втором случае термина «подражание», но он
сам собой напрашивается, ибо рассуждения и первого, и второго
рода тесно связаны в рамках одного контекста. Нам представля­
ется, что работы Э. Дюркгейма, посвященные подражанию, — это
развитие первого из зародышей. Здесь подражание — это бес­
сознательный поведенческий акт, требующий для своего пони­
мания психологического или физиологического исследования.
Линия Дюркгейма дала свои ростки в психологию, где она была,
6
4 Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. — М., 1974· С. 3*9-320.
Социальные эстафеты и куматоилы 75
вероятно, значительно усилена еще влиянием соответствующих
биологических работ. Уже Ч. Дарвин, например, обращал вни­
мание на явление подражания у детей и на роль подражания
при развитии речи65. Напротив, исследования Г. Тарда, несмот­
ря на внешний психологизм, — это развитие второго зародыша,
связанного с пониманием подражания как трансляции идей, как
социальной, культурной традиции. Мы не беремся утверждать,
что Тард действительно оказал влияние на развитие работ в
этом направлении, мы просто оцениваем его результаты по су­
ществу, безотносительно к тому, в какой степени они были под­
хвачены его последователями.
А последователи, конечно, есть, и прямо или косвенно, но
Тард звучит и в гуманитарной науке XX века. Вот, в частности,
высказывание из черновых набросков нашего известного лите­
ратуроведа Б.И. Ярхо: «Открытие "закона волн" в литературе
было бы венцом точного литературоведения, ибо оно позво­
лило бы окончательно включить литературу в общий поток
жизни»66. О каких волнах идет речь? Не о тех ли, о которых пи­
сал Тард? Ярхо, судя по всему, понимал значение этой идеи, хотя
и видел ее реализацию только в будущем. И тем не менее, как
нам представляется, идею подражания и в тардовском ее вари­
анте в настоящее время солидно «затаскали», она стала слиш­
ком очевидной, слишком проходной. «Явления подражательно­
сти, — пишет Д.С. Лихачев, — так же стары, как и литература»6?.
Я бы сказал: гораздо старше. Но не слишком ли мы к этому при­
выкли? Когда к идеям привыкают, они перестают развиваться.

6
5 Дарвин Ч. Биографический очерк одного ребенка //Собр. соч. Т. 5- — М.,
1953- С. 937- 938.
66
Ярхо Б.И. Методология точного литературоведения (набросок плана)
//Труды по знаковым системам. Вып. 4- — Тарту, 1969. С. 526.
6
? Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. — M., 1979- С 184.
Глава III

v-Устафетные структуры
и стационарность эстафет

Как мы уже говорили, отдельно взятый образец не задает четко­


го множества возможных реализаций, а это означает, что от­
дельные, изолированные эстафеты вообще реально не сущест­
вуют. Для их существования необходим определенный контекст
в виде множества других эстафет. Эстафеты существуют только в
составе эстафетных структур. Иными словами, воспроизведение
образцов существенным образом социально обусловлено, обу­
словлено, строго говоря, всей Культурой. Непонимание этого
фактора приводит к многочисленным возражениям против идеи
подражания, с которыми мы сталкиваемся в современной лите­
ратуре и, прежде всего, в лингвистике. В данной главе мы попы­
таемся по возможности конкретизировать это положение и рас­
смотрим следующие три вопроса: ι. Возражения против идеи
подражания; 2. Некоторые типы эстафетных структур; 3· Неиз­
бежность отказа от элементаристских представлений при изуче­
нии социальных эстафет.

ООЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ ИДЕИ ПОДРАЖАНИЯ


A.M. Шахнарович пишет: «С конца прошлого века и до самого
последнего времени считалось, что основой, необходимым и
достаточным условием развития речи является практика, ими­
тация тех элементов языка, которые ребенок слышит в речи
взрослых»1. «До самого последнего времени тезис о доминиро­
вании имитации и практической тренировки при овладении
1
Сорокин ЮΑ., Тарасов Е.Ф., Шахнарович A.M. Теоретические и приклад­
ные проблемы речевого общения. — М., 1979- С. 193·
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 77
языком считался аксиомой. Однако сравнительно недавно поя­
вились психолингвистические исследования (в том числе и экс­
периментальные), которые ставят под сомнение правильность
этой "незыблемой" аксиомы»2. В другой работе с участием того
же автора мысль сформулирована в еще более резкой форме:
«Теперь мы можем смело отбросить эту теорию на основании
приведенных фактов языкового развития, на основании данных,
полученных в экспериментах»з.

1. Концепция Н. Хомского
Нам представляется, что возражения против идеи подражания
или имитации наиболее четко и полно сформулировал Н. Хом-
ский в работе «Аспекты теории синтаксиса». Из каких предпо­
сылок он исходит? «Лингвистическая теория, — пишет он, —
имеет дело, в первую очередь, с идеальным говорящим-слушаю­
щим, существующим в совершенно однородной речевой общности,
который знает свой язык в совершенстве и не зависит от таких
грамматически несущественных условий, как ограничения па­
мяти, рассеянность, перемена внимания и интереса, ошибки (слу­
чайные или закономерные) в применении своего знания языка
при его реальном употреблении»4. Иными словами, допускается
идеальное знание языка отдельным человеком, отдельным го­
ворящим-слушающим. Это знание, по Хомскому, не зависит от
употребления, а только в нем проявляется, но проявляется с ис­
кажениями и ошибками. «Таким образом, мы проводим фунда­
ментальное различие между компетенцией (знанием своего
языка говорящим-слушающим) и употреблением (реальным ис­
пользованием языка в конкретных ситуациях). Только в идеали­
зированном случае... употребление является непосредственным
отражением компетенции »5.
Итак, первый тезис: человек обладает некоторой языковой
компетенцией, некоторым полным знанием языка, которое про­
является в актах употребления. Обратите внимание, только про­
является, но не формируется. Что же собой представляет эта язы­
ковая компетенция и как она существует? Оказывается, что это
та же самая порождающая грамматика, которую должна постро­
ить лингвистика, но в некоторой скрытой, имплицитной форме
своего существования. Это набор тех «странных правил», о ко-
2
Там же. С. 194·
3 Негневицкая Е.И., ШахнаровичА.М. Язык и дети. — М., 1981. С. 38.
4 Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. — М., 1972· С. д.
s Там же. С. 9-
78 Глава III

торых мы уже писали в предыдущей главе. Человек «знает» сис­


тему этих правил, но не может их сформулировать. Это знание
проявляется в употреблении языка в говорении и понимании,
но проявляется не полностью, а только частично. Хомский далек
от мысли, что указанная «компетенция» только и существует в
актах употребления, существует не статично, как нечто данное,
а только в непрерывной динамике употребления языка.
Естественно, что при такой исходной позиции у Хомского
возникают существенные трудности. Он хорошо видит, что по­
строение порождающей грамматики — дело крайне трудоемкое
и требующее огромного эмпирического материала. Это так, если
за это берется лингвист. Но человек-то усваивает язык и усваи­
вает его на ограниченном материале и за ограниченное время.
Забавное противоречие: умудренный опытом ученый терпит
фиаско, а ребенок решает задачу почти шутя. Может ли нам по­
мочь в этой ситуации ссылка на воспроизведение образцов? Ра­
зумеется, нет, ибо это означало бы, что ребенок, формируя свою
языковую компетенцию, проделал огромную работу, непосильную
для всей совокупности лингвистов, и заложил в память огром­
нейшее и исчерпывающее количество образцов. «Нормальное
использование языка, — пишет Хомский, — носит новаторский
характер в том смысле, что многое из того, что мы говорим в хо­
де нормального использования языка, является совершенно но­
вым, а не повторением чего-либо слышанного ранее, и даже не
является чем-либо "подобным" по "модели" (в любом подходя­
щем смысле слов "подобный" и "модель") тем предложениям
или связным текстам, которые мы слышали в прошлом»6. Воз­
ражения Хомского впечатляют и могут показаться очень силь­
ными. «Несомненный факт состоит в том, — продолжает он на
той же странице, — что число предложений родного языка, ко­
торые человек сразу поймет, не ощущая трудности или необыч­
ности, является астрономическим и что число моделей, лежащих
в основе нормального использования языка и соответствующих
осмысленным и легко воспринимаемым предложениям на на­
шем родном языке, является величиной, на несколько порядков
большей, чем число секунд в жизни человека».
Хомский находит только один выход: «Мы должны постули­
ровать врожденную структуру, которая достаточно содержатель­
на, чтобы объяснить несоответствие между опытом и знанием,
структуру, которая может объяснить порождение эмпирически
обоснованных порождающих грамматик при заданных ограни-
6
Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. С. 23.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 79
чениях времени и доступа к данным »7. Итак, Хомский приходит
к идее врожденности некоторой фундаментальной структуры
языка. Я полагаю, что его вынуждают к этому его же исходные
представления о языковой компетенции, которая существует им­
плицитно в сознании говорящего-слушающего как нечто данное
и предшествующее развитой речи.
Однако сам Хомский, даже не подозревая об этом, наталки­
вает своего читателя и на совсем другое решение. Он пишет:
«Запись естественной речи показывает, сколь многочисленны в
ней обмолвки, отклонения от правил, изменение плана в сере­
дине высказывания и т. д. Задачей лингвиста, так же как и ре­
бенка, овладевающего языком, является выявить из данных
употребления лежащую в их основе систему правил, которой ов­
ладел говорящий-слушающий и которую он использует в реаль­
ном употреблении»8. А должен ли ребенок делать то же самое,
что лингвист, и делает ли он это?
Хомский различает две характеристики предложения: грам-
матичность и допустимость. Предложение может быть построе­
но по правилам порождающей грамматики и тогда оно грамма­
тично. Но это еще не означает его допустимости. Допустимые
предложения — это предложения, которые легко понимаются (без
помощи карандаша и бумаги, как говорит Хомский), естествен­
ны, не являются странными или нелепыми. Допустимость свя­
зана не с языковой компетенцией, а с употреблением языка. И вот
оказывается, что «совершенно невозможно характеризовать не­
допустимые предложения в грамматических терминах. Так, мы не
можем сформулировать конкретных правил грамматики, кото­
рые исключали бы недопустимые предложения »9. Но ведь оче­
видно, что говорим мы в основном именно на уровне допусти­
мых предложений, на уровне предложений, легко понимаемых
без помощи карандаша и бумаги. Это очевидно, ибо в против­
ном случае мы просто не понимали бы друг друга. А как же быть
с правилами? Правил-то, как утверждает Хомский, здесь ника­
ких нет. Вот тут-то и обнаруживается, что «знание» языка можно
и, вероятно, просто необходимо связывать не с какой-то скрытой
компетенцией, а с употреблением. Может быть, этого «знания»
без употребления просто не существует. Речь идет о том, что че­
ловек строит в своей речи много разных фраз, допуская различ­
ные сбои и ошибки, но функционируют, т. е. достигают цели,
только допустимые предложения. Все остальные цели не дости-
7 Хомский Н. Язык и мышление. — М., 1972. С. 97·
8
Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. С. ю.
9 СлобинД., ГринДж. Психолингвистика. — М., 1976. С. 1б.
80 Глава III

гают, и человек вынужден их исправлять или заменять другими.


Мы получаем совсем иной способ бытия языка, чем тот, который
предлагает Хомский.
В чем суть этого способа бытия? Во-первых, тот факт, что
человек говорит с ошибками, а это признает Хомский, означает,
что эстафеты языка, если таковые существуют, сами по себе не­
стационарны. Уже сам факт нестационарности позволяет снять
приведенные выше возражения Хомского. Никто, вероятно, не
будет утверждать, что в основе нашего алфавита лежит какая-
нибудь врожденная структура. Очевидно также, что мы усваива­
ем алфавит, учимся читать и писать по образцам, по прописям.
Но на основании этих, достаточно к тому же унифицированных
образцов, мы порождаем огромное количество конкретных инди­
видуальных вариантов, огромное количество почерков, которые,
хотя и не всегда, ухитряемся понимать. Понимание и является
некоторым фактором, который ограничивает наши бесконечные
возможности новаций при написании букв. Отдельно взятые эс­
тафеты нестационарны, но, взаимодействуя друг с другом, они
ограничивают возможности вариаций. Языковая компетенция
не есть принадлежность одного человека, которого мы именуем
носителем языка. Эта компетенция задана всей совокупной ди­
намикой речевой коммуникации.

2. Критика идеи подражания в психолингвистике


А.М. Шахнарович, на которого мы ссылались в начале главы, пи­
шет, что идеи подражания или имитации получили свое полное
опровержение в психолингвистике. Нам представляется, однако,
что аргументы психолингвистов не отличаются существенным
образом от аргументов Хомского. Здесь тоже, в частности, всплы­
вает проблема имплицитных правил, которыми якобы владеет
говорящий-слушающий, но которые он неспособен сформули­
ровать.
Какие же конкретные данные свидетельствуют о наличии у
ребенка указанных правил? «Мы можем быть абсолютно увере­
ны, — пишет Слобин, — что ребенок обладает какой-то системой
правил, если его речь подчиняется каким-то закономерностям,
если он переносит эти закономерности на новые случаи и если
он может определить отклонения от этих закономерностей в
своей речи и в речи других»10. Вот один из фактов, который при­
водится в качестве доказательства наличия у ребенка правил.
10
Слобин Д., ГринДж. Психолингвистика. С 105.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 81
Ребенку показывают картинку, на которой изображено малень­
кое животное под названием Wug. Затем его просят описать дру­
гую картинку, где изображено два таких животных. «Если ребе­
нок говорит Wugs, это является убедительным доказательством
того, что он знает, как при помощи данного окончания постро­
ить форму множественного числа в английском языке, несмотря
на то, что он, безусловно, не слышал никогда раньше слово
Wug»11.
А почему не предположить, что ребенок действует по об­
разцам, что перед нами самая обыкновенная эстафета? Д. Сло-
бин возражает на это, в частности, следующим образом: «Пси­
хологи, изучающие развитие, не могут рассматривать овладение
речью детьми только в терминах таких переменных, как "имита­
ция" и "подкрепление", потому что ребенок овладевает не набо­
ром высказываний, а системой правил для обработки высказы­
ваний»12. Возражения такого рода свидетельствуют только о том,
что под подражанием, под имитацией Слобин, как и Хомский,
понимает буквальное воспроизведение каких-либо слов или
фраз. Фактически предполагается, что ребенок, если он подра­
жает, должен заучивать язык так, точно он весь состоит из раз и
навсегда данных фраз, которые только и можно повторять. Но
мы уже видели, что в таком случае не может быть и речи о вос­
произведении по образцу даже элементарных актов производст­
венной деятельности, ибо любой акт — это не просто повторение
механически заученного, но перенос способа действия на новые
объекты, в некоторую другую ситуацию. Нечто подобное мы на­
блюдаем и у ребенка в случае со словом Wug. Итак, очень узкое
понимание подражания мешает Д. Слобину увидеть в поведении
ребенка социальные эстафеты. Подражание он понимает только
как буквальное повторение, как снятие точной копии.
Против чего же конкретно возражают и что предлагают
психолингвисты? «Гипотеза о доминировании имитации при
развитии речевой деятельности ребенка не может объяснить та­
кие факты, как появление в детской речи неологизмов, фразо­
вых структур и грамматических форм, которые ребенок никогда
не мог слышать от взрослых, т. е. явлений, отсутствующих в
норме языка, — образце, на который ребенок ориентируется»^.
Вот один из таких фактов. Английские дети постоянно слышат в
речи взрослых формы прошедшего времени неправильных гла-
11
Там же. С. 104.
12
Там же. С. 52.
*з Сорокин ЮЛ., Тарасов Е.Ф., Шахнарович А.М. Теоретические и при­
кладные проблемы речевого общения. С. 194·
82 Глава III

голов: came, went, sat. Если верен тезис об имитации, то эти


формы, постоянно употребляемые и воспринимаемые, должны
быть наиболее устойчивыми. Но это наблюдается лишь до опре­
деленного момента. Как только ребенок «постигает» регуляр­
ную модель образования прошедшего времени, он начинает го­
ворить corned и sitted. Какой же вывод делают на основании
этого факта психолингвисты? «Генерализация оказывается силь­
нее, чем имитация и речевая практика»1«. «Эти исследования
дают серьезные основания считать генерализацию, а не имита­
цию, центральным процессом овладения речью»^.
Это противопоставление имитации, подражания и генера­
лизации очень показательно. Оно опять-таки свидетельствует,
что подражание понимается как точное, буквальное воспроизве­
дение какого-то образца или, точнее, какого-то идеала, с кото­
рым этот образец связывается в голове взрослого человека. Но
разве возможно подражание без генерализации? Мы уже много
раз к этому возвращались. Допустим, что у нас есть образец осу­
ществления некоторой деятельности Δ с объектом К. Подражать —
это значит, вероятно, повторить Δ, но уже с другим объектом
Кх и т. д. Так, во всяком случае, чаще всего бывает в практиче­
ской деятельности, ибо нельзя дважды что-то съесть, дважды
срубить одно и то же дерево, дважды сломать одну и ту же вет­
ку... Но это легко обобщить и на все случаи подражания, ибо
любые действия повторяются в разных ситуациях, в разных ус­
ловиях места и времени. Значит, имитация — это перенос дейст­
вий с одного объекта на другой, из одной ситуации в другую.
Разве это не то же самое, что и генерализация? Такое противо­
поставление тем более странно, что сами же психолингвисты
подчеркивают, что «при овладении языковой действительно­
стью, ребенок ведет себя (действует) так же, как и при овладении
предметной действительностью. При овладении формами слов
(морфологией) ребенок действует с ними как с предметами»16.
Какие же выходы из положения предлагают психолингви­
сты? «Для современных теорий и исследований в этой области, —
пишет Слобин, — наиболее характерным является стремление
установить универсальность этого процесса и существование врож­
денных биологических факторов, определяющих эту универсаль­
ность»1^ У нас нет оснований отрицать наличие таких биологи-
и Сорокин ЮЛ., Тарасов Е.Ф., ШахнаровичА.М. Теоретические и приклад­
ные проблемы речевого общения. С. 194~195·
»s Там же. С. 195·
16
Там же. С. 198.
ν Слобин Д., ГринДж. Психолингвистика. С. 107.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 83
ческих факторов, но мы полагаем, что предварительно надо вы­
яснить, действительно ли мы нуждаемся в этой гипотезе. Путь
поиска врожденных факторов явно идет от Н. Хомского.
Несколько иные идеи сформулированы у Н.И.Жинкина.
«Ребенок не умеет подражать взрослому, — пишет он, — да и
взрослый не знает, как нужно обращаться с ребенком, чтобы он
подражал и заговорил. Практическое усвоение языка как рече­
вого навыка, необходимого для коммуникации, происходит по
типу самонаучения. Птица научается летать не потому, что ее
учили аэронавтике, а потому, что сама пробует свои крылья для
полета. Так же поступает и ребенок, пробуя говорить»18. Но
можно ли так научиться речи? Попытки ребенка говорить — это
детский лепет, его еще надо превратить в язык. И неужели путем
самонаучения можно заговорить на том или ином конкретном
языке? И почему ребенок путем самонаучения в одной ситуации
начинает говорить по-русски, а в другой — по-английски? «Само­
научение, — пишет Жинкин, — есть не что иное, как формиро­
вание языка в естественных условиях речевой коммуникации,
вызываемой насущными потребностями ребенка»^. Вот с этим
уже вполне можно согласиться, но это никак не противоречит
идее воспроизведения образцов.

ч^СТАФЕТНЫЕ СТРУКТУРЫ
Для того чтобы выяснить механизмы относительной стационар­
ности в воспроизведении социального поведения людей и со­
циума в целом, крайне важно выявить основные типы связей
между социальными эстафетами, типы их взаимодействия. Это,
однако, достаточно сложная задача, в решении которой автор
пока мало продвинулся. Мы остановимся поэтому только на не­
которых сравнительно простых случаях, которые все же проли­
вают некоторый свет на проблему и помогают уточнить наши
представления о социальных эстафетах.

1. Конкуренция образцов, или модель Парменида


На протяжении своей жизни человек является актуальным или
потенциальным участником огромного количества эстафет. Об­
разно выражаясь, в его «поле зрения», включая и память, име­
ется огромное количество образцов. Мы будем говорить, что че-
18
Жинкин Н.И. Речь как проводник информации. — М., 1982. С. 55·
»9 Там же. С. 88.
84 Глава III

ловек живет в объединении эстафет. Относительную стационар­


ность словоупотребления часто можно объяснить тем, что об­
разцы конкурируют друг с другом.
Ребенок, который называет словом «обоко» не только ябло­
ко, но и яйцо, и зеленый карандаш, может это делать прежде
всего потому, что у него просто нет еще других имен для всех
этих предметов. Иными словами, можно предположить, что имен­
но отсутствие других слов обусловливает как бы наличие боль­
шого количества степеней свободы в речевой деятельности ре­
бенка. У слова «обоко» нет конкурентов, оно ничем не стеснено
в своей экспансии и поэтому легко захватывает все новые облас­
ти значений. Другое дело — взрослый, владеющий языком: весь
мир вокруг него точно разбит на участки, каждый из которых
уже несет на себе имя своего владельца; это напоминает поли­
тическую карту мира, на которой совсем не осталось ничейной
земли. И как любая попытка передела мира в смысле наруше­
ния государственных границ наталкивается на сопротивление и
чревата войной, так и в практике словоупотребления каждое
слово вынуждено считаться с системой языка в целом и может
рассчитывать только на немногочисленные «пустоши».
Это напоминает концепцию античного мыслителя Парме-
нида, который выводил невозможность движения из отсутствия
небытия (пустоты), из того, что «все заполнено бытием». У по­
следователя Парменида Мелисса эта мысль приобретает сле­
дующий вид: «Равным образом нет движения. Ибо (сущему) не­
куда отойти, но (все) полно. В самом деле, если бы существовала
пустота, то (сущее) отступало бы в пустое пространство. Но раз
пустоты нет, ему некуда уйти»20. Примерно также стационарность
словоупотребления можно объяснить тем, что все уже занято,
что в рамках развитого языка нет «пустоты». Образец, который
мы можем копировать, не задает поля реализаций, однако это
поле задано, ограничено всей совокупностью других образцов,
системой языка в целом. Но это означает, что и усваивается
язык только как некоторое целое, что нельзя усвоить референ­
цию отдельно взятого слова вне этого целого.
«Ребенок, овладевающий английским языком, — пишет
Джон Лайонз, — не может овладеть сначала референцией слова
green, а затем, поочередно, референцией слова blue или yellow
так, чтобы в конкретный момент времени можно было бы ска­
зать, что он знает референцию одного слова, но не знает рефе­
ренции другого... Следует предположить, что на протяжении
20
Цит. по: История философии в 3-х томах. Т. ι. — M., 1941· С. 78.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 85
определенного периода времени ребенок постепенно узнает по­
зицию слова green относительно слова blue и yellow, а слова yellow
относительно слов green и orange и т. д. до тех пор, пока он не
узнает позиции каждого цветообозначения относительно его со­
седа в данной лексической системе и приблизительного прохо­
ждения границ той области в континууме данного поля, которая
покрывается каждым словом»21. Итак, отдельное цветообозна-
чение просто не имеет определенной референции, оно приобре­
тает ее только в единстве с совокупностью других цветообозна-
чений. Иными словами, содержание эстафет, их относительная
стационарность, сам факт их существования — это эффект со­
циокультурной целостности.
Разумеется, модель Парменида предполагает, что различ­
ные образцы как-то «взаимодействуют» друг с другом, оказывая
друг другу какое-то «сопротивление». Точнее, взаимодействуют
не образцы, а люди, которые их реализуют. Человек, нарушив­
ший границы возможных реализаций, наталкивается на непо­
нимание, его действия оспариваются, их пытаются исправлять.
Описан, например, такой случай из практики преподавания
геометрии в шестом классе средней школы. «"Возьмем прямую", —
говорит учитель и чертит ее в наклонном положении по отно­
шению к краю доски. "Зачем такая? Это не прямая! Это кривая!" —
раздаются голоса в классе»22. Место оказалось занятым, и это
значит, что учителю придется преодолевать сопротивление,
разрушая установившиеся границы и создавая новые.
Сказанное означает, что речь формируется как некоторая
целостность, как некоторая динамическая система, в рамках ко­
торой огромное количество эстафет как-то взаимодействуют друг
с другом и друг друга стабилизируют. Стационарность отдельно
взятой эстафеты — это всегда только некоторая кажимость, ибо
в действительности мы имеем здесь феномен всей человеческой
деятельности как универсума. Как броуновское движение части­
цы бессмысленно объяснять какими-либо имманентными при­
чинами, ибо оно вызвано огромным количеством столкновений
с молекулами жидкости или газа, так и поле реализаций относи­
тельно стационарной эстафеты — это нечто не столько имма­
нентное, сколько обусловленное всем окружением.
Модель Парменида наталкивает на биологические анало­
гии. В естественных экологических системах все сбалансирова­
но, но стоит какому-либо виду попасть в новые для него условия,
21
ЛайонзДж. Введение в теоретическую лингвистику. — М., 1978· С. 454~455-
22
Зыкова В.И. Очерки психологии усвоения начальных геометрических зна­
ний. — М., 1955· С. ю.
86 Глава III

и он может дать неожиданный пик размножения, как кролики в


Австралии. Нечто подобное происходит и в сфере языка, в прак­
тике словоупотребления, если какой-либо термин начинает упо­
требляться в новых для него контекстах, где появляются новые,
но снимаются старые ограничения. Так, например, термин «ин­
формация», имеющий в рамках теории Шеннона четко фикси­
рованное значение, моментально утратил свою четкость, как толь­
ко стал использоваться за пределами этой теории. Он стал сразу
же столь неопределенным, что сам Шеннон вынужден был воз­
ражать против такого его употребления.
Очень любопытно в этом плане положение понятий физи­
ки, ибо они живут как бы в двух мирах одновременно, функцио­
нируя, с одной стороны, в математическом «каркасе» теории, а с
другой, — входя в ту же теорию в составе различных формулиро­
вок на естественном языке. В первом случае наблюдается значи­
тельная стационарность, во втором нередко — большая неопреде­
ленность. Показательна, с этой точки зрения, история развития
понятия «масса». Ньютон понимает массу как количество мате­
рии, связывая ее с плотностью и с объемом. «Количество материи
(масса) есть мера таковой, устанавливаемая пропорционально
плотности и объему ее»2з. Не прослеживая целиком историю
этого понятия, приведем только несколько других определений.
Вот определение Сен-Венана: «Масса тела есть отношение двух
чисел — числа частей данного тела к числу частей стандартного
тела. При этом части, будучи разделены, при взаимном попар­
ном столкновении сообщают друг другу равные и противополож­
но направленные скорости»2«. Определение П. Аппеля: «Масса
материальной точки представляет собой постоянное отношение,
которое существует между интенсивностью постоянной силы
и ускорением, приобретенным этой точкой под действием этой
силы»25. Определение Герца: «Число материальных частиц в
любой части пространства, сравнимое с числом материальных
частиц, находящихся в некоторой выбранной части пространст­
ва в определенное время, называется массой, содержащейся в
первой части пространства»26. Джеммер, из работы которого мы
взяли все эти примеры, пишет: «Современный физик с полным
правом может гордиться своими эффектными достижениями в
науке и технике. Однако он всегда должен сознавать, что фун-

23 Цит. по: Джеммер М. Понятие массы в классической и современной фи­


зике. — М., 1967. С. 7 0 .
2
4 Там ж е . С. 97·
25 Там же. С. 96.
26
Там же. С. πι.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 87

дамент его впечатляющего здания, основные понятия его науки,


как, например, понятие массы, опутаны серьезными неопреде­
ленностями и приводящими в смущение трудностями, которые
до сих пор еще не преодолены»2?. Соглашаясь с Джеммером,
нельзя в то же время не отметить, что физики в подавляющем
большинстве случаев не испытывают трудностей, оперируя с по­
нятием «масса», ибо на уровне математической схемы теории
оно достаточно стационарно.
Очевидно, что любой естественный язык отнюдь не являет­
ся абсолютно стационарным. Факт его постоянного изменения
не нуждается в доказательствах. Нам хотелось бы только обра­
тить внимание на то, что ребенок в его оперировании словом
«обоко» не так уж отличается от взрослых. Мы же говорим о яб­
локе раздора, о лошади в яблоках, об адамовом яблоке или о
глазных яблоках... Список таких употреблений можно без труда
увеличить. Просто темпы такого расширения поля значений здесь
существенно замедлены, в чем и сказывается сковывающее влия­
ние лексической системы как целого.
Но иногда развитие научных понятий, если они не включены
в достаточно жесткую схему теории, очень напоминают «обоко».
Такова, например, история геологического понятия «геосинк­
линаль». Оно возникло в работе американских геологов Холла и
Дэна на материале изучения геологии Северной Америки. На­
чиная с их работ, в качестве типичного примера в американской
геологии всегда фигурировала Аппалачская геосинклиналь. В 1900
году эстафету подхватывает французский геолог Ог, но он вос­
принимает американские представления с точки зрения задач
исследования геологии Европы. Примером геосинклинали для
европейских геологов становится Альпийская геосинклиналь.
Уже это приводит к существенному расхождению европейской и
американской традиций. К чему все это привело в конечном
итоге, видно из следующего высказывания Ж. Обуэна в работе,
специально посвященной концепции геосинклиналей: «Можно
констатировать почти что без преувеличения, что в течение ряда
лет слово "геосинклиналь" имело различные значения для каж­
дого геолога, и в настоящее время многие авторы вполне оправ­
данно не решаются применять этот термин из опасения, что он
будет неправильно понят. Насущный вопрос заключается в том,
следует ли сохранить термин геосинклиналь или надо отказаться
от него, и если сохранить, то какое дать ему определение?»28.
2
7 Там же. С. 230.
28
ОбуэнЖ. Геосинклинали. — М., 1967. С. 6.
88 Глава III

2. Эстафеты на эстафетах
Напомним, что эстафета — это элементарный куматоид, некото­
рая социальная «волна», которая все время обновляет себя по
материалу. Иными словами, одним из существенных моментов в
ее функционировании является феномен замещения, состоящий
в том, что люди постоянно воспроизводят некоторые стандарт­
ные действия в постоянно изменяющихся условиях и, в частно­
сти, постоянно замещая одни объекты оперирования другими.
Очевидно, что один и тот же кокосовый орех нельзя расколоть
дважды, один и тот же апельсин дважды очистить. Те объекты,
которые в рамках одной и той же эстафеты замещают друг дру­
га, мы воспринимаем как сходные, как относящиеся к одному
классу. Конечно, возможны и такие эстафеты, в рамках которых
никакого замещения объектов не происходит. Представьте себе,
что вы повторяете за преподавателем физкультуры гимнастиче­
ские упражнения, размахивая руками, приседая, делая накло­
ны и т. д. Вам ничего не надо варьировать, ничего изменять, на­
до только повторять то, что делает преподаватель.
Для детализации этих представлений вернемся еще раз к
языку и рассмотрим различные виды эстафет, которые здесь
имеют место. О. Есперсен различает среди продуктов языковой
деятельности формулы и свободные выражения. Так, например,
выражение «How do you do?» («Как поживаете?») в качестве об­
разца отлично от выражения «I gave the boy a lump of sugar» («Я дал
мальчику кусок сахара»). В первом выражении ничего нельзя
изменить, нельзя даже переставить ударение, это застывшая фор­
мула, которая воспринимается и передается как целое. Второе
выражение имеет совсем иной характер. В нем можно выделять
и даже заменять отдельные слова, делать паузу и т. п. «В то вре­
мя как при употреблении формул все дело в памяти и в воспро­
изведении усвоенного, свободные выражения требуют умствен­
ной деятельности иного рода; говорящий должен создавать их в
каждом конкретном случае заново, включая в предложение не­
обходимые для этого случая слова... Важно то, что, создавая
предложение, говорящий опирается на определенный образец.
Независимо от того, какие слова он подбирает, он строит пред­
ложение по этому образцу»2^.
Может показаться, что О. Есперсен чуть ли не противоречит
сам себе. То, что формулы воспроизводятся путем дублирования
образцов, — это почти очевидно. Но как же можно говорить об
образцах для свободных выражений, если «говорящий должен
2
9 Есперсен О. Философия грамматики. — M., 1958- С. 17.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 89
создавать их в каждом конкретном случае заново»? Но Есперсен
настаивает на своей мысли и даже приводит пример. Предложе­
ния «Джон дал Мэри яблоко» и «Мой дядя одолжил столяру
5 шиллингов» являются, с его точки зрения, аналогичными и
созданы по единому образцу. «В обоих случаях налицо один и тот
же тип предложения. Слова, из которых состоят эти предложе­
ния, различны, но тип один и тот же»з°. Нетрудно видеть, что кон­
цепция Есперсена вступает в явное противоречие с тем, что пи­
шут Хомский или Слобин.
Перед нами две существенно различные ситуации воспро­
изведения образцов. В первом случае все очень напоминает по­
вторение гимнастических упражнений. Ситуация здесь, конеч­
но, меняется, но никаких объектных замещений не происходит.
Второй случай, казалось бы, похож на раскалывание ореха или
на изготовление глиняной посуды. Здесь для реализации образ­
цов нам нужен все новый и новый материал, либо новые орехи,
либо новая глина. В примерах Есперсена, однако, образец реа­
лизуется на совершенно особом материале, там происходит за­
мещение не вещей, а слов, а каждое слово — это социальный ку-
матоид. Иными словами, мы имеем здесь особую эстафетную
структуру: одна эстафета реализуется на материале других эста­
фет, которые постоянно замещают друг друга. Эти последние мы
будем называть функционально эквивалентными. В одном случае
происходит замещение функционально эквивалентных объектов
(назовем это предметным замещением), в другом — замещение
функционально эквивалентных эстафет или куматоидов.
Приведем несколько простых примеров за пределами языка
и речи. Представим себе группу детей, которые, прыгая на песке,
отмечают чертой дальность прыжка. Эта игра может воспроиз­
водиться по образцу в разных условиях и на разном грунте, но до
определенных пределов. Допустим, например, что дети перешли
с земли на асфальт. В этих условиях старые образцы не срабаты­
вают, т. к. на асфальте нельзя провести черту рукой или палоч­
кой, как это делалось на песке. Надо, вероятно, использовать
мел, но мы утверждаем, что перейти в рамках данной эстафеты
путем простого замещения от черты на песке, проведенной па­
лочкой, к меловой черте на асфальте невозможно. Это нечто бо­
лее сложное, чем замещение одного объекта другим в ходе сра­
батывания эстафеты. Мел и образцы его использования должны
появиться каким-то иным путем. Но если допустить, что дети
уже умеют пользоваться мелом, что они, например, пишут ме-

з° Там же.
90 Глава III

лом в школе на доске, тогда при переходе на асфальт они легко


заменят один метод на другой. Важно уловить принципиальное
различие между предметным замещением при воспроизведении
образца, и замещением эстафет. Важно при этом обратить вни­
мание на следующее. Если мы умеем писать мелом, то в рамках
этой эстафеты переход от доски к забору или от забора к асфаль­
ту — это предметное замещение, замещение объектов, на кото­
рых мы пишем. Но в рамках эстафеты соревнований по прыжкам
переход от черты, проведенной палочкой, к черте меловой — это
замещение не объектов, с которыми мы оперируем, а эстафет.
Продолжим анализ приведенного примера. Очевидно, что
прыжок можно заменить метанием копья, диска или камня, по-
прежнему отмечая дальность броска с помощью черты. Это опять-
таки не предметное замещение при воспроизведении образца,
а результат разного выбора из нескольких функционально экви­
валентных эстафет. Можно представить дело следующим обра­
зом. Имеется некоторый исходный образец соревнования. В на­
шем условном примере — это прыжки на песке и отметка их
дальности с помощью черты, которая проводится рукой или па­
лочкой. Разумеется, в случае серьезного исследования выделение
такого образца — это задача исторического анализа. А дальше
этот образец играет роль своеобразной «монтажной схемы» в
силу того, что мы начинаем заменять отдельные его составляю­
щие другими, функционально эквивалентными эстафетами.
Прыжок можно заменить метанием копья, черту на песке — ме­
ловой чертой на асфальте. Мы получаем множество эстафетных
структур, смонтированных на базе некоторой исходной «мон­
тажной схемы».
Приведем еще один достаточно прозрачный пример. Каж­
дому ребенку мы присваиваем имя, т. е. существует эстафета
присваивания имен, эстафета номинации. Но ведь каждый ре­
бенок получает свое собственное имя из некоторого набора
стандартных имен. Можно ли это рассматривать как предметное
замещение? Есть эстафета номинации, которая реализуется на
материале разных детей и разных имен. Смена детей — это
предметное замещение, а что касается имен, то каждое из них
представляет собой некоторую эстафету. Имя само по себе — это
некоторое акустическое образование, которое мы должны уметь
постоянно воспроизводить. Свой денотат оно приобретает только
в рамках эстафеты именования. Языковые формулы, о которых
пишет О. Есперсен, очень напоминают имена. С одной стороны,
они должны просто воспроизводиться как некоторые звуковые
комплексы, но, с другой, мы должны иметь эстафету, которая
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 91
увязывала бы их воспроизведение с определенными ситуация­
ми. Не всегда же уместно сказать «How do you do»!
Нечто аналогичное «монтажным схемам» можно наблюдать
и в истории научного эксперимента. На это впервые обратил
внимание Э. Мах в статье «О скорости света»з1. Возьмем экспе­
римент, предложенный еще Галилеем. Два наблюдателя, снаб­
женных потайными фонарями, помещаются на значительном
расстоянии друг от друга в пунктах А и В. Первый наблюдатель в
определенное время открывает свой фонарь. Второй наблюда­
тель должен сделать то же самое, как только увидит свет перво­
го. Очевидно, что время, прошедшее с момента посылки сигнала
до его возвращения, это и есть время, необходимое свету, чтобы
дважды пройти расстояние AB. Анализируя затем реально осу­
ществляемые в истории эксперименты по определению скоро­
сти света, Мах показывает, что все они осуществлены по схеме
Галилея, но с подключением других функционально эквива­
лентных эстафет. Так, например, наблюдателя в пункте В можно
заменить зеркалом, а действия наблюдателя в пункте А, кото­
рый то открывает, то закрывает фонарь, — вращающимся дис­
ком с отверстием. «Если мы присмотримся ближе к аппарату
Физо, — пишет Мах, — то мы найдем в нем что-то знакомое:
ту же самую диспозицию, которая предполагалась и в опыте Га­
лилея »з2.

3- Сопряженность эстафет
Особым и очень важным случаем связи эстафет является их со­
пряженность, состоящая в том, что реализация образцов в рам­
ках одной эстафеты является условием реализации образцов
другой. Простейший случай — это эстафеты производства и по­
требления. Надо только иметь в виду, что речь идет вовсе не о
связях актов деятельности, а о связях образцов. Если два чело­
века А и Б работают в сопряженных эстафетах, то А рассматри­
вает в качестве своего продукта предполагаемую деятельность
Б, а для Б акции А выступают как условие его собственных дей­
ствий. Иными словами, А и В работают в рамках одного и того
же сложного образца, представленного цепочкой из двух актов
Da и De> но воспринимают этот образец, структурируют его раз­
личным образом. А воспринимает De как продукт своей дея­
тельности, т. е. структурирует образец как DaP (£>б), где Ρ обо­
значает продукт, а Б воспринимает Da как условие, при котором

з1МахЭ. Популярно-научные очерки. — СПб., 1909·


32 Там же. С. 48.
92 Глава III

надо действовать, и образец выглядит как U (ДО De, где U обо­


значает условия.
Можно выделить несколько видов сопряженности. Мы бу­
дем говорить о материальной сопряженности, если некоторый
материальный продукт Da используется в De как объект опери­
рования. В противном случае, если такого объекта-посредника
нет, мы будем говорить о композиции эстафет. Если, например,
вы поднимаете руку, останавливая такси, то имеет место компо­
зиция. Все это, однако, нуждается в уточнениях и в дальнейшей
детализации. На некоторые возникающие здесь трудности мы
будем указывать по ходу дела. Чаще всего термин «сопряжен­
ность» будет в дальнейшем использоваться как общий термин,
без учета указанных различений.
Как мы уже отметили, речь идет не просто о связях актов
деятельности. Археолог изучает орудия первобытного человека,
т. е. продукты его деятельности, они ему совершенно необходи­
мы для реконструкции прошлого, но никакой сопряженности
эстафет здесь нет. Сплошь и рядом человек участвует в произ­
водстве некоторого продукта, не зная, где он будет использован,
и это опять-таки исключает сопряженность. Мы идем в аптеку
покупать какой-нибудь лекарственный препарат, не имея ника­
ких представлений о характере его производства. Мы при этом,
конечно, связаны с производителем, но никакой сопряженности
соответствующих эстафет здесь опять-таки нет. Но зато сопря­
жены эстафеты использования аптеки и использования лекарст­
венного препарата.
Рассмотрим теперь более сложный пример. Представьте се­
бе, что вы выходите из зрительного зала после спектакля и хоти­
те получить в гардеробе свое пальто. Вы подходите к барьеру,
вынимаете из кармана номерок... Вы не говорите при этом ни
слова, но сделанного достаточно, чтобы гардеробщик подошел к
вам, взял номерок и принес пальто. Объясняли ли вам когда-
нибудь специально, как пользоваться гардеробом? Вероятно,
нет. А если и объясняли, то в принципе можно было этого и не
делать. Поток людей идет в гардероб на ваших глазах, и все де­
лают одно и то же. Вы можете просто воспроизводить сущест­
вующие образцы, подражая другим зрителям, которые вместе с
вами выходят из зала. Итак, есть эстафета поведения зрителей
в гардеробе. А как действует гардеробщик? В принципе, его тоже
не обязательно специально инструктировать. Мы полагаем, что
любой зритель мог бы стать и гардеробщиком, ибо он много раз
наблюдал, что делает человек, выполняя эту работу. Итак, есть
еще одна эстафета, которая определяет поведение гардеробщика.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 93
Зрители подражают зрителям, гардеробщики — гардеробщикам.
Как же эти две эстафеты связаны друг с другом?
Поведение зрителя, вынимающего номерок и подходящего
к барьеру, выступает для гардеробщика как некоторый фактор
выбора, определяющий его дальнейшую деятельность. Соответ­
ствующим образом и для самого зрителя его акции с демонстра­
цией номерка имеют смысл лишь постольку, поскольку они вы­
зывают ответную реакцию гардеробщика. Эту реакцию зритель
может рассматривать как непосредственный продукт своих дей­
ствий. Сказанное означает, что в качестве образца и для зрителя,
и для гардеробщика выступает одна и та же целостная ситуация,
включающая в себя предшествующее поведение обоих дейст­
вующих лиц. Правда, структурируется эта ситуация различным
образом. Образцы поведения зрителей важны гардеробщику,
хотя он эти образцы и не воспроизводит. В такой же степени об­
разцы поведения гардеробщиков важны для зрителя, хотя вос­
производит их не он, а гардеробщик.
Нетрудно видеть, что мы далеко не полностью проанализи­
ровали эстафетную структуру театрального гардероба. Мы начали
с ситуации, когда спектакль уже закончился. Но вернемся назад
к тому моменту, когда зритель еще только входит в театральный
вестибюль. Здесь наблюдается уже несколько иной «ритуал»,
ибо и зритель, и гардеробщик работают в других эстафетах и
реализуют другой набор действий. Зритель предъявляет не но­
мерок, а пальто, гардеробщик выдает не пальто, а номерок. Эс­
тафеты отличаются друг от друга по содержанию, но связь их
друг с другом та же самая, это связь сопряженности. Можно
продолжить анализ и выделить еще более сложную структуру.
Мы имеем здесь две группы сопряженных эстафет N2 и N2, кото­
рые реализуются последовательно во времени. А как эти группы
связаны друг с другом? Очевидно, что зритель, отдавая пальто,
создает условия для действий гардеробщика в JV,. Но в такой же
степени гардеробщик, беря пальто и отдавая зрителю номерок,
создает условия для действий зрителя в N2. Иными словами,
зритель и гардеробщик взаимно создают друг для друга условия
для реализации определенных действий. Назовем такую струк­
туру взаимной сопряженностью. И зритель, и гардеробщик ра­
ботают здесь в рамках достаточно сложно организованного об­
разца, структурируя его различным образом. Операции с пальто
и номерком в NJy имеют в глазах зрителя своим результатом
действия гардеробщика в N2, когда тот берет номерок и возвра­
щает пальто. Но в такой же степени действия гардеробщика в N,
имеют, с его точки зрения, своим результатом поведение зрите­
ля в N2, когда тот отдает номерок и забирает пальто.
94 Глава III

В рамках сопряженных и взаимно сопряженных эстафет


осуществляется огромное количество самых разнообразных ви­
дов деятельности. Содержание образцов меняется, эстафетная
структура остается той же самой. Вы приходите в магазин, и вас
обслуживает продавец, вы работаете в рамках образцов покупа­
теля, продавец реализует свои профессиональные образцы, но и
здесь имеет место сопряженность эстафет продавца и покупате­
ля. Вы приходите в ресторан, садитесь за столик, к вам подходит
официант... И опять ситуация сопряженности. Могут сказать,
что во всех этих случаях имеет место и речевая коммуникация,
что очень сильно усложняет картину. Это так, но от этого можно
отвлечься, чтобы выделить интересующую нас связь саму по себе.
Очевидно, что и в магазине, и в ресторане, как и в гардеробе, мы
можем обойтись и без знания языка. Более того, в ситуациях
взаимно сопряженных эстафет это гораздо легче сделать, чем во
многих других случаях.
В гардеробе присутствует такое «действующее лицо», как
номерок, явно имеющий семиотическую природу, но и от него
можно избавиться, если посетителей немного и гардеробщик
просто знает всех в лицо. Представьте себе маленькое учрежде­
ние с небольшим количеством сотрудников. Вы входите в гарде­
роб, и вам тут же подают пальто без всякого номерка. Сам ваш
подход к барьеру гардероба становится значащим актом. Не ис­
ключена такая сценка. Вы подходите к гардеробу, а гардероб­
щик говорит: «А вы сегодня не раздевались». Это значит, что
само ваше появление было воспринято как некоторый запрос.
Думаю, что ситуацию сопряженности эстафет можно рассматри­
вать как простейшую модель коммуникации. Очевидно, кстати,
что номерок можно заменить словом: вам сообщают ваш номер,
и вы его запоминаете.
Все это указанное разнообразие случаев сопряженности по­
казывает, что последнюю можно рассматривать как некоторую
эстафетную структуру, живущую на множестве функционально
эквивалентных эстафет. В разных ситуациях номерок можно за­
менить словом или жестом, можно сообщать гардеробщику не
номер, а описание пальто или шубы. Действия посетителя и гар­
деробщика можно заменить на действия продавца и покупателя
или на действия двух шахматистов, разыгрывающих партию.
Мы имеем здесь некоторую «блок-схему», способную порождать
огромное количество конкретных эстафетных структур.
Очевидно, что сопряженность — это важный фактор стацио­
нарности эстафет. В ресторане, в гардеробе, в магазине, в произ­
водстве, в актах коммуникации, во всех случаях сопряженности
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 95
вы как бы попадаете под достаточно жесткий контроль «потре­
бителя» ваших действий.

4- Явления интеграции и дифференциации


эстафет
Выше мы уже видели, что в случае сопряженности эстафет в ка­
честве образцов выступают одни и те же целостностные образо­
вания, которые участники разных эстафет интерпретируют и
структурируют различным образом. Означает ли это, что участ­
ники работают в объединении эстафет, что сопряженность озна­
чает и объединение? Полагаю, что каждый посетитель театра
смог бы работать и гардеробщиком без какого-либо предвари­
тельного обучения. Но это вовсе не означает, что зритель может
стать актером, хотя частично образцы деятельности актера у него
в поле зрения. Именно частично, а не полностью. Если отвлечь­
ся от таких явлений, как талант, то, вероятно, каждый способен
стать актером, пройдя процесс обучения. В такой же степени,
приходя в аптеку, мы наблюдаем деятельность аптекаря, но тоже
только частично. Он выдает известный нам препарат, и только
это мы и способны воспроизвести.
Представим себе конвейер, на котором осуществляется це­
почка сопряженных актов деятельности, т. е. таких, в которых
каждый предыдущий акт является условием для последующего.
Допустим, что образцы всех этих актов находятся в поле зрения
некоторого участника и все являются для него вполне воспроиз­
водимыми. Тогда возможны две разные ситуации: 1. Наш участник
может работать только на одном месте конвейера или попере­
менно работать на разных местах, никогда, однако, не реализуя
весь процесс целиком. 2. Он может заменить собой весь конвей­
ер, последовательно выполняя всю цепочку актов. В первом слу­
чае мы будем говорить о дифференцированном объединении
сопряженных эстафет, во втором — об интегрированном. Переход
от одних объединений к другим будем соответственно называть
интеграцией и дифференциацией. Применительно к взаимной
сопряженности интеграция означает переход к «самообслужи­
ванию». Например, в случае гардероба это такая вполне реаль­
ная ситуация, когда каждый человек сам вешает свое пальто,
сам берет номерок и т. д.
Рассмотрим то же самое применительно к шахматной пар­
тии. Прежде всего, очевидно, что мы имеем здесь дело с двумя
сопряженными множествами эстафет, в которых поочередно ра­
ботают партнеры. Я говорю о множествах эстафет, т. к. каждый
96 Глава III

шахматист опирается в своей игре на почти необозримое коли­


чество образцов. Когда один из шахматистов делает ход, он тем
самым создает на доске ситуацию, в которой должен действовать
его партнер. При ответном ходе партнеры как бы меняются мес­
тами. Интеграция выглядит здесь как переход к игре с самим со­
бой. В шахматах это имеет огромное значение как в случае рас­
чета вариантов за доской, так и при домашнем анализе. Следует,
однако, иметь в виду, что все шахматисты владеют правилами
игры, но в остальном образцы, в соответствии с которыми они
действуют, могут существенно не совпадать. Этим, в частности,
может быть обусловлена неожиданность ответа противника.
Говоря о шахматах, мы в данном случае очень упрощаем си­
туацию, ибо шахматы или шахматная партия предполагают очень
сложную эстафетную структуру. Поставим хотя бы вопрос, о ка­
кой сопряженности идет речь? Это материальная сопряженность
или композиция? С одной стороны, шахматисты передвигают
фигурки на шахматной доске, все время изменяя позицию, ко­
торая, казалось бы, представлена вполне материально как набор
определенных вещей. Но это иллюзия, ибо в свете всего сказан­
ного выше шахматная позиция — это чисто семиотический объ­
ект, который, как и любой знак, можно представить в разном
материале, например, в виде диаграммы или символической за­
писи. Шахматная позиция не имеет субстанции. Мы пока не бу­
дем более детально анализировать эту ситуацию.
Представим теперь себе первоклассника, которого родители
отправляют утром в школу. Приказания и напоминания прямо
градом сыплются на малыша: «Не забудь ранец!»; «Надень шап­
ку!»; «Зашнуруй ботинок!»... Эти приказания первоклассник
выполнять умеет. Умеет он и приказывать или требовать что-то
от других. Говоря «умеет», мы подразумеваем тот факт, что он
владеет соответствующими образцами и способен их реализо­
вать. Чего же ему не хватает? Не хватает интеграции указанных
групп эстафет. Взрослый отличается от ребенка в данном случае
тем, что он контролирует сам себя, вступая сам с собой в отноше­
ния взаимной сопряженности. Но разве не напоминает это нам
явление интериоризации, которое, начиная с работ Л.С. Выгот­
ского и Ж. Пиаже, легло в основу нашего понимания мышления?
«Изучая процессы высших функций у детей, — пишет
Л.С. Выготский, — мы пришли к следующему, потрясшему нас
выводу: всякая высшая форма поведения появляется в своем
развитии на сцене дважды — сперва как коллективная форма
поведения, как функция интерпсихологическая, затем как функ­
ция интрапсихологическая, как известный способ поведения.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 97
Мы не замечаем этого факта только потому, что он слишком по­
вседневен и мы к нему поэтому слепы. Ярчайший пример — речь.
Речь первоначально — средство связи между ребенком и окру­
жающими, но когда ребенок начинает говорить про себя, это
можно рассматривать как перенесение коллективной формы по­
ведения в практику личного поведения»зз. Разве не напоминает
то, о чем говорит Выготский, уже разобранное нами чисто фор­
мально явление интеграции эстафет, находящихся в отношении
взаимной сопряженности? В тот период, когда речь — это только
средство связи между ребенком и окружающими, мы имеем диф­
ференцированное объединение эстафет построения и понима­
ния речевых сигналов, когда говорящий и понимающий — это
всегда разные люди. Интеграция состоит в том, что участник эс­
тафет переходит к своеобразному самообслуживанию, он начи­
нает говорить сам с собой. Таким образом, представление об ин­
теграции взаимно сопряженных эстафет можно рассматривать
как абстрактную модель явления интериоризации.
Но интериоризация тесно связана с мышлением. «Если мы
обратимся к современным экспериментальным работам, — про­
должает Выготский, — то впервые Ж. Пиаже высказал и под­
твердил то положение, что мышление у детей дошкольного воз­
раста появляется не раньше, чем в их коллективе появится спор.
Прежде чем дети не сумеют поспорить и привести аргументы,
у них нет никакого мышления... Мышление, особенно в дошко­
льном возрасте, появляется как перенесение ситуации спора
внутрь, обсуждение в самом себе»з4. Спор в нашей терминоло­
гии — это взаимная композиция двух эстафет, нечто аналогич­
ное шахматной партии. Интегрированное объединение приво­
дит здесь, как мы видели, к игре с самим собой. Но нечто
аналогичное имеет в виду и Выготский: «Но вот что представля­
ет для нас чрезвычайный интерес: следовательно, первоначаль­
но всякая высшая функция была разделена между двумя людь­
ми, была взаимным психологическим процессом. Один процесс
происходил в моем мозгу, другой —- в мозгу того, с кем я спорю:
"Это место мое". — "Нет, мое". — "Я его занял раньше". Система
мышления здесь разделена между двумя детьми. То же самое и в
диалоге: я говорю — вы меня понимаете. Лишь позднее я начи­
наю говорить сам для себя»з5.
Очень важно подчеркнуть смысл нашего сопоставления. Мы
не переоткрываем то, что сделали Л.С. Выготский и Ж. Пиаже.
33 Выготский Л.С. Собр. соч. Т. 1. — М., 1982. С. 115.
34 Т а м ж е . С. 115.
35 Там же. С. 115-116.
98 Глава III

Интериоризация — это понятие психологии. Наша задача — по­


казать, что это явление может быть описано на предлагаемом
нами языке. В такой же степени, например, теория химического
строения Бутлерова не претендует на то, чтобы переоткрывать
уже известные соединения, но только на то, чтобы описать их на
языке структурных формул. Наш подход при этом отличается не
только тем, что мы вводим новую терминологию. Выготский,
как мы видели, говорит о психологических процессах, о процес­
сах, происходящих в мозгу, нас же интересует механизм и струк­
тура социальной памяти, т. е. характер вне нас существующих
образцов деятельности, связи воспроизведения, наличие тех или
иных образцов в поле зрения участников, типы эстафетных струк­
тур и т. д. Иначе говоря, объектом нашего исследования является,
вообще говоря, совсем иная действительность. Очевидно, одна­
ко, что процессы мышления реализуются на базе определенных
социальных образцов, в рамках эстафетных структур, что они,
где бы они ни происходили, социально обусловлены. Конечно,
эти образцы должны быть воспринимаемы, они должны стать
содержанием нашей индивидуальной памяти, ибо в противном
случае невозможно и их воспроизведение. На этом уровне своего
существования они и попадают, как правило, в поле зрения пси­
холога. Поэтому для психологии интериоризация связана с пред­
ставлением о внутреннем плане сознания, о действиях во внутрен­
нем плане. Это, однако, полностью выпадает из сферы нашего
рассмотрения.
Это не означает, что работы психологов в этой области не
представляют интереса для теории социальных эстафет. Так,
например, в исследованиях С.Г.Якобсон, посвященных разви­
тию механизмов этического поведения детейз6, хорошо показа­
но, что интеграция — это далеко не всегда легко идущая пере­
стройка. Суть экспериментов в следующем: 1. Детям предлагают
делить игрушки и отбирают тех, кто делит несправедливо, т. е.
большую часть оставляет себе. Дальнейшая работа ведется только
с этими детьми. 2. С детьми разбирают сказку А. Толстого «Зо­
лотой ключик, или Приключения Буратино» с целью сделать
Буратино и Карабаса эталонами справедливости и несправедли­
вости, в частности, справедливого и несправедливого распреде­
ления. Оценка дележа как справедливого или несправедливого
на этом этапе проводится безотносительно к действиям конкрет­
ного ребенка. Хотя дети очень эмоционально относятся к образам
Буратино и Карабаса и правильно интерпретируют их в этиче-

з6 Якобсон СТ. Анализ психологических механизмов регуляции этического


поведения детей //Вопросы психологии. 1979· № 1.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 99
ских категориях, никакого прогресса в характере дележа игру­
шек не наблюдается. 3· Следующий этап экспериментов состоит
в том, что несправедливое действие ребенка оценивается другими
детьми, причем они безошибочно соотносят его с образом Караба-
са, т. е. с отрицательным эталоном. И снова, как и прежде, ника­
кого изменения в характере распределения игрушек нет. Картина
очень любопытна: дети имеют образец и эталон оценки (им да­
вали не только эталон, но и образец его использования, ибо в
противном случае нет и эталона), они правильно оценивают дру­
гих участников эксперимента, но не себя. При этом никто не хочет
быть Карабасом и отрицает это, если другие пытаются навязать
ему такую самооценку. 4· Решающий и самый трудный этап экспе­
римента состоит в том, что ребенку, с одной стороны, внушают,
что якобы все считают его похожим на Буратино, а с другой, в
личной и интимной беседе добиваются от него признания того
факта, что в данном конкретном дележе он поступил как Карабас.
Задача — сделать ребенка объектом самооценки, заставить его
использовать те образцы, на которые он опирался в межлично­
стном общении, при определении отношения к самому себе. Ра­
зумеется, это легче сделать, если оценка имеет положительный
характер. Это как бы пробивает дорогу для отрицательной само­
оценки в данном конкретном случае. Если экспериментатору
удалось этого добиться, характер дележа резко меняется в сто­
рону справедливости.
Хотя обсуждение экспериментального материала в работе
С.Г. Якобсон имеет чисто психологическую направленность, са­
ми эксперименты — это планомерное построение и перестройка
эстафет моральной оценки поведения. С таким же успехом эти
эксперименты могли бы лечь в основу разработки эксперимен­
тальной теории социальных эстафет.

I 1РЕДМЕТОЦЕНТРИЗМ
И ТОПОЦЕНТРИЗМ
Подведем некоторый итог: мы выяснили, что отдельно взятый
образец не задает, не определяет никакого четкого множества
возможных реализаций, т. е., строго говоря, вовсе не является
образцом; он становится таковым только в «контексте» конкрет­
ной ситуации и множества других эстафет37. Мы предложили
37 Это понятие «контекст» мы будем употреблять в дальнейшем в обоб­
щенном смысле как обозначение и некоторой социальной эстафетной целостно­
сти, в рамках которой мы действуем, и тех конкретных предметных ситуаций, в
которых это происходит.
100 Глава III

два типа связей, которые определяют относительную стацио­


нарность эстафет. Во-первых, это конкуренция эстафет, во-вто­
рых, их сопряженность. Очевидно, например, что при взаимной
сопряженности эстафет каждый участник контролирует другого,
принимая или не принимая его продукт. В гардеробе или в мага­
зине вас могут не понять, если вы ведете себя в той или иной
степени неадекватно. Нечто подобное имеет место и в актах ре­
чевой коммуникации. «Можно сказать, — пишет Л.В. Щерба, —
что интересы понимания и говорения прямо противоположны и
историю языка можно представить как постоянное возникнове­
ние этих противоречий и их преодоленное8. Но человек посто­
янно несет и преодолевает это противоречие в самом себе. Инте­
грация взаимно сопряженных эстафет позволяет ему выступать
одновременно и в положении говорящего, и в положении пони­
мающего, исправлять самого себя, подыскивать нужное слово
или выражение. Без такой «автокоммуникации» не мог бы су­
ществовать ни развитый язык, ни человеческое сознание.
Было бы в высшей степени неверно воспринимать все ска­
занное в свете привычных и достаточно тривиальных представ­
лений: да, все зависит от обстоятельств, от окружения, любой
предмет меняется под воздействием внешних условий... Нет, де­
ло не в этом. Мы сталкиваемся здесь с принципиально новой си­
туацией. Отдельные образцы, отдельные слова просто не суще­
ствуют вне контекста, контекст их не изменяет, а — порождает.
Иными словами, мы должны перестать мыслить в рамках идео­
логии элементаризма, согласно которой целое состоит из частей.
Человек живет и действует в некотором универсуме эстафет, но,
если мы попытаемся разобрать это множество на отдельные
элементы, нас постигнет неудача, ибо элементы при этом теря­
ют свою определенность. Ситуация несколько парадоксальная:
целое существует как нечто достаточно определенное во всех
своих частях, но эти части при попытке их выделения фактиче­
ски перестают существовать. Это вполне заслуживает более под­
робного рассмотрения.

1. В преддверии революции
«Природа не начинает с элементов, как вынуждены начинать с них
мы»з9, — писал Э. Мах в самом конце XIX века. В какой-то сте­
пени эта фраза предвосхищает одну из крупнейших революций
38 Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. — Л., 1974· С. 3 0 .
39 Мах Э. Механика. Историко-критический очерк ее развития //Альберт
Эйнштейн и теория гравитации. — M., 1979- С. 58·
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 1 01
в методологии науки, которая захватила все следующее столетие
и еще далека от полного завершения. Имя ее — кризис элемен-
таризма. Это революция тихая и бескровная, без грома пушек и
без знамен, хотя значение ее трудно переоценить. Мы привыкли
к тому, что все состоит из каких-то частей, что все можно разло­
жить на элементы или собрать из этих элементов, мы привыкли
к тому, что мир состоит из атомов. Этому учил еще Демокрит.
И вот сейчас этот «краеугольный камень» вдруг зашатался у нас
под ногами.
Где-то в начале двадцатых годов в «Экспериментальной ла­
боратории» известного кинорежиссера Л.В. Кулешова был по­
ставлен такой эксперимент. Взяв из старого фильма крупный
план актера Мозжухина (притом весьма невыразительный), Ку­
лешов смонтировал его с кадрами, на которых были изображе­
ны тарелка супа, гроб и ребенок. Когда смонтированные таким
образом три сцены были показаны непосвященным и ничего не
подозревающим зрителям, они были поражены, с каким искус­
ством Мозжухин последовательно передает чувство голода, глу­
бокой печали и отцовского умиления«0.
«Но это же просто иллюзия! — может воскликнуть чита­
тель. — На самом деле лицо Мозжухина ничего не выражало!»
А что такое «на самом деле»? Эксперимент показывает, что все,
что мы воспринимаем, мы всегда воспринимаем в определенном
окружении, в определенном контексте, и этот контекст сущест­
венно определяет характер восприятия. Да, конечно, тот же круп­
ный план Мозжухина может выглядеть и крайне невыразительно,
но ведь тоже в некотором контексте. Иными словами, невырази­
тельность — это тоже эффект окружения. А можем ли мы что-
либо наблюдать вне контекста? Нет, разумеется, хотя бы потому,
что и мы сами образуем этот контекст. Нельзя же наблюдать без
наблюдателя.
Кулешов, проводя свой эксперимент, хотел продемонстри­
ровать значение монтажа и вряд ли подозревал, что полученный
результат способен поколебать традиционное мировоззрение.
Еще в меньшей степени, вероятно, он пытался посягать на вели­
чие Демокрита. Но те выводы, которые не сделал Кулешов, сде­
лал в 1924 году крупный психолог начала XX века Макс Верт-
геймер. О работе Кулешова он, скорее всего, просто не знал, но в
психологии к тому времени накопилось уже немало подобных
экспериментов. И вот Вертгеймер понял, что все это коренным

4° СадульЖ. История киноискусства. — М., 1957· С. 173·


102 Глава III

образом противоречит господствующему в науке традиционно­


му способу мышления. Но предоставим слово самому ученому.
«Долгое время казалось само собой разумеющимся... — пи­
шет Вертгеймер, — что наука может строиться только следую­
щим образом: если я имею что-то, что должно быть исследовано
научно.., тогда сначала я должен понять это как составное, как
какой-то комплекс, который необходимо расчленить на состав­
ляющие элементы, изучить закономерные отношения, существую­
щие между ними, и лишь затем я прихожу к решению проблемы:
путем составления имеющихся элементов... я восстанавливаю
комплекс». Нетрудно видеть, что речь идет о единстве анализа и
синтеза в научном мышлении. И именно от этого традиционно­
го подхода мы, с точки зрения Вертгеймера, должны отказаться.
Все дело в том, пишет он, что «существуют связи, при которых
то, что происходит в целом, не выводится из элементов, сущест­
вующих якобы в виде отдельных кусков, связываемых потом
вместе, а, напротив, то, что проявляется в отдельной части этого
целого, определяется внутренним структурным законом всего
этого целого »41.
Хорошо видно, что Вертгеймеру далеко не просто все это
формулировать, но ведь и речь идет не о простых вещах, а об от­
казе от многовековых традиций мышления, о нащупывании со­
вершенно новых путей. Мир оказался совсем не таким, как
предполагали раньше, он не состоит из отдельных элементов,
образующих в совокупности целое, ибо сами эти элементы толь­
ко в составе целого и возникают. Возьмем, к примеру, воспри­
ятие музыкальной мелодии. Можно предположить, и это кажет­
ся вполне правдоподобным, что первичным при восприятии
являются отдельные тона, которые выступают в качестве эле­
ментов, а потом появляется мелодия как сумма этих отдельных
тонов. Однако эксперименты, на которые, кстати, и ссылается
Вертгеймер, наталкивают на противоположную версию: то, что
дано в мелодии, не строится на базе отдельных тонов, но, наобо­
рот, сами эти тона возникают только в составе мелодии. Разве
это не напоминает ситуацию с лицом Мозжухина?

2. Кризис здравого смысла


Приведенные факты никак не укладываются в рамки элемента-
ризма, т. е. в рамки мировоззрения, согласно которому все в ми­
ре состоит из частей, может быть разобрано на эти части и из
41 Вертгеймер М. О гештальттеории //Хрестоматия по истории психоло­
гии. — М., 1980. С. 86.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 1 03
них вновь составлено. Впрочем, категории целого и части уже
давно не работают в биологии в том смысле слова, что процесс
разборки здесь необратим, и анатомия имеет дело с мертвым,
а не с живым. Но жизнь — это очень специфическое явление,
своеобразие которого всегда бросалось в глаза и ни у кого не вы­
зывало сомнения. Может быть, поэтому трудности элементариз-
ма при изучении жизни не воспринимались как общенаучная
революция. Тем более, что элементаристские представления дол­
гое время были основой успешного развития таких дисциплин,
как физика или химия, где атомистика еще в начале прошлого
века давала свои наиболее зрелые плоды.
Да и осознаем ли мы полностью, насколько глубоко элемен-
таризм проникает в наше сознание, до какой степени он прони­
зывает все наши представления о мире? Мы с раннего детства
складываем кубики, собираем и разбираем пирамидки, строим
карточные домики, мы привыкли, что любую машину можно
разобрать на отдельные детали, что вода состоит из водорода и
кислорода, что атом можно разложить на элементарные части­
цы... Конечно, уже довольно давно возникал вполне правомер­
ный вопрос: а как далеко мы можем зайти в этом процессе раз­
деления целого на отдельные части, можно ли считать этот
процесс бесконечным или существует некий предел? Вопрос не
имел ответа, но это еще не было основанием для отказа от эле-
ментаризма. Он продолжал жить и определять наше мировос­
приятие даже в тех ситуациях, где, казалось бы, представления
о целом и части уже никак не выдерживали критики. Не нужно
далеко ходить, возьмем обыкновенную бутылку. Разве не привык­
ли мы выделять такие ее «части», как горлышко, корпус, дно?
Но разве это части в строгом смысле этого слова?
Элементаризм, однако, далеко не всегда выступает в столь
явном виде. Дело в том, что он имеет своего двойника в форме
наших традиционных представлений о вещах, их свойствах и
отношениях. Принято считать, что любая вещь обладает свойст­
вами и вступает в определенные отношения с другими вещами.
При этом предполагается, что вещь есть нечто первичное или,
точнее, определяющее по отношению к ее свойствам и отноше­
ниям в том смысле слова, что эти свойства и отношения можно
вывести и объяснить из знания состава и строения вещи, из зна­
ния того материала, из которого эта вещь сделана. Если у нас не
идут часы, мы несем их к часовщику, который открывает крыш­
ку и заглядывает в механизм, ища там причину изменения
свойств. Если физик хочет объяснить какие-либо свойства газа,
например, его упругость, он опять-таки анализирует его внут-
104 Глава III

ренний «механизм», предполагая, что газ состоит из множества


беспорядочно движущихся молекул. Мы с детства привыкаем,
что объяснение свойств надо искать внутри вещи, что свойства
есть проявление внутренней природы вещей. В дальнейшем мы
будем называть такое мировосприятие предметоцентризмом.
Как уже было сказано, предметоцентризм — это двойник
элементаризма. Он позволяет рассматривать каждый предмет,
каждую вещь как нечто самостоятельное и самодостаточное, как
нечто существующее само по себе в силу своей собственной внут­
ренней природы. Так и получается, что мир распадается на мно­
жество вещей, каждая вещь — на множество элементов, каждый
из таких элементов — это тоже вещь... Конечно, нетрудно при­
вести примеры, показывающие, что предметоцентризм не про­
ходит. Не нужно далеко ходить, ибо в предшествующих главах
мы уже привели достаточное количество примеров. И семиоти­
ка, и социология сталкиваются с объектами, которые удиви­
тельным образом лишены субстанции. Очевидно, что бессмыс­
ленно искать причину особенностей того или иного социального
места в материале человека, который это место занимает. Это
очевидно, но вряд ли достаточно, чтобы сокрушить предмето­
центризм, который глубоко укоренился в нашем сознании.
Устойчивость предметоцентризма хорошо иллюстрирует раз­
витие трудовой теории стоимости. Особенно ярко это проявляет­
ся в рассуждениях К. Маркса. Возьмем, к примеру, его полемику
с английским экономистом С. Бейли. Бейли пишет: «Подобно то­
му, как мы не можем говорить о расстоянии какого-нибудь
предмета, не предполагая другого предмета, с которым он нахо­
дится в этом отношении, точно так же мы не можем говорить о
стоимости товара иначе, как по отношению к другому товару».
Итак, стоимость, по Бейли, есть нечто заданное самим отноше­
нием. Как же реагирует на это К. Маркс? «Когда мы говорим о
расстоянии как об отношении между двумя вещами, — пишет
он, — мы предполагаем нечто "внутренне присущее" самим ве­
щам, некое их "свойство", которое позволяет им находиться на
расстоянии друг от друга»«2. Расстояние, следовательно, — это не
«чистое» отношение, но проявление некоторой внутренней
природы вещей.
А как же быть со стоимостью? Маркс постоянно подчерки­
вает, что стоимость никак не связана с геометрическими, физи­
ческими, химическими и прочими природными характеристи­
ками товара, что его телесные свойства определяют полезность,

42 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. III. — М., 1964. С. 145·


Эстафетные структуры и стационарность эстафет 1 05
но не стоимость. Стоимость — это общественное отношение. Мо­
жет показаться, что предметоцентризм рухнул. Не тут-то было,
этого Маркс не может допустить. Он тут же вводит в рассмотрение
новую «субстанцию» — абстрактный общественно-необходимый
труд, затраченный на производство товара. И вот все товары
предстают перед нами как «овеществление», «материализация»
или «кристаллизация» затраченного на их производство труда.
«Как кристаллы этой общей им всем общественной субстанции, —
пишет Маркс, — они — стоимости, товарные стоимости»43. Но
видел ли кто-нибудь кристаллы труда? Нет, разумеется, не видел
и не увидит. Маркс даже не ставит слово «кристалл» в кавычки,
хотя очевидно, что перед нами чистейшей воды метафора. Эта
метафора, однако, позволяет Марксу сохранить привычные спо­
собы рассуждения и соответствующий этому язык. «Товарные
тела, — пишет он, — представляют собою соединение двух эле­
ментов — вещества природы и труда»*".
Да, разумеется, расставание не может быть простым и без­
болезненным, уж слишком свыклись мы с элементаризмом,
слишком глубоко укоренился он в нашей интуиции. Но в XX ве­
ке в борьбу вступают представители физики, а это признанный
лидер наук о природе. Вот что пишет известный физик Д. Бом в
своем курсе квантовой механики: «Следует предостеречь от
предположения, что электрон является сложным материальным
образованием, состоящим из многих составных частей.., кванто­
вая теория требует, чтобы мы совсем отказались от представле­
ния, что электрон, или какое-нибудь другое материальное обра­
зование, обладает какими-то внутренними свойствами... Эти
выводы противоречат представлениям, которые долгое время
господствовали как в физике, так и в большинстве других облас­
тей науки: а именно, что вселенную следует рассматривать со­
стоящей из независимых и отдельных частей, которые взаимо­
действуют по точным динамическим законам и тем самым
образуют одно целое»«5. Обратите внимание, речь идет не толь­
ко о таком специфическом объекте, как электрон, но и о любом
материальном образовании, включая вселенную в целом. В со­
временной физике это иногда называют принципом несепара­
бельности. Вот как это звучит в курсе квантовой механики
А. Садбери: «Квантовая механика в принципе отрицает возмож­
ность описания мира путем деления его на части с полным опи-

« Маркс К. Капитал. Т. ι. — Л., 1951. С. 44·


44 Там ж е . С. 49-
45 Бом Д. Квантовая теория. — М., 1965· С. 1 7 0 - 1 7 1 .
106 Глава III

санием каждой отдельной части — именно эту процедуру часто


считают неотъемлемой характеристикой научного прогресса »46.
Здесь, как и у Бома, речь идет о мире в целом и в такой же сте­
пени, как и у психолога Вертгеймера, отрицаются традиционные
методы анализа и синтеза. Выше мы уже неоднократно подчер­
кивали, что принцип несепарабельности действует и в мире со­
циальных эстафет, а это означает, что и в мире социальных яв­
лений вообще. Вспомним в заключение известное высказывание
Гейзенберга: «Нам неминуемо приходится пользоваться язы­
ком, коренящимся в традиционной философии. Мы спрашива­
ем: из чего состоит протон? Можно ли разделить электрон или
он неделим? Прост или составен квант света? Но все эти вопросы
поставлены неправильно, потому что слова "делить" и "состоит
из" в значительной мере утратили свой смысл. Нам следовало бы
соответственно приспособить наш язык и наше мышление, а зна­
чит и нашу философию природы к этой новой ситуации »47.

3. Внутренняя и внешняя память


Итак, со всех сторон нам говорят, что элементаризм рухнул, что
мир не состоит из вещей, обладающих свойствами, что традици­
онные аналитико-синтетические методы рассуждения уже не
работают... Говорят-то говорят, но для того чтобы это принять,
нам мало одного авторитета крупных ученых. Нам мало об этом
слышать, нам недостаточно даже это понимать в рамках тех или
иных теоретических концепций, нам надо это прочувствовать на
очень простом и доступном, на почти бытовом материале, ибо
именно на таком материале живет традиционный элементаризм
и предметоцентризм. Да не обвинят нас в кровожадности, но как
принято было говорить, врага надо бить на его же собственной
территории. И я полагаю, что именно гуманитарные науки пре­
доставляют нам эту территорию, территорию привычную и дос­
тупную каждому. Мы уже видели, как развивается этот отказ от
элементаризма, мы приводили соответствующие высказывания
Фердинанда де Соссюра и Ю.М. Лотмана.
Попробуем построить очень простой и почти бытовой пример.
Нам понадобится термин «память». В настоящее время этот
термин приобретает все более и более общее значение. Мы гово­
рим не только о памяти животных и человека в обычном смысле
4 6 Садбери А. Квантовая механика и физика элементарных частиц. — М.,
1989. С. 291.
47 Гейзенберг В. Шаги за горизонт. — М., 19&7- С. 172.
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 1 07
этого слова, но и о генетической памяти, о памяти вычислительных
машин, о социальной памяти и даже о механике тел с памятью,
т. е. тел, которые «помнят» свои деформации. Конечно, первона­
чально такого рода обобщения имели явный привкус метафоры,
но время идет, и нам все труднее найти точную границу между
метафорическим значением этого термина и буквальным.
Для дальнейшего изложения нам будет удобно использо­
вать термин «память» в максимально общем и, может быть, не­
сколько непривычном его значении. Представьте себе множество
шариков разного диаметра и доску с отверстиями. Пройдет ли
данный шарик в определенное отверстие? Ответ на этот вопрос
можно найти экспериментально, сделав попытку поместить ша­
рик в отверстие, но можно пойти и другим путем, измерив диа­
метр шарика и отверстия. Будем говорить, что шарик «помнит»,
пройдет ли он в данное отверстие или нет, что это «записано» в
материале шарика. Акт измерения в таком случае будет выгля­
деть как считывание информации, записанной в памяти. Анало­
гичным образом тогда можно говорить, что мышьяк помнит, что
он ядовит, что сахар помнит, что он растворим в воде, что алмаз
помнит свою твердость... В данном случае перед нами очевидная
метафора, но надо отметить, что приемы такого рода постоянно
встречаются в науке и могут иметь немаловажное эвристическое
значение. Само победное шествие термина «память» уже в дос­
таточной степени это доказывает.
Память, связанную с материалом вещи, мы будем называть
ее внутренней памятью. Представление, согласно которому
свойства записаны во внутренней памяти вещей, — это и есть
предметоцентризм. Так, например, с точки зрения К. Маркса,
товары помнят свою стоимость или, что то же самое, помнят, ка­
кое количество общественно-необходимого труда затрачено на
их производство. Как это записано в памяти товара? Для ответа
Маркс и вводит представление о материализации или кристал­
лизации труда. А как будет выглядеть противоположная точка
зрения? Отказаться от предметоцентризма — это значит пока­
зать, что характеристики вещей могут не зависеть от их мате­
риала, могут быть зафиксированы, записаны каким-то иным об­
разом, не во внутренней, а во внешней памяти. Будем именовать
такую точку зрения топоцентризмом: «элементы» не существу­
ют сами по себе, их характеристики определяются местом в со­
ставе некоторой целостности.
А можно ли представить себе такую «систему», в рамках ко­
торой ни один «элемент» не помнит своих характеристик, но все
они записаны в памяти целого? Такой «элемент» уже не будет
108 Глава III

элементом в обычном смысле этого слова, ибо его нельзя выде­


лить, не утратив его «свойств». В равной степени такая «система»
уже не соответствует нашему обычному представлению о систе­
мах, ибо, строго говоря, она не состоит из элементов. Но воз­
можно ли это? Не представляется ли абсурдной идея такого уст­
ройства памяти, ни один элемент которого сам по себе ничего не
помнит?
Построим некоторую игру, напоминающую детскую игру
в испорченный телефон. N участников размещают по кругу, и
задают одно-единственное правило: каждый должен воспроиз­
водит то, что делает его сосед слева. Будем полагать, что N доста­
точно велико, например, N = юоо. После этого одному из участ­
ников зачитывают длинный список из N/2 пятизначных чисел.
И вот все игроки начинают по очереди воспроизводить этот спи­
сок, хотя ни один из них его не помнит. Очевидно, что такая
«система» может воспроизводить не только список чисел, но и
большой текст, и комплекс упражнений, и какой-либо набор
трудовых операций... Набор воспроизводимых действий почти
ничем не ограничен, лишь бы эти действия допускали непосред­
ственную демонстрацию. Наконец, каждого отдельного человека
можно заменить группой, которая будет выполнять некоторую
коллективную деятельность. Главное в том, что воспроизводи­
мое поведение, которое может быть и достаточно сложным, за­
писано не во внутренней памяти участников, а во внешней па­
мяти, которая задана всей совокупностью играющих. Конечно,
для воспроизведения некоторого действия, скажем, для повто­
рения пятизначного числа, участник должен его запомнить на
некоторое время At. Тогда нашу систему можно разобрать на от­
дельные элементы только на этот промежуток времени. Если же
мы разберем ее на некоторое время Г, где Τ > At, то обратная
сборка будет уже невозможна. Нетрудно видеть, что мы построи­
ли модель социальной эстафеты.
Можно, конечно, возразить: каждый участник должен об­
ладать способностью к подражанию, и эта способность должна
быть записана в его внутренней памяти. Но, во-первых, даже ес­
ли допустить, что способность воспроизводить образцы есть не­
что изначально присущее игрокам, то и тогда эта способность
сама по себе совершенно не сопоставима по содержанию с тем
разнообразием и богатством характеристик, которые могут при­
обретать участники в рамках нашей игры. А, во-вторых, и это
главное, любой образец может быть воспроизведен очень раз­
личным образом в зависимости от контекста. Как мы уже неод-
Эстафетные структуры и стационарность эстафет 1 09
нократно отмечали, отдельно взятый образец не определяет ни­
какого четкого множества реализаций хотя бы потому, что все
на все похоже в том или ином отношении. Иными словами, спо­
собность воспроизводить образцы тем или иным способом — это
тоже характеристика, «записанная» в памяти некоторой соци­
альной целостности. А это означает, что предметоцентризм —
это в принципе устаревшая методология в рамках всех социаль­
ных дисциплин. В частности, возвращаясь к началу главы, хоте­
лось бы отметить, что представление Н. Хомского о языковой
компетенции, якобы присущей носителю языка, целиком вы­
держаны в рамках предметоцентризма.
Глава IV

M ир реальных
и мнимых связей

Вводя представление о социальных куматоидах и эстафетах, мы


фактически решаем проблему способа бытия широкого класса
социальных явлений, включая семиотические объекты. Мы ре­
шаем проблему Фердинанда де Соссюра и разгадываем загад­
ку Чеширского Кота. Знаменитая его улыбка — это просто «волна»,
которая бежит, пересаживаясь с одного материала на другой, не
идентифицируя себя ни с какой определенной субстанцией. Од­
на из главных задач этой главы — объяснить морфологический
парадокс.

ΔΕ СОССЮР и А. ЭЙНШТЕЙН.
(РИСКОВАННЫЕ АНАЛОГИИ)
Попробуем продолжить наши аналогии с физикой. Речь, разу­
меется, не идет о доказательстве или обосновании изложенных
представлений. Однако аналогии такого рода имеют несомнен­
ную эвристическую ценность и позволяют взглянуть на обсуж­
даемую проблему с более общей точки зрения. Дело в том, что
на уровне принципиальных категориальных представлений не­
которые концепции физики очень напоминают гуманитарную
науку. Здесь в ряде случаев наблюдается явный категориальный
изоморфизм. Сопоставим на этом уровне излагаемую концеп­
цию с общей теорией относительности Эйнштейна. Мы не пре­
тендуем при этом, разумеется, ни на аналогичную значимость, ни
на аналогичный уровень разработки нашей концепции. Но тео­
рия Эйнштейна, как нам представляется, помогает понять с об­
щих позиций как саму проблему способа бытия в гуманитарных
науках, так и предложенное ее решение.
Мир реальных и мнимых связей 111
А. Эйнштейн, излагая общую теорию относительности, пи­
сал: «Поле тяготения обладает одним в высшей степени замеча­
тельным свойством, имеющим фундаментальное значение для
дальнейшего. Тела, которые движутся исключительно под дей­
ствием поля тяжести, испытывают ускорение, не зависящее ни
от материала, ни от физического состояния тела»1. И дейст­
вительно, странно. Мы привыкли, что свойства окружающих нас
вещей зависят от того, из чего они сделаны, и если, например,
сахар сладкий, а соль соленая, то это объясняется разным хими­
ческим составом. И вот оказывается, что характер материала
никак не влияет на ускорение тела в поле тяжести. Это может
быть газ, жидкость или твердое тело, они могут иметь разный
химический состав, представлять собой кусок плазмы и т. д. Раз­
ве это не та же самая ситуация отсутствия субстанции, с которой
мы сталкиваемся в гуманитарных науках и о которой писал
Фердинанд де Соссюр? Вспомним примеры, которые мы уже
приводили. Возьмем ректора какого-либо университета или пре­
зидента США. Очевидно, что каждый из них обладает опре­
деленными характеристиками, которые нельзя объяснить ни
анатомическими, ни физиологическими их особенностями. Эти
характеристики остаются инвариантными при замене одного
ректора или президента другим. Можно сказать, что Соссюр и
Эйнштейн не только пережили сходные интеллектуальные тра­
гедии, они столкнулись и с аналогичными проблемами.
Интересно, что объяснение явлений такого типа и физика, и
социальные науки ищут сходным путем. Общая теория относи­
тельности объясняет гравитацию кривизной пространства-вре­
мени, тем, что геометрия реального пространства-времени — это
геометрия не Евклида, а Римана. Социолог скажет, что ректор
или президент — это люди, занимающие определенные места в
социальном «пространстве», и именно социальное «пространство»
определяет их характеристики. Тут важно следующее. При изу­
чении того или иного объекта у нас два возможных пути движе­
ния: объяснение особенностей объекта мы ищем либо в его ма­
териале, исследуя его состав и строение, либо в особенностях той
целостности, того универсума, в рамках которого данный объект
существует. Эйнштейн впервые в истории естествознания выби­
рает второй путь. Это революция! Но на тот же путь, правда,
робко и нерешительно вступает и социология. Эйнштейн, разу­
меется, говорит о физическом пространстве-времени, а социолог —
о пространстве социальном. Итак, и физика в лице общей тео-
1
Эйнштейн А. Собр. науч. трудов. Тл. — M., 1965. С. 562.
112 Глава IV

рии относительности, и гуманитарные науки избрали в настоя­


щее время второй путь. Используя введенную выше терминоло­
гию, можно сказать, что они избрали путь топоцентризма, отка­
завшись от предметоцентристских представлений.
Приведем по этому поводу замечательные рассуждения
Ю.М. Лотмана из его статьи «О семиосфере». «Современная се­
миотика, — пишет Лотман, — переживает процесс пересмотра
некоторых основных понятий»2. В чем же суть этого пересмот­
ра? У истоков семиотики лежат две научные традиции, одна из
которых восходит к Пирсу и Моррису, а другая основывается на
тезисах Соссюра и Пражской школы. Однако при всем отличии
этих подходов в них есть одна существенная общность: за основу
берется простейший, атомарный элемент, представленный в
первом случае отдельным изолированным знаком, а во втором —
отдельным актом коммуникации. И именно этот «атомизм» или
элементаризм в настоящее время нуждается в пересмотрез. Эле-
ментаризм в семиотике изжил себя.
«Такой подход, — пишет Лотман, — отвечал известному пра­
вилу научного мышления: восходить от простого к сложному —
и на первом этапе безусловно себя оправдал. Однако в нем таит­
ся и опасность: эвристическая целесообразность (удобство ана­
лиза) начинает восприниматься как онтологическое свойство
объекта, которому приписывается структура, восходящая от про­
стых и четко очерченных атомарных элементов к постепенному
их усложнению. Сложный объект сводится к сумме простых.
Пройденный за последние двадцать пять лет путь семиоти­
ческих исследований позволяет на многое взглянуть иначе. Как
можно теперь предположить, четкие и функционально однознач­
ные системы в реальном функционировании не существуют са­
ми по себе, в изолированном виде. Вычленение их обусловлено
лишь эвристической необходимостью. Ни одна из них, взятая
отдельно, фактически не работоспособна. Они функционируют,
лишь будучи погружены в некий семиотический континуум, за­
полненный разнотипными и находящимися на разном уровне
организации семиотическими образованиями. Такой континуум
мы, по аналогии с введенным В.И. Вернадским понятием "био­
сфера", называем семиосферой»«.
2
Лотман ЮМ. Избранные статьи. Т. ι. — Таллинн, 1992. С. и.
3 Мне представляется, что Лотман не совсем справедлив по отношению
к Соссюру. Именно Соссюр, как показано в первой главе, утверждал, что в языке
отношения первичны по отношению к объектам. Какой же это элементаризм?
4 Лотман ЮМ. Указ. соч. С. η - ΐ 2 .
Мир реальных и мнимых связей 113
Лотман, как мы видим, ссылается на Вернадского, но с та­
ким же успехом он мог бы сослаться и на Эйнштейна. Разумеется,
в обоих случаях речь может идти только о метафорах, ибо только
метафорически можно говорить о социальном пространстве или
сопоставлять семиосферу и биосферу.
Существуют две программы развития физики. Ч. Мизнер и
Дж. Уилер в свое время сформулировали их следующим обра­
зом: «Имеются две прямо противоположные точки зрения на
сущность физики: ι) Пространственно-временной континуум слу­
жит лишь ареной проявления полей и частиц. Эти последние
сущности чужды геометрии. Их следует добавить к геометрии
для того, чтобы вообще можно было говорить о какой-либо фи­
зике. 2) В мире нет ничего, кроме пустого искривленного про­
странства. Материя, заряд, электромагнетизм и другие поля яв­
ляются лишь проявлением искривления пространства. Физика
есть геометрия»^. Казалось бы, какое до этого дело представи­
телям гуманитарной науки?! Но в свете приведенных примеров
можно только повторить: не спрашивай, по ком звонит колокол,
ибо он звонит по тебе.
Что же такое социальное пространство? Выше мы говорили
о физическом пространстве-времени, рассматривая его как при­
мер природного куматоида. Но наряду с этим можно встретить и
такие, например, понятия как «географическое пространство»,
«геологическое время», «социальное пространство» и т. п. О чем
идет речь? Очевидно, что понятия такого типа возникают на ба­
зе представлений о физическом пространстве и времени, но пути
их формирования принципиально различны. Первый путь — это
путь конкретизации. Я, к примеру, могу говорить не только о
физическом пространстве вообще, но и о пространстве моего ка­
бинета или о пространстве Солнечной системы. Представление о
физико-географическом пространстве, т. е. о пространстве, ко­
торое непосредственно связано с поверхностью Земли и проис­
ходящими на ней явлениями, возникает именно на этом пути.
Другое дело — «социальное пространство». Это понятие строится
не путем конкретизации физических представлений, а, скорее,
по аналогии с ними или, точнее, по их образцу, но применительно
к совсем иной области. Именно поэтому понятие «социальное
пространство» несет на себе существенный оттенок метафорич­
ности. Рассмотрим это более подробно.
Говоря о физическом пространстве, мы начинали с понятия
«место». Есть ли что-либо подобное в мире социальных явле-
5 Уилер Дж. Гравитация, нейтрино и вселенная. — М., 1962. С. 218.
114 Глава IV

ний? Нетрудно обнаружить, что есть. Это социальные места или


социальные роли, которые определяются нашими функциями в
составе социального целого или, точнее, теми программами, ко­
торые мы в составе этого целого реализуем. Быть студентом, де­
каном факультета, ректором университета — это значит зани­
мать определенные социальные места. Строго говоря, занимать
место в социальном пространстве могут и различные матери­
альные предметы, если их характеристики, способы употребле­
ния социально запрограммированы. Каждое такое место обла­
дает всеми признаками куматоида: оно допускает полную смену
материала, сохраняя при этом соответствующие социальные
программы в качестве инварианта. Мы постоянно «перемеща­
емся» в социальном пространстве, «переходя» с одного места на
другое, от одной роли к другой. Это могут быть как карьерные
перемещения, занимающие иногда много времени, так и каждо­
дневные, постоянно повторяющиеся акции смены ролей. Утром,
например, выходя на работу, мы превращаемся в уличных пе­
шеходов, играя тем самым определенную социальную роль и
вступая в соответствующие отношения с другими пешеходами,
милицией, водителями транспорта. Позднее мы становимся пас­
сажирами метро или автобуса, студентами, преподавателями,
бизнесменами, продавцами магазинов.., потом превращаемся в
покупателей, в читателей той или иной газеты, в зрителей у эк­
рана телевизора. Важно подчеркнуть, что подобные «перемеще­
ния» в социальном пространстве отнюдь не всегда и не обяза­
тельно связаны с перемещением в пространстве физическом.
Так, например, совсем не исключено, что читатель газеты, просто
сняв телефонную трубку, может превратиться в ректора универ­
ситета или в одного из поклонников его секретарши.
Означает ли последнее, что социальное пространство никак
не связано с пространством физическим? Нет, не означает, ибо,
вообще говоря, социальные программы не безразличны к тем
физическим условиям, в которых они реализуются. Так, напри­
мер, в самом конце 1950-х-начале 1960-х годов на первых эта­
пах формирования Сибирского отделения Академии Наук в Но­
восибирске целый институт мог располагаться в одной комнате
или в квартире жилого дома, и это создавало условия для тесных
контактов и общения ученых всех рангов, от академика до млад­
шего научного сотрудника. Иными словами, теснота чисто фи­
зического характера приводила к разрушению социального дис­
танцирования. Но вот выросли здания институтов, появились
кабинеты, приемные, и директор стал уже почти недоступен для
рядового сотрудника, служебная иерархия получила возмож­
ность реализовать себя в полной мере.
Мир реальных и мнимых связей 115
Не исключено, что приведенный пример моделирует те яв­
ления, которые находятся в центре внимания социальной гео­
графии. Так, например, теория центральных мест Кристалл ера,
с одной стороны, представляет собой анализ социальных, эко­
номических связей, существующих между населенными пунк­
тами в рамках некоторой территории. Это анализ социального
пространства, где центральное место определенного ранга, заня­
тое тем или иным городом, напоминает место декана или ректора
университета. Это особенно бросается в глаза, если рассматри­
вать административные функции города. Но, с другой стороны,
та же теория рассматривает вопрос о том, как указанные связи
реализуются в конкретных условиях географического простран­
ства. И здесь, как это знает любой географ, неоднородность по­
следнего может существенно повлиять на реализацию социаль­
ных связей. Поэтому, если сетка Кристаллера не представлена
на карте той или иной территории, то это отнюдь не ставит под
сомнение его концепцию как теорию социального пространства.
Итак, место в физическом пространстве характеризуется его
координатами. Место в пространстве социальном задано про­
граммами, определяющими взаимоотношения людей. Это могут
быть какие-то служебные инструкции, но, прежде всего и глав­
ным образом, это образцы поведения, т. е. социальные эстафеты.
Иными словами, место в социальном «пространстве» — это со­
циальный куматоид, это сложная социальная программа, суще­
ствующая в конечном итоге в виде некоторой совокупности
социальных эстафет. Мы говорим «в конечном итоге», ибо пись­
менный или устный текст, с помощью которого мы можем за­
фиксировать эту программу, сам в свою очередь предполагает
наличие эстафет речевой деятельности. Между местом в про­
странстве социальном и в пространстве физическом есть доста­
точно глубокая аналогия, ибо, как уже отмечалось, место в фи­
зическом пространстве — это тоже куматоид (разумеется, не
социальный): одно и то же место могут занимать разные тела,
сменяя друг друга, но сохраняя в качестве инварианта коорди­
наты этого места, что тоже существенно определяет взаимоот­
ношения этих тел.
Но продолжим дальше наши сопоставления с общей теорией
относительности. Мы, разумеется, вовсе не собираемся полно­
стью идентифицировать проблемы физики и социальных дисци­
плин или тем более отождествлять человека с некоторым телом,
обладающим гравитационной массой. Нам важно подчеркнуть,
однако, некоторую аналогию, которая может иметь эвристиче­
ское значение. Как мы уже сказали, Эйнштейн объясняет грави-
116 Глава IV

тацию кривизной пространства-времени. Свободные тела без


воздействия сил движутся в этом пространстве по инерции, но
не по прямым, как в евклидовом пространстве, а по геодезиче­
ским, что и создает иллюзию наличия сил. В популярной лите­
ратуре это обычно иллюстрируют следующим образом. Пред­
ставьте себе, что вы двумерные существа, подобные теням, и что
живете вы на поверхности сферы. Третьего измерения для вас
вообще не существует. Передвигаясь в вашем двумерном про­
странстве и производя измерения, вы обнаружите, что ваше
пространство неевклидово, так как окажется, что сумма углов
треугольника больше ι8ο°. Свободные тела в этом пространстве
будут двигаться по геодезическим, которые на глобусе представ­
лены меридианами (но не широтами). Можно обобщить сказан­
ное на четырехмерное пространство-время, которое и фигурирует
в общей теории относительности. Введение четвертого измере­
ния имеет принципиальное значение. В нашем привычном трех­
мерном пространстве траектории пули и брошенного камня бу­
дут иметь разную кривизну, но в четырехмерном пространстве
времени кривизна их траекторий будет одного порядка. Они бу­
дут двигаться по геодезическим. Общая теория относительности
достаточно сложная теория, но для нас в данном случае важно
следующее: силы гравитации — это, как и силы инерции, мни­
мые силы. Эйнштейну удалось построить такую теорию гравита­
ции, «в которой поле тяготения как таковое вообще не сущест­
вует»6. «Пафос Максвелла — поля, пафос Эйнштейна — отказ от
какого-либо поля! »7 Но как и почему искривляется пространство?
Его кривизна зависит от наличия материи. «Пространство воз­
действует на материю, " у к а з ы в а я " е й, как двигаться. Материя в
свою очередь оказывает обратное действие на пространство,
"указывая" ему, как искривляться»8. Но нечто подобное имеет
место и в нашей модели. «Пространство» социальных эстафет
определяет поведение людей, занимающих те или иные соци­
альные места, а поведение этих людей в свою очередь, выступая
в функции образцов, задает «пространство» эстафет. При этом,
что важно, в гуманитарных науках и вообще в науках об общест­
ве постоянно возникает возможность появления мнимых связей,
мнимых сил, аналогичных силам инерции или гравитации. Рас­
смотрим это более подробно.
6
Зельдович Я.Б., Хлопов М.Ю. Драма идей в познании природы. — М., 1988.
С. 148.
7 Там же. С. 156.
в
Мизнер Ч., Торн К., УилерДж. Гравитация. Т. ι. — M., 1977· С. 3i - 32.
Мир реальных и мнимых связей 117

ГЕАЛЫНЫЕ И МНИМЫЕ СВЯЗИ


1. Общественные отношения
и семантический треугольник
Что собой представляют так называемые общественные отно­
шения, например, отношения собственности? Мы говорим, что
человеку принадлежит данная автомашина или данный кусок
земли. Существует ли какая-либо связь между человеком и при­
надлежащим ему предметом? Строго говоря, никакой связи нет,
если только не говорить о каких-то физических связях. Отноше­
ния собственности закреплены либо на уровне традиции, либо
на уровне юридических документов. Иными словами, отноше­
ния собственности — это некоторая социальная программа, су­
ществующая в конечном итоге на уровне социальных эстафет.
Связь человека с предметом в данном случае — это мнимая связь,
подлинная связь — это связь человека с социумом, связь вос­
произведения образцов поведения. Именно эта эстафетная связь
лежит в основе всех явлений социальной жизни. Представьте
себе бой двух боксеров или схватку борцов. Казалось бы, это чисто
физическое силовое взаимодействие, но ведь оно тоже социаль­
но занормировано, оно реализуется по некоторым образцам, ибо
в противном случае не было бы ни бокса, ни борьбы.
Но вернемся теперь к семиотике и к конкретному примеру,
частично уже разобранному выше, к так называемому семанти­
ческому треугольнику. Его парадоксальность не случайна, ибо,
если знак — это социальный куматоид, то его строение надо ис­
кать не в мире отношений вещей типа имени и денотата, а в ми­
ре социальных эстафет. Описание знака по схеме Фреге — это
фиксация мнимых связей, подобных связям актеров на сцене.
Никто не сомневается в том, что актер, исполняющий роль
Отелло, ревнует Дездемону не сам по себе, а потому, что так тре­
бует пьеса, т. е. некоторая социальная программа. Но в такой же
степени имя и денотат тоже «играют» свои роли в рамках «пьесы»,
именуемой языком. Соссюровская проблема субстанции возни­
кает только потому, что мы рассматриваем мнимые связи, не
видя связей подлинных. Это феномен неполноты выделения
системы. Подлинные связи — это связи воспроизведения соци­
альных образцов. Связь обозначающего и обозначаемого не
произвольна, но она обусловлена не материалом имени или де­
нотата, а тем, что эти предметы попали в сферу действия опре­
деленной социальной «волны». Но именно эта «волна» и выпала
из поля зрения Соссюра. Выражаясь более точно, он, конечно же,
118 Глава IV

понимал, что «язык представляет собой традицию »9, но деталь­


ное исследование этого вопроса уводило бы его далеко в сторону
от лингвистики как таковой, за пределы ее уже сложившегося
предмета исследования.

2. Природа идеального
С неполнотой выделения системы связана и проблема идеально­
го. Часто говорят, что герои литературного произведения, на­
пример, герои Толстого, существуют идеально, в некотором иде­
альном мире. А что такое идеальное, каков способ его бытия, где
и как оно существует? Нельзя ли это рассмотреть в свете кон­
цепции социальных эстафет?
До нас дошла старая легенда, повествующая о соревновании
двух живописцев. Оба выставили свои полотна на суд автори­
тетного жюри. Когда первый отдернул занавес, все увидели, что
на картине изображены гроздья винограда, и птицы сразу стали
слетаться, чтобы клевать ягоды. Судьи были восхищены мастер­
ством художника, достигшего такого сходства с реальностью.
«Теперь вы откройте свою картину», — попросили они второго
мастера. «А она открыта!» — ответил тот, и сразу стало ясно, что
на картине изображен занавес. Согласно легенде, победу одер­
жал второй художник, ибо если первый ввел в заблуждение
птиц, то второй — самих судей.
Легенда интересна, ибо наталкивает нас на следующий во­
прос: а действительно ли картина должна обманывать зрителя?
Вероятно, нет. Пока судьи видели занавес, они просто не видели
картины, ее для них не существовало. А когда они увидели кар­
тину, исчез занавес. Исчез ли? Говорят, что он исчез как некото­
рая материальная реальность, но остался идеально в простран­
стве картины. Этот занавес нельзя пощупать, нельзя отдернуть,
с ним нельзя оперировать как с реальным занавесом, но в то же
время мы его видим и любуемся его тяжелыми складками. Ле­
генда позволяет выделить три разных позиции, которые можно
занимать по отношению к картине. Во-первых, можно отожде­
ствлять изображение с реальным объектом. В этом случае для
нас не существует никакой картины. Во-вторых, можно не ви­
деть изображение, но видеть холст, покрытый пятнами краски.
Картина в этом случае тоже отсутствует. Она возникает только в
рамках третьей позиции, когда зритель соединяет, казалось бы,
несоединимое. Он понимает, что перед ним размалеванный холст,
9 Соссюр Ф. Заметки по общей лингвистике. — М., 1990. С. 67.
Мир реальных и мнимых связей 119
но любуется гроздьями винограда или складками занавеса. Рас­
смотрим более детально эту третью позицию, ибо здесь как раз и
возникает феномен идеального.
Итак, мы понимаем, что перед нами холст и краски, но ви­
дим нечто другое, чего на самом деле нет. Имея перед собой оп­
ределённый предмет с конкретными свойствами, мы относимся
к нему так, точно у него есть и совсем другие, отсутствующие на
самом деле свойства. Как это возможно? За счет чего возникает
столь парадоксальная ситуация? Для большей общности приве­
дем еще один пример, который к тому же в интересующем нас
плане является и более прозрачным. Представим себе фигуры
на шахматной доске. С одной стороны, это самые обыкновенные
деревяшки причудливой формы, но, с другой, вдруг оказывает­
ся, что они должны занимать на доске строго определенное по­
ложение и перемещаться строго определенным образом. Мы
при этом хорошо понимаем, что имеем дело с деревянными фи­
гурками и что перемещать их можно многими произвольными
способами. Их можно, например, катать по доске, можно встря­
хивать и бросать, как игральные кости... Но тогда это уже не бу­
дут шахматные фигуры. Подбрасывать можно деревяшку, но не
ферзя. В такой же степени можно свернуть в трубку картину с
изображением горного озера, но мы сворачиваем при этом
холст, но не озеро. Ферзь на шахматной доске и озеро на картине
очень напоминают друг друга. Но ферзь задан правилами игры,
и именно эти условные правила делают обыкновенную дере­
вяшку важным участником шахматного сражения. Спрашивает­
ся, а не существует ли аналогичных «правил», определяющих
наше восприятие картины?
Разумеется, существуют, но в отличие от шахматной игры
они нигде четко не сформулированы, хотя мы с раннего детства
учим ребенка рисовать и понимать различные изображения. Эти
«правила», существующие в основном в виде образцов, как раз и
порождают феномен идеального. Суть в том, что эти «правила»
не связаны с материалом картины, они не являются ее атрибу­
тами. Отсутствие атрибутивности и осознается как нечто не ма­
териальное, т. е. идеальное. Иными словами, восприятие карти­
ны требует понимания языка живописи, который, кстати, может
быть и очень условным, а усвоение языка — это воспроизведе­
ние существующих вокруг нас образцов поведения других лю­
дей. Ничего «идеального» здесь нет, оно ускользает от нашего
анализа, как некая бесплотная тень. Крестьянин старой русской
деревни верил, что у него в хате живет домовой. Что значит ве­
рил? Он общался с ним, разговаривал, вел себя соответствую-
120 Глава IV

щим образом... Казалось бы, вот типичный случай: домового


в действительности нет, но он существует идеально, иначе как
объяснить поведение крестьянина? Ничуть не бывало! Перед нами
обычное явление рассмотренного типа, когда поведение человека
не может быть однозначно выведено из ситуации, но определя­
ется социальной наследственностью, традицией, т. е. в конечном
итоге социальными эстафетами.
Так называемые идеальные объекты открыл Платон более
двух тысяч лет тому назад. И это было великое открытие. Об
этих идеальных объектах мы постоянно говорим до сих пор, как
только речь заходит об анализе или об интерпретации наших
знаний, как в науке, так и в других сферах культуры. Мы не мо­
жем обойтись без этих идеальных объектов, чем и определяется
величие сделанного в свое время открытия. Что же открыл Пла­
тон, если говорить об этом более конкретно? Он обнаружил, на­
пример, что при доказательстве теоремы геометр делает чертеж,
но говорит вовсе не о том, что он начертил, а о чем-то другом.
Вот как это звучит в «Государстве»: «Но ведь когда они вдобавок
пользуются чертежами и делают отсюда выводы, их мысль об­
ращена не на чертеж, а на те фигуры, подобием которых он слу­
жит. Выводы свои они делают только для четырехугольника са­
мого по себе и его диагонали, а не для той диагонали, которую
они начертили»10.
И действительно, представьте себе древнегреческого гео­
метра, который, доказывая теорему, чертит что-то на песке или
на восковой дощечке, и никто при этом не придирается к каче­
ству чертежа и не говорит, что изображенный квадрат — это во­
все не квадрат, ибо стороны его не равны, а углы не прямые... Да
и не нужно углубляться в такую древность, ибо нечто подобное
мы наблюдаем и сейчас, как в школе, так и в ВУЗе. Почему же
никто не возражает? Да потому, что всем интуитивно ясно, что
операции с чертежом на доске осуществляются по некоторым
правилам, никак не связанным с качеством изображения. Это
примерно то же самое, как и передвижение шахматных фигурок
по доске. Понятие идеального — это следствие неполноты выде­
ления изучаемого объекта, это осознание той «тени», которую
мир эстафет отбрасывает на все окружающие нас предметы.
Означает ли сказанное, что понятие идеального не имеет
смысла? Нет, конечно. Далеко не всегда рационально рассмат­
ривать ту или иную систему в целом, учитывая все многообразие
взаимосвязей. Но за неполноту выделения всегда приходится
10
Платон. Соч. в трех томах. Т.з. ч.1. — Μ., ΐ97ΐ· С. 318.
Мир реальных и мнимых связей 121
платить и, в частности, понятиями, подобными понятию иде­
ального. Идеальное в этом плане очень напоминает силы инер­
ции. Представим себе закрытый вагон, который движется рав­
номерно и прямолинейно. На полу вагона лежит бильярдный
шар. Допустим теперь, что мы начинаем тормозить, приклады­
вая каким-либо образом к вагону силу, например, прижимая к
колесам тормозные колодки. Вагон замедляет свое движение,
а бильярдный шар, продолжая двигаться равномерно и прямоли­
нейно, приобретает ускорение относительно стенок вагона. Так
выглядит все с точки зрения внешнего наблюдателя, выделяю­
щего всю систему взаимодействий. Ему, в частности, очевидно,
что на шар не действует никакая сила, сила действует на вагон.
Совсем иная ситуация складывается для наблюдателя внут­
ри вагона. Он вообще не знает, движется вагон или покоится, но
вдруг начинает замечать, что все вещи в вагоне приобретают ус­
корение. Ускорение можно объяснить только наличием силы, но
окружающие его вещи ни с чем не взаимодействуют, что явно
противоречит третьему закону Ньютона. И тогда внутренний на­
блюдатель вводит представление об особых силах, о силах инер­
ции, которые являются фиктивными, но позволяют ему пони­
мать происходящее, не выходя за пределы вагона. Фиктивные
силы — это плата за неполноту выделения системы.
Также и понятие идеального. Ограничив себя рассмотрени­
ем отношения «человек — вещь» или «объект — субъект», мы
как бы попадаем в закрытый вагон, но сразу обнаруживаем, что
в рамках выделенного таким образом мира мы далеко не все
можем объяснить. И тогда мы вводим особые «идеальные силы»,
которые в действительности есть лишь проявление реальных
социальных сил. Специальный детальный анализ этих послед­
них далеко не всегда оправдан, ибо представляет собой особую и
чаще всего достаточно сложную задачу. Не всегда поэтому ра­
ционально «выходить из вагона».

3. Мнимые связи в социальной географии


Нам представляется, что сказанное имеет значение и далеко за
пределами семиотики и эпистемологии. Обратимся к социаль­
ной географии, где широко распространены так называемые
системные представления. Рассмотрим конкретный и достаточ­
но красноречивый пример. Вот как выглядит «базисная модель
рекреационной системы», приведенная в «Толковом словаре ту­
ристических терминов»11. Здесь ГО — группа отдыхающих; ПК —
" Зорин И., Квартальное В. Толковый словарь туристических терминов. —
Москва-Афины, 1994· С. 209.
122 Глава IV

природный комплекс; ТС — технические системы (материальная


база туризма и рекреационная инфраструктура); ОУ — орган управ­
ления; ОП — обслуживающий персонал.

Бросается в глаза колоссальная неоднородность этой систе­


мы: здесь и люди, и природные комплексы, и технические сис­
темы. Как это все можно объединить, какие связи здесь сущест­
вуют? Расшифруем содержание стрелок на приведенной схеме.

— это внешние связи системы;


— связи между подсистемами;
— команды управления;
— информация о состоянии подсистем.

Сразу возникает много вопросов. Как, например, органы


управления могут подавать команды природному комплексу или
техническим системам? Строго говоря, команды мы можем по­
давать только самим себе или другим людям. В настоящее время
мы используем это понятие и применительно к компьютеру, но
маловероятно, что под техническими системами на данной схеме
имеются в виду компьютеры или роботы. Авторы схемы предпо-
Мир реальных и мнимых связей 123
лагают, вероятно, наличие таких групп людей, которые как-то пре­
образуют или охраняют природные комплексы и оперируют с
техническими системами. Скорей всего, это то, что выделено как
обслуживающий персонал. Но в таком случае ОУ могут быть
связаны только с ОП или с ГО и ни с чем больше. Командные
связи органов управления с природным комплексом и техниче­
скими системами — это миф.
Но перейдем к связям между подсистемами. Очевидно, что
связи между ПК и ТС, с одной стороны, и обслуживающим пер­
соналом, с другой, — это связи человека с объектом его деятель­
ности. Это примерно такая же связь, как связь плотника с топором
и бревном. Странно, что такой связи нет между обслуживающим
персоналом и группой отдыхающих. Неужели ОП не включает в
свой состав поваров, проводников, врачей? Но возникает и дру­
гой вопрос: а что собой представляют во всех этих случаях об­
ратные связи? Да, плотник оперирует с топором и бревном, он
включает их в некоторое механическое взаимодействие, которое
уже не входит в сферу изучения социальных наук. Но как при
этом бревно воздействует на плотника? В рамках социальных
дисциплин нас может интересовать следующее: плотник после
каждого удара по бревну должен оценить ситуацию и опреде­
лить, добился он желаемого или нет. Но это уже информацион­
ные или когнитивные связи, которые обозначены на схеме дру­
гими стрелками.
И, наконец, — что собой представляют связи между природ­
ными комплексами и техническими системами? Есть ли связь
между бревном и топором, независимо от программ человече­
ской деятельности? Разумеется, нет. Но в такой же степени нет
никаких связей и между окружающей природой и котельной,
которая отапливает пансионат, если эта котельная и пансионат
не функционируют. Строго говоря, только программы человече­
ской деятельности делают окружающие объекты пансионатами,
котельными, техническими устройствами, зонами отдыха. Без
этих программ здание пансионата — это просто груда кирпичей,
расположение которых не имеет решительно никакого значе­
ния. Короче говоря, объекты, выделенные на схеме, не сущест­
вуют без указанных связей, а связи — заданы программами че­
ловеческой деятельности.
Все указанные трудности и вопросы могут быть легко уст­
ранены, если мы поймем, что рекреационная система, как и все
социальные образования подобного типа, — это куматоиды. Ис­
чезает при этом и указанная неоднородность системы, ибо любой
куматоид — это совокупность постоянно реализуемых и взаимо-
124 Глава IV

действующих друг с другом социальных программ. Никаких дру­


гих элементов там просто нет. А как же быть тогда с техниче­
скими системами, природными комплексами и прочими веще­
ственными образованиями, которые заполняют территорию?
Они что исчезли, аннигилировали? Ни в коем случае! Секрет
очень прост: все эти вещественные образования образуют ту
среду, на которой живет куматоид, и только благодаря куматоиду
они приобретают свои функциональные характеристики, пре­
вращаясь в зоны отдыха, технические сооружения, заповедники,
государства и прочее. Можно ли сказать, что волна, бегущая по
поверхности водоема, состоит из волны самой по себе и воды?
Согласитесь, это было бы довольно странное утверждение. Да,
волна — это определенное возмущение среды, да, среда влияет
на «жизнь» волны, но срабатывают ли здесь традиционные сис­
темные представления? А ведь социальные куматоиды в этом
отношении очень напоминают волну. И не следует ли в рамках
географии пересмотреть все базовые категориальные представ­
ления в свете волновой онтологии? Вероятно, да, но это, разуме­
ется, не задача данной работы. Мы вынуждены ограничиться
только постановкой проблемы.
Поясним сказанное еще раз и на тривиально простом при­
мере. Представьте себе, что вы сидите за столом и пьете чай. На
столе чашки, блюдца, ложки, чайник, сахарница... Можно ли
сказать, что эти предметы на столе сами по себе образуют систему?
Разве между ними существуют какие-либо связи, кроме грави­
тационных? Было бы, поэтому, ошибкой говорить, что блюдце
связано с чашкой, а чашка с чайником, и рисовать какие-либо
стрелки. Да, мы ставим чашку на блюдце, наливаем чай, кладем
сахар... Но все это есть реализация определенной социальной
программы, определенной традиции. Кажущиеся связи предме­
тов на столе — это мнимые связи, реальные связи кроются в ме­
ханизмах эстафет. Тот факт, что мы действуем с указанными
предметами именно так, а не иначе, записано в социальной па­
мяти. Разумеется, все эти предметы должны обладать опреде­
ленными свойствами, так как не совсем удобно кипятить чай в
чашке или в ложке, и уж никак нельзя размешивать сахар чай­
ником. Однако это не исключает потенциального множества са­
мых различных применений этих предметов в рамках других
программ.
Все это не выявлено на приведенном выше системном изо­
бражении рекреационной системы, не выявлено, но потенци­
ально присутствует. Географы, строго говоря, уже давно изучают
социальные программы, но часто тщательно это «скрывают» как
Мир реальных и мнимых связей 125
от других, так и от самих себя. Они даже фиксируют их содержа­
ние, но довольно своеобразным способом. Вернемся к нашему
примеру с чаепитием. Предположим, что мы все же изобразили
на схеме все предметы, расположенные на столе и связали их
стрелками. Будем их, как и в рассмотренном выше случае, име­
новать «связями между подсистемами». После этого введем фи­
гуру «управляющего», в роли которого будет выступать группа
людей, пьющих чай. На схеме, естественно, возникнут и «ко­
манды управления», и «информация о состоянии подсистем».
Забавно, что на полученной схеме не зафиксирована в явном
виде программа, в рамках которой действует наш «управляю­
щий», но если мы попросим теперь расшифровать наши стрел­
ки, то получим изложение содержания этой программы. Попро­
буйте сами и убедитесь.

I ЮНИМАЮЩИЙ И ОБЪЯСНЯЮЩИЙ
подход
1. Два подхода к описанию эстафет
Описание любой эстафеты предполагает, во-первых, характери­
стику ее содержания и, во-вторых — характеристику ее строения
или структуры. Содержание — это то, что передается от участни­
ка к участнику. Иначе говоря, описание содержания — это опи­
сание определенных актов поведения или деятельности. Такое
описание может иметь конкретный или абстрактный характер,
оно может фиксировать только самые принципиальные харак­
теристики деятельности или вдаваться в детали — во всех этих
случаях мы будем говорить о характеристике содержания. Иными
словами, описывая содержание, мы исследуем образцы. В отли­
чие от этого описание строения или структуры — это анализ тех
связей или отношений, которые имеют место в рамках эстафе­
ты или между разными эстафетами, т. е. описание эстафетных
структур.
Описание содержания образцов мы будем называть пони­
мающим подходом, выявление соответствующих эстафетных струк­
тур — подходом объясняющим. Рассмотрим простейший случай:
некто А осуществляет акцию Δ', которую Б рассматривает как
образец и воспроизводит в виде Δ". Конкретизируя, что собой
представляют Δ' или Δ", мы реализуем понимающий подход, ут­
верждая, что Б действует по образцу А, — подход объясняющий.
Здесь все примитивно просто. Однако, как мы уже отмечали, эс-
126 Глава IV

тафеты не существуют изолированно вне контекста других эста­


фет. Только контекст придает им относительную стационарность.
Поэтому объясняющий подход — это всегда анализ некоторых
достаточно сложных эстафетных структур.
Если, например, мы говорим, что именем «Вальтер Скотт»
называют шотландского писателя, написавшего роман «Айвенго»,
то в простейшем случае мы описываем некоторую практику ис­
пользования данного имени, т. е. некоторые образцы. Могут ска­
зать, что мы используем это имя не по образцам, а в соответст­
вии со словесными инструкциями, которые можно найти в
любом энциклопедическом словаре. Это так. Но в таком случае
сами эти инструкции представляют собой в конечном итоге опи­
сание образцов словоупотребления. Объясняющий подход связан
с решением задач, которые представляются мне гораздо более
сложными. Мы должны ответить на вопрос: в рамках какой эс­
тафетной структуры воспроизводится данный образец, в рамках
какой структуры он воспринимается именно как акт имено­
вания?
Представьте, например, такую ситуацию, которую автор лич­
но наблюдал. В дом входит пожилая женщина, и ей навстречу
поднимается большая собака. «Фу! — говорит хозяин. — На ме­
сто!» «Какое странное имя — Фу», — удивляется женщина. Оче­
видно, что команду «фу» она раньше не слышала и в приведен­
ном контексте приняла ее за имя собаки. Каков же должен быть
контекст словоупотребления, какие образцы надо продемонст­
рировать, чтобы женщине стало ясно, что речь идет о команде,
а не об имени? Можно, конечно, просто сказать, что «фу» — это
не имя. Но разве относительно огромного количества слов на­
шего языка нам что-то подобное говорили? Очевидно, что нет.
Какова же та эстафетная структура, которая управляет вос­
произведением данного образца именно как образца именова­
ния. Она не проста. Можно ли, например, сказать, что для этого
нам достаточно простого остенсивного определения, т. е. опреде­
ления через указание? Вспомните рассуждения Л. Витгенштейна
по этому поводу. Если я указал на некоторого человека и произ­
нес слово Петр, то откуда вы знаете, что я назвал собственное
имя этого человека, а не его национальность или специальность,
не цвет его рубашки и т. д.? Конечно, как мы уже показали, здесь
имеет место конкуренция со стороны других образцов, ибо на­
циональность, специальность и прочее обозначаются другими
словами. Но плюс к этому мы воспринимаем ситуацию в свете
множества других образцов использования собственных имен.
При этом в качестве образцов фигурируют не отдельные акты
Мир реальных и мнимых связей 127
именования, а их постоянное воспроизведение применительно
к тому или другому человеку. Мы же понимаем, что есть разница
между использованием таких ситуативных характеристик, как
«улыбается», «работает», «спит», и использованием собственных
имен. Это не дано в отдельных актах именования. Это означает,
что в данном случае некоторая эстафета использования нового
имени строится по образцу других функционально эквивалентных
эстафет. В качестве образца выступает не отдельный акт имено­
вания, а образцы воспроизведения этого акта. В свете предыду­
щей главы мы должны сказать, что имеем здесь эстафету, жи­
вущую на множестве других эстафет.
Вспомним аналогию с зеркалом и Зазеркальем. Описание
того, что отражено в зеркале, — это аналог понимающего подхо­
да, а объясняющий подход — это выяснение того, как зеркало
устроено. В одном и том же зеркале могут отражаться разные
предметы; иными словами, устройство инвариантно относитель­
но смены содержания Зазеркалья. В такой же степени в некото­
рых пределах разное содержание может транслироваться в рамках
одной и той же эстафетной структуры. Например, использова­
ние разных собственных имен предполагает одну и ту же эста­
фетную структуру. В одном случае мы называем ребенка Петром,
в другом — Иваном, нет оснований предполагать, что при этом
меняются связи эстафет, в рамках которых мы действуем.
Как известно, существуют разные формы объяснения. Можно,
например, объясняя некоторое явление, ссылаться на его проис­
хождение, на механизмы его возникновения. Это генетическое
объяснение. Примером могут служить гипотезы о происхожде­
нии солнечной системы. Можно, объясняя те или иные особен­
ности явления, анализировать его строение, его структуру. Так,
например, мы поступаем, объясняя правильную геометрическую
форму кристаллов. Генетическое объяснение в гуманитарных нау­
ках обычно связано с выявлением исторических традиций. Анализ
эстафетных структур фактически отсутствует. Для иллюстрации
вернемся к работам В.Я. Проппа. Его «Морфология сказки» пред­
ставляет собой описание сказки как образца, на который опира­
ется рассказчик. Неслучайно Пропп отмечал, что, исходя из его
схемы, «можно самому сочинять бесконечное количество ска­
зок, которые все будут строиться по тем же законам, что и на­
родная»12. Иными словами, в указанной работе Пропп реализует
понимающий подход, он анализирует Зазеркалье. Другая работа
Проппа — «Исторические корни волшебной сказки» — это при-
12
Пропп ВЯ. Фольклор и действительность. — М., 1976. С. 145·
128 Глава IV

мер объясняющего подхода, но здесь речь идет не об эстафетных


структурах, а о традиции. Можно ли тогда говорить, что Пропп
вскрыл морфологию сказки?
Остановимся еще на одном способе объяснения. Иногда мы
объясняем тот или иной способ действия его целесообразностью.
Не наличием тех или иных образцов или традиций, а стремле­
нием к получению определенного результата. Это может иметь
место при описании как исторических событий, так и техноло­
гических процессов. Возьмем простейший пример: «мы консер­
вируем продукты, ибо иначе они испортятся». Можно ли ска­
зать, что в данном случае мы реализуем объясняющий подход
при изучении деятельности в указанном выше понимании? Ни в
коем случае. Речь опять-таки идет об описании содержания об­
разцов. Любая деятельность предполагает наличие цели, ибо в
противном случае она просто не является деятельностью. Но от­
дельно взятый образец поведения может быть реализован в ус­
ловиях разных целевых установок. Два научных работника ставят
один и тот же эксперимент, но один заинтересован в решении
какой-то проблемы, а для другого на первом месте защита дис­
сертации. Два абитуриента сдают вступительные экзамены в уни­
верситет, но один хочет посвятить себя научной работе, а другой —
избежать призыва в армию. Но целевая установка может быть
выявлена только в рамках некоторой эстафетной структуры, ко­
торая задает образцы использования продуктов одного акта в
качестве условий реализации другого. Речь идет о сопряженно­
сти. Иными словами, мы имеем здесь дело с цепочками актов,
выступающих в качестве образцов. Телеологические объяснения
и представляют собой вербализацию сложных образцов такого
типа.

2. Анализ сложных семиотических объектов


Мы пока говорили в основном об эстафетах и о таких сравни­
тельно простых семиотических объектах, как знак. Разумеется,
при переходе к научным теориям или литературным произведе­
ниям ситуация сильно усложняется. Что здесь следует рассматри­
вать в качестве понимающего подхода, содержание каких образ­
цов надо описывать? Можно предложить несколько вариантов.
Рассмотрим это на примере произведений литературы.
Во-первых, любое такое произведение можно, как и волшебную
сказку, рассматривать в качестве образца для написания анало­
гичных произведений. В 1870 году один из крупнейших наших
литературоведов А.Н. Веселовский прочитал в С.-Петербургском
Мир реальных и мнимых связей 129
университете вступительную лекцию в курсе истории всеобщей
литературы. Ратуя за сравнительный метод в литературоведении,
Веселовский писал: «...Нет повести или романа, которых поло­
жения не напомнили бы нам подобные же, встреченные нами
при другом случае, может быть, несколько переиначенные и с
другими именами. Интриги, находящиеся в обращении у рома­
нистов, сводятся к небольшому числу, которое легко свести к еще
меньшему числу более общих типов: сцены любви и ненависти,
борьбы и преследования встречаются нам однообразно в романе
и новелле, в легенде и сказке или, лучше сказать, однообразно
провожают нас от мифической сказки к новелле и легенде и до­
водят до современного романа»^. Если акцентировать внимание
на этой повторяемости, то понимающий подход к произведению
будет напоминать анализ «морфологии» сказки у Проппа.
Во-вторых, любое литературное произведение является про­
дуктом деятельности художника, и понимающий подход может
состоять в описании именно этой деятельности, реальной или
воображаемой, в качестве образца для воспроизведения. Я гово­
рю «воображаемой», ибо чаще всего деятельность реконструи­
руется по продукту, т. е. анализируя уже готовое произведение,
мы пытаемся сформулировать те правила или принципы, кото­
рыми якобы руководствовался художник. Это примерно так, как
если бы мы, имея готовый сосуд, попытались бы восстановить
технологию его изготовления. Такого рода задачи приходится ре­
шать археологу. Иногда это очень трудно сделать, как, например,
в случае египетских пирамид. Думаю, что при анализе литера­
турного произведения мы сталкиваемся с задачей, по крайней
мере, не менее сложной. И если нам говорят, что писатель ис­
пользовал те или иные приемы или методы для воздействия на
читателя, то всегда следует отдавать себе отчет в том, что, скорее
всего, это придумал сам исследователь, анализируя произведе­
ние. Неслучайно же говорят, что все знают, как сделан «Дон Ки­
хот», но никто не знает, как его сделать. У нас есть образец про­
дукта, которого не было у Сервантеса. Мы реконструируем его
методы именно по этому продукту, а он действовал, вероятно,
в рамках совсем других образцов.
В-третьих, литературное произведение, как и любой продукт,
не только создается, но и используется. Понимающий подход
может поэтому состоять в описании того, как читатель использу­
ет или должен использовать литературное произведение, т. е. в
задании образцов использования. Писатель описывает поведе-
*з Веселовский А.Н. Историческая поэтика. — М., 1989. С. 40.
130 Глава IV

ние своих героев в тех или иных конкретных жизненных ситуа­


циях, задавая фактически образцы такого поведения. Не секрет,
что читатель сплошь и рядом начинает воспроизводить эти об­
разцы. Ю.М. Лотман, например, пишет, что в произведениях Ры­
леева «Наталия Долгорукова» и «Войнаровский» «был создан
стереотип поведения женщины-героини», которому и следовали
жены декабристов1«. Описание этих образцов, этих заданных
стереотипов и может представлять собой понимающий подход к
произведению. Здесь, однако, нам нужны дополнительные разъ­
яснения. Постойте, может возразить читатель, эти же образцы
уже описаны художником! Дело в том, что возможны разные
уровни описания. Можно опять-таки провести некоторую анало­
гию с естествознанием или математикой. В египетских матема­
тических папирусах мы сталкиваемся с образцами решенных за­
дач, но там нет правил их решения. Приведены конкретные
численные условия, конкретные вычисления, их результат и ни­
чего больше. Читатель еще должен понять, что его задача по­
добна той, которая приведена в папирусе, и суметь провести
аналогичные вычисления. Уже современный школьник опира­
ется не только на такие образцы, но и на правила. Он, например,
знает, что площадь треугольника равна половине произведения
основания на высоту. Настоящий художник не диктует нам ни­
каких правил, не строит обобщений, не дает оценок, он описы­
вает поведение героев во всей их конкретности. Такое описание,
как и непосредственный образец, не задает четкого множества
возможных реализаций. Оно допускает разные интерпретации.
Понимающий подход состоит в рационализации этого образца,
в его более или менее однозначной, но абстрактной формулиров­
ке. Известно, что одно и то же произведение различным обра­
зом истолковывается в разные исторические эпохи или различ­
ными режиссерами, если речь идет о театральных постановках
или кино.
Речь, разумеется, вовсе не обязательно идет о подражании
героям того или иного произведения. Писатель описывает опре­
деленную конкретную жизненную ситуацию, которая может стать
репрезентатором, моделью при анализе окружающей читателя
действительности. Мы при этом не воспроизводим образцы, а рас­
познаем в реальной жизни описанные ситуации. Они становятся
средством познания, средством нашей ориентации в сложном
мире человеческих характеров и отношений. Это напоминает
диагностику болезней или распознавание растений, животных или

ч Лотман ЮМ. Избранные статьи. Т. ι. — Таллинн, 1992. С. 316.


Мир реальных и мнимых связей 131
грибов. Но одно дело, если вам просто показали гриб или цве­
ток, а другое, если перечислили его признаки, район произрас­
тания и т.д. Нечто подобное происходит и при понимающем
подходе к литературному произведению. Вспомните, например,
с детства знакомую статью Добролюбова «Что такое обломов­
щина».
Итак, литературное произведение представляет собой, с од­
ной стороны, образец рассказа в соответствии с которым можно
строить другие рассказы, с другой — продукт некоторой дея­
тельности, которая предполагала наличие определенных образ­
цов, и, наконец, оно как-то используется читателем и, в частности,
задает образцы поведения или жизненных ситуаций. Понимаю­
щий подход предполагает содержательное описание всех указан­
ных образцов. Что касается объясняющего подхода, то он должен
быть направлен на выявление тех эстафетных структур, которые
определяли деятельность автора и восприятие читателя.

3- Подход понимающий
и феноменологический
Вернемся опять к нашим аналогиям с физикой. Обратим внима­
ние на следующее: если гуманитарии противопоставляют объяс­
няющий подход понимающему, то в физике он издавна противо­
поставляется феноменологическому описанию^, т. е. внешнему
описанию поведения физической системы без анализа его меха­
низмов. Вот пример такого противопоставления: «Существуют
два метода изучения состояний макроскопических систем —
термодинамический и статистический. Термодинамический
метод не опирается ни на какие модельные представления об
атомно-молекулярной структуре вещества и является по своей
сути методом феноменологическим. Это значит, что задачей
термодинамического метода является установление связей меж­
ду непосредственно наблюдаемыми (измеряемыми в макроско­
пических опытах) величинами, такими, как давление, объем,
температура, концентрация раствора, напряженность электри­
ческого или магнитного поля, световой поток и т. д. Наоборот,
никакие величины, связанные с атомно-молекулярной структу­
рой вещества (размеры атома или молекулы, их массы, количе­
ство и т. д.) не входят в рассмотрение при термодинамическом
подходе к решению задач»16. Итак, феноменологический метод
χ
5 Это не следует связывать с феноменологией как философской концепцией.
16
Румер Ю.Б., Рывкин М.Ш. Термодинамика, статистическая физика и ки­
нетика. — М., 1977· С. п .
132 Глава IV

или подход — это описание некоторой наблюдаемой картины


без попытки объяснить происходящее. Напротив, объяснение —
скажем, поведения газа — предполагает построение атомно-мо-
лекулярных моделей.
Все это можно сформулировать в более общем плане с по­
мощью представлений о «черном» и «белом» ящиках. Пред­
ставьте себе ящик, имеющий вход и выход и способный как-то
преобразовывать входные воздействия в выходные. Мы при этом
не открываем ящик и не имеем представления о том, как он уст­
роен. Единственное, что мы можем, — это наблюдать входные и
выходные сигналы и устанавливать связи между ними. Поступая
таким образом, мы имеем дело с «черным ящиком», который и
моделирует феноменологический подход. Но можно «вскрыть»
ящик, сделав доступным его внутреннее устройство и объяснив
таким образом, как он работает. Сделав это, мы превращаем
«черный ящик» в «белый». Дело, однако, в том, что чаще всего
никакого буквального вскрытия не происходит, а если и проис­
ходит, то оказывается недостаточным для описания механизма
поведения системы. Механизм приходится теоретически конст­
руировать на базе уже накопленного опыта. Неслучайно один
остроумный ученый сравнил исследователя с человеком, кото­
рый, сидя в концертном зале и слушая музыку, должен ответить
на вопрос, как устроен рояль.
Так нельзя ли представить так называемый понимающий
подход как подход феноменологический? Действительно, что
мы описываем, говоря о понимании имени, если не феномено­
логию человеческого поведения со знаком? Именем «Вальтер
Скотт», говорим мы, обозначают шотландского писателя, автора
«Уэверли». Мы описываем именно феноменологию, не вдаваясь
в те механизмы, которые закрепляют такое поведение. Сказан­
ное можно, естественно, обобщить на все случаи понимающего
подхода, на понимающий подход к пословице, к литературному
произведению, к любой деятельности вообще. Вот, например,
описание одной из технологий гончарного производства: «Если
делается большой сосуд, то в начале гончар вытягивает на круге
половину будущей емкости (до участка перехода тулова в плечи­
ко). Эту часть снимает с круга и вытягивает вторую (верхнюю)
часть отдельно. Затем соединяет обе вытянутые части»1?. Чем
это отличается от описания способа употребления имени? Перед
нами чисто феноменологическое описание: фиксируется после­
довательность непосредственно наблюдаемых операций, кото-

»7 БобринскийАА. Гончарство Восточной Европы. — М., 1978. С. 6о.


Мир реальных и мнимых связей 133
рые осуществляет гончар, если ему надо сделать большой сосуд.
Можно представить все это как «черный ящик», где на входе —
определенная задача, а на выходе — описанная производствен­
ная процедура. Мы при этом не объясняем, почему гончар по­
ступает именно так, в какой форме и где существуют те «про­
граммы», которые он реализует.
Итак, понимающий подход, связанный с вербализацией со­
держания образцов, представляет собой феноменологическое
описание определенного поведения или деятельности. Это, во-
первых, позволяет нам сопоставить гуманитарные и естествен­
ные науки и выявить в данном случае определенный категори­
альный изоморфизм. Очевидно, что резкое противопоставление
наук объясняющих и понимающих, с чем мы нередко сталкива­
емся, не имеет под собой достаточных оснований. А во-вторых,
мы получаем возможность вскрыть причину морфологического
парадокса. Дело в том, что анализ структуры, строения всегда
исторически был связан с задачами объяснения некоторой фе­
номенологии. Мы исследуем устройство машины, чтобы объяс­
нить ее функционирование, исследуем анатомию и физиологию
живых организмов опять-таки для объяснения тех или иных
жизненных проявлений, строим модель газа или кристалла для
того, чтобы объяснить их свойства. И вот неожиданно при анали­
зе семиотических объектов наблюдается некоторый методоло­
гический нонсенс: описание феноменологии поведения или дея­
тельности вдруг выдается за описание строения или структуры.
Вернемся к нашим примерам. Пропп описывает образец,
в соответствии с которым рассказывается сказка, он описывает
феноменологию поведения рассказчика, а именует это морфо­
логией сказки. Семантический треугольник — это схематическое
изображение того факта, что собственное имя используется для
обозначения определенного объекта (денотата), выделенного по
тем или иным признакам. Но само изображение наталкивает на
мысль о том, что речь идет о строении знака. Очевидно, что, изла­
гая теорию, мы говорим об определенных идеальных объектах,
которые, образно выражаясь, являются действующими лицами
теории, но если этих действующих лиц мы будем считать эле­
ментами, образующими структуру теории, то это означает, что
мы пошли по стопам Проппа.
Описывая любую практическую деятельность, мы можем вы­
делить там задачу этой деятельности, объекты или материал,
с которыми мы действуем, используемые средства или приспособ­
ления, осуществляемые операции, их последовательность и про­
межуточные продукты. Такие описания мы находим уже у Ари-
134 Глава IV

стотеля. В приведенном выше описании работы гончара все это


присутствует. Задача — сделать большой сосуд; объект или ма­
териал — глина; средство — гончарный круг; все остальное —
описание последовательности операций с указанием промежу­
точных продуктов. Но означает ли это, что мы выявили строе­
ние деятельности, ее структуру? В данном случае совершенно
очевидно, что речь идет о феноменологическом описании. Вы­
деленные предметы сами по себе никак не связаны, глина не
взаимодействует с гончарным кругом или с человеком, если, ко­
нечно, он на нее не наступил. Только некоторая социальная про­
грамма превращает человека в гончара, глину в материал для
сосуда, гончарный круг в средство производства. Материальные
объекты, становясь объектами, средствами или продуктами дея­
тельности, занимают тем самым и определенные места в соци­
альном пространстве, которое и определяет их характеристики.
Это характеристики особого типа, они несубстанциональны, их
можно назвать идеальными характеристиками. Они заданы со­
циальной программой, содержание которой мы описали, но спо­
соб бытия не выявили. Иными словами, мы остались в рамках
понимающего подхода.
* * *
Сформулируем кратко основные тезисы данной главы, важ­
ные для дальнейшего изложения. 1. Описание любой эстафеты
предполагает, во-первых, характеристику ее содержания и, во-вто­
рых, — характеристику ее строения или структуры. В первом
случае речь идет о содержании воспроизводимых образцов, во
втором — о выявлении эстафетных структур. 2. Описание содер­
жания образцов совпадает с феноменологическим описанием
человеческого поведения или деятельности и не претендует на
их объяснение. Объяснение связано с выявлением эстафетных
структур. 3· В естественных науках объясняющий подход приня­
то противопоставлять феноменологическому, в гуманитарных —
понимающему. Есть все основания предполагать, что понимаю­
щий подход в гуманитарных науках — это и есть феноменологи­
ческое описание человеческого поведения или деятельности.
4- Морфологический парадокс возникает за счет того, что опи­
сание феноменологии мы пытаемся представить как анализ
структуры, строения объекта. При этом неизбежно возникают
мнимые связи, за которыми скрываются социальные програм­
мы. Например, фигурки на шахматной доске сами по себе никак
не взаимодействуют друг с другом, их «жизнь» на шахматной
доске целиком задана правилами игры.
Рефлексия и рефлексивные преобразования
Глава V

I I роблемы исследования
систем с рефлексией

Как уже отмечалось выше, на базе формирования языка и речи


происходит вербализация образцов и переход от непосредствен­
ных социальных эстафет к опосредованным. Это отнюдь не отме­
няет исходного эстафетного механизма, но значительно обогаща­
ет картину социальной реальности и порождает новые проблемы.
Прежде всего, мы сталкиваемся здесь с явлением рефлексии и с
особенностями изучения рефлектирующих систем. Действитель­
но, любая вербализация образцов представляет собой акт осоз­
нания того, что мы делаем или должны делать, являясь тем самым
актом рефлексии. Поэтому теория опосредованных социальных
эстафет неизбежно совпадает в своих основах с теорией рефлек­
сии и систем с рефлексией.

ΊΤΟ ТАКОЕ РЕФЛЕКСИЯ?

1. Традиционное понимание
В существующей литературе понятие рефлексии используется,
как правило, в очень общем и достаточно расплывчатом смысле
этого слова. При этом существует манера перечисления разных
точек зрения от Локка до наших дней, что еще более усугубляет
многозначность и неопределенность термина. Разумеется, в кон­
тексте той или иной системы философских взглядов слово «реф­
лексия» приобретает особый смысл. Мы, однако, ставим своей
задачей рассмотреть такое явление, как рефлексия или, точнее,
системы с рефлексией, не в историко-философской ретроспек-
136 Глава V

тиве, a в контексте вполне современных проблем, с которыми


постоянно сталкивается гуманитарная наука, сталкивается лю­
бой гуманитарий независимо от того, осознает он это или не
осознает.
В «Новой философской энциклопедии» 2θθΐ года читаем
следующее: «Рефлексия — понятие философского дискурса, ха­
рактеризующее форму теоретической деятельности человека,
которая направлена на осмысление своих собственных действий,
культуры и ее оснований; деятельность самопознания, раскры­
вающая специфику душевно-духовного мира человека. Рефлексия
в конечном итоге есть осознание практики, мира культуры и ее
модусов — науки, искусства, религии и самой философии»1.
Здесь бросается в глаза странное сочетание сравнительно
простых и понятных утверждений с утверждениями очень
сложными по своему содержанию и поэтому достаточно неопре­
деленными. Автор точно боится, что определяемый термин ока­
жется слишком простым и понятным, и поэтому тут же добавляет
«сложности». Судите сами. Сказано, что рефлексия — это дея­
тельность человека, «которая направлена на осмысление своих
собственных действий». На первый взгляд кажется, что все по­
нятно. Но тут же добавлено, что это «форма теоретической дея­
тельности», что это раскрытие специфики «душевно-духовного
мира человека», что это осознание оснований культуры. Сказа­
но, что «рефлексия в конечном итоге есть осознание практики».
Опять-таки более или менее ясно, но тут же появляется мир
культуры и ее модусы. Нужно ли сразу осуществлять такой ска­
чок от осознания человеческих действий до выявления исход­
ных оснований культуры? Впрочем, мы в данном случае вовсе не
критикуем автора. Он писал энциклопедическую статью, кото­
рая призвана была отразить реальную практику словоупотреб­
ления, а под рефлексией действительно понимают и одно, и дру­
гое, и третье.
Но теоретические проблемы, как нам представляется, воз­
никают только на базе более или менее простых и четких моде­
лей и тогда, когда наши понятия более или менее определены.
Иными словами, подлинная сложность в смысле богатства по­
знавательных возможностей, задач и результатов — это следст­
вие простоты. Поэтому мы начнем с уточнения того, что мы бу­
дем понимать под рефлексией или системами с рефлексией, и
постараемся ограничить себя рассмотрением максимально про­
стых ситуаций. Возьмем самое простое и, казалось бы, понятное:
1
Новая философская энциклопедия. Т. 3· — M., 200i. С. 445·
Проблемы исследования систем с рефлексией 1 37
рефлексия — это форма деятельности человека, «которая направ­
лена на осмысление своих собственных действий». Это очень
традиционное представление, почти проходная фраза. Мы при­
мем это в качестве исходного пункта для обсуждения, оставляя
за собой право отказаться в дальнейшем от такого понимания
или, по крайней мере, существенно его уточнить. А уточнения
явно необходимы. Например, следует ли понимать под рефлек­
сией осознание тех или иных действий самим индивидом, кото­
рый их осуществляет, или такое осознание может быть осущест­
влено и другим человеком, наблюдающим происходящее со
стороны? Следует ли под рефлексивным осознанием понимать
некоторое словесное описание или возможна рефлексия, не вы­
раженная в языке?

2. Рефлексия и деятельность
Но дело не только в уточнениях. А нельзя ли высказать против
такого понимания какие-либо принципиальные возражения?
Нам представляется, что можно. Обратим внимание на следую­
щие два пункта: 1. Рефлексия рассматривается как форма дея­
тельности; 2. Она представляет собой осознание человеческих
действий. Начнем с вопроса: а что понимается под человечески­
ми действиями, которые подлежат осознанию? Очевидно, что
наши действия — это вовсе не физические и не физиологические
явления. Допустим, мы говорим, что человек написал на доске
слово «ангел». Почему мы выделили именно это действие как
нечто законченное? Можно представить это действие как со­
стоящее из нескольких тоже законченных действий: написание
буквы «а», буквы «н» и т. д. Но ведь с точки зрения физики или
физиологии такое разбиение совершенно не оправдано: человек
писал слово, не отрывая руки, процесс трения не прекращался,
мел продолжал разрушаться, мышцы продолжали работать...
Может быть, законченность действия определяется получением
продукта, т. е. в данном случае отдельных букв или слова «ан­
гел» в целом? Но это тоже определяется не физикой и не фи­
зиологией, а прежде всего той задачей, которую мы перед собой
поставили. Кроме того, любая буква или слово могут быть пред­
ставлены в огромном количестве вариантов, которые мы поче­
му-то воспринимаем как одно и то же. Уже Ф. де Соссюр пони­
мал бесперспективность концентрации внимания на чисто
физических и физиологических аспектах речи: «Если бы оказа­
лось возможным при помощи киносъемки воспроизвести все
138 Глава V

движения рта или гортани, порождающие звуковую цепочку, то


в этой смене артикуляций нельзя было бы вскрыть внутренние
членения: начало одного звука и конец другого»2. Итак, что же
такое действие, и не является ли это действие, которое мы якобы
осознаем в рефлексии, продуктом самой рефлексии?
Полагаю, что это именно так. Вспомним известную притчу
о Шартрском соборе. На строительстве собора в средневековом
городе Шартре спросили трех человек, каждый из которых катил
тачку с камнями, что они делают. Первый пробормотал: «Тачку
тяжелую качу, пропади она пропадом». Второй сказал: «Зараба­
тываю хлеб семье». А третий ответил с гордостью: «Я строю Шартр-
ский собор!» Оставим в стороне этическое содержание притчи.
Нам важно следующее: на этой модели хорошо видно, что дея­
тельность — это продукт рефлексии. Надо различать поток че­
ловеческой активности сам по себе и деятельность, которая все­
гда связана с постановкой некоторой цели. Только осознание
цели, т. е. конечного продукта, который должен быть получен,
превращает физическую активность в деятельность. В активно­
сти самой по себе мы не способны однозначно выделить даже
отдельные операции, ибо операция тоже задается путем указа­
ния на некоторый промежуточный продукт. Это примерно так
же, как нельзя выделить слова в потоке речи на незнакомом нам
языке.
Итак, рефлексия — это не столько осмысление, сколько по­
рождение человеческой деятельности или человеческих дейст­
вий. Возникает, однако, кардинальный вопрос: а можно ли в та­
ком случае саму рефлексию считать деятельностью? Согласно
всему уже сказанному, рефлексия в исходной своей форме не
может быть деятельностью, ибо для этого она сама нуждается в
рефлексии. Ну, а что же она такое? Простое и привычное утвер­
ждение, согласно которому рефлексия есть осознание наших
действий, при более внимательном рассмотрении перерастает
в проблему.
Для ответа попробуем несколько дифференцировать наши
представления. Начнем с примера. Любой ученый-эксперимен­
татор, поставив какой-то эксперимент, строит затем его описа­
ние. Вероятно, это акт рефлексии. Но построенное описание в
принципе должно отвечать на два вопроса: 1. Что именно было
сделано? 2. С какой целью это делалось? Ответ на первый вопрос —
это описательная компонента рефлексии, ответ на второй — ком-
2
Соссюр Ф. Труды по языкознанию. — М., 1977· С. 75·
Проблемы исследования систем с рефлексией 1 39
понента целеполагающая. В принципе, как следует из уже ска­
занного, первое, т. е. описание, невозможно без второго. И если
речь идет об операциях, которые мы представляем как далее не­
разложимые, то указанные компоненты полностью совпадают.
Сравним друг с другом два описания: 1. «Я пишу книгу»; 2. «Я пи­
шу диссертацию». Перед нами два действия с разными целевыми
установками. Но можно ли здесь выделить и обособить описа­
тельную компоненту? Вероятно, нет. Но в случае сложных актов
деятельности, в составе которых мы выделяем и перечисляем
последовательные цепочки операций, такое перечисление отно­
сительно обособляется от целевой установки акта в целом. Оче­
видно, например, что написание книги или диссертации можно
разложить на множество более элементарных действий, и не ис­
ключено, что они в обоих случаях будут существенно совпадать.
Совпадают операции, но не целевые установки.
В случае с Шартрским собором у первого из опрошенных
доминирует описательная компонента, у остальных — целепола-
гание. Описание эксперимента в принципе предполагает пере­
числение реализованных операций, т. е. существенное присутст­
вие описательной компоненты. Цель при этом иногда вовсе и не
указывается. Но откуда мы знаем, что речь идет именно об экс­
перименте, а не о получении, например, какого-то вещества? Пу­
тем непосредственного наблюдения за действиями химика мы
едва ли сумеем это установить. Но та ситуация, в которой осуще­
ствляются действия, а также включение полученного описания в
текст монографии или статьи позволяют предполагать, что речь
идет именно об эксперименте, а не о производственном акте.
Целевая установка здесь задана наукой в целом. Впрочем, как
все мы понимаем, целевые установки отдельного ученого вовсе
не обязательно совпадают с ценностями науки как социального
института.
Теперь мы можем ответить на некоторые поставленные
выше вопросы. Очевидно, например, что описательная компо­
нента рефлексии всегда представлена в языковой форме, но этого
нельзя сказать о целеполагании. Столь же очевидно, что описа­
ние производственного акта или проведенного эксперимента —
это некоторые целенаправленные акты деятельности, в которых
описание выступает в качестве продукта. Но этого опять-таки
нельзя сказать об акте целеполагания. Однако, строго говоря,
рефлексия выступает как некоторая целостность, и акт целепо­
лагания играет в ее составе ведущую роль. Поэтому нам еще пред­
стоит ответить на многие вопросы относительно того, что такое
рефлексия.
140 Глава V

ОиСТЕМЫ С РЕФЛЕКСИЕЙ
Но оставим пока все это в стороне и попробуем хотя бы грубо
и предварительно уточнить, об объектах какого типа пойдет
речь в данной главе. Под системами с рефлексией мы будем по­
нимать такие социальные образования, которые, осуществляя оп­
ределенное поведение, способны это поведение описывать в виде
последовательности целенаправленных действий и использовать
полученные описания для дальнейшего воспроизводства этих
действий. Под поведением при этом мы понимаем просто неко­
торую активность безотносительно к ее целям и продуктам. Мож­
но, например, сказать, что человек идет по дороге, не фиксируя,
куда именно он идет и зачем. Именно рефлексия превращает
поведение в деятельность, фиксируя цель, ради которой это по­
ведение осуществляется.
В окружающей нас социальной реальности мы постоянно
сталкиваемся с рефлексией и с рефлектирующими системами.
Ученый ставит эксперимент и его описывает, чтобы другие чле­
ны научного сообщества могли его повторить. Это и есть реф­
лексия. Носители языка осуществляют определенное речевое
поведение, не нуждаясь при этом в каких-либо правилах. Но эти
правила нужны для того, кто хочет усовершенствовать или зано­
во освоить этот язык. И вот появляются словари и нормативные
грамматики, задающие правила словоупотребления и построе­
ния предложений, предписывающие нам, что надо делать, что­
бы выразить в данном языке то или иное содержание. Это тоже
рефлексия. Влияет ли она на самих носителей языка? Полагаю,
да. Она в какой-то степени канонизирует язык, закрепляя его
нормы. Очевидно, что такая рефлексия и сама должна быть вы­
ражена в языке. Столь же очевидно, что указанное каноническое
описание языка реализует не каждый говорящий на этом языке,
а лингвист, который его исследует, опираясь при этом отнюдь не
только на собственный опыт. Иными словами, рефлексию по
поводу каких-либо действий вовсе не обязательно должен осу­
ществлять тот, кто действует. К этому последнему пункту мы еще
вернемся.
Можно сказать, что речевое общение людей, наука, произ­
водство, литература и т. п. — все это системы с рефлексией. Все
социальные образования, в рамках которых люди реализуют оп­
ределенное поведение, фиксируя при этом в языке цели и нор­
мы этого поведения, — все это системы с рефлексией. Для кон­
траста приведем еще один пример. Представим себе археолога,
Проблемы исследования систем с рефлексией 1 41
который реконструирует и описывает технологию производства
каменных орудий эпохи палеолита. Можно ли считать, что он
осуществляет акты рефлексии? Вероятно, нет, ибо полученные
описания никак не могут быть заимствованы и использованы
первобытным человеком, поведение которого фиксирует архео­
лог. Иными словами, рефлексия — это не просто некоторое опи­
сание человеческого поведения. Это такое описание, которое
становится или в принципе может стать элементом той системы,
которая это поведение осуществляет. Именно поэтому мы пред­
почитаем говорить не о рефлексии самой по себе, а о системах
с рефлексией.
Применение этого термина к науке может вызвать некото­
рое недоумение, с которым автор неоднократно сталкивался.
Действительно, разве наука познает и описывает сама себя, раз­
ве в этом ее задача? Очевидно, что, по крайней мере, естество­
знание нацелено не на изучение науки, а на изучение природных
явлений. Но, строго говоря, самих себя не изучают и гуманитар­
ные дисциплины. Науковедение, например, строит знания не о
себе, а о физике, химии, биологии... Короче, наука познает внеш­
ние по отношению к ней явления, но никак не себя самое.
Все это так, и тем не менее наука не существует без описа­
ния экспериментов и методов исследования, без формулировки
своих задач, без обсуждения предмета отдельных дисциплин...
Более того, при ближайшем рассмотрении довольно легко прий­
ти к выводу, что фактически почти все в науке сводится к реф­
лексии. Кое-что, разумеется, надо отбросить с самого начала.
Рассмотрим это более подробно. Стоит хотя бы бегло просмот­
реть с десяток учебных курсов или монографий из разных об­
ластей знания, и мы найдем уйму сведений и об истории этих
областей, и о закономерностях их развития. Нет никаких осно­
ваний относить все это к научной рефлексии. Просто любой
ученый, будучи химиком или биологом, может в то же время ин­
тересоваться и живописью, и историей своей науки, и теорией
познания. Живописью или историей в данном случае интересу­
ется физик, а не физика, ученый, а не наука.
Но, даже отбросив все эти привходящие компоненты науч­
ных текстов и сосредоточив свое внимание на науке как таковой,
мы не избавимся от представления, что наука — это и есть реф­
лексия. Действительно, можно ли провести резкую границу ме­
жду описанием объекта и описанием деятельности с объектом,
между знанием о мире и знанием возможностей и границ чело­
веческой деятельности? Представьте себе, что вы описываете
способ получения какого-либо химического соединения. Следу-
142 Глава V

ет ли рассматривать это как описание деятельности химика, т. е.


как продукт его рефлексии, или перед нами характеристика по­
лучаемого вещества? Очевидно, что имеет место и первое, и вто­
рое одновременно и, более того, едва ли можно названные ас­
пекты полностью отделить и противопоставить друг другу.
Любые знания о мире связаны в конечном итоге с человеческой
практикой, с человеческой деятельностью, без этой связи они,
вероятно, просто не существуют. Но что же в таком случае в нау­
ке не является рефлексией?
Наука, несомненно, не ставит перед собой задач самопозна­
ния, ее задача — познание некоторой внешней реальности. Но,
решая эту задачу, она вынуждена постоянно фиксировать в язы­
ке проделанную работу, осуществляя тем самым и акты рефлек­
сии. Так что же она делает: познает мир или себя самое? Думаю,
что ключ к разгадке дает нам притча о Шартрском соборе. Чело­
век, который, согласно его утверждению, строит собор, одно­
временно зарабатывает и хлеб семье. Наука тоже прежде всего
познает мир, но одновременно строит и рефлексивную картину
деятельности ученых. В последующих главах мы рассмотрим это
более подробно.

/ \ в Е СТРАТЕГИИ РЕФЛЕКТИРУЮЩИХ
СИСТЕМ
В «Воспоминаниях» Ксенофонта до нас дошел следующий раз­
говор Сократа с Евфидемомз. Сократ спрашивает, куда отнести
ложь, к делам справедливым или несправедливым. Евфидем от­
носит ее в разряд несправедливых дел. В этот же разряд попа­
дают у него обман, воровство и похищение людей для продажи в
рабство. Сократ переспрашивает его, можно ли что-нибудь из
перечисленного считать справедливым, но Евфидем отвечает
решительным отрицанием. Тогда Сократ задает вопрос такого
рода: справедливы ли обман неприятеля, грабеж жителей не­
приятельского города и продажа их в рабство? И все эти поступ­
ки Евфидем признает справедливыми. Он уточняет свою точку
зрения и говорит, что несправедливо обманывать не врагов,
а друзей. Но Сократ опять приводит пример: а справедливо ли
обманом дать лекарство больному ребенку? И Евфидем вынуж­
ден признать это справедливым.

з Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. — М., 1993· С. 119-121.


Проблемы исследования систем с рефлексией 1 43
В контексте нашего обсуждения разговор интересен тем, что
демонстрирует достаточно простой и ясный пример рефлекси­
рующей системы. Действительно, Сократ фактически требует от
Евфидема рефлексивного осознания того, что тот понимает под
несправедливостью, требует осознания или вербализации образ­
цов словоупотребления. Евфидем формулирует несколько «пра­
вил», утверждая, что несправедливыми следует считать ложь, гра­
беж, продажу в рабство. Важно подчеркнуть, что любая попытка
уточнения или определения такого рода понятий, которые до
этого использовались только в рамках непосредственных эста­
фет словоупотребления, представляет собой типичный акт реф­
лексии.
Но вернемся к беседе Сократа, ибо мы далеко не исчерпали
ее содержания. Евфидем не только рефлектирует, он почему-то
тут же отказывается от результатов своей рефлексии. Что же за­
ставляет его неожиданно отказаться от им же сформулирован­
ных правил? Ведь, казалось бы, на последующие вопросы Со­
крата он должен отвечать примерно так: «Но я же уже сказал,
Сократ, что ложь несправедлива!» Но Евфидем этого не делает,
он сразу сдается перед лицом некоторой невидимой для нас си­
лы. Впрочем, сила эта, как мы понимаем, просто представлена
набором образцов словоупотребления, которые находятся в поле
зрения Евфидема. Сократ просто о них напоминает. И вот эти
образцы оказываются «сильнее» сформулированных в рефлек­
сии правил.
Все это интересно в том плане, что демонстрирует две воз­
можных стратегии поведения рефлектирующей системы. Первая
стратегия состоит в том, чтобы в ситуациях, когда рефлексивные
предписания противоречат непосредственным образцам, отда­
вать предпочтение последним. Именно так и поступает Евфи­
дем. Стратегии подобного рода достаточно распространены в
науке. Речь при этом идет не только о продуктах рефлексии
в буквальном смысле слова, но и о вербальных программах во­
обще. Приведем пример из истории геологии, хорошо это иллю­
стрирующий.
Академик Н.М. Страхов в своей работе, посвященной исто­
рии развития отечественной литологии, отмечает, что еще в
1923 г. Я.В. Самойловым была сформулирована программа ра­
бот по изучению осадков и осадочных пород. Эту программу
Страхов оценивает очень высоко. Статья Я.В. Самойлова, — пи­
шет он, — «сознательно ставила задачу создания литологии имен­
но как науки и в соответствии с этим разработала глубоко про-
144 Глава V

думанную программу исследований»4. И тут же Страхов пишет:


«К сожалению, эта статья давно и глубоко забыта»5. И как забыта!
Оказывается, что она не упоминается ни в солидных историче­
ских обзорах, ни в юбилейных статьях, посвященных литологии,
ни в одном из учебников и, наконец, она даже не фигурировала
в дискуссии по литологическим проблемам, где центральное ме­
сто занимали вопросы методологии. Что же произошло? Как
могла быть забыта такая интересная и значимая работа? Отве­
чая на этот вопрос, Н.М. Страхов формулирует следующее общее
положение, которое можно назвать законом Страхова: «Судьбы
программных статей вообще, — пишет он, — за редчайшим ис­
ключением, одинаковы: если эту программу не реализует сам
автор ее (вместе с коллективом) или же кто-либо из учени­
ков, действительно проникнувшийся идеями учителя, то она
быстро забывается, а реальная научная работа идет совсем
по другому руслу»6. А нельзя ли это обобщить в виде такого ут­
верждения: непосредственные образцы «сильнее» вербализо­
ванных предписаний?
В работе Н.М. Страхова содержится любопытный факт, на
который нельзя не обратить внимания. Он пишет, что еще при
жизни Самойлова им и его сотрудниками «проводится изучение
и освоение методов механического анализа осадков и выбор из
них наилучшего, налаживается методика химического и особен­
но спектроскопического анализа осадков и пород. Перед Бюро
Международного геологического конгресса им ставится вопрос о
необходимости "единства механической характеристики осадоч­
ных пород", т. е. о выборе единой шкалы размерных фракций
зерен и их номенклатуры »7. А страницей позже, говоря об уче­
никах Самойлова, Страхов отмечает, что в их исследованиях по­
лучили развитие лишь некоторые идеи учителя, «касающиеся
технических приемов работы (механический анализ, его стан­
дартизация), но вовсе утрачена основная идейная установка».
Но ведь технические приемы работы — это как раз то, что было
начато еще при жизни Я.В. Самойлова, то, что он оставил своим
ученикам на уровне непосредственных образцов. Именно это они
и взяли, утратив программу в целом, которую Самойлов мог ука­
зать только в форме словесного предписания.

4 Страхов Н.М. Развитие литогенетических идей в России и СССР. — М.,


1971· С. 13-
s Там же.
6
Там же. С. ι8.
7 Там же. С. 17.
Проблемы исследования систем с рефлексией 1 45
Возможна и вторая стратегия. Мы при этом не рассматрива­
ем тех случаев, когда непосредственных образцов вообще нет в
поле нашего зрения. Очевидно, что тогда нам ничего не остает­
ся, как действовать в рамках опосредованной эстафеты. Но дру­
гая стратегия возможна и в описанной ситуации. Как уже отме­
чалось, Евфидем мог занять такую позицию: «Я же уже сказал,
Сократ, что ложь несправедлива». Определяющим при этом ста­
новится рефлексия, рефлексивные предписания заглушают непо­
средственные образцы. Такая позиция — это позиция теоретика.
При последовательном ее проведении она с необходимостью по­
рождает различного рода идеализации в качестве защитных
поясов. Попробуем продолжить беседу при условии, что Евфи­
дем занимает именно такую позицию. Сократ, допустим, указы­
вает, что на войне, если мы не обманем противника, то можем
погибнуть сами, а если не дадим обманом лекарство больному
сыну, то он может умереть. А справедливо ли это? Как быть Ев-
фидему? Один из возможных путей состоит в следующем: «Ты
спрашиваешь меня, что такое справедливость, Сократ, я отве­
чаю. А можно ли быть справедливым в этом мире — это другой
вопрос». Такой ответ и равносилен появлению идеализации:
справедливость определяется для некоторого идеального мира.
Ситуации подобного рода постоянно встречаются в науке.
Вот пример такой смены стратегий применительно к механике.
В предисловии к лекциям Н.Е. Жуковского «Теоретическая ме­
ханика» Вл. Голубев пишет, что «эти лекции являются итогом
весьма длительной преподавательской работы знаменитого рус­
ского ученого и представляют собой замечательный памятник
решительного перелома в воззрениях на роль и значение меха­
ники...» В чем же Голубев видит суть указанного перелома? «До
Н.Е. Жуковского, — продолжает он, — университетский курс ме­
ханики рассматривался как чисто умозрительный, а сама теоре­
тическая механика рассматривалась как часть математики... Для
лекций Н.Е. Жуковского характерен решительный отказ от по­
добной точки зрения. Н.Е. Жуковский рассматривает механику
как естественную науку, изучающую механические движения,
наблюдаемые в природе...»8. Можно с улыбкой сказать, что Жу­
ковский занимает ту же позицию, что и Евфидем, опираясь на
образцы практической и экспериментальной деятельности. А вот
с математиками Сократу пришлось бы туго, и никакого диалога
не получилось.
8
Жуковский Н.Е. Теоретическая механика. — М.-Л., 1950· С. 9-
146 Глава V

Две стратегии рефлексии часто дают о себе знать при обсу­


ждении вопросов терминологии. В одном случае большое зна­
чение придается исходному смыслу слов, в другом — они просто
игнорируются. В математике и физике доминирует вторая стра­
тегия: цвет кварков не имеет ничего общего с цветом в обычном
смысле слова, алгебраическое кольцо — с кольцом обручальным.
В гуманитарных науках, напротив, превалирует первая стратегия.

п,юдходы к ИЗУЧЕНИЮ
РЕФЛЕКТИРУЮЩИХ СИСТЕМ
1. Надрефлексивная позиция
Систему с рефлексией можно представить как состоящую из
двух блоков, связанных друг с другом прямой и обратной свя­
зью, где блок D — это поведение системы, a R — рефлексия, т. е.
определенное описание реализуемых акций. Будем пока фикси­
ровать свое внимание в основном на описатель­
R I ных компонентах рефлексии. Трудность, однако, в
том, что совершенно не ясно, как исследовать сис­
тему такого рода. Мы сталкиваемся здесь с пара­
доксальной ситуацией: изучаемая система сама
но себя описывает, и при этом нет оснований пола­
гать, что ее описания в чем-то неадекватны. Мож­
но ли найти что-либо подобное в мире естествознания? На пер­
вый взгляд кажется, что нет. Ни атомы, ни элементарные части­
цы не рассказывают физику о своем поведении на родном ему
языке.
Проанализируем ситуацию более подробно. Допустим, фи­
зик или химик ставят научный эксперимент и публикуют ста­
тью, в которой осознают и описывают осуществленные акции.
Как должен поступать исследователь науки, историк или фило­
соф? У него два пути. Первый — просто заимствовать рефлек­
сивные описания и в лучшем случае их как-то систематизиро­
вать. Мы, таким образом, фактически отказываемся от какого-
либо самостоятельного исследования и присваиваем себе чужие
результаты. Не секрет, что это и фактически имеет место. Напри­
мер, в философской литературе очень часто можно встретить ут­
верждение, что теория строится относительно так называемых
идеальных объектов типа материальной точки, абсолютно твер­
дого тела и т. д. Но об этом на каждом шагу пишут сами иссле­
дователи, т. е. представители тех научных областей, которые при-
Проблемы исследования систем с рефлексией 1 47
зван изучать философ науки. Если мы спросим у философа, что
собой представляет такой идеализированный объект, как мате­
риальная точка, то он тоже, как правило, повторит формулировку,
которую легко найти в любом курсе механики. Уверен, что мно­
гие из моих коллег просто пожмут плечами и спросят: «А как же
иначе?»
Существует, вероятно, второй путь — надо найти собствен­
ную исследовательскую позицию, собственный подход, отлич­
ный от рефлексии. Можно, например, рассуждать так: рефлек­
сию интересует поведение системы, а нас — система в целом,
включая и саму рефлексию. В этом случае иногда говорят о двух
исследовательских позициях: «внутренней» и «внешней». Ис­
следователь рефлектирующей системы пытается как бы вывести
себя за пределы этой системы и посмотреть на нее со стороны.
Назовем такую позицию надрефлексивной.
Схематически это можно изобразить следующим образом.
Четырехугольник N обозначает здесь «внешнего» наблюдателя,
занимающего надрефлексивную позицию, а пунктирная линия
выделяет систему с рефлексией как некоторую целостность. Речь
при этом идет, разумеется, не о пространственных отношениях,
а о специфике исследовательской позиции, о специфике подхода
к исследованию объекта. Можно поэтому с рефлексивных пози­
ций описывать поведение других людей, а можно занять над­
рефлексивную позицию по отношению к самому себе.
На схеме, казалось бы, все просто, но от трудностей мы не
избавились. Как должен работать исследователь, занимая место
N? Можно сказать, что он должен описать поведение системы Д
затем описание этого поведения в R и, наконец, обратное воз­
действие R на D. Но ведь поведение системы уже зафиксировано
в рефлексии. Должны ли мы просто повторить это описание?
Одно дело, если бы рефлексия ошибалась, и мы имели бы воз­
можность ее исправлять. Тогда схема наших рассуждений могла
бы иметь такой вид: система на самом деле реализует поведение
А, но рефлексия воспринимает его τ г
как D2, что приводит к следующим
последствиям... Но мы, как уже
отмечалось выше, вправе предпо­ R
лагать, что рефлексия вполне аде­ àν
—• Ν
кватна. Конечно, она может быть ^
и ошибочной, но это никак нельзя
брать за правило. А тогда работа D
исследователя начинает выглядеть
как некоторая тавтология: систе- L
148 Глава V

ма реализует поведение ft, рефлексия описывает это поведение


как ft, в силу чего система продолжает повторять это поведение,
т. е. ft.
Однако, и это принципиально важно, тавтологии можно из­
бежать за счет ряда дополнительных предположений. Допустим,
что первоначально поведение системы осуществлялось без ка­
ких-либо описаний, т. е. в рамках непосредственных социальных
эстафет. Предположение вполне правомерное, ибо, как мы уже
видели, большинство наших акций именно так и осуществляет­
ся. Что же происходит, когда возникают рефлексивные описа­
ния нашего поведения? Появляется принципиально новый ме­
ханизм социальной памяти, новый механизм воспроизведения
поведенческих актов. Одно дело освоение родного языка ребен­
ком, другое — освоение его по грамматикам и словарям, как это
часто делают взрослые люди.
Обратите внимание, в приведенном рассуждении уже нет ни­
какой тавтологичное™. Но за счет чего? За счет того, что мы ста­
ли говорить не только о содержании поведения, но и о его меха­
низмах, о механизмах воспроизводства поведенческих актов. Но,
может быть, в этом и состоит специфика надрефлексивной пози­
ции? Рефлексия описывает содержание поведения, его феноме­
нологию, а исследователь N плюс к этому — механизмы его вос­
произведения и, главное, их взаимоотношения друг с другом.

2. Особенности рефлексивного описания


Близкую позицию занимает П. Фейерабенд, противопоставляя
друг другу участника процесса и внешнего наблюдателя. «На­
блюдатель хочет знать, что происходит, а участник — что ему
делать. Наблюдатель описывает жизнь, в которой сам не участ­
вует (разве только случайно), участник же хочет устроить свою
собственную жизнь и спрашивает себя, какую позицию он дол­
жен занять по отношению к факторам, пытающимся повлиять
на нее»9. Обратите внимание, участника интересуют конкретные
программы: что следует делать в данной ситуации. А наблюдатель
просто описывает жизнь, включая не только программы дея­
тельности, но, вероятно, и механизмы их формирования и раз­
вития.
Если принять противопоставление Фейерабенда, то рефлексия
всегда утилитарна: она отталкивается от задачи, которую надо
'9 Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. — М., 1986.
С. 480-481.
Проблемы исследования систем с рефлексией 1 49
решить, она пытается построить акт деятельности, который при­
водил бы в данных условиях к решению этой задачи. Характер
процедур, которые она при этом фиксирует, определяется имен­
но задачей и обстоятельствами. Ее при этом совершенно не ин­
тересуют объективные механизмы нашего поведения: почему,
например, одни и те же задачи человек решал различным обра­
зом в разные исторические эпохи, почему мы действуем или ве­
дем себя так, а не иначе, и действительно ли это обусловлено си­
туацией, а не традицией? Ее это не интересует, ибо, вообще
говоря, не помогает решению ее задач. В отличие от этого пози­
ция надрефлексивная — это, прежде всего, позиция ученого, ко­
торый, фиксируя феноменологию поведения, пытается ее объяс­
нить на базе выявления каких-то социальных механизмов.
Итак, можно внести еще одно уточнение в наше понимание
рефлексии. В дальнейшем мы будем предполагать, что речь идет
об описании феноменологии человеческого поведения в форме
целенаправленной деятельности. Иными словами, если мы на­
чинали с функциональной характеристики рефлексии просто как
описания человеческой активности, то теперь мы можем специ­
фицировать ее по содержанию, противопоставляя друг другу фе­
номенологический и объясняющий подходы. Можно поэтому
говорить, что человек, фиксирующий в своем описании феноме­
нологию деятельности, стоит на рефлексивной позиции, которая
фактически совпадает с понимающим подходом. Эта позиция
дает о себе знать при обсуждении широкого круга проблем теории
познания, эпистемологии и философии науки. В частности, на­
пример, любая попытка объяснить или вывести те или иные
особенности познания из объекта — это скрытое свидетельство
рефлексивной позиции. Рефлексия, как мы уже отмечали, всегда
рассматривает поведение в свете решения определенной задачи
при определенных объективных обстоятельствах. В частности,
хотелось бы подтвердить, что все телеологические объяснения
того или иного поведения, о которых речь шла выше, представ­
ляют собой его рефлексивное описание, ибо фиксируют содер­
жание образцов в форме целесообразной деятельности.

3. Парадоксы рефлексивной позиции


Противопоставление рефлексивного и надрефлексивного под­
ходов принципиально важно для семиотики и эпистемологии,
избавляя их от многих методологических трудностей и парадок­
сов. Исследуя, например, науку с рефлексивных позиций, мы не
только начинаем заниматься своеобразным «плагиатом», но плюс
150 Глава V

к этому сплошь и рядом берем на себя обязанности участника


исследовательского процесса. С этим, в частности, связаны труд­
ности, с которыми сталкивается лингвистика при изучении
значений. Вот что пишет по этому поводу известный лингвист
Л. Блумфилд: «Ситуации, которые побуждают человека гово­
рить, охватывают все предметы и события во вселенной. Чтобы
дать научно точные определения значения для каждой формы
языка, мы должны были бы иметь точные научные сведения обо
всем, что окружает говорящего. Однако реальный объем челове­
ческих знаний чрезвычайно мал»10. Именно этот факт приводит
Блумфилда к мысли, что «определение значений является уяз­
вимым звеном в науке о языке и останется таковым до тех пор,
пока человеческие познания не сделают огромного шага вперед
по сравнению с современным их состоянием»11.
Получается так, что, описывая язык, описывая наши поня­
тия, мы одновременно описываем и мир; выделив для изучения,
казалось бы, очень локальный объект — значение, мы, сами того
не желая, взвалили на свои плечи непосильную задачу разви­
вать человеческие знания о Вселенной. Разве это не парадокс!
В чем же дело? А в том, что, встав на рефлексивную позицию, мы
тем самым стали и участниками процесса развития языка, стали
элементом рефлектирующей системы. Но язык эволюционирует
только в составе Культуры в целом. Поэтому, начав с изучения
языка, мы и попадаем неминуемо в мир познания вообще.
Но действительно ли это так? Давайте попробуем не пойти
по этому пути. Нас не интересует ни мир атомов и молекул, ни
мир галактик и звездных скоплений, нас интересует человече­
ский язык, человеческие понятия. Есть, например, такое понятие
«поваренная соль», которым мы постоянно пользуемся в быту.
Описывая в связи с этим феноменологию человеческого поведе­
ния, мы обнаружим, что это слово используется доя обозначения
класса ситуаций, в которых так или иначе присутствует некото­
рое вещество, обладающее определенными специфическими при­
знаками. Но, сказав это, мы уже снова попали на путь описания
совсем не тех объектов, с которых начинали: мы начали с языка,
а кончили веществами и их признаками. Идя дальше в этом на­
правлении, мы обнаруживаем, что слово «поваренная соль» обо­
значает NaCl. Это нам подсказывает химия. А если бы химия
этого еще не знала? Неужели задача лингвиста или логика мо­
жет состоять в том, чтобы самостоятельно разрабатывать соот-
10
Блумфилд Л. Язык. 1968. С. 142.
11
Там же. С. 143·
Проблемы исследования систем с рефлексией 151
ветствующие представления? А теперь давайте подумаем о том,
что происходит, когда речь идет не о бытовых понятиях, а о значе­
нии научных терминов. Неужели в задачи исследователя науки
входит определение значений таких понятий, как «масса» «эн­
тропия», «энергия» и т. д.?! Выше мы видели, что и сами физи­
ки не очень-то с этим справляются.
Нечто аналогичное имеет место и при попытках рефлек­
сивного описания исторического развития наук. Приведем кон­
кретный пример, показывающий реальность этой проблемы.
Допустим, что историк математики пытается описать способы
работы Евклида. Он обнаруживает, что в своих доказательствах
Евклид интуитивно опирается на некоторые предпосылки, кото­
рые им самим явно не сформулированы. Казалось бы, описание
того, что делал и как рассуждал Евклид, предполагает точную
формулировку указанных предпосылок. Посмотрим, однако, к
чему приведет такого рода экспликация. Мы получим, вероятно,
нечто похожее на аксиоматику Гильберта, т. е. не только переве­
дем труд, созданный примерно за триста лет до нашей эры, на
математический язык конца XIX века, но и сильно двинем гео­
метрию вперед. Парадоксальный результат: историк хочет опи­
сать развитие науки, а оказывается ее творцом.
В чем же дело? Очевидно, что Евклид не мыслил в рамках
аксиоматики Гильберта. Он просто опирался на современные
ему образцы геометрических рассуждений. Утверждая это, мы,
однако, фиксируем только некоторый механизм его деятельно­
сти, но ничего не говорим о ее содержании. Хотелось бы, разу­
меется, что-то сказать и о содержании, но это неизбежно приво­
дит к фиксации феноменологии соответствующей деятельности,
т. е. к ее характеристике с рефлексивных позиций. Эксплицируя
неявные аксиомы Евклида, историк как раз и получает такого
рода характеристику. То, что это делает не сам Евклид, не имеет
в данном случае никакого значения. Перед нами рефлексия, ко­
торую осуществляет историк над деятельностью Евклида.
***
Итак, любую социальную эстафету можно рассматривать
с двух точек зрения: во-первых, можно фиксировать средствами
языка содержание образцов, во-вторых, — выявлять те эстафет­
ные структуры, благодаря которым как раз это содержание и
существует. Первая точка зрения — это позиция рефлексии, ко­
торая, как было показано, совпадает с понимающим подходом,
вторая связана с объясняющим подходом. Рефлексия, фиксируя
содержание социальной памяти, играет очень важную роль в про-
152 Глава V

цессах социализации и трансляции опыта, но ее при этом не ин­


тересует, как эта социальная память устроена. Она сама образует
элемент этого устройства на определенном этапе его развития.
Очевидно, что возникновение речи и переход от непосредственных
образцов к языковым средствам фиксации опыта — это револю­
ция в развитии человечества. И революция эта проходит много
этапов от ситуативных актов коммуникации до развития совре­
менных систем знания. Что же такое надрефлексивная позиция?
Она не совпадает ни с понимающим, ни с объясняющим подхо­
дом, ее задача прежде всего — анализ их взаимоотношения.
Иными словами, объектом изучения должна стать сама рефлек­
тирующая система как целое, закономерности ее жизни и функ­
ционирования.
Глава VI

ХЬление дополнительности
в гуманитарных науках

Как видно из предыдущего, основная проблема, которую необ­


ходимо решить в рамках надрефлексивной позиции, это про­
блема соотношения феноменологии деятельности и ее механиз­
ма. Именно этим мы и займемся в данной главе. Эстафетная
модель позволяет показать, что это соотношение не столь уж
тривиально и является некоторым аналогом принципа дополни­
тельности Н. Бора. Думаю, что это не случайно, т. к. и в физике
существует точка зрения, согласно которой феноменологическая
термодинамика и статистическая физика взаимно дополнитель­
ны. В обоих случаях речь идет о соотношении двух подходов, ко­
торые аналогичны с категориальной точки зрения.
Мы попробуем показать, что попытки дать максимально
точное описание феноменологии деятельности несовместимы с
точным описанием механизма и наоборот. Тут возможны разные
способы рассуждения, но главное, на что все они опираются, —
это тезис, согласно которому отдельно взятый образец не задает
четкого множества возможных реализаций. Это множество су­
щественно определяется как объективной ситуацией, так и всей
эстафетной структурой.
Принцип дополнительности Нильса Бора лег в основу так на­
зываемой копенгагенской интерпретации квантовой механики и
на протяжении многих лет был объектом дискуссий и обсужде­
ний. Казалось бы, что общего между этим принципом, вызванным
к жизни развитием физики XX века, и гуманитарными науками,
представители которых в основной своей массе всегда сторони­
лись как физики, так и точного естествознания вообще. И тем не
менее и сам Бор, и ряд крупнейших специалистов в области гу­
манитарного знания — таких, например, как Роман Якобсон или
М.М. Бахтин, сразу же осознали общенаучное значение принци-
154 Глава VI
na дополнительности. Н. Бор, в частности, прекрасно понимал,
что речь идет о новой методологии, о новом понимании позна­
ния вообще и что предметные границы физики не играют здесь
никакой существенной роли. Его попытки рассмотреть пробле­
мы гуманитарного познания в свете дополнительности носили,
однако, частный и фрагментарный характер, хотя, несомненно,
изобиловали прозрениями. Теория социальных эстафет, вскры­
вая исходный, базовый механизм существования социальных
явлений, позволяет легко обобщить этот принцип на гумани­
тарное познание вообще.

I 1РИНЦИП ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ
В ФИЗИКЕ
Но начнем с физики. Принцип дополнительности здесь тесно
связан с соотношением неопределенностей Гейзенберга. Соотно­
шение неопределенностей показывает, что у микрообъекта есть
такие характеристики, которые нельзя одновременно точно оп­
ределить. Так, например, можно измерить импульс электрона
или его координату, но нельзя одновременно точно измерить
обе эти величины. Иными словами, зная точно положение элек­
трона, физик ничего не может сказать о значении его импульса
и наоборот. Очевидно, мы сталкиваемся здесь с чем-то таким,
что противоречит не только классической физике, но и здравому
смыслу. О чем идет речь? Об ограниченности наших возможно­
стей измерения? О чем-то принципиально непознаваемом? Прин­
цип дополнительности и отвечает на эти вопросы. Он не просто
повторяет соотношение неопределенностей Гейзенберга, но дает
ему содержательную интерпретацию.
Суть в том, что в квантовой механике не существует понятия
траектории частицы. А если электрон не имеет определенной
траектории, то он не имеет и таких динамических характери­
стик, как импульс и координата. Бессмысленно, следовательно,
говорить, что электрон сам по себе находится там-то или имеет
такую-то скорость. Эти характеристики возникают только при
взаимодействии частицы с макроприбором. Оказывается, что
приборные установки для измерения импульса и координаты
несовместимы и поэтому в условиях определения одной харак­
теристики другие объективно не определены. Такие характери­
стики и называются дополнительными.
Вот как формулируется принцип дополнительности в одном
из современных курсов квантовой механики: «Описание физи-
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 55
ческих свойств микроскопических объектов на классическом языке
требует использования пар дополнительных переменных, при­
чем каждый член пары определяется тем точнее, чем менее точно
определяется другой»1. Здесь подчеркивается главное отличие
квантовой механики от классической: все динамические пере­
менные квантовой системы не могут быть одновременно опреде­
лены с идеальной точностью.
Явление дополнительности в квантовой механике не следу­
ет путать с ситуациями, которые можно образно обозначить как
трудности с обратной стороной медали. Да, конечно, иногда мы
видим одну сторону медали, но не видим другую и наоборот. Мы
уверены, однако, что обратная сторона существует и что факт
наличия или отсутствия наблюдателя не оказывает на нее ника­
кого воздействия. Мы поэтому можем попеременно изучить обе
стороны медали и, объединив результаты, получить полное ее
описание. В отличие от этого квантовомеханическая ситуация
означала бы, что при точном описании лицевой стороны медали
обратная сторона вообще не определена. «Каждое точное знание
местоположения частицы, — пишет В. Паули, — имеет одновре­
менно следствием не только незнание, но и принципиальную
неопределенность импульса и наоборот. Различие между (прин­
ципиальной) неопределенностью и незнанием имеет решающее
для всей квантовой теории значение»2.
Идея дополнительности связана с принципиально новым
пониманием прибора. В рамках классических представлений
прибор — это только средство для выявления тех или иных ха­
рактеристик объекта, которые существуют сами по себе, т. е. не­
зависимо от прибора. Мы уверены, например, что температура
воздуха на улице имеет определенное значение, независимо от
того, измеряли мы ее термометром или нет. В отличие от этого в
квантовой механике в принципе нельзя говорить об импульсе
или координате микрообъекта безотносительно к прибору. Фи­
зики, как мы уже указывали выше, проводят в этом пункте ана­
логию между квантовой механикой и теорией относительности,
говоря об относительности к средствам наблюдения. Иными сло­
вами, в такой же степени, как нельзя описать движение тела, не
указав систему отсчета, так нельзя говорить и о дополнительных
характеристиках микрообъекта, не фиксируя экспериментальную
ситуацию наблюдения.
Во всем этом есть еще одна сторона, о которой уже шла речь
выше. Мы привыкли познавать мир, разделяя его на части и опи-
1
МессиаА. Квантовая механика. Том ι. — M., 1978. С. 154·
2
Паули В. Общие принципы волновой механики. — М.-Л., 1947· С. 1б.
156 Глава VI

сывая затем каждую из частей и их взаимодействие. Нетрудно


видеть, что все сказанное о дополнительности противоречит та­
кому подходу, ибо в квантовой механике мы не можем говорить
о динамических характеристиках таких «частей» вне их взаимо­
действия с макроприбором. Отсюда уже вытекает принцип несе­
парабельности.
Как мы уже отмечали, Бор придавал своему принципу об­
щее методологическое и мировоззренческое значение, пытаясь
применить его не только в физике, но и в биологии, и в гумани­
тарных науках. В частности, по свидетельству Гейзенберга, он
утверждал в своих беседах, что феноменологическая термоди­
намика и статистическая физика взаимно дополнительны и что
результаты одной из них нельзя однозначно сопоставлять с ре­
зультатами другой. «Ситуация наблюдения, в которой произво­
дится измерение температуры или снятие показаний термомет­
ра, находится во взаимоисключающем отношении с другой
ситуацией, в которой могут быть определены координаты и ско­
рости всех входящих в рассмотрение частиц»з. А нельзя ли рас­
пространить этот принцип и на соотношение понимающего (фе­
номенологического) и объясняющего подходов в гуманитарных
науках? Мне представляется, что можно. Академик А.Б. Мигдал
писал о принципе дополнительности: «В физике идея Бора при­
водит к количественным соотношениям, что и доказывает ее
важность. В других областях идея дополнительности на первый
взгляд кажется почти тривиальной. Однако ее ценность доказы­
вается тем, что она помогает в поисках направления разви­
тия... »4. Мы все же попробуем обосновать свою точку зрения, не­
смотря на ее кажущуюся «тривиальность».

С О Ц И А Л Ь Н Ы Е ЭСТАФЕТЫ
и ПРИНЦИП ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ
Начнем с примера, который уже приводился в первой главе. Ре­
бенок, которому сказали «это — яблоко», указав на соответст­
вующий предмет, может потом назвать словом «яблоко» или
«обоко» и яйцо, и зеленый карандаш, и многое другое. Образец,
в соответствии с которым действует ребенок, мы в данном слу­
чае знаем, ибо сами его продемонстрировали. Иными словами,
мы знаем тот эстафетный механизм, который объясняет его дей-
3 Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. — М., 19Ö9- С. 229.
4 Мигдал А.Б. Физика и философия //Вопросы философии. 1990· № ι. С. 17.
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 57
ствия. Но можем ли мы описать содержание этого образца? Стро­
го говоря, в данной ситуации оно объективно не определено, ибо
отдельный образец не задает никакого четкого множества воз­
можных реализаций. Можно возразить: мы же описали этот об­
разец, сказав, что указали ребенку на яблоко. Да, описали, но в
рамках совсем другого контекста, в рамках сложнейших эста­
фетных структур языка. Здесь этот образец, действительно, при­
обретает некоторое относительно определенное содержание, но
оно обусловлено не той эстафетной структурой, в которой дейст­
вовал ребенок. В такой же степени нельзя, наблюдая представлен­
ную ситуацию, сказать, что ребенок назвал «обоком» яйцо. Он на­
звал «обоком» нечто похожее на яблоко, но никак не яйцо. Мы
снова зафиксировали феноменологию его поведения в рамках
наших эстафетных структур, которых нет у ребенка.
Сказанное легко обобщить на анализ любого слова. Как уже
отмечалось, слова естественного языка мы используем, как пра­
вило, следуя непосредственным образцам словоупотребления.
Но образцы сами по себе не задают четкого множества возможных
реализаций. Все существенно зависит от эстафетного контекста,
от практической ситуации. Иными словами, в практике слово­
употребления слово вообще не имеет строго определенного со­
держания. А это уже означает, что понимающий подход, претен­
дующий на вербализацию этого «содержания», не столько его
фиксирует, сколько конструирует заново. Описывая эстафетные
структуры, в рамках которых слово употребляется, мы не опре­
деляем еще его содержания, а строя содержание, строим тем са­
мым и новую эстафетную структуру. Разве это не дополнитель­
ность?
На уровне общих рассуждений все выглядит следующим
образом. Пусть мы имеем некоторое слово К, которое воспроиз­
водится по образцам в рамках эстафетной структуры Slf именно
эта структура определяет характер воспроизведения, т. е., если
можно так сказать, и «содержание» образцов. Мы ставим слово
«содержание» в кавычки, ибо, строго говоря, оно никогда одно­
значно не определено. Допустим, что мы пытаемся максимально
точно отобразить это «содержание» в языке. Но язык — это тоже
множество эстафет, и каждое описание — это воспроизведение
тех или иных образцов речи. Эти последние существуют в неко­
торой лингвистической эстафетной структуре S2, которая в свою
очередь тоже определяет характер их воспроизведения. Таким
образом, слово К неизбежно воспринимается в разных контек­
стах S, и S2, и имеет поэтому, если опять-таки можно так выра­
зиться, разное «содержание». Описывая эстафетные структуры
158 Глава VI

словоупотребления, мы не определяем однозначно того содер­


жания, которое зафиксировано в описании феноменологии ре­
чевого поведения, а феноменологическое описание этого пове­
дения в свою очередь фиксирует содержание, заданное при
участии другой эстафетной структуры, эстафетной структуры
языка. По сути дела, это «содержание» и есть в определенной
степени порождение самого языка.
А существует ли вообще это содержание в практике воспро­
изведения непосредственных образцов? Если и существует, то,
строго говоря, мы ничего не можем о нем сказать, ибо сказать —
значит породить новое содержание. Но анализ практики вос­
произведения образцов дает основания полагать, что такого со­
держания вообще не существует или, точнее, оно есть нечто
крайне неопределенное. Это обусловлено тем, что практика вос­
произведения образцов очень ситуативна и контекст воспроиз­
ведения постоянно меняется. Более того, изменение контекста
имманентно присуще любой эстафете, ибо каждый акт воспроиз­
ведения ее образцов задает новые образцы. Вернемся к ситуации
с «обоко». Здесь каждый шаг воспроизведения образцов меняет
те условия, в которых ребенок будет действовать дальше. Напри­
мер, назвав «обоком» яйцо, он подготовил условия, при которых
можно обозначить таким же образом любой белый предмет.
Но для более полного сопоставления с квантовой механи­
кой нам тоже нужно ввести такой объект, как прибор. Что вы­
ступает в роли прибора при исследовании социальных эстафет?
Таким прибором может быть только сам человек. Именно он,
взаимодействуя с социальными эстафетами, порождает все их
характеристики. Он может быть участником эстафеты и просто
воспроизводить образцы, он может осуществлять акты рефлек­
сии и эти образцы описывать. Он при этом постоянно выступает
в двух ипостасях, выступает в роли двух разных приборов. В од­
ном случае, он просто участник некоторой эстафеты Slt в другом —
участник эстафет языка и речи S2. В первом случае он практиче­
ски действует, демонстрируя нам реализацию тех или иных об­
разцов, во втором — он их описывает, осуществляя акты рефлек­
сии. Совместимы ли эти две «приборные установки»? Нет, ибо
нельзя одновременно работать в двух разных эстафетных струк­
турах. Выше мы уже говорили о двух стратегиях рефлектирую­
щих систем. Если мы, являясь участником некоторой эстафет­
ной структуры, строим в то же время и описания образцов, то у
нас два пути: либо мы, следуя образцам, постоянно отказываемся
от своих описаний, как это делает Евфидем, либо мы начинаем
действовать в соответствии с описаниями, перестав тем самым
быть участником исходной эстафеты.
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 59
Возможно, что именно так рассуждал и сам Нильс Бор.
Начнем с нескольких его замечаний. В поисках аналогий для
квантовомеханического принципа дополнительности он писал в
1929 г.: «Строго говоря, глубокий анализ любого понятия и его
непосредственное применение взаимно исключают друг друга»5.
Проходит почти два десятка лет, и в 1948 г. Бор повторяет ту же
мысль: «Практическое применение всякого слова находится в
дополнительном отношении с попытками его строгого опреде­
ления»6. Что имеется в виду? Сам Бор явно скупится на разъяс­
нения, но нам представляется, что интуиция его не обманывает
и приведенные высказывания заслуживают детального анализа.
Обратите внимание, Бор фактически утверждает, что в ходе прак­
тического использования слова, мы не можем его точно опреде­
лить, а, дав точное определение, теряем возможность практиче­
ского использования. Ну, разве это не парадокс?!
В свете представлений о человеке в роли прибора это более
или менее понятно. В одной из своих ипостасей он просто прак­
тически реализует образцы. Можно даже представить себе экс­
периментальную ситуацию, когда мы демонстрируем человеку
определенный образец деятельности с целью выяснения того,
как он будет его воспроизводить. Пример такого эксперимента с
ребенком мы уже анализировали. В этой ситуации мы в лучшем
случае хотя бы частично выясняем некоторую эстафетную струк­
туру, а «содержание» образца демонстрируется только в виде его
реализаций и объективно не определено. Но почему при перехо­
де к точному описанию мы теряем возможность практического
использования? Суть в следующем. Практическое использова­
ние слова, как мы уже говорили, ситуативно, зависит от разных
обстоятельств, и при его точном определении нам необходимо в
той или иной форме абстрагироваться от изменения этих об­
стоятельств, т. е. построить некоторую идеализацию. Но тогда
обнаруживается, что это слово нигде не применимо в реальных
ситуациях.
Попробуем с учетом сказанного точно описать содержание
понятия «стол». Допустим, мы пишем: «Стол обязательно имеет
горизонтальную и ровную поверхность». Строго горизонтальную
и ровную или нет? Как ответить на этот вопрос? Правильный от­
вет такой: «Все зависит от обстоятельств». Действительно, в од­
ной ситуации, нас удовлетворит и сравнительно неровный и не
очень горизонтальный стол, в другой — нет. В туристическом
походе столом можно назвать и болотную кочку, на которой мы

s Бор Н. Избранные научные труды. Т. II. — М., 1971 · С. 58.


6
Там же. С. 398.
160 Глава VI

расстелили карту или расставили еду. Все зависит от обстоя­


тельств. Но этот ответ означает, что мы просто отказались дать
точное описание стола. Можно, однако, дать и такую формулиров­
ку, которая заведомо удовлетворит нас при всех обстоятельствах:
«Стол имеет идеально горизонтальную и ровную поверхность».
Исключено, чтобы кто-либо в той или иной ситуации забрако­
вал стол («Да какой это стол!») на том основании, что он слиш­
ком горизонтальный или слишком ровный. Вот мы и решили
задачу точного описания, беда только в том, что мы теперь не
можем продемонстрировать ни одного реального образца номи­
нации «это — стол», ибо описанных столов просто не существу­
ет. Иными словами, имея образцы и действуя соответствующим
образом, мы не можем зафиксировать правило нашего действия,
т. е содержание образцов, ибо этого содержания просто нет, оно
объективно не определено. А при попытке предусмотреть все
возможные вариации и сформулировать общее правило дейст­
вия, мы не можем предъявить образец реализации этого прави­
ла, ибо оно в принципе нереализуемо. Ниже мы вернемся к это­
му еще раз при анализе идеальных объектов науки.
Итак, описание содержания образцов и описание соответст­
вующих эстафетных структур взаимно дополнительны, иными
словами, дополнительны понимающий и объясняющий подхо­
ды. Поскольку эстафеты — это базовый механизм социальной
памяти, то можно говорить о дополнительности при описании
содержания и строения социальной памяти. Мы рассмотрели
это на элементарно простых примерах, но все сказанное легко
обобщить на гораздо более сложные случаи. Принцип дополни­
тельности позволяет подойти с единой точки зрения к большому
количеству, казалось бы, разнородных проблем, с которыми мы
сталкиваемся в разных областях гуманитарного знания. Рассмот­
рим несколько конкретных примеров.

Ι ΙΡΟΒΛΕΜΑ ИДЕАЛЬНЫХ ОБЪЕКТОВ


Сказанное о слове можно отнести к любому общему утвержде­
нию или к любой теории. Здесь можно полностью повторить
сказанное Бором: практическое применение теории находится в
дополнительном отношении с попытками строгого описания сфе­
ры ее применимости. Так называемые идеализированные объ­
екты типа материальной точки — это как раз один из вариантов
рефлексивного осознания сферы применимости теории. С одной
стороны, материальных точек не существует, и поэтому механи-
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 61
ка точки, если мы попытались точно зафиксировать сферу ее
применения, нигде не применима. Но, с другой стороны, как мы
все знаем, механика точки повсеместно применяется в практи­
ческой жизни, применяется там, где поставленные задачи по­
зволяют представить то или иное реальное тело как точку. Од­
нако общего правила такого применения не существует.
Нечто аналогичное сказал однажды А. Эйнштейн о матема­
тике: «Если теоремы математики прилагаются к отражению ре­
ального мира, они не точны; они точны до тех пор, пока они не
ссылаются на действительность»?. Итак, если мы точно их фор­
мулируем, они нигде не применимы, а если мы их практически
применяем, то не можем точно их сформулировать. Эйнштейн
говорит фактически то же самое, что и Бор, но, разумеется, не
усматривает в этом принципа дополнительности, который он, как
известно, вообще не принимал.
Воспользуемся для дальнейшего изложения очень удобны­
ми примерами, которые приводит А. Лебег в своей книге «Об
измерении величин». Он пишет: «Как происходит то, что мы так
часто ошибаемся, если уверены, что применяем опытные резуль­
таты? Это потому, что границы такого результата не всегда хо­
рошо известны. Когда мы говорим: натертая стеклянная палочка
притягивает к себе маленькие кусочки бумаги, то мы предпола­
гаем выполненным ряд подразумеваемых и малоизвестных ус­
ловий: предполагается уже известным, что такое стекло, бумага,
что имеют в виду под словом "тереть"; предполагаются данными
время, расстояния, массы, атмосферные условия и т. д.»8.
Итак, представьте себе, что вы наблюдали эксперимент с на­
тиранием стеклянной палочки и пытаетесь его воспроизвести.
Иногда вам это удается, иногда нет. Причина в том, согласно
Лебегу, что вы не выяснили всех обстоятельств, и ваше описание
не является достаточно полным и детальным. Но все же сплошь
и рядом вы действуете достаточно успешно. Чем это объяснить?
Тем, вероятно, что в вашем распоряжении есть множество образ­
цов. Это, кстати, давно замечено и зафиксировано в литературе:
«Как подчеркивали ученые в ходе неформального обсуждения, —
пишут Гилберт и Малкей, — роль интуиции в эксперименталь­
ной работе объясняется тем, что работа в лаборатории — это и
ряд сугубо практических действий. Они не поддаются точному
описанию и их можно должным образом усвоить, лишь порабо­
тав вместе с опытным экспериментатором»^.

7 Эйнштейн А. Собр. научных трудов. Т. 2. — М., 1966. С. 83.


8
Лебег А. Об измерении величин. — М., i960. С. 21.
9 Гилберт Дж., Малкей М. Открывая ящик Пандоры. — М., 1987· С. 77·
162 Глава VI

Может появиться мысль, что нам необходимо по возможно­


сти детализировать описания, выясняя все обстоятельства и за­
давая тем самым точные границы применимости полученных
результатов. Едва ли это возможно. Вернемся к Лебегу. Идеалом
в этом плане, с его точки зрения, является арифметика. «Что же
касается арифметики, — пишет он, — то она пользуется лишь
небольшим числом опытов, каждый из которых был огромное
число раз повторен человеком с тех пор, как люди существуют.
Таким образом, мы знаем совершенно точно, в каких случаях
арифметика применима, в каких нет. В последнем случае мы и
не пытаемся делать это. Мы так привыкли применять арифме­
тику лишь тогда, когда она применима, что забываем о сущест­
вовании таких случаев, когда она не применима»10. А дальше у
Лебега следует очень интересное рассуждение, которое нельзя
не привести полностью.
«Мы утверждаем, например, что два и два будет четыре.
Я наливаю две жидкости в один стакан и две жидкости — в дру­
гой, затем сливаю все в один сосуд. Будет ли он содержать четы­
ре жидкости? "Это недобросовестно, ответите вы: это не ариф­
метический вопрос." Я сажаю в клетку пару животных, затем
еще одну пару; сколько животных будет в клетке? "Ваша недоб­
росовестность, скажете вы, еще более вопиюща, так как ответ за­
висит от породы животных: может случиться, что один зверь
пожрет другого; нужно также знать, должно ли производить учет
немедленно или через год, в течение которого животные могут
издохнуть или дать приплод. В сущности вы говорите о совокуп­
ностях, про которые неизвестно, неизменны ли они, сохраняет
ли каждый предмет совокупности свою индивидуальность и нет
ли предметов, исчезающих или вновь появляющихся"»11.
Что же следует из этих примеров? Знаем ли мы условия
применимости арифметики? Если под знанием понимать явное
знание, т. е. некоторое правило, то оно, вероятно, будет звучать
так: арифметика применима к таким совокупностям, элементы
которых не взаимодействуют друг с другом, не изменяются, не
исчезают и не возникают. Но это означает, что арифметика вообще
нигде не применима, ибо таких совокупностей просто не суще­
ствует. Если же речь идет о практических ситуациях, в которых
мы по тем или иным соображениям можем пренебречь измен­
чивостью элементов, то многообразие таких ситуаций, очевидно,
не поддается описанию. Сам А. Лебег пишет по этому поводу,
что сформулированное в приведенном выше отрывке правило
10
Лебег А. Указ. соч. С. 21.
11
Там же.
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 63
«сводится к утверждению, что арифметика применима тогда,
когда она применима»12.
Подведем некоторый итог. Давно замечено, что теория
предполагает идеализации, что она строится для так называе­
мых идеальных объектов типа материальных точек, твердых тел,
идеальных жидкостей и т. п. Г. Биркгоф приводит в своей «Гид­
родинамике» высказывание, которое вполне может стать фольк­
лорным: «Гидродинамики разделялись на инженеров-гидравликов,
которые наблюдали то, что нельзя было объяснить, и математи­
ков, которые объясняли то, что нельзя было наблюдать»^. Все
это, однако, никогда, как правило, не осознавали с точки зрения
принципа дополнительности. Говорят чаще всего о чрезмерной
сложности действительности, о необходимости упрощений и т. д.
Но на простых примерах А.Лебега хорошо видно, что точно
сформулированная теория нигде не применима, а для эмпири­
ческих ситуаций ее фактического применения нельзя построить
никакой точной теории. Картина опять-таки очень напоминает
то, что писал Н. Бор о понятии. И здесь тоже практическое при­
менение теории находится в дополнительном отношении к по­
пыткам ее точной формулировки.
В этом свете становится понятным известное высказывание
Н. Бора, согласно которому истина и ясность взаимно дополни­
тельны. Если мы хотим сформулировать точное общее утвер­
ждение, то это, как правило, предполагает некоторую идеализа­
цию и в этом смысле не соответствует эмпирической реальности.
Если же мы хотим добиться этого соответствия, то нам придется
делать бесконечное количество оговорок, предусматривая все
возможные изменения ситуации, о которой мы говорим. Попро­
буйте, например, описать путь к вашей даче от ближайшей станции
электрички, но так, чтобы этим описанием можно было пользо­
ваться при всех обстоятельствах. В одном случае вам помешает
пройти сильный дождь, который размыл дорогу, в другом —
сильный снегопад, в третьем окажется, что все перекопано для
прокладки каких-то труб... Но можно ли предусмотреть все эти
обстоятельства? Остается только одно — сказать, что ваше опи­
сание относится к некоторой идеальной дороге, которая всегда
проходима. Это просто и ясно, но какое это имеет отношение
к истине?
Но почему мы осознаем все объекты такого рода как иде­
альные? Можно ли посмотреть на это с тех позиций, которые бы­
ли изложены в четвертой главе? Несомненно, да. Суть не только
12
Там же.
*з Биркгоф Г. Гидродинамика. — М., 1963· С. \η.
164 Глава VI

и не столько в том, что никаких идеальных множеств, идеальных


дорог или материальных точек не существует в эмпирической
реальности. В условиях решения той или иной задачи мы можем
вполне реальное тело принять за материальную точку, вполне
реальную дорогу — за идеальную. Суть в том, что характеристи­
ки этих объектов определяются не их материалом, а нашим «со­
глашением», социальной памятью. Их свойства и связи имеют
не физическую, а социальную природу, это воображаемые, мни­
мые свойства и связи. На базе реальных объектов мы организуем
некоторую теоретическую «игру» по заданным правилам при­
мерно так же, как шахматную игру на материале деревянных
или пластмассовых фигурок. Такую «игру» во второй главе мы
назвали конструктором, точнее, вероятно, надо говорить о тео­
ретическом конструкторе. Мы еще раз вернемся к этому вопросу
в последней главе.
Все сказанное применительно к понятиям или к теориям
может быть отнесено и ко многим другим явлениям, иногда, ка­
залось бы, достаточно далеким от науки. Возьмем в качестве
примера суд присяжных. В основе его возникновения лежат те же
самые закономерности и, прежде всего, явление дополнительно­
сти в изложенном выше понимании. Любой закон, если его точ­
но сформулировать, практически не применим, ибо неизбежно
предполагает наличие некоторых идеальных преступников и иде­
альные преступления. Поэтому именно присяжные, действуя в
рамках житейского опыта, т. е. по имеющимся у них образцам,
должны определить, виновен человек или нет. Я отвлекаюсь при
этом от многообразия форм, в которых существует суд присяж­
ных, суть от этого не меняется. Ученый сам постоянно как бы вы­
ступает в двух лицах: ему нужны строгие законы, и здесь он, как
и почтенный судья, живет в мире идеализации, но он ищет и прак­
тических применений своей теории, что требует опыта и интуи­
ции, и где строгие границы расплываются и становятся почти
призрачными. Обратите внимание, какое удивительное сходство
ситуаций из разных сфер социальной жизни. Механика в каче­
стве строгой теории построена для идеальных объектов. И вот
между теорией и практикой возникает посредник, определяю­
щий, где применима данная теория, а где нет. Он при этом уже
не имеет в своем распоряжении строгих правил, но имеет опыт,
т. е. образцы инженерной деятельности. В такой же степени воз­
никает посредник между абстрактным и точным юридическим
законом и практикой его применения.
Принцип дополнительности позволяет рассмотреть с еди­
ной точки зрения большое количество проблем, возникающих
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 65
в сфере социального познания, и более глубоко понять связан­
ные с решением этих проблем трудности. Нам становится яс­
ным, как соотносятся друг с другом понимающий и объясняю­
щий подход в гуманитарном исследовании. Мы понимаем, что
рефлексия, фиксируя в языке содержание образцов, находится в
дополнительном отношении к описанию соответствующих эста­
фетных структур. Принцип дополнительности проливает новый
свет на вопрос о соотношении теории и практики и на многие
другие проблемы. Приведем несколько примеров.

1РУДНОСТИ КОДИФИКАЦИИ^
С явлением дополнительности мы постоянно сталкиваемся при
попытке занормировать (кодифицировать) ту или иную сферу
поведения или деятельности. Трудности, которые при этом воз­
никают, не осознаются, как правило, в форме соответствующего
принципа, но его там нетрудно увидеть. Просто авторы сплошь
и рядом не доводят свой анализ до логического конца.

1. Проблема языковой кодификации


Одна из таких проблем, при разработке которой дополнитель­
ность достаточно очевидна, — это проблема описания языковой
нормы или, что то же самое, проблема кодификации. В.А. Ицко-
вич пишет: «Имплицитно норма выступает в виде образца или,
точнее, текстов, считаемых образцовыми. В этой своей ипостаси
норма проявляется в неявной, несформулированной, неописан­
ной форме, представляет собой, так сказать, "вещь в себе"»^.
Кодификация — это описание объективно существующих образ­
цов, фиксация их содержания. Но здесь мы неизбежно сталки­
ваемся с уже проанализированными трудностями. В.А. Ицкович
пишет: «Кодификация более или менее точно отражает современ­
ную ей языковую норму, но, как правило, она никогда не бывает
полностью идентична языковой норме. Неадекватность кодифи­
кации литературной норме объясняется... ретроспективностью
кодификации, ее ориентацией на образцы, хронологически уда­
ленные от современности»16.

ч Мы заимствуем этот термин в лингвистике, но будем использовать его


в обобщенном значении как описание норм, обеспечивающих воспроизводство
не только языка, но и любой деятельности.
»s Ицкович ВЛ. Очерки синтаксической нормы. — М., 1982. С. ю.
16
Там же. С. 12.
166 Глава VI

А можно ли этого избежать? Из всего изложенного следует,


что мы сталкиваемся здесь с принципиальной трудностью. Желая
сформулировать точные правила, исследователь должен обеспе­
чить себя эмпирическим материалом, т. е. большим количеством
текстов. Но это приводит к ретроспективности кодификации, к
отрыву ее от реально функционирующих механизмов речевой
деятельности, ибо мы не учитываем при этом нестационарность
и эволюцию эстафет. Казалось бы, ошибку можно исправить, ес­
ли ограничиться текстами, взятыми в достаточно узком срезе
времени, однако, как мы видели, отдельно взятые образцы просто
не имеют сколько-нибудь определенного содержания. Их опи­
сание демонстрирует только возможности нашего языка, языка-
описания. Итак, набирая материал, мы отрываемся в своих фор­
мулировках от реальной речевой практики, а сужая материал,
все больше уходим в сферу неопределенности и произвола.
Итак, языковая норма существует первоначально импли­
цитно в виде образца и «проявляется в неявной, несформулиро­
ванной, неописанной форме». Ицкович не конкретизирует, что
это за способ проявления, но, вероятно, следует говорить о соци­
альных эстафетах. Далее Ицкович утверждает, что кодификация
более или менее точно отражает языковую норму, но никогда не
бывает полностью ей идентична. Тут явно сквозит предположение,
что эта норма объективно представляет собой нечто определен­
ное. А так ли это, если образец не задает точно его возможные
реализации? Стоило Ицковичу конкретизировать, что он пони­
мает под формой проявления образца, и я полагаю, он бы при­
шел к принципу дополнительности.

2. Проблема предмета науки


Любой учебный курс начинается с попытки определения пред­
мета соответствующей дисциплины; дискуссии на эту тему со­
провождают, как правило, возникновение новых дисциплин или
существенные сдвиги в развитии старых. Судьба этих дискуссий
довольно примечательна: они ничем не кончаются в том смыс­
ле, что никогда не удается дать какую-либо точную и содержа­
тельную формулировку, которая всех бы удовлетворила. И тем
не менее дискуссии утихают, и соответствующие области спо­
койно развиваются, хотя точных определений предмета не было
и нет. Показательно, что в сфере наиболее развитых и, казалось бы,
давно сложившихся дисциплин дело обстоит отнюдь не лучше,
чем у «первоклашек», и физику не легче определить предмет
своей науки, чем кому-либо другому.
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 67
«Непреходящий интерес к этой проблеме, — пишет Л.С. Сы­
чева, — дискуссии вокруг предметов самых разных наук обу­
словлены тем, что это, вероятно, одна из фундаментальных ор­
ганизационных проблем в развитии науки... Для организации
научной деятельности нужно задать ее нормативы: представле­
ния о специфике объекта, о средствах и методах исследования,
о характере задач и результатов и т. п. Очевидно, однако, что
деятельность людей в науке организуется не только на таком аб­
страктном уровне. Есть и другие способы существования норма­
тивов в науке — конкретные образцы работы и продуктов, закре­
пленные традицией и интуицией разграничения типов про­
блем и т.д. »v.
Мы привели эту цитату потому, что она исчерпывающим
образом характеризует ситуацию и сразу наталкивает на анало­
гии с рассмотренными выше соображениями Н. Бора. Наука в
данном случае подобна слову или понятию: она тоже куматоид,
тоже представляет собой некоторую сложную программу, суще­
ствующую на уровне образцов. И мы можем либо практически
работать в рамках соответствующих эстафет, либо описывать
транслируемое содержание. Перефразируя Н. Бора, можно ска­
зать: практическая работа в области той или иной науки нахо­
дится в дополнительном отношении к попыткам строгого опре­
деления предмета этой науки.
Что же из этого практически следует? То, прежде всего, что
все даваемые определения никогда не схватывают и не могут
схватить реальной динамики науки на данном этапе ее разви­
тия. И при этом, чем конкретнее и полнее такие определения,
тем в большей степени их следует рассматривать как проекты,
характеризующие, скорее, их автора и его возможности, чем
науку в ее объективном движении. Значит ли, что такие опреде­
ления вообще бесполезны? Нет, разумеется. Проблема предмета,
пишет Л.С. Сычева, «это вспышка самосознания науки в те пе­
риоды, когда стихийно действующие механизмы регулирования
либо еще не сложились окончательно, либо разладились по тем
или иным причинам»18. Так, например, общая характеристика
предмета, конечно, имеет смысл в начале учебного курса, когда
у читателя или слушателя действительно еще отсутствуют ка­
кие-либо «стихийно действующие механизмы регулирования».
Но такие характеристики не должны быть очень детальными
ν Сычева Л.С. Современные процессы формирования наук. — Новоси­
бирск, 1984. С. 100-101.
18
Там же. С. ιοί.
168 Глава VI

и жесткими, да и едва ли какой-либо автор к этому реально стре­


мится.
Здесь опять-таки налицо достаточно полная аналогия с язы­
ком. Мы не обращаемся к толковому словарю по поводу тех
слов, которые постоянно у нас в употреблении. Словарь нужен
тогда, когда слово является новым и «стихийные механизмы»,
т. е. соответствующие образцы словоупотребления, отсутствуют.
Словарь в этих условиях, разумеется, помогает, хотя и не следует
надеяться, что можно овладеть словом на базе абстрактных оп­
ределений. Нужны опять-таки образцы словоупотребления, и ав­
торы словарных статей чаще всего и идут именно по этому пути.
Мы уже отмечали выше, что абстрактные определения тер­
минов сплошь и рядом либо отсутствуют, либо не играют суще­
ственной роли даже в таких «точных» науках, как физика. Так, на­
пример, автор известного в свое время «Курса химической физики»
А. Эйкен откровенно признавал: «При более подробном рас­
смотрении оказывается, что мы вовсе не знаем или по крайней
мере не можем непосредственно точно определить, что именно
следует подразумевать под "теплотой"»1^ И это отнюдь не слу­
чайное и не исключительное признание. «Итак, приходится кон­
статировать, — пишет К.А. Путилов в своем курсе термодинами­
ки, — что в учебных и специальных руководствах с определением
понятия "тепло" дело обстоит довольно неблагополучно. Любо­
пытно отметить, что даже терминологическая комиссия Акаде­
мии наук СССР, работавшая под руководством академика С.А. Чап­
лыгина и Д.С. Лотте, уклонилась от определения терминов
"теплота" и "работа"»20. Количество примеров такого рода мож­
но значительно увеличить.

3- «Потенциал» пословицы
Приведем теперь конкретный пример понимающего подхода
к анализу пословицы, описанный A.A. Крикманном. Автор от­
мечает, что «пословичный текст оказывается неопределенным
"потенциалом" не только по отношению к конкретным возмож­
ностям употребления, но и по отношению к своим возможным
абстрактным семантическим описаниям: мы можем давать по­
словице несколько разных описаний, ни одно из которых не бу­
дет исчерпывающим и из числа которых трудно предпочесть
одно другому»21. В качестве иллюстрации автор берет эстонскую
»9 Эйкен А. Курс химической физики. Вып. ι. — M., 1935· С. 86.
20
Путилов ΚΑ. Термодинамика. — M., 1971· С. 44·
21
Крикманн А А. Некоторые аспекты семантической неопределенности по­
словицы //Паремиологический сборник. — М., 1978· С. 86.
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 69
пословицу «пустой мешок не стоит». Очевидно, что мы исполь­
зуем пословицу, следуя определенным образцам, а эти образцы
не задают четкого множества возможных реализаций. Послови­
ца имеет неопределенный «потенциал» возможных употребле­
ний. Попытаемся, однако, зафиксировать более или менее точно
этот «потенциал», т. е. описать содержание пословицы. К чему
это приведет? Автор дает несколько описаний и в том числе сле­
дующее: «Если объект, у которого, в зависимости от его сущно­
сти или по каким-нибудь внешним и случайным обстоятельст­
вам, отсутствует (или не является реальной) возможность
перейти в качественно более высокое или более негэнтропийное
состояние, не достигнет этого и в действительности, пока суще­
ствуют причины, отрицающие или минимизирующие эту воз­
можность (если они не являются сущностными); и если даже он
по каким-либо внешним или случайным обстоятельствам попал
в это состояние, то не может пребывать в нем после прекраще­
ния влияния этих случайных факторов». Такое описание может
вызвать только улыбку, но мы приводим его, чтобы подтвердить
оценку самого автора, который пишет, что описания такого рода
«в значительной мере отражают не свойства самого описывае­
мого объекта, а особенности языка описания и сознания описы­
вающего»22. Вот вам один из парадоксов понимающего подхода.
Разве не проглядывает и здесь принцип дополнительности?
Надрефлексивная позиция, как мы стараемся показать, не
отрицает понимающий подход к описанию семиотических объ­
ектов, но тесно связана с осознанием дополнительности пони­
мающего и объясняющего подходов. Уже это осознание должно
удерживать исследователя от чрезмерной активности. Это осо­
бенно важно в области изучения истории науки или культуры,
когда остро стоит вопрос о том, чтобы избежать чрезмерной мо­
дернизации прошлого. Установку на модернизацию принято у
нас называть презентизмом, противоположную установку — ан-
тикваризмом. Их соотношение заслуживает специального рас­
смотрения.

I 1РОБАЕМАПРЕЗЕНТИЗМА
И АНТИКВАРИЗМА
Проблема презентизма и антикваризма — это одна из принци­
пиальных проблем исторического исследования. Наиболее ост­
ро она стоит и наиболее активно обсуждается в рамках истории
22
Там же.
170 Глава VI

науки2з. Дело в том, что, описывая взгляды мыслителей далекого


прошлого, мы невольно их искажаем, невольно модернизируем,
переосмысливая, переизлагая на современном языке и оценивая
в свете современных представлений. Существуют два разных
взгляда, точнее, две установки по этому поводу. Первая утвержда­
ет, что модернизация неизбежна, ибо язык современной науки,
современное понимание проблем — это единственные средства в
руках историка, на которые он может опираться в своей работе.
Эта установка и получила название презентизма. Противники
этой установки, антикваристы, рассматривают модернизацию
прошлого как явление крайне отрицательное и требуют от исто­
рика, чтобы он вжился в прошлое, научился смотреть на мир
глазами представителей изучаемой эпохи, оценивал те или иные
идеи в контексте этой эпохи, а не с точки зрения современной
науки. Позиция антикваристов чаще всего слаба и неубедительна:
ну, допустим, что мы вжились в эпоху, но описать все это нам все
равно надо на современном языке и для современного читателя.
Реальный историк чаще всего занимает позицию умеренного
презентизма: он признает неизбежность модернизации, но пы­
тается избежать крайностей с помощью всяческих оговорок.
Попробуем показать, что позиция антиквариста может быть
не менее убедительной, чем презентизм, и что обе эти установки
имеют право на существование и взаимно дополнительны. Для
этого, однако, нам надо несколько уточнить каждую из позиций.
Это значит, что мы будем сопоставлять не реальные взгляды,
принадлежащие конкретным исследователям, а некоторые иде­
альные установки, которые, как нам представляется, только и воз­
можны в данной ситуации.
Любой историк должен понимать и понимает, что истори­
ческий источник написан не на языке современной науки, что
его содержание надо реконструировать и попытаться перевести на
современный язык. В противном случае, кстати, источник про­
сто не был бы источником. Иными словами, историк, понимая,
насколько это возможно, язык источника, должен описать его
содержание на языке, доступном современному человеку. По­
нимать язык источника — это и значит, кстати, вжиться в эпоху
и почувствовать, осознать ее контекст. Такую позицию я и буду
называть презентизмом. Я не оговорился, именно презентиз-
мом, ибо последний связан не с плохим знанием языка источ­
ника, а с наличием перевода. Реальный перевод может быть
2
з См., например: Демидов С.С. Презентизм и антикваризм в историко-ма-
тематическом исследовании //Вопросы истории естествознания и техники. 1994·
№з.
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 71
разным, может в разной степени учитывать специфику языка
прошлого, здесь поэтому возможны дискуссии, как и в теории
перевода. Но любой перевод, и ниже мы постараемся это пока­
зать, всегда неточен, особенно если речь идет о совсем другой
эпохе.
«Но что же такое антикваризм? — может спросить удивлен­
ный читатель. — Вы так определили презентизм, что ему уже
нечего противопоставить!» На первый взгляд это действительно
так, но только на первый взгляд. Историк науки так привык по­
нимать источник и переводить его содержание на современный
язык, так привык к «понимающему» подходу, что не сразу ви­
дит, что фактически и в его собственной работе далеко не все к
этому сводится. Как уже было сказано, абсолютно точный пере­
вод невозможен, но иногда мы обращаем на это внимание, ино­
гда нет. Как поступает переводчик, когда невозможность пере­
вода становится очевидной?
Рассмотрим конкретный пример. Допустим, в тексте встре­
чается английская поговорка «Mad as a hatter». Буквальный ее
перевод — «Безумен как шляпник». Но он решительно ничего не
дает, ибо шляпник в русской культуре никак не ассоциируется с
безумием. Как же быть? Вот примечания, которыми сопровож­
дается поговорка в русском издании книги Льюиса Кэрролла
«Алиса в стране чудес»: «Скорее всего, эта поговорка обязана
своим происхождением тому факту, что до совсем недавнего
времени шляпники действительно сходили с ума. Ртуть, исполь­
зуемая при обработке фетра, ...нередко вызывала ртутное отрав­
ление. Жертвы этого отравления страдали судорогами, ...и это
отражалось на их глазах и конечностях и затрудняло речь»2«.
Не трудно видеть, что перед нами объяснение того, как воз­
никла данная поговорка, описание, если хотите, того контекста,
который ее породил. Кстати, что очень важно, носители англий­
ского языка могут всего этого не знать и тем не менее использо­
вать поговорку. Сам комментатор не очень в себе уверен и по­
этому начинает свои рассуждения с осторожного «скорее всего».
В такой же степени, например, русский человек использует вы­
ражение «Бить баклуши», нередко не зная, что именно породило
традицию такого словоупотребления. Это значит, что коммента­
тор описал не содержание, не понимание поговорки, а нечто со­
всем другое, он описал возникновение традиции. Англичанин,
действуя в рамках современных ему эстафетных структур и часто
при этом, не зная об их истоках, «правильно» использует поговор-

24 Кэрролл Л. Алиса в стране чудес и в Зазеркалье. — M., 197Ô. С. 53·


172 Глава VI

ку в тех или иных ситуациях. Комментатор объяснил нам ее


происхождение. Значит ли это, что мы теперь ее понимаем? По­
лагаю, что нет, ибо у нас отсутствует ощущение того, где и когда
эта поговорка уместна, какими оттенками смысла она обладает в
реальной английской речи. Все это далеко не всегда полностью
соответствует происхождению. Например, русское выражение
«Скатертью дорога» по происхождению связано с представлени­
ем о дороге гладкой и чистой, как скатерть, но вспомним исто­
рию, рассказанную Като Ломб о венгерском переводчике, кото­
рый из самых лучших побуждений использовал это выражение,
провожая высокопоставленного русского гостя25. Осознавая кон­
текст, в котором могло возникнуть данное выражение, он тем не
менее не понимал его подлинного смысла.
А как живет, в какой форме существует этот подлинный
смысл, каков способ его бытия? Очевидно, что речь должна идти
о социальных эстафетах современного словоупотребления. Поль­
зуясь родным языком, мы действуем не по каким-либо четко
сформулированным правилам, а в соответствии с образцами
живой речевой деятельности, которые у нас постоянно перед
глазами. И это касается не только языка обыденной жизни, но в
значительной степени и научного языка. Понимающий и объяс­
няющий подходы в этой ситуации выглядят как два разных спо­
соба описания одной и той же эстафеты: мы можем попытаться
описать то содержание, которое в рамках этой эстафеты переда­
ется, а можем — путь и механизм передачи. Я, например, могу
точно сказать, что русское слово «взбутетенить» встретил в сво­
ей жизни только один раз, в стихотворении Некрасова «Псовая
охота». Этим определен механизм передачи содержания, с дан­
ным словом связанного, но само содержание пока никак не опи­
сано. Каково же это содержание? У Некрасова сказано: «Мы-ста
тебя взбутетеним дубьем вместе с горластым твоим холуем». Со­
гласно контексту я полагаю, что слово «взбутетенить» означает
примерно то же, что и «избить», но только примерно, ибо оно
наверняка имеет какие-то неизвестные мне оттенки.
Но вернемся к основной теме. Мысль моя сводится к сле­
дующему: для характеристики антикваризма нам надо выйти за
рамки понимающего подхода, ибо антикваризм связан не с по­
ниманием, а с объяснением. Да, конечно, антикварист отказыва­
ется от описания источника со стороны его содержания, но это не
означает, что он отказывается от его описания вообще, что он про­
сто предъявляет нам источник без всяких комментариев. Нет, он
2
5 Ломб К. Как я изучаю языки. — М., 1978. С. 109.
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 73

описывает источник и при этом описывает его на вполне совре­


менном языке. Просто выражение «современный язык» имеет в
истории науки, по крайней мере, два значения. Можно, напри­
мер, описывать математический текст прошлого на языке со­
временной математики, а можно на языке современной культу­
рологии или философии науки. Антикваризм отказывается от
первого, но отнюдь не от последнего. Если в первом случае речь
идет о переизложении источника, об его интерпретации на со­
временном языке, то во втором — мы должны выявить и описать
социокультурный контекст возникновения и функционирования
источника, те традиции и эстафетные структуры, которые все
это определяли и определяют. Антикваризм — это не понимаю­
щий, а объясняющий подход. Иными словами, все зависит от то­
го, какими средствами владеет историк науки, какой понятий­
ный аппарат он использует в своей работе. Если историк
математики опирается прежде всего на свое знание математики,
это почти однозначно причисляет его к лагерю презентистов. Но
если в его лексиконе начинают доминировать такие термины,
как «нормы», «образцы», «традиции» и т. п., которые вовсе не
являются понятиями математики, то это свидетельствует о пере­
ходе на позиции антикваризма.
Сказанное означает, что дилемма презентизма и антиква­
ризма —- это частный случай традиционного для гуманитарной
науки и уже рассмотренного выше противопоставления пони­
мания и объяснения. «...Литературовед, — писал М.М. Бахтин, —
спорит (полемизирует) с автором или героем и одновременно
объясняет его как сплошь каузально детерминированного (со­
циально, психологически, биологически). Обе точки зрения оп­
равданы, но в определенных, методологически осознанных гра­
ницах и без смешения»26. Заменим литературоведа историком
науки. «Полемика» с ученым далекого прошлого предполагает
понимание его точек зрения, предполагает их переизложение на
современном языке. Только осуществив такой перевод и при этом
достаточно квалифицированный, мы можем как-то оценить уро­
вень прошлых знаний, сопоставить их с представлениями со­
временной науки. Это в достаточной степени очевидно. Но не
менее очевидно и то, что историка интересует не только содер­
жание тех или иных научных идей, но и их обусловленность
традициями эпохи, их, как выражается Бахтин, «каузальная де­
терминированность». Последнее вовсе не предполагает переиз­
ложения содержания источника на современном языке, более
26
Бахтин ММ. Эстетика словесного творчества. — М., 1979· С. 343·
174 Глава VI

того, оно несовместимо с таким переизложением, ибо мы стал­


киваемся здесь с дополнительностью понимающего и объяс­
няющего подхода.
Приведем конкретный пример, иллюстрирующий оба под­
хода в их соотношении друг с другом. Рассмотрим с этой точки
зрения представления Галилео Галилея о скорости равномерно­
го движения. «Движением равномерным или единообразным, —
пишет Галилей, — я называю такое, при котором расстояния,
проходимые движущимся телом в любые равные промежутки
времени, равны между собою»2?. Чуть ниже Галилей формули­
рует четыре аксиомы и доказывает на их основе шесть теорем,
которыми исчерпывается его учение о равномерном движении.
И аксиомы, и теоремы достаточно примечательны, и поэтому
мы приведем в качестве примера две формулировки. Вот одна
из аксиом: «При большей скорости движения в равные проме­
жутки времени проходятся большие расстояния, нежели при
меньшей»28. А вот последняя из теорем: «Если два тела движут­
ся равномерно, то отношение скоростей их равняется отноше­
нию пройденных расстояний, умноженному на обратное отно­
шение времен движения»2?.
Что означает в приведенных текстах термин «скорость»,
можно ли его понимать в нашем современном смысле этого сло­
ва? Автор комментариев А.Н.Долгов склонен, вероятно, отве­
тить на этот вопрос вполне положительно. Вот что он пишет по
данному поводу: «Если мы обозначим скорость этого движения
через V, время через Τ и пройденный путь через S, то в соответ­
ствии с определением равномерного движения будем иметь, что
5= УТ»з°. Иными словами, у Галилея просто нет наших привыч­
ных обозначений, но стоит их ввести, и текст, созданный в нача­
ле XVII века, становится вполне современным. И действительно,
все, что утверждает и доказывает Галилей, вполне соответствует
нашим современным представлениям, мы нигде не можем ему
возразить. Не ясно только следующее: во-первых, почему он
формулирует аксиому, которая тождественна формуле S=VT и
уже вытекает, согласно Долгову, из определения, а во-вторых,
почему он вынужден доказывать такие вещи, которые в наше
время очевидны даже для школьника? Возьмем приведенную
выше теорему, ну, разве она нуждается в доказательстве? Ведь
2
7 Галилео Галилей. Сочинения. Т. I. — М.-Л., 1934· С. 282.
28
Там же. С. 283.
2
9 Там же. С. 290.
30 Там же. С. 650.
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 75
если S = VT, то V=S/T, a из этого прямо следует то, что требуется
доказать. Не все, вероятно, так просто, как кажется коммента­
тору?
Формула V=S/T для Галилея, скорее всего, была просто не­
возможна. Об этом говорит хотя бы тот факт, что Эйлер уже во
второй половине XVIII века, вводя эту формулу, вынужден спе­
циально объяснять, что она не представляет собой бессмыслицу.
«Здесь может, пожалуй, — пишет он, — возникнуть сомнение по
поводу того, каким образом можно делить путь на время, так как
ведь это — величины разнородные, и, следовательно, невозмож­
но указать, сколько раз промежуток времени, например в ю ми­
нут, содержится в пути длиной, например в ю футов»з1. Еще
раньше на эту трудность обращает внимание Безу в своих ком­
ментариях к «Динамике» Даламбера: «Поскольку путь и время
являются величинами разного рода, ...всякому ясно, что путь
нельзя делить на время. Поэтому, когда говорят, что скорости
находятся в том же отношении, как пути, деленные на проме­
жутки времени, этим кратко выражают то, что скорости пропор­
циональны отношениям расстояний к общей мере расстояний,
деленным на отношения времен к общей мере времен»з2. Безу
при этом ссылается на следующий отрывок из «Энциклопедии»:
«Когда говорят, что прямоугольник равен произведению его ос­
нования на высоту, это в более развернутом виде обозначает
следующее. Если мы имеем два прямоугольника и если мы
возьмем какую-нибудь линейную величину а в качестве общей
меры для оснований и высот этих прямоугольников и если, да­
лее, В будет числом.., выражающим, сколько раз а содержится в
основании первого прямоугольника, H — числом, выражающим,
сколько раз то же а содержится в высоте первого прямоугольни­
ка, далее Ъ — числом, выражающим, сколько раз а содержится в
основании второго прямоугольника, a h — числом, выражаю­
щим, сколько раз а содержится в высоте этого прямоугольника,
то площади данных прямоугольников относятся друг к другу как
произведение чисел Б и Я к произведению чисел Ъ и /Р>ЗЗ.
Я привожу все эти отрывки для того, чтобы показать, в ка­
ких оговорках и разъяснениях нуждались выражения типа S=VT
или V= S/T не только во времена Галилея, но и спустя более чем
столетие после него. Становится очевидным, что переводить выска­
зывания Галилея на язык привычной нам символики, как это
делает А.Н. Долгов, — акция отнюдь не безопасная. Мы тем са-

з» Эйлер Л. Основы динамики точки. — М.-Л., 1938. С. 287.


3 2 ДаламберЖ. Динамика. — М.-Л., 1950. С. 48.
33 Там же. С. 325-326.
176 Глава VI

мым игнорируем по меньшей мере целое столетие развития


мысли. Но как же тогда следует понимать Галилея, можно ли
его перевести на современный язык? Я полагаю, что нельзя, ибо
он мыслит в принципиально иных образцах. Для нас понятие
«скорость» давно уже неразрывно связано, «слито» с соответст­
вующим математическим выражением. Для Галилея такое
«слияние», скорее всего, представлялось бы бессмысленным.
Поясню это более подробно.
Сравним друг с другом следующие два высказывания:
1. Земля больше Луны; 2. Площадь моего стола можно опреде­
лить, измерив его длину и ширину и перемножив результаты.
Очевидно, что в первом случае, высказывание фиксирует неко­
торое объективное отношение между Землей и Луной. Второе
высказывание каждый поймет несколько иначе: перед нами
указание способа вычисления. А как следует понимать выраже­
ние V=S/T? Существуют по крайней мере три способа. Во-
первых, его можно понимать как фиксацию некоторого объек­
тивного отношения, т. е. по образцу первого высказывания.
Кстати, только в этом случае и возникают трудности, связанные
с тем, что путь не состоит из единиц времени. Важно подчерк­
нуть, что символы, входящие в состав нашего выражения, вос­
принимаются при этом просто как сокращения слов естествен­
ного языка, а знак деления обозначает некоторую физическую
операцию. Во-вторых, указанное выражение можно понимать как
алгоритм вычисления или как операциональное определение
скорости, т. е. по образцу второго высказывания. Тогда, разуме­
ется, никаких указанных выше трудностей не возникает. Симво­
лы и здесь функционируют как сокращения слов естественного
языка, но обозначают уже не путь, скорость и время, а результаты
соответствующих измерений. Символ деления обозначает уже
не физическую, а математическую операцию. Именно по этому
пути понимания идет, вероятно, Безу.
Существует, однако, и третий способ понимания. Он состоит
в том, что мы включаем нашу формулу в состав следующего вы­
сказывания: «V=S/T— это математическая модель равномерно­
го движения». Само выражение V=S/T уже не воспринимается
при этом как самостоятельное высказывание, но выступает как
особый математический объект, а входящие в его состав симво­
лы — это уже не слова естественного языка, а элементы матема­
тической оперативной системы. Именно такое понимание и ха­
рактерно, как правило, для современной науки. Оно и означает
полное «слияние» понятия «скорость» с соответствующим ма­
тематическим выражением. Что касается Галилея, то он, веро-
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 77

ятно, мыслит в рамках первого из приведенных нами образцов


и воспринимает любые символические выражения в традициях
естественного языка, что делает для него совершенно невозмож­
ным современное выражение для скорости. Хотелось бы под­
черкнуть, что речь идет об изменении самого характера знания,
о скрытой, но достаточно фундаментальной революции в стиле
мышления.
Итак, пытаясь перевести текст Галилея на язык современ­
ной науки, мы рискуем пройти мимо той революции в стиле
мышления, которая отделяет нас от XVII века. Но фиксируя эту
революцию, фиксируя тот факт, что Галилей работал совсем в
других традициях, мы вовсе не продвигаемся в ответе на вопрос:
как же следует понимать его термин «скорость»? Мы, конечно,
ставим запрет на слишком современные толкования, но вовсе не
предлагаем чего-то взамен. Получается так, что истинная исто­
рия молчит, а история говорящая — вводит в заблуждение.

П А У К А И ФИЛОСОФИЯ
Нам представляется, что принцип дополнительности способен
пролить свет не только на решение методологических проблем
гуманитарного знания, но и на проблемы соотношения разных
сфер Культуры и, в частности, на соотношение науки и филосо­
фии. Обсуждение этого последнего вопроса удобно начать с этики
и только потом попытаться обобщить полученные результаты.
Во введении к своей широко известной «Истории западной
философии» Б. Рассел пишет следующее: «Концепции жизни и
мира (world), которые мы называем "философскими", являются
результатом двух факторов: один из них представляет собой
унаследованные религиозные и этические концепции, другой —
такого рода исследования, которые могут быть названы "науч­
ными", употребляя это слово в самом широком смысле. Отдель­
ные философы сильно различаются между собой в зависимости
от пропорции, в какой эти два фактора входили в их систему, но
наличие обоих является в определенной степени тем, что харак­
теризует философию »34.
Рассел фиксирует только некоторое фактическое положение
дела. Но возникает принципиальный вопрос: как соотносятся друг
с другом выделенные им «факторы» или, точнее, парадигмы
философствования, одну из которых он полагает научной, а дру-

34 Рассел Б. История западной философии. Т. I. — М., 1993· С. η.


178 Глава VI

гую — нет? Заметим, прежде всего, что эти парадигмы потенци­


ально присутствуют в составе любого раздела философии, вклю­
чая и этику, которую Рассел почему-то полностью идентифици­
рует с ненаучным «фактором» или с ненаучной парадигмой.
Начнем поэтому именно с этики.
Существует уже достаточно старое и традиционное противо­
поставление наук объясняющих и нормативных. Первые рассмат­
ривают явления с точки зрения их объективной обусловленности,
вторые — формулируют нормы, которым должно соответство­
вать наше поведение в тех или иных ситуациях. Этику при этом
традиционно относили к числу дисциплин нормативных, однако
всегда возникал вопрос: каким образом и на каком материале
мы формулируем этические нормы? Вот ответ, данный профес­
сором Г.И. Челпановым в широко известном в начале нашего
века учебнике «Введение в философию»: «Если сказать, что за­
дача этики заключается в определении того, что должно быть,
то спрашивается, каким же образом созидаются этические идеа­
лы? Здесь возможен один ответ: из того, что есть, делается вы­
вод к тому, что должно быть; законы долженствования получа­
ются из законов бытия при помощи идеализирования этих
последних»з5.
Но не означает ли сказанное, что мы не только предписыва­
ем этические нормы, но и описываем их как нечто фактически
существующее? Не вызывает сомнения, что этику можно строить
как вполне научную дисциплину, изучающую формирование и
развитие этических норм, их разнообразие у разных народов и в
разные исторические периоды. Правда в таком понимании она
была бы частью не столько философии, сколько культурологии.
Но можно ли и в философии обойтись без элементов вполне на­
учного подхода? Если следовать Челпанову, то нельзя. А между
тем утверждения научной и собственно философской этики отли­
чаются друг от друга самым принципиальным образом. Первые
претендуют на истинность, вторые не являются ни истинными,
ни ложными. Действительно, утверждение «Аристипп считал
высшим благом удовольствие», вероятно, является истинным,
или по крайней мере его можно пытаться обосновать, исходя из
имеющихся свидетельств. А вот утверждение «Удовольствие сле­
дует считать высшим благом» не является ни истинным, ни
ложным. Его нельзя доказать, его можно только проповедовать.
Челпанов, видимо, ошибается, полагая, что из факта существо­
вания логически следует долженствование. Но это уже другой
вопрос.
35 Челпанов Г.И. Введение в философию. — М., 1912. С. 316.
Явление дополнительности в гуманитарных науках 1 79
Как же соотносятся эти два подхода или две парадигмы
мышления? Нам представляется, что они дополнительны, но не
в тривиально бытовом смысле слова, а в том, который вложила в
этот термин квантовая механика. Попробуем это обосновать.
Начнем с того, что реально существующие этические нормы, в
рамках которых человек осуществляет свое поведение, как пра­
вило, нигде не сформулированы и представляют собой нечто
достаточно неопределенное. Они напоминают нормы языка, на­
рушение которых мы чувствуем, но которые не способен четко
зафиксировать ни один носитель языка. Нормы такого рода су­
ществуют на уровне воспроизведения непосредственных образ­
цов поведения и оценки, а образцы не задают четкого множества
возможных реализаций. Иными словами, имея дело с реальной
практикой речевого или этического поведения, мы можем за­
фиксировать механизмы этого поведения, но никак не точные
правила, ибо сам механизм противоречит их существованию.
Допустим теперь, что мы сами сконструировали эти прави­
ла, сконструировали, как отмечает Челпанов, путем «идеализи­
рования». Отмечает он это отнюдь не случайно, ибо, как мы уже
отмечали, любая попытка сформулировать какое-либо общее ут­
верждение, не учитывающее конкретных ситуативных обстоя­
тельств, требует идеализации. Но это фактически означает, что
точным правилам невозможно следовать в практической дея­
тельности. Вспомним механику, которая формулирует свои за­
коны для материальных точек и твердых тел, т. е. для объектов,
которых в эмпирической реальности просто не существует. Вот и
получается, как это ни парадоксально, что при изучении реально
существующих норм этики, мы не можем их точно сформулиро­
вать, не имея для этого оснований, а попытки чисто теоретиче­
ского построения таких формулировок приводят к невозможно­
сти их практической реализации. Думаю, что именно ситуация
дополнительности заставила А. Швейцера признать, что чистая
совесть — это выдумка дьявола.
Научный подход к этике связан, как нам представляется,
с надрефлексивной исследовательской позицией. Изучая систе­
му с ценностными установками, мы должны выявить реальные
традиции, с одной стороны, и осознание содержания этих тра­
диций, с другой. Мы при этом не должны сами претендовать на
точную формулировку каких-либо норм, правил или систем цен­
ностей, понимая, что это несовместимо с реальным эстафетным
механизмом жизни систем. Иными словами, мы должны мыс­
лить в рамках принципа дополнительности, что и составляет суть
надрефлексивной позиции.
180 Глава VI

Сказанное об этике легко обобщить на другие разделы фи­


лософии, например, на философию науки. Последняя изучает
нормы научного познания, которые опять-таки существуют,
прежде всего, на уровне воспроизведения непосредственных
образцов. Мы можем исследовать механизм существования и
воспроизведения этих норм, а можем поставить задачу их теоре­
тического конструирования, реализуя таким образом два допол­
нительных подхода. Второй из них уже давно получил название
методологии. Но философия науки не может изучать нормы в
полной абстракции от их содержания, а методология, в свою
очередь, должна осознавать природу и место создаваемых ей
теоретических конструктов.
* # *
Подводя общий итог, можно сказать, что принцип дополни­
тельности в гуманитарных науках оказывается применим к доста­
точно большому числу проблем, выявляя их внутреннее единст­
во и позволяя понять те трудности, с которыми обычно связано
их обсуждение. Мы перечислили далеко не все, ибо полнота и не
входила в нашу задачу. Большой интерес представляет тот факт,
что явление дополнительности в гуманитарных науках сопро­
вождается и другими не менее существенными аналогиями с
квантовой механикой: наличие волноподобных процессов (ку-
матоидов), явление несепарабельности. Все это наталкивает на
мысль о наличии глубокого методологического изоморфизма
физики и гуманитарного знания.
Глава VII
Ρ
I ефлексивные
преобразования

В пятой главе мы выделили в рефлексии описательную и целе-


полагающую компоненты. Рефлексия осознает человеческое по­
ведение в форме целенаправленной деятельности. Но что собой
представляет это целеполагание на уровне социальных эстафет?
Попробуем показать, что мы сталкиваемся здесь с очень инте­
ресным явлением, которое вполне заслуживает детального ана­
лиза.

ЦЕЛЕПОЛАГАЮЩАЯ РЕФЛЕКСИЯ

1. Поляризация образцов
Представьте себе, что некто осуществляет на ваших глазах опреде­
ленную деятельность и вы хотите ее воспроизвести. Легко обна­
ружить, что это невозможно сделать без некоторых дополнитель­
ных условий. Дело в том, что деятельность — это целенаправленный
акт, а перед вами только набор каких-то операций с каким-то
набором предметов. Прежде всего, вам надо выделить в этом на­
боре тот продукт, который требуется получить. Только в этом
случае можно представить образец как образец именно деятель­
ности. Будем называть это поляризацией образца. Образец надо
поляризовать, но как это сделать? Положение может спасти нали­
чие других образцов, например, образцов, в рамках которых на­
ши акции как-то обеспечивают друг друга и какая-то последующая
акция невозможна без предыдущей. Иными словами, можно опи­
раться на сопряженность эстафет. Допустим, человек заходит в
магазин и покупает пачку сигарет. Какова была его цель? Были
ему нужны сигареты или он хотел разменять крупную купюру?
182 Глава VU

ЕСЛИ ЭТО И МОЖНО ВЫЯСНИТЬ, ТО ТОЛЬКО В контексте предыдущих


и последующих действий. Мы, разумеется, предполагаем, что
никаких других средств трансляции у нас нет, и мы не можем
просто спросить: «Что ты делаешь?».
Поскольку, как уже отмечалось, рефлексия всегда фиксиру­
ет поведение в форме целенаправленных актов, мы можем дать
еще одно ее определение: рефлексия — это поляризация образ­
цов, воспроизводимых в рамках той или иной эстафетной струк­
туры. Но эти структуры, если они, в частности, включают в свой
состав эстафеты, сопряженные не с одной, а с несколькими дру­
гими эстафетами, допускают разную поляризацию. Будем такую
сопряженность называть поливалентной. Так, например, в си­
туации с Шартрским собором каждый участник с равным пра­
вом может рассматривать свои акции и как строительство собо­
ра, и как зарабатывание денег. Строго говоря, каждый из них
делает и то и другое, но целевые установки у них разные. Мож­
но, например, представить их поляризацию следующим обра­
зом: один из них рассматривает заработок как промежуточный
продукт, который позволяет ему строить собор, другой, наобо­
рот, рассматривает строительство собора как средство получе­
ния денег. Переход от одной поляризации к другой мы будем
называть рефлексивным преобразованием. Ниже мы постара­
емся показать, что исследование этих преобразований представ­
ляет существенный интерес и позволяет рассмотреть с единой
точки зрения большое количество разнообразных социальных
явлений. Кроме того, это исследование имеет и методологическое
значение, ибо помогает осознать и решить целый ряд проблем,
с которыми мы сталкиваемся при исследовании социальной ре­
альности.

2. Проблема Гилберта и Малкея


Начнем с проблемы, которая была четко осознана в книге Дж. Гил­
берта и М. Малкея «Открывая ящик Пандоры». Суть проблемы в
том, что деятельность не поддается «прямому наблюдению».
Вот что пишут авторы по этому поводу: «Наблюдаемые фивдче-
ские действия, производимые при выполнении эксперимента,
не дают ответа на вопрос, выполняется ли этот эксперимент с
целью опровержения некой гипотезы, или в поисках нового спо­
соба измерения известной переменной, или для обычной про­
верки экспериментального прибора и т. д. Установить, какое из
этих или других действий мы наблюдаем, в любом конкретном
случае можно, лишь обратившись к письменным или устным
Рефлексивные преобразования 183
свидетельствам участников»1. А можно ли доверять этим устным
или письменным свидетельствам? Представьте себе, что вы при­
сутствуете при постановке научного эксперимента. Как выявить
подлинные целевые установки участников? Где гарантия того,
что ученый стремится к получению научного результата, а не к
достижению следующей ступени в развитии своей карьеры? На­
до же различать «подлинные» целевые установки и их манифе­
стацию. А что значит «подлинные»? С точки зрения авторов,
«подлинное значение» наблюдаемых действий вариабельно и
зависит от контекста. При этом сами действующие лица посто­
янно заново интерпретируют одни и те же действия в зависимо­
сти от изменения социальных условий.
Окончательные выводы авторов сводятся к следующим двум
положениям: ι) «Самое правильное, видимо, понимать значение
социального действия не как единую характеристику актов, ко­
торые можно наблюдать в процессе их осуществления, а как веер
потенциальных возможностей действовать так или иначе, кото­
рые реализуются по-разному, путем различных интерпретаций,
вырабатываемых участниками в разных социальных контек­
стах»2. 2) «Социальный мир не состоит из дискретных одномер­
ных действий, которые могут быть более или менее точно опи­
саны»; его следует мыслить «в терминах неопределенных рядов
потенциально возможных языковых формул, которые могут
быть реализованы многими сильно различающимися способами
и к тому же постоянно переформулируются в ходе непрерывного
интерпретационного процесса»з. Первое положение, как нам
представляется, не вызывает сомнений, и выше мы уже неодно­
кратно к этому возвращались. Гораздо труднее, однако, согла­
ситься со вторым тезисом авторов. Исходя из того, что целена­
правленная деятельность часто предполагает вербализованную
рефлексию или ею сопровождается, они предлагают фактически
идентифицировать социальный мир с набором вербальных фор­
мул, социа