Вы находитесь на странице: 1из 344

***********************************************************************************

************
Гукюн
https://ficbook.net/readfic/7854968
***********************************************************************************
************

Направленность: Слэш
Автор: Liya Movadin (https://ficbook.net/authors/1899736)

Беты (редакторы): wimm tokyo

Фэндом: Bangtan Boys (BTS)


Пэйринг и персонажи: Чон Чонгук/Мин Юнги, Ким Намджун/Пак Чимин, Чон Хосок/Ким
Тэхён, Ким Сокджин/Пак Чимин
Рейтинг: NC-17

Размер: 398 страниц


Кол-во частей: 24
Статус: завершён
Метки: Первый раз, ООС, Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика, Ангст, Драма,
Дарк, AU, Омегаверс, Исторические эпохи, Антиутопия, Дружба, Любовь/Ненависть,
Смерть второстепенных персонажей

Описание:
Он надвигался на них, окруженный бесчисленной армией, которая расползалась вокруг
города саранчой, не оставляя пути для побега. На копья передней линии войск были
насажены человеческие головы, пустые глазницы которых преследовали выживших во
снах.
Только никто из тех, на кого он обрушался, не выживал.

Гук+Юн=Гукюн.

Посвящение:
Лучшей армии всех времён и народов - ДЬЯВОЛЯТАМ.

Публикация на других ресурсах: Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Будет больно.

Трейлер от Фелестины
https://youtu.be/L_k-pWLq7hA

14-15 века. Географически территория включает современный Иран, большую часть


Средней Азии, Афганистан, части современного Пакистана, Сирии, Южной Сибири,
Восточной Европы, Ближнего Востока, Китая. За основу берутся две империи. Я не
историк и во времени перемещаться не умею, стараюсь всё перепроверять и изучать
тему, но если видите недочёты, то прошу в ВЕЖЛИВОЙ форме мне их показывать.

Возраст героев на момент настоящих событий будет следующим:


Намджун 30
Чонгук - 29
Хосок - 29
Юнги, Тэхён, Чимин - 17

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: если вы не переносите насилие, пытки, жестокость - НЕ ЧИТАЙТЕ.


Посмотрите ещё раз на век и вспомните историю, тогда и вопросы насчёт жестокости
отпадут.
Визуализация, музыка и новости по главам в группе https://vk.com/sugarlust

Плейлист работы https://soundcloud.com/ivy-blue-369980545/sets/gookyoon

========== И солнце погасло ==========

Комментарий к И солнце погасло


the lonely love peace band
https://youtu.be/QkLuZlx0kbw
В то утро солнце в небольшом городе на юге отказывалось вставать, а темнота,
которая ближе к рассвету рассеивается, напротив, всё сгущалась. Собаки, словно
почувствовав опасность, лаяли и носились по двору, заставляя лошадей в конюшне
испуганно ржать и бить копытами. Никто не выходил на улицу, не успокаивал
взбесившихся животных и не проверял двор. Хозяин дома сидел у постели своего
супруга и прижимал к груди завёрнутый в грубую ткань сверток, который своим
приходом в этот мир отправил папу в иной.

— Душегуб, — шепчет мужчина и большим пальцем поглаживает шрам на левой скуле


младенца, с которым тот родился. — Тебя будут звать Чонгук, и это будет последняя
жизнь, которую ты забираешь.

Просидев рядом с покойным супругом пару минут, альфа передаёт сверток принимавшему
роды бете и выходит из комнаты прочь.

Первый раз Чон Чонгук убил через тринадцать секунд после появления на свет.

Чонгук родился в семье бывшего воина, ныне мелкого землевладельца Чон Хевона,
проживающего в небольшом городе Эпдокии — Мирасе. У Хевона, который не происходил
из какого-либо знатного рода, было трое сыновей, и все трое альфы. Землю, на
которой было построено жильё, Хевон получил в качестве благодарности за службу от
правителя Мираса и был более, чем доволен. Хевон был против излишеств, детей не
баловал, учил их трудолюбию и всячески направлял. Омег в дом после смерти супруга
Хевон больше не приводил, растил детей сам. От всех уговоров близких, что надо бы
ещё раз жениться или хотя бы, как и большинство альф города, выбрать себе омегу,
Хевон отмахивался. Старший сын альфы — Ун показывал явные задатки воина, к
четырнадцати годам уже отлично стрелял из лука, хорошо владел мечом и мог обскакать
любого из окружения отца. Дэвон, который был младше Уна на два года, ни к чему
особый интерес не выражал, несмотря на постоянные упрёки отца, даже воинскому делу
не учился, бесцельно слонялся по владениям. У Дэвона было одно любимое занятие —
задирать самого младшего, десятилетнего Чонгука, которого отец, как это ни странно,
несмотря на смерть супруга, любил больше всех. Дэвон ревновал, и порой эта ревность
достигала апогея и стоила самому младшему новых шрамов и ушибов. Один раз, когда
братья играли в горах, и Чонгуку только исполнилось пять, Дэвон привязал его к
дереву и оставил под палящим солнцем на несколько часов, пока Ун не нашёл его.
Дэвон умысел отрицал, свалил всё на то, что забыл вернуться за братом, и якобы
думал, что он выпутался сам. Чонгук тогда получил солнечный удар и долго не мог
встать на ноги, Хевон даже боялся, что потеряет сына, но тот оказался сильным.
Дэвон воровал у отца монеты, которые потом спускал в городе на различные лакомства
и игры в кости. Если пропажа обнаруживалась, он сразу же всё валил на Чонгука.
Дэвон единственный, кто мог открыто называть Чонгука уродом из-за шрама, и даже
вбивал в голову Уна, что брат проклят.

Чонгук рос хмурым необщительным ребёнком. Он проявлял интерес к языкам, свободно


разговаривал на трёх, много читал и, в отличие от братьев, любил слушать
наставников. Он часами мог сидеть на крыше конюшни в одиночестве и наблюдать за
звёздами. Ещё он очень любил и ждал, когда мимо проходили путешественники или
купцы. Отец всегда с радостью принимал гостей и расстилал для них скатерть. После
сытного ужина они садились вокруг костра и, попивая кумыс, рассказывали о новостях
извне. В такие ночи Чонгук забывал про сон, как завороженный, слушал их рассказы и
ещё несколько дней ходил под впечатлением. Чонгука очень сильно интересовала война
и рассказы про сражения. Хевон замечал, как загораются глаза сына, когда он слышит
про походы и завоевания, и сам в душе им гордился. Чонгук подолгу тренировался с
дядей во дворе, учился владеть мечом и стрелять из лука. Он показывал потрясающую
способность ловить всё на лету, не унывать после поражения и бился до последнего,
даже если обессилевшая рука отказывалась подниматься.

— Путь воина тяжелый, и только вступив на него, ты боишься. Ты не знаешь, вернёшься


ли, встретишь ли рассвет. Но там, в гуще битвы, ты не думаешь об опасности и
рисках, ты просто живёшь ими. Именно тогда, крепко держа свой меч в руках и
двигаясь между врагами, ты и чувствуешь себя живым, — Чонгук видит, как уходит в
воспоминания отец и как разглаживаются морщинки на его лбу. — Я отвоевал нам эту
землю, этот дом, эти сады и пастбище. Это всё принес мне клинок и его сила. Мастер
До с Востока, который сейчас живет в городе Исфан, когда-то смастерит и тебе меч. У
тебя будет место под солнцем, построишь себе дом и заведёшь семью.

— Я хочу весь мир, — подняв глаза, смотрит на отца ребёнок.

Хевон осекается, даже не дышит пару секунд. Есть в словах Чонгука такая
непоколебимая уверенность, что даже Хевон её ощущает. Он молчит пару секунд, а
потом меняет тему.

***

Хевон редко выходит в город, только если на встречу с управляющим или на собрание
старцев, где может пропадать по несколько часов, слушая их рассказы и предсказания.
Вернувшись с одного из таких собраний, он узнает, что Дэвон сорвался со скалы в
ущелье и погиб. Из печально известного ущелья даже тело ребёнка было невозможно
достать. Убитый горем отец долго сидит на земле у входа в дом и требует Уна
рассказать, что произошло на скале.

Дэвон и Чонгук, как и всегда, подрались во дворе, после чего старший ушёл в гору,
подремать на своей любимой поляне. Чонгук пошёл следом. Когда на место прибыл Ун,
Чонгук сидел на траве, прислонившись к дереву, и задумчиво смотрел на небо. Ворот
рубахи парня был разорван, на лице виднелись свежие царапины. Увидев брата, он
просто кивнул в сторону ущелья и, встав на ноги, пошёл к дому. Ун нагнал его у
ворот и задал вопрос один раз.

— Ты толкнул Дэвона?

— Мы подрались, он проиграл, — холодно ответил Чонгук и скрылся в конюшне.

Ун эту часть при разговоре с отцом опустил, убедил его, что это был несчастный
случай, но Чонгука начал обходить.

Второй раз Чон Чонгук убил в возрасте десяти лет. Предсказание отца не сбылось.

***

В Кремоне, столице Эпдокии, начался мятеж, который поддерживался извне соседними


племенами. Мятеж привел к тому, что территория государства разделилась на две
части, и Мирас, вместе с прилегающими городками, стал городом-государством, во
главе которого встал бывший вождь одного из известных племён, некий Мин Джихен.
Альфа, славящийся своей жестокостью и жадностью, который сам был раньше воином и
даже возглавлял при предыдущем правителе целый отряд, пошёл против своего же главы
и помог его свергнуть.

Хевон из-за положения в городе сильно переживал, всё «не к добру это» приговаривал.
Мирас превратился в закрытый город-крепость, из которого невозможно было выйти и в
который невозможно было войти. Вдобавок к своим войскам, Джихен созвал в город своё
племя и установил абсолютный контроль над всем. Он нещадно грабил население, удвоил
налоги и требовал дань за любую услугу. Всех, кто возмущался, он жестоко наказывал.
Закрытие города привело к спаду торговли, что сильно ударило по казне, тогда Джихен
открыл ворота, но теперь стал впускать в крепость всех, кто был готов заплатить,
установив платный вход. В итоге в город стали стекаться не только торговцы, но и
наёмники и разбойники. Несколько уважаемых в городе человек, собравшись, пошли к
нему на разговор. В ту ночь Джихен кормил их последним ужином, никто из его дворца,
который принадлежал раньше убитому управляющему, не вернулся и никто больше против
него и слова не говорил, боясь его армии.

Чонгуку только исполнилось одиннадцать, когда в их дом впервые пришли люди Джихена
и вызвали отца на разговор. Чонгук, спрятавшись за колодцем во дворе, подслушивал и
из того, что ему удалось услышать, узнал, что от отца требовали покинуть город.
Джихен не просто жестокий и расчетливый глава города, но и очень трусливый. Он
прекрасно понимал, что полжизни воевавший за бывшего главу почитаемый в городе
воин, если сам в силу возраста и не восстанет, потомству любовь к новому лидеру
вряд ли привьёт. Хевон покидать родные земли, тем более дом, в котором родились два
его сына, отказался. После ухода незваных гостей альфа позвал своих людей для
указаний и впервые за долгое время выставил у ворот часового. Сам Хевон выслал
гонца в соседний город, где правил противник Джихена, и попросил о содействии.
Джихен действовал быстро, заранее рассчитав действия Хевона, поэтому на дом альфы
напали с закатом того же дня, не дав дождаться помощи. Чонгук, схватив одну из
сабель отца, рвался во двор к бьющемуся брату, но Хевон поймал его за шкирку и
прижал к стене:

— Ты слишком мал для боя, мне нужно, чтобы ты вырос, — с трудом удерживал
вырывающегося мальчишку мужчина. — Если мы проиграем, кто-то должен отомстить. Не
пристало нашему роду смотреть на то же небо, на которое будут смотреть наши убийцы.
Поэтому ты не смеешь слезать с крыши конюшни, куда сейчас залезешь, и не смеешь
умирать.

Вот так вот, лёжа на крыше, с которой маленький альфа восхищался звёздами и мечтал,
он наблюдал за тем, как один за другим пали люди отца, как вражеский меч пронзил
Хевона в самое сердце, а тот так и стоял на коленях, отказываясь падать, пока его
не ударили ещё раз, уже в спину. Смертельно раненого Уна привязали к коню
предводителя нападавших и вывели в город, объявляя всю семью предателями и
доносчиками. Враги предали огню разграбленный дом, предварительно забрав себе
лошадей, обшарили всё вокруг в поисках второго сына Хевона, но, не найдя его,
решили, что, учитывая, что никто на улицу не выбегал, он сгорит в доме. Чонгук
задыхался от дыма на крыше, чувствовал, как нагреваются железные прутья,
удерживающие слепленные из глины кирпичи, но терпел. Даже когда на его руку чуть
ниже локтя упала горящая с крыши дома головешка, он, сжав зубы, терпел эту боль и
не шелохнулся, прекрасно видя стоящего внизу и внимательно смотрящего на крышу
воина. Только когда он отвернулся, Чонгук отшвырнул головешку, а стоило всем
оставшимся покинуть заваленный трупами двор, задыхаясь, сполз на землю.

Той ночью Чонгук получил сильный ожог на руке, который даже спустя годы останется
пятном, по форме напоминающим голову с рогами. Чонгук потерял всё, ради чего ему
стоило жить, но обрёл при этом новый смысл, который пока ещё тлеющим угольком
только начал в нём разжигаться. Боясь быть обнаруженным, мальчишка даже не смог
попрощаться с отцом. Он ушёл с того места, которое раньше называл своим домом,
приложил к ране оторванный от рубахи кусок ткани и спрятался в саду одного из
домов.

С наступлением темноты Чонгук вышел из укрытия и взобрался в одну из многочисленных


груженных повозок, двигающихся к воротам из крепости. После нескольких часов в пути
он сполз с неё, поняв, что она направляется на север, и, спрятавшись за холмиком,
дождался, пока караван скроется из виду. Придерживая раненую руку, он пешим побрёл
на Восток через степь. Чонгук понимал, что если в ближайшее время не набредёт на
очередной караван или хотя бы поселение, или умрёт от обезвоживания, или будет
съеден зверями. То ли судьба оказалась благосклонна к маленькому альфе, то ли
Дьявол и вправду поцеловал его в скулу, как и твердил Дэвон, но после четырёх часов
пути Чонгука подобрал караван торговцев, идущий на Восток. Мальчик представился как
Гуук, сказал, что сбежал из города из-за голода и хочет стать воином, а для этого
ему надо добраться в Исфан к мастеру До. Хозяин каравана — узкоплечий худой бета
Сё, посмеялся над его словами, потрепал по волосам, но пообещал оставить его в
Исфане. Чонгуку обработали рану подручными средствами и наложили новую повязку. Он
помогал каравану в пути, поил лошадей, убирал после ночлега и даже стоял на карауле
совместно с воинами, охраняющими товар. Сё говорил, что везёт шелка и посуду, но
Чон уверен, что одна из повозок гружена золотом, иначе зачем торговцу охрана из
пятнадцати наёмников. Он словно чувствовал, и через восемь дней в пути на караван
напали разбойники. Мальчишка с перевязанной и всё ещё не зажившей рукой поразил Сё
умением пользоваться мечом и наравне с другими воинами помогал им отбиваться. После
того, как разбойники бросились врассыпную, Сё вызвал его к себе и спросил,
насколько сильно он хочет в Исфан.

— Я вижу в тебе задатки воина и верю в твоё имя и прошлое ровно настолько же,
насколько моё окружение в то, что я не крашу усы, — усмехнулся мужчина. — Ты можешь
обойти со мной эти земли, у тебя всегда будет хлеб и место прилечь.

— Мне не нужен хлеб и место прилечь, — твёрдо заявил маленький альфа, перевязывая
руку. — Мне нужен весь мир.

Сё огорчился, но виду не подал. Как он и обещал, через полтора месяца в пути Гуук
покинул их караван и вошёл в город. Исфан был городом намного больше Мираса.
Говорили, что правитель Исфана набрал в город лучших мастеров, и поэтому он
славился своими красивыми постройками и интересной архитектурой. Первый день Чонгук
провёл на лестницах открытого, находящегося в углублении на площади базара,
наблюдая за тем, как ловко очищали карманы гуляющих по площади альф и омег мелкие
воришки. Чонгук с утра выяснит, где проживает великий мастер До, и обязательно
попросит его выковать ему меч, а пока ему надо поспать. Он просыпается на рассвете
не столько от боли в костях, покоящихся на камнях, сколько из-за шума вокруг, и
видит, как крупный альфа волочит к середине площади хиленького мальчугана. Вокруг
понемногу собирается народ, готовящийся стать свидетелем очередного зрелища, а
мужчина, размахивая топором, кричит на всю площадь о воровстве. Мальчуган
упирается, плачет, собирает пыль коленями, но вырваться не может. Альфа
перекидывает его через деревянный прилавок, на котором ещё вчера были рассыпаны
сочные персики и, вытянув его руку, замахивается топором.

— Ты больше никогда на чужое не позаришься, нечем будет, — шипит мужчина, но в


следующую секунду отшатывается, придерживая ладонью стремительно окрашивающийся в
красный затылок. Следующий камень летит ему в лицо, но альфа успевает нагнуться.
Пока мужчина пытается прийти в себя, к мальчугану подбегает другой такого же
возраста и, схватив его за руку, бежит к лестницам наверх, но им преграждают путь
двое мужчин.

Чонгук встаёт со своего места и, запасшись камнями, двигаясь в их сторону,


забрасывает мужчин, целясь прямо в лицо. Парням удаётся прошмыгнуть в одну из узких
улочек, а Чонгук бежит в противоположную сторону и, спрятавшись за одной из
многочисленных построек, пытается отдышаться. Найти мастера и сегодня не удастся.
Чонгук побаивается выходить на улицу, думая, что его ищут. До вечера он, умирая с
голоду, сидит в укрытии и только с наступлением темноты двигается в сторону базара,
чтобы подобрать сгнившие и выброшенные в помойные ямы испорченные фрукты. Он уже
почти подходит к площади, как его, резко схватив за локоть, затаскивают в проход
между двумя домами.
— Ты с дуба рухнул, там часовые! — Чонгук видит перед собой того же мальчугана,
который спас другого от потери руки.

— Я хочу кушать, — еле двигает пересохшими губами Чонгук. — И пить.

— Пошли, — говорит ему мальчишка и требует следовать за ним.

Парни, петляя, доходят до какой-то постройки, с виду напоминающей небольшую


заброшенную конюшню. Внутри Чонгук находит ещё троих мальчиков, самому младшему из
которых семь.

— Меня зовут Хосок, — говорит Чону его новый знакомый и протягивает кувшин с водой,
к которому тот сразу же жадно прикладывается. — Мы ничейные. Ты кто?

— Я Гуук. Я тоже ничейный, — утирает рукавом губы альфа.

— Ты нам помог, — крошит в молоко лепешку Хосок, — а мы в долгу не остаёмся. Ешь, —
протягивает ему миску и с улыбкой следит за тем, как тот ест незамысловатое
угощение.

— Я ищу мастера До, вы можете мне помочь найти его?

— Я не знаю, кто это, но я могу узнать. Зачем он тебе? — нахмурившись, смотрит на
него Хосок.

— Он изготовит мне меч, и им я отрублю головы своим врагам, — съев всё до последней
крошки, возвращает пустую чашу Чонгук. — У тебя есть враги?

— Мы воры, каждый житель этого города считает нас врагами, — смеётся Хосок. — Но я
боюсь, тут одним мечом не отделаешься. Ложись спать. Утром я найду этого До и
расплачусь с тобой за доброту.

Больше альфы ни о чем не разговаривали и разбрелись по углам. Утро началось с пары


ударов по бокам. Чонгук, поморщившись, с трудом разлепил веки, увидев над собой
Хосока, молча поднялся и последовал за ним в город тайными путями. До нашёлся к
обеду, восседающий на ковре во дворе своего дома и общающийся с гостями. Двух
оборванцев сперва к нему не пускали, но хозяин дома, услышав крики у ворот,
потребовал привести к нему детей.

— Кто ты и откуда? — внимательно рассматривая хмурого паренька, спросил альфа с


белыми, как снег, волосами.

— Сейчас я никто, но вы сделаете мне меч и услышите моё имя, — твёрдо ответил ему
Чонгук.

— Интересно, — улыбается старик, поглаживая свою бороду. — Ты знаешь, что я делаю
оружие лучшим воинам?

— Сейчас мне нечем вам заплатить, но, клянусь своим именем, я осыплю вас с ног до
головы золотом, — подаётся вперёд Чонгук, но замирает, прибитый к месту недобрыми
взглядами стоящих позади старика мужчин.

— Из какого ты рода?

— Сейчас я не… — запинается мальчуган.

— Не скажешь. Я понял, — покачивает головой До. — Но меч я тебе не сделаю, и дело
не в золоте, дело в твоих глазах, — вздыхает он, не отрывая взгляд от вмиг
сдувшегося мальчугана. — Из твоих глаз тьма сочится, а твои ненависть и злость в
воздухе витают. Пока ты не обуздаешь своих демонов, меч тебе не поможет. Ты падёшь
сразу же хоть с двумя такими мечами в руках. Помни, не оружие делает воина воином.

— Я проделал такой путь, — опустив голову не столько для почтения, сколько чтобы
скрыть искры ярости в глазах, выговаривает Чонгук, — мне очень нужен этот меч.

— Пошли, — тянет его к воротам Хосок, понимая, что, пока их не вышвырнули, лучше
самим уйти. — Нам надо идти.

— Я вернусь за ним, — кричит уже со стороны ворот Чонгук. — Я обязательно вернусь
за ним. Начинай над ним работать, старик.

— Что будешь дальше делать? — чертит на земле змей подобранной палкой Хосок, пока
они идут обратно в укрытие. — Ты можешь остаться с нами. Думаю, лишние руки нам не
помешают.

— И заниматься воровством? — изогнув бровь, смотрит на него Чонгук. — Зачем мне
воровать то, что и так будет моим. Ты всю жизнь собираешься так прожить?

— Мой отец не был воином, я из семьи скотовода, но я не могу приобрести себе скот,
пока…

— Пошли со мной, — перебивает его Чон.

— И что мы будем делать?

— Выйдем за ворота, присоединимся к наёмникам.

— Мы слишком малы для этого, нас обсмеют. Я вырос на улицах, драться могу и люблю,
но оружие в руках особо не держал.

— Вот и научишься, — хватает его за руку Чонгук, заставляя смотреть на себя. — Ты
ведь ничего, кроме этого города, не видел. Ты хоть представляешь, сколько всего
есть там, за пределами ворот? Неужели ты хочешь полжизни воровать и, если тебя не
поймают, потом купить пару голов скота и ждать старость? Я не хочу так жить, но,
более того, я не хочу так умирать. Я хочу умереть на коне и с мечом в руках, хочу
отомстить врагам, хочу подчинить себе этот мир. Пошли со мной, и у тебя будет всё.

— Или ничего, — усмехается Хосок.

— Но ты хотя бы попытаешься, а не будешь жить в хлеву, поедая ворованные лепешки, —


цедит сквозь зубы Чонгук.

До рассвета Хосок глаз не смыкает. Он всё думает о словах Гуука, решает, стоит ли
призрачное неопределённое будущее, где можно погибнуть сразу же, выйдя за пределы
города, его устоявшейся и привычной жизни. Есть в словах Гуука такая сильная
уверенность, что она заражает. Хосок виду не подавал, но пока Чонгук говорил, он
чувствовал, как в нём что-то двигаться начало, как огонь в глазах нового друга его
кровь бурлить заставлял. Даже сейчас в тишине, где слышно только стрекочущих
сверчков, он чувствует, как одна мысль о будущем, которое описывал Чонгук, его
дыханье спирает.
Утром Хосок прощается с названными братьями и, перекинув через плечо котомку со
скудными пожитками, отправляется с Чонгуком к городским воротам. В другую жизнь.

***

Четыре года парни проведут в купеческих караванах, сперва помогая им, потом
охраняя. За это время они отлично изучат ближайшие дороги, наловчатся в управлении
мечом и луком и повидают много разных городов — как больших, так и маленьких.
Несмотря ни на что, огонь в глазах Гуука не гаснет, а Хосок им подпитывается, ни на
что не жалуется, там, где тот не успевает, сам помогает. Они едят из одной миски,
спят под открытым небом и мечтают. Каждую ночь перед сном Чонгук рассказывает о
другой жизни и новых землях, каждое утро Хосок просыпается с мыслями, что уже
сегодня.

Одним из вечеров, пока караван разбивал пристанище, к ним прискакал всадник,


молящий о помощи соседнему каравану, на который напали разбойники. Хозяин каравана
за определенную сумму согласился выслать своих людей, среди них выдвинулись и Хосок
с Чонгуком. Именно в той битве, заставившей разбойников обратиться вспять, братья
Чон покажут свою силу. Хозяин пострадавшего каравана не отпустил воинов сразу же, а
предложил присоединиться к нему.

— Мой двоюродный брат глава крепости на севере и на него надвигается буря. Думаю,
вы можете хорошо заработать и показать себя, — сказал парням мужчина.

Парни вернулись в свой караван и, забрав пожитки, присоединились ко второму. Пять


лет братья Чон будут наёмниками, соберут вокруг себя пусть и немногочисленный, но
отряд из бывших воинов, оставшихся без предводителя, разбойников и всех тех, кому
хотелось подзаработать. Чоны щедро делились всем, что им выпадало, и этим снискали
славу честных предводителей. Хосок отточил мастерство владения оружием, стал не
просто названым братом и ближайшим соратником Гуука, но именно тем единственным,
кому тот доверял прикрывать свою спину. Отряд Чонов нанимали в основном для
подавления мятежей или участия в междоусобных войнах, Чонгука это сильно напрягало,
и он всё время думал о том, как бы увеличить доход и начать собирать себе армию. К
сожалению, предложений участвовать в войнах им не поступало, кто-то просто не
считался с их численностью, а кто-то боялся, что привлечёт неконтролируемую силу,
которая может обернуть исход войны в свою пользу. Наёмники были людьми, которые за
деньги в любой момент могли повернуть штыки в сторону своего заказчика, именно
поэтому все эти годы Чонам приходилось заниматься, как считал Чонгук, мелкой
работёнкой. Кроме всегда выполненной работы, Чоны отличались особой жестокостью,
которая порой пугала даже известных любовью к кровопролитию правителей. Чоны
освобождали города, но тех, кого убить в самом городе не получалось и они сбегали,
всегда поджидали за стенами. Никто из тех, против кого нанимали Чонов — не выживал.
После себя братья всегда оставляли пирамиду из голов, которая стала их подписью.
Именно своей жестокостью они все желания против них идти убивали.

На пятый год пребывания наёмниками братья участвовали в подавлении мятежа в одном


из крупнейших городов земель Хо — Имрисе. После чётко выполненной работы их вызвал
к себе правитель города Менсу. Во время пира в честь избавления от предателей
Чонгук долго и внимательно следил за правой рукой Менсу, неким Квиджу. Менсу,
заметив такой интерес к своему соратнику, поинтересовался у альфы о причинах такого
внимания.

— Нас впервые за долгое время вызвали в такой крупный город, — отложив кубок, начал
Чонгук. — Признаюсь, я был удивлён, потому что прекрасно осведомлён об отношении
правителей к наёмникам. По тому, что мы увидели в городе, и по масштабам
нанесённого вам ущерба ещё до нашего прибытия мятеж тут вспыхнул достаточно давно.
Вы обратились к нам только, когда восставшие пошли на дворец. Вам повезло, что мы
возвращались с соседнего города и фактически прибыли за день. Мне интересно,
почему, рискуя не только властью, но и своей жизнью, вы так долго тянули с просьбой
о помощи после того, как убедились, что центральная власть к вам не успеет.

— Не знаю, куда ты клонишь, — мрачнеет мужчина, — но я ждал помощи от правителя Хо


буквально на днях, но он опаздывает. Мятежники не должны были так быстро добраться
до дворца, мы успешно отражали атаку.

— Могу я узнать, кто именно выслал гонца с просьбой о помощи в столицу?


— Что за разговоры! — побагровев, восклицает Квиджу. — Вы сомневаетесь в словах и в
тактике моего господина?

— Нет, — хмыкнув, вновь тянется за вином Чонгук, — я сомневаюсь, что гонец вообще
был отправлен.

Менсу, нахмурившись, потирает пальцами лоб, а гости, поднявшись с мест и забрав


плату, покидают дворец.

Чонгук не разрешает сворачивать привал за стенами города и требует свой отряд


задержаться ещё на день.

— Откуда ты знаешь, что мятеж был поднят под руководством Квиджу? — спрашивает
взобравшийся на коня друг.

— Я не знаю, — пожимает плечами Гуук. — Он просто не особо хотел праздновать, и,
как бы ни пытался, улыбка выходила фальшивой. Я подумал, почему правитель не выслал
людей помогать Менсу, ведь не логично терять свой город. Единственное объяснение —
он не осведомлён о том, что тут происходит. Я, конечно же, могу ошибаться, но кость
всё равно бросил. Теперь ход за Менсу, посмотрим, подберёт ли.

Чонгука вызывают обратно в Имрис на рассвете следующего дня, чтобы участвовать в


казни обвинённого в измене Квиджу. В знак благодарности Менсу просит Чонгука занять
его место, но тот, отказавшись, возвращается к своему отряду.

— Отличная должность, ты бы мог остаться, — усмехается Хосок, следя за тем, как


отряд вновь собирается в дорогу.

— Не буду прислуживать мелкому псу, который настолько в людях не разбирается, что
кормил с руки змею, а теперь ещё пришлёт на меня армию, — отвечает ему Чонгук.

— Я тоже об этом подумал, — цокает языком Хосок. — Гонора в них хоть отбавляй, вряд
ли он будет спокойно спать, зная, что кто-то оказался умнее и выставил его идиотом.

— Именно поэтому нам нужно не торопиться, — подмигивает ему Чонгук. — Будь


наготове.

Предсказания Чонов сбываются, на отряд нападают с сумерками, вот только среди


отбивающихся нет ни Чонгука, ни Хосока. Альфы, которым одного ужина было
достаточно, чтобы приблизительно изучить дворец, пробираются в покои ожидающего
доброй вести извне Менсу. Чонгук, перерезав горло главе Имриса, требует его второго
помощника объявить городу о новом правителе. Истощившаяся и пока не оправившаяся
после мятежа армия Менсу, уже и так лишившаяся предводителя, бросает оружие сразу
же, услышав, что Чонгук откроет для них годами закрытую для всех казну.

Чонгук высылает главе Хо щедро нагруженный награбленным Менсу золотом караван и


письмо с просьбой остаться служить ему. Взамен Чонгуку доставляют печать с
официальным назначением на должность нового управляющего Имриса.

Чонгуку восседать на троне надоедает уже через полгода — ни достаток, ни


многочисленные омеги, доставляемые с разных уголков земли, альфу не радуют. Чонгук
решает встретиться с главным и выезжает к нему на рассвете зимнего утра.

Малек, который управляет государством, доставшимся ему по наследству, славится


любовью к вину и омегам, растрачивает казну и фактически делами не занимается. В
итоге главы его городов творят беззаконие и всё больше отдаляются от центра,
грозясь настоящей междоусобной войной. Малек нехотя выслушивает верой ему служащего
эти месяцы и пополняющего казну Чонгука.
— Вы, мой господин, можете назначить вместо меня кого угодно, но мой меч в ножнах
ржавеет, а над Хо сгущаются тучи. Повысьте мой ранг до своего военачальника, дайте
мне армию, — Гуука не смущает, что военачальник государства стоит справа от трона
господина и смотрит на него недобрым взглядом. — Дайте мне эту власть, и вам будут
принадлежать не только Хо, но и расположившиеся рядом такие города-государства, как
Мерит и Даган.

Малек с трудом отвлекается от отделанной драгоценными камнями чаши и долго смеётся.


К нему присоединятся весь двор. Хосок, который всегда рядом с Чонгуком, как его
тень, топчется с ноги на ногу и нервно поглаживает прикрепленный к ремню меч.

— Я не то чтобы не назначу тебя военачальником, я тебя и с ныне занимаемой


должности снять могу, — продолжает смеяться развалившийся на шелковых подушках
Малек. — Не думай, что тебе позволено мне указывать.

— Кто я такой, чтобы указывать вам, — смиренно опускает глаза в пол Гуук. — Я хочу
приумножить ваши богатства и сделать вас властелином этой части света. Это
единственное моё желание.

— Мне доносят о планируемых мятежах в мелких городах, — Малеку льстят слова Гуука.
— Начни с них, докажи мне делами. Только я не дам тебе армию и назначать не буду. Я
дам тебе свою печать.

— Это нереально, мы с нашими силами не потянем, — тихо говорит Чонгуку Хосок.

— Хорошо, — почтительно поклонившись, идёт к выходу Чонгук.

Чонгук подавляет восстания в трёх мелких городах, пополняя не только свою казну, но
и армию. Он берёт под личный контроль все три города, выставляет там своих людей и
возвращается в Имрис, готовясь к следующему удару. Впервые в жизни Малек, услышав
якобы хорошие для него новости, тянется не к вину, а вызывает своих помощников,
потому что теперь уже многотысячная армия, собранная в общей сложности из четырёх
порабощённых Гууком городов, идёт на столицу Хо.

Хосок был прав, говоря, что это нереально с их силами напасть на столько городов
сразу, но Чонгук его быстро переубедил. После возвращения в свою крепость и
несколько часовых разговоров с Хосоком и своими военачальниками, Гуук придумал
план, который или должен был сработать, или должен был сработать. Люди альфы
пробирались в центры городов в течение месяца под видом торговцев, а потом по
приказу Гуука ударяли по дворцу управляющих. Никаких битв или кровопролитий в
городах не было. Гуук тихо убрал верхушку и, открыв казну, обращался к армии
противника. Он высыпал перед ними золото и заявлял, что те, кто не поднимет против
него меч, его получат. В итоге оставшиеся без армии управляющие были казнены, а та
кучка солдат, которая всё-таки выразила сопротивление, была повешена на воротах.

Чонгук ворвался в столицу Хо с двадцатитысячной армией, которая потопила в крови


весь город, намеревавшийся оказать сопротивление «варвару». Малек был казнен в
своём же дворце, от которого Чонгук приказал «не оставить камня на камне». Чон
упразднил старое название столицы и назвал город Иблис. Он потребовал привести к
нему самых лучших мастеров для строительства резиденции нового правителя. Сам
альфа, оставив управлять всем одного из доверенных людей, вместе с Хосоком и армией
двинулся на Мерит и Даган. После падения еще двух государств, вокруг Гуука начали
собираться правители других городов и государств. Большая часть сама присылала
подарки и прибывала на милость Дьявола, а те, кто отказывался выражать почтение или
сопротивлялись, погибали, унося с собой жизни не только своих семей, но и большей
части горожан. Из отказавшихся сдаться городов Гуук забирал всё золото и самых
красивых омег, сам город он приказывал спалить, притом главный костер разжигался в
самом центре — и это обычно были сложенные в пирамиду головы воинов и бывших
правителей.
Гуука начали бояться, одно его имя внушало страх даже видавшим виды воинам, а
маленьким детям теперь папы рассказывали сказки, где главным злом был Дьявол с
Востока, который всегда приходил на рассвете. Перед каждой битвой или нападением
Дьявола несчастные слышали протяжное «гуук», доносящееся из трубящего рога. Люди в
свои молитвы стали добавлять просьбы никогда этого звука не слышать, ведь он
знаменовал начало их конца. Те, кто видел его, говорили о шраме на лице, о метке
Дьявола на руке, о волосах цвета ночи. Всё это переходило из уст в уста, и в итоге
Чонгук фактически потерял истинное лицо и принял обличье Сатаны в пропитанном
страхом воображении народов. «Он смешает мир с пылью и вознесётся над ним, проткнув
твердь небесную дьявольскими рогами, а все мы будем подчиняться ему. Хвост его
будет, подобно хлысту, рассекать воздух, а взгляд — нашу плоть», — повторяли
старцы, восседая на ковриках перед молельнями и продолжали безуспешно взывать к
Богу за спасителем.

Его неукротимая энергия, жажда крови и тонкий ум поражали. Он не из тех правителей,


кто отсиживался во дворце и вкушал блага цивилизации. Гуук почти не сходил с седла,
вечно был в степи и всегда во главе своей армии, сопровождаемый братом и лучшим
воином — Чон Хосоком, которого называли Вороном. Неразговорчивый, вечно хмурый
Хосок всегда был по правое плечо Гуука, а его ладонь покоилась на эфесе меча.
Говорили, что он двигался бесшумно и так молниеносно, что, только буквально потеряв
голову, человек понимал, что Хосок уже взмахнул мечом. Гуук воевал плечом к плечу
со своей армией и был единственным правителем, который не ставил различия между
собой и своим войском. Его воины его боготворили, называли отцом, Гуук в свою
очередь ел только с ними, как и всегда, делился награбленным и никому не позволял
называть себя «правителем».

— «Я воин», — говорил Гуук один раз, и все запоминали.

Чонгук возвращался в Иблис на месяц или два, давал войскам отдохнуть, сам подолгу
сидел в думах, набирался сил и вновь срывался в очередной поход. Стоило Гууку
выдвинуться из Иблиса, как главы всех ближайших городов и государств в страхе
сидели и гадали, выразит ли он интерес к их землям или нет.

В двадцать один год Гуук заключает брак с сыном могущественного правителя Востока,
таким образом заручившись его поддержкой, и выдвигается на север. Поход приходится
приостановить через месяц, так и не достигнув цели, потому что альфа узнаёт о
предательстве в Иблисе и мятеже против себя. Зачинщик — правитель, с кем и заключил
контракт Гуук, заручившись поддержкой соседних земель, захватил Иблис и установил
контроль над всеми близлежащими городами. Гуук знает, что его армия против
объединённой армии трёх государств не выстоит и домой не возвращается. Он решает
набрать сил и определиться с дальнейшими шагами. Люди, воевавшие с ним и против
него, прекрасно осведомлены о том, как чётко работает голова полководца, и Гууку
ничего никому доказывать не приходится, воины сами начинают собираться вокруг него.

Впервые в жизни Гуук решает попросить помощь и выдвигается в крупнейший город-


государство на юго-востоке к правителю тех земель Ким Намджуну. Гуук часто слышал о
Намджуне, как о сильном воине, а узнав, что тот за одну ночь без какой-либо помощи
присоединил к себе соседнее государство, превосходящее его по силе, проникся к нему
уважением.

Пусть формально Гуук и пал, но страх в людях жить не перестал, именно поэтому
помощники Намджуна отговаривают альфу от встречи, но узнав, что Гуук вошёл в город
только с братом, оставил войска за стеной, Ким его принял, себя трусом не выставил.
Ким Намджуну двадцать два года, он потомок известного на севере рода и получил трон
по наследству. Будучи сыном от четвёртого супруга своего отца, Намджун должен был
стоять на очереди на престол несколько лет, если не всю жизнь. Он предотвратил
восемнадцать покушений на себя от своих же братьев ещё при живом отце. В итоге,
захватив престол с помощью помощника отца и его правой руки, Намджун приказал
задушить своих двух старших братьев, а остальным этим сделал предупреждение.

Чонгук проходит в богато убранный просторный зал и останавливается напротив трона


крупнейшего правителя юго-востока.

— Мне нужны твои войска, взамен ты получишь все земли вдоль реки Дарнат до самого
Хивона, — сразу переходит к делу Гуук.

— Ты прекрасный воин, но в администрировании ты ноль, — усмехается Намджун. — Ты


заключил союз с гадюкой, выставил в своей резиденции главным не того человека, и
вообще, где гарантия, что ты не пойдёшь завтра войной на меня?

— Я не буду лгать, твои земли есть в моём списке, но я человек слова, и если мы
будем воевать плечом к плечу — ты перестанешь числиться в этом списке, — отвечает
Чонгук.

— Ты ведь понимаешь, что ты пал, а я спокойно сижу на своём месте. Тебе понадобится
слишком много времени и сил, чтобы напасть на меня, так что перестань сотрясать
воздух и пугать моих приближённых, — улыбается Намджун.

— Я стою перед тобой на своих двоих, так же я стоял десять лет назад, и так буду
стоять ещё через десять лет. Я начинал с кривым кинжалом, без армии, без поддержки.
Я и сейчас так начну. Но завтра, когда я это сделаю без твоей помощи, пощады не
жди.

— Ты мне угрожаешь?

— Я предлагаю сотрудничество.

Гуук отказался ночевать в городе и после переговоров, закончившихся ничем, вернулся


с Хосоком к своим войскам, и до утра не смыкал глаз, обдумывая дальнейшие шаги.

Утром к нему прискакал гонец от Намджуна. Гуук оставил Хосока с армией, а сам
вернулся во дворец. Гуук был прекрасным воином, но главной отличительной чертой у
него было умение убеждать. Каждый, кто разговаривал с ним, заражался его силой и
верой. На это нынешний хозяин его земель не рассчитывал, поэтому, увидев
надвигающуюся на него, как саранчу, армию, глазам не поверил. Гуук уничтожил его
армию и самолично казнил своего неверного тестя. Своего супруга альфа нашёл
прячущимся в одном из домов, принадлежащих соратнику предателя. Альфа прибил
молящего о пощаде омегу мечом к стене и, улыбнувшись его попыткам выдернуть из себя
клинок, оставил несчастного умирать, окрашивая пол под ногами в красный.

Трупы врага и его семьи обезглавили, а головы собрали на площади в пирамиду.


Прибывший поздравить теперь уже соратника и не отличающийся особой добротой
Намджун, устал считать из окна ползущие по почерневшим от крови улицам повозки,
нагруженные трупами. Всех убитых при взятии Иблиса вывезли за город и сожгли в
огромной яме, которую сразу же засыпали землёй.

Намджун в честь победы подарил Гууку вороного скакуна, который сразу стал любимцем
альфы и носил отныне имя Маммон (демон). Он подолгу проводил время в конюшне, лично
ухаживал за красавцем, поглаживал чёрную, сияющую на солнце, как атлас, шерсть.
Хосоку Намджун подарил гнедого коня этой же породы. Хосок от брата не отличился, от
лошади не отлипал и дал ему имя Хан (властитель).

Намджун в Иблисе задержался, подолгу сидел с новыми соратниками и обсуждал будущее,


о прошлом никто не говорил. Отныне на всех переговорах с Гууком, кроме Хосока,
присутствовал и Ким Намджун.

— На Востоке тебе больше не с кем воевать. Надеюсь, ты успокоился? — перед


прощанием спросил Гуука Намджун.

— Я заново отстрою город, пойду на Север, а потом я вернусь сюда, проверю
положение, заберу меч и пойду на Юг, — не задумываясь ответил тот.

— Я думал, тебя не будет интересовать Юг, учитывая, что он слишком беден для твоего
аппетита.

— Я пойду на Юг за головами, и только потом я смогу смотреть на небо без стыда, —
выдыхает Гуук и поднимает глаза на усеянное звёздами чёрное полотно.

========== Империя черепов ==========

Комментарий к Империя черепов


Империя черепов
Position Music - Enjoy The Silence (Depeche Mode Cover)
https://www.youtube.com/watch?v=1MfWWZeZd4A

Вихоупы. Обязательно послушайте.


Fleurie - Love and War
https://soundcloud.com/fleuriemusic-1/love-and-war

Планам Чонгука напасть на север не суждено было сбыться. Против него начали
объединяться правители соседних могущественных империй под руководством некого
Мана. Чонгука весть о готовящемся нападении застала за созерцанием хода
строительства новых городских ворот. Он сразу послал гонца к Намджуну, а сам,
собрав своих военачальников, вместе с Хосоком на пару суток заперся в одной из
уцелевших после штурма башен. Намджуна гонец догнал ещё в пути, поэтому альфа,
развернув свои войска, через пару дней восседал по левое плечо от правителя пока
ещё только зарождающейся империи Чон или, как было принято называть её в народе,
«империи черепов».

— Наша объединённая армия набирает от силы двести тысяч человек. Их армия —


пятьсот, — озабоченно говорит Намджун. — Я бы сказал, что только глупец посмеет
вывести своё войско перед такой силой, а не пойдёт на попятную.

— И ты был бы прав, — после долгих бессонных ночей потирает переносицу Чонгук.

— Только отчаяние, самое лютое из всех, может помочь уничтожить такую армию, —
отходит к окну Хосок.

— Как мне организовать его тебе? — спрашивает брата Чонгук. — Я знаю, на что ты
способен в бою, но пускать тебя и своих людей под вражеские мечи, когда как мы ещё
от битвы за Иблис толком не оправились — я не стану, — альфа умолкает.

Пару минут никто тишину не прерывает.

— До того, как я продолжу, я хочу задать вам важный вопрос, — пристально смотрит на
соратников Чонгук. — Я хочу спросить вас двоих, готовы ли вы пойти со мной, даже
если, как и сказал Намджун, это глупость. Даже если вы можете потерять ваши дворцы,
золото и наложников. Даже если обратно домой никто из вас не вернётся.

— Мой дом — ты, — не задумывается Хосок, и Чонгук благодарно кивает. Намджун


молчит, поглаживает пальцами подол сатиновой накидки и думает.

— Говори, что задумал, — после долгой паузы начинает Ким. — С тех пор, как ты
явился в мой дворец, моя жизнь заиграла новыми красками, да и без потерь не бывает
приобретений.
— Хорошо, — Чонгук приказывает всем, кроме двух альф, покинуть помещение и, скомкав
все карты, разбросанные по столу, смахивает их на пол. — Возможно, мы бы их
перебили, возможно, мы бы полегли, только вступив в бой. Мы этого не узнаем, но я
понимаю, что скорее будет второе, поэтому я подумываю присягнуть Йибиру.

— Ни один уважающий себя правитель не пойдёт к этому… — начинает Хосок.

— Значит, я себя не уважаю! — обрывает его Чонгук. — Но лучше я не буду себя
уважать, чем поведу свою армию в последний бой в их жизни!

— Сказать, что я удивлён — ничего не сказать, — поднимается с места Намджун и тоже


идёт к окну. — Йибир не совсем приятный правитель, чтобы иметь с ним какие-то
контакты. Ты сам знаешь, что честностью он не славится, к тому же без звона
золотыми ты даже до его ворот не дойдёшь.

— Знаю, — глубоко вдыхает Чонгук. — Я всё знаю, так же, как и то, что в этой части
света он один из трёх самых могущественных на сегодня правителей. Мы можем
заручиться поддержкой Йибира и отразить нападение, но он просто так нам ничего не
сделает. Моего золота, коней, наложников — всего этого мало, он не согласится.
Готовы ли вы отдать мне, если и не всё, то большую часть вашего имущества, чтобы
выкупить нам армию? У тебя, — он поворачивается к Хосоку, — обширные территории, с
которых ты собирал дань, и казна, которую ты после штурма почти восстановил.
Поделишься ли ты со мной?

— Всё моё — твоё, — даже не оборачивается к нему Хосок.

— С тобой будет сложнее, и я понимаю, — подходит Чонгук к Намджуну, — ты ведь


можешь вернуться в свои земли и отойти от меня, а не участвовать в моём безумном
предложении.

— Оно безумно, — соглашается Намджун, — но я привык мыслить шире, и я сомневаюсь,


что Ман, обрадовавшись победе над тобой, не нападёт на меня, так что я думаю.

— Думай, но недолго, — возвращается к столу Чонгук. — Я слежу за любыми


передвижениями, у меня есть свой человек во вражеском стане, но мне нужно время
доставить дань Йибиру и получить согласие.

Через два часа прогулок в полуразрушенном саду дворца Намджун даёт своё согласие.

— Ты ведь понимаешь, что если мы проиграем, ты потеряешь всё? — переспрашивает его
Чонгук.

— Так же я прекрасно понимаю, что если мы выиграем, то мы получим обширные земли,


не говоря уже о богатствах, на них расположенных, так что я уверен в своём
решении, — твёрдо отвечает Намджун.

К Йибиру Чонгук отправляется лично. Богатства трёх альф охранялись в пути


многочисленными войсками. Навьюченные лошади и верблюды везли к Йибиру золото и
драгоценности, в паланкинах сидели самые красивые наложники — альфы отправили к
нему большую часть своего гарема. Шелка, фарфоровая посуда, меха и дорогая кожа —
всё это двигалось к Йибиру долгие недели. Йибир был впечатлён брошенными к его
ногам сокровищами, долго и внимательно рассматривал остановившегося напротив него
Чонгука и согласился выделить ему помощь, равную двумстам тысячам воинов.

Чонгук эту помощь так и не увидел. Йибир взял дань от Мана и вдобавок пришёл с ним
к соглашению, что в случае невмешательства получит прилегающие к Иблису города и
частично земли Намджуна.

***
Ман поднимается вверх по устью высохшей реки, окруженный многотысячной армией,
оставляя за собой клубы пыли и ступая пока ещё по сухой земле, которая скоро щедро
впитает кровь павших воинов. Чонгук несколько дней назад узнал от своего
разведчика, что Ман уже выступил. Он наконец-то перестал вглядываться вдаль, ожидая
подмоги от Йибира, и унял клокочущую внутри ярость, решив сконцентрироваться на
бое. Чонгук верхом на Маммоне стоит по центру пока ещё занимающей свои места армии
и следит за тем, как заканчивают рыть окопы войска. Перед великим воином
открывается вид на бесплодную, жёлтую, потрескавшуюся от солнца землю. Резкие
порывы ветра поднимают клубы пыли, но даже за этим природным заслоном альфа всё
равно различает пока ещё маленькую точку надвигающейся на них бури.

— Ты хотел отчаяния, — поворачивается к сидящему на Хане справа Хосоку Чон, — ты


его получил. У нас ничего, кроме нас и окружающих братьев, нет, поэтому биться
будем так, как никогда не бились.

— Прям как в былые времена, — усмехается Хосок.

— Мы должны победить, потому что потом я пойду на Йибира и сварю его живьём в
котле, — сплёвывает Чонгук.

— Я очень хочу на это посмотреть, так что мы точно победим, — натягивает поводья
коня Намджун.

— Возвращайтесь к своим войскам, — объявляет Чонгук. — Численно мы проигрываем, но


мы выиграем, если сделаем всё так, как и решили. Мы воины, мы прошли через столько
сражений. Мы не сидели во дворцах, а бились. Я приблизительно узнал схему нападения
Мана, они всегда работают одинаково. Мы придерживаемся плана: одно подразделение не
выводим из резерва до последнего, даже если меня с седла собьют, мои войска
разобьют. В центре буду я и мой главнокомандующий, Хосок позади со своим отрядом,
на правом фланге Намджун, на левом его главнокомандующий. Они попытаются захватить
фланги, и у вас самая трудная часть. Пусть разобьются о ваши щиты, оставят части
себя на ваших копьях, но фланги они прорвать не должны. Никто не ожидает, что
основная наша сила будет не в центре, а по краям. После этого я иду в
контрнаступление. Я думаю, мы уже немного умерили их пыл тем, что не испугались,
собрали нашу армию и тут стоим.

Чонгук не ошибся, армия Мана в шоке смотрела на численно уступающих им, но готовых
вступить в бой воинов. Как и предсказывал Дьявол, они попытались охватить их с
флангов, но все их атаки были отбиты. Чонгук пошёл в контрнаступление и фланговой
атакой опрокинул Мана вглубь, в итоге их стали прижимать к высохшей реке и
преследовать. В течение двух дней шла ожесточенная битва, когда Чоны поголовно
разбивали армию противника. Кровь лилась рекой, такой масштабной битвы те земли не
видели доселе. Обе стороны понесли чудовищные потери. Ман попытался скрыться
бегством, но был пойман. Битва окончательно остановилась, когда Хосок нагнал Мана
и, вернувшись на поле боя, бросил его голову в центр под копыта Маммона.

Чонгук на этом не остановился — два месяца, которые вошли в историю, как «кровавый
поход Дьявола», он бесчинствовал в напавших на него империях — города подчистую
разграбили и предали огню. Чонгук приказал живьём замуровать в стену всю правящую
верхушку, а горожан заставил смотреть и «передавать всем, кто хочет поднять меч
против Дьявола».

— Никто не должен больше даже думать о том, чтобы напасть на меня.

Воины пировали месяц. Жажда Чонгука не утолялась. После перерыва в два года,
посвящённого восстановлению и укреплению Иблиса, он вернулся к походам, продолжил
завоевывать города и земли, сплачивал вокруг себя грозящуюся переплюнуть по
численности армию соседних двух крупнейших империй.
Чонгук, Хосок, Намджун объединили свои земли с центром в Иблисе. Намджун по-
прежнему отвечал за юго-восток и свободное от походов и пребываний в Иблисе время
проводил в своём дворце в городе. Хосок отвечал за обширные территории на западе
империи, но в главном городе у себя почти не появлялся, обосновался во дворце в
Иблисе. Спустя год после битвы с Маном Йибир прислал во дворец Дьявола щедро
нагруженный подарками караван. Йибир посчитал, что года будет достаточно для того,
чтобы правитель Востока остыл, и он сможет его задобрить. Чонгук подарки принял,
Йибир успокоился.

Семь лет Чонгук расширял свою империю, с помощью верных соратников присоединял к
ней новые земли. Иблис превратился в самый крупный и защищённый город региона.
Толстая стена окружала город, вход в него был возможен только через городские
ворота, перед которыми стояла круглосуточная стража. В Иблис стекались купцы и
ремесленники со всего мира. В городе раз в месяц проходил «большой базар», на
который мечтали попасть не только все торговцы, но и покупатели с разных частей
мира, чтобы купить себе диковинные и лучшие товары. Именно в Иблисе находился
отстроенный заново и возвышающийся над городом любимый дворец Чонгука — Идэн.

Помимо него у правителя было ещё четыре дворца, построенных в других городах
империи, но Чон любил проводить время именно в этом. Идэн строился ремесленниками,
прибывшими со всей части огромной империи Чонгука, в течение семи лет. Пятиэтажный
дворец, обведённый крепостными стенами с боевыми башнями и патрульными, стоял в
углублении города. Идэн поражал воображение своими размерами и роскошью. Состоящий
из двухсот семидесяти пяти комнат дворец делится на две части — общественная и
жилая. В общественной находится тронный зал Чонгука и кабинеты, в которых он
проводит закрытые встречи. Тронный зал украшен деревянным паркетом и резными
потолками, сам трон правителя отделан чеканным золотом и чёрным бархатом. Стены
зала украшены картинами и живописными гобеленами.

Отделанный белым мрамором дворец состоит из трёх самостоятельных, но объединенных


единым замыслом зданий, где здание слева — апартаменты большую часть проводящего в
Иблисе время Хосока и гостей, здание справа — верхние этажи — это гарем Чонгука, а
нижние — место проживания постоянных слуг. Перед главным входом во дворец находится
фонтан со скульптурой Маммона посередине. Чонгук приказал отвести любимому коню
центральное место в архитектуре. Во внутреннем дворе дворца расположились
многоярусные тенистые сады с бассейнами, фонтанами и статуями. Весь двор вымощен
белыми плитами мрамора, двери дворца украшены вырезными узорами. Фасады строений
покрыты цветными изразцами. Боковые башни комплекса возвышаются на семьдесят
метров, словно пытаясь достать до неба.

Личные покои правителя находились в глубине дворца, вход в ту часть был запрещён
всем, кроме специально отобранной пары слуг, омег из гарема и Хосока.

Чонгук активный сторонник феодальной формы правления. Объединив все владения в


государственную форму, своим ближайшим соратникам и близким людям он раздавал
земли, города, порой целые области, давая им полномочия самим устанавливать и
изымать налог, большая часть которого стекала в казну Дьявола. Только Иблис,
который образовался в итоге слияния двух городов и по размеру территории мог бы
считаться отдельным городом-государством, он держал лично под своим контролем. В
государстве действовали строгие законы, за любое нарушение которых следовало
суровое наказание. К пленённой силе, за исключением воинов, применялись полурабские
отношения. Если назначенные Чонгуком главы областей и городов выражали чем-то
недовольство, отказывались участвовать в его походах, не предоставляя свою армию,
то Чонгук жестоко с ними обходился. Главу одной из своих крепостей, пытающегося
уйти от очередного похода, он вместе с его же семьёй приказал сбросить в ущелье,
омег семьи он отдал своим солдатам, таким образом никто из целого рода не выжил. Во
втором городе, который начал выступать с идеями о самоуправлении, Чонгук приказал
перебить всю верхушку и присоединил город к другому. Чонгук создал деспотическое
государство, которым управлял благодаря своему имени и жестоким методам.

Перед каждым походом Чонгук высылал в свои земли представителей с требованием


предоставить ему определённое количество пеших и конных воинов. Войска Чонгук
строил отличительно от других полководцев. Он оставлял центр для себя, но при этом
самое большее внимание выделял крыльям. После битвы с Маном он стал ставить Хосока
и его армию в авангард, там же находятся и его резервы, которые обычно и решают
исход сражения. Именно фланги состояли из самой большей силы, и они отвечали за то,
чтобы войска нельзя было обойти с тыла или прорвать оборону. До нападений Чонгук
обязательно высылал разведку, приказывал рыть окопы и выставлял окопные щиты. Перед
конницей он всегда выставлял хорошо обученных пехотинцев, которые, подняв щиты над
головой, давали первый бой.

Во время перерыва от походов, на пятый год, Чонгук направляется в уже давно


принадлежащий ему город Исфан проверить своего управляющего, заодно навестить
мастера До, который, как оказалось, всё ещё жив.

Чонгук находит До всё так же сидящим у себя во дворе и ослепшим. Несмотря на это,
стоит правителю, оставив своих людей за воротами, встать перед ним, как тот его
узнаёт.

— Я ошибся в одном, — тяжело дыша, начинает старик, который явно одной ногой уже в
могиле. — Я советовал тебе научиться управлять твоими демонами, но не подумал, что
ты сам и есть Демон.

— Как я получу свой меч, старик, если ты синеву неба давно не видишь? — альфа
пятерней зачёсывает назад волосы цвета воронова крыла.

— Твой меч был готов уже через два месяца после того, как ты покинул мой дом, —
улыбается До и просит прислугу принести его.

— Ты всё-таки его сделал, — выдыхает Чонгук, восторженно поглаживая клинок,


изготовленный из булатной стали. — Прекрасно, — довольно улыбается. — Я своё
обещание исполню, и ты получишь столько золота, сколько тебе и не снилось.

— Этот меч такой же, как и тот, для кого скован, — шарит по ковру в поисках посоха
старик, но Чонгук, остановив солдат, сам нагнувшись подбирает и передаёт его ему.
— Если после того, как ты взял его в руки, он будет долго лежать без дела, то в
итоге лишит жизни хозяина, то есть тебя, хотя в твоём случае это нестрашно — твои
жадность и кровожадность не имеют границ. Этот меч вдоволь напьётся крови, и именно
поэтому мне не нужны за него деньги.

— Я их оставлю, — Чонгук кивает помощнику, и во двор, прямо перед стариком, кладут
мешок, набитый золотыми монетами. — Люблю платить за всё и люблю, когда платят мне.

***

Чонгук выдвинулся на земли Йибира после полугодового отдыха от походов и на восьмой


год с битвы с Маном. Йибир не ждал. Он не думал, что Чонгук ему подставу спустя
столько лет, ещё и приняв подарки, не простит. К кому бы ни обратился правитель,
все отказывали — кто-то из-за страха перед Дьяволом, кто-то посчитал, что Йибир
заслужил.

Чонгук надвигался на него в окружении бесчисленной армии, из-под копыт коней


поднималась клубами пыль, создавая вокруг нападающих серую завесу, из-под которой
длинными рядами выходили прислужники Сатаны. Его воины держали щиты высоко, не
останавливаясь, посылали в противника стрелы с такой силой, что они пронзали даже
вражеские шлемы. Армия Йибира не справлялась с обороной, лишённая предводителя,
который сам участвовал в бою, повторяя ошибку многих, вместо того, чтобы руководить
и вести войска, как это делал Чонгук. Воины разбегались по сторонам, создавая
прорехи в строю, в которые сразу же проникали войска Чона и, разбив врага изнутри,
так же быстро исчезали.

Чонгук прибыл, как и всегда, на рассвете, но уже на закате перед крепостными


стенами воевать было не с кем. Готовящееся ко сну солнце забрало с собой на покой
души всех павших в битве за город, за чужую алчность, чужую месть. Закат в тот день
был необычайно красным, оставшиеся в живых опишут его самым кровавым из всех,
передавая из уст в уста опасения, что больше рассвета не наступит. Перед городскими
стенами простиралась чёрная от впитавшейся крови земля и разбросанные по ней трупы
павших. Вороны и стервятники, боясь движущейся к городу силы, не приземлялись,
стаями над павшими кружились, передавали своим сородичам вести об очередном пире,
подаренном им самим Дьяволом. Сдавшихся воинов Чонгук приказал не трогать, а
зачислить в свои ряды. Он вошёл в город с головой военачальника войск Йибира,
привязанной к своему седлу.

Сам Йибир заперся во дворце, выставив охрану, которая, увидев облачённого в черное
и заляпанного кровью воина, сама разошлась.

Чонгук по центру зала пошёл прямо к трону и, опустившись на него, объявил своим
войскам:

— Вы хотели пира, вы его заслужили. Этот город ваш. Развлекайтесь. Но сперва идите
во двор и поставьте котёл. Я тоже буду пировать.

Йибир нашёлся в подвале. Пока закипала вода во дворе, Чонгук успел переговорить с
Хосоком и Намджуном и теперь, попивая вино в саду под деревьями, притворялся, что
не слышит ни мольбы Йибира о пощаде, ни крики, доносящиеся через стены, за которыми
бесчинствовали, грабя и насилуя, его войска. Чонгук никогда с милосердием к
захваченным городам не относился, но если город сдавался сам, то он забирал
богатства, омег и жизни правящей верхушки, если же город был слишком самоуверенным,
чтобы решить, что победит Дьявола, он выпускал на улицы своих псов. Его солдаты
никого не жалели, грабили дома, насиловали, убивали, оставляли после себя выжженную
пустошь, усеянную человеческими костями.

— За свои поступки надо отвечать, — говорил своему духовному наставнику Сынвону
Чонгук, когда тот называл его жестокость неоправданной. — Я всегда даю выбор. Они
выбрали бороться — похвально, я ими горжусь, но пусть тогда выиграют, пусть убьют
меня, потому что я точно не сжалюсь над проигравшими. Никто не сжалится надо мной в
случае моего падения.

Чонгук даже разговаривать с Йибиром отказался, он кивнул своим людям,


подталкивающим альфу к котлу и, поднеся к губам кубок с вином, откровенно упивался
агонией пару секунд барахтающегося в кипящей воде и умолкнувшего навеки мужчины.

— Думаю, на нас точно никто нападать больше не захочет, — присаживается рядом


Хосок, поглядывая на котёл, где продолжает вариться когда-то могущественный
правитель целой империи. — После того, как мы выйдем из этого города, выход
которого усеян трупами солдат, а крепость — горожан, никто в своём уме на нас не
полезет, а если полезет, прикажем отлить огромные котлы и будем варить их там по
несколько человек.

— Наша армия по численности на сегодня превосходит всех в этой части мира, скоро
нам будет скучно, — усмехается Чонгук, наблюдая за тем, как солдаты ловят
выбегающих из дворца омег и волокут обратно в зал, где доверенные люди трёх
правителей выберут новые лица для гаремов господ.

— Этот город славится красотой омег, — посматривает на очередного несчастного,


которого за волосы тащат внутрь, Намджун. — Посмотрю чуть позже, что интересного
тут мне нашли.

***

Уже десять дней как Чонгук и его войска пируют в павшем городе. Хосок заканчивает
очередную пешую прогулку по городу, по которому смерчем прошлись их войска, и в
окружении своих воинов двигается в сторону дворца, когда из переулка справа на него
налетает заплаканный в изодранной одежде омега, моля о помощи. Оттуда же, откуда
появился омега, выбегают двое солдат альфы и, увидев господина, почтенно опускают
глаза.

— Господин, прошу вас, смилуйтесь, — молит парень, пав перед Вороном на колени и
ухватившись за его руку.

— Не надо плакать, всё будет хорошо, — нагибается к нему альфа и медленно
поглаживает спутавшиеся русые волосы. Он проводит пальцами по измазанной глиной и
слезами щеке, видит, как загорается огонёк надежды в чужих, полных боли глазах.
— Надо просто дать им то, чего они хотят, — скалится Хосок, задув эту надежду, как
свечку, и, обойдя оставшегося на земле парня, двигается дальше.

В главном зале уже мёртвого правителя вино льётся рекой, угощения меняются в день
по десять раз, полуголые омеги, принявшие свою участь и смирившиеся с новыми
хозяевами, играют на инструментах и томно двигаются под музыку, ублажая их взоры.
Чонгук сам, развалившись на шёлковых подушках, с наслаждением следит за танцующим
перед ним красивым омегой, который ещё недавно грел постель Йибира. Вернувшийся из
города Хосок присоединяется к другу и принимает чашу из рук моментально
опустившегося с ним рядом паренька.

— Мы выдвигаемся завтра на закате, — обращается к нему Чонгук, продолжая


поглаживать впалый живот полуголого и полулежащего в его ногах парня. — Ты говорил
с войсками?

— Да, я всё решил, они готовятся.

— У Йибира был прекрасный вкус, — притягивает к себе второго, подошедшего к нему
омегу Чонгук и, оторвав виноградину, подносит к его губам. Альфа потемневшим от
похоти взглядом следит за тем, как, взяв губами виноградинку, омега теперь уже
сосёт его пальцы.

— Я отлучусь на некоторое время, дождись Намджуна и переговори с ним тоже, — Чонгук
поднимается на ноги и уводит двух омег с собой.

Хосок откидывается на подушки и взмахом руки требует прекратить музыку, решив


посидеть в тишине. Чонгук возвращается через полчаса и находит друга так и сидящим
на полу на коврах. По залу гуляют омеги, музыканты вновь настраивают инструменты, а
напуганная до смерти прислуга приступает к смене блюд. Хосок поднимается с места,
решив до ужина проверить Хана, и, выйдя из тронного зала, по узкому коридору
двигается к выходу, когда замечает, что одна из боковых дверей приоткрыта и оттуда
доносится пение. Хосок знает, что в этих комнатах по обе стороны от коридора держат
омег Йибира. Альфам запрещено входить в гарем другого альфы, но учитывая, что
хозяин этих омег погиб, а их пока окончательно не распределили, Хосок всё же
толкает дверь. Он очень сильно хочет узнать, кому принадлежит этот приятный с
хрипотцой голос, но дверь моментально захлопывается перед его носом. Хосок успевает
толкнуть её плечом на лету, не давая быть запертой, и, схватив того, кто по ту
сторону, за локоть, вытаскивает его в коридор. Омега лет семнадцати, поняв, кто
перед ним, вмиг опускает взгляд и бурчит еле слышимое «простите».

— Подними голову, — требует Хосок, и стоит омеге приказ выполнить, как в узком
коридоре мгновенно нечем дышать. Его волосы цвета стали, из которой меч альфы
выкован, так же небось на солнце блестят и переливаются — Хосок их по своим
подушкам размётанными видит. Его глаза в Хосоке век нежилую брюшную полость
вскрывают, он своими тонкими пальцами, которыми нервно подол длинной, спущенной на
шаровары рубахи теребит, туда огонь вкладывает, персиковыми губами на него дует,
пожар раздувает. Хосок всё ещё не дышит, он смотрит на него тёмным, тягучим
взглядом, оторваться не может, по чётко очерченному подбородку вниз к тонкой шее
скользит, как его медленно, время оттягивая, себя живьём от нетерпения сжигая,
раздевать и пробовать будет, представляет.

Он делает шаг ближе, омега к стене прислоняется, шепчет «господин», весь сжимается.
Хосок не слышит и не хочет слушать, он вообще разговаривать не настроен, когда
перед ним самое прекрасное творение человека стоит, когда его зверь своё лучшее
лакомство нашёл и от нетерпения воет. Он ещё ближе, вдавливает его собой в стену,
ощущает под собой биение сердца, трепет тела. Он цепляет пальцами его подбородок,
поднимает лицо к себе, омега от чего-то дрожит, но Хосок не останавливается,
приближается к его губам и мажет по ним своими, потом ещё и ещё. Он внюхивается,
кончиком языка по сочным губам проводит, как хищник, свою добычу пробует. На заднем
фоне мозг орёт, о знакомом запахе предупреждает, но Хосок к нему уже прикоснулся,
не отпустит, до последнего кусочка, смакуя, сожрёт.

 — Господин, нельзя… — отчаянно шепчет парень, а Хосок, воспользовавшись тем, что


он губы разомкнул, глубоко и мокро его целует, размазывает по украшенной дивными
изразцами стене. «Нельзя» для Хосока цвета крови, оно манит, только завлекает, и
альфа вместо того, чтобы отойти, воздуху между ними просочиться не позволяет.
«Нельзя» нет в лексиконе Хосока. Не будь этот омега настолько манящим, настолько
прекрасным, что у Хосока от желания конечности судорогой сводит — он бы за это
«нельзя» ему язык бы отрезал. Омега не отвечает, только пальцами за его руку, лицо
держащую, цепляется и пытается вдохнуть кислорода. Хосок слишком напорист, не
делает пауз, он в сладкие губы вгрызается, жадно его испивает, языком рот
исследует.

Внезапно главная дверь распахивается, уличный свет заливает коридор и заставляет


Хосока отойти и потянуться к кинжалу, прикрепленному к ремешку на боку.

— Наконец-то я свободен, — в сопровождении своего главнокомандующего идёт к ним


Намджун. — Сегодня хотя бы перед завтрашней дорогой высплюсь, а, нет, —
останавливается рядом с парнями и жадно разглядывает омегу Ким. — Я забыл, каким
сладким ты был ночью, так что не высплюсь, — проводит по его щеке. — Мой слуга
прекрасен, выбрал мне сокровище, — подмигивает Хосоку Намджун и идёт в сторону
зала, а омега, поклонившись, возвращается в комнату, из которой вышел.

Хосок так и стоит в снова погруженном во мрак коридоре и, только почувствовав


влажность на ладони, поднимает её к лицу и видит, что так сильно нож сжимал, что
порезался.

Значит, омега из гарема Намджуна.

Весь ужин Хосок сидит темнее тучи, всё на входящих омег поглядывает, но тот парень
больше не появляется. Чонгук пару раз интересуется причиной плохого настроения
брата, но Хосок молчит. После ужина почти все удаляются, Намджун уходит первым,
готовясь к завтрашнему отбытию, Чонгук собирается перед сном выйти к войскам. Хосок
требует вызвать к себе бету, отвечающего за его гарем и выбирающего ему омег. Он
допивает вино, ставит кубок на скатерть и поднимается на ноги.

— В чём дело, господин? — обеспокоенно спрашивает остановившийся перед ним мужчина.
— Я что-то не так сделал?

Чонгук, передумавший покидать зал, удобнее располагается и, окружённый омегами,


следит за братом.
— Ты не выбрал мне самого красивого омегу, — Хосок медленно обходит мужчину.

— Я всегда выбираю вам самых красивых омег. Я лично просмотрел гарем Йибира…

— Самого красивого омегу сейчас трахает Ким Намджун, а это значит, что его человек
работает лучше тебя, — хлыстом рассекают воздух слова Хосока.

— Но, господин…

Договорить несчастный не успевает, Хосок взмахивает мечом, и голова мужчины,


забрызгав всё вокруг кровью, под крик омег катится в сторону.

— Он потерял работу, — утирает меч о край скатерти Хосок и удаляется из зала.

Проходя мимо спальни Намджуна и несмотря на выставленных перед дверью альф, Хосок
приближается к ней и вслушивается. Он не знает, что именно он хочет услышать и
зачем ему это, но мысли об омеге не дают ему покоя. Он слышит короткий вздох и,
сразу же отойдя от двери, идёт к себе, не в силах справиться с желанием влететь к
Намджуну, порубить его на куски и на этой же постели взять его омегу. Омега брата —
не омега. Хосок всю ночь повторяет себе эту фразу, но всё равно пять раз
прогуливается по коридору, радуясь, что в спальне Намджуна тишина.

Весь путь до Иблиса Хосок косится на паланкин, где, по его мнению, тот самый омега,
а каждый привал скачет прочь от лагеря, потому что если он его увидит, то правило
не трогать омегу брата может быть нарушено. Хосок уже сомневается, что у него рука
дрогнет Намджуну голову отрубить.

***

После долгих недель в пути Чонгук возвращается в Иблис и объявляет в городе семь
дней празднеств, по истечении которых говорит Намджуну и Хосоку, что выдвигается на
юг. С собой Чонгук решает брать только Хосока, а Намджун остаётся за главного в
отсутствии Дьявола.

— Я никогда вам не рассказывал, но я из Мираса. Пора мне вернуться домой, — альфа
задумчиво поглаживает лезвие сделанного для него мастером До меча.

========== Моя кровь на твоих руках ==========

Комментарий к Моя кровь на твоих руках


В день любви признаюсь в любви моим читателям. Вы научили меня любви самой
чистой и бескорыстной. Желаю вам уберечь, если уже встретили, встретить, если пока
ещё нет. Самое главное, желаю вам такой любви, чтобы вы твердо могли сказать «и в
этой, и в следующей». Помните, любовь не смысл жизни, она ее составляющая, и самая
главная любовь из всех - это ваша любовь к себе. Любите себя и берегите.

Слушайте подряд до самого конца


Gustavo Santaolalla - Babel
https://m.soundcloud.com/omersafaumar/gustavo-santaolalla-babel
Sorrow (Gladiator OST) by Lisa Gerrard & Hans Zimmer
https://m.soundcloud.com/alya-al-buolayan/sorrow-gladiator-ost-by-hans-zimmer

Мирас сдался без боя. Городом-государством вот уже шесть лет как управляет потомок
одного из древних племён — некий Кану. Альфа в своё время тоже получил Мирас без
боя от Мин Джихёна, которому взамен обещал целостность его дворца и разрешение,
чтобы тот забрал некоторую часть своей казны. Кану — степной воин, абсолютно
далёкий от управления, оставил Джихёна при себе как одного из советников и
связующий «мост» с уже привыкшим к старому правителю населением.
Увидев надвигающуюся к крепостным стенам армию и узнав, кто именно её ведёт, Кану
выехал встречать устрашающего гостя лично. Чонгук боя и не ожидал, учитывая, что
Мирасу бы никто и не помог, не желая навлечь на себя гнев Дьявола. Чон вместе с
главными людьми своей армии и небольшим количеством солдат расположился во дворце
правителя, а основная масса войск разбила лагерь за пределами города, своей
численностью чуть ли не создавая вокруг него живое кольцо. После обмена мнениями
Чонгук поставил Кану перед фактом, что отныне он подчиняется ему и должен высылать
ему ежемесячную дань. Кану, понимая, что других вариантов у него нет, скрепя
сердце, согласился. Чонгук невзначай поинтересовался судьбой бывшего управляющего
и, узнав, что тот проживает в своём дворце в южной части города, довольно
улыбнулся. Кану приказал накрыть праздничный ужин для гостя и выполнил просьбу
Чонгука, чтобы на нём присутствовали только он сам, Хосок и его военачальники. «В
целях безопасности», — подмигнул альфе Дьявол.

— Джихён — мой верный помощник. Он один из тех, кто, несмотря на то, что с моим
приходом лишился власти, сильно помог установлению моего авторитета среди
населения, — лично подливая вина в кубок уважаемого гостя, рассказывает Кану.
— Завтра вечером в его семье счастливое событие, он женит своего наследника и
единственного законного сына Джисона. Если вы остаётесь в Мирасе, то мы можем
сходить на пир. Для Джихёна это будет честь, что такой великий правитель, как вы,
разделит его счастье, а вы заодно убедитесь, что, может, мы, как город, и поменьше
великого Иблиса, но наши яства, вина и прекрасные омеги ему не уступают.

— Свадьба, значит, — усмехается Чонгук, посматривая на проводящего указательным


пальцем по положенному рядом клинку Хосока. — Я думаю, что с удовольствием навещу
Джихёна и поздравлю молодых. Только я отправлюсь на свадьбу со своим Вороном и
парой человек.

— Конечно, как вы пожелаете…

— Ты туда не пойдёшь, — перебивает его Чонгук.

— Простите?

— Ты останешься во дворце, займёшься своими обычными делами, обсудишь как раз с
моим человеком детали нашего соглашения, — спокойно объясняет Чонгук.

— Джихён — мой верный соратник, он примет моё отсутствие, как оскорбление, —


растерянно смотрит на него Кану.

— Поверь мне, он не успеет оскорбиться, — скалится Дьявол.

— Но…

— Достаточно, — громко говорит Хосок и прошивает альфу ледяным взглядом. Кану сразу
тушуется и даже забывает, что хотел сказать.

— Хосок у меня терпением не отличается и очень не любит, когда меня не сразу


понимают, — хлопает по плечу брата Чонгук. — Мы с тобой обо всём договорились, —
смотрит он на побледневшего Кану. — Ты совсем не глуп, ты — воин, что я, кстати,
уважаю, и ты отныне работаешь на меня. Я забочусь о своих людях, и если я говорю,
что ты не пойдёшь на свадьбу, значит, это для твоего же блага, — Кану шумно
сглатывает от предупреждающих ноток в тоне собеседника. — Более того, что бы не
произошло на свадьбе у Джихёна и что бы до тебя не донесли, ты не покинешь свой
дворец, а твои люди туда не сунутся, иначе одно моё слово, и моя армия войдёт в
город. Думаю, я всегда могу найти нового управляющего.

— Как скажете, господин, — опускает глаза Кану и больше за весь ужин не


разговаривает, если к нему не обращаются.

***

Неделю назад Юнги исполнилось семнадцать лет, а сегодня он перед всем городом
возьмёт себе фамилию Мин. Официально обряд бракосочетания был проведён ещё месяц
назад, но свадьба, которую готовили в течение двух месяцев, и переезд в дом супруга
состоятся только сегодня.

Юнги родился в семье когда-то доблестного воина, а ныне одного из самых зажиточных
людей города — Хван Динха. Динх двадцать лет верно служил Джихёну и только пять лет
назад отправился на заслуженный покой. Юнги один из четырёх законных сыновей Динха.
Остальные трое — альфы. Омега рос без рано покинувшего этот мир папы, его
воспитывала прислуга и специально нанятая отцом няня. Как и все омеги из зажиточных
семей, Юнги получал домашнее базовое образование, изучал языки, учился управлять
домом и бытом. Помимо дел, которыми обычно занимались омеги, в Юнги рано проснулась
любовь к оружию. Ещё в детстве, пользуясь тем, что он единственный сын-омега отца и
тому сложно отказать, Юнги выпросил у него учителя и научился биться на мечах. Отец
на четырнадцатилетие даже подарил ему отделанный драгоценными камнями короткий меч,
которым он мог легко размахивать, в отличие от тяжелых мечей братьев. Динх сыну ни
в чём не отказывал, всё убеждал себя, что после свадьбы тот изменится и
сконцентрируется на семье. Единственное, что по-прежнему было запрещено Юнги — это
покидать территорию двора, и сколько раз бы он не сбегал, прячась в повозках или
перелезая через стены, его всегда ловили, а потом долго ругали. Несмотря на всё
это, он всё же смог уломать отца и участвовал два раза с ним вместе на охоте, что
было недопустимо для омег того времени. Юнги, будучи сам прекрасным наездником,
любил лошадей и подолгу проводил время в конюшне отца, где лично ухаживал за
животными.

Юнги мысль о жизни в четырёх стенах претила, он хотел свободы, хотел встречать
рассветы в степи, путешествовать, мечтал посмотреть мир, увидеть битву хоть
краешком глаза, ведь отец столько ему про них рассказывал. На все возмущения отца,
что в его распоряжении огромный дом, а ему всё на волю хочется, Юнги заявлял, что
это потому что он орёл.

— Ты орёл, но без крыльев. Пока. Твои крылья — твой муж, — поглаживая бороду, любил
говорить отец.

Юнги на это сильно обижался, злился, мог по несколько дней с ним не разговаривать.
Парень искренне не понимал, чего ему не хватает и чем он уступает альфам, если в
бою на мечах пару раз младшего, а один раз старшего брата победил. Отец голоса на
Юнги никогда не повышал, всегда терпеливо выслушивал, и это раздражало омегу больше
всего — ведь даже когда хотелось излить душу, закатить скандал и громко заявить,
что он не хочет соглашаться на то, что якобы должен, он не мог. Расстраивать отца —
единственное, на что Юнги не был способен. Поэтому он проводил пару дней, не выходя
из комнаты, а потом приходил отец, устало повторял: «Ты самый упрямый из моих
сыновей», — и они вновь мирились.

Юнги всегда знал, что его судьба — это свадьба с альфой тоже из хорошей семьи,
которого он впервые увидит только в день церемонии, а дальше дети и быт. Порой он
со своей участью смирялся, сам себе внушал, что всё не так плохо, ведь у него
отличная семья, благосостояние, и будет свой дом, где он будет хозяином, и ему не
придётся голодать или находиться в гареме, где у омег не было абсолютно никаких
прав. Но порой, что случалось куда чаще, он запирался в своей комнате и сутками
оттуда не выходил, прогоняя своих демонов и не желая портить настроение отцу. Юнги
не был против создания семьи, но он не хотел ещё и в доме у мужа всю жизнь сидеть в
четырёх стенах, выбирая, что подадут на ужин, и получать осточертевшее «это не
омежье дело» на все попытки заняться чем-то другим. Именно поэтому Юнги мечтал об
альфе-воине. Он рассказывал братьям, что его альфа будет сильнее даже их, научит
его ловко управляться с мечом, будет брать с собой в походы и покажет ему весь мир.
Братья смеялись, «в Мирасе таких нет» говорили, потому что «самые сильные воины —
это мы».

Динх пользовался огромным уважением в городе, к нему на поклон шли сразу же после
визита к управляющему, и, конечно же, многие хотели породниться с таким человеком.
К Юнги присылали сватов c момента, как ему исполнилось четырнадцать лет, отец их
достойными не считал, а омега радовался. Он уже смирился, что однажды отец
согласится, ведь годы шли, а семнадцать для омеги в этой части света уже не
маленький возраст. Юнги стал себя убеждать, что не стоит ждать своего воина, что
любовь — это сказки, рассказываемые ему прислугой, и почти смирился со своей
судьбой, пока однажды из окна своей комнаты не увидел сходящего с красивого
буланого коня альфу. Если любовь с первого взгляда и существует, то это была она,
хотя Юнги не с чем сравнивать, он чужих альф и не видел почти, и будь тот альфа не
сыном Мин Джихёна — Джисоном, а любым другим, то он, вполне возможно, тоже бы
влюбился.

Джисон прибыл к Динху с поручением отца и забрал с собой не только ответ воина, но
и сердце юного омеги. Юнги в тот вечер доставал отца вопросами о незнакомце, и
Динх, быстро смекнув, что к чему, вызвал Джисона к себе через пару дней якобы по
делам. Пока альфу угощали кумысом в главном зале, Динх отправил прислугу за Юнги и,
заметив, как парни друг на друга смотрят, понял, что не прогадал. На следующий день
Джихён выслал к ним сватов. На церемонии бракосочетания омеги обычно не
присутствуют. Юнги, в своей комнате нервничая, дождался отца, а потом даже уговорил
его позвать Джисона в гости. Юнги хотел хотя бы немного пообщаться с будущим
супругом, проверить для себя, насколько эти бушующие в нём чувства реальны, а не
самоубеждение. Динх с трудом, но согласился. Короткий диалог состоялся в зале дома
Динха и в присутствии отцов парней. Джисон оказался начитанным и умным парнем,
который увлечённо рассказывал Юнги про походы, в которых участвовал, и с
восхищением смотрел на будущего мужа. Он окончательно покорил Юнги тем, что
пообещал брать его с собой на охоту и в соседние города, показать величие империй и
подарить личную конюшню.

Сегодня Юнги увидит его в третий раз и останется с ним жить. Он чувствует, как
загнанной в клетку птицей бьётся сердце в груди, как сводит конечности — не
понятно, от предвкушения или от страха перед таким важным для него событием, — но
виду не подаёт. Юнги принимает ванну в воде с добавлением эссенции розы, стойко
терпит, пока его волосы смачивают маслами, промывают и, высушив, долго расчёсывают,
заставляя блестеть, пока на губы наносят жидкий мед, а глаза обводят сурьмой. По
традиции омега сам на своей свадьбе не присутствует, но в течение пира он должен
три раза выйти к гостям, поприветствовать их и вернуться в свои покои. Все три раза
он должен надевать новые наряды и украшения, показывая этим богатство и щедрость
его новой семьи.

Пиршество начинается в полдень. В разбитом перед дворцом саду, в тени деревьев,


расстелены ковры, на которых лежат подушки и протянутые вдоль скатерти,
заставленные блюдами. Гости слушают музыку, которую исполняют на инструментах
музыканты, пробуют всё время обновляющиеся блюда и пьют вина.

В первый раз Юнги выходит к гостям в ярко-красном, исшитом золотыми нитями наряде,
представляющим собой шелковую рубашку, ниспадающую на свободные шаровары. В ушах
омеги поблёскивают серьги с рубинами, опоясывающий рубашку пояс отделан
драгоценными камнями. Медленно, смотря прямо перед собой, не задерживая ни на ком
взгляда, он проходит мимо двух рядов, пока его будущий супруг бросает ему под ноги
золото и украшения. Второй раз Юнги выходит на закате, он одет в тёмно-синий наряд,
вышитый серебряными нитками и красиво контрастирующий с его белой от рождения и не
нуждающейся в отбеливании кожей. В ушах омеги серьги с нефритом, с шеи свисает
тяжёлая, сделанная из чистого золота подвеска. Он мягко ступает по ковру, вызывая
восторженные возгласы гостей, и вновь скрывается во дворце в ожидании третьего и
последнего выхода.

Солнце отправляется на покой, слуги зажигают факелы и прикреплённые к деревьям


фонари. Джихён щедро кормит и поит гостей, нервно поглядывая на ворота, ожидая
своего правителя, которого ждали так же и все присутствующие, ведь визит Кану
показал бы, насколько этот день важен для города. Железные ворота наконец-то
распахиваются, привлекая взор всех пирующих во дворе, но вместо Кану в них входит
тот, о визите кого никто и мечтать не осмеливался. Шум и гам вмиг прекращаются, все
гости, поднявшись со своих мест, в глубоком поклоне выражают своё почтение двум
великим воинам и правителям, осчастливившим их своим визитом. Джихён, с трудом
справляясь с радостными эмоциями, что его свадьбу посетил сам Дьявол, сразу
уступает ему своё место и, заикаясь, благодарит за оказанную честь. Чонгук
располагается на подушках, принимает вино из рук хозяина дома после того, как тот
сам из чаши отпивает, и взглядом рассматривает окружающих. Хосок опускается на
подушки рядом с братом. Слуги выносят новые блюда, разливают по новому всем вина.
Каждый присутствующий пытается хоть на миг обратить на себя внимание Дьявола.
Чонгук каждому кивает, внимательно слушает, радость с ними разделяет. Время
близится к полуночи, оглашают третий выход омеги, и все занимают свои места.

В этот раз Юнги выходит восседающим на светло-сером жеребце, подаренном будущим


мужем, как свадебный подарок. Он одет в белую, расшитую золотом накидку, длинный
шлейф которой касается земли, на голове омеги венок из серебра, украшенный
бриллиантами, с мочек ушей висят тонкие, расползающиеся по шее, как змеи, серьги.
Жеребца за поводья ведёт Джисон. Юнги, который прекрасный наездник, сильно
нервничает, еле держится в седле. Он чувствует, что что-то поменялось в саду, но
что — не понимает. Смотреть на лица омеге не положено, это может оскорбить будущего
мужа, поэтому всё, что ему остаётся — это смотреть прямо и бороться с внезапно
окутавшим его с ног до головы липким страхом. Все взгляды присутствующих устремлены
на него, но только один из них он чувствует кожей. Этот взгляд расползается по
нему, пробирается под дорогой шелк, и Юнги приходится сжать зубы, чтобы по инерции
не обернуться на него, не встретиться глазами с тем, кто так откровенно его
рассматривает.

Взгляд этот принадлежит Дьяволу.

Чонгука красотой не удивить — его гарем состоит из самых красивых омег этой части
света. Этот — сплошная невинность, словно ангел, весь в белом, с венком вместо
нимба на голове. Он смотрит на парня на коне, любуется его точёным профилем,
мысленно, как и ему шею свернёт, представляет. Омега врага ему не интересен. Он,
может, и симпатичный, но ничего такого, чтобы Чонгук был заинтересован. Дьяволу
ангелы скучны и пресны.

Джисон уводит омегу в его покои, где тот будет готовиться и дожидаться альфу для
брачной ночи, а сам возвращается к гостям проводить семью Динха, которая по обычаю
должна покинуть свадьбу первой, и большую часть гостей.

В спальне, которая отныне станет и его местом покоя, Юнги терпеливо ждёт, пока с
него снимают головной убор и все украшения, кроме серег. Омега, стесняясь, помогает
слугам избавить его от всей верхней одежды и, оставшись в нижней рубашке из
тончайшего белого шёлка, присев на кровать, с трепетом ждёт своего супруга. Музыка
во дворе стала громче, даже в комнате её слишком сильно слышно. Юнги от нервов
раздирает пальцы, переживает перед неведомым. У него никогда не было альфы, и
Джисон станет первым и последним, ведь они поклялись месяц назад, что до самого
конца.

Он слышит шум со стороны коридора, возню у двери, странный звук, похожий на


рассекающую воздух саблю, и, повернувшись к проходу, видит остановившегося в нём
воина. Альфа, затянутый в чёрную кожу и инкрустированные драгоценными камнями
доспехи, прислоняется к косяку двери и скрещивает руки на груди. Его чёрные, как
смоль, волосы ниспадают на лоб, а пронзительный взгляд обсидиановых глаз вышибает
весь дух. Юнги ёжится от этого взгляда, но сразу его узнаёт, он, как шлейф, за ним,
пока омега во дворце не скрылся, следовал.

Оказалось, Чонгука красотой всё-таки можно удивить. Он не особо разглядел его лица
на улице, но сейчас, даже стоя в двадцати шагах от него, откровенно тонкими чертами
любуется. Его кристально чистая и светящаяся кожа соблазняет прикоснуться,
напуганный взгляд из-под пушистых ресниц только манит. В Чонгуке его зверь по имени
«голод», который доселе только на поле битвы о себе знать давал, пробуждается.
Дьявол свои мысли во взгляде не прячет, напротив, довольно усмехается, заметив, как
омега подбирается, как прикрыть пытается свои стройные ноги, от одного взгляда на
которые у альфы всё нутро трещинами, словно после вековой засухи, покрывается, к
живительному источнику тянется. Этого омегу в сто слоев парчи наряжать — грех, в
гареме Чонгука он бы обнажённым ходил, его взор ублажал. Чонгук и пальцем к нему не
прикасался, но то, что с этой кожей ни китайские шелка, ни бархат не конкурируют,
не сомневается. Она светится так же, как и лезвие его любимого, сделанного До меча,
и Чонгук думает, что если об этого омегу тоже можно было бы порезаться, то было бы
очень интересно. Он зубами скрипит, как здесь же на белые перины его завалит,
плотью насытится, криками насладится и в крови этого ангелочка умоется,
представляет. Он будет его последним альфой, заберёт его последний вдох с собой и
оставит его на брачном ложе, как плату за грехи отцов. Очередная красивая кукла на
одну ночь. Чонгук лукавит, мысленно «красивая кукла» на «невероятно красивая кукла»
исправляет.

Юнги убеждает себя, что сейчас придёт Джисон, ему все объяснят, а этот пугающий его
альфа уйдёт. Но сколько бы он не объяснял себе, что причин бояться нет, ведь двор
полон воинов и гостей — желание спрятаться не отпускает, хоть под кровать заползти,
лишь бы этот его на лоскутки распарывающий взгляд чувствовать перестать. В комнате,
в которой до этого было тепло, даже жарковато, принесённый воином словно из его
ледяных чертог сквозняк гуляет. Альфа даже не моргает, эту невидимую нить, между
ними проложенную, не рушит, въедается в кожу Юнги жутким взглядом, от которого
страшно настолько, что застрявший в глотке немой крик спазмами горло сводит.

Юнги, натянув рубашку на колени, всё пытается заглянуть за спину мужчины, но никто
больше не идёт.

— Кто ты? — не выдерживает омега, не понимая, что происходит.

Его грудной голос в Чонгуке жидкой патокой разливается. Как же он, наверное, сладко
стонать будет, когда он его медленно глубокими толчками в эту постель втрахивать
будет, но сперва, как и обычно, он будет умолять оставить его в живых. Зверь в
Чонгуке от одних мыслей урчит, хозяина торопит.

— Жениха нет, но брачная ночь будет, — расползается на губах Чонгука жуткая улыбка,
желание спрятаться в Юнги достигает своего апогея.

Сейчас всё будет по заезженному сценарию — крики, истерика, мольба, капитуляция.


Чонгук это уже сотню раз видел, с каждого дома, в который его войска входили,
слышал, но паренёк удивляет. Чонгук отталкивается от косяка и только делает шаг в
сторону кровати, как Юнги, спрыгнув с постели, бежит мимо него к двери. Альфа даже
не пытается его поймать, усмехается только, когда омега, споткнувшись о трупы,
усеявшие коридор, падает лицом вниз в лужу пока ещё теплой крови несчастных слуг.
Юнги оборачивается к двери, в проёме которой стоит ухмыляющийся альфа, и, продолжая
соскальзывать на крови, с трудом поднимается на ноги. Его руки дрожат, он подносит
их к лицу, без единого звука вытирает окровавленные ладони о рубашку и бежит дальше
в зал, зайдя в который, бессильно падает на колени. Зал дворца Джихёна усеян
трупами. Сам глава дома с торчащим в боку кинжалом сидит в углу перед высоким, тоже
одетым в чёрное альфой.
— Что происходит? — одними губами спрашивает Джихёна Юнги и вскрикивает от
неожиданности, когда его, подхватив за локоть, волочат в середину комнаты и швыряют
у ног испустившего дух одного из охранников альфы.

— Согласитесь, было скучно, — расхаживает между трупами Чонгук. — Но, как я


появился, сразу стало веселее, — следит он за попытками омеги отползти к Джихёну и,
схватив его за плечо, оттаскивает вновь на его место. — Сиди тихо, не порть мне
настроение, — приказывает ему альфа.

— Так, значит, вспомнил, — подходит он к Джихёну и опускается напротив на корточки.


— Я и не забывал. Каждую ночь видел, как твоей кровью умоюсь. Я ведь не мечтаю, я
делаю.

— Я знал, что не стоило им верить, — сплёвывает кровь на пол Джихён. — Не зря я
чувствовал, что от твоей собачьей породы хорошего ждать не придётся. Надо было
лично ехать, лично тебя, сосунка, тогда удушить.

— Вот и я об этом, хочешь хорошо — делай сам, — соглашается Чонгук. — Я твой род
уничтожу и хоронить вас, мразей, не дам, пусть стервятники полакомятся, — говорит
он и оборачивается ко входу, следя за тем, как его воины волокут к нему
окровавленного, еле дышащего Джисона. — А твоего сына, точнее, то, что от него
останется, я прикажу привязать к его же коню и пущу в город. Всем, кто посмеет к
нему подойти или попытается его снять, я прикажу отрубить головы. Он так и сгниёт,
не удостоившийся чести быть похороненным. Так ведь ты поступил с Уном?

— Ты сгоришь в Аду, — рычит Джихён, но Чонгук, выдернув из его бока кинжал, вонзает
снова. Альфа хрипит, посылает побледневшими губами ему проклятия, Чонгук, вновь
вынув кинжал, в живот вонзает и резко наверх, к грудной клетке, поднимает,
распарывает всё ещё дышащего мужчину.

— Не сегодня, — наблюдает он за окончательно умолкшим, сидящим в луже своей крови и


обнимающим свои вываленные наружу внутренности Джихёном.

Юнги, вскрикнув, прикрыл лицо ещё, когда Чонгук первый раз в Джихёна кинжал вонзил,
он только по утихшим звукам то, что его так и не состоявшийся тесть дух испустил,
понял. Чонгук утирает руки о подол не заляпанного кровью, дорогого халата Джихёна
и, встав, идёт к креслу хозяина дома.

— Иди ко мне, дикарь, — хлопает по бедру альфа, разглядывая голые ноги сидящего на
деревянном полу парня.

— За что? — убирает руки и поднимает на него перепуганный взгляд Юнги. — Зачем ты
сделал это?

— Юнги, — слышит слабый голос омега и, повернувшись к двум воинам, волочащим


Джисона, бросается к нему.

Чонгук с непроницаемым взглядом следит за обхватившим лицо парня омегой.

— Юнги, беги, — разбитыми губами молит Джисон.

Юнги проводит ладонями по пропитанной кровью рубашке Джисона, понимает, что он


тяжело ранен, и с трудом держится, чтобы не разрыдаться. Только не плакать. Юнги из
семьи воина, он имя отца своими слезами не опозорит, пусть внутри всё и клокочет, а
от ужаса не просто плакать, а в истошных рыданиях биться хочется. Но ещё больше
Юнги хочет домой. Он хочет уткнуться в широкую грудь отца и больше никогда его не
отпускать, потому что он единственный, кто может защитить Юнги, и даже от этого
Монстра, восседающего в кресле позади.
— Ты чудовище! — поворачивается он к Чонгуку. — Ты хоть знаешь, кто я, из какой
семьи? Ты в помойной яме вырос? Не знаешь обычаев? — кричит на него омега. — Кто
может себе позволить нападать на свадьбу, собачье отродье!

— Ты смотри, сколько пыла, — поворачивается к Хосоку Чонгук, — не то что эти воины,
молящие их не убивать. Ну же, иди ко мне, чертёнок, ты явно не ангел.

— И приду, — со второй попытки поднимается на дрожащие ноги омега и, схватив


тяжелый меч мертвого невдалеке воина, направляется к альфе. Чонгук даже с места не
двигается, а Хосок, закатив глаза, отворачивается к окну.

— Мне нравятся дикари, кажется, впервые во всяком случае такого встречаю, —


усмехается Чонгук, издевательски подзывая его к себе пальцем. — Давай, замахнись, а
потом те пары секунд, пока ты будешь жив, я буду учить тебя повиновению.

За три шага до кресла Чонгук поднимается на ноги, и Юнги понимает, насколько он


выше и крупнее, но это уже не имеет значения. После стольких трупов и убийства
Джихёна Юнги пощады ждать не приходится, как и помощи. Судя по всему, пока помощь
дойдёт, он уже и так испустит дух. Он крепче обхватывает пальцами эфес меча,
удивляется, почему чудовище не тянется к поясу, а так и стоит перед ним безоружным.
Чонгук медленно обходит его, как хищник, готовящийся к прыжку. Юнги глаз с него не
сводит, ничего не упускает.

— Я не знаю, зачем ты это сделал, но крови достаточно, — с вызовом смотрит в его
глаза Юнги. — Меня убьют твои люди, но я до этого убью тебя.

— Крови никогда не достаточно, именно поэтому я пролью кровь ещё двоих в этой
комнате — твою и твоего альфы. Хочешь, я вас вместе похороню? — подмигивает ему
Чонгук, голодным взглядом по его фигуре скользит, облизывается.

— Сдохни, — кричит Юнги и замахивается, Чонгук уходит влево, но меч делает прореху
на рукаве его рубашки.

— Совсем неплохо для омеги, я поражён, — в удивлении цокает языком альфа.

Юнги вновь нападает, снова и снова, но Чонгук двигается, как пантера, и при
очередном ударе хватает меч за клинок, и, несмотря на порезы на ладонях, тянет
омегу резко на себя, и даёт ему сильную пощёчину, от которой тот падает на пол.
Чонгук отбрасывает меч в сторону и вновь опускается в кресло.

— Веди себя хорошо, и, возможно, твой альфа выживет.

— Юнги, он лжёт, он убьёт и тебя тоже, — кричит Джисон и получает эфесом по голове.

Юнги поднимается на ноги, утирает окровавленную губу, смотрит то на своего альфу,


то на Чонгука и не двигается.

— Он прав, я всех убью, но сперва я позволю ему насладиться твоими стонами, пусть
их из тебя вытрахивать будет и не он, — ухмыляется Чонгук и поворачивается к
стоящим у стены воинам: — Поиграйте с дикарём, у него сегодня день свадьбы, пусть
она и плохо закончилась, но я милостив, так что брачной ночи быть.

Юнги пока ещё только с зарождающимся на дне глаз ужасом смотрит на двинувшихся на
него троих солдат и медленно отступает назад.

— А вы, — обращается Чонгук к удерживающим Джисона альфам, — если жених будет
отключаться, поливайте водой. Я хочу, чтобы он всё видел.

Воины молча кивают.


Юнги, прекрасно видя стоящих на входе солдат, всё равно срывается к нему, но его
перехватывают сразу же и валят на пол прямо под ноги медленно умирающего уже не от
ран, а от осколками в израненную плоть вонзающегося взгляда беспомощного омеги
Джисона. Юнги кричит, бьётся изо всех сил, но альфы сильнее, один его ноги к полу
прижимает, второй, присев прямо на живот, на лоскутки рубашку рвёт. Юнги вырывает
руку, впивается пальцами в глазницы нависшего над ним и что есть силы давит, но
взвывший от боли мужчина, беспорядочно ударив его пару раз, кое-как вновь его руки
поймав, над головой соединяет. Юнги будто на самой грани, стоит на линии, он её под
ногами чувствует, то, что он её перейдёт — не сомневается, но сделает это на своих
условиях, надо будет, любую боль выдержит, но просто так им своё получить не
позволит. Он чувствует на губах привкус не только своей крови, продолжает
вгрызаться куда только удается: в руки, в плечи, в лицо, кусает неистово, зубами
чужую плоть рвёт. Чонгук расслаблено сидит в кресле, заинтересованным взглядом
следит за творящимся на полу и явно не скучает. Омега дикий. Он не просто борется,
он за свою жизнь, за свою свободу, словно не чувствуя боли, покрытыми уродливыми
пока ещё покраснениями руками и зубами до последнего бьётся. А ему ведь больно,
Чонгук это прекрасно знает, его стойкости поражается. Достойный противник. Мирас —
дыра, боя не было, Джихён быстро сдох, его сынок уже почти, Чонгук умирал от скуки,
а невысокий и бледный мальчишка вот уже почти час так альфу развлекает, как никому
из смертных доселе не удавалось.

— Не трогай его, — сплёвывая на пол густой комок крови, молит Дьявола Джисон.

— Не слышу, — лениво тянет Чонгук.

— Прошу тебя, отпусти его, он не виноват.

— Твой отец лишил меня семьи и дома, хотя ни я, ни мой брат ни в чём, кроме того,
что носили фамилию Чон, виноваты не были, — встаёт на ноги Чонгук и медленными
шагами направляется к нему. — А этот омега носит твою фамилию. Сейчас ты
понаблюдаешь за тем, как я его по кругу пущу, всем воинам попробовать дам, если,
конечно, после этих троих он выживет, — улыбается альфа и поворачивается к
взвывшему от боли своему воину. Он видит, как мужчина, до этого прижимающий к полу
омегу, придерживая рукой стремительно окрашивающееся в красный горло, заваливается
на бок. Пока другие воины заняты раненым товарищем, омега, опираясь на локти,
сплёвывает на пол чужую кровь.

— Да ты безумен, — зачарованно выдыхает Чонгук, любуясь пугающей и одновременно


притягивающей картиной, на которой один мелкий безоружный паренёк зубами чуть не
вырвал глотку рослого, наученного войнами воина. На миг их взгляды пересекаются,
интерес сталкивается с ненавистью, Чонгука ударной волной чуть с ног не сбивает.

Дьявол в замешательстве, он не знает, ему этому омеге похлопать или казнить


приказать, и завороженного взгляда от него оторвать не в силах, в его сторону
двигается. Почему он такой интересный, почему огонь в его глазах Чонгуковскому, из
самой преисподней, не уступает, почему в этой богом забытой дыре, которую он раньше
домом называл, он человека с булатным стержнем вместо позвоночника, как и у себя,
встретил, только Чонгук свой стержень из года в год, скитаясь, ковал, этот
мальчишка за одну ночь другим стал. Слишком много почему, и Чонгук знает ответ на
каждый. Потому что жизни в этих глазах, даже сейчас, на самой грани — океан, пусть
Чонгук его никогда не видел, в то, что выглядит он именно так, не сомневается.
Потому что в зажатые кулаки, где ногти в первую очередь на его же коже следы
оставляют, столько силы вложено, сколько ни в одном из здесь собравшихся воинов не
наблюдается. Потому что он разбитый, поверженный, в своей же крови по полу
размазан, буквально на ниточке, то ли от обморока, то ли уже от смерти висит, но
эти потрескавшиеся, уже покрывающиеся корочкой губы не размыкаются, ни одной
просьбы или мольбы не выдают. Потому что Дьявол не только его дурманящий голову
запах переспелой сливы, он его силу духа чувствует. Чонгук щелчком пальцев на
колени весь город поставить может, а этого ни оружие, ни люди, — ничего не берёт.
Этот омега потрясающий, и интерес в Чонгуке из тлеющих угольков в огромное пламя
его внутренности лижущее превращается. Он смотрит в глаза самого тёмного меда и
давит в себе восхищение чужой стойкости, заменяет его злостью на неподчинение и
идёт к нему. Раненого альфу выводят наружу, остальные, увидев Чонгука, сразу же
отступают.

— В руки, значит, не даёшься, — облизывает губы Чонгук и, нагнувшись, ловит за


щиколотку пытающегося отползти омегу, примеряет пальцы, как браслет, тонкую ножку
обхватывает, зверь в нём от первого прикосновения, как проткнутый сотней игл,
дёргается. — Знаешь, — давит ладонью его живот, пригвождая к месту, — на всех
управа найдётся, и даже на тебя, дикаря.

Альфа нарочно медленно водит ладонью по обнаженному телу, поднимается к груди,


пальцем прямо от выемки меж ключиц вниз до пупка спускается, откровенно тем, как
под его руками чужое тело подрагивает, наслаждается. Юнги уверен, мог бы он его
взглядом убить, то Чонгук сейчас в чудовищной агонии бы метался. Он всю свою
ненависть, всю ярость в свой взгляд вкладывает, но Дьявола он только возбуждает и
призывает. Чонгук сам себя испытывает, насколько далеко он готов зайти, думает,
когда у него в руках одна сплошная непредсказуемость с глазами, как у той красивой
лисы, которую он пару месяцев назад на охоте стрелой к дереву прибил. Эта ненависть
и огонь, которые ему омега посылает, Чонгука только веселят, ведь рождённому в огне
он не страшен. Этот омега от одного сильного удара дух испустить может, но как он
боролся, как так и не позволил к нему прикоснуться, более того, чуть армии Дьявола
не лишил воина. Чонгук им восхищается, красотой его любуется, а его запах ноздри
обжигает.

Он обхватывает руками его бёдра, Юнги издаёт рык, Чонгук смех давит, на себя омегу
тянет. Альфа разводит ноги плюющегося и кусающегося парня, из уст которого льётся
поток мата, молча слюну с лица утирает. Юнги продолжает отбиваться, но Чонгук
смыкает пальцы на его горле и, приподняв его голову, прикладывает пару раз затылком
о деревянный пол не столько, чтобы отключить, сколько лишь бы усмирить, чтобы он
так отчаянно биться перестал, а Чонгук ему больнее делать. В глазах темнеет, но
Юнги сознание не теряет, он так же перед собой чёрную бездну видит и чувствует, как
холодный вечерний воздух лижет его обнаженную кожу.

Почти все силы ушли на борьбу с теми альфами, Юнги кажется, у него кости внутри все
изломаны, где-то даже в порошок стёрты, от того, как болит челюсть, хочется выть,
но он всё равно просить не будет. Он и без Джисона понял, что сегодня они умрут,
так почему умирать, видя торжествующую улыбку на отвратительном ему лице. Юнги так
просто не сдастся, он вновь подаётся вперёд, бьёт альфу лбом и не останавливается,
даже получив обжигающую пощёчину.

Страха больше нет. Там, на самой грани, когда ещё секунда и можно закрыть глаза
навеки, бояться уже поздно. Попробовав человеческую кровь тем более. Он бы тому
альфе горло сгрыз, если бы его ударом не оглушили. Юнги не знает, кто это и чего он
от них хочет, но живым отсюда не выйдет, уверен. В глазах этого альфы море чёрное,
никаких волн, сплошной штиль. Его абсолютно безэмоциональное лицо, хладнокровие, с
которым он кромсал Джихёна, его взгляд, в ещё живом человеке кости обугливающий, —
Юнги век жить, его не забыть, по ночам в холодном поту от кошмара просыпаться,
отпечатки его рук со своего тела ножом вырезать, но не избавиться. Чонгук его грубо
ласкает, ладонями по бёдрам, животу проводит, и под каждым прикосновением, Юнги
кажется, нарывы образуются, кожа расходится, будто он прямо сейчас на этом полу на
куски распадётся, и никто в этой вселенной его обратно в единое целое не соберёт.
Этот альфа не человек, он посланник Сатаны, и Юнги делает последнюю попытку,
свойственную всем грешникам — притворяется.

Он расслабляется, слышит мерзкое «хороший мальчик», тянется руками к бокам альфы.


Джисон прикрывает веки, не в силах смотреть на то, как мучается так и не ставший
его омега, но его бьют по лицу и следом выливают на голову ушат воды выполняющие
поручения своего господина воины. Юнги в сторону жениха не поворачивается, он
поглаживает спину альфы, вдавливающего его в пол и заставившего обвить его ногами,
и изучает туманным взглядом покрытый цветочными узорами потолок.

Когда Чонгук касается губами его шеи, параллельно пальцами водя меж ягодиц, Юнги
его приобнимает, вызывая довольную ухмылку на лице мужчины, и выхватывает его
кинжал, висящий на боку, но замахнуться не успевает. Чонгук перехватывает его руку,
прижимает к полу и, отобрав кинжал, вонзает его в ладонь омеги. Лезвие проходит
насквозь и вбивается в пол, вырвав из Юнги истошный крик боли.

— Я же предупреждал, что теряю терпение, — вспышками выводится где-то в сознании


Юнги слова альфы, которые сквозь густой туман до него с запозданием доходят.

Юнги от разливающейся горящим свинцом боли в руке не дышит, воет внутри так, что
уши закладывает, но правой всё равно продолжает бить его по плечу. Ни единого
слова, ни мольбы, только монотонное битьё по его груди и беззвучные слёзы, которые
бриллиантовыми каплями разбиваются о пол и мешаются с кровью, прокладывая
причудливые дорожки на дереве. Он будто умирает, и смерть его самая чудовищная —
она никак не наступит. Юнги умирает словно уже час, он уже даже мечтает отдать Богу
душу, лишь бы перестать на себе его тяжесть, а между ног его руки чувствовать, но
высшие силы сегодня заняты другими, оставляют несчастного омегу в руках зверя,
буквально распятого на полу гостиной жениха, но не под женихом. Даже если все армии
мира объединятся, вся земля Чонгуку войну объявит, он его не отпустит, бессильное
тело не оставит — Юнги это понимает. За Чонгука Ад воевать будет, и пусть семья
Юнги религиозной не была, он молится. Он сам не знает, к кому обращается, но
пощадить, спасти просит, сам же своим мыслям улыбается, против Сатаны никому не
выстоять, понимает. Его к такому не готовили, его всю жизнь в шелках и
обставленного прислугой держали, почти все желания выполняли, знал бы Юнги, что на
окровавленном полу дух испустит, не рождаться бы выбрал. Потому что очень больно,
больнее разбитых коленей и вывиха, когда он впервые с коня упал, больнее случайного
ранения, когда он сам на меч брата напоролся, больнее даже той проклятой ночи,
когда папа умер. Сейчас будто всю боль мира в один сосуд собрали и его разом на
голову Юнги обрушили, оставили его одного с ней справляться. Его убийца лучший в
мире, Юнги ему мысленно аплодирует, так искусно и так чудовищно человека пытать,
последние минуты на земле в сущий ад превратить, уметь надо. Самый счастливый день
Юнги — самый несчастный. Он словно вывернут наизнанку, нет защитного слоя и каждый
миллиметр тела болит и кровоточит, а этот Дьявол его страданиями упивается. Очень
хочется выть и себе «скоро утро» говорить, но лучше его не встречать, потому что
больно так, что каждая следующая минута — страшная пытка, пусть всё закончится до
рассвета.

Перед глазами начинает темнеть, Юнги кусает губу, чтобы не отключиться, и, собрав
остатки последних сил, воспользовавшись тем, что Чонгук стягивает с себя доспехи,
перегнувшись, без единого писка выдергивает из руки кинжал и, сжав зубы,
молниеносно вонзает его в Чонгука. Раз уж смерть так медленно идёт за ним, он её
приход ускорит, от страданий избавится. Юнги метит в горло, но лезвие скользит и
попадает чуть ниже ключиц. Чонгук хватает его руку, сжимает так сильно, что Юнги
кажется, его кожа лопнет, мясо обнажит, и оно по кости расползётся. Альфа,
испепеляя его взглядом налившихся кровью глаз, медленно, с трудом сдерживаясь, Юнги
не понимает от чего, но эту борьбу в его глазах отчётливо видит, осторожно, даже
аккуратно опускает его руку на пол. Чонгук, разомкнув пальцы, так и не прерывая
зрительный контакт, где в одних глазах безумие, а в других чудовищный страх,
поглаживает его запястье, себя ему руку не сломать уговаривает и выдыхает. Альфа
резко выдёргивает из себя кинжал, останавливает взглядом идущего к нему с мечом в
руках Хосока.

— Он пустил твою кровь, — злится Хосок.


— Убей его, — кивает Чонгук в сторону Джисона.

— Нет, — хрипит отошедший от шока Юнги и поворачивается на бок, последний раз


смотря на того, кому не суждено было стать его супругом, — и голова Джисона,
проложив кровавый след, катится под кресло.

Чонгук цепляет пальцами его подбородок и, так и прижимая его к полу, заставляет
смотреть на себя. И Юнги смотрит. Он вкладывает в этот взгляд всё то, что хочет
выплюнуть этому альфе в лицо, но стремительно утекающие вместе с кровью силы не
позволяют даже губы разомкнуть. Чонгук в этой неприкрытой, дурманящей, самой
чистейшей из всех ненависти тонет. Он нагибается вплотную к его лицу, утирает
окровавленной рукой его щеки с застывшими дорожками от слёз и касается губ губами.

— Ненавижу, — по слогам, глаза в глаза, с трудом связь с реальностью удерживая,


выговаривает Юнги. — Ненавижу, — повторяет, уже не соображает, просто губами
двигает.

— Твоя ненависть мне любой любви ценнее, — он внюхивается в смешанный с запахом


крови аромат сливы, продолжает губами его касаться, глубоко вдыхать, то, что этот
омега его дурманит, больше даже для себя не отрицает. — Твоя ненависть изысканна и
прекрасна, — пальцем подбородок обводит, — меня к ней влечёт. Я тебе другую жизнь
покажу, я тебя обучу, буду есть с твоей кожи, пить с твоих губ, твой голос меня
усыплять будет, а мой запах тебя обволакивать.

Альфа давит на его губы, раскрывает их языком, проводит им по чужим деснам,


углубляет поцелуй. Он с ума от него сходит, от испытываемого наслаждения и желания
в него зубами вгрызться, чуть голову не теряет. Чонгук хочет прекратить, но не
может — целоваться с этим омегой пусть и со вкусом железа, но безумно сладко, он
хочет ещё и ещё, хочет ответа, хочет его рук на своей шее, ближе притягивающих, но
взамен ничего. Он пальцами в деревянное покрытие вонзается, скребётся, лишь бы
омегу не сломать, своим безумным желанием не задушить. Чонгук целует грубо, с
бешеным напором, все только затянувшиеся ранки вскрывает, и сам же с его губ
капельки крови слизывает. Вкусно, и зверь не то чтобы наелся, он, только
попробовав, впервые истинное значение слова «голод» понял. Несмотря на ломающее его
желание продолжить, альфа, понимая, что парень от потери крови в его же руках
умрёт, с трудом отрывается от сладких, как мёд, губ и поднимается на ноги.

Юнги прикрывает веки, прижимая к груди раненую руку, собирает под себя ноги и так и
лежит на боку, тихо поскуливая, ждёт, когда и его голова покатится, а эта
поглощающая боль отступит. Дьявол отходит, требует кого-то позвать, а потом
возвращается к нему.

— Ты носишь его ребёнка? — придерживая плечо, опускается рядом Чонгук, но Юнги
молчит, даже думать не хочет, зачем ему задают такой вопрос.

— Хорошо, можешь не отвечать, тебя в Иблисе проверят, и если ты и носишь отродье


Минов, ты его не родишь.

— В Иблисе? — словно просыпаясь от болезненного сна, переспрашивает омега.

— Да, малыш, ты поедешь со мной в Иблис. Будешь украшением Идэна и венцом моей
коллекции, — поглаживает испачканной в крови омеги рукой его же волосы. — Я люблю
войны, но ещё больше я люблю тех, у кого стержень внутри несгибаемый. Я привык
ломать позвоночники, и это очень легко, но у тебя он не из костей, и если я правда
не ошибся, то нам с тобой будет очень весело.

— Лучше сдохнуть, — морщась от боли, шепчет омега.

— Сдохнешь, если будешь моё терпение испытывать, не сомневайся, и именно поэтому ты


выплюнешь этот стержень мне под ноги, там же и ползать будешь, моля о
внимании. Лично отвечаешь за его жизнь, раной займись, — приказывает Чонгук
вбежавшему лекарю, а сам идёт на выход.

— Что за чертовщина? Почему ты не прикончил его? — догоняет его Хосок.

— Я увидел в его глазах такую ненависть, я будто выпил лучшего вина, — поднимает
глаза к усеянному звёздами небу Чон. — Никто в этой части света не бился со мной до
последнего, никто не смотрел так бесстрашно в мои глаза, никто не осмеливался руку
на меня поднять, не то, чтобы кровь пролить. Этот чертёнок меня цепляет. Я могу
убить его в любой момент, зачем мне торопиться.

Юнги, обработав и перевязав рану, волокут через сад к коням. Его выворачивает во
дворе прямо на ступеньках от количества убитых в саду воинов Джихёна и обилия
крови. Юнги отныне ненавидит красный — Чонгук будет одевать его только в красный.

========== Чертоги Дьявола ==========

Комментарий к Чертоги Дьявола


Лучше включать подряд и слушать с первой сцены Юнгуков. Местами не менять.
Вторая песня - это вся вторая половина главы с последней сцены Вихоупов и до самого
конца.
Fendiumbrella - Get your fingers out of my fucking face
https://soundcloud.com/jay-selby/fendi-umbrella-get-ur-fingers
Clann- Her & The Sea
https://m.soundcloud.com/wylfi-r-kkurr/her-the-sea

Динх падает на колени перед Маммоном прямо у городских ворот. Чонгук взмахом руки
требует своих воинов не вмешиваться и внимательно смотрит на смелого или же скорее
глупого мужчину.

— Верни мне моего сына, — молит альфа и протягивает Чонгуку свой меч. — Возьми
взамен мою жизнь.

Чонгук сразу понимает, о ком говорит незнакомец, ведь точно такого же смельчака
сейчас увозит с собой в Иблис. Видать, у них это семейное, считать себя
бессмертными и лезть на рожон. Дьявол натягивает поводья коня, взглядом
останавливает пытающихся оттащить с его пути старика воинов.

— Он был твоим с рождения, — возвышается над мужчиной в ореоле сгущающейся вокруг
тьмы, — но отныне он мой. Если не хочешь быть затоптанным, уйди с моего пути.

— Отец, — доносится крик из одного из паланкинов, в которых армия Чонгука увозит с


собой омег, подаренных Кану.

— Сынок, — протяжно завывает мужчина и заглядывает на паланкины в середине


процессии, пытаясь понять, из какого доносится голос Юнги, но с колен подняться не
осмеливается. Хосок достаёт свой меч, готовясь замахнуться, но Чонгук останавливает
его, вслушиваясь в голос омеги.

— Отец, со мной всё хорошо, — продолжает выкрикивать Юнги. — Пожалуйста, иди домой.
Умоляю тебя, уходи, знай, что я в порядке, я обязательно к тебе ещё вернусь.

— Я поражён силой духа твоего сына, — обращается к старику Чонгук. — Ты воспитал
прекрасного омегу, и именно поэтому я не буду лишать тебя головы, — договаривает, и
процессия обходит так и оставшегося сидеть на коленях в дорожной пыли и с
опущенными плечами от потери любимого сына альфу.
Дорога для не приученного к походам, так ещё вдобавок и раненного Юнги проходит
тяжело. Первую неделю в пути он сильно мучается от болей в руке, терпит перевязки,
промывку раны отварами, и из паланкина выходит только по нужде, питаясь там же. Два
привала, которые делали воины в течение этой недели, Юнги не выходил, хотя хотелось
размять ноги, походить, подышать свежим воздухом. Он смотрел на мир через
отодвинутый полог паланкина и почти сразу же бросил идею бежать, понимая, что
находится в центре огромной армии.
Остальные омеги выходили, сидели у отдельного костра, даже проводили ночи в шатре
Чонгука и Хосока. Юнги, видя, как они стараются понравиться альфам и как быстро
забыли, из чьего гарема вышли, плевался.

Во время небольшой остановки уже на второй неделе пути за Юнги приходит воин,
требуя того идти за ним. Омега, прекрасно понимая, что если не пойдёт, то его
заставят, придерживая перевязанную руку, плетётся к главному костру, разведённому у
самой реки, у которого сидит его похититель. Справа от него, на земле, лежит
крупный чёрный пёс, словно Цербер, охраняющий подступы к своему господину. Издали
альфа похож на демона, хотя в душе Юнги уже его им и окрестил. В его глазах
отражаются блики огня, волосы сливаются с чернотой неба над головой, вокруг
разлетается хлопьями пепел, он полностью сосредоточен на ворошении углей, ни на что
не отвлекается. Он палкой перетаскивает угольки к себе и на них поджаривает
нанизанное на короткий меч шипящее мясо. В этой абсолютной тишине, необычной для
поля, которое заняла многотысячная армия, словно никто не дышит. Юнги понимает,
почему, — потому что рядом с этим Демоном сам пару секунд, оказывается, не дышал.

— Подойди ближе, — Чонгук даже голову не поворачивает, он омегу чувствует. Стоит


тому появиться в ближайшем радиусе, зверь в Чонгуке замирает. — Не бойся, я хочу
тебя угостить.

— Обойдусь, и я тебя не боюсь, — огрызается Юнги, вызывая у мужчины улыбку.

— С огнём играешь, чертёнок, — качает головой альфа и поднимает на него взгляд,
заставляя Юнги пальцами сжать рану, чтобы боль отвлекла от страха перед сочащейся
из чужих глаз темнотой. — Как рука? Моё плечо вот ноет.

— В следующий раз глубже воткну, — выпаливает омега, косясь на собаку.

— Может, мне оторвать твой язык? — задумывается Чонгук, а Юнги покрывается холодным
потом, и всё время, пока тот размышляет, даже вдохнуть не пытается. — Подойди,
возьми мяса.

— Я с твоих рук ничего не возьму.

— Но при этом греешься в увешанном шкурами паланкине и ешь то, что ем я сам, —
злится Чонгук. — Ты не заслуживаешь такого ухода.

— Так верни меня домой! — восклицает Юнги.

— Нет, — сверкает глазами альфа. — Увидишь Иблис, сам возвращаться не захочешь.


Будь покладистым, и будешь жить во дворце, купаться в золоте и шелках. Я выделю
тебе десяток прислуги, с ног до головы драгоценными камнями увешу.

— Я лучше сдохну, чем буду тебе в рот смотреть, как это делают все, кто тебя
окружает, — кривит рот омега.

— Хорошо, — снимает с меча мясо и кормит пса Чон. — Раз уж ты неблагодарный и моё
внимание не ценишь, оставшуюся часть пути проделаешь в повозках, в которых мы
утварь везём. Посмотрим, как тебе одна ночь в холоде понравится. Уже к утру на
коленях передо мной ползать будешь.
— Даже если я умирать буду от холода, я к тебе за теплом не приду, не сомневайся, —
цедит сквозь зубы омега.

— Уведите его, — приказывает Чонгук стоящим невдалеке воинам и продолжает кормить


пса.

Это была не просто угроза. Уже светает, а Юнги, постукивая зубами, сильнее кутается
в тонкую ткань, выдернутую из-под посуды в углу повозки. Днем в степи прохладно, а
ночью холодно настолько, что даже река тонким слоем льда покрывается. Юнги трясётся
от холода, дышит на ладони и уже не сомневается, что не доживёт до следующего
вечера. После осмотра раны, ему приносят ячменную похлебку, хотя в паланкине его
кормили мясом и даже давали смоченные в мёде лепёшки. Он просит одеяльце у лекаря,
но тот только качает головой. После еды, немного согревшись, омега засыпает.
Проснувшись, Юнги понимает, что войска сделали привал. Он почти не чувствует ног,
усиленно растирает их и внюхивается в умопомрачительный запах жареного мяса, идущий
со стороны разведённых костров. Юнги не знает, чего ему больше хочется — поесть
жареного мяса или хотя бы на пару минут посидеть у костра и погреться. Он слышит
заливистый смех омег, обрывки разговоров воинов, доносимые до него ветерком, и
чувствует, как вновь тяжелеют веки. Пришедший под вечер осмотреть рану лекарь
понимает, что у омеги жар, и незамедлительно докладывает об этом Чонгуку. Альфа
приказывает перевести парня в свой шатёр и там оказать ему надлежащий уход.

Юнги лежит под тремя одеялами, но трясется так, что ему кажется, это не он, а всё
вокруг него двигается. Ему всё так же невыносимо холодно, он будто лежит посередине
заснеженного поля, а его обнажённое тело ледяные ветра лижут. Юнги долго смотрит на
расписанный матерчатый потолок шатра и, так и не в силах понять, кто он и где,
вновь отключается. Он бредит, всё время зовёт отца, лекарь вливает ему в рот
настойки и, оставив так и не пришедшего в себя парня, покидает шатёр господина.
После ужина Чонгук общается с войском, благодарит племя, встретившееся на пути,
предводитель которого уступил ему свой шатёр, и уходит к себе отдохнуть перед
завтрашней дорогой.

Чонгук уже и забыл о своём дневном распоряжении, поэтому сперва удивляется, увидев
торчащую из-под нескольких одеял чёрную макушку лежащего на разбросанных по ковру
подушках строптивого омеги. Чонгук проходит вглубь, снимает с себя доспехи и по
одному расставляет оружие в углу. Только нож он оставляет в сапоге, потому что от
этого паренька можно ожидать что угодно, и подходит к нему. Он тянет одеяло немного
вниз, открывая лицо омеги и, приложив ладонь к его покрытому холодным потом лбу,
понимает, что лекарь был прав.

— Упёртый, как баран, — качает головой альфа и снимает с парня одеяла. Омега лежит
в позе эмбриона спиной к нему и, бормоча что-то несвязное, дрожит. Чонгук
опускается на подушки рядом с ним, подтаскивает к себе только одно одеяло и,
соединив его с меховой шкурой, накрывает их обоих. Он обхватывает омегу за живот и,
притянув к себе, обнимает. Сильнее прижимает его к себе, пытается дыханием согреть
его шею, но Юнги всё равно дрожит. Чонгук даже имени его не спрашивал, но услышал
от сына Джихёна и запомнил. Он пока не понимает, почему так много внимания ему
уделяет, почему хочет, чтобы он, несмотря на свой гнусный язык, выздоровел, но то,
что его к нему влечёт, не отрицает. Для Чонгука этот омега как диковинная игрушка,
о которой он никогда не мечтал, но случайно найдя, отпускать не хочет. Тот, чьё имя
ещё раньше него самого нагоняет чудовищный страх, кто привык к быстрой капитуляции
и беспрекословному выполнению своих приказов, с открытым сопротивлением столкнулся,
но впервые его ни на корню уничтожить, а наоборот, дров в этот огонь ненависти
подбрасывать и пусть даже сам обожжётся, любоваться хочет. Несгибаемый,
своевольный, упёртый. Чонгуку даже альфы так не сопротивлялись. Этот маленький
омега сутки в повозке замерзал, но к Чонгуку никого не послал, не то чтобы сам
пришёл. А альфа ждал. Он всё на повозку поглядывал, когда же этот омега свою
гордость сожрёт, и как и все остальные к его ногам, моля о тепле приползёт. Он
снова выиграл, он так и не попросил. Чонгук сам его забрал, и сам же теперь
отогреть пытается, проклятую болезнь прогоняет. Он поглаживает его впалый живот
через рубашку, потом разворачивает лицом к себе и сильнее кутает в одеяло, надеясь,
что тот перестанет дрожать.

— Если умрёшь, с того света достану, — шепчет и горячим дыханием лицо обдувает.

— Отец, — бормочет Юнги.

— Отныне я твой отец, брат, любовник, — поглаживает бледную щёку Чонгук.

Он опускает палец к его губам и медленно по ним проводит. Его кукольное лицо
подарено ему богами, притом никто из них своё время и талант на нём не сэкономил.
Идеальный носик, словно высеченный из гранита, поражающие своей глубиной и лисьим
вырезом глаза, губы цвета переспелой черешни, к которым так манит, что альфе
приходится торговаться с собой, чтобы не наброситься на них в голодном поцелуе.
Вкус того кровавого поцелуя после свадьбы всё ещё на губах, Чонгук его с себя
чужими губами стирал, не стёр. И сейчас не сдерживается, всё равно целует, нежно и
мягко касается его губ губами и сразу отстраняется, не желая провоцировать своего
зверя. Смесь запаха переспелой сливы и костра создаёт безумный аромат, который,
вдохнув, хочется ещё и ещё. Ему ничто не мешает разложить омегу тут и сейчас, но
Чонгук хочет большего, а не просто его трахнуть. Он знает, что если омега сам к
нему потянется, сам себя подарит, то эти ощущения с просто сексом будет не
сравнить, Чонгук в нём захлебнётся. Он хочет, чтобы и Юнги хотел. Эта дикая мысль
не даёт покоя, и у него она впервые. Обычно Чонгуку плевать на чувства партнёра, он
особо не церемонится, а тут никак. Этот омега должен его целовать в ответ, должен
зарываться тонкими пальчиками в его волосы, сам должен тянуться, и за собой на дно
самой глубокой впадины манить, и Чонгук нырнёт. Он пугается своей последней мысли,
вновь его обнимает, согревает, и дрожь понемногу отступает. Омега теперь уже сам
тянется к теплу, он приближается, удобнее в его руках располагается и шумно сопит в
шею Чонгука, вызывая у того улыбку. Альфа, убедившись, что Юнги удобно, и сам
засыпает.

Чонгук просыпается до рассвета, опираясь на локоть, пару минут смотрит на мирно


спящего парня, на лице которого уже появился румянец, и вызывает дежурящего у шатра
воина, чтобы перенести его в паланкин.

Юнги кажется, он за всю свою жизнь выспался. Он потягивается на ковре, заваленном


меховыми шкурами, и чувствует, как урчит живот. Он удивляется, что его вернули
обратно в паланкин, и, выглянув за полог, просит себе поесть. Вернувшись под
одеяло, Юнги вспоминает вчерашний сон. Ему приснилось, что он лежит на мягких
перинах в обнимку с воином, который его забрал из Мираса, и ему было безумно
хорошо. Так хорошо, что одно воспоминание о сне, и у омеги по всему телу
разливается сладкая истома. От альфы исходил невероятный жар и тепло, которыми он
делился с ним. Юнги в его руках нежился, дышал забившимся в ноздри запахом костра,
сам на нём сгорал, и ему настолько это нравилось, что пальцы на ногах поджимались.
Даже сейчас от одних только воспоминаний о сне поджимаются.

Юнги сам себя ругает и, отогнав неуместные мысли, бросается на принесённую миску с
мясом и кувшин разбавленного с водой вина. Днём с Юнги снимают повязку — рана
затягивается, и пальцы нормально двигаются. Оставшиеся пять дней он проводит в
паланкине и радуется, что его больше не вызывают. Чонгука он видит мельком пару
раз, когда выглядывает за полог. Один раз, только приподняв полог, Юнги уже
сталкивается с впившимся в его паланкин взглядом чёрных глаз. Чонгук взгляд сразу
убирает, Юнги моментально полог отпускает и до следующего дня не высовывается.

На подходе к Иблису Гуука встречает Намджун и его свита. Юнги восхищенно смотрит на
городские стены, которые в два раза выше стен Мираса, но настоящий восторг у омеги
вызывает сам город, по которому медленно двигается процессия. Основную часть войск
Чонгук распустил ещё до Иблиса, отправив отряды каждый в свой город. В Иблисе
завораживающая архитектура, сады, утопающие в зелени, возвышающиеся над городом
купола, на которых, переливаясь, играют лучи солнца. Все повстречавшие процессию в
почтении склоняют голову и с громкими возгласами празднуют возвращение своего
Дьявола. Когда процессия останавливается в ожидании открытия ворот, Юнги понимает,
что они дошли до Идэна. Во двор дворца проходят только груженные награбленным и
подаренным добром повозки, паланкины и сами хозяева.

***

Звуки шлепков голых тел друг о друга, отскакивая от толстых стен, смешиваются с
хриплыми стонами и шумным дыханием. В пропитанной запахом секса комнате полный
беспорядок. По полу разбросана одежда, тут и там валяются скинутые с кровати
подушки. Гибкий омега с тонким станом быстро двигается на лежащем под ним альфе.
Широкая ладонь мужчины на его ягодицах, острые зубы на его шее, цепкие пальцы в
волосах цвета золота. Ещё пара толчков, и Хосок кончает в парня и, скинув его с
себя на постель, сразу же встаёт на ноги.

Не то.

Хосок разучился получать удовольствие от единственного, что ему его доставляло


после войн. Битв в ближайшей перспективе не ожидается, а секс безвкусен. Всё это
время Хосок вгрызается остервенело в меняющиеся тела: худые, полные, брюнетов,
рыжих, рождённых блондинами — всё не то. Тела и голоса меняются — удовольствие не
возвращается. У него в ушах только один голос, перед глазами одно, всё никак не
отпускающее лицо, и Хосок уверен, что отныне «то» может быть только с ним. Он
пытался его представлять, отбирал в гареме хоть мало-мальски похожих, заставлял их
срывать голос, а в самом опять пустота. Тот омега вклинился в душу, застрял костью
в глотке зверя, и Хосок до него либо дорвётся, либо так и догорит в этом пламени
внезапно вспыхнувшей страсти.

— Уходи, — не оборачиваясь, приказывает он омеге, который, поспешно собираясь,


покидает спальню, а сам, натянув на себя одежду, идёт в сад.

Надо попробовать успокоить мысли, перестать прокручивать в голове раз за разом их


короткую встречу. Он опускается на скамью рядом с искусственным прудом, смотрит на
отражение склонившей к воде голову ивы, но её не видит. Там, на зеркальной глади
воды, он видит его лицо, конкурирующее по красоте с отражающейся луной.

Этот омега в этом же дворце, ведь Намджун пока к себе не уезжал. Хосок даже точно
знает, какой этаж и какая дверь, но в то крыло даже ступить не смеет. Ему кажется,
что в этот раз он точно не устоит, он просто заберёт его к себе, закроет за ним
дверь, а потом обнажит меч перед Намджуном. А так нельзя. Намджун — верный друг и
воин. Да и Чонгук Хосока не поймёт, и причина одержимости омегой вовсе смехотворна.
Хосоку цепями своего зверя бы обмотать, вызвать к себе ещё омег, утонуть в вине и в
их ласке, и плевать, что он уже сейчас знает, что всё равно будет не то. Всё не то.

Просидев так, несмотря на холод, до первых лучей солнца, альфа идёт обратно к себе
и замирает на полпути от забившегося в ноздри знакомого запаха жасмина. Он,
передумав идти в спальню, двигается на запах и, не пройдя и десяти шагов,
сталкивается, с пытающимся дотащить до крыла прислуги большой глиняный кувшин
омегой.

— Господин, — опускает взгляд парень, а Хосок, отобрав у него кувшин, ставит на


пол.

— Что ты здесь делаешь с утра пораньше? — спрашивает альфа и любуется его красотой,
обладать которой жаждет настолько сильно, что это желание его внутренности в
спирали скручивает.
— Я наказан, поэтому помогаю прислуге. Прошу вас, не разговаривайте со мной, —
испуганно смотрит по сторонам омега.

— За что ты наказан?

— Я говорил с садовником, — запинается парень. — Но вы не подумайте, — поднимает на


него глаза и сразу же опускает, — я просто узнавал у него, как ухаживать за розами,
а другие омеги сказали господину, и тот передал главному господину.

— Намджуну?

Омега кивает.

— Это всё наказание?

Омега отрицательно качает головой.

— Что ещё?

— Пятьдесят ударов плетью.

— «Чёртовы правила и чёртовы омеги гарема», — со злостью думает Хосок.

— Наказание уже исполнено?

— Будет исполнено, когда у господина будет желание.

— Как тебя зовут?

— Тэхён, — услышав шум, хватает кувшин омега и, с трудом двигаясь с ношей, идёт к
кухне, провожаемый долгим взглядом альфы. Даже имя его словно музыка для ушей.
Хосок до самой спальни повторяет про себя «Тэхён».

Вечером Хосок, в отличие от обычных дней, первым спускается в зал, где прислуга
пока только накрывает ужин. Он заваливается на подушки справа от места Чонгука и с
нетерпением поглядывает на двери. Понемногу вокруг огромной скатерти, спокойно
умещающей человек сто, собираются самые приближенные Гууку альфы и омеги. Намджун
опускается на подушки рядом с Хосоком, слева от места Дьявола. Чонгук приходит
последним.

Хосок почти не ест, попивает вино, всё злится, что Тэхёна нет как среди прислуги,
так и среди омег из гарема. Он уже думает, что Намджун его наказал, и парень,
видимо, не в состоянии передвигаться, как в комнату среди слуг, несущих наполненные
кувшины с вином, заходит и Тэхён. Хосок взгляда с него не отрывает, даже не думает,
что может быть замечен, впитывает в себя каждое его движение, запоминает. Как и
положено, первым обновляют кубок Чонгука. Когда Тэхён, поклонившись, обходит
Хосока, чтобы налить вина Намджуну, альфа, резко толкнув ножны меча назад,
подставляет их под ноги омеги, и тот, споткнувшись, опрокидывает кувшин со всем
содержимым на него. Тэхён сам в шоке от того, что случилось, пару секунд, не
моргая, смотрит на мужчину.

— Простите, господин, — опомнившись, падает на колени готовый разрыдаться омега.

— Ты мало того, что не слушаешься, ты ещё и слепой, — хмурится Намджун. — Ещё
тридцать ударов плетью, тебя уму разуму научат.

— Он вылил вино на меня, оскорбил меня своим тупым взглядом, не планируя даже на
колени падать, — продолжая утирать тканевыми салфетками грудь, со злостью говорит
Хосок. — Позволь мне привести наказание в исполнение.
— Имеешь право, — соглашается Намджун. — У меня сейчас новый фаворит, всё внимание
перенаправлено на него, так вот бывшие совсем разошлись, — усмехается. — Я бы ему
лично эти восемьдесят ударов всыпал, но, зная тебя, я ему даже сочувствую. Делай,
что хочешь, но чтобы дышал, у меня на него есть планы, — договаривает Ким и вновь
возвращается к общению с Чонгуком.

После ужина Хосок сразу идёт к себе и приказывает привести Тэхёна. Заплаканного
омегу приводит в спальню смотритель за гаремом Намджуна. Хосок требует смотрителя
покинуть комнату, и тот, хоть и недоволен тем, что лично в ходе наказания
присутствовать не будет, поклонившись, скрывается.

— Подойди, — зовёт дрожащего, как осиновый лист, перед ожидающей его карой омегу
Хосок.

Тэхён, с трудом передвигая ноги, подходит к альфе, не желая получить ещё


дополнительные удары за ослушание. Он останавливается напротив сидящего на изножье
кровати мужчины и восклицает от неожиданности, когда тот резко тянет его на себя и
опрокидывает на постель.

— Господин, нельзя, — опирается ладонями о его грудь омега, прекрасно чувствуя


чужое возбуждение бедром.

— Ещё раз скажешь мне «нельзя», — шепчет ему на ухо Хосок и зубами цепляет мочку, —
и это будет последним, что ты сможешь произнести.

Он вжимает его в постель своим телом и касается губами губ, отстраняется,


повторяет. Хосок своего зверя дразнит, только наслушавшись его нетерпеливого воя, в
губы жадно впивается. Тэхён сперва медлит, а потом отвечает, зарывается руками в
его волосы, размыкает губы, сам вовлекает его в долгий танец языками. Они целуются
мокро, глубоко, жадно, мешают запахи и вкусы, создают один на двоих коктейль. Тэхён
послушно поднимает руки, и Хосок снимает с него рубашку, следом на пол летят
шаровары, и теперь уже полностью обнаженный парень лежит под разложившим его на
своей постели альфой. У него кожа горит там, где Хосок его касается, а он касается
везде, исследует каждый сантиметр, своими отпечатками его покрывает. Тэхён всё
равно сомневается, что Хосок пойдёт до конца, что возьмёт то, что принадлежит
другому, пусть и получил сомнительное согласие. Он сомневается даже, когда альфа
разводит его ноги, когда толкается в него пальцами, когда он, чуть ли не до крови
прикусывая щеку, принимает следом его член и, выгнувшись, боится выдохнуть от
распирающего чувства наполненности. Хосок приподнимает его под поясницу и,
придерживая руками за бёдра, сразу переходит на быстрые толчки, заставляя Тэхёна
вонзаться пальцами в его плечи и пытаться сдержать свои крики, боясь быть
обнаруженным. Намджун его убьёт, однозначно, но откажи он Хосоку, то и он его
убьёт. Хосок будто с разумом прощается, он в него толкается и толкается, скользит
по обильно выделяющейся смазке возбуждённого омеги так глубоко, насколько можно,
рычит от удовольствия наконец-то вбиваться в того, кого настолько безумно хотел.

Тэхён привык быть красивой куклой, переходящей в постель победителей, без права
голоса и даже мысли о протесте. Он научился раздвигать ноги, выгибаться и стонать,
даже когда не хочется. Научился имитировать страсть, показывать желание, даже если
его в нём ноль целых ноль десятых, и очаровательно улыбаться на все предложения
альф. С этим пока притворяться не пришлось, его прикосновения возбуждают, его
поцелуи заставляют прикрывать веки и хотеть ещё, а его запах дурманит голову. Это
какое-то безумие, но Тэхён его выпускать из себя не хочет, отдалиться даже на
сантиметр не позволяет, он будто в нём смысл всего видит и сам его не
останавливаться молит. Ему так горячо и дико, что хочется кричать, но взамен
приходится кусать свой язык, чтобы не услышали. Каждый участок его кожи — сплошная
эрогенная зона; Хосок его касается, и на месте каждого прикосновения мини-взрыв
происходит. Он даже не стонет уже, он ноет, сам его, за бедра придерживая, в себя
направляет и злится, что альфа на нём следов и укусов не оставит, Тэхен бы каждый
хной обвёл и подолгу бы на себе носил.

Йибир любил лежать, заставляя омегу всё делать самому, Намджун думает только о
своём удовольствии, а этот альфа не просто груб и нетерпелив — он голоден. Тэхён
видел его потрясающе красивых омег и слышал о том, как он порой уводил к себе сразу
четверых, но сейчас с ним в постели этот альфа будто после нескольких лет
воздержания. Он трахает его грубо, целует жадно, любит до самого дна. И Тэхёну
нравится. Он никогда и не выпускал коготков, давил внутреннего зверька, даже если
было неприятно на грани невыносимости. Но сейчас Тэхён сам ластится, сам
подставляется, урчит от ласки, как воск в его руках тает и любую форму принимает.
Желание этого альфы осязаемо, его оно обволакивает и заражает, заставляет
чувствовать себя особенным, забывать про то, что он омега из гарема и, скорее
всего, на одну ночь. Он сам на него взбирается, седлает его бедра и медленно
двигается на его члене. Тэхён придерживает ладонями свои ягодицы, лижет свои
распухшие от жестких поцелуев губы, дразнит зверя, позволяет ему проникать в себя
до самого конца. Он ладонями мощный торс под собой поглаживает, каждый боевой шрам
целует, языком излечивает. Он сам в коленно-локтевую позу становится, подмахивает,
рассыпается под ним в крошку, в вихре страсти вновь в одно целое собирается. Тэхён
не знает, откуда такая уверенность, но чувствует, что этот альфа только с ним
такой, и с грустью в окно поглядывает, рассвет мысленно не наступать молит.

Вот оно именно то. Вот кого Хосоку не хватало. Этот омега только в комнату вошёл, в
нём уже кровь забурлила. Ни один омега в этом дворце одним своим присутствием в нём
такую бурю не поднимал. Хосок его пробует, ласкает, тело терзает и только так к
утерянной после того рокового вечера жизни возвращается. Он не может насытиться, он
словно одержим его вздохами, его бархатной кожей, этими губами, жаром его тела.
Будто стоит Хосоку отстраниться, и вновь тьма и холод верными спутниками станут,
так долго ожидаемое тепло и свет отнимут. Он крепче его прижимает, берёт, но ещё
больше отдаёт, не оставляет ни сантиметра на его теле не целованным и не
обласканным.

За окном уже начинает светать, Тэхён сладко потягивается на скомканных после бурной
ночи простынях и, открыв глаза, смотрит на одевающегося альфу.

— Расскажи про себя, только не лги, — возвращается к постели Хосок и, присев у


изножья, тянет его на себя. — Расскажи всё.

Тэхён отвечает на короткий поцелуй, долго в лицо напротив смотрит и медленно в


прошлое возвращается.

— Мне семнадцать, — тихо начинает омега. — Меня продали Йибиру сами родители. Мы
были очень бедны, и денег на пропитание не хватало. У меня было ещё шесть братьев,
я второй сын. Меня продали напрямую в гарем два года назад, а потом пришли вы.

— Я слышал о случаях, когда родители продавали детей в гарем, но это считается
редкостью, — озабоченно потирает переносицу Хосок.

— Я сам напросился, — говорит Тэхён и уводит взгляд в сторону.

— В смысле?

— Я сам попросил, чтобы меня продали, — омега притягивает колени к груди и
обнимает. — Вы, наверное, не знаете, но нищета пахнет, — поворачивается к альфе и
треснуто улыбается. — Я ненавидел этот запах. Ненавидел настолько, что мечтал из
него вырваться или умереть. Мы делили одну лепешку на восьмерых, носили обноски
друг друга, спали на земляном полу, неважно, летом или зимой. Отец говорил, что это
нормально, что многие так живут. Я не хотел быть «многими». Я хотел спать в тепле и
наедаться. Хотел красивую одежду, — запинается. — Я стал замечать, что на меня
заглядываются, а когда однажды на базаре один из купцов спросил у моего отца, не
хочет ли он показать меня смотрителю гарема, я решился. Моя семья получила неплохую
сумму, а я тепло и еду.

— Иди ко мне, — зовёт Хосок после затянувшейся паузы, и омега послушно идёт к нему
в руки. Хосок вновь его целует, только в этот раз нежно и долго. Тэхён уходить не
хочет, мог бы управлять временем, то остановил бы его на этом моменте, когда его
такой лаской окутывают, и так бы и замер навеки.

— Мне идти? — наконец-то отстраняется Тэхён, когда альфа расслабляет руки.

— Уйдёшь, но позже, — Хосок выходит в коридор и через пару минут возвращается


обратно с плетью. Тэхён, побледнев, натягивает одеяло до подбородка и со страхом
смотрит на орудие пытки.

— Тебе полагается восемьдесят ударов плетью, ты должен вытерпеть хотя бы десять,


чтобы наказание считалось исполненным, — спокойно говорит альфа, примеряя рукоятку.

— Я думал… — запинается Тэхён.

— Что твоё наказание секс? — выгибает бровь Хосок. — Ты вернёшься в гарем, и первым
делом проверят твою спину. То, что я тебя трахнул, не отменяет того, что ты должен
быть наказан, — убирает взгляд от наполнившихся влагой глаз альфа.

— Теперь мне кажется, что я не случайно упал на ужине, — горько улыбается Тэхён и
соскальзывает с постели.

Одна мысль о том, что Хосок нарочно подстроил его падение, чтобы взять наказание в
свои руки и этим снизить количество ударов, вселяет в омегу силу, которая и двигает
его к альфе. Он, как и есть, обнажённым останавливается перед ним, а потом,
повернувшись к нему спиной, зажмурив глаза, ждёт первый удар.

— Кричи во весь голос.

Тэхён кивает. Стараться и не приходится, — как только плеть обжигает его спину,
истошный крик омеги оглушает весь этаж. Хосок бьёт хаотично, оставляет красные
полосы, не делает пауз и старается не слушать плачущего и продолжающего кричать
парня. Тэхён не в состоянии стоять уже после шестого удара, он цепляется руками в
изножье кровати и, сжимая дерево до побеления костяшек, уже воет.

Если бы Тэхёна выпороли слуги или сам Намджун, то, возможно, он бы остался без
кожи. Хосок же плеть смазал маслом, силу в удар не вкладывает, но всё равно
понимает, что боль это особо не унимает.

Закончив экзекуцию, альфа кое-как натягивает на продолжающего плакать омегу одежду,


оставив израненную спину неприкрытой. Он обхватывает ладонями его лицо, приближает
к себе и долго целует в солёные губы. Пару секунд простояв лбом ко лбу с теперь уже
только всхлипывающим парнем, Хосок провожает его за порог и передаёт слугам
Намджуна. Альфа возвращается к постели и обещает себе, что последний раз делает
больно тому, с чьих рук ест его зверь. Хосок не знает, что обещание — это приманка
для Дьявола, который, пока оно нарушено не будет, не успокоится.

***

Когда Юнги выходит из паланкина, то во дворе нет ни Чонгука, ни его войск.


Суетящаяся вокруг прислуга разгружает богатство, а сильно накрашенный мужчина
средних лет разгуливает между рядов омег в струящемся отливающим серебром халате и
пристально рассматривает каждого. Юнги смотрит на ворота и с сожалением понимает,
что через стены, на которых дежурят воины, не перелезет. Когда он поворачивается
лицом ко дворцу, то от восхищения застывает в немом оцепенении. Невероятной красоты
строение впечатляет своим размером, но Юнги не позволяют долго лицезреть творение
рук человека.

— А этот чего отдельно? — слышит он голос и поворачивается к тому странному


мужчине, теперь уже внимательно разглядывающего его.

— Этого омегу господин лично выбрал, — отвечает ему один из спутников Юнги.

— У моего господина воистину прекрасный вкус, — разглаживается морщинка на лбу


мужчины по мере того, как он подходит к Юнги. — Какое чудесное личико! — костлявыми
руками обхватывает подбородок и вертит туда-сюда. — А кожа! А волосы! — тянется и к
ним, но Юнги, оттолкнув его, резко отступает.

— Боже, — прикрыв ладонью рот, театрально вздыхает мужчина. — Неужели дикий?


— поворачивается к собравшимся во дворе, и те дружно смеются. — Солнце моё, один
день в гареме, и ты у меня покладистым станешь, — опасные нотки в голосе меняют
даже лицо мужчины. Скулы заостряются, подбородок вытягивается, и Юнги решает про
себя, что мужчина похож на ястреба. — Меня зовут Риал, и я отвечаю за гарем
Дьявола.

— Дьявола? — выдыхает Юнги: — «Как же я сразу не понял», — мысленно бьёт себя по


лбу. — Так, значит, это сам Гуук?

Юнги уже пару лет как слышит о непобедимом, чудовищно жестоком правителе Востока,
прозванным Дьяволом и якобы пьющим человеческую кровь. Насчёт последнего Юнги после
кровопролития на своей же свадьбе уже не сомневается. Когда отец или братья
говорили про Гуука, то ужас от их слов в омеге сменялся диким интересом. Юнги
всегда хотелось поглядеть на великого воина, пусть после столкновения с ним и не
выживали. Только если раньше он и мысли не допускал, что настолько близко
познакомится с Гууком, то теперь уже уверен, что это ещё не предел.

— Да, это он, а тебя надо срочно в купальню, — недовольно морщится мужчина,
рассматривая натянутую на Юнги и явно уже не свежую одежду.

— Хоть сто таких дьяволов, но я рожден свободным, свободным и умру, — сплёвывает


под ноги омега.

— За что мне это наказание, — закатывает глаза мужчина. — А всё могло бы быть по-
другому, мне бы не пришлось ломать тебе пальцы, запирать в особой комнатке, где я
держу голодных крыс, или, что ещё хуже, случайно так толкнуть, что ты бы переломал
свою шею и испустил бы дух. Ты мог бы быть покладистым, я бы тебя научил разным
секретам, а ты бы ублажал моего господина. Меня взамен озолотят, а ты будешь
кататься, как сыр в масле.

— Сам кого хочешь ублажай, я под этого урода не лягу, — Юнги игнорирует полный
возмущения взгляд собеседника. — И вы тоже, — громко обращается он к остальным
собравшимся, смеющимся над ним, — все можете под него лечь, хоть штабелями, и
заикаться, и ноги его лобызать, валяйте, а меня ещё раз тронешь, я тебе руку
откушу, — клацает зубами омега мужчине.

Внезапно во дворе наступает полная тишина, и все в поклоне сгибают головы. Резкий
холодный ветерок проносится по двору, раскидывая собранные в кучи садовниками
листья, и Юнги уже знает, кто стоит за ним. Омега, выдохнув, поворачивается и не
ошибается.

— Риал, он может отгрызть тебе не только руку, но и голову, не сомневайся, —


обращается Чонгук к собеседнику Юнги. — Проверьте его, я не уверен, что он не спал
со своим неудавшимся муженьком до свадьбы. Хочу знать, не несёт ли он в себе
отродье Минов.

— Я девственник! — возмущается Юнги и сразу осекается под вспыхнувшими огоньками


пламени на дне чужих глаз.

Чонгук легонько наклоняет голову к левому плечу, сканирует одетого в одежду на пару
размеров больше, вымотанного долгим путём парня взглядом, от которого Юнги хочется
прикрыться, и языком проводит по своим клыкам.

— Простите меня, господин, что вам пришлось слышать то, что выдавал грязный рот
этого мальчишки. Помилуйте, и я обещаю, завтра вечером он будет шелковым, —
заикаясь, просит Риал.

— Пусть его приведут ко мне сегодня ночью, — безапелляционно заявляет Чонгук. — И
проверять его не надо, я верю его слову, — усмехается и покидает двор альфа.

Стоит Дьяволу и его свите выйти за порог, как Юнги получает по лицу непонятно
откуда взявшейся в руке Риала кожаной дубинкой. Омега, не ожидающий удара, до крови
прикусывает щеку и, придя в себя, сразу же бросается на мужчину с кулаками, но его
подхватывают двое парней и волокут в сторону правой части дворца.

— Ещё раз попробуешь вызвать гнев господина, я тебе так больно сделаю, что все
слёзы иссякнут, — шипит идущий позади Риал. — Я бог этой части дворца, и все здесь
слушаются только меня.

Юнги перестаёт биться, только когда они входят в длинный коридор, по бокам которого
двери, ведущие во многочисленные комнаты. Он с разинутым ртом рассматривает богатое
убранство комнат, пока его вверх по коридору тащат в сторону гарема. Они входят в
огромный зал, где одну стену полностью занимают окна. Зал выдержан в тёмно-красном
цвете, стены и потолок украшены золотистыми узорами и изразцами. Прямо в центре
комнаты установлен небольшой фонтан, струи воды поднимаются до самого свода и
падают в круглый бассейн, по краям которого разбросаны шелковые подушки. Красивые
полуголые омеги восседают на коврах и, поедая фрукты, слушают музыку, которую
играют музыканты. У стен располагаются диваны, накрытые красным бархатом, перед
ними стоят низкие столики, заставленные кувшинами с вином и блюдами с фруктами.

Ведущие Юнги слуги не останавливаются, они минуют зал и ещё несколько комнат и
заходят в облицованную полностью из белого мрамора купальню. Посередине купальни
два небольших бассейна, чуть дальше восемь встроенных в пол ванн, к стенам
прикреплены скамейки, на которых сидят голые, отдыхающие после купания парни. Юнги
наконец-то отпускают, но он никуда не бежит, озиряется по сторонам, ждет следующих
действий.

— Раздевайся, с тебя сперва смоют пыль и грязь, а потом посидишь в ванне, —


приказывает ему Риал и подзывает пальцем рыжего омегу такого же возраста, как и он.
— Биби, времени мало, поэтому делаете всё быстро. Этот бродяжка должен быть готов
до полуночи.

Омега кивает и подзывает слуг. Юнги опять насильно волокут в угол купальни, с
трудом, но сдирают с него всю одежду и несколько раз поливают с головы до ног водой
из медного ковша. Закончив обливания, его ведут к одной из наполненных ванн, в воде
которой прислуга разбавила эссенцию цветов, и подталкивают к ней.

— Я не пойду.

— Слушай сюда, сучёныш, — хватает его за плечи Риал и встряхивает. — Ты думаешь, ты
такой дерзкий, думаешь, на тебя управы не найдётся, а он сам ведь терпением не
отличается. Знаешь, мне его дожидаться и не обязательно, сколько у меня таких было
и будет, кто-то неудачно упал, кому-то после вина плохо стало, поэтому последний
раз предупреждаю, лезь в ванну, или ты будешь четырнадцатым, кто пытался мне что-то
доказать в этом гареме и кто сейчас гниёт на городском кладбище.

— Ты такое же чудовище, — выплёвывает слова ему в лицо Юнги.

— О нет, я хуже, — хохочет Риал. — И поверь мне, от меня даже он тебя не спасёт.
Если ты думаешь, что ты его так сильно интересуешь и этот интерес не закончится
через одну ночь, очень сильно ошибаешься. Понял меня?

— Понял, — цедит сквозь зубы Юнги и нехотя опускается в воду.

Омега, оказавшись в воде, в блаженстве прикрывает веки и впервые за столько дней


отбрасывает все заботы и расслабляется. Сидящие на полу вокруг ванны слуги стригут
его ногти, втирают в волосы маску из масел. Когда Юнги выходит из ванной, он
чувствует себя заново родившимся, но это вплоть до того момента, как он видит
идущего к нему слугу с разогретым воском. Он, стиснув зубы терпит, пока его
избавляют от нежелательных волос. После болезненной процедуры в его кожу втирают
масла, а потом ставят перед ним там же в купальне большой поднос, нагруженный
разными блюдами. Юнги с удовольствием ест, запивает пищу яблочной водой и слушает
опустившегося рядом Биби.

— Я помощник Риала, и я слежу за всеми омегами в гареме, кроме фаворитов


господина, — начинает мужчина. — Ты должен беспрекословно выполнять любые поручения
и приказы Риала и меня.

— Сейчас только доем и сразу начну, — набитым ртом отвечает ему Юнги.

— Ты шутки шутишь, сразу видно, гарема не видел никогда, но ты не просто в гареме,
ты в гареме самого могущественного повелителя этой части света, поэтому если хочешь
жить, то отнесись серьёзно ко всему, что я скажу, — терпеливо продолжает Биби. — Ты
новенький, но ты должен знать, кого как приветствовать и кому какую честь
оказывать. Там, у бассейна, сидит омега, — Юнги поворачивается туда, куда
показывает мужчина, и видит красивого парня с белыми волосами, который полулежит на
мраморе и, опустив руку в воду, забрызгивает другого омегу с длинными, почти что до
лопаток иссиня-чёрными волосами, который в воде. — Это Рин, он фаворит господина,
и, как ты понимаешь по его внешности, не из местных. Он единственный, на кого не
распространяется наша с Риалом власть. Он напрямую подчиняется господину, остаётся
с ним до утра и пользуется с его стороны особым вниманием. Рин, возможно, и родит
господину наследника, и перейдёт на уровень хозяина дома. Тот, который в воде, это
Субин, он второй после Рина, кого господин часто вызывает к себе.

— А где третий? — смеётся Юнги.

— Рин и Субин его убрали, — спокойно отвечает мужчина.

— Не понял, — растерянно смотрит на него омега. — А куда ваш господин смотрит, если
его омеги друг друга убирают?

— Господину по большому счёту плевать, если омега имел неосторожность споткнуться


или съел что-то не то и отравился, — пожимает плечами Биби.

— Вы ужасные люди.

— Тут выживает самый хитрый и самый коварный, — невозмутимо отвечает Биби. — Ты
должен кланяться Рину и Субину, выполнять их поручения и научиться не спать, потому
что если тебя вызовут на вторую ночь, то, возможно, ты больше никогда не
проснёшься.

— Не хочу больше слушать этот бред, — поднимается на ноги Юнги.


— Твоё дело, я просто считаю, что предупреждён, значит, вооружён, — пожимает
плечами и тоже поднимается на ноги Биби.

Юнги одевают в тёмно-зелёный шёлковый костюм и ведут обратно через зал в небольшую
комнатку, где на диване сидит и попивает вино Риал.

— Через полчаса ты отправишься в его покои, но до этого открой свои уши и запоминай
всё, что я говорю, — презрительно кривя рот, начинает мужчина.

— Ещё один, — вздыхает Юнги и, косясь на дверь, в проёме которой стоят два амбала,
проходит в комнату и опускается в кресло в углу.

— Раз уж ты девственник, ты не знаешь, как ублажать альфу. Мой господин любит


опытных партнёров, но, видимо, захотелось разнообразия. В случае с тобой, мне не
оставили достаточно времени, поэтому приходится делать всё второпях, — вздыхает
Риал. — Так вот, пока он не один в комнате, смотришь в пол, голоса при нём не
повышаешь, оставшись наедине, выполняешь всё, что он хочет. Если господин доволен,
то я получаю золото, а ты прекрасную жизнь, если он недоволен, я не получаю золото,
а ты сдохнешь. Всё ясно?

— Куда ещё яснее, — усмехается Юнги.

— Теперь о соитии, тут главное, чтобы ты не вёл себя, как бревно…

— Всё! — подскакивает на ноги Юнги. — Я не собираюсь слушать то, что вы будете
дальше говорить, даже если вы меня привяжете.

— Я не могу сейчас сделать тебе больно без следов, — подлетает к нему и хватает его
за горло Риал, — но клянусь небесам, если он сам тебе шею не свернёт и вернёт сюда,
то ты проведёшь ночь с голодными крысами. Уведите его, чтобы глаза мои не видели, —
приказывает он прислуге и идёт к дивану.

Юнги возвращают в большой зал, где он полчаса сидит в углу в центре внимания всех
омег. Ни одного доброго, участливого или хотя бы безразличного взгляда. На него
смотрят не только с неприкрытой ненавистью, в него будто стрелами её высылают, и
будь омега чуть слабее духом, то уже бы, забившись в угол от такой
несправедливости, разрыдался. Но Юнги стойко выносит все взгляды, выдёргивает из
себя эти стрелы и, обмакнув их кончики в яд злости, отправляет обратно. Юнги думал,
что его враг — это Гуук, но именно здесь он чувствует себя в стане врага.

Через полчаса за ним приходит прислуга, и, петляя по коридорам и лестницам, омега в


сопровождении Риала и Биби останавливается на пороге огромной спальни. Риал толкает
его в спину, но Юнги удерживает равновесие, с места не двигается и только со
второго толчка буквально влетает в комнату. Первое, что замечает омега, оказавшись
в помещении, — это огромные окна на всю стену, с которых открывается вид на сад.
Они увешаны тяжелыми занавесями из синего бархата, оконные переплеты сделаны из
красного дерева, покрыты резьбой, а железные оковки усыпаны золотой крошкой. Пол
устилает мягкий бежевый ковёр, в ворсе которого тонут ступни омеги. Чонгук сидит в
кресле рядом с большой даже для четверых человек кроватью, застеленной чёрным
сатином, и сканирует его взглядом.

— Почему не красный? — хмуро смотрит на Риала альфа.

— Мой господин, я подумал…

— В следующий раз не думай. Одевай его в красный. Это его цвет, — перебивает его
Чонгук.
— Да, господин, — учтиво опускает взгляд Риал.

— Иди ко мне, — хлопает по бедру Чонгук, смотря на Юнги.

Омега с места не двигается.

— Ну же, чертёнок, иди ко мне, — голодным взглядом рассматривает его Чонгук,
чувствует, как сводит конечности от желания сорвать с него эти тряпки и насладиться
красивым телом, которое с той ночи забыть не может. — В постели мне свою дикость
покажешь, даже оседлать разрешу. Будь хорошим мальчиком.

— Я тебе не собака, — медленно, с паузой после каждого слова выговаривает Юнги.

— Простите, господин, он неуправляем, дайте мне пару дней, я пока пришлю к вам
ваших любимых, — встревает явно сильно нервничающий Риал.

— Умолкни, — бросает ему альфа и вновь обращается к омеге: — Если ты не подойдёшь


ко мне, Риалу придётся очень плохо, он ведь за тебя отвечает.

Юнги с трудом выдерживает его тяжелый взгляд, который буквально придавливает его к
полу, но свой не прячет.

— Я не собака, чтобы выполнять твои приказы.

— Я прикажу отрубить ему голову.

— Дай мне меч, и я сам это сделаю, — зло смотрит на него Юнги.

Зверь в Чонгуке от слов омеги в экстазе бьётся. Сколько бы альфа ни пытался


припомнить, такого он точно не встречал. Были те, кто его сразу принять
отказывались, но они бы сломались ещё на том моменте, когда Чонгук приказал своим
воинам с ними поиграться. Этот не то чтобы держится, его сила будто с каждым днём
только растёт, а стены, которые он вокруг себя выстраивает, дополнительными слоями
обкладываются. Чонгук и восхищается, и в то же время из последних сил держится,
чтобы тараном не пойти, в пыль и прах эту его с трудом, но пока что сдерживаемую
оборону не разнести. Этот омега просто не понимает до конца, с кем связался, или
Чонгук к нему недостаточно строг был. Но так ведь интереснее, так слаще, он
неосознанно момент оттягивает, Чонгука до предела доводит. Он сам же потом
настрадается, своей же крови и плоти лишится, потому что Чонгук до своего дорвётся,
и тогда его ничто не остановит. Он сожрёт его идеальное тело, вместе с костями
проглотит, ещё и оближется.

— Сколько ты мне служишь? — поворачивается к Риалу альфа и, встав на ноги,


направляется к нему.

— Почти четыре года, господин, — кланяется бледный мужчина, взглядом испепеляя


Юнги.

— Думаю, Биби уже готов тебя заменить, — отпивает вина Чонгук и, поставив кубок на
столик в углу, кивает охраннику. Юнги не успевает опомниться, как Риал, придерживая
хлещущую из горла кровь, забрызгивая ею ковёр, валится на пол у его ног.

— Вот что бывает, когда ты не хочешь меня слушаться, — останавливается напротив


парня альфа и впивается взглядом в его лицо, ожидая эмоций, которыми питается.
Чонгук запах страха чувствует, в воздухе ощущает, но не видит. Юнги стоит перед ним
прямо, глаза в глаза смотрит, как бы альфа проявление страха уловить не пытался, он
его глубже зарывает, не ломается. — Ну же, — хрипло, уже вплотную, пальцы невесомо
щеки касаются, губы с губ чужое дыхание срывают. — Опустись на колени, будь
послушным.
— Я тебе не собака, — еле губами двигая, отвечает Юнги, опускает взгляд на
двигающуюся под его ноги лужу крови и сжимает руками подол рубашки.

— Биби, отдай его Бао, пусть назначит убирать конюшни и двор, кормит сухарями и
водой. Не будет работать, чтобы не кормили, будет самовольничать — наказывали.
Только чтобы не убивали. Всё понятно? — перешагнув через истекающий кровью труп,
идёт обратно к постели Чонгук. — И пришлите слуг, пусть приберутся.

Юнги выходит из спальни, впервые идёт сам, без помощи слуг, молча двигается за Биби
с уставившимся в его лопатки взглядом. Он не меняет шага, не роняет ни слова, не
слышит, что у него спрашивает Биби, он продолжает идти, уцепившись глазами в узор
на халате мужчины, боясь, что если его потеряет, то замертво свалится. Когда они
минуют центральный коридор, Юнги внезапно прислоняется к стене и, скомкав на груди
рубашку, еле слышно просит Биби дать ему пару минут. Он шумно вдыхает, но вместо
кислорода чувствует только запах сырости, смешанный с запахом арома-масел. Юнги
задыхается, тонет в красном, обволакивающим его с ног до головы, пытается выплюнуть
эти сгустки чужой крови, в лёгкие забившиеся и весь кислород вытеснившие, но
безуспешно. Он сгибается от тяжести картины так и стоящей перед глазами, ни на
секунду не может забыть мёртвые глаза лежащего у его ног мужчины.

Осознание, что Гуук не угрожал и убил человека и что Юнги в этом тоже виноват, в
омегу не умещается. Юнги и так, сколько мог, в себе все последние события
утрамбовывал, каждое зарывал, вырваться не позволял. До этого момента. Убийство
Риала вырывается наружу полузадушенным воем, и слёзы крупными каплями падают на
дрожащие ладони, разъедая их чуть ли не до мяса. Юнги век в купальне просидеть, от
чужой крови, его забрызгавшей, не отмыться, потому что в каждой капле он видит
отражение себя. Он пережил столько смертей в Мирасе и нечеловеческую боль, но он
размазан по полу из-за смерти пусть даже и не совсем хорошего, но человека. Его
смерть на руках Юнги. Он обнимает колени, всхлипывает, всё ещё пытаясь надышаться,
но парализованные лёгкие не только забиты ненавистным запахом костра, они горят
изнутри, и Юнги кажется, с каждым выдохом из него чёрный и густой дым прёт, который
перед глазами в буквы складывается, а в ушах, им вторя, протяжное «Гуук»
разносится.

Биби стоит, прислонившись к противоположной стене, и терпеливо следит за приступом.

— Жизнь в стенах дворца скоротечна, жизнь за его пределами ещё короче. Хочешь жить,
учись слушаться. Ты очень хочешь, просто сам этого пока не осознаёшь, — разрывает
давящую тишину, в которой слышны только отчаянные попытки омеги сделать вдох, Биби.

Первый раз Мин Юнги убил в возрасте семнадцати лет.

========== Черное и черное ==========

Комментарий к Черное и черное


Песня Намминов
black wolf-defox
https://youtu.be/VEzzW9Qzdr0
Два дня после ночи, которую Хосок хранит в самых потаённых уголках памяти, он
Тэхёна не видит. Это было ожидаемо, учитывая раны омеги и время, которое требуется
на реабилитацию. За эти дни три раза в спальне Хосока меняли постельное бельё и
саму комнату убирали, но до сих пор, входя туда, он чувствует его запах и не
вызывает других омег, не желая его перебивать. На третий день Чонгук поручает
Намджуну и Хосоку сделать обход, навестить свои владения, а сам отправляется в один
из крупных городов империи, откуда ему доносят новости о недовольствах. Главным в
Иблисе остаётся помощник альфы и управляющий пехотой в войнах — Винх. Стоит
господам покинуть Идэн, как дворец превращается в личное царство любимого омеги
Дьявола — Рина.
Рину девятнадцать лет, и он достался Чонгуку во время набегов на северные земли.
Омега рано понял, что необыкновенно красив, и научился умело пользоваться своей
красотой. У Рина нежная, как шёлк, кожа, белокурые волосы, красивые черты лица, а
главное, большие, смотрящие прямо в душу глаза цвета неба. Когда пала крепость отца
омеги, то он сам вышел к воину, облачившись в свой самый лучший наряд, и получил за
одну ночь с Дьяволом не только помилование для себя — семью Чонгук, как и всех
правителей захваченных городов, казнил — но и стал его фаворитом. Рин всегда знает,
чего хочет, пусть время и обстоятельства периодически корректируют, порой даже
отменяют его планы, но он придумывает новые и никогда не сдаётся. Сейчас Рин хочет
успеть первым родить Чонгуку наследника. Первый ребёнок будет главным претендентом
на трон альфы, обеспечит Рину безбедное и безопасное существование и вытащит его,
наконец-то, из гарема, превратив в официальную пару Дьявола. Только Чонгук ребёнка
заводить не спешит, более того, Рин не может рисковать и понести без его на то
разрешения, ведь альфа может ребёнка не принять, а омегу за вольность наказать. Рин
по этому поводу сильно не переживает, предпочитает свою энергию на конкретные
действия расходовать. Он долгими ночами, когда они, выдохшиеся после утех, лежат в
постели, медленными шажками подводит Чонгука к необходимости успеть завести
наследника.

У Рина нет конкурентов, за последний год только двое, кроме него, посещали спальню
господина несколько ночей. Альфа повторно никого больше не звал. Джиу,
очаровательного паренька, проданного в гарем два года назад и успевшего побывать в
постели Чонгука больше десяти раз, Рин отравил. Чонгук тогда особо сильно не
горевал, но повара казнить приказал. Субин, верная шавка Рина, и последний скорее
готов терпеть его в постели своего альфы, чем кого-либо ещё. После смерти Джиу
омеги от страха особо в постель господина не стремятся или, может даже, себя в
полной мере не показывают. Рин живёт припеваючи и ни о чём не беспокоится. Не
беспокоился. Омега, которого Чонгук привёз из Мираса, Рину не нравится. У него уже
нюх на потенциальных конкурентов, и как бы он себя не убеждал, что низкорослый
паренёк ему не угроза, чувство тревоги внутри не затыкается. Теперь, после смерти
Риала, оно вообще Рину спать не даёт. Омега по несколько раз допрашивал слуг,
проводивших парня из Мираса в покои господина, и хотя не особо сильно понял, почему
погиб Риал, но догадывается, что из-за него.

Первая неделя в качестве прислуги для Юнги проходит сущим адом. Бао оказывается
пятидесятилетним обозлённым на весь свет альфой, который не считает прислугу
людьми, а его любимым занятием является издевательство над ней. Бао подчиняется
весь обслуживающий персонал дворца, начиная с поваров и заканчивая садовниками.
Если покойный Риал называл себя богом гарема, то Бао оказался дьяволом прислуги. Он
не просто наказывает прислугу за нарушения, он будто делает это для собственного
удовольствия. Наказание для альфы целый ритуал. Бао заранее требует вынести своё
кресло на задний двор, берёт в руки чашу кумыса и с удовольствием наблюдает за тем,
как очередной несчастный получает палками тяжёлые удары, притом не всегда
заслуженные. К причинам ненавидеть Чонгука у Юнги добавляется ещё одна —
вседозволенность управляющих среднего звена, которым альфа эту власть дал. Короткий
диалог с Бао, скорее монолог последнего, произошёл с Юнги в его первое утро в крыле
прислуги. Мужчина долго, в презрении скривив губы, рассматривал паренька, а потом,
почесав жирный подбородок, заявил:

— Не работаешь — не ешь. Плохо работаешь — не ешь. Не выполняешь приказы —


наказание. Ослушаешься — наказание. Будешь продолжать так на меня смотреть —
наказание.

В первый же день Юнги отправили на задний двор в конюшню помогать ещё четверым
слугам её чистить. На заднем дворе дворца помимо конюшни находятся бараки для слуг,
где они живут, скотобойня и летняя кухня. Господа в эту часть двора не заглядывают.
Такой огромной конюшни и настолько красивых лошадей Юнги не видел ни у отца, ни у
Джисона.

— Большая часть в походе с хозяевами, — прислоняется о черенок лопаты симпатичный


молодой альфа лет двадцати. — Ты ещё не видел Маммона, Хана и Дамира. Увидишь,
дышать перестанешь.

— Это кони Дьявола? — поднимает на него глаза вычищавший денник омега.

— Маммон — конь хозяина, Хан принадлежит господину Хосоку, а Дамир господину


Намджуну. Ты откуда? Не похож на местного. Меня Дунг зовут.

— Из Мираса. Юнги, — бурчит омега и переходит к следующему отсеку, показывая, что
не заинтересован более в диалоге.

Уже ко второй половине дня Юнги еле разгибает спину. Не привыкший к физическому
труду омега, который вечно жил в окружении прислуги, еле передвигает ноги и мечтает
рухнуть где-нибудь и заснуть. Желательно вечным сном. Когда объявляют обед, Юнги с
трудом доползает до столовой для прислуги и с таким аппетитом поедает гороховую
похлёбку, будто перед ним зажаренный ягнёнок. Замечаний Юнги не получает, исправно
делает свою работу и старается не навлекать на себя гнев смотрителей. Спит омега
ещё с четырьмя прислугами в одноэтажном бараке, в котором около тридцати крохотных
комнаток. Стены и пол комнат покрыты глиной. В каждой комнате висит по фонарю, один
сундук в углу для складывания одежды и узкие кровати у стен.

Слуги просыпаются до рассвета и собираются во дворе, где назначенные Бао люди, они
же смотрители, распределяют кого куда. Смотритель за конюшнями, чьё имя Юнги не
запомнил, вечно пропадает в сарае, где хранятся садовые принадлежности, то с одним
омегой, то с другим, работников не достаёт, и хоть в этом Юнги везёт. Юнги всё ищет
поводы и часто на передний двор ходит, лазейки высматривает, идею о побеге не
оставляет.

К концу недели Юнги впервые присутствует на исполнении наказания, когда одного


несчастного альфу, разбившего поднос с посудой, бьют палками на заднем дворе при
всех. Юнги смотрит в землю, отказываясь наблюдать за муками несчастного, но его
крики всё равно рвут барабанные перепонки и не дают сконцентрироваться. Когда
наказание заканчивается, Юнги вызывают на кухню к Бао, где тот обычно и проводит
большую часть своего времени.

— Поработаешь теперь во дворце, будешь мыть полы, отвечаешь за коридоры. К концу


недели будешь на замене обслуживать гарем. Всё понятно? — чавкая, поглощает пищу
мужчина.

— Найдёте пылинку и выпорете? — зло спрашивает всё ещё не отошедший от наказания во


дворе Юнги.

— О нет, порка — самое легкое наказание, — гогочет Бао. — У меня фантазия куда
обширнее. Будешь вот так со мной разговаривать, мы по пунктам весь мой список
пройдём. Прислуга не те люди, с которыми надо мягко и нежно, они только язык силы
понимают. Дай им волю, и обленятся, а потом меня же прирежут, поэтому и держу всех
в ежовых рукавицах. Ты слишком мал, чтобы это понимать. А теперь дуй работать.

— А вы пробовали с ними, как с людьми? — не сдаётся омега.

— На порку нарываешься? — откладывает в сторону бокал вина и зло смотрит на него
альфа. Юнги, повернувшись, покидает кухню.

***
Вторая неделя в роли прислуги подходит к концу. Юнги обошёлся без наказаний, но
сильно похудел из-за недоедания и непосильного труда. С самого рассвета и до
глубокой ночи омега не может найти даже пару минут присесть. Он сперва бежит в
конюшню, потом убирать сад, оттуда на кухню мыть посуду, снова конюшня, уборка
заднего двора после приготовления еды, опять посуда.

Сегодня вместо кухни он обслуживает омег гарема, которые нежатся под лучами
весеннего солнца у бассейна, но в воду нырять из-за холода не осмеливаются. Юнги
несёт к бассейну поднос, нагруженный бокалами щербета, и вновь бежит обратно,
теперь уже за сладостями. Пока он, петляя по коридорам, идёт к бассейну из кухни,
его нос щекочет запах разложенной по подносу в руках свежей выпечки, и он, глотая
слюну, с трудом сдерживается, чтобы не съесть хотя бы одну. Юнги боится, что, если
кражу обнаружат, его накажут, и не рискует. Вчера одного из парней били палкой по
рукам за то, что он потянулся за хлебом раньше, чем смотритель разрешил приступать
к еде. Юнги раскладывает блюдца со сладостями на столики у воды, усиленно
игнорирует направленные на него презрительные взгляды и шепот, напоминающий шипение
змей.

— Каким же надо быть страшилищем, чтобы, только увидев тебя, господин решил, что вы
с навозом идеальная пара.

— А гонора-то сколько, оно и понятно, ты ведь себя в зеркале никогда не видел.

— Может, покойный Риал спутал и вместо шута тебя в гарем взял?

Юнги слышит всё, но уговаривает себя не реагировать, глаз с пола не поднимает.

И только Рин молчит. Он, перекинув ногу на ногу, сидит на низком лежаке и задумчиво
за всем наблюдает. Этот громкий гогот и смех раздражают Рина. «Глупые омеги,
которым только брось кость, и они, даже не разобравшись, по зубам ли она им, сразу
же на неё накинутся. Господин выслал этого омегу убирать навоз в наказание, но за
что он его наказывает? Почему не наказал так же, как и всех? Почему не выпорол
прилюдно? Кто тут кому что доказывает, а главное, зачем? Этот омега тот, из-за кого
убили Риала. Сам омега при этом жив. Что-то не сходится. Что-то здесь не так», —
думает озадаченный Рин. Омега решает, что он его разгадает, а пока просто
понаблюдает.

— Налей мне вина, — подняв бокал, постукивает по нему ногтем Рин.

Юнги, схватив кувшин, подходит и аккуратно, боясь пролить, наполняет бокал омеги,
заставляя себя не смотреть на него, хотя хочется. У Рина большие глаза, густые
ресницы, сочные и пухлые губы, но несмотря на это кукольное личико, взгляд его
острый, как лезвие — Юнги на миг его ловит, но уже режется. Омега возвращается на
кухню, а Рин долго ему вслед смотрит.

Он — опасность, а предчувствие Рина его никогда не обманывало. Лучше убрать эту
опасность сейчас, пока она не разрослась, пока в своих руках хоть маломальскую
власть не ощутила. Рин поднимается с места и вальяжной походкой идёт во дворец.

— Бао, Бао, Бао, — обходит стол в комнате отдыха, скользя по нему своим бокалом,
Рин и с улыбкой смотрит на обнимающего какого-то омегу мужчину. — Всё не надоело по
углам омег зажимать?

— Господин Рин, давно не навещаете старика, — подскакивает на ноги Бао и, поцеловав


его руку, выгоняет всех и приглашает его присесть.

— Я ненадолго, по небольшому делу, — опускается в кресло Рин. — У тебя появился
новенький, которого с гарема выкинули.
Бао кивает.

— Неужели он такой трудяга и умница, что я вижу его в полном здравии и на своих
двоих? — изогнув бровь, смотрит на него омега.

— А вы бы так не хотели? — пытается сообразить Бао.

— Он мне не нравится, — хмыкает Рин. — Уберёшь его, вышлю тебе такого омегу, что
умрёшь от восторга.

— У меня приказ, чтобы он жил, — растерянно говорит альфа.

— Вот оно как, — с трудом сдерживает вырывающиеся ругательства Рин. — Так изведи
его до такой степени, пусть руки на себя наложит.

— Всё будет сделано.

— Чудесно, — омега поднимается на ноги и, улыбнувшись Бао, как ни в чём не бывало


покидает комнату.

Поднявшись в свои покои, и выставив оттуда прислугу, Рин вдребезги разбивает


поставленное в углу зеркало.

«Приказ, чтобы он жил, мой господин? Серьёзно?» — негодует омега. — «Не позволю.
Только через моё бездыханное тело», — плюётся Рин и, завалившись на подушки,
требует к себе музыкантов.

***

Первым во дворец, спустя почти три недели, возвращается сам Дьявол. Юнги по
ажиотажу на кухне и во дворе понимает сразу, кто именно вернулся. Сам омега лишний
раз на переднем дворе не мелькает и весь день чистит конюшню, в которую возвращают
теперь уже всех лошадей. Юнги заканчивает уже свою работу, когда видит, как конюх
за поводок ведёт к доселе пустующему стойлу удивительного по своей красоте коня.
Он, не отрывая взгляда от животного, подходит ближе, мечтая прикоснуться к вороному
красавцу.

— Даже не думай, — угрожает конюх. — Убирать денник Маммона лично моё дело, как и
ухаживать за ним. Господин слишком сильно любит своего коня, а я отвечаю за него
головой. Увижу рядом, убью.

— Я не причиню ему зла, — просит Юнги и протягивает руку, но получает по ней
рукояткой хлыста.

— Я всё сказал, — конюх скрывается с конём в конюшне, а Юнги понуро плетётся на
кухню.

***

Завтра Намджун покидает свой город, чтобы возвратиться с отчётом к Чонгуку. В


Иблисе их ждут долгие разговоры о следующем походе и усиленная подготовка.

Намджун очень любит пешие прогулки по городу на закате, а учитывая, что вновь
покидает родные земли на неопределённый срок, то, взяв с собой двух воинов, выходит
в центр погулять. Обычно свой путь он начинает с центрального базара, особенно с
той его части, где продают специи. Намджун обожает медленно ходить меж рядов,
втягивать в себя терпкий запах пряностей, слушать болтовню торговцев и подолгу
рассматривать каждый мешочек. Торговцы любят его визиты не меньше, всегда оставляют
для главного альфы лучшее и знают, что он щедро за всё заплатит. Нагулявшись на
базаре, Намджун обычно через узкие улочки идёт в сторону маленьких парков, где под
вечер на низких табуретах восседают и пьют кумыс старцы. Альфа уделяет им хотя бы
час своего времени, внимательно слушает сказания о прошлом, чему-то учится, а сам
почтенно молчит.

Просидев со старцами достаточное количество времени, Намджун решает закончить вечер


пешей прогулкой до дворца. Он выбирает не центральные, а внутренние улочки и дворы
и, размышляя, медленными шагами двигается ко дворцу, когда внезапно замирает на
месте, услышав звонкий смех, идущий с противоположной стороны каменного забора.
Заливистый, искристый смех манит, он подходит к забору вплотную, понимая, что на ту
сторону заглянуть не получится, вслушивается и слышит на что-то жалующийся голосок.
Этот голос словно пропитан мёдом, Намджун им упивается, пропускает в самое нутро и
думает, что груженных золотом лошадей бы к ногам хозяина этого голоса приводил,
лишь бы тот не умолкал. Смех возобновляется, и Намджун, отправив воинов обойти
забор слева, сам идёт справа в поисках ворот. Не увидев, кому принадлежит этот смех
и сладкий голос, — он не уйдёт. Намджун замечает ворота раньше своих воинов. Он
подходит к ним, на ходу придумывая, зачем правителю города понадобилось резко
навестить дом, судя по всему, или купца, или зажиточного гражданина, и только
протягивает руку к кольцу на воротах, как дверь распахивается, и в альфу со всего
разбега налетает парень. Намджун с трудом удерживает равновесие, а растерянный
омега, за которым, оказывается, несётся маленький пёс, его не удерживает. Альфа
ловит уже готовящегося приземлиться на пыльную дорогу паренька и, притянув ближе,
сам теряет почву из-под ног.

Необыкновенный.

Намджун так и держит его за плечи, не слушает подбежавших и запыхавшихся воинов,


смотрит в глаза цвета янтаря и с разумом прощается. Такой красоты свет не видал.
Намджун точно. Омеге на вид лет семнадцать. Его отливающие под солнцем, как
драгоценный металл, локоны обрамляют красивое личико, Намджуну хочется жмуриться от
этого блеска, но он лучше ослепнет, чем хоть на миг глаза от него оторвёт. Его губы
будто созданы для поцелуев, они такие же сочные на вид, как мякоть опробованных
днём персиков на базаре. Омега смотрит на него сперва испуганно, потом с интересом,
Намджун в глубине его глаз ночное полотно неба с усеявшими его бриллиантами звёзд
видит. Мало было такой чудовищной пытки волшебной внешностью, так он и пахнет ещё
золотом среди пряностей — он пахнет шафраном. Намджун его про себя золотым
мальчиком называет, как он своей красотой и блеском любую драгоценность в его
дворце затмит, представляет.

— Кто ты? — наконец-то отходит от немого восхищения Намджун, а интерес на дне чужих
глаз вновь испугом сменяется.

Парнишка опускает глаза, вздыхает, смотрит в сторону, заставляя и альфу туда


повернуться, и, резко его толкнув, срывается вниз по улице.

— Поймать и привести, — приказывает Намджун воинам, а сам на поднявшуюся за парнем


пыль смотрит. Воин поражён в самое сердце. Тот, кто думал, что видел всё и ничто не
удивит, минутной встречей повержен, как в нём его новая одержимость корни пускает,
чувствует. Она уродливая и жадная, она в нём без разрешения поселяется, в каждый
уголок нутра проникает, «он должен быть только твоим» нашёптывает. Намджун уже и не
сомневается.

Воины возвращаются ни с чем, омега смог ускользнуть. Намджун не расстраивается,


входит во двор дома, из которого выбежал парень, и требует хозяина. Дом принадлежит
мелкому купцу, а сам хозяин оказывается не в городе. Альфу встречает супруг,
который, поняв, кто перед ним, сразу же чуть ли на колени не падает, думая, что
чем-то вызвал его гнев. Намджун спрашивает о золотоволосом, но омега оказывается не
в курсе. Он вызывает прислугу и узнаёт, что паренёк приходил за семенами и живёт в
доме одного из приближенных воинов Намджуна - Пак Хуана, который раньше командовал
одним из отрядов Чонгука. Намджун довольным возвращается во дворец.

***

Не спится. Юнги ворочается по расстеленной на деревянной скамье, служащей ему


кроватью, грязной материи и продолжает вслушиваться в храп и сопение соседей. Всё
тело чешется, притом так сильно, что хочется собственноручно содрать с себя кожу.
Баней прислуге можно пользоваться только раз в неделю, но учитывая, сколько работы
он выполняет в день и то, что большая её часть — это буквальное копание в дерьме,
он бы купался каждый вечер.

Сколько бы омега ни старался, от чесотки не может заснуть. Невыносимо хочется


купаться, хотя бы на пару минут бы в бассейн нырнуть, но даже если Юнги не увидят,
утром грязный бассейн точно заметят. Голова чешется так, что Юнги начинает
казаться, что у него вши завелись. Так продолжаться не может. Можно попробовать
хотя бы в пруд в саду разок окунуться, это уже будет блаженством. На дворе середина
весны, и пусть пока всё ещё прохладно, Юнги готов перетерпеть холодную воду, лишь
бы смыть с себя запах навоза. Он осторожно поднимается с места и тихо, чтобы никого
не разбудить — хотя уставших после тяжелого труда слуг даже нашествие врагов не
разбудит — выходит из барака. Он на цыпочках пробирается к пруду и прислушивается.
Слышно только коней и сверчков, порой доносятся голоса воинов, охраняющих дворец,
но в сад они вряд ли придут. Омега второпях снимает с себя лохмотья, служащие ему
одеждой, и, морщась от ледяной воды, ныряет в воду сразу с головой, не давая себе
шанса испугаться холода. Он выныривает в блаженстве, тело привыкает к температуре,
вода ласкает кожу, и начинает мыть волосы. Выходить уже не хочется, но надо, ведь
если его обнаружат, то точно накажут. Он решает ещё пару минут поплавать и, в
очередной раз выныривая, внезапно чувствует забившийся в ноздри запах костра, хотя
нигде не разведён огонь. Он лихорадочно оглядывается в темноте, прекрасно зная, кто
именно так пахнет, но никого не видит.

Юнги уверен, у него уже паранойя, и это смешно, ведь альфа, вернувшись с поездки,
ни разу о нём не вспоминал, а Юнги ни разу о нём не забывал. Это из-за него он
вынужден тайком купаться в ледяной воде, из-за него он недоедает, так далеко от
дома и лишён всего. Юнги захочет, его не забудет, поэтому, не выслав ему мысленно
ежедневную дозу проклятий, ни в коем случае не засыпает.

Чонгук даже не ложился. После долгого разговора с Хосоком о предстоящем нашествии


он провёл час с Рином и вышел подышать ночным воздухом и заодно проверить охрану,
когда услышал всплески воды со стороны сада. Чонгук решил, что это птицы или
гуляющие во дворе псы, но всё равно забрёл в сад. Он узнал его по макушке. Альфа,
не создавая шума, сразу встал за большую колонну, любуясь купающимся в свете луны
омегой.

Чонгук всё это время хотел его увидеть и сам же в себе подавлял это желание. Во
время визита в соседнюю империю, всю дорогу, с момента прибытия во дворец —
неважно, Чонгук не может перестать о нём думать, но при этом категорически
запрещает себе переходить в крыло прислуги и вообще как-то им интересоваться.
Одержимость другим человеком вряд ли похвальная черта для правителя, тем более,
если учесть, что предмет его одержимости спит и видит, как перережет ему глотку. Но
сейчас, стоя здесь и наблюдая за ним, он понимает, насколько сильно соскучился по
его мечущим огни глазам, по грудному голосу, посылающему большей частью проклятия,
по вздернутому носику и этому испепеляющему взгляду, где ростом метр с половиной он
всё равно умудряется смотреть на него свысока. Омега выходит из воды, Чонгук не
дышит. Его фарфоровая кожа светится под лунным светом, у альфы ладони в кулаки,
чтобы зверя удержать, сжимаются. Желание в горле колючим комом собирается, Чонгуку
с каждым разом его проглатывать всё сложнее. Он ведь может подойти, перекинуть его
через плечо и унести в свою спальню, где долгими часами будет учить повиновению,
вытрахивая из него всю непокорность. Но Чонгук боится, он только сейчас понимает,
что боится не его ненависти, ему даже на чувства омеги плевать, он боится, что
потушит огонь в этих глазах, сломает это бешеное желание не подчиняться, превратит
его в одного из тех нескольких сотен в своём гареме. Юнги похож на степного орла.
Чонгук его длинными красивыми крыльями восхищается, ломать их не хочет и очень
надеется, что не придётся. Этого орлёнка хоть в клетку посади, он всё равно будет
свободным, потому что свобода его у него внутри, под грудной клеткой таится. Именно
поэтому всё, что остаётся зверю — это жадно разглядывать сводящее его с ума тело,
которое заметно схуднуло, и альфа это замечает. В этом омеге эстетично всё: его
выпирающие рёбра, которые хочется ласкать, тонкая талия, которую, альфе кажется, он
ладонями обхватить может, красивые бёдра и главное, несмотря на недоедание,
округлая и сводящая с ума попка. Чонгук пожирает его взглядом, капая слюной на
мраморный пол, но расстояние не сокращает, иначе даже страхи его не остановят. Пока
Чонгук может, он будет терпелив, надеясь, что омега первым сдастся.

Второпях нацепив на себя одежду, Юнги вновь всматривается в темноту и, никого не


обнаружив, бежит в сторону бараков. Чонгук возвращается обратно в спальню, требует
к себе парня с тёмными волосами и невысоким ростом и до утра заставляет его громко
стонать, представляя вместо него омегу из Мираса.

***

Чимину сегодня исполнилось семнадцать лет, и он уже уверен, что из-за собственной
глупости вряд ли будет праздновать восемнадцатилетие. Омега родился и вырос в семье
известного воина Пак Хуана, долгое время служащего в армии «империи черепов». Чимин
не знает, что такое нищета, всегда жил в достатке и является одним из четырех
сыновей омег Хуана. Двое уже женаты, а Чимин и брат, который старше на год, пока
дома. Чимин самый красивый и самый взбалмошный сын Хуана. Омега, красота которого
не может оставить равнодушным никого, отца не слушается и отправляет всех сватов
обратно с пустыми руками. Все знают, что у Хуана два холостяка сына, но если
старшего видели, то младшего нет. Согласно негласным правилам империи, семья, в
которой рождается красивый омега, при достижении парнем возраста четырнадцати лет
должна представить его в гарем главы города. Если смотритель за гаремом парня не
выберет, то он может вернуться домой и строить свою жизнь как хочет. В случае
скрытия и последующего обнаружения такого омеги, родителей и самого парня может
ждать жестокая кара. Хуан знает, что его ждёт, если кто-то обнаружит, что он
скрывает сына, но уговорить его показаться во дворце за эти годы так и не смог. Все
разговоры об этом заканчивались скандалами, где омега грозился в случае, если его
насильно потащат во дворец, наложить на себя руки. В итоге старый альфа сдался, а
Чимин практически не покидал дом, боясь быть замеченным. У Чимина есть весомая
причина так сильно рисковать — он влюблён. Чимин безумно любит одного альфу вот уже
на протяжении четырёх лет и с нетерпением ждёт, когда он уже придёт за ним. Впервые
они встретились в доме Пака в Иблисе, где раньше и проживала вся семья. Воин,
который приходил к отцу, попросил его дождаться, и Чимин пообещал. Он будет
принадлежать только этому альфе, а явно не тому, от кого столько лет прятался,
ставя под огромный риск отца и всю семью.

Но сегодня Чимин сделал глупость. Мало того, что вместо того, чтобы отправить за
семенами слугу, он решил прогуляться и сам пошёл, он ещё и голову не покрыл, как
обычно, и столкнулся у ворот с тем, кого бы предпочёл никогда не встречать. Чимин,
ещё убегая, успокаивал себя тем, что это ничего ещё не значит, вряд ли он вызовет
интерес того, кому руки целуют все омеги города, но увидев за собой погоню, понял,
что попался. Чимин хитрит и не бежит в сторону дома, а избавляется от
преследователей на одной из улочек. Придя домой, он поднимается на второй этаж и
запирается там, пытаясь успокоить бешено бьющееся от испуга сердце. Ночь для Чимина
проходит беспокойно и почти без сна. Только утром следующего дня он наконец-то
расслабляется — его не нашли или им не заинтересовались. Чимину подходят оба
варианта.

Он сытно завтракает с семьей и весь день проводит в саду, помогая садовнику и


ухаживая за цветами. Разомлевший после ужина омега поднимается к себе, планируя
лечь пораньше, и только снимает с себя одежду, как слышит со двора громкий стук в
ворота. Маленькая заноза отчаяния, поселившаяся в нём вчера днём, вмиг разрастается
до огромного колючего куста, который изнутри его кожу распарывает, не умещается. От
внезапно обуревающего неконтролируемого страха дрожат руки, челюсть парализуют
сухие рыдания, а примерзшие к ледяному полу ноги отказываются двигаться. Нет ни
единой попытки уговорить себя, представить, что это просто гости, попробовать
успокоиться. Чимин будто летит головой в зияющую пропасть, но даже на её дне он
отчётливо различает чужой голодный взгляд. Он подходит к окну, прислоняется к нему
лбом и чувствует, как его накрывает такой тяжелой волной отчаяния, из-под которой
ему уже не выбраться. По тому, как их двор заполняет чуть ли не целая армия, Чимин
понимает, что сомнений быть не может — сам хозяин города явился в их дом.

— Господин, чем обязаны такой чести? — встречает почтенного гостя прямо во дворе
Хуан и приглашает пройти в дом.

— Я сам пришёл за тем, что ты должен был привести ко мне лично, — холодно отвечает
ему Намджун и проходит в просторную гостиную.

— Простите меня, раба своего, если я и сделал какую-то оплошность, но видят высшие
силы, я ни разу не позволил себе поступка, способного вызвать ваш гнев…

Намджун взмахом руки заставляет умолкнуть мужчину и, подойдя к креслу, опускается в


него.

— Покажи мне свой гарем.

— Как скажете, — опускает глаза Хуан после пары секунд непонимания и подзывает
прислугу.

Намджуну достаточно и одного взгляда, чтобы понять, что того, кого он ищет, нет
среди гаремных омег. Но альфа не сомневается, что он в этом доме — запах шафрана
ноздри щекочет, его зверя дразнит.

— Это все омеги в доме? — хмурится Намджун. — Я хочу видеть всех, и прислугу
вызови.

Пак выполняет поручение господина, с ужасом осознавая, кого именно так рьяно может
искать Ким. Когда Намджун не находит его и среди прислуги, альфа в своих мыслях
убеждается.

— Ты точно мне всех омег в доме показал? — подходит к нему Намджун и нависает
сверху, буравя острым, как клинок, взглядом. — Дело в том, что у меня есть
подозрения, что ты скрыл одного омегу от меня, нарочно или неосознанно, неважно.
Скрывать что-то от своего господина — преступление, и плата за это будет для тебя
очень высока. А я не хочу так, учитывая, как верно ты служил и Гууку, и мне эти
годы. Поэтому даю тебе последний шанс. Вызови сюда всех омег.

— Да, господин, — дрожащими губами отвечает напуганный Хуан. — У меня есть сын,
омега, я позову и его.

«Пожалуйста, отец, молю, не выдавай меня», — шепчет про себя подслушивающий весь
разговор, спрятавшийся за балкой на втором этаже Чимин.

Хуан приказывает прислуге привести брата, и Чимин, выдохнув, возвращается в свою


комнату. Отец выиграл для него время, и омега этим воспользуется. Он накидывает на
ночную сорочку халат и перелезает через окно. Омега, хватаясь за выпирающие кирпичи
и плющ, аккуратно спускается вниз и крадётся к воротам позади дома, которыми
пользуется прислуга.
— Не он, — рычит теряющий терпение Намджун, взглянув на старшего сына Хуана.

Альфа отложил отъезд в Иблис на завтра из-за паренька, который словно под землю
провалился, но он его найдёт. Надо будет, Намджун прикажет каждый дом в городе
обойти, но этого омегу получит.

Аккуратно, без шума открыв калитку, Чимин выбегает на улицу и сразу бьётся лбом о
железные доспехи воина Кима. Его хватают, скручивают руки и волокут обратно в дом.
Намджун, услышав крики со двора, победно скалится, а Хуан просит себе воды. Через
минуту Чимина втаскивают в комнату и швыряют под ноги довольного Намджуна.

— Я выставил войска по всему двору, не простил бы себе, если бы опять тебя
упустил, — поднимается на ноги альфа и, подойдя к сидящему на полу парню,
обхватывает пальцами его подбородок, заставляя смотреть на себя.

Великолепный.

Намджун смотрит и насмотреться не может. Он красоты доселе, оказывается, и не знал,


потому что вся она в одном человеке собрана. Отныне синонимом этого слова для
Намджуна будет этот сидящий на полу и метающий в него взглядом молнии омега.

— Ты знаешь, что скрывать красоту нельзя? Знаешь, что кара за это так же высока,
как и за убийство, ведь такое сокровище, как ты, должно принадлежать господину, —
жадно смотрит на дрожащие губы.

— Знаю, — еле слышно выговаривает парень.

— Так почему ты не был мне представлен?

— Потому что я люблю другого, — говорит твёрдо, смотрит прямо в глаза.

— Какая жалость, — кривит рот Намджун, — но твоё тело принадлежит мне, —


приближается к лицу, пальцем пухлые, в нём все барьеры в пыль стирающие губы,
обводит. — А сердце мы вырвем и скормим псам вместе с тем человеком, которого ты в
нём хранишь, — поглаживает его по щеке и получает плевок в лицо.

Бесстрашный.

Намджун утирает лицо, а потом, размахнувшись даёт омеге сильную пощёчину, от


которой тот, покачнувшись, с трудом удерживается, чтобы не завалиться на бок.

— Во дворец его, — приказывает воинам альфа, и Чимина выволакивают во двор.

Проводив безуспешно пытающегося вырваться из рук воинов омегу взглядом, Намджун


достаёт кинжал из-за пояса и протягивает его Хуану.

— Ты не просто обманул меня, ты сделал это два раза, поэтому или ты сам лишишь себя
жизни, или я прикажу закрыть двери и окна и спалю этот дом вместе со всеми, кто в
нём. Выбирай, только быстро.

Чимин отбивается, кусается, один раз даже отбегает, но его валят на выложенный
камнями двор, оставляя на коленях и локтях синяки, а потом, пару раз ударив в
живот, перекидывают скулящего омегу через лошадь и связывают руки и ноги.

— Отец, — сквозь слезы, задыхаясь от боли, зовёт омега. — Помоги мне, отец.

Но из дома никто не выходит.

Намджун выдёргивает кинжал из живота замертво свалившегося у его ног когда-то


доблестного воина и, вытерев лезвие, убирает его за пояс.

— Где отец? Позови отца, — кричит увидевший вышедшего альфу и пытающийся


соскользнуть с коня Чимин.

Намджун смеряет его презрительным взглядом и, не удостоив ответом, взбирается на


Дамира.

Процессия покидает двор Паков, который Чимин больше никогда не увидит.

***

Юнги не может себя заставить перестать хоть издали любоваться Маммоном. Каждый раз,
когда коня выводят из конюшни, омега провожает его зачарованным взглядом.
Величественный конь горделиво вышагивает по двору, его шерсть красиво переливается
под солнцем, а пышный хвост развевается по ветру. Маммон словно знает, что он
прекрасен, и знает, кому именно принадлежит. Юнги так раз за разом и провожает его
восторженным взглядом, умирая от желания подойти и хоть разок по его шерсти ладонью
провести.

Сегодня после обеда, закончив кормить лошадей, Юнги, пока все слуги заняты на
переднем дворе, пробирается к стойлу Маммона и, впервые в жизни побаиваясь коней,
подходит к нему. Он несмело протягивает руку и медленно поглаживает его. Конь не
противится, напротив, подставляет ему холку, и омега, радуясь такой странной и
только зарождающейся дружбе, ярко улыбается. Довольный собой и тем, что всё-таки
добился желаемого, Юнги возвращается к работе.

Пару дней проходят, как в тумане, — у Чонгука гости, дворец кишит людьми, все
носятся по нему, потеряв головы. Юнги, как и другой прислуге, от количества работы
приходится спать по три часа в сутки и даже пропустить несколько раз приём пищи.

Следующим утром после ухода гостей Юнги возвращается снова в конюшню и приступает к
своим каждодневным обязанностям. Маммон в стойле, значит, Дьявол во дворце. Юнги
неосознанно вычисляет присутствие и отсутствие Чонгука по его коню. Закончив уборку
навоза, он, воспользовавшись тем, что остальные слуги вывозят его на тележках за
пределы двора, подбегает к Маммону поздороваться. Конь, который, кроме конюха и
хозяина никого к себе не подпускает, словно узнаёт омегу, ржёт, принимает ласку.
Юнги становится ближе, и конь трётся носом о его лицо, омега чуть ли не визжит от
счастья, но оно меркнет вмиг, когда сильные руки хватают его за плечи и волокут во
двор. Схватившие омегу слуги швыряют его под ноги восседающего в уже вынесенном во
двор любимом кресле Бао.

— Правила, значит, нарушаешь, — довольно усмехается мужчина. — Привяжите его к


дереву, — приказывает он слугам.

— Я ничего не сделал! — кричит Юнги, пока его тащат к дереву, наматывают на руки
верёвку и задирают рубаху. — Я просто погладил его. Я ничего не сделал.

— Тебя предупреждали, что к коню господина подходить нельзя. Ты ослушался, —


выбирает из поднесённых к нему палок альфа.

— Ты, жирный ублюдок, меня не за что наказывать! Я просто его погладил!


— продолжает кричать омега, мысленно готовясь к боли.

— Мне плевать, даже если ты вообще ничего не сделал, не заходил в конюшню. Скажем,
у меня такое настроение. Хочу тебя наказать — наказываю, — скалится Бао и, передав
выбранную палку своему помощнику, готовится наблюдать за наказанием.

Юнги сжимается, мысленно собирается, но ему это не помогает, первый удар палкой по
обнажённой спине, и у омеги от боли из глаз искры сыпятся. Второй удар, и Юнги
кричит так, что сам от своего вопля глохнет. Крику омеги вторит доносящееся из
конюшни ржание коня, стук копытами, и через минуту оттуда выбегает парнишка,
кричащий, что Маммон взбесился. Конюх бежит успокаивать коня, который встал на дыбы
и грозится переломить денник, а Бао приказывает продолжить наказание.

Чонгук в главном зале дворца общается со своими людьми, когда слышит громкое ржание
Маммона. Альфа, бросив все дела, быстрыми шагами идёт на задний двор, в конюшню.

Конюх и мальчишка, ему помогающий, заметив господина, сразу отходят в сторону, а


Маммон, увидев хозяина, моментально успокаивается.

— Простите, господин, — молит стоящий уже на коленях конюх, — этот омега взбесил
коня.

— Какой омега? — рычит на него Чонгук, продолжая поглаживать коня, и слышит крик со
двора, от которого Маммон опять начинает биться в стойле.

Чонгук, оставив коня, выходит из конюшни и, обойдя её, натыкается на мини


представление, поставленное Бао.

Бао и слуги, увидев господина, сразу склоняют голову, а альфа подходит к


привязанному к дереву омеге.

— Что он натворил? — смотрит на Юнги, но спрашивает Бао Чонгук.

— Он посмел подойти к вашему коню, хотя мы запрещали и предупреждали, — запинаясь,


отвечает Бао.

— Я просто погладил коня, — глотает слёзы Юнги, не позволяя им вырваться наружу.

— Моего коня трогать нельзя, а вызывать у него симпатию — тем более, — усмехается
альфа. — Я сам его накажу, — поворачивается к Бао. — Приведите его ко мне вечером,
только сперва смойте с него эту грязь, воняет, как из помойной ямы, — морщится
Чонгук и идёт обратно во дворец.

Юнги не знает, ему радоваться или плакать отмене наказания, ведь оно заменится
другим, и кто знает, какое в итоге будет хуже. Весь оставшийся день омега на
нервах, дёргается от каждого подходящего к нему человека, думая, что уже пора. Юнги
даже не ужинает, боится попадаться на глаза и, забившись в барак, мечтает, чтобы
Дьявол о нём забыл. Но мечты в случае Юнги скорее больше склонны не сбываться, чем
наоборот, поэтому с наступлением сумерек его тащат в купальню для слуг и, отмыв всю
грязь и одев в чистую одежду, сопровождают в покои господина.

Ковёр сменили — это первое, о чём думает Юнги, стоит пройти в спальню, и чувствует,
как сдавливают грудь свежие воспоминания.

Чонгук стоит у стены и задумчиво рассматривает гобелен. Заметив омегу, он обходит


кровать и, опустившись на неё, требует парня подойти. Юнги и с места не двигается,
Чонгук и не ждал. Слуги насильно волокут его к ногам господина, а альфа, обхватив
парня поперёк, укладывает его животом на свои бёдра. Юнги не видит палки или плети,
но легче от этого не становится — никогда не понятно, что у Чонгука на уме. Он
брыкается, пытается соскользнуть с его бёдер, но Чонгук сильно перехватывает его за
шею и вжимает лицом в постель, второй рукой он рывком стаскивает с него и так еле
держащиеся на нём штаны и сразу же обжигает ягодицы болючим шлепком.

— Это не больно, это обидно, — сильно сжимает в руке одну половинку Чонгук. — Зная
тебя, ты бы лучше под палкой простоял, но я люблю твою злость и не доставлю тебе
такого удовольствия, — ещё один шлепок.
Чонгук бьёт сильно, не жалеет. Он не прав, что не больно — больно. Но глаза Юнги
жгут вовсе не слёзы боли, а слёзы обиды. Он кусает покрывало, жмурится так, что
боится, что больше никогда веки поднять не сможет, но терпит унижение, не просит,
не плачет. Юнги не бросает попыток соскользнуть, но после каждой из них получает
всё новый и ещё более сильный шлепок. Чонгук любуется красными отпечатками своей
ладони на белоснежных ягодицах, зубы до крошащейся эмали сжимает, чтобы не
погладить, ещё хуже — укусить. Хочется сомкнуть клыки вокруг этой плоти до крови,
пусть кричит и бьётся, пусть клянётся убить и век ненавидеть, Чонгук его всё равно
сожрал бы. Он делает паузу, медленно и даже нежно проводит по ягодицам ладонью,
Юнги замирает, дыхание задерживает и вновь вскрикивает, получив шлепок. Юнги уже
потерял счёт шлепкам, задница горит огнём, терпеть сил нет. Он немного двигается
под его руками назад, а потом согнувшись, что есть силы, вонзается зубами в его
бедро. Чонгук за волосы с силой отдирает его от своей плоти и, кинув на постель,
вжимает в неё, блокируя конечности.

— Ну же, давай, вырывайся, плюйся, кусайся. Меня это всё не пугает, не отталкивает,
ты во мне своей дикостью костры разводишь, — шумно внюхивается, носом вниз ото лба
до подбородка скользит. — Скажи, как сильно ты меня ненавидишь. Скажи, как мечтаешь
мою кровь пустить, — обхватывает его губы зубами, оттягивает. — Скажи.

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — пытается, упершись ладонями в его грудь, его


оттолкнуть, но Чонгук даже на сантиметр не отодвигается. Юнги брыкается, клацает
зубами, пытаясь его укусить, но альфа откровенно над ним смеётся, издевается, не
позволяет к себе приблизиться.

— Чтобы ты сдох, чтобы сгорел в аду, чтобы тебя четвертовали, чтобы на куски
порезали. Я тебя так ненавижу, что сам бы это сделал, я бы тебя зубами разорвал, —
рычит, на дне глаз Чонгука огонь густой, тягучей, как смола, похотью заменяется.
— Ненавижу, — уже несмело добавляет, испугавшись этой темноты в его глазах, и шумно
сглотнув, умолкает.

— Не надоело навоз убирать? — Чонгук зарывается в выемку меж ключиц. — Не надоело
питаться похлёбками, спать на досках? — подбородок целует, вновь к губам
возвращается. — Не надоело притворяться сильным? — с силой на губы надавливает,
размыкает, целует жадно, пальцами вокруг запястий кандалы из синяков оставляет.
Юнги кусает, Чонгук опять не удивляется.

— Я не притворяюсь, — шипит омега. — Я такой и есть, — ёрзает под ним, себе же хуже
делает.

Чонгук даже от взгляда на него возбуждается, а тут он лежит под ним запыхавшимся, в
тонкой одежде, такой желанный, такой тёплый, в нём утонуть с головой хочется.
Чонгук вновь целует, вновь на своих губах свою кровь чувствует, бесится.

— Хватит упираться, — рычит.

— Не делай этого, — храбрится омега, у самого сердце на тонкой нити висит, как
лист, на ветру дрожит. Чонгук смотрит так, что Юнги кажется, сегодня он эту спальню
просто так не покинет, он его, не вкусив, не отпустит. Его возбуждение на дне глаз
адским пламенем горит, Юнги отчётливо треск горящих поленьев слышит, запах горелого
чувствует. Он на ходу себе спасение придумывает и, ничего не придумав, самое
первое, что на ум приходит, выпаливает: — Ты можешь взять меня силой. Я не
справлюсь с тобой, ты сильнее физически.

Чонгук не хочет слушать, разговаривать, он хочет его голым в своих руках, хочет,
чтобы его простыни запахом сливы пропитались, а сорванный к утру голос омеги только
его имя выстанывал, но Юнги не умолкает.
— Неужели ты, правитель Востока, тот, перед кем падают ниц даже короли, настолько
опустишься? — вкрадчиво спрашивает Юнги, в самую правильную точку бьёт.

Альфа мрачнеет, отстраняется, обхватывает пальцами его горло и резко давит.

— Ты дышишь, потому что я тебе разрешаю, — зло говорит Чонгук. — Ты испытываешь моё
терпение. Это было весело в начале, но если ты не уберёшь когти, я их с мясом
вырву. Ты хоть понимаешь мою власть над тобой? Осознаешь её? Я надавлю чуть
сильнее, и тебя не будет.

— Так надави, — сквозь зубы цедит омега.

И Чонгук давит. Видит, как задыхается Юнги, как бессильно открывает и закрывает
рот, не в силах вдохнуть кислорода, но пальцы не размыкает.

— Убей меня, — шипит красный от удушения Юнги, вцепившись в руку на своём горле.
— Почему ты не убьёшь меня?

Чонгук моментально убирает руку, а потом, привстав, швыряет омегу на ковер. Юнги
встав на четвереньки пытается откашляться и массирует горящее горло, на котором всё
ещё чувствуются чужие пальцы.

— Уведите, — приказывает Чонгук слугам стоящим за дверью.

— Ответь мне! — кричит Юнги, пока его по полу волокут на выход. — Почему ты не
убьёшь меня?

Чонгук продолжает слышать его голос даже из коридора. Он тяжело опускается на


кровать и массирует виски.

— Надо бы убить, пока ты не убил меня.

========== Белый мрамор с красным крапом ==========

Комментарий к Белый мрамор с красным крапом


Песню можете слушать ко всей главе, но для меня она целиком и полностью
принадлежит последней сцене и Юнгукам. Тут плейлист, но вы слушаете только первую.
1001 gece
https://soundcloud.com/linn11/binbir-gece-soundtrack
Чимин насильно забравшего его из дома альфу больше не видел. Ночь он провёл во
дворце под охраной двух стражников, а на рассвете его с завязанными руками
затолкали в паланкин, и только на полпути омега узнал, что они направляются в
Иблис. Это и есть основная причина того, почему Чимин всё ещё держится. В Иблисе
есть возможность встретить или самому отыскать того, кого он столько времени ждёт.
Чимин надеется и верит, что он жив и что искал, но не нашёл пока. Думать о том, что
альфа его забыл, он себе запрещает. Чимин очень хочет вернуться домой к семье, но
понимает, что сбежать не получится — его паланкин охраняют пятеро, руки ему
развязывают только для приёма пищи или когда выводят по нужде, поэтому он терпеливо
переносит долгий путь и надеется найти в Иблисе свою любовь, а если нет, то смерть.

Сразу после прибытия Чимина приводят в гарем Ким Намджуна и передают в руки
управляющего Диаса, который, узнав, что господин вызовет омегу этой же ночью,
созывает помощников и начинает хлопотать над Паком. Чимин не ругается, не дерётся,
отрешенно смотрит сквозь приводящих его в порядок слуг и думает о своём. Он даже не
разговаривает, на вопросы не реагирует, только один раз на вопрос Диаса, знает ли
он, как надо радовать господина, отвечает, что он лучше умрёт. Диас сразу же
прогоняет помощников и, присев напротив омеги, всматривается в янтарного цвета
глаза:
— Ты красив. Безумно красив. На сегодня в гареме ни у одного из господ нет такой
красоты. С такой внешностью ты можешь получить всё, что хочешь, в том числе сердце
господина.

— Оно мне не нужно, меня не его сердце интересует, — спокойно отвечает омега.

— Больше никогда такое вслух не произноси! — восклицает Диас, в ужасе прикрыв рот.
— При нём ни в коем случае. Ты не представляешь, насколько он жесток и как ужасен в
гневе.

— Он забрал меня насильно. Я ему не дамся, я лучше умру, потому что моим первым
альфой должен быть тот, кому принадлежит моё сердце, — твёрдо заявляет Чимин.
— Иначе я эту боль не вынесу.

— Не сходи с ума! Что ты знаешь о боли! — у Диаса язык от возмущения путается.
— Одно упоминание имени другого альфы смерти равно. Он прикажет вбивать тебе под
ногти нагретые иглы, прикажет оставить тебя на ночь в комнате с крысами, они будут
жрать твою плоть, а ты будешь очень долго не умирать. Он отдаст тебя своим воинам,
и от тебя ничего не останется. Это не просто слова, это то, как всё здесь и бывает.
Береги свою красоту, себя, завоюй его сердце, и он положит к твоим ногам весь мир.

— С чего это ты такой добрый? — угрюмо смотрит на него омега.

— И мне перепадёт, — улыбается Диас. — Ублажи его, прошу тебя, не заставляй меня
выносить из его спальни твой труп, в лучшем случае, потому что скорее всего так
легко тебя не убьют, — договаривает и вновь зовёт помощников продолжить.

Чимин слышит, но не слушает. Он только кивает на всё и послушно разводит руки, пока
его заворачивают в тонкий, расписанный дивными птицами, серый шелковый халат. Ближе
к полуночи сидящего в углу и так и не притронувшегося к еде омегу требуют идти за
стражниками. Чимин ступает по застеленному коврами коридору босыми ногами,
уговаривает себя не лечь на него лицом и не биться в припадке, как в детстве, когда
не хотел куда-то идти или что-то делать, только тогда его бы погладили по голове и
успокоили, а здесь скорее всего сломают ноги. Он отчётливо помнит ту пощёчину,
будто она была вчера, щека вновь ноет, а во рту чувствуется омерзительный привкус
крови. Чимин, не позволяя страху вырваться наружу судорожными рыданиями, продолжает
свой путь и останавливается напротив двери, открыв которую, его толкают внутрь.

В спальне никого нет. Огромная кровать с изумрудного цвета балдахином, два кресла,
низкий столик, инкрустированный слоновой костью, рядом с ними тумбы по углам, на
которых стоят изящные подсвечники. Пламя от свечей бросает причудливые тени на
стены, которые в воображении Чимина похожи на разинувших пасти чудовищ, как и
хозяин этой комнаты, который вызывает в омеге парализующий животный страх.

Вся комната отделана в тёмных тонах, тяжёлые винного цвета шторы, расшитые
золотистыми узорами, полностью закрывают окна, не позволяя лунному свету
просочиться внутрь и вдохнуть жизнь в пристанище Монстра. Спальня под стать своему
хозяину, такая же опасная и заставляющая покрываться ознобом. Стражники остаются за
дверью, а Чимин проходит к окнам, намереваясь открыть шторы и хоть в небе найти
себе успокоение. Отодвинув тяжёлую ткань, омега видит, что между окнами есть ещё и
дверь, которая ведёт на маленький балкончик. Чимин толкает легко поддавшуюся дверь
и выходит наружу, наконец-то вдыхая свежего ночного воздуха. Спальня находится на
четвёртом этаже дворца, внизу снуют туда-сюда заканчивающие последние дела слуги.
Чимин поднимает лицо к небу и как зачарованный любуется россыпью звезд на чёрном
полотне. Одна из звёзд срывается и стремительно летит вниз навстречу своей гибели.
Хотя, может быть, она так избавляется, думает Чимин, отдыхает, может, она сбегает
от своего тирана, ищет свободу. Чимину никогда не узнать о дальнейшей судьбе
звезды, но свою-то он держит в своих руках.
Тот, кого он любил, за ним не приехал, обещание не выполнил, не нашёл. Чимин попал
в лапы чудовища, которого искренне от всей души ненавидит. Вчера у него были дом и
семья, сегодня он позволял себя растягивать, потому что «господин не должен
утруждаться». Чимину отвратительно, он чувствует, как одинокая слеза, прокладывая
дорожку по щеке, катится вниз и разбивается о воротник халата. Жаль, что Чимин так
же легко, как эта звезда или даже слеза, распутать его удерживающие узы и сорваться
вниз не может.

Или может.

Он подходит к парапету и, оперевшись о него ладонями, смотрит вниз. Внизу


вымощенный белым мрамором пол и ещё три этажа полета. Красиво, наверное,
разбрызгать красное на белом, как любимое лакомство Чимина с вишней, где ягоды
утопают в разведенном мукой сладком молоке. Такой же великолепный контраст. Один
шаг, удар о мрамор, красное покроет белое, и Чимин перестанет что-либо ждать. Он,
ведомый внезапным желанием увидеть эту картину, пусть сознание и вопит, что он ей
не полюбуется, что будет мёртв, и мрамор не холст для брызг крови и вывернутых
костей, перелезает через парапет и, свесив вниз ноги, прикрывает веки. Надо
собраться силами для последнего шага, чуть-чуть податься вперёд, и мысли, которые
столько времени не давали спокойно жить, вытекут из головы вместе с мозгами. «Я
смогу», — шепчет сам себе: — «Я не хочу», — вторит. — «Я не смогу», — понимает.
Потому что надежда. Потому что она не сдыхает никогда, сидит в нём и даже в шаге от
вечного покоя: «А вдруг ты всё-таки будешь счастливым, вдруг ты должен был все
испытания пройти, чтобы счастье обрести, а ты на полпути всё закончил», — шепчет.
Этот голос не даёт сконцентрироваться, Чимин обхватывает руками голову и продолжает
слушать про то, что пытки со смертью не заканчиваются, что там, на том свете, куда
изощрённее пытают, там всё то, чего можно было бы добиться, оставшись в живых,
яркими картинками показывают. Вот только в царстве смерти выбора не дают, оттуда
уже не вернуться обратно, чтобы всего этого дождаться и реализовать. А здесь, пока
ещё жив, этот последний шаг зависит от самого человека. И Чимин его не делает. Он
уже собирается слезть с парапета, когда чувствует внезапный толчок в спину, и на
миг будто летит вниз навстречу гибели.

Выбор делают за него.

Он висит с балкона, удерживаемый рукой того, кто его толкнул и кого сейчас
ненавидит больше всех.

— Ты правда хочешь умереть? — ненавистный голос, заставивший залезть на этот


парапет и впервые задуматься о смерти, просачивается в каждую пору.

Он смотрит на него сверху вниз, то расслабляет пальцы, и запястье омеги скользит


вниз, то сжимает так сильно, что будто руку оторвёт.

— Потому что если да, то я тебе помогу, — поднимает уголки губ в обещающей
страдания улыбке.

Чимину кажется, он так и умрёт от остановки сердца, потому что ему страшно, хуже
самоубийства оказывается страх насильственной смерти. Он сам за него пытается
пальцами уцепиться, не понимает, почему альфа медлит, его не поднимает, и уже
сомневается, что он не разомкнёт пальцы. Неужели картина кровью на мраморе будет
тешить его взор? Чимин такое удовольствие ему доставлять отказывается.

Намджун резко тянет его наверх и, перехватив поперёк, поднимает и прижимает к себе.

— Я так и думал, — шепчет и прядки волос за уши убирает.

Чимин, как только паника отпускает, отталкивает его и, посмотрев разъярённо, даже
обиженно, что его так подло ударом в спину вниз столкнули, возвращается в спальню.
Намджун на это только усмехается и проходит следом. Чимин рядом с ним с трудом на
ногах стоит, его аура настолько тяжелая, что на плечи давит, и каждый шаг требует
затраты всех сил. Он подходит со спины, кладёт руки на его плечи. Чимин шепчет себе
«терпи», но не слушается, разворачивается, отталкивает его и уже через секунду
утопает в постели, прижатый к ней его тяжестью.

— Я твой господин, ты или научишься повиноваться, или умрёшь, — отпускает и,


приподнявшись, стаскивает халат с пытающегося его удержать омеги. — Смерть тут не
так легка, как кажется. Я просто так тебя не убью, я тебе такие пытки покажу, что в
следующий раз, дорвавшись до парапета, ты сразу прыгнешь.

— Ты можешь забрать моё тело, но моё сердце принадлежит ему, — выплёвывает слова
ему в лицо омега, пока альфа выворачивает ему руки и водит носом по его шее.

— Ещё одно упоминание о нём, и я вырву твоё сердце голыми руками, — Чимин знает,
что не угрожает, нет в этом пропитанном ядом голосе и намёка на пустую угрозу.
Омега притихает, руки расслабляет. — Я найду его, — целует в губы. — Прикажу
привязать к четырём коням и разорву. Потом ты успокоишься?

— Потом я возненавижу тебя ещё больше, хотя куда больше.

— Ты можешь ненавидеть меня всей душой, но ты в моих покоях, лежишь подо мной в
моих объятиях, поэтому мне плевать на твою ненависть, если по факту ты и с ней, и
без неё принадлежишь мне, — он проводит пальцами меж его ягодиц, резко
разворачивает его спиной к себе и, оставив на них шлепок, любуется.

Омега без одежды ещё красивее, его кожа будто отливает золотом, а изящные изгибы
манят. Намджун носом по всей длине позвоночника проводит, ладонями талию
обхватывает, под себя всё пытающегося уползти парня притягивает. Он сжимает упругую
задницу, вновь оставляет лёгкий шлепок, с тем, что такую красоту нашёл, сам себя
мысленно поздравляет. Намджун не в силах сдержаться и не полакомиться, нагибается к
попке, покусывает каждую половинку, поцелуи оставляет. Он дуреет от запаха шафрана,
смешанного с маслами, которыми его растягивали для него, скользит пальцами по
напряжённому колечку мышц и требует расслабиться. Вновь давит, окончательно не
впитавшиеся в кожу масла по попке растирает и толкается в него сразу двумя
пальцами. Чимин и голоса не подаёт, пихает в рот подушку и, крепко зубами сжав,
терпит.

Первый раз с любимым не получится.

Чимин проиграл бой, подушка под его лицом стремительно мокнет. Намджун, рукой его
под животом приподняв, на поясницу давит, не убирая пальцев, заставляет выгнуться,
глубже толкается, царапает бока, кусает лопатки, вылизывает спину. В Чимине идёт
борьба между вырваться и опробовать на себе все пытки или смиренно терпеть, но не
чувствовать боли. Когда он разворачивает его лицом к себе, когда целует глубоко и
жадно, высасывает из него словно всю жизнь, когда разводит колени в стороны и
трётся головкой члена, Чимин выбирает первое. Он отползает назад и даже бросается
вниз с кровати, но Намджун хватает его поперёк и вновь вжимает в постель. Перед
глазами омеги блеск металла, он замирает, как завороженный, на занесённый над ним
красивый кинжал, отделанный камнями, смотрит. Намджун проводит лезвием по губам,
давит на них, не заточенной стороной поглаживает, потом спускает его к горлу и,
прижав к нему, вплотную приближается.

— Одно твоё движение, и оно рассечёт твою кожу, а ты захлебнёшься кровью, — после
каждого слова языком по его губам проводит, в том, что его новое увлечение надолго,
убеждается. — Ты пока не жил в моём гареме, не знаешь правил и обычаев, и я тебя
прощаю. Со следующего раза до кровати на коленях ползти будешь. Попрощайся с
мечтами о любви и том альфе. Это последний раз, когда ты о них помнишь. Отныне ты
мой. Нравится тебе это или нет, — он спускает клинок ниже и обводит сосок почти не
дышащего парня.

— Меня зовут Ким Намджун, и я твой господин, — выговаривает чётко, с паузой после
каждого слова и, обхватив одной рукой его горло, шепчет: — Не делай резких
движений.

Чимин вскрикивает, когда лезвие по нежной коже проходит, но шелохнуться боится,


затуманенным от страха взором рукоятку из своего сердца торчащую видит. Намджун на
нём с хладнокровностью бывалого палача свои инициалы выводит, одно осознание этого
стержень силы омеги разом с треском ломает.

Чимин хрипит, потому что альфа сильнее пальцы на его горле сжимает, в ужасе на
моментально краснеющую и вздувающуюся под лезвием кожу смотрит. Намджун давит
глубже, и капли крови на вздувшейся полоске стекают по подмышке, находя покой на
простынях. Рука на горле расслабляется, и Чимин осторожно, боясь, что лезвие
пройдёт ещё глубже, делает вдох. Он смотрит блестящими от слёз глазами на балдахин
и мысленно молит альфу прекратить.

— Разведи колени, или я напишу своё имя полностью.

Чимин глотает последние мысли о борьбе со слезами обиды и боли и подчиняется.

Больше никакой боли, Чимин её боится.

Намджун вжимает его в подушки, пристраивается и, толкнувшись до конца, сразу же


переходит на грубые и сильные толчки. Чимин расслабляется настолько, насколько
возможно в его положении, но боль от горящей груди, раздробленной жизни и члена
внутри соединяются в общую агонию, которую омега не выдерживает. Он пытается хотя
бы не дать себя поцеловать, но все его попытки перед Намджуном смехотворны. Альфа
соединяет его запястья над головой, несмотря на укусы, всё равно целует, будто от
запаха крови ещё больше звереет.

— Я познакомил тебя с болью, познакомлю и с удовольствием, — толчок до самого


упора, рваный всхлип и выгибающийся от желания слезть с его члена омега. — Но ты
должен быть покладистым, иначе боль будет всем, что ты будешь чувствовать, — снова
толчок, Чимина будто на двое разрывают.

Намджун фиксирует его лицо пальцами, нависает сверху, заставляет смотреть себе
прямо в глаза и двигается в нём. Чимин наклоняет голову, обхватывает зубами его
ладонь между большим и указательным пальцами и вгрызается в неё, вкладывая всю свою
боль в укус. Намджун руку не отбирает, только скалится и даже на собственную кровь,
по подбородку омеги стекающую, не реагирует, продолжает его трахать, насаживая на
свой член до упора и, смыкая пальцы на его подбородке.

Он как дорвавшийся до долгожданного блюда оголодалый зверь, он терзает его тело,


кромсает, рвёт на куски и не насыщается. Он пьёт его кровь, забирает воздух из
лёгких, мог бы — сожрал бы, в себя бы вшил, с собой носил. У Намджуна одержимость,
и она шафраном пахнет. Он всё золото из своего дворца выбросить готов, потому что
главный слиток нашёл и с ума сейчас сходит.

Тело Чимина больше ему не принадлежит, ему не подчиняется, он лежит под ним
распластанным, видит мощную грудь, над ним нависшую, считает его шрамы, самый
большой сам оставить планирует. Чимин отпускает его руку, облизывает кровавые губы,
которые сразу накрывают болючим поцелуем. Каждое движение Намджуна делает больно.

Больно между ними обязательно.

И больно не от укусов и кинжала, больно где-то глубоко внутри, там, куда всё
существо омеги забилось, куда альфа, только его грудную клетку вскрыв, добраться
может. Чимин себя тем, что, когда его грязные руки туда дойдут, уже чувствовать
ничего не будет, успокаивает.

— Ты получил моё тело, — кроваво улыбается. — Но я твоим никогда не буду.

— Ты уже мой, — толкается ещё несколько раз и, кончая, зарывается лицом в его
ключицы, переводя дыхание.

Уже через мгновенье дворец оглушает вырвавшийся из Чимина душераздирающий вопль,


когда Намджун вгрызается зубами в свои инициалы, закрепляя его принадлежность своей
меткой. Намджун обрывает все верёвки, держащие Чимина привязанным к прошлому, к так
и не достигнутому будущему, вырывает его из его жизни, насильно толкает в новую. Он
будет облачён в шелка, усыпан драгоценностями, займёт место первого фаворита,
кровью и слезами в этой спальне не раз давиться будет, станет одержимостью Монстра,
навеки к нему буквами и следами зубов на груди прибитый. Прошлый Пак Чимин умирает,
испускает последний вздох в руках своего личного чудовища.

Омегу, который не в состоянии стоять на ногах, забирает из спальни Намджуна


вызванная им прислуга. Чимин обессиленным валится на диван в комнате Диаса и,
услышав от него «умница, ты получил его метку», отключается.

***

Хосок, не видя его, места себе не находит. Он, как коршун, над левой частью дворца
кружит, объект своей одержимости высматривает, а стоит увидеть — камнем вниз летит,
грудью о мрамор разбивается. Хосок только вокруг ходит, расстояние сократить не в
силах. Он, как пёс на привязи, цепь до кровавых ран натягивает, до него дорваться
не может, в своей страсти в одиночестве сгорает.

Тэхён боль от наказания и после из-за него терпел, его ласки вспоминая, поцелуи
вновь и вновь в голове проигрывая, следующий рассвет встречал. Он, как запертая в
клетке птица, только меж двориков ходит, всё его запах, присутствие поймать хочет,
а увидев разок во дворе на Хане, как идеальный мрамор под ногами трещинами
покрывается, чувствует. Тэхён хочет ближе, а может только издали, не осмеливается.
Между ними Ким Намджун, и Тэхён мог бы самую толстую стену пробить и пройти, но
этого альфу ему даже не обойти. С каждым следующим днём без него он всё больше
мрачным мыслям сдаётся. А вдруг это последний раз, вдруг Ворону он больше и не
нужен, думает. Червь сомнения его изнутри грызёт, полной грудью вдохнуть не даёт.
Тэхён спит и вместо одеяла его руки представляет. Он, кажется, умом тронулся — там,
где Хосок проходит, он по следам ступает, его запахом дышит, пальцами стен
касается, его тепло забирает. Никогда ранее Тэхён никого своим смыслом не делал.

Никогда за почти тридцать лет своей жизни Хосок никого так сильно не хотел. А этого
омегу хочет. Так, что зверь в нём с цепи срывается, по ночам воем уши закладывает,
весь покой альфы нарушает. Хосок мрачнее тучи, нелюдим хуже, чем раньше, в бою
кровавый монстр, за его пределами на конфликты нарывается. В нём эта одержимость не
уменьшается, напротив, с каждым днём растёт. Хосок её в крови, Тэхён в вине топит.

Так было до этого дня. Теперь и Тэхён о крови думает, только он, в отличие от
Хосока, о своей. Омегу вызывает смотритель и страшные новости докладывает. Тэхён
почтительно выслушивает, благодарность выражает, руки господина целует, а потом, у
себя скрывшись, уголок подушки прикусывает и плачет так горько и громко, что птицы
с деревьев в саду разлетаются.

Жгучая обида на свою судьбу на пол слезами капает, хоть бы в лужу собралась,
разъела бы своей горечью эти доски и омегу бы поглотила. Потому что невыносимо.
Потому что раньше было легче, ведь, никого не любя, не было важно, кто тебя целует,
кто в простыни вжимает, кто ласку выбивает или просит. А сейчас всё по-другому.
Сейчас он никого ни за что к себе подпускать не хочет, ни на кого даже с фальшивой
улыбкой смотреть не желает. Тэхён на себе его запах, его отпечатки носит, он своё
тело под чужие прикосновения не подставит, то, что отныне только Хосоку
принадлежит, осквернить никому не позволит. Но кто его слушает, кто его мольбам
внемлет. Откажется — голову отрубят. Тэхёну впервые кажется, что смерть не страшна,
ведь каждые ночь и день с другим, без него — и есть смерть, самая чудовищная из
всех.

Согласно принятым обычаям в гареме, господин, пресытившись омегой и будучи им


довольным, может подарить его своему приближенному, как супруга или как наложника.
Намджун дарит Тэхёна одному из своих воинов за услуги.

Нарыдавшись вдоволь, Тэхён умывается и, как и есть, с распухшим лицом спускается в


сад. После Хосока он не будет никому принадлежать и умрёт с его именем на устах.
Пусть даже его чувства не взаимны, пусть даже ему это всё показалось. Тэхён бежал
от нищеты, искал хорошей жизни, но он её не нашёл, зато нашёл кое-что куда
большее — любовь. И если бы не она, он так бы и продолжил влачить привычное ему
существование, меняя покровителей, но теперь уже не получится. Тэхён скрыть своё
отвращение к каждому следующему альфе не сможет, значит, его новый покровитель сам
его придушит или казнить прикажет. Тогда зачем вообще пачкаться, зачем позволять
кому-то трогать то, что Тэхён мысленно отдал Хосоку. Он сам это всё прекратит и сам
уйдёт.

На дворе середина весны, в саду тихо, кто-то отдыхает в своих покоях, кто-то у
бассейна, к пруду вряд ли кто до вечера наведается. Тэхён, пряча под рубашкой
верёвку, незаметно стащенную с сарая, доходит до воды и оглядывается по сторонам.
Убедившись, что он в полном одиночестве, омега наматывает верёвку на одну из
сложенных для маскировки кромки пруда глыб, второй конец крепко привязывает к
ногам. Кое-как, пыхтя, он подталкивает тяжелый камень к воде и, подняв глаза к
небу, мысленно прощается с жизнью, когда вздрагивает от резкого:

— Ты совсем охренел?

Тэхён ошарашенно смотрит на хмурого, измазанного в грязи паренька по ту сторону


пруда.

— Имей почтение! — визжит от неожиданности Ким. — Что ты себе позволяешь?

— Это ты что себе позволяешь? — выгибает бровь Юнги. — Ты зачем мне композицию
испортил! — возмущается. — Я тут убирал, начищал камни, а ты его по влажной земле
прокатил, и опять тут грязно! Меня за это накажут! И потом, пока обнаружат пропажу,
твой труп из пруда достанут, он разбухнет, будет вонять, придётся воду менять! Ты
хоть понимаешь, сколько у меня из-за тебя будет работы!

— Да ты умом тронулся! Как ты смеешь так со мной разговаривать! — топает ногой уже
забывший, зачем сюда пришёл, Тэхён.

— Да ты без пяти минут труп, мне плевать, как обращаться с мертвецами, со слабаками
тем более, — фыркает Юнги и, отложив лопатку, с которой собирался полоть сорняки,
подходит к омеге.

— Я не слабак, — бурчит Тэхён и, сев на камень, который должен был отправить его на
тот свет, беззвучно плачет. — Тебе меня не понять. Ты не жил в гареме, тебя вряд ли
так изводили или наказывали. И уж тем более тобой вряд ли распоряжались, как вещью,
ведь слуги по большому счёту сами вольны выбирать себе альф.

— Нет, мне тебя не понять, — пожимает плечами Юнги и кривит рот. — Меня похитили в
день свадьбы, убили моего жениха перед моими глазами, вонзили мне в руку кинжал,
чуть не изнасиловали, заставили чуть не умереть от холода, пролежать сутки в бреду,
убили из-за меня человека, выкинули убирать навоз. Я не говорю про то, что меня
выпороли и били палками, а что такое сладкое на вкус — я не помню, а я тот ещё
сладкоежка. Но мне все равно тебя не понять, потому что я руки на себя не
накладывал и вряд ли наложу, не доставлю такое удовольствие этому сукиному сыну, —
пинает камушек, который, булькнув, пропадает в воде.

Тэхён с разинутым ртом слушает омегу, а потом, опустив глаза на ладони,


задумывается.

— А меня отдают очередному воину, — наконец-то прерывает тишину, — не спросив моего
мнения, и я бы это стерпел, но я люблю другого.

— Ох, любовь, — закатывает глаза Юнги, — тут я не помощник. Но даже она не стоит
того, чтобы заканчивать свою жизнь. Умереть легко, буквально один бульк, и тебя бы
не было. Жить тяжело. Жить требует сил и смелости, и порой, когда просто
невыносимо, я применяю придуманный мной метод — я кончаю жизнь самоубийством каждый
день.

— Это как? — в удивлении хлопает ресницами Тэхён.

— Я говорю себе «завтра», — смеётся Юнги и, нагнувшись, распутывает верёвку на


ногах омеги. — Типа, сегодня уже вечер, лень, или там я хлев ещё не почистил, ну
или грязный, а умирать хочу чистым, и так и оставляю на завтра.

— И сколько у тебя таких завтра?

— Пара месяцев. Я планирую жить долго и счастливо, так что этих завтра у меня будет
не один десяток лет, если, конечно, господин Гуук, — в отвращении кривит рот
омега, — не решит свернуть мне шею и испортить мои планы.

— Ты забавный, — смеётся Тэхён. — Как тебя зовут?

— Юнги, — выпрямляется омега, — и мне надо работать, а то опять побьют.

— Я принесу тебе завтра пирожные сюда в это же время, — стряхивает с себя невидимую
пыль Тэхён. — Я решил умереть завтра, — подмигивает ему и, услышав шум с главного
двора, поднимается на ноги. — Интересно, это он вернулся, — задумчиво выпаливает.

— Кто?

— Неважно, — опускает взгляд Тэхён, а Юнги ловко взбирается на ближайший дуб.

— Вернулся тот угрюмый альфа вечно в чёрном, от которого у меня мурашки. У него ещё
и конь крутой.

— Хосок.

— Наверное.

— Ладно, я побежал, не забудь про завтра, — машет ему Тэхён и скрывается во дворце.

Тэхён прячется за одной из колонн главного коридора и терпеливо ждёт, когда пройдут
воины. Если его заметят, то, минимум, поругают, максимум, накажут, потому что омега
не должен гулять свободно по дворцу, показываясь другим альфам, но человеку,
который пару минут назад чуть не записался в утопленники, на наказание плевать.
Тэхён не знает, как привлечёт его внимание, как позовёт и вообще ответит ли он ему,
но всё равно стоит, провожает взглядом высокого, затянутого в чёрную кожу с
поблёскивающим на поясе мечом альфу.
Омега тяжело вздыхает, стоит всем воинам скрыться в главном зале, понимая, что так
позвать и не осмелился. Он, развернувшись, понуро плетётся в сторону гарема, когда
его, резко схватив за талию, утаскивают в один из боковых коридоров и, открыв
первую попавшуюся дверь, толкают в комнату.

— Господин, — не в силах скрыть счастливую улыбку выпаливает Тэхён, но альфа не


дает нарадоваться, обхватывает ладонями его лицо и долго и сладко целует.

— Я тебя почувствовал, — отстраняется на миг и вновь припадает к долгожданным


губам.

Тэхён горячо отвечает, обвивает руками его шею, ластится, показывает, как скучал, в
Хосоке последние барьеры своей податливостью крошит.

— Почему ты не присутствуешь на ужине? Почему тебя вообще не видно?

— Господин Ким, он сделал мне подарок, — вмиг погрустнев, опускает глаза Тэхён.

— Что за подарок? — тень недовольства ложится на лицо Хосока.

— Он отдаёт меня своему воину, — самоконтроль прощается с омегой, повисшая на


реснице слеза срывается и разбивается о палец альфы.

— Какому воину? — цедит сквозь зубы Хосок, с трудом сдерживаясь, чтобы не


раскрошить стену позади парня.

— Ли Хаону.

— Щедрый подарок, — цокает языком, — отдаёт тебя самой последней мрази, значит.

В Хосоке котлы ярости бурлят, и он не знает, к кому именно она сейчас направлена,
но готов в них и Намджуна, и Хаона утопить.

— Тебе не о чём беспокоиться, — вновь притягивает к себе омегу, зарывается лицом в


его шею, пытается хоть немного свою ярость прикосновениями к тому, кто его с ума
сводит, унять. — Ни один альфа в этом мире и пальцем к тебе отныне не прикоснётся,
потому что ты мой.

***

Хосок, оставив Тэхёна, быстрыми шагами покидает комнату. Он выбегает во двор и


сразу идёт к Хану, которого конюх собирается увести в конюшню. Хосок отнимает
поводья и запрыгивает на коня. Воины альфы, которые только уселись в саду и взяли в
руки чаши, второпях несутся к своим коням и срываются за своим господином.
Поглядывающий из-за кустов в саду на двор Юнги, думает, интересно, каково это,
когда любишь вот так сильно. Следующую горькую мысль о том, что он вряд ли узнает,
его так никогда не полюбят, он сплёвывает с травинками, которые жевал, и
возвращается копаться в саду.

Намджун вместе с войском находится за городскими стенами, где был до этого и Хосок,
который взял перерыв. Чонгук ставит новую тактику, и в сборе весь командующий
состав и основные отряды. Намджун видит несущегося к ним галопом Хана, из-под
бьющихся о камни копыт которого разлетаются искры. Клубы пыли поднимаются над
землёй, оставляя за всадником и его верным конём серо-ржавое облако, в которое
сразу же попадают следующие за ним воины.

— По чью он душу? — натянув поводья Маммона, останавливается рядом с Намджуном


хмурый Чонгук.
— Сейчас увидишь, — подмигивает ему Ким и следит за стремительным приближением
Хосока. — Раз, два, три.

Хосок на скаку вынимает из ножен меч и, пролетая мимо коня, на котором сидит Хаон,
замахивается. Голова альфы катится под ноги Хана и отлетает в сторону. Хосок
убирает меч, на всей скорости натягивает поводья Хана и останавливается напротив
Намджуна. Ким с ухмылкой всматривается в забрызганное чужой кровью лицо, а потом,
вздохнув, тянется за мечом:

— Скольких уже ты убил из-за него? Двоих? Так вот я третий.

— Я не подниму против тебя меч из-за омеги, — одаривает его надменным взглядом
Хосок.

— Из-за омеги? — хмурится Чонгук. — Я убью этого омегу, и проблема решена. Или же
вы убьёте друг друга, и я похороню вас втроём. Представляю, как удивятся те, кто
будут проводить раскопки вашей могилы.

— У тебя вечно были проблемы с чувством юмора, — поворачивается к нему Намджун.

— У него этого чувства просто нет, — отрезает Хосок.

— Именно, — зло отвечает Чонгук. — Потому что я не люблю шутить. Так что решите
вопрос, или я прикажу его поделить на двое. Никого не обижу.

— Попроси, — пристально смотрит на Хосока Намджун.

Хосок суживает глаза, взглядом стаскивает Намджуна с коня, рубит ему конечности и,
вспоров брюхо, набивает его сеном, и чучело у ворот вывешивает. Всё равно не
насыщается. Намджун отчётливо запах своей крови в воздухе чувствует, сгущающиеся
над Хосоком тучи видит, ждёт, руку на мече держит. Хосок, ещё пару секунд простояв,
резко разворачивает коня и уносится обратно в город. Остыть.

— Посаженную на цепь собаку нельзя дразнить, рано или поздно она вырвется и
перегрызёт твою глотку, — поглаживает гриву Маммона Чонгук.

— Я хотел избавиться от Хаона, он сеял смуты среди войск, и я хотел хоть раз в
жизни увидеть эмоции Хосока. Я получил и то, и то. Я доволен, — усмехается Намджун.

***

Вечером Хосок, вернувшись в покои, застаёт сидящего на его постели Тэхёна.

— Господин сказал, это подарок, — протягивает руки к воину омега и вмиг оказывается
в его объятиях.

Хосок прижимает его к себе и сразу вовлекает в долгий поцелуй. Теперь Хосок
Намджуну должен.

***

Юнги просыпается уставшим. Он кое-как заставляет себя встать, чтобы, опоздав на


раздачу указаний, не получить ударов палками по пяткам, и, запомнив все свои
поручения, идёт начинать день с конюшни, а потом планирует пойти к бассейну. К
Маммону после того инцидента никак не подступиться. Юнги только со стороны любуется
вороным красавцем и втайне грустит, что потерял друга, только обретя. Он пробовал
прокрасться к коню ночью, когда все спят, но остальные лошади сразу начали шуметь,
и прибежал заспанный конюх. Юнги, спрятавшись за вёдрами, почти не дышал, чтобы его
не заметили. С тех пор он больше не рискует и только встречает и провожает коня
взглядом.

Время близится к обеду, Юнги уже вычистил стойла, убрал оставленный омегами мусор у
бассейна, вымыл мрамор до блеска и только направился на задний двор мыть посуду,
как к нему подбегает Дунг и просит идти за ним. Как бы Юнги не старался не заводить
ни с кем дружбу, он скучает по человеческому общению, а Дунг не из тех, кто
понимает с первого раза. За эти дни, будучи назначенными в одинаковые места, парни
сдружились. Дунг трещит без умолку, отвлекает Юнги, и с ним рабочее время пролетает
незаметно. Дунг сам живёт в Иблисе. Он перешёл во дворец три года назад и
продолжает настаивать, что о такой работе мечтать можно, потому что сколько платят
в Идэн, не платят нигде в городе. Дунг невысокий, коренастый альфа с приятными
чертами лица. Он знает сотни забавных историй, каждый день рассказывает Юнги всё
новые и не позволяет грустить. Юнги рассказал Дунгу, как именно попал во дворец,
опустив при этом некоторые детали, в частности то, что он на конюшне из-за
наказания. Юнги сказал, что его отбирали для гарема, но господину его внешность не
понравилась, и поэтому он будет отныне прислугой.

— Помнишь, ты спрашивал, удавалось ли кому-то сбежать из дворца и возможно ли


это, — оглядываясь по сторонам, утаскивает за дерево омегу Дунг.

Юнги кивает.

— Ты всё ещё хочешь сбежать?

— Конечно, — не задумывается омега.

— Завтра в обед во дворе дворца пройдёт небольшая ярмарка для омег гарема, — тихо
говорит Дунг. — Лучшие торговцы со своим товаром тут соберутся. Альфы все дворец
покинут, кроме тех, кто стены охраняет, чтобы омеги всех трёх гаремов смогли
свободно гулять и делать покупки. Поэтому есть реальный шанс забраться в одну из
повозок, проверять на выходе её не будут.

— Они проверяют всё, даже сёдла!

— Не завтра, потому что повозка, в которой ты спрячешься, будет принадлежать моему
дяде, — прикладывает ладонь к его губам Дунг. — Не кричи, не привлекай внимание.
Так вот в этой повозке второе дно, даже если обыщут, не найдут. И потом, мой дядя
старик болтливый, он охрану заболтает. Просто не бери с собой много вещей, ты сам
туда еле поместишься.

— Да у меня ничего и нет, — смеётся воодушевленный шансом вырваться Юнги. — Только
котомка с двумя рубахами.

В обед Юнги находит на камне у пруда завернутые в тканевую салфетку, оставленные


Тэхёном пирожные. Омега делится с Дунгом и с удовольствием поедает пропитанную
мёдом выпечку.

Дунг оказывается прав. С утра слуги устанавливают во дворе дворца столы, накрывают
их бархатом, на котором будут раскладывать свои товары купцы. К обеду во двор
въезжают груженные повозки торговцев. Купцы раскладывают по столам дивные шелка,
меха, индийский муслин, одежду и украшения. Юнги носится между двором и дворцом,
успевая везде, и периодически поглядывает на Дунга, который должен указать ему
нужную повозку. Омеге не верится, что он наконец-то вырвется из плена. У Юнги нет
денег и в Иблисе ему идти некуда, но он планирует выжить и добраться до Мираса,
чего бы это не стоило.

Получив знак от Дунга, Юнги, пока двор кишит омегами гарема и гудит, забирает свою
котомку из барака и пробирается сперва в крытую повозку, а потом, отодвинув доску
на дне, прячется под ней и стопками парчи. Он сильно нервничает, когда повозку
останавливает охрана у ворот, и, кажется, они всё-таки заглядывают внутрь, луч
готовящегося ко сну солнца падает на доску и просачивается под неё. Через пару
минут повозка вновь начинает двигаться, и Юнги выдыхает. Омеге до последнего не
верится, что он вырвался из лап Гуука.

***

Пропажу Юнги первым обнаруживает конюх, которому омега таскал воду после обеда.
Новость доходит до Бао, и тот приказывает тщательно обыскать дворец. Омеги нигде
нет, надо докладывать господину, а у Бао от страха поджилки трясутся. Он нервно
поглядывает на ворота в ожидании Гуука, и стоит тому въехать во двор, как падает на
колени перед Маммоном, моля помиловать.

— В чём дело? — устало спрашивает Дьявол, уговаривая себя не затоптать альфу.

— Омега, господин. Тот омега сбежал, — прикрывает ладонями рот и вновь склоняет
голову до земли Бао.

Чонгук сразу понимает, о ком говорит альфа, и разворачивает коня лицом к


стражникам.

— Найти. А тех, кто виновен в том, что из Идэна сбежал омега — наказать. А ты, —
поворачивается он к Бао, — молись, чтобы он нашёлся, иначе я прикажу сварить тебя в
одном из котлов, из которых ты жрёшь, — сплёвывает альфа и, обойдя скулящего
мужчину, идёт ко дворцу.

Чонгук нервными шагами меряет главный зал, выгоняет всех прочь, никого не желает
слушать и всё ждёт новостей, пару раз порываясь лично пойти искать омегу.

— Если он покинет Иблис, я спалю этот город, — терзает пальцами ни в чём не


повинный подлокотник кресла.

— Не покинет, я выставил людей на каждом выезде, правда, огромные столпотворения у


ворот, но проверяют всё, вплоть до ручных котомок, — останавливается рядом Хосок.

— Как? Как он мог выйти за пределы дворца сам? У него есть союзник извне, я до всех
доберусь, я найду этих мразей, ему помогающих, — рычит Чонгук. — Это мой омега. Он
принадлежит мне! Я его цепями к себе прикую, чтобы неповадно было.

— Нашли, — вбегает в зал запыхавшийся воин, и Чонгук наконец-то выдыхает.

***

Для Юнги всё складывалось просто замечательно. На одной из улочек хозяин повозки,
как они в пути и договорились, постучав по дну, ушёл поесть, а Юнги, выбравшись,
внутренними двориками направился к стенам города. Омега планировал, что, выйдя за
пределы Иблиса, примкнёт к первому же каравану. Юнги не успел далеко отойти от
повозки, как его схватили и, перекинув через коня, привезли опять во дворец. Юнги
не сомневается, что в этот раз точно умрёт, и он к этому готов.

Омегу волокут в главный зал Идэна и, толкнув на каменный пол перед Чонгуком,
отходят. У стены расхаживает Хосок, на полу на коленях продолжает заливаться
слезами Бао, воины альфы стоят позади омеги, готовые в любой момент свернуть ему
шею.

Юнги поднимается с пола, чтобы, как минимум, не уподобляться отвратительному ему


Бао, но получает сильный удар по ногам дубинкой от стоящего позади воина и вновь
падает на колени перед Гууком.
— Я не разрешал, — смотрит сверху вниз, Юнги корочкой льда покрывается, обычно
привычные отблески огня в чужих глазах острыми льдинками сменились. Даже колени к
полу под ледяным взглядом словно примерзают.

— Мне не нужно твоё разрешение, — сам себя издалека будто слышит, всё пытается
снова подняться, но в этот раз удар ещё сильнее. У Юнги из глаз искры сыпятся, он
больше попыток не делает.

— Ты нарушил мои указания. Вместо того, чтобы ползать под моими ногами, моля о
прощении, ты смеешь мне перечить. Научись уже покорности, моё терпение на самой
грани, — нагибается вплотную, обхватывает его за горло и удерживает. — Мне надоело
играть, — губы в губы, глаза в глаза. У Юнги сердце по стенкам вниз сползает,
впервые он не то чтобы не хочет отвечать, он не может. Он в угольного цвета глаза,
на дне которых смола закипает, всматривается, как в этой смоле живьём сгорает,
видит.

— Мой господин, — отвлекает Чонгука вошедший, скорее вплывший в комнату Рин.

Юнги в который раз поражается тому, как красиво этот омега двигается, и мысленно
благодарит его за вмешательство, потому что только что Чонгук его одним только
взглядом чуть не сломал.

— Прошу простить за вмешательство, — опустив взгляд, останавливается напротив альфы


Рин. — Но вчера днём у бассейна я забыл ожерелье, ваш подарок, — Рин делает паузу,
утирая скатывающиеся слезы, — простите мне мою забывчивость, знаю, что это я
виноват. Так вот мы обыскали весь дворец, допросили слуг, и ожерелья нет. Этот
омега, — поворачивается он к Юнги, — единственный, кто не участвовал на допросе и
обыске, и услышав, что какой-то омега сбежал, я сразу пришёл сюда.

— Мне ничьи украшения не нужны, — вскипает Юнги, явно понимая намёк.

— Веди себя учтиво, — подойдя, останавливается рядом с ним Бао. — Пока слово не
дали, молчи.

— Пусть еще раз дворец обыщут, — хмурится Чонгук. — Не думаю, что этому нужно
ожерелье.

— Как скажете, господин, — кланяется Рин и медленно идёт в сторону выхода, но не


дойдя до двери, замирает: — Я просто в отчаянии, то ожерелье было мне очень дорого,
может, я и сглупил, я подумал, что обычно сбегают, что-то натворив.

— Или ради свободы, только тебе о ней вряд ли что известно! — выкрикивает в ярости
Юнги и получает по губам от Бао.

— Обыщите его, — решает успокоить любопытство своих людей и, главное, Рина Чонгук.

На матерящемся в ходе обыска Юнги, как и ожидалось, ничего не оказывается, но когда


разворачивают его котомку, ожерелье с громким звуком падает на пол.

— Я его не брал, — вмиг бледнеет Юнги и в ужасе наблюдает за тем, как Рин,
вернувшись, поднимает с пола украшение.

— Это оно, — улыбается Рин, прижимая колье к груди. — Потерю вашего подарка я бы
себе не простил, — утирает теперь уже слёзы радости.

Чонгук продолжает, нахмурившись, смотреть на Юнги, омегу этот взгляд по полу


расплющивает.

— Я не вор! — отчаянно машет головой Юнги. — Я не брал это ожерелье!
— Очень жаль, что, подавшись соблазну лёгкого заработка, ты пошёл на это, —
вздыхает Рин. — Воровство — грех, и за него рубят руки. Мне правда очень жаль.

В Мирасе, если украденная вещь была дороже невольника на рынке, то за это вору
рубили руку. Тут скорее всего правила такие же. Ожерелье, судя по всему, стоит
десятерых невольников, и Юнги понимает, что из-за чьей-то подставы может лишиться
руки, а может обеих.

— Я не крал, мне оно не нужно, — подскакивает на ноги Юнги, но в этот раз его бьют
в живот, заставляя согнуться надвое.

Чонгук так и стоит посередине зала, обдумывая произошедшее. Все его люди в ожидании
смотрят на альфу и ждут вердикт, от которого зависит не просто то, захочет ли ещё
кто-то что-то красть во дворце, но и имидж правителя. Любого другого Чонгук бы даже
казнить приказал, но отрубить омеге руку, притом он сильно сомневается в том, что
Юнги украл ожерелье, он не прикажет. Нужно заменить наказание, но оно должно быть
жестоким и запоминающимся, чтобы неповадно было. Чонгук от его выходок устал, и
если бы не воровство, он бы его лично в своих покоях наказал, притом так, что омега
бы ещё пару дней ни ходить, ни разговаривать бы не смог.

— Пусть его высекут.

— Господин? — уточняет удивлённый Бао.

— Сто ударов кнутом. Во дворе. Соберите всех, пусть видят.

Бао в шоке кланяется, думая, что лучше бы омеге отрубили руку. Он не выживет после
хлыста и умрёт ещё в процессе или от потери крови, или от болевого шока.

— Думаю, ты будешь доволен наказанием, — смотрит Чонгук на Рина.

— Я буду доволен любым вашим решением, — учтиво кланяется омега, а сам закипает
изнутри, что альфа заменил наказание.

— Я не вор! Я ничего не крал! Я не буду отвечать за кого-то! — продолжает кричать


Юнги, пока его волокут во двор. — Ты не можешь так со мной поступить! Ты не можешь…
— умолкает от пронзившей боли, получив ещё один удар в живот от Бао.

— Мой господин, — шипит Бао, — и только так ты можешь обращаться к правителю.

Омегу подтаскивают к одному из столбов, удерживающих навес перед дворцом, и, подняв


руки над головой, соединив запястья, привязывают к нему. Юнги не умолкает ни на
секунду, он продолжает слать проклятия и утверждать, что он не виновен, но его
будто никто не слышит. Вокруг собирается вся прислуга, на балконы выходят гаремы
трёх правителей. Чимин сидит за парапетом на полу и, потирая продолжающую ныть
метку, отказывается смотреть и слушать. Тэхён, приложив ладони к ушам, забился в
свою комнату.

Прямо на Юнги разрезают рубаху и избавляют его от неё. Его палач, один из воинов,
кто обычно стоит у ворот, рассекает кнутом воздух и ждёт приказа для начала.
Белоснежный двор забит обслуживающим персоналом, Юнги, прислонившись лбом к столбу,
делает паузу от постоянных криков, которые утопают в гуле толпы, даёт отдохнуть
своему горлу. Он поглядывает на бьющий невдалеке фонтан, на фонари, установленные
на столбах, и блики пламени, играющие на блестящем полу, и понимает, что совсем
скоро заляпает им самим же натёртый мрамор кровью. Юнги чувствует себя пятилетним
ребёнком, под кроватью которого поселился монстр, которым его в детстве пугала
прислуга. Он тогда бежал к отцу или братьям, и до самого утра лежал в их кровати,
боясь вернуться к себе. Он вновь встретил монстра, только этот не прячется под
кроватью, а Юнги бежать некуда, кроме как к нему же. Остановить это может только
тот, кто начал. Задыхающийся от внутренней истерики омега поднимает глаза к ночному
небу, на котором даже звёзд, отказавшихся наблюдать за его агонией, сегодня нет, и
молит небеса, чтобы они напомнили Гууку о человечности, нашли в его душе тот
крохотный островок отвечающий за милосердие. Вот только даже небеса перед Дьяволом
бессильны.

Чонгук выходит к людям, останавливается в десяти шагах от привязанного к столбу


омеги и смотрит.

— Не поступай так со мной, — Юнги альфу не видит, но по наступившей вмиг тишине
понимает, что он вышел во двор. — Единственное, что я бы украл, это твою жизнь, и
ты это знаешь, — кусает губы, радуясь, что спиной к нему и слёзы страха Дьявол не
увидит.

Чонгук знает. Уже даже уверен. Но его недаром дьяволом зовут. Он подходит к омеге,
невесомо пальцами по спине проводит, а потом, нагнувшись к уху, вкрадчиво шепчет:

— Желаю тебе поскорее потерять сознание.

— Я не вор, — кричит ему в спину Юнги, и последнее слово тонет в истошном крике,
стоит хлысту пройтись по нежной коже, оставляя моментально вздувшуюся полосу.

— Один, — объявляет палач.

— Один, — вторит ему толпа глазеющих.

Чонгук смотрит, и на высеченном словно из камня лице ничего не прочесть. Дьявол всё
так же непоколебим и безжалостен. Слушает чужие крики, в очередной раз, что с этим
омегой всё идёт не по плану, понимает.

— Я не крал! — продолжает кричать разрываемый хлыстом на куски парень, чувствуя,


как всё его самообладание под невыносимой болью ломается.

— «Я знаю», — мысленно отвечает Чонгук.

— Ты не можешь так со мной поступать. Останови это, — уже умоляет, потому что к
чёрту гордость, потому что болит так, что хочется самому с себя кожу снять, лишь бы
от этой боли избавиться.

Семь. Юнги кажется, он сейчас уже точно умрёт, но он не умирает и считает вместе с
толпой. Юнги чувствует, как по спине стекают вниз тёплые струйки крови, каждый раз,
когда хлыст отходит от кожи, он будто забирает с собой клочок плоти. Юнги словно
падает головой вниз в колодец, стены которого усеяны копьями, ножами и стрелами, но
никак не достигнет дна. Он оставляет куски себя и кровь на его стенах и продолжает
лететь вниз, мечтая, чтобы всё уже закончилось. Но дно для него, видать, роскошь,
не полагается. Дьявол, скалясь, дно всё дальше вниз спускает, встретиться с ним и
покой обрести не позволяет. Юнги уже рыдает в голос, не в силах выдерживать,
продолжает, размазывая слёзы по столбу, слать проклятия Гууку.

Чонгук смотрит на подрагивающие в рыданиях плечи парня, на превращающуюся в одну


сплошную рану спину, на капли крови, разбрызгивающиеся по белому мрамору, и тоже
считает. Всего лишь пятнадцать.

— Ненавижу тебя, — хрипит Юнги еле слышно, но Чонгук слышит так, будто он ему это в
ухо шепчет. И альфа верит. Это «ненавижу» на стенках лёгких оседает, при каждом
вдохе иглами в горло Чонгука вонзается.

Между ними вечно ненависть и будет, она их познакомила, она их и погубит.


Чонгук не выдерживает, никакого удовольствия от того, что скормил Юнги его гордость
и непослушание не чувствует. Он разворачивается, быстрыми шагами в зал
возвращается. Он Дьявол, правитель, Бог, но власть его на этом омеге вмиг
закончилась. Он того, кого хотел поцелуями до исступления довести, в итоге болью
самой чудовищной одарил. Чонгук должен был наказать, и он хотел, но не так и не
столько. Этот омега как хрупкий цветок, он только кричит и ругается, а сил в нём —
даже меч Чонгука поднять не хватит, он эту пытку не переживёт. Чонгук, если его
потеряет, себе этого не простит.

Дьявол опускается на свой трон и, прикрыв веки, продолжает слышать крики Юнги, они
в него вплетаются ядовитым плющом, кровь травят. Чонгук может за стены выйти, город
покинуть, эти крики в его ушах эхом век отдавать будут.

На Юнги от Чонгука нет живого места, но он дышит, и сила в нём пусть и слабо, но
всё ещё горит. Чонгук без единой раны, но изнутри разодранный, своим же зверем
истерзанный, за боль омеги наказанный.

Он подзывает воина: «Если омега потеряет сознание, пытку прекратить», —


приказывает.

Юнги уже минуты две как молчит, альфа его не слышит, мысленно: «Ну же, чертёнок,
отключись», — требует.

Юнги не кричит, не плачет и, кажется, больше боли не чувствует. Юнги наконец-то


умер. Он так думает, улыбнуться пытается, радуется, но не тут-то было. Палач делает
паузу, меняет хлыст, и те пары минут, пока удары один за другим не сыпятся на спину
омеги, он понимает, что такое Ад. Сейчас он чувствует боль вдвойне, ведь пока его
били, он не успевал на ней сконцентрироваться, ожидая следующий удар, а в минуту
покоя боль чудовищная. Будто с него живьём кожу содрали, а в обнажённую плоть соль
втирают. Будто на кровоточащие и пульсирующие раны расплавленный свинец капают,
сверху кипятком ошпаривают. Тут ни один человек не вынесет, как он выносит-то?
Почему не умирает, почему от страданий себя не избавляет. Перед глазами темнеет, он
чувствует, как сгибаются колени, и бессильно виснет на верёвках.

Двадцать четыре.

Разочарованная концом представления толпа расходится, все возвращаются к своим


обычным делам. Чонгук идёт обратно во двор, наблюдает за тем, как так и не
пришедшего в себя омегу снимают со столба.

— Отведите его в покои во дворце, — приказывает он Бао, — и приставь к нему


главного лекаря. Когда придёт в себя, пусть мне доложат.

— Да, господин.

Альфа подходит к уложенному лицом на пол омеге, пока слуги пошли за носилками, и,
опустившись на корточки рядом, проводит пальцами по щеке. Даже истерзанный, еле
дышащий, истекающий кровью — он самое прекрасное творение Всевышнего. Чонгук до
этого с пленительного цветка листья обрывал, но сегодня он его сорвал, втоптал в
мрамор перед сотнями глаз и искупал в собственной крови. Чонгук вокруг него бы
оранжерею возвёл, лучших садоводов приставил, даже солнцу бы когда вставать, когда
на покой уходить приказал бы, лишь бы его цветок ничто не беспокоило, но Мин Юнги
так не захотел. Юнги выбрал бороться, а его противник самый сильный воин этой части
света. Пусть Чонгук и сорвал цветок, но не уверен, что из его корня другой, более
покладистый, склонивший голову вырастет. Чонгук подождёт, и если омега всё равно
для себя из этой пытки урок не извлечёт — он его снова сорвёт. Снова и снова до тех
пор, пока Юнги сам не придёт, глаза в пол опустив, руки к нему протянет.
— Ненавижу.

Чонгук не уверен, кто это говорит, омега или его собственный воспалённый мозг,
учитывая, что Юнги без сознания.

— Твоя ненависть меня не пугает, но твоё безразличие меня убьёт.

========== Ближе, глубже, дальше ==========

Комментарий к Ближе, глубже, дальше


Особенно последняя сцена.
Trapcode-Where is my mind?
https://m.soundcloud.com/iamtrapcode/where-is-my-mind-w-kyraehle
Юнги укутан в боль, как в кокон. Она сотнями игл в кожу впивается, всё глубже и
глубже проходит, когда, казалось бы, давно достигла дна. Она не уходит, чтобы дать
надышаться, не делает пауз, не снимается ни примочками, ни бурой отвратительной
настойкой, которой его насильно поят и которая на языке противным привкусом
оседает. Она не приходит приступами, не бьёт резко, она в нём, как огненный шар,
раздувается, всё внутри выжигая, наружу рвётся. Юнги тошнит от неё, от запаха
собственной разодранной плоти, тошнит от немощности и невозможности прекратить эту
агонию длиной в вечность. Юнги рвёт подряд несколько раз, но вместо желаемого
облегчения только привкус желудочного сока на языке, и вновь она, усиливающаяся и
ни на секунду не оставляющая. Он сплошной комок боли, ни подойти, ни дотронуться,
ни помочь. Юнги запутался в ней, как в паутине, и ему никогда не выбраться, так же,
как из своих кошмаров, которую ночь его мучающих.

Веки налиты свинцом, дыхание настолько тихое и медленное, что приставленный к нему
для круглосуточного наблюдения лекарь несколько раз за ночь проверяет, жив ли он.
Его поят настойкой опиума, чтобы унять рвущую его на части боль, хоть как-то
облегчить страдания, только омеге будто только хуже. Юнги так и не в состоянии
прийти в себя, сидит укутанным в свою боль в полной темноте и очень редко слышит
просачивающиеся сквозь пелену тумана голоса. Он с ней не борется, он ей, ещё на
мрамор упав, сдался. Он позволяет ей утащить себя в этот кокон, гладить усеянными
шипами ладонями кожу, на которой она оставляет рваные полосы. Юнги не слышит и не
видит; всё, что за пределами этого кокона, умерло, солнце погасло, а мёртвые птицы
с небес сотнями посыпались. Он будто при жизни в царство мёртвых попал, вот только,
как самый страшный грешник, он свои круги ада за раз все проходит. Он остался с ней
один на один, кормит её своей плотью, поит кровью. Для Юнги нет ночи или дня, для
него стоит вечная тьма, и он в этой темноте один в углу сидит, всё о свете молит.
Лекарь, слушая его бред и мольбы, просьбу выполнил. Каждую ночь в комнатке раненого
горят сотни свечей, но он сухими губами всё равно свет просит. Потому что там, куда
не падает пламя свечей, он его видит. Он различает его в этой тьме только по
поблёскивающим в темноте глазам. Один и тот же кошмар в эту длящуюся для омеги
вечность ночь, пусть он и не осознаёт, что она давно уже не первая. У него нет лица
или тела, есть только красным отливающие глаза. Он будто сгусток дыма. Сперва он
только своим присутствием омегу пугает, заставляет даже не дышать, не то чтобы
двигаться, а потом этот дым струйкой к нему когтистые лапы протягивает. Юнги
начинает снова метаться по постели, открывает только собравшиеся затянуться раны,
кричит громко и истошно, в реальности только хрипит. Уставший лекарь подбегает к
постели, проверяет примочки, которые омега в агонии скидывает, пытается успокоить,
но это никогда не работает. Он задыхается, вновь вырывается, молит о помощи, но его
никто не слышит, у него даже губы не двигаются. Он захлёбывается в своих слезах,
сжимается в комочек, лишь бы чудовище до него не дотянулось, в вечную тьму не
утащило. Юнги отползает от него в угол, комкает простыни, лицо орошают слёзы
страха, и он вновь ищет спасение там, где не хочет. Он называет его имя, хотя сам
бы себе язык отрезал, он тянет к нему руки, хотя сам бы их отрубил. Складывает губы
в трубочку и со свистом повторяет «Гуук», потому что чудовища людей не боятся, а
других чудовищ — очень. Одно его имя, и дым на месте застывает, только у Юнги сил
имя часто повторять нет, и стоит умолкнуть, он опять к нему тянется, сожрать
пытается.

Лекарь, понимая, что омеге снится очередной кошмар, идёт к стражникам у двери. В
первую ночь, когда парень бился в припадке, Чонгук якобы проходил мимо и заглянул,
чтобы проверить его. На самом деле альфа в ту ночь всё к себе уйти не мог, по
этажу, на котором омега, ходил. Стоило Чонгуку приблизиться к кровати, как Юнги
перестал скидывать на пол подушки, притих, а когда он прикоснулся к нему, у того
сразу выровнялось дыхание, и он окончательно успокоился.

Лекарь уже в седьмой раз просит стражников найти господина, если тот во дворце.
Юнги парализует от ужаса, он не в состоянии даже веки поднять, беззвучно молвит
только одно проклятое «Гуук» и надеется на спасение. Наконец-то он чувствует его
запах, который не отравляет омегу, не обжигает лёгкие, напротив, он разгоняет
кошмар. Юнги протягивает руку, прикрывает ладонью чужую на своей щеке и медленно
впадает в глубокий сон. Он пришёл, разорвал монстра на куски, спас его, и плевать,
что Юнги ищет спасение от чудовища в чудовище. Сильнее Гуука Ад никого не порождал,
и Юнги готов держать его руку хоть вечность, пусть только к нему больше ни один
монстр не подойдёт. Этот — его личное чудовище.

***

Юнги окончательно приходит в себя на пятый день. Боль никуда не ушла, но она уже
терпимее. Чонгук поручает лекарю не покидать покои омеги до того, пока он
окончательно не встанет на ноги. Стражникам запрещено впускать к нему кого-либо под
страхом смертной казни, вся еда и напитки омеги проверяются до того, как к ним
прикасается Юнги. Чонгук понимает, что парня подставили, пока не знает точно кто,
но, не убедившись в подозрениях, действий предпринимать не собирается. Пока альфа
постарается обеспечить его безопасность.

Армия Гуука уже собралась и ждёт за городскими стенами. Все воины империи
расположились у Иблиса, точат клинки в ожидании команды выступать. Три правителя
выдвигаются в большой поход, который может продлиться на месяцы. Гуук идёт войной
на государство на севере.

За день до выступления Чонгук зовёт к себе Бао на разговор. Альфа красочно и долго
рассказывает Бао, что с ним произойдёт, если, вернувшись из похода, он не найдёт
Юнги в полном здравии.

— «Жизнь за жизнь. Только за жизнь Юнги я заберу не только твою, но и всех твоих
ублюдков», — обещает Чонгук Бао.

К Юнги Чонгук больше не заходит, так как омега в сознании, и он боится, что, не
выдержав очередного потока проклятий, сам свернёт ему шею. Последнюю ночь во дворце
до похода он проводит с Рином.

— Мне так жаль бедного паренька, — вздыхает раскинувшийся на подушках и разомлевший


после утех Рин. — Мой господин справедлив и знает, как с кем поступать, безусловно,
но я жалею, что нашёл то ожерелье, пусть оно и дорого моему сердцу.

Чонгук молчит, лежит на спине, уставившись в потолок, и думает только о том, что
сейчас делает Юнги.

— Надеюсь, он сможет окончательно прийти в себя, и это будет для него уроком,
потому что в тот вечер моё сердце кровью обливалось, и ещё одной такой картины я не
переживу.

— Ты не заставлял никого воровать или сбегать, — поворачивается лицом к нему Чонгук
и пристально смотрит в глаза. — Это ведь не твоя вина? — задаёт вопрос,
всматриваясь в красивое лицо, считывает мимику.
Рин бледнеет, растерянно хлопает ресницами, готовясь разрыдаться в знак протеста
против такого обвинения, но Чонгук усмехается и, приподнявшись на локтях,
продолжает: — Не твоя вина, что он сбежал и украл.

Рин выдыхает.

 — Виновных надо наказывать, — говорит альфа и, протянув руку, поглаживает


шелковистые волосы. — Он за свою вину ответил, и так будет с каждым, кто посмеет
меня ослушаться или, скажем, поступит так, как мне бы не понравилось, — темнота в
глазах мужчины топит зрачок, и омега часто-часто кивает.

— Конечно, мой господин, — кладёт голову на его грудь Рин. — Вы, как и всегда,
правы.

***

Чимин из гарема до отбытия альф не выходит, его и не вызывают. Омега сидит в


отведённой ему комнатке и под наблюдением Диаса зализывает раны, оставленные
Монстром, и оплакивает свои обречённые так и остаться мечтами надежды.

Тэхён ночует у Хосока эти ночи и в одну из них просится навестить Юнги, о диалоге с
которым он рассказал альфе. Омега получает строгое предупреждение от Хосока и
категорический запрет на попытку любого контакта.

Правители империи покидают столицу, и в Идэне воцаряется относительный покой.

***

Через две недели Юнги встаёт на ноги, а ещё через десять дней возвращается к своим
обязанностям во дворце. Раны затянулись, но их всё равно периодически просматривает
лекарь и продолжает мазать специальными мазями, чтобы шрамы рассосались. По словам
лекаря, Юнги повезло, что хлыст не успели сменить, и так как он уже был промокшим в
его крови, это смягчало удары и не позволяло рвать кожу. Глубоких шрамов на спине
омеги всего три, а остальные со временем совсем потускнеют. Юнги узнаёт, что дядю
Дунга не трогали, он смог убедить стражников, что омега сам взобрался в повозку, но
стражников, выпустивших её за пределы дворца, наказали хлыстами. Бао, как ни
странно, молчит, увидев омегу, отворачивается, лишней работой, как было доселе, не
грузит. Юнги думает, что в нём, наконец-то, человек проснулся, а Бао после
разговора с господином за свою жизнь боится. Рин, получив открытое предупреждение
от Чонгука, осторожничает, обдумывает, только наблюдает. Юнги понимает, что у него
во дворце есть враги, спит плохо, ест с опаской, постоянно оглядывается и ото всех
ждет подвоха. Плохое питание и отсутствие нормального сна делают своё дело — он еле
стоит на ногах, сильно теряет в весе.

Самым невыносимым для омеги становится обслуживание обедов гарема. Вся еда гаремных
омег пробуется их людьми, они могут себе позволить спокойно и вкусно поесть без
страха свалиться замертво, а Юнги даже похлёбку прислуги не ест, заменяя её
сухарями, потому что умереть от яда он не планирует, пока не узнает, кому обязан
шрамами на спине. Всё, что ему остаётся, — это, глотая слюни, наливать омегам вино
и уговаривать себя не терять достоинство и не наброситься на очередной недоеденный
кусок мяса, пока он несёт грязную посуду на кухню.

С Дунгом Юнги ещё больше сближается. Альфа, видя, как он плохо питается, начинает
меняться с ним тарелками, заставляя Юнги кушать. Дунг помогает всё ещё слабому
парню с обязанностями, закончив свои дела, спешит доделывать и его и не оставляет в
одиночестве. Чудовище из снов снова возвращается, не позволяет сомкнуть глаз. Юнги,
который отказался верить словам лекаря, что от кошмаров его спасал Чонгук, даже
мысли об этом не допускает и, не в силах мучиться очередную ночь, часто встречает
рассвет у пруда, отказываясь спать. Дунг эти ночи проводит с ним, отвлекает,
рассказывает истории и не даёт скучать. Юнги с ним было легко и хорошо, пока в одну
из таких ночей альфа его не поцеловал. Юнги сразу же прервал поцелуй и отодвинулся,
о том, что ему не понравилось, не сказал, но попросил не повторять. Дунг не стал
давить, просто предложил попробовать, а там посмотреть, как сложатся их отношения,
но Юнги честно сказал, что смотрит на него только как на друга.

Юнги, несмотря на периодически ноющие раны на спине, на ворота поглядывать не


перестаёт, надежду вернуться домой к семье не оставляет. Он будто ради этого и
живёт. Хотя бы разок к груди отца прижаться, а потом пусть хоть Ад в лице Гуука
наступит — Юнги переживёт.

***

Через семьдесят пять дней во дворец возвращается Гуук с победой. В Иблисе праздник.
Горожане ликуют, с песнями встречают правителей и бросают под ноги коней цветы. В
городе за счёт правителей накрываются столы, и весь Иблис будет этой ночью есть и
пить, празднуя расширение «империи черепов». Чонгук направляется прямиком во
дворец, Намджун отделился и отбыл к себе, а Хосок пока всё ещё за стенами города,
распределяет между отличившимися воинами награбленное добро и земли.

В Идэне страшная суматоха. Слуги носятся, как угорелые, готовясь к пиру в честь
победы. Юнги, не покладая рук, работает, в душе думая о несчастных, которым
пришлось положить свою жизнь, чтобы Гуук смог поставить галочку перед ещё одной
победой.

Нагретый воздух летнего вечера пропитан умопомрачительными запахами жарящегося на


заднем дворе мяса, в главном саду расстелены скатерти, за которые способны
уместиться более двухсот человек, наружу выкачены бочки с вином, на деревьях
развешаны фонари. Главные омеги дворца разодеты в свои лучшие наряды и с
нетерпением ждут своих альф в гареме. На мраморных ступеньках дворца Гуука
встречает одетый в белый наряд, расшитый золотистыми нитками, Рин, ветер треплет
его белоснежные волосы, на пальцах и запястьях поблёскивают под лучами готовящегося
спать солнца дорогие украшения. Омега напоминает спустившегося с небес на землю
ангела.

Юнги вешает на дерево очередной фонарь, когда видит короткой поступью идущего к
омеге Маммона. На коне восседает облаченный в черное его личный дьявол. Его лицо
стало суровее, рука, держащая поводья, покрыта свежими шрамами, взгляд острее
обычного. Каждая битва будто накладывает на Чонгука свой отпечаток. Он только
вернулся с боя, должно быть, вдоволь напился крови, но взгляд всё такой же голодный
и ненасытный. Гуук, не слезая с коня, принимает чашу с вином из рук Рина и, испив
до дна, возвращает её ему. Юнги чувствует, как неприятное чувство изнутри скребётся
о грудную клетку, но отгоняет от себя все мысли о зависти Рину или тем более
ревности. Омега убеждает себя, что лично бы всыпал в эту чашу яда, а ревность
скорее к Маммону, который так послушно стоит перед Рином. Он слезает с дерева и
понуро плетётся делать остальную работу, не разделяя всеобщего ликования. Юнги по
поручению Бао тоже сегодня обслуживает праздничный ужин.

Чонгук лично провожает Маммона в денник, благодарит верного друга за службу и


очередную победу и, побыв с ним пару минут, идёт в сад. Юнги нигде нет. Чонгук с
момента прибытия во дворец ищет его глазами, но не находит. Кажется, он нарочно
прячется. Чонгук опускается на подушки во главе скатерти, к нему присоединяется
прибывший наконец-то во дворец Хосок. Он продолжает оборачиваться, смотрит на слуг,
снующих туда-сюда, но Юнги не видно. Альфа решает после ужина проведать барак,
плевать, какую причину придётся придумать.

В землях, на которые они напали, был город Юн. Чонгук, несмотря на первичный отказ
города сдаться, запретил его разрушать, вызвав недоумение армии. Чонгук даже Хосоку
ничего объяснять не стал, но сам точно знает, почему оказал городу такую милость —
потому что его название связано с ласкающим слух именем омеги.

Наконец-то Чонгук его видит и теряет интерес ко всему, что происходит вокруг. Юнги
наливает вина воинам подальше от хозяев дворца, которых обслуживает только
проверенная прислуга. Альфа хмурится — парень сильно исхудал, цвет осунувшегося
лица сливается с рубахой. Чонгук подзывает Бао и говорит ему пару слов. Когда Юнги
возвращается на задний двор за очередным подносом, к нему подходит Бао и
приказывает обслуживать господина. Юнги понимает, чей именно это приказ и,
нахмурившись, берёт вместо мяса переданный ему кувшин с вином. Юнги знает, что по
правилам надо начать наливать вино с Чонгука, но ноги словно прилипли к земле в
двух шагах от альфы, и он не может найти в себе сил подойти к нему без риска того,
чтобы не вылить на него содержимое кувшина или даже не разбить его об голову альфы.

Чонгук смотрит прямо на него, протягивает бокал, и омега, всё-таки собравшись,


подходит осторожно, боясь пролить, наполняет его вином. Юнги сконцентрирован на
бокале, а Чонгук на его лице. Омеге кажется, сейчас на его левой щеке откроется
зияющая дыра. Запах альфы заставляет хотеть вдохнуть глубже, он ассоциируется с
ночами, когда, цепляясь за этот запах, омега выныривал из самого глубокого кошмара.
Юнги приходится посмотреть на столб под навесом, чтобы вспомнить, что Гуук с ним
сделал, и прогнать странные мысли прочь. Наполнив бокал, он переходит к бокалу
Хосока.

Чонгук распивает вино, общается, но весь вечер глаз с него не сводит. Пир
заканчивается под утро, все разбредаются, а вымотавшиеся слуги убирают сад. Юнги
еле живой на рассвете плетётся на кухню, чтобы донести последний поднос с грязной
посудой и пойти спать. Он, разложив посуду, уже собирается покинуть помещение, как
туда входит, судя по всему, даже не ложившийся Чонгук. Слуги, поклонившись, сразу
покидают комнату, их примеру хочет последовать и Юнги, но альфа приказывает
остаться.

— Ты плохо ешь? — Чонгук обходит стол и подходит к омеге.

— Нет, — храбрится моментально теряющий всю хватку Юнги, стоит ему остановиться в
двух шагах.

— Ты сильно похудел.

— Спасибо тебе за моё крепкое здоровье, — гасит вспышки страха и задирает


подбородок омега.

— Вы. Когда-нибудь я устану это терпеть и заставлю силой выражать мне почтение, —
строго говорит альфа. — Я его купил у одного племени, повстречавшегося на пути, они
говорят, что он сдерживает демонов, — Чонгук разжимает ладонь, показывая омеге
крупный рубин, висящий на кожаном ремешке. — Это мой подарок, никто не посмеет его
украсть. Можешь носить открыто.

— Мне не нужны твои подарки, — не знает, как реагировать, растерянный омега.

— Тебе снятся кошмары.

— Откуда ты знаешь?

— Я их разгонял, — поднимает уголки губ в улыбке.

Юнги очень хочется нагрубить, выругаться, хоть что-то, лишь бы не показывать,


насколько он ошарашен, но язык словно прилип к нёбу.

 — Не снимай амулет, и кошмаров не будет, — становится ещё ближе Чонгук, у Юнги


волосы на макушке от его дыхания шевелятся, — или переходи в гарем, никакие
чудовища до тебя не доберутся, потому что ты будешь лежать в объятиях главного, —
обхватывает пальцами его подбородок и поднимает лицо.

— Я уж как-нибудь сам, — сбрасывает его руку Юнги, отбирает амулет и идёт на выход,
всё думая, что ему сейчас в спину кинжал пошлют.

Юнги долго сидит на своей койке, разглядывая амулет, а потом, всё-таки надев его,
ложится спать. Он впервые за долгое время так крепко и без кошмаров спит подряд
пять часов. Проснувшись, Юнги валит хороший сон на усталость тяжелых прошедших
суток. Омега принимает сидячее положение и с удивлением смотрит на поставленный на
пол рядом с его койкой поднос, заваленный различной едой. Юнги, косясь на поднос и
с трудом давя желание наброситься на еду, выходит из комнатки и сразу сталкивается
с помощником Бао.

— Вся еда опробована. Господин сказал, приятного аппетита.

— Вот оно что, — кривит рот Юнги. — Можешь забрать поднос. Пусть сам её жрёт. Так и
передашь, — обходит мужчину парень и идёт к колодцу.

«Он с меня кожу снял, теперь мне еду посылает? Что он о себе вообще думает!» —
злится Юнги, смачивая лицо тёплой водой.

То ли Гуук поменял тактику, то ли он реально издевается над Юнги, проверяет его


выдержку: то избивает до полусмерти, то покормить пытается. У Юнги от него голова
кругом идёт, он его не понимает, но больше даже и не пытается.

Закончив все дела на сегодня, Юнги идёт к пруду и, сев на свой любимый низкий
камень, вглядывается в гладь воды. Как и ожидалось, через пару минут к нему
присоединяется Дунг, не оставляя возможности подумать о весь день беспокоящем его
инциденте с едой. Парни болтают о том, о сём, обсуждают новости, произошедшие за
день. Дунг лежит с головой на его коленях, периодически подбрасывая в воду мелкие
камушки, и медленно засыпает.

— Уже почти полночь, иди к себе, — улыбаясь, трясёт его за плечо Юнги. — Нам
вставать через пару часов.

— Не поцелуешь — не пойду, — морщит нос Дунг.

— Не глупи, — хмурится Юнги.

— А что? — резко приподнимается альфа и касается губами его губ.

Юнги реагирует моментально, сразу назад отталкивается, но Дунг повторяет и теперь


уже впивается в его губы, обхватывая руками его за плечи. Юнги отворачивается,
пытается отстраниться, но альфа не отпускает, поглаживает его шею, покрывает
поцелуями скулы.

— Нельзя. Пойми уже, — хмурится Юнги, отстраняясь. — Я не хочу тебя обижать, но
правда нельзя. Тем более мы с тобой уже говорили на эту тему, и я не испытываю к
тебе даже близко тех чувств, на которые ты намекаешь.

— Почему нельзя? — принимает сидячее положение Дунг и кладёт голову на его плечо.
— Ты свободен, я свободен. Дай мне шанс, не руби сразу.

— Дунг, ты правда не понимаешь, и то, что я скажу, будет звучать странно, может,
даже смешно, но мне лучше держаться от тебя подальше. От всех, — опускает глаза.
— Я боюсь, что он убьёт тебя.
 — Что ты такое говоришь? Кто меня убьёт?

— Гуук, — тихо говорит Юнги.

— Я не понимаю.

— Я сам не понимаю, — тяжело вздыхает Юнги. — Но я в этом уверен. Зачем испытывать
судьбу?

— И поэтому, будучи якобы фаворитом, ты убираешь навоз? — фыркает Дунг. — Не смеши
меня, — оглядывает его пренебрежительно. — Мне кажется, тот хлыст повредил тебе и
голову.

— Я ведь и ударить могу, — сверкает глазами омега. — Раз уж ты не уходишь, то я


пошёл. Спать хочу.

Юнги поднимается с места и, злясь на парня, двигается к себе, как его останавливает
один из стражников и требует идти за ним. Юнги, тяжело вздохнув, молча следует за
мужчиной на передний двор. Чонгук сидит на корточках у бассейна, мочит руку в воде
и, увидев идущего к нему омегу, поднимается на ноги, ждёт, когда тот,
подталкиваемый стражником, подойдёт ближе.

— Мой господин, — косится на стражника, боясь удара, Юнги.

— Умница, чертёнок, научился всё же, — довольно улыбается альфа.

— Убери своих прислужников, и я тебе всё скажу, — шипит Юнги и видит, как Чонгук
рукой останавливает двинувшегося на него стражника, а потом и вовсе отсылает его.

— Почему ты отказался от еды?

— Потому что мне твои подачки не нужны. Ты проливаешь мою кровь, а потом шлёшь мне
поесть, — фыркает Юнги.

— Ты сбежал и знал, что будешь за это наказан, — становится вплотную альфа, и Юнги
замечает, как он внюхивается.

У омеги зрачки от ужаса расширяются, понимая, что, а точнее, кого унюхал Чонгук. Он
делает шаг назад, но Гуук, схватив его за плечи, притягивает к себе и шумно
вдыхает. Юнги чувствует, как каменеют пальцы на его плечах, как до боли сжимают его
плоть, грозясь дойти до костей.

— Кто он? — два слова, и от его голоса у Юнги всё нутро холодеет.

— Пусти, — гримаса боли искажает красивое лицо, но Чонгук непреклонен, всё так же
держит, встряхивает.

— Кто этот альфа?

— Никто! — напугано говорит Юнги.

— Ты же неглупый парень, — Чонгук лбом к его лбу прислоняется, не дышит,


отвратительный запах другого альфы в себя не пропускает. Он прикрывает веки,
стараясь взять себя в руки, не поддаться бурлящей внутри ревности и не стереть
омегу в порошок. — Ты не прислуга, ты не садовник, ты не конюх. Ты — омега, который
принадлежит моему гарему, но который слишком уверен в своих силах, чтобы объявить
мне войну. Я тебе подыгрываю, но это не значит, что так будет продолжаться вечно, и
точно не значит, что ты можешь гулять с другими альфами. Ты меня понял? — глаза в
глаза, и темнота на дне его зрачков все фонари во дворе гасит, даже луну собой
заслоняет. Юнги кусает язык, чтобы не провоцировать зверя, который и так на грани,
и кивает.

— Прекрасно, — скалится Чонгук, убирает с его лба назад чёлку, а потом, отпустив
парня, резко толкает в бассейн. — Отмойся от этой вони.

Юнги падает в воду, чуть не захлебнувшись, с трудом выныривает и, набрав в лёгкие


кислорода, больше себя не сдерживает. Он шлёт ему в спину проклятия, от обиды и
злости бьёт руками по воде, а потом, поняв, что остался один, плывёт к бортику.

***

Весь следующий день от Чонгука нет новостей. Юнги неосознанно за Дунгом


приглядывает, если долго его не видит, то переживает. Закончив рабочий день и
скудно поужинав, омега валится на койку и, вспомнив инцидент у бассейна, тянется к
амулету на шее в желании сорвать его и разбить о стену, но сам себя останавливает.
Может, это просто самовнушение, но первая ночь с колье прошла без кошмаров.

Понимая, что от накрывших волной воспоминаний вчерашнего дня он сразу не уснёт,


Юнги, поднявшись, идёт посидеть к пруду. Как и ожидалось, через пару минут к нему
присоединяется и Дунг. Альфа садится поодаль, всем своим видом источает холод, но
Юнги даже рад, лучше ему держаться подальше, чем рисковать своим здоровьем или даже
жизнью.

Парни, как и всегда, делятся новостями, обсуждают прошедший день, когда внезапно со
стороны конюшни доносится крик, и, подскочив на ноги, они видят, как с левой части
дворца валит густой чёрный дым. Они бегут в сторону пожара и видят, как из горящей
конюшни огонь перекидывается на дворец. Слуги и стражники в суматохе тащат воду,
выводят лошадей, по воздуху разлетаются чёрные хлопья пепла. Юнги тоже бросается к
конюшням спасать лошадей, но его оттаскивает Дунг, крича, что всех лошадей уже
вывели. Огонь тушат очень быстро, перетащив всю воду из бассейна. Дворцу нанесен
минимальный урон, но конюшня сгорела почти до половины. Погибли две лошади. Юнги
сидит на земле, как и другие ошарашенные слуги, и горько плачет, следя за тем, как
трупы задохнувшихся животных пытаются поднять на повозки.

Ночь проходит, как в аду, — мало того, что Юнги от смерти животных отойти не может,
слугам не позволяют вернуться в бараки, допрашивают всех и по несколько раз.
Напуганных слуг отпускают только на рассвете. На следующий день полдня допрашивают
жителей дворца, а потом вновь по одному вызывают слуг. Весь день Юнги занят уборкой
последствий пожара и, увидев, как конюх ведёт на передний двор Маммона, не
сдерживается, бросив всё, бежит к нему.

— Он ведь не пострадал? — боится подойти, с нежностью смотрит на красивое животное.

— Нет, но был сильно напуган, — отвечает вымотанный за ночь конюх. — Мы лошадей
всех вчера на передний двор вывели, а этого его хозяин лично успокаивал. Так что
подотри сопли, он в порядке, — смеётся мужчина, поглядывая на паренька, измазанного
в саже, который на грани истерики. — Я забыл забрать кое-что из конюшни, так что я
иду туда и понятия не имею, как ты оказался рядом с Маммоном.

Мужчина уходит, а Юнги, не сразу поняв намёк, бросается на шею коню. Он поглаживает
его, целует в морду, Маммон сам трётся о его щеку, словно успокаивает, и Юнги,
наконец-то, отпускает кошмар прошлой ночи. Конюх, вернувшись, забирает Маммона, и
омега возвращается к своим обязанностям. Измученные слуги даже не шепчутся, боясь
вызвать подозрения, все угрюмые и подавленные тенью передвигаются по дворцу.

Юнги только к ночи заканчивает работу, а потом плетётся к себе в ожидании


очередного, не сулящего ничего хорошего утра. Только омега начинает засыпать, как
его вырывает из сна шум выбегающих из комнатки слуг. Юнги, кое-как нащупав под
койкой обувь, тоже бежит на улицу. Слуги топчутся у бараков и шепчутся. Юнги
находит тех, с кем работает на конюшне, и спрашивает, что случилось.

— Нашли поджигателя, — кивает в сторону двора один из знакомых парней.

— И кто это сделал? — в шоке смотрит на него омега.

— Твой дружок, — сплёвывает под ноги грузный бета. — Дунг.

— Это неправда! — восклицает Юнги и бежит на передний двор, откуда идут голоса.

Стража не подпускает никого ближе, и Юнги залезает на камни, отделяющие сад от


вымощенного мрамором двора, и видит, как у ступенек стоят Дунг на коленях с
завязанными позади руками и ещё один парень из прислуги. Лица парней залиты кровью,
перед ними ходит глава стражи дворца с дубинкой. Сам Чонгук, прислонившись к одной
из колонн, внимательно наблюдает за пытками, Хосок сидит на ступеньках и точит меч
о меч. Кроме стражи, больше во дворе никого нет, все забились в свои норы, не
рискуя попасть под горячую руку господ.

— Кто ещё вам помогал? — тянет за волосы голову Дунга назад стражник.

Дунг, заливаясь слезами, молит его помиловать, клянётся, что он не поджигал дворец.
Юнги в его правде уверен, потому что альфа в ночь пожара был с ним у пруда. Юнги не
может молчать, не может допустить гибель ещё одного человека только потому, что
Гуук захотел крови за ущерб. Он отталкивает стоящего перед ним стражника и успевает
вырваться из рук схватившего его второго, но к ним подбегают ещё несколько и
отчаянно вопящего омегу валят на пол.

— Он не виновен, — кричит барахтающийся на полу Юнги, пока его, схватив за руки,
пытаются оттащить обратно на задний двор.

— Тебе есть, что мне сказать? — отлипает от колоны Чонгук и приказывает отпустить
парня.

— Он не виновен, — встаёт на ноги Юнги и, оглядываясь на отпустившую его стражу,


подходит ближе. — Он не поджигал дворец.

— И это всё? — выгибает бровь Чонгук. — Если да, то возвращайся к себе, пока я не
передумал и из-за того, что ты не выражаешь почтение, не усадил тебя на пол рядом с
ним.

— К чёрту почтение! — шипит Юнги и падает на колени перед альфой, получив по ногам
дубинкой, которой били Дунга. — Мой господин, — брезгливо морщит рот омега,
сплёвывая слова. — Вы можете убить его и меня тоже, но он не виновен.

— Так докажи, и я подумаю, — нагибается к его лицу Чонгук и, схватив за ворот


рубашки, рывком поднимает на ноги. — Только ты не можешь доказать.

— Я могу, то есть… — осекается омега, понимая, что боится сказать правду.

— Я слушаю, — прижимает его к колонне Гуук, так и не отпуская ворот рубашки.

— Когда был поджог, — шумно сглатывает, с трудом удерживая себя на дрожащих ногах.
— Он… был со мной.

Чонгук наклоняет голову влево, щурит глаза и внимательно смотрит в лицо парня. Юнги
чувствует, как в лёгкие вместо кислорода просачивается пропитавшая воздух вокруг
чужая ярость.
— Мы сидели у пруда, просто разговаривали, — тараторит омега. — А потом увидели дым
и услышали крики.

— Что ты делал с ним у пруда в середине ночи? — чеканит каждое слово Чонгук и
приближает лицо вплотную.

— Мы разговаривали, — у Юнги ломается голос, а под рёбрами от этого взгляда


невыносимо жжёт. — Он не виновен.

— Заткнись, или я сломаю твою шею.

— Ты не можешь убить человека просто потому, что хочешь, — обхватывает пальцами его
руку на своей шее Юнги.

— Могу, — скалится. — Он сдохнет, — выносит приговор Чонгук и, отпустив руку,


делает шаг в сторону.

Юнги моментально бросается к нему и хватается обеими руками за его локоть,


заставляя остановиться. Чонгук смеряет его презрительным взглядом, но не
отталкивает.

 — Пожалуйста, Чон… мой господин, — молит омега.

— Тебе это так важно? — ядовито улыбается альфа и толкает его к колоне. — Так важна
его жизнь? С чего это? Я могу дать тебе меч. Прямо сейчас.

Бьёт по прошлым ранам, воскрешает картину того первого дня в Идэн, где Юнги
самолично грозился убить Риала. Юнги не может допустить повторения истории, он
смерть Риала так и не пережил, ещё одну не поднимет. Тем более Дунг не виноват, тем
более он ему симпатичен.

— Пожалуйста.

— Твоя мольба моё решение не изменит, но ты знаешь, что его может изменить, —
говорит вкрадчиво, поглаживает щеку и языком свои клыки обводит.

Юнги знает. Он ненавидит Чонгука всеми фибрами души, но больше, чем его,
возненавидит себя, если позволит своей гордости взять вверх над разумом и лишить
невиновного человека жизни. Он долго не думает, обнимает сам себя за плечи, пытаясь
прикрыть эту с огромной скоростью раскрывающуюся на груди рану, из которой валит
густое, как вчерашний дым, отчаяние, и кивает.

— Отведите их пока в подвал и вызовите Биби, — не оборачиваясь, приказывает Чонгук


стражникам. — А ты покажешь мне, насколько сильно ты хочешь, чтобы он жил. Покажешь
ведь? — усмехается и идёт прочь.

Биби прибегает через минуту и сразу всё понимает. Юнги не позволяет ему помочь,
сам, отлепив себя от колонны, к которой насквозь был прибит чужим взглядом, молча
следует за омегой.

 — Доигрался всё-таки, — сушит его волосы после ванны Биби.

— Он хочет казнить невиновного, — в Юнги сил будто никогда и не было, каждое
слово — тяжелый труд, каждый вдох — как последний. — Я уверен в его невиновности, а
он нет.

— Ты дрожишь, — натирает маслами его тело Биби, прогнавший всех и лично
занимающийся парнем, которого считает любимым омегой господина с той самой ночи,
когда кровавым путём получил новую должность. — Тебе надо расслабиться, иначе тебе
будет больно.

— Не будет. Я уже к боли привык.

— Не говори так, ты совсем ещё кроха, и боль, которую он тебе подарил, можно
заменить лаской, только ты кусаешься, ты её не принимаешь.

— Я его ненавижу, и я не умею притворяться. Он отнял у меня всё, а пару минут назад
и выбор, — тянется снова за чашей с вином омега и понимает, что она пуста. — Он
убьёт меня этой ночью, так что налей мне ещё вина.

— Я закончил, — встаёт на ноги Биби. — Остальное он сам. Не налью, потому что я
добавил в твоё вино кое-что, что поможет тебе расслабиться.

— Зачем ты сделал это? — ноет разомлевший омега. — Ты правда думаешь, что мою
ненависть способно что-то заглушить?

— Сомневаюсь, но очень хочу видеть тебя утром живым, — Биби накидывает на плечи
абсолютно голого омеги ярко-алый шелковый халат, на спине которого золотыми нитями
вышиты розы, и лично провожает в покои господина.

— Дальше ты сам, — подталкивает его внутрь и закрывает за ним тяжелую дверь.

Альфы в спальне нет. Видимо он всё ещё внизу или, может, опять Дунга пытает. Юнги
об этом думать не хочет. Он пару минут так и топчется у кровати, а потом, скинув
халат, ныряет под одеяло. Выбор сделан, осталось пережить эту ночь.

Юнги не помнит, когда лежал на таких мягких перинах, даже в той спальне, где он
приходил в себя после наказания, не было такой удобной постели. Он чуть ли не урчит
от удовольствия и, повернувшись на живот, тянет к себе подушку и обнимает её.

Пахнет им.

Чёртов запах с самой первой встречи в Мирасе, пробравшийся в лёгкие и осевший там
тлеющими угольками, которые, стоит встретить альфу, вспыхивают пожаром и сжигают
внутренности дотла. Сейчас главное перетерпеть, так вечно продолжаться всё равно не
будет. Юнги от него сбежит, оскверненную его прикосновениями кожу сменит и этот
запах из себя вытравит, потому что всё, что Чонгук дал ему — это безысходность.
Чонгук, как стена, вырастающая на пути, куда бы он не двинулся. Его невыносимо
много, и он везде. Юнги три месяца прожил в Идэн без него, но наталкивался на него
на каждом шагу. Чонгук будто ему под кожу залез, сидит в нём и, даже когда сам
физически отсутствует, все диалоги Юнги, все его чувства, всё только с ним и к
нему. Юнги сейчас только понимает, что выживает не из-за желания вернуться домой,
которое уже превратилось в призрачную дымку и вот-вот рассеется. А из-за ненависти.
Он разговаривает с ним в своей голове, он бьёт свою подушку, представляя его, не
бывает ни дня, когда Юнги мысленно не шлёт ему приправленные ругательствами
проклятия. Всё, за что омега цепляется, — это Чонгук. Всё, из-за чего он не
ломается и держится, — это Чонгук. И даже привязанный к тому столбу он думал только
о нём, о том, как вонзит нож в его горло, как будет его поворачивать и наслаждаться
тем, как альфа прощается с жизнью.

Вино Биби, усталость, нервные сутки — всё это делает своё дело, и отяжелевшие веки
слипаются. Юнги теряет связь с реальностью, впадая в сладкий, лишённый проблем сон,
который длится недолго. Он сонно потягивается, чувствуя обжигающие ладони на своих
ягодицах, они скользят вверх, оглаживают позвоночник. Юнги недовольно бурчит, когда
его переворачивают на спину, придавливают к постели, и с трудом разлепляет веки,
чтобы сразу же сорваться вниз в огромную, зияющую чёрной дырой пропасть.

Ладони омеги на его груди, как смехотворный барьер, глаза в глаза, губы приоткрыты.
Он пытается достать из недр воспалённого сознания проклятия, хотя бы их выставить,
как оборону, потому что Чонгука не то, чтобы сдвинуть, даже оттолкнуть сил не
хватит, но так и не решившись что-то сказать, просто смотрит. Чонгук голый. Юнги
чувствует его каждым миллиметром тела, кожей к коже липнет, понимает, что кровать
не пробить и сквозь неё не пройти, давясь своим так и не вырвавшимся протестом,
терпит.

— Тебе, я смотрю, понравилась моя кровать? — поднимает уголки губ в ухмылке альфа.
— Может, ты останешься в ней надолго.

— Я здесь не по своей воле, — концентрирует внимание на его горле, потому что
разговаривать, смотря ему в глаза, невозможно.

— У тебя был выбор, — кривит губы альфа и нагибается поцеловать, но Юнги отворачи-
вается. Чонгук обхватывает пальцами его подбородок и, повернув лицо к себе, больно
сжимает.

— Не смей отворачиваться, или ножами к постели прибью, всё равно трахну, а потом на
смерть твоего любовничка смотреть заставлю, — за секунду вскипает, чёрная бездна в
его глазах языками пламени сменяется. Юнги чувствует, как вонзаются в его бедра
пальцы, уверен, что под ними уже синяки расцветают. Он, сжав зубы, проигрывает
борьбу страху и пытается расслабиться.

Чонгук целует его медленно, оттягивает зубами губы, сам своего зверя на цепь
сажает, до крови искусать себе запрещает. Он будто нарочно томит, издевается, рас-
тирает в пыль меж их губ гордость омеги, показывает его ничтожность и слабость. Он
оглаживает его тело ладонями, там, где они проходятся, открытые раны оставляет. Юн-
ги не дёргается, но ещё секунда, как его прорвёт, чувствует. Потому что нечестно.
Потому что его словно прокляли, будто, позволив родиться в хорошей семье и прожить
беззаботно до семнадцати, взамен ему ад пообещали. Юнги этого уговора не помнит,
иначе ни за что не согласился бы, иначе вообще не родился бы. Всё, что Юнги получил
насильно вывезенным из Мираса — это огонь, в котором живьём сгорает, и собственная
кровь, служащая ему покрывалом. Если это плата за семнадцать лет беззаботной жизни,
то она несправедлива. Будучи на расстоянии от чудовища, он боролся, терпел, всё
равно надеялся, но придавленный им к постели, подушка которой станет его могильным
камнем, он видит, как вся его сила сквозь пальцы, как песок, ускользает. Это черес-
чур. Юнги сейчас не здесь, не в объятиях Гуука, он сидит в тёмном углу в одиночес-
тве и, обхватив окровавленными ладонями лицо, тихо плачет, мечтая сдаться вылеза-
ющим из углов монстрам, потому что с самым главным из них он не справляется.

— Расслабься, — проклятый голос набатом в ушах отдаёт.

Юнги не может. Он правда старается, он думает о Дунге, приводит себе тысячу и одну
причину, почему надо эту ночь пережить, но ничего не помогает. Он лежит под ним
камнем, запрещает своему телу реагировать, не сдаётся шарящим по своему телу чужим
рукам. Юнги вспоминает ту ночь во дворце Джихёна, он так же лежал под ним голым, но
тогда он собирался умереть. Сейчас Чонгук возьмёт то, за чем пришёл, а утром Юнги
надо будет на него смотреть, и он боится, что в его взгляде вечно направленных на
альфу штыков не будет, потому что, беря его тело, так спокойно омегой же предос-
тавленное, Чонгук эти штыки пообломает. Утром ему надо будет вытащить из этой
спальни не только себя, но и осколки своей гордости, свой крах.

Альфа покрывает поцелуями его грудь, обводит языком соски, он словно ничего не за-
мечает, а у Юнги в голове война. Его войска под нашествием Гуука оружие складывают,
на колени становятся, только битвы не было, никаких смертей, увечий, никакой крови,
реками с поля утекающей и чёрную землю пропитывающей. Юнги сам сдался, сам голову
опустил, и это отчаяние его похуже любой пытки мучает. У него кровь в жилах от этих
мыслей стынет, он еле дышит, а Чонгук его целует, каждым поцелуем только хуже дела-
ет. Лучше бы жестоко, лучше бы он лицо ему разбил, вопить от боли заставил, только
не так. Не языком, губами, нежными прикосновениями, а ножами, верёвками, страшными
пытками — так Юнги себя оправдать сможет, так это омерзительное ощущение своей сла-
бости его преследовать не будет. Он покрывает его поцелуями, спускается к пупку,
ещё ниже. У него широкие плечи, литые мышцы под кожей, подтянутое тело вечно на-
ходящегося в седле воина, которого не каждому под силу в открытом бою выиграть. Он
играет на его теле, как на инструменте, сам настраивает, что хочет услышать, то из
него и выбивает, сознание своей лаской глушит. Если так с каждым альфой, почему с
Дунгом так же не было? Даже с Джисоном, который однажды успел сорвать украдкой по-
целуй, такого не было. Не было звёзд, в голове искрами разлетающихся, поджимающихся
пальцев и жажды того, что ему пока неведомо. И эта мысль пугает страшнее чем то,
что ждёт Юнги в его руках. Он под ним дрожит, но, как мотылек, на пламя летит, не
сгореть, а погреться хочет. Одичавший без людского тепла омега обнимал Маммона, де-
лился с ним болью, просил ласки, а сейчас её ему дают, и как бы Юнги себя не прок-
линал, он тянется за ней, он в нём тонуть начинает. Чонгук целует его бедра, кусает
внутреннюю сторону до следов своих зубов, кровью наливающихся, разводит его ноги.
Юнги руки под подушку просовывает, мечтает и голову туда же засунуть. Чонгук про-
водит пальцами по колечку мышц, довольно усмехается, что Биби поступил умно, доста-
вил альфе удовольствие самому растянуть парня. Он тянется за пузырьком масла на по-
лу, а Юнги, воспользовавшись этим, отползает к изголовью кровати.

— Я не могу. Я тебя ненавижу, и спать с тем, кого ненавижу, не могу, — непонятно,
себе или ему говорит.

— Трахнуть тебя твоя ненависть мне не помешает, — мрачнеет Чонгук и, рывком подтя-
нув его под себя, вжимает в простыни.

— Не могу, — всё равно отталкивает, опирается руками о его грудь, пытается
вырваться, но альфа больно заламывает его руки, впечатывает в себя, грозится кости
раздробить за непослушание.

— Хотя есть ещё один вариант: спустись в подвал к своему дружку и сделай это сам.
Ты ведь знаешь, я найду способ тебя заставить.

— Ты чудовище, — сухие рыдания парализует горло Юнги.

— И тебе очень сильно повезло, что я тебя хочу, иначе за твои разговоры ты бы уже
висел на ближайшем дереве во дворе.

Юнги кусает губы в страхе, что Чонгук угрозу Дунгу выполнит, не позволяет потоку
проклятий вырваться, а потом, повернувшись лицом к окну, сдаётся. Чонгук, усмехнув-
шись так тяжело давшейся омеге покорности, поднимает его под талией и, посадив на
себя, впивается жадно в губы. Юнги не отвечает, Чонгуку и не надо, он берёт то, о
чём так долго мечтал, испивает, кусает, врывается в его рот своим языком, душит на-
пором, подчиняет. Разрывает поцелуй, лижет его губы, заставляя их блестеть в тус-
клом пламени свечи, как алмазы. Он кусает его подбородок, горло, ключицы, каждый
поцелуй горит на Юнги, как клеймо. Он сжимает его бёдра, ягодицы, везде отпечатки
своих ладоней оставляет. Чонгук не в силах скрыть восхищение, красотой его тела лю-
буется. Этот омега даже не представляет себе, чего альфе стоило это вынужденное
воздержание. Его зверь ему все внутренности перегрыз, каждый раз, видя его, в Чон-
гуке жажда бурлила, но он себя цепями обводил, срываться не позволял, в эту стран-
ную игру играл. Он бы его ещё в Мирасе взял, и даже вонзённый в плечо клинок его бы
не остановил, но желание омеги бороться остановило. Чонгук его испытывал, всё проч-
ность проверял, гнул и гнул, но так и не сломал. Альфу задевает то, что омега сам
свой стержень из-за чужой, абсолютно не стоящей этого жизни сломал, под его ноги
бросил, но он на этом не зацикливается, его же телом себе за терпение воздаёт.

Он опускает его на лопатки, заставив обвить себя ногами, массирует пальцами вход.
Юнги до крови прикусывает щеку, не дышит, хотя бы так не позволяет запаху его
одурманить. Поцелуи на него действуют, как таран, разрушающий крепость неподчи-
нения, он млеет под ним, ёрзает, сам не понимает, чего именно хочет, но из рук
больше не выпутывается. Чонгук обильно смазывает маслом пальцы и, протолкнув внутрь
сперва один, продолжает давить, узость проверяет. Юнги вспыхивает, как факел, дёр-
гается назад, но альфа за живот свободной рукой его придерживает, не позволяет сос-
кочить с пальца.

 — За измену я головы рублю, — глубже толкается.

— Это не измена. Я тебе не принадлежу, — выгибается дугой Юнги, когда альфа пальцы
добавляет.

— Принадлежишь. Целиком и полностью. Ты — мой.

Он разводит внутри пальцы, царапает гладкие стенки, заставляет омегу шипеть от


неприятных ощущений и продолжает в нём двигаться. Понимая, что уже можно, а
терпение на самой грани, Чонгук пристраивается сочащимся от смазки членом и мед-
ленно проталкивает его внутрь, расширяя с трудом поддающиеся стенки. Юнги от ощу-
тимой боли назад дёргается, просит остановиться, но альфа, полностью в него не пог-
рузившись, не замирает. Он делает круговые движения, даёт парню привыкнуть к разме-
рам и медленно начинает двигаться. Чонгук наблюдает за заломленными бровями, за по-
луоткрытым ртом, к которому вновь сразу же тянется, не в силах устоять. Он зарыва-
ется лицом в его ключицы, слизывает бусинки пота и, почувствовав обвившие шею руки,
внутренне торжествует. Пусть Юнги его ненавидит, пусть мечтает засадить клинок пря-
мо в сердце и эту ночь будет проклинать всю оставшуюся жизнь, но природа берёт
своё, и Чонгук ликует. Только Чонгук не знает, что ненависть к нему в омеге на вто-
рой план отошла. Юнги сейчас себя ненавидит, каждый свой стон ловит и проглатывает,
вырваться не позволяет, мысленно сам свои руки, его обнимающие, ломает.

Чонгук трахает его с оттяжкой, медленно натягивает на себя и рычит от его узости и
жара. Первый стон всё-таки срывается с губ омеги, когда альфа, закинув его ноги на
плечи, толкается резко и до самого упора. Чонгук ошарашенного от пронзительного
удовольствия омегу за бёдра ловит, сильнее на себя насаживает и, довольный тем, что
тот больше стоны не сдерживает, не переставая трахать, долго и мокро целует.

Юнги не знает, что и как Чонгук в нём трогает, до каких таких точек добирается, что
вся поверхность кожи покалывает, всё больше тянуться заставляет. В глазах напротив
первобытное вожделение, Чонгук его кусочек за кусочком сжирает, облизывается, вновь
к желанной плоти припадает. Он вдавливает его плечи в постель, приподняв его за
бедра, на весу трахает, давится слюной, наблюдая за тем, как его член до конца
входит, заставляя чувствовать шлепающуюся о бёдра упругую задницу. Приближающийся
оргазм для Юнги весь внешний мир отключает, помутневшее сознание ни на что не
реагирует, оставляет власть телу, которое, как обнаженный комок нервов, реагирует
на любое его прикосновение. Всё за границами этой кровати смазывается и теряет свое
значение. Единственное, чего Юнги хочет, это выплюнуть, вынуть из себя, избавиться
от этого разбухшего внутри, достигшего пика и готового переломать ребра
удовольствия. Он сам к нему тянется, цепляется за его плечи, оставляет кровавые
полосы на его груди, руках, хнычет, сам бедрами двигает, просит о помощи. Он своим
грудным голосом, поблескивающим от пота телом, жаром и нетерпением вечную глыбу
льда в альфе трещинами покрывает. Чонгук сгорает с ним вместе, все мысли о том, что
как какой-то мальчишка на него так действовать может, как в нём столькое
затрагивает, далеко пока убирает, его телом наслаждается. Юнги мечется по постели,
свисает с неё головой вниз и сполз бы на пол, если бы не был нанизан на член и
удержан сильными руками. Чонгук обхватывает руками его член и, несколько раз подряд
проведя по нему ладонью, заставляет омегу, заскулив, излиться на свой живот. Он
прижимает к себе содрогающегося от оргазма парня, сцеловывает дорожки слёз, ка-
тящихся после шока по лицу и, поглаживая волосы, успокаивает. Юнги не соображает,
но то, что огонь не то, что бы потух, а скорее ярче разгорелся, отчётливо понимает.
Чонгук его вновь целует, а потом, повернувшись на спину, сажает на себя.
— Ты потрясающе красиво смотришься на моём члене, — говорит и, поддерживая его под
ягодицами, двигаться помогает.

Юнги опирается ладонями о его бёдра, продолжает двигаться, глаз не открывает, на


него не смотрит, то, что он пал этой ночью, даже себе не признаётся. Юнги прошивает
дрожью насквозь, когда альфа бёдра вскидывает, когда толкается до пыли, под веками
забитой, когда, несмотря на всё его нутро, отчаянно этим грубым ласкам
противостоящее, на себя насаживает, «мой» шепчет. Юнги откидывается назад,
открывает альфе вид на манящее горло, на впадинку меж ключиц, на которой, как
сгусток алой крови, драгоценный камень поблёскивает. Какой камень с красотой этого
омеги сравнится? У Чонгука, как правителя Востока, такого в наличии нет, а если у
него нет, то ни у кого нет. Он просовывает пальцы под кожаный ремешок, притягивает
омегу за него к себе и заглатывает его губы, язык, дыхание, смог бы — его всего
проглотил. Юнги мычит в болезненый поцелуй, хмурится, ладони на его грудь положив,
отталкивается, вновь назад откидывается, всю ответственность на своё тело валит,
бёдрами навстречу двигает, как от его члена внутри сладкая истома по телу
разливается, себе не признаёт. Чонгук его на живот укладывает, за бёдра
приподнимает, вновь входит, заставляет уже взмокшие от их пота простыни жевать. Он
каждым толчком его принадлежность закрепляет, нагнувшись, по шрамам языком
проводит, каждый целует, пусть хоть Юнги весь ими усеян будет, этот свет, эту
красоту, идущую изнутри, ничем не затмить, понимает. Юнги — это не роскошное тело,
как те, которые он у себя в гареме коллекционирует. Юнги нечто большее, то самое,
что, увидев впервые в Мирасе, его зверя от спячки разбудило, то, к чему он сам свои
лапы первым протянул, огонь жизни в нём обнаружил. В глазах Юнги звёзды, ночное
небо над степью усыпавшие, его путь озаряющие, в его руках теплота шкуры убитого
Чонгуком первого зверя, его грудь — подушка, которой он был лишён, скитаясь всю
жизнь, его сердце — это главная цель, смысл. Это победа, которая даже создание
империи на второй план отодвинуть может. Гуук своим именем на всех страх наводит,
проливает кровь и земли завоевывает, а этот омега и боль, и унижения терпит, но от
него поднос с едой не принимает. Чонгук его не отпустит. Он его именем свою душу
назвал. Он с ним живёт и с ним умрёт. Сегодня в этой спальне два тела соединяются,
но душам их к друг другу ещё век идти, может, так никогда и не дойти.

Юнги обессиленным валится в его объятия ближе к рассвету, нет сил разговаривать,
ругаться, даже сходить искупаться, хотя очень надо. Он так и засыпает зажатым в его
руках на мокрых от следов их ночи любви простынях.

***

Утром, охнув от боли в заднице, омега присаживается на постель и понимает, что он в


спальне один. Юнги тянется за скинутым на пол халатом и, кутаясь в него, идёт к
дверям. Стражники его спокойно выпускают, на вопрос: «Где господин?» — отвечают,
что он во дворе. Юнги выходит на мраморные лестницы, намереваясь спуститься вниз к
бассейну и там поискать Чонгука, как, сделав пару шагов, тяжелым грузом оседает на
пол.

На двух столбах, к которым по вечерам прикрепляют фонари, висят Дунг и второй аль-
фа. У обоих парней вспороты животы, а на полу под ними виднеются уже почерневшие
лужи крови. Юнги такое уже видел с Джихёном, прекрасно узнает почерк. Судя по цвету
крови, Чонгук ещё ночью парней казнил, а потом к Юнги пришёл. Омега в животном
ужасе подносит дрожащую ладонь ко рту, понимает, что Чонгук его всю ночь
обагрёнными в крови Дунга руками ласкал. Глухой, леденящий душу своим отчаянием
всхлип вырывается наружу, а осколки собственного разбитого уже в который раз сердца
нещадно дерут горло.

Он его обманул. Он не сдержал слово, воспользовался доверием омеги, выполнил свою


угрозу и втоптал Юнги в грязь, щедро полив её кровью дорогого омеге человека. Он не
просто убил Дунга, он голыми руками вырвал позвоночник Юнги вместе с его гордостью,
повесил омегу на третьем столбе рядом с парнями, только вместо живота ему душу
вспорол. Юнги бы завыть раненым зверем, выплакать тот же самый комок, который пару
часов назад ему неведомое доселе удовольствие доставлял, только теперь из него
заточенные Чонгуком ножи торчат, изнутри омегу полосуют. Юнги бы терпел, он бы
любую боль выдержал, хоть снова те же хлысты на спине, но обиду, жгучую его сердце,
разъедающую, не в силах.

Чонгук поднял его на небеса своей лаской и теплом, а потом разжал пальцы, отпустил
его руку, и омега о каменный пол разбился. Он оставил его лежать в луже собственной
крови с вывернутыми конечностями и глухой обидой, обещающей не дать дожить до
заката. Теперь альфа ликует, сам собой гордится небось, так подло с ним поступил,
как глупца, обставил. Он сделал то, что обещал. Юнги сам ему раскрылся, сам руки
протянул, сам прижимался. Он всю ночь с ним в обнимку проспал. Юнги хочется себе
кожу содрать, прямо здесь, под голубым небом, кусками её с себя снять, от его
запаха отмыться, но даже тогда он эту ночь не забудет. Он её через всю свою, уже
надеется, короткую жизнь, как ночь собственного падения, пронесёт.

Юнги думал, он Чонгука с самой первой встречи ненавидит, но оказалось нет.


Оказалось, он только сейчас истинный вкус ненависти на языке чувствует. Он опирает-
ся ладонями о пол, насильно отдирает себя от него и, встав на ноги, делает ещё один
шаг.

Чонгук собирался уже покинуть дворец, но, завидев омегу, поворачивает Маммона к не-
му и замирает, поражённый красивой картиной. Утренний ветерок развевает горящий ог-
нём шёлк на белоснежном фоне дворца, создавая безумно притягательный контраст. Оме-
га бледен, как и мрамор за ним, его губы дрожат, а застывший ужас в глазах медленно
сменяется на взгляд, полный боли.

Чонгук пришпоривает коня, заставляя подойти к лестнице, и останавливается напротив,


любуясь следами своих укусов и поцелуев на молочной коже.

— Ты, — со свистом выдыхает Юнги, поднимая на него обезумевший от горя взгляд.


— Ты… — на большее сил не хватает. Он сжимает и разжимает кулаки, чувствуя, как на
смену ужасу и обиде приходит чистая, неконтролируемая ярость. — Убью тебя, — не в
силах контролировать срывающийся голос, бросается к нему, сам не понимая, что
творит, но его перехватывает выросшая словно из-под земли стража. — Я убью тебя. Я
собственными руками убью тебя, — истошно кричит, поднимая на ноги весь дворец.

Альфа смеряет его холодным взглядом, пару секунд наблюдает за чужой истерикой, за
физически ощущаемым отчаянием, вспарывающим кожу, на каждом миллиметре которой
совсем ещё свежие следы его поцелуев, и, с невозмутимым видом развернув коня, в
сопровождении воинов двигается к воротам.

Стража отпускает омегу, и он, не в силах устоять, вновь валится изодранным мешком
на пол.

— Вставай, — подходит к Юнги Биби и берёт за руку. — Пойдём, покажу тебе твои новые
покои.

— Не трогай меня, — одёргивает руку Юнги и, давясь так ещё и не вырвавшимися сле-
зами, двигается в сторону заднего двора.

— Юнги, он вернётся, не найдёт тебя в гареме — и тебе будет очень больно, — пытает-
ся образумить его напуганный Биби.

— Больнее, чем сейчас? — разбито улыбается ему омега. Юнги последний раз смотрит на
того, кто когда-то был его другом, а теперь висит на столбе, и идёт к баракам. Он
валится на свою койку, сам себя обнимает и, прикусив грязную подушку, задушено во-
ет.
— «Намного больнее», — прокручивает в голове не озвученный омеге ответ Биби и,
тяжело вздохнув, прислоняется к колонне.

========== Друг мой, враг мой ==========

Комментарий к Друг мой, враг мой


ETHEREAL-Skami
https://soundcloud.com/prodskami/ethereal
С днем рождения, Мин Шуга.

Юнги не знает, сколько он уже пролежал на жёсткой койке, но понимает, что из-за
потяжелевшего в комнате воздуха больше так не выдержит. С самого утра он так и
лежит в четырёх стенах не беспокоим никем, даже Биби и Бао не заходили, хотя на
последнего до вчерашнего дня он вроде бы работал. Он, с трудом заставив себя
подняться, выходит на улицу и удивлённо смотрит на медленно погружающееся за
горизонт солнце. Юнги, простояв пару минут на воздухе, вновь возвращается в
комнатку и, усевшись на койку, невидящим взглядом смотрит в серую, потрескавшуюся
стену. Такую же, как и он сам сейчас. Только эти уродливые трещины Юнги изнутри
покрывают, от чужих взглядов скрыты, но совсем скоро они разойдутся, обнажат
Чонгуку творение его рук. Боль, обида, несправедливость — всё соединилось в одно, и
омеге кажется, в нём сейчас сплошные руины, от которых едкий дым поднимается, глаза
по новой слезиться заставляет. Юнги уверен, он больше никогда на передний двор
пройти не сможет, ему висящие на столбах трупы мерещиться будут.

Он вновь заваливается на бок, отчаянно пытается перестать видеть картину


окровавленного Дунга, но она с глаз не уходит, ничем другим не заменяется. Юнги
прикрывает веки и отдаётся другим воспоминаниям, хотя бы ими на время утреннюю
сцену заменяет. Он вспоминает Гуука, его взгляд, когда он нависал над ним ночью,
когда смотрел прямо в душу и не скрывал немого восхищения. Вспоминает его
балансирующие на тонкой грани между нежностью и грубостью ласки, когда омега своими
ладонями чувствовал не просто перекатывающиеся мышцы под кожей, а готового в любую
минуту разорвать плоть хозяина и вырваться наружу зверя, которого сам Гуук
сдерживал с трудом. Вспоминает, как впервые увидел его в Мирасе, как он вошёл в
спальню, которую Юнги планировал делить с Джисоном, и нагло его разглядывал. Он,
как вчера, видит то восхищение вперемешку с голодом в его глазах, когда альфа
ласкал его, прибитого кинжалом к полу. Юнги с ужасом понимает, что только
воспоминания о Гууке и его глазах способны отодвинуть на второй план столько часов
мучающую его картину с изуродованными телами двух парней. Юнги столько раз смотрел
ему прямо в глаза, но только сейчас, роясь в воспоминаниях, он понимает, что именно
упускал всё это время. Он резко принимает сидячее положение и пытается разобраться
с внезапным осознанием. Гуук всегда смотрит на него, как оголодалый зверь, смотрит,
как на нечто диковинное, будто подобного ранее не встречал. Юнги себя красивым
никогда не считал, но во взгляде альфы всегда немое восхищение отчётливо считывал.
Он пытался убить Гуука, нарывался на собственную смерть, ища в ней избавление, но
ни разу не подумал, что запутался в лапах чудовища только из-за своей внешности.
Только потому что ему «повезло» родиться отвечающим вкусам Дьявола Востока. Юнги
даже забывает на миг об утренней трагедии, прикрывает ладонями лицо и, выругавшись,
сам над собой смеётся. Он пережил такой Ад за почти что полгода только потому, что
самому страшному человеку, что знали эти земли, понравилась его внешность.

Но ведь это можно исправить.

Если Чонгук одержим им из-за внешности, то потеряй Юнги своё личико, альфа о нём
забудет, найдёт новое увлечение. В конце концов, это всё слишком поверхностно,
чтобы Юнги мог ошибиться в размышлениях. Окрылённый казавшейся идеальной, пусть и
сложной для выполнения идеей, Юнги, встав на ноги, оглядывает комнатку, но не найдя
ничего полезного для своего плана, переодевшись, идёт во двор, а оттуда на кухню.
Юнги игнорирует любопытные взгляды остальных слуг, направленные на него, и
перешептывания и, притворяясь, что собирается забирать для мытья посуду, незаметно
прячет за пояс нож для фруктов. Он оставляет поднос с посудой во дворе и идёт за
вёдрами, когда сталкивается с направляющимся за ним Биби.

— Оклемался, я смотрю, — смеривает его подозрительным взглядом Биби. — Твои предки


слугами были? Ты что-то сильно в эту роль вжился, всё никак не вылезешь.

— Они были воинами, — с гордостью отвечает ему. — А воины голову не склоняют и
тяжкого труда не боятся.

— В любом случае, пошли со мной, ночь приближается, он скоро вернётся.

— Я не пойду, — пытается обойти его Юнги, но Биби хватает его за локоть и
заставляет остановиться.

— Знаешь, каждому омеге в гареме я дал имя, соответствующее их нутру. Так мне легче
их различать, — терпеливо рассказывает Биби. — У меня там есть крыса, змея, зайчик,
лиса, котик, жаба и так далее. Но ты единственный, которого я не назвал именем
братьев наших меньших. Ты — огонь, и сейчас в тебе горит пламя одинокой свечи,
которое он потушит, и ты умрёшь. Тебе надо быть умнее, надо не позволить сквознякам
его потушить, а самому сделать шаг к костру, чтобы твоё пламя разгорелось с
небывалой доселе силой. Ты даже не представляешь, какой ты властью можешь обладать,
если уступишь.

— Зачем мне эта власть и этот огонь, если я потеряю себя? — зло смотрит на него
Юнги.

— Может, хотя бы затем, что если твоя жизнь и судьба тебе безразличны, ты бы мог
помогать другим, а их хватает в Идэн, я уже не говорю про Иблис, — грустно
улыбается ему омега.

— Похоже на методы заманивания, только со мной не прокатит, — отталкивает его Юнги,


но Биби, который выше и крупнее, тянет его резко на себя, и нож, выскользнув из-под
слабой резинки штанов, бьётся о камни.

Биби, нахмурившись, смотрит на оружие, а потом, с силой оттолкнув пытающего поднять


нож омегу, наступает на него.

— Это твоя борьба? — в отвращении кривит губы Биби, показывая взглядом на нож. — С
жизнью попрощаться собрался? А я думал, что ты сильный. С чего, интересно, я это
взял?

— Не твоё дело! — восклицает обиженный его словами омега. — Я не самоубийца, я
просто понял, почему он на мне зациклен. Я знаю главную причину этой странной
одержимости.

— Я тоже знаю, — усмехается Биби.

— Да! Потому что ему нравится моя внешность! — восклицает Юнги. — Потому что он
альфа, и все альфы западают на смазливое личико. Если я изуродую себя, он ко мне
близко не подойдёт.

— Что? — тянет последнюю букву Биби, а потом начинает громко хохотать. — Прости,
малыш, но ты самый глупый омега из всех, которых я видел, пусть и самый сильный. Ты
его гарем видел? Ты омег там видел? Ты меня извини, но чисто внешне ты вовсе не
красавец. Без обид, я терпеть не могу Рина, но он точно красивее тебя, — пытается
отдышаться от смеха мужчина. — Дело ведь вовсе не во внешности. Его привлекаешь ты,
а ты — это не чистая кожа и стройные ноги. Ты — это то, что здесь, — тычет пальцем
в его грудь.
— Глупости! — бурчит Юнги, не желая признавать провальность своего плана. — Отдай
мне нож, я разукрашу своё лицо и наконец-то обрету свободу.

— Ни за что, — вздыхает Биби и, свистнув, вызывает стражу. — В мои покои его и
приковать так, чтобы двинуться не мог.

— Биби, не делай этого, — требует Юнги, пока его подталкивают в сторону дворца.

— Я не могу тебе позволить нанести себе вред, — спокойно отвечает ему Биби.
— Просидишь у меня до его прихода, а там пусть он сам решает. Я не хочу висеть на
столбе, ведь хоть волос упадёт с твоей головы — отвечать буду я. Так что если тебе
на себя плевать, хоть обо мне бы подумал.

Омега, развернувшись, идёт в сад, а Юнги волокут во дворец. Стража поручение


выполняет, Юнги сидит прикованным к ножке кровати Биби до самого вечера в ожидании
Гуука.

***

Гуук возвращается во дворец ближе к полуночи. Поужинав, он спускается в беседку во


дворе переговорить с вернувшимся в Иблис Намджуном, а потом вызывает Биби.

— Мой господин, — учтиво кланяется Биби. — Омега отказался вернуться в гарем и


провёл весь день на заднем дворе.

— Я не удивлён.

— Это не все новости, — мнётся мужчина под пристальным взглядом альфы. — Он пытался
изуродовать себе лицо, считая, что так больше не будет вам интересен.

— Вот оно как, — всматривается в серебряную миску с фруктами на столе Чонгук,


чувствуя, как бурлящая река ярости точит его кости изнутри. — Этот мальчишка уже
все границы перешёл. Где он сейчас?

— В моих покоях. Прикован.

— Если он так этого хотел, я ему это устрою, — резко поднимается на ноги альфа,
заставляя Биби отшатнуться. — Подготовьте чёрную комнату, — приказывает он омеге и
быстрыми шагами идёт во дворец.

Юнги так и сидит на полу, мучаясь от затёкших мышц, и продолжает перекатывать от


одной ступни к другой упавший с трюмо во время потасовки со стражей пузыречек с
эссенцией роз. Двери резко распахиваются, впуская внутрь Дьявола, который, подойдя
к омеге и понаблюдав пару секунд за его игрой, опускает обувь на сразу же лопнувший
пузырёк.

— Вот так всегда, — не поднимает на него лицо Юнги, — ты вечно ломаешь всё, что мне
нравится.

— С этого вечера ты перестанешь говорить мне «ты», но сейчас не об этом. Ты лицо
обезобразить хотел? — Юнги чувствует его взгляд, буравящий макушку, но всё равно
усиленно игнорирует, продолжает изучать уже за столько часов вдоль и поперёк
рассмотренный пол.

— Биби, конечно же, тебе всё доложил, — фыркает омега.

— Ты хотел мне сюрприз сделать? — легонько бьёт ногой по его ступне, привлекая
внимание, альфа.
— Я хотел, чтобы ты оставил меня в покое. Ты лживый, подлый… — Юнги не
договаривает, потому что его хватают пальцами за горло и сильно сжимают.

— Я всё-таки вырву твой язык и скормлю его тебе же, — цедит сквозь зубы Гуук, не
оставляя меж их губ расстояния.

— Вырви лучше моё сердце, избавь от твоих мерзких прикосновений, — хрипит


задыхающийся омега.

— Тебе ведь нравилось, — убирает руку и смотрит сверху вниз. — Ты сам тянулся, сам
хотел, сам просил «ещё». Забыл уже?

Были бы руки Юнги развязаны, он бы приложил их к ушам, лишь бы не слышать, лишь бы


не вспоминать и не понимать, что Гуук абсолютно прав. Ему нравилось, он хотел,
сгорал с ним вместе, и даже сейчас, вспоминая ту ночь, он чувствует, как низ живота
тянет, и ещё больше свою сущность ненавидит. Та ночь не принесла спасение Дунгу,
она похоронила вместе с ним и гордость Юнги.

— И почему ты решил это всё резко забыть? — продолжает альфа. — Потому что я убил
того ублюдка?

— Он был моим другом! — поднимает на него глаза, полные обиды, Юнги. — Ты мне
пообещал. Ты сказал, что ночь взамен его жизни. Я переспал с тобой из-за него! Я бы
лучше умер, чем позволил бы твоим грязным рукам меня трогать, — воспоминания вновь
срывают клапаны, и чтобы не разрыдаться, ему приходится прикусить нижнюю губу.

— Во-первых, я ничего тебе не обещал, — наблюдая за его эмоциями, отвечает альфа.


— Во-вторых, кто ты такой, чтобы даже допускать мысль о том, что мной можно
манипулировать? В-третьих, я бы всё равно убил его только за то, что он смотрел на
то, что принадлежит мне, но он умер не из-за этого.

— А из-за чего? Ты крови напиться хотел? Или настолько мне больно сделать хотелось?
Ты моей болью питаешься? — напирает омега. — Ответь мне! — дёргается, но, поняв,
что верёвки, стягивающие запястья, не распутать, вновь притихает.

— Лучше скажи мне, ты правда собирался порезать себе лицо? — спрашивает Чонгук.

— Да! — вскидывает голову Юнги. — И порежу, потому что я хочу закончить этот
кошмар.

— Позволь тогда мне доставить тебе такое удовольствие, — Чонгук кивает страже, и
омеге развязывают руки. — Не хочу, чтобы ты утруждался, — скалится и,
развернувшись, выходит в коридор.

Ничего не понимающего Юнги толкают к выходу за ним.

— Куда ты меня ведёшь? — кричит ему в спину омега, но Гуук не отвечает.

Они спускаются в подвал, где Юнги никогда не был и который напоминает очередной
жилой этаж, только без окон, и, долго петляя, останавливаются у массивной железной
двери.

— Зачем ты привёл меня сюда? Темнотой пытать будешь? — хмурится Юнги, испуг не
выдаёт.

— Ты же хотел себя изуродовать, я тебе помогу, — подталкивает его к двери и


нависает сверху Гуук. — Только вот в чём дело, меня твоя внешность особо не
интересует, никогда не интересовала, хотя признаюсь, прекраснее омеги я не
встречал, — делает паузу, шелковую кожу на щеке поглаживает, с трудом, чтобы к
сочным губам не прильнуть, сдерживается.

Чонгук весь день о ночи думал, и стоило вспомнить, как в паху тянуло, и приходилось
себя отвлекать. Этот омега так крепко в голове засел, что чем бы альфа ни
занимался, его образ так перед глазами стоял, а его запах, который словно Чонгука
насквозь пропитал, единственный, который он чувствует и которым дышит.

— Хоть всего себя изуродуй. Пока ты дышишь — ты мой, даже на том свете ты — мой, —
продолжает. — Я оставлю местечко для твоей могилы у своих ног, и ты вечно будешь
рядом. Это замкнутый круг. Слышал фразу «и в этой, и в следующей»? Тебе от меня не
уйти, не избавиться, потому что она про нас с тобой. Потому что ты на меня обречён.

— Да ты болен, — отвечает завороженно слушающий его Юнги.

— Тобой, — легонько касается губами его губ Чонгук и, открыв дверь, толкает так и
не нашедшего что ответить парня внутрь.

Юнги слышит, как он запирает дверь с той стороны и, поздно очнувшись, начинает бить
по ней кулаками, требуя открыть. Через пару минут поняв, что открывать ему не
собираются, а шаги утихли, Юнги оборачивается и вглядывается в абсолютную темноту.
Ни окон, ни фонарей. Настолько темно, что он не видит поднесённую к лицу ладонь.
Табун мурашек проносится по спине от жуткой комнаты, где пахнет сыростью и ещё чем-
то странным, напоминающим запах мокрой шерсти. Юнги вновь поворачивается к двери и
усиленно молотит по ней кулаками.

— Выпусти меня! Я темноты не боюсь! Я тебя не боюсь, с чего ты взял, что я вообще
могу чего-то боят… — Юнги осекается, услышав шум позади себя, и замирает, боясь
обернуться. Позади него кто-то словно скребётся когтями о камни, омеге кажется, что
ещё секунда, и его сердце от испуга лопнет.

— Кто здесь? — пищит парень и медленно оборачивается лицом к абсолютному мраку.

То ли это игра больного воображения, то ли Юнги правда это видит, но в этом мраке
кто-то двигается, а когда его обнажённых щиколоток касается чья-то шерсть, то он,
обернувшись к двери, начинает ещё сильнее бить по ней кулаками и истошно вопить.

Неужели он оставил его и ушёл, неужели обрёк на смерть от леденящего душу ужаса.
Его ног снова касаются, о ступни словно что-то трётся. Юнги, вскрикнув, пинает что
бы это не было, а взамен на него нападают несколько зверей сразу. Он с трудом
отдирает от себя что-то похожее то ли на крупную кошку, то ли собаку, отшвыривает в
угол, переходит к следующему, но их всё больше и больше.

— Гуук, пожалуйста, — вопит задыхающийся от слёз парень, пытаясь прикрыть лицо.


— Умоляю, выпусти меня, — воет в голос, продолжая биться о дверь уже лбом и
одновременно отбиваясь от диких животных.

Юнги его никогда не поймёт, не разгадает. Ещё вчера он поцелуями его покрывал, его
кожу ласкал и нежнейшей из всех называл, а сегодня он его хладнокровно на
растерзание бросил. Юнги бы пора уже привыкнуть, ведь это тот же самый альфа,
который его лично выпорол, а потом кнутами спину обжигал, с чего ему в этот раз
омегу помиловать. Юнги прикрывает одной рукой лицо, спасаясь от прыгнувшего на
плечи зверька, второй отдирает от себя очередного нападающего и, не умолкая,
кричит, повторяя одно и то же проклятое имя из четырёх букв и заливаясь слезами.
Вниз по щиколотке на ступню течёт струйкой тёплая кровь, запах которой словно ещё
больше раззадорил нападающих.

— Пожалуйста, — уставший бороться, сползает по двери вниз, отшвыривая тварь,


метящую когтями прямо в лицо.
— Умоляй правильно, — доносится с той стороны спокойный голос, а Юнги, подскочив на
ноги, радуется, что он не ушёл, что стоит здесь.

— Мой господин, — глотает слёзы, — прошу вас, вытащите меня отсюда.

Дверь моментально щёлкает, и альфа, схватив омегу, тянет на себя, сразу же за ним
её прикрывая. Гуук поглаживает зарёванное лицо, утирает слёзы и усмехается:

— Кошек испугался?

— Это были не кошки, — пытается взять себя в руки, но продолжает мочить его грудь
слезами Юнги.

— У страха глаза велики, — проводит костяшками пальцев по его скулам. — Это были
дикие, озлобленные и голодные кошки. Я им людей скармливаю.

— Всё-таки ты чудовище, — отступает назад Юнги и сбрасывает с себя его руки.

— Я пошутил. Я пробовал, но им человечина не по вкусу, — серьёзно говорит альфа.


— Почему ты веришь всему, что тебе говорят?

— Ты прав, иначе не переспал бы с тобой, поверив, что ты не убьёшь моего друга, —
восклицает окончательно пришедший в себя Юнги.

— Друзья друзей не подставляют, — мрачнеет Чонгук, понимая, что разговор опять


возвращается к тому альфе.

— Не понимаю, о чём ты, — нахмурившись, смотрит на него Юнги.

— Он сам пришёл ко мне вчера под вечер, — прислоняется к стене позади Гуук и
скрещивает руки на груди. — Сказал, что знает поджигателя.

— Что? — удивлённо смотрит на него омега.

— Сказал, что это ты.

— Что? — выпаливает Юнги и пару секунд просто ловит ртом воздух. — Что ты говоришь?

— Я бы ему поверил, — продолжает Гуук, — потому что обыск твоей койки и вещей, о
котором ты и не подозреваешь, все улики и его слова, и слова его дружка это
подтверждали. На твоей одежде нашли следы горючей смеси, то, когда ты появлялся во
дворе и пропадал, тоже на это указывали, тем более это подтвердили несколько
человек. И самое главное, твоё любимое «я убью Гуука», которое ты никогда ни при
ком не утаиваешь, было отличным поводом для преступления. Но я ему не поверил.

— Как так, раз уж говоришь всё указывало на меня? — кривит рот всё ещё до конца не
понимающий Юнги.

— Потому что я подумал, ты можешь спалить весь дворец дотла со всеми его жителями,
но ты бы не позволил погибнуть лошадям. Ты бы не стал поджигать конюшню, а пожар
начался оттуда, — усмехается альфа.

— Я не понимаю, как Дунг мог на такое пойти, — отказывается верить Юнги.

— Я бы на твоём месте о себе подумал и перестал бы оплакивать этого ублюдка, —


Чонгук разворачивается и скрывается в коридоре, а ошарашенный новостями Юнги
подталкиваемый стражей, двигается в покои альфы, где его ждёт Биби.
***

Хосок разговаривает в главном зале со своими людьми, как увидев опустившегося в


кресло Чонгука, отсылает их и подходит к альфе.

— Я переговорил с охраной дворца, дал соответствующие распоряжения, — докладывает


Хосок. — Мы не можем допустить, чтобы что-то угрожало безопасности Идэна.

— Надо выяснить, кому он перешёл дорогу, — потирает переносицу Гуук. — Дело вовсе
не в омеге, под риск поставили мой дворец, я это так не оставлю. Вчера, после
твоего ухода, я пообщался с той тварью, пока не выпустил его кишки. Это был
достаточно хорошо продуманный план. Связь омеги с Дунгом должна была
скомпрометировать его. Но я убедился, что он не знал альфы до меня. Дунг был бы вне
подозрений по-любому, потому что Юнги бы подтвердил, что он был с ним, пусть даже
этим подтверждением, я бы наказал его. Этот мальчишка ведь любитель
справедливости, — кривит рот альфа. — Те, кто это подстроил, знали, что он слишком
правильный и признается. Пытками я узнал, что Дунг и второй парень работали вместе.
Дунг обеспечивал себе безопасность, сидя с омегой у пруда, а второй поджёг, и о нём
бы никто так и не узнал, только его дружок под пытками сразу же его сдал. Они не
должны были пострадать, ведь я сразу должен был казнить Юнги за такой ущерб или как
минимум за измену. Юнги обставили со всех сторон, но они не учли, что я не поверю.
В итоге Дунг выложил и своего помощника, и план рассказал, но он не знал, на кого
именно работал.

— Посредники, — цедит сквозь зубы Хосок.

— Конечно, — усмехается Чонгук. — Дунг его лицо не видел, иначе бы и его точно
выложил, ведь пытать я умею. В любом случае, найди заказчика, я лично привяжу его к
лошадям и прикажу разорвать на куски.

***

Юнги обрабатывают царапины на ноге и перевязывают. Он терпеливо выслушивает


ругательства Биби, который отказывается понять такое яростное желание парня умереть
от руки альфы, и так и сидит на кровати Гуука, мечтая, чтобы смотритель гарема уже
умолкнул.

Через полчаса в покои возвращается Чонгук и, застав у себя омег, нахмурившись,


смотрит на Юнги:

— Что ты здесь делаешь?

— Я… — теряется Юнги, сам не зная, что ответить на этот вопрос.

— Господин, я ждал вас, чтобы узнать, можно ли забрать его и подготовить к ночи, —
опустив голову, отвечает Биби.

— Он мне больше не интересен, — проходит к окну альфа. — Пусть возвращается в


конюшню или на кухню, не важно. Раз уж ему нравится копаться в навозе, пусть этим и
занимается. Пришли ко мне Субина.

— Да, мой господин, — кланяется Биби и, кивнув Юнги, двигается к двери.

— Значит, мне можно уходить? — не понимает Юнги.

— Из моей спальни нужно, — даже не поворачивается к нему альфа.

— Если я тебе больше не интересен, то отпусти меня домой, хотя бы как плату за
прошлую ночь, которую ты так подло у меня забрал, — просит омега, решив
воспользоваться ситуацией.

— Ты слишком высокого мнения о себе, если считаешь, что за вчерашнюю ночь ты можешь
что-то просить, — поворачивается к нему Гуук, и делает паузу, любуясь негодующим
лицом и мечущими молнии глазами. — Я тебя не отпущу, потому что врагов я
предпочитаю держать близко к себе, так что возвращайся к своим обязанностям,
работай и зарабатывай себе на кусок хлеба.

Юнги с трудом давит в себе разливающуюся по сосудам вместо крови обиду, и идёт на
выход.

***

Чимина в гареме Намджуна словно побаиваются. И не только в гареме Намджуна. Стоит


Чимину войти в главный зал гарема, где проводят досуг все омеги дворца, как все
взгляды устремлены на него, но никто и слова не говорит, не подходит, рядом с ним
не садится. Диас объясняет это тем, что меченный омега в гареме редкость и большая
честь, мол, Чимин автоматически первый претендент на роль омеги правителя. Только
один омега по имени Рин, к которому во всём гареме относятся, как к королю,
разговаривает с ним, интересуется самочувствием, а один раз даже зовёт на завтрак,
но Чимин отказывается. Он предпочитает тихо сидеть у себя в комнате или в углу
главного зала, где, пока все общаются и веселятся, он летает мыслями о прошлом, о
родном городе, об альфе, которого, возможно, больше никогда не увидит и которому
вряд ли с уродливой меткой на груди будет нужен.

Вчера утром сперва по всеобщему переполоху, а потом уже от Диаса Чимин узнал, что
Намджун вернулся во дворец. С этого момента омега не смог проглотить даже кусок
хлеба. Не то чтобы Чимин объявил осознанную голодовку в знак протеста альфе, он
просто не может. Горло словно перетянуто тугой верёвкой, и как бы он не пытался
съесть хоть пару виноградин под руководством Диаса, не вышло. Страх не позволяет не
то чтобы есть, а даже нормально функционировать. Чимин почти сутки лежит в постели,
не находя в себе сил встать, а наконец-то выйдя в зал, уже через полчаса
возвращается обратно, не в состоянии выдерживать всеобщее ликование и радость,
когда у него внутри забившийся в лёгкие вязкой жижей ужас, и каждый вдох — это
непосильная борьба протолкнуть в них жизненно необходимый кислород. Та единственная
ночь с альфой так и стоит яркой, не собирающейся тускнеть картиной, поднимая в
омеге дикий ужас к самому горлу, заставляя им давиться, и с каждым воспоминанием
только увеличивая страх того, что она может повториться. Вторые сутки Чимин сидит,
как на иголках, вслушивается в любой шум и внутренне истерит, боясь, что уже в
следующую секунду вызовут именно его. Он боится Намджуна до сводящих спазмом
конечностей, но ещё больше он боится себя, что не удержится, что нагрубит, что
будет вырываться, и альфа сделает ему очень больно. Чимин боли боится даже больше
неопределённости.

Очередной закат и готовящийся отправляться ко сну гарем. Те, кого выбрали господа,
усиленно приводят себя в порядок, а остальные разбрелись по своим комнатам. Чимин
после долгого сидения у фонтана во внутреннем дворе, куда его насильно вывел Диас
подышать свежим воздухом, идёт в свои покои, как внезапно закружившаяся голова
заставляет ухватиться о стены, а потом и вовсе сползти на пол. Омегу от голодного
обморока пробуждает подбежавший Диас и, потребовав уложить его на диван в зале, сам
в страхе за свою жизнь направляется к Намджуну.

Альфа находится в главном зале. Намджун был весь день в Иблисе и только недавно
вернулся во дворец, поэтому он ужинает в одиночестве, любуется танцующими перед ним
омегами.

— Мой господин, — падает на колени перед ним Диас. — Простите, что прерываю вашу
трапезу, но так как омега меченый, я считаю своим долгом…
— Что с ним? — перебивает его Намджун, ставя в сторону кубок и приказывая
музыкантам перестать играть.

— Он не ест со вчерашнего дня, не может, а только что упал в обморок, — запинаясь,
рассказывает Диас. — Я ставлю вас в известность, так как не хочу навлекать на себя
ваш гнев.

— Приведи его сюда.

Диас, откланявшись, удаляется, а Намджун приказывает всем, кроме музыкантов,


покинуть зал.

Чимин идёт по коридору за Диасом, а в ушах все так же стоит звон разбившегося под
ногами сердца, стоило смотрителю сказать, кто его вызывает.

— «Смерть моя близка», — повторяет про себя Чимин, с трудом отдирая прилипшие к
полу ноги. Рядом с именем Намджуна даже смерть омегу больше не пугает.

Он проходит в зал, останавливается невдалеке, рассматривая расстеленную перед


альфой и заставленную разнообразными блюдами скатерть, и шумно сглатывает. Есть
хочется невыносимо, но омега уверен, что его вытошнит сразу же, стоит положить в
рот хоть кусочек. На альфу он ни разу не смотрит, боится не выдержать, тут же в
очередной обморок, с которого уже в себя не приходят, свалится.

— Подойди, — приказывает Намджун голосом, заставляющим волосы на затылке


пошевелиться, и отсылает Диаса.
Чимин, нервно теребя подол длиной туники, медленными шагами подходит к кромке
скатерти.

— Налей мне вина.

Омега нагибается к кувшину на полу, но только касается его рукой, как Намджун,
схватив его за запястье, тянет на себя и сажает на свои бёдра. Чимин сперва
инстинктивно дёргается, но быстро притихает.

— Не ешь, значит, — убирает прядь волос за ухо парня Намджун, поражающей красотой
любуется. Не было ни минуты, чтобы он о нём не думал, не вспоминал. Для Намджуна
каждая мысль о «золотом» мальчике — это рык зверя в ушах, немедленное желание
получить, подмять, подчинить, и неважно, что их города и степи разделяли.
Ангельская внешность, острые коготки и злость на дне янтарных глаз покорили
Намджуна ещё на родине, когда омега, вылетев из-за ворот, встретил его, как
препятствие. Больше Намджун его не отпустит, под сырую землю уйдёт, его с собой
заберёт. Он от него без ума настолько, что еле сдерживается, чтобы тонкую,
пульсирующую венку, под левым ухом идущую, не прикусить, его попробовать. Намджун
его запахом упивается, крепче к себе прижимает, ладонь под тунику просовывает,
рёбра считает. Он и так собирался этой ночью его вызвать, представлял его в своих
объятиях и слышал, как зверь внутри от предвкушения урчит.

— Почему не ешь? — спрашивает, ворот тонкой черной туники оттянув, своей меткой
любуется, ещё несколько наставить планирует.

— Я не хочу, — еле слышно отвечает Чимин.

— Ну давай попробуем, — не снимая его с себя, кладёт в свою тарелку мясо ягнёнка и,
нарезав на куски, берет один кусочек пальцами и подносит к губам омеги.

— Открой рот.

— Я не смогу проглотить, — бурчит Чимин, воротя нос, но Намджун требование


повторяет, и в этот раз его рука на талии омеги напрягается. Чимин открывает рот, и
альфа кладёт мясо на его язык. Омега, давя рвотные позывы, пытается прожевать, но
чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, отворачивается и сплёвывает на пол. Он
жмурится в ожидании удара, но Намджун молча тянется теперь уже за куском пирога.
Музыканты начинают играть новую мелодию.

— Ты ешь лучшую еду, живёшь в лучших покоях дворца, но ничего не ценишь, —
заставляет его смотреть на себя Намджун.

— Мне от тебя ничего не нужно, — говорит Чимин, покусывая губы и отсчитывая до


боли, которую ему точно причинят.

— Как же быстро ты забыл, что я могу с тобой сделать, — в ухо шепчет альфа,
проводит языком по ушной раковине и мочку покусывает. — Раны зажили?

— Я не буду есть.

— Я заставлю, — ведёт пирогом по губам, терпеливо ждёт, когда омега откроет рот.
Чимин резко отталкивает его руку, и пирог оказывается на бедре альфы. Намджун,
усмехнувшись, тянется за салфеткой и терпеливо вытирает одежду. Закончив, он
аккуратно отодвигает тарелку и откладывает салфетку.

— Сыграйте что-нибудь погромче, что-нибудь, что его крики заглушит, —


поворачивается он к музыкантам и толкает Чимина на пол. Омега, упав на ладони,
сразу пытается приподняться, но его за поясницу вжимают в пол и рывком тянут вниз
шаровары.

— Нет, не надо, — пытается перевернуться Чимин, отказываясь верить в то, что альфа
возьмёт его прямо здесь перед музыкантами. — Не надо, пожалуйста, — умирает от
стыда и, крепко зажмурив глаза, скребётся ногтями о пол.

Намджун словно не слышит, размазывает свою слюну меж его ягодиц и проталкивает
палец. Музыканты набирают темп, сильнее бьют о барабаны, заставляя звуки музыки
заглушить крики отчаянно сопротивляющегося на полу парня.

— Стесняешься? — грубо растягивая его, приближается губами к уху Намджун. — Ты не


заслуживаешь лучшего обращения, — кусает в шею. — Ты невоспитанный, не умеющий
вести себя со своим господином омега, которого надо учить манерам. И я научу, —
пристраивается, — будешь, как шёлковый, — толкается сразу и до упора, Чимин от боли
лбом о пол бьётся.

Намджун сразу переходит на размашистые толчки, двигается грубо и резко, за


непослушание наказывает. Чимин чувствует, как по внутренней стороне бедра теплая
струйка крови вниз стекает и, поскуливая, продолжает под лицом лужицу слёз
набирать. Он молит небеса, чтобы пытка быстрее закончилась, чтобы он покинул его
тело, оставил его одного медленно от боли и позора в углу подыхать, но Намджун не
останавливается, методично втрахивает его в пол, заставляя разъезжающие в сторону
колени в кровь стираться.

Чимин от застилающих глаза слёз ничего не видит, ногти о дерево ломает, уверен,
никогда больше в этом дворце ни в чьи глаза смотреть не сможет. Его трахают на полу
огромного зала перед несколькими мужчинами, не только над телом издеваются, но и
гордость в пыль стирают. Он поворачивает его на лопатки, сдирает окончательно с
него шаровары и, широко разведя ноги, вновь толкается. Чимин на него смотреть
боится, потому что уверен его тело сейчас не человек, а ужасный монстр терзает. Он
поворачивает голову на бок и сквозь пелену слёз взглядом на стеклянный кубок
наталкивается. Альфа кусает его в шею, оттягивает зубами кожу, оставляет засосы,
которые омеге потом ничем не стереть, а Чимин, дотянувшись до кубка, замахивается.
Его запястье ловят в воздухе, так сильно сжимают, что Чимину кажется, он хруст
слышит.

— Сломать? — перестаёт двигаться и смотрит на него сверху вниз Намджун, сильнее


сжимая тонкое запястье.

Чимину больно так, будто у альфы пальцы раскалённые, и под ними по его костям уже
плоть расползается. Онемевшие пальцы, не в силах удержать кубок, роняют его на пол,
и он разбивается вдребезги.

— Сломать? — повторяет вопрос Намджун и, приблизившись, проводит языком по его


лицу, слизывая солёные дорожки.

Чимин отчаянно мотает головой и вместо того, чтобы дать ответ, всхлипывает. Намджун
вновь толкается, а потом опускает его руку на пол прямо на осколки и давит на неё,
заставляя стекло впиваться в нежную кожу, а от каждого толчка всё больше её
раздирать.

Чимин не знает, от чего он кричит, чуть ли не надрывая голос: от того, как грубо
его натягивают на член, от осколков стекла, впивающихся в кожу, или просто от той
огромной не столько физической, как моральной боли, от осознания того, что его в
грязь втаптывают.

 — Каждый раз, когда ты не будешь слушаться — тебе будет больно, — кусает его губы,
сминая в жестком и соленом поцелуе. — Ты мой, на тебе есть моё имя, тебе никуда не
деться. Будешь долго упираться, то я и сердце твоё достану, надо будет, из тебя,
пока ты всё ещё дышишь, вырежу.

Намджун кончает в него и, сразу встав на ноги, тянется за вином. Чимин, морщась от
вытекающей из задницы спермы перемешанной с кровью, поворачивается на бок, тянет
вниз тунику, прикрываясь, и, прижав израненную руку к груди, притихает. Прибежавшая
на зов хозяина стража останавливается в двух шагах от лежащего на полу омеги.

— Бросьте в бараки, пусть навоз чистит, спит на полу и грызёт сухари, посмотрим,
как ему такая жизнь понравится, — приказывает Намджун и покидает зал.

Чимина, подхватив под локоть, волокут на выход.

***

Юнги только лёг, как слышит шум со двора, а потом дверь его комнатки открывают и
толкают внутрь парня, который падает на пол и так и остаётся на нём лежать. Юнги с
недавних пор живёт в комнатке один, потому что один из омег после брака переехал к
своему супругу, а второго уволили. Юнги подбегает к незнакомцу без штанов и, подняв
его, помогает дойти до соседней пустующей койки. Омега зарёванный, от него сильно
несёт альфой, и он не говорит ни слова. Юнги возвращается на свою койку и терпеливо
ждёт, когда парень вдоволь нарыдается. Когда омега немного успокаивается, Юнги
вновь подходит к нему и садится на пол рядом с койкой.

— Я Юнги. Я могу тебе помочь?

— Я Чимин, мне никто не может помочь, — утирает рукавом вновь начавшие течь слёзы
парень, — поэтому не подходи ко мне, — отворачивается на другой бок и притихает.

Юнги возвращается к себе и, поглядывая на подрагивающие плечи, засыпает.

Утром на раздачу указаний Чимин не явился, но Юнги видел, как его тащили к
купальне, и он уже вышел оттуда в одежде прислуги. Омеге вручили лопатку и послали
в конюшню, где он сразу же отшвырнул её в угол, напугав при этом лошадей.
— Ты сильно не самовольничай, потом больно будет, — проходит мимо Юнги с ведром
воды.

— Я не прислуга! — рычит на него Чимин. — Я не буду копаться в дерьме, пусть хоть
меня тут же распять прикажут, — идёт в угол и падает на сено.

— Я уже понял, что ты не прислуга, — наполняет кадки водой Юнги. — Я как бы тоже,
но если надо, то надо. Ты же кушать хочешь? Не будешь работать, не получишь еды, а
я своей делиться не собираюсь.

— Очень надо, — фыркает Чимин, — я не ем двое суток и, как видишь, жив.

— Ты из гарема?

— Откуда ты знаешь?

— По тебе видно — замашки принца и невероятная красота, — усмехается Юнги. — Пока
ты в конюшню шёл, весь двор на тебя с разинутым ртом смотрел.

— Из гарема, — понуро отвечает Чимин, — но красота у меня проклятая, я из-за неё
здесь, — вздыхает и, пока Юнги убирается, рассказывает ему свою историю.

Юнги слушает, и чувствует, как холодок пробегается по спине, от рассказа о насилии


и вырезания потускневших, но всё равно различимых инициалов на груди, которые
парень ему показал.

— Ты попал в руки чудовища, тебе не стоит его провоцировать, — Юнги резко умолкает,
услышав шум со двора, и оба парня выбегают из конюшни.

Чимин сразу же налетает на брошенные под ноги инструменты и падает на землю прямо
под копыта вороного коня, который чудом его не затоптал.

— Под ноги смотри, — зло говорит всадник, натягивая поводья, а Чимин, разинув рот,
так и сидя на земле, смотрит на возвышающегося на коне альфу.

— Вставай, — пытается поднять его с земли выбежавший следом Юнги, стараясь не


замечать присутствие главного альфы дворца, позади которого ещё шестеро воинов.
Гуук слезает с коня и, скользнув по Юнги безразличным взглядом, идёт с Маммоном к
главной конюшне, чтобы лично за ним поухаживать. Воины следуют примеру господина.

— Кто это был? — догоняет идущего к колодцу хмурого Юнги Чимин.

— Гуук. Тебе повезло, что его величество из-за того, что ты споткнулся, не приказал
тебе голову отрубить, — хмыкает омега. — Порой мне кажется, он даже вдохи своих
подчинённых считает и за лишний казнит.

— Это сам Гуук? — хлопает ресницами Чимин. — Это правда он?

— Ага. Ты тоже его с рогами и хвостом представлял? — смеётся Юнги.

К вечеру омеги уже не разлей вода. Юнги всё равно делится с Чимином едой, хотя тот
так ничего за день и не сделал. Чимин впервые за последние сутки нормально ест и
его даже не тошнит. Омега понимает, что главная причина отсутствия аппетита была в
Намджуне, а здесь, за пределами дворца и вдали от него, Чимин пусть и спит не на
перинах, а ест похлёбку, ему намного спокойнее.

Среди ночи, будя весь барак, стража приходит за омегой, и плачущего парня уводят во
дворец. Юнги не в силах заснуть от обиды за Чимина, проводит пару часов у пруда. С
рассветом обессиленного, со свежими синяками вокруг запястий парня волокут обратно
и, швырнув на пол, уходят.

— Он меня привязывает, — глотает слёзы так и оставшийся сидеть на полу Чимин.
— Привязывает к постели и… — осекается, — даже когда закончит, ложится спать, не
развязывает. Я так и лежу с ним голый не в силах двинуться. Он обещает делать это
каждую ночь, пока я не стану подчиняться.

— Так, может, ты будешь подчиняться? — сам себе не верит Юнги, но смотреть на


разбитого парня сил не хватает.

— Тебе сложно меня понять, — горько усмехается Чимин. — Я родился в одной из самых
богатых и известных семей города. Я не прислуга и не шлюха. Я тот, кто должен был
по любви заключить брак и жить в счастье, а не вот так вот. Я ненавижу его, он
забрал у меня всё. Я не могу подчиняться тому, кого хочу убить. Я хочу вырваться
отсюда, но я уже не могу. Почему ты тут? — резко переводит тему и, стащив покрывало
с койки, кутается в него. — Почему не сбежишь в город, если тебе не особо здесь
нравится? Тебя-то уж точно насильно не удерживают.

 — Думаю, сейчас вопрос побега актуален, — вздыхает Юнги, — потому что за мной,
кажется, больше не следят. А тебе я советую потерпеть чуток, и у твоего альфы эта
безумная одержимость тобой пройдёт. У моего прошла.

— В смысле у твоего? У тебя есть альфа? — удивлённо смотрит на него Чимин.

— Меня точно так же насильно привезли во дворец, забрали с собственной свадьбы и


заставили побыть в гареме. Но со мной это сделал Гуук.

— Гуук? — ошарашенно смотрит на него Чимин.

Юнги кивает.

— Перестань, — смеётся Пак и сразу осекается, поймав хмурый взгляд омеги, — то есть
прости, я не то имел в виду, я о том, что…

— Что я не такой красивый и яркий, как ты, чтобы на меня посмотрел сам Гуук. Ты это
имел в виду, — отрезает Юнги.

— Прости мне мою грубость, — опускает взгляд Чимин.

— Я не обижаюсь, — тоже садится на пол Юнги. — Ты прав, я не такой красивый, как
ты, но я тебе не лгу, мне незачем. Я тут из-за того, что у него вспыхнул интерес,
но он фактически угас, и я готовлюсь, наконец-то, сбросить с себя груз этого
прошлого и уйти домой.

— Я даже завидую тебе, что ты теперь неинтересен своему господину. А как ты это
понял?

— Мы переспали, он больше меня не вызывает, не угрожает, не пытает, а сегодня я


поймал на себе абсолютно безразличный взгляд, — пожимает плечами Юнги. — Раньше
такого не было. Так что я думаю, что могу планировать побег из этого ада, он и не
заметит.

— Может, и моему надоест? — задумывается Чимин. — Может, мне и правда лучше терпеть
и ждать, когда он потеряет интерес.

— И ты сможешь сбежать и найти того альфу, которого любишь.

— Спокойной ночи, — резко поднявшись на ноги, идёт к койке Чимин, оставив Юнги так
и сидеть на полу.
***

Опять обслуживание гаремов, опять Юнги давится слюной, которая горьковата на вкус
от отвратительного чувства ревности, которое он называет завистью. Юнги уверен, что
дело не в Гууке, а в тех прелестях жизни, которые может себе обеспечить любой омега
гарема. Юнги завидует тому, что они едят всё, что пожелают, что купаются, когда
только захотят, что спят на мягких перинах, но ему плевать на их наряды, на тяжелые
золотые подвески и уж точно плевать на то, с кем они делят ночь ради этих благ. Он
просто очень голоден и очень хочет жаренные в масле кусочки теста, которые потом
щедро поливают мёдом и обсыпают орехами. Омегу от взгляда на блюдо с вкусностями
отвлекает ударивший по плечу Чимин, который просит помочь с подносами.

Рин даёт обед, на который приглашены первые омеги всех правителей. Чимин и Юнги
наравне с остальными слугами обед обслуживают. Все гаремные омеги, стоит Юнги
подойти к ним с подносом, отодвигаются, морщат нос и требуют других парней их
обслуживать. Рин улыбается угрюмому Чимину, называет его «котёночком» и только ему
протягивает для наполнения бокал. Юнги среди гостей видит и Тэхёна, который сидит
слева от Рина и робко ему улыбается.

— Нам очень сильно повезло с нашими господами, — облокотившись о стол, говорит Рин,
пока все, разинув рот, слушают главного омегу Гуука. — Недавно я общался с омегой
посла, который гостевал во дворце. Так вот, те подарки и почести, которыми нас
одаривают, омегам тех земель и не снились, поэтому я лично искренне благодарен
моему господину, — все омеги одобряюще кивают. — Не нужно держать зла друг на друга
или ревновать, все мы их омеги, все мы здесь, чтобы они находили покой в наших
объятьях, чтобы отдыхали от войн и битв, которые ведут для повышения нашего
благосостояния, — отпивает вино Рин, поглядывая на меняющего тарелки Юнги. — Вчера
Субин провёл ночь с моим господином, завтра с ним её могут провести Ниль, Сандро,
хоть любой из вас! Это неважно. Важно, что мы тут семья, что мы братья.

— Он подарил мне его после ночи, — показывает кольцо с крупным камнем собравшимся
Субин, и все восторженно вздыхают.

— Оно так же прекрасно, как и ты, — улыбается ему Рин.

— Как тебе? — останавливается рядом с замершим невдалеке с кувшином Юнги Биби. — Ты
мог бы сидеть во главе этого стола.

— Меня тошнит от каждого его слова, — кривит рот Юнги. — Не подхожу вино подливать,
боюсь, меня ему на голову же вырвет.

— А выглядишь так, будто завидуешь, — цокает языком Биби.

— Ты ошибаешься! — закипает Юнги.

— Нисколечко. Он тебя больше не выбирает, так и сдохнешь, убирая навоз. Идиот, —


заявляет Биби и удаляется.

— Я свалю отсюда, — бросает ему в спину Юнги и идёт на кухню.

Обед заканчивается, все омеги понемногу расходятся, и за столом остаются Рин,


Субин, Тэхён и двое омег из гарема Намджуна. Рин просит Чимина присоединиться к
ним, но услышав про приказ Намджуна, сильно расстраивается и смиряется. Юнги вместе
с ещё одним парнем убирают стол, оставляя на нём только блюда с фруктами.

— Вот, например, он, — даже не поворачивается к Юнги, а взмахивает рукой в его


сторону Рин. — Господин его помиловал за побег и воровство, а он вновь натворил
какой-то кошмар.
— И что же я такого кошмарного натворил? — откладывает тарелки и пристально смотрит
на него Юнги.

— Мне не пристало отвечать прислуге, и Бао следовало бы научить тебя вести себя с
господами, но ты явно что-то натворил, иначе не остался бы в прислугах, — смеряет
его презрительным взглядом Рин. — Мы ведь всем рады, любой омега заслуживает покой
и безопасность, а это в Идэн может дать только господин. И ты бы сидел рядом с нами
сейчас, но твоё отвратительное поведение показывает, что ты этого не достоин.

— Я ему сейчас лицо разобью, — громко выговорив, поворачивается к вернувшемуся Биби
Юнги, и тот приказывает стражникам проводить омегу на выход.

— Вот об этом я и говорю, — обращается к Тэхёну Рин. — Неумение себя вести и


неуважение. Тебе, наверное, сложно такое представить, ты ведь, как и я, знаешь
всему своё место. А этому, видать, место и правда только в конюшне.

— Он просто не переходил из гарема в гарем, — мягко говорит Тэхён, — он не видел и


не знает, каково это, когда вечно живёшь в страхе потерять покровителя и получить
взамен кого-то намного хуже или вообще никого. Ему можно простить его характер, и
потом, наверное, этим он и зацепил своего господина.

— Чушь, — подносит к губам бокал Рин. — Он просто невоспитанный и ставит себя выше
нас. Он своим таким поведением оскорбляет каждого омегу гарема. Он показывает, что
мы якобы ничтожны, раз уж подчиняемся, он ведь не понимает, что мы любим своих
господ. А он, видите ли, избранный, борец за свободу, будто здесь его держали в
клетке. Ужасное поведение, которое вместо уважения должно вызывать отвращение, —
зло отталкивает от себя тарелку омега. — Но, например, про этого очаровательного
малыша такое не скажешь, — улыбается он всё ещё находящемуся в комнате Чимину.

— А в чём наша разница? — не понимая, смотрит на него Пак. — Я тоже не принимаю
своего господина, — игнорирует взгляд шокированных омег гарема Намджуна.

— Это нормально, чувствам нужно дать время, — спокойно отвечает ему Рин. — Но
никогда себя с тем оборванцем не сравнивай. Он страшный человек. Он вонзил в
господина кинжал, украл моё колье, сбежал, подставил двух слуг, один из которых был
его же любовником и которые погибли из-за его высокомерия. Не будь таким.

— Я не знал этого, — растерянно смотрит на него Чимин.

— Он навлекает беду на всех, с кем общается, будь с ним осторожен, — просит Рин.
— Ты не просто омега гарема, ты меченый, поэтому образумься и возвращайся к нам.

***

Тэхён проходит в господскую купальню в правом крыле дома и, дойдя до встроенной в


пол ванны, которая легко способна уместить четверых, скидывает с плеч халат и
обнажённый опускается в воду, сразу оказываясь в объятьях своего альфы. Хосок
устраивает парня на своих бёдрах, долго целует в губы, поглаживает под водой бока,
мнёт ладонями ягодицы. Омега обвивает руками его шею, трётся о возбуждённый член,
ластится, показывает, как за день соскучился. Альфа скучал не меньше, он крепче
прижимает его к себе, оставляет хаотичные поцелуи на благоухающей жасмином коже и
вновь тянется к губам. С трудом разорвав сладкий поцелуй, Тэхён решает взять
инициативу в свои руки и, заведя руку за спину, направляет в себя член альфы.

— Будет больно, — посасывает мочку его уха Хосок.

— Я хорошо подготовился, — со свистом выдыхает Тэхён, когда альфа входит на всю
длину и покрывает поцелуями его открытое из-за откинутой назад головы горло.
Тэхён двигается на нём плавно, опирается о его плечи, понемногу набирает темп. Его
стоны эхом отскакивают от стен, выносят возбуждение Хосока на новый уровень. Альфа
срывается, обхватывает его под ягодицами и яростнее насаживает на свой член,
заставляя от каждого толчка переливаться воду через бортики ванны.

Тэхён кончает потрясающе красиво, Хосок в эти секунды всегда им любуется, каждый
вздох губами ловит, эту картину в самых потаённых уголках памяти сохраняет. Губы
Тэхёна горят, руки Хосока давно на его талии, но отпечатки ладоней, словно
выжженные на ягодицах, до сих пор ощутимы. Грудь альфы усеяна укусами, на его спине
свежие борозды, оставленные ногтями омеги. Они, выдохшиеся, полулежат в остывающей
воде, Тэхён рисует пальцами известные только ему узоры на груди альфы, а тот
отдыхает, зарывшись носом в мокрые волосы.

— Я не успеваю благодарить вас за подарки, как получаю новые, — томно тянет Тэхён.

— Ты заслуживаешь каждый, и даже больше.

— Вы не просто мой господин, — приподнявшись, смотрит ему в глаза омега, — вы — моё
всё, и я никогда не хочу вас терять.

— Не потеряешь, — мягко улыбается ему Хосок.

— Я больше ни в один гарем не перейду, никому принадлежать не буду. Лучше умру, —
вновь укладывает голову на его грудь.

— Откуда такие мысли? — мрачнеет альфа.

— У меня такой страх. Я всё время этого боюсь, — умолкает на пару секунд Тэхён. — Я
боюсь, что вдруг на нас нападут, вдруг война или покушение, и я вас потеряю.

— Бояться смерти — не жить, — обхватывает ладонями его лицо и заставляет смотреть


на себя Хосок. — Страх способен отравлять существование человека, поэтому избавься
от мыслей, что будет завтра, и просто наслаждайся тем, что имеешь сегодня.

— Я не могу, — запинается омега. — Я боюсь, потому что есть правители сильнее вас,
боюсь, что вы не всесильны, и вы можете подумать, что это детский лепет, но я
правда никогда так сильно не боялся никого потерять, как вас. Господин Гуук…
— опускает пушистые ресницы омега. — Он ведь сильнее. У него власти больше. Когда-
нибудь может случиться так, что он разгневается или что-то случится, и что тогда
будет? Как вы справитесь с тем, кто обладает большей властью? Я не смогу этого
пережить.

— Мы с Гууком правим одной империей, — всё ещё не может понять его Хосок.

— Просто успокойте меня, скажите, что вы никогда не будете враждовать, а если и


будете, то вы его победите. Эти мысли не дают порой даже вздохнуть.

— Не занимай голову глупыми мыслями, — грубо осекает его Хосок. — Больше никогда о
нём, о нашей якобы пусть и будущей вражде не говори, — смотрит на наполняющиеся
слезами глаза и всё равно продолжает: — Ты мне очень дорог, но Гуук мне дороже
тебя. Запомни это.

— А если он прикажет меня убить? — утирает скатившуюся слезу и обиженно смотрит на
него омега.

— Я тебя убью, — не задумываясь, без тени сомнения отвечает альфа. — А теперь иди к
себе, — снимает его с себя. — Когда успокоишься и перестанешь задавать глупые
вопросы, мы поговорим, — каждым словом нутро омеги холодеть заставляет. Тэхён будто
не в тёплой воде, где пару секунд назад в сильных руках нежился, а в ледяной
пустыне один на один с безжалостной, затопившей чужие зрачки темнотой остался. Он
встаёт на еле его удерживающие ноги, вылезает из ванны и, дотянувшись до
отброшенного на пол халата, кутается и молча покидает купальню.

***

Слуги, которые должны были прибраться в купальнях и сменить воду, вовремя свою
работу из-за находящегося весь вечер внутри второго господина сделать не смогли.
Наконец-то дождавшись его ухода, Юнги вместе с ещё тремя парнями заходит внутрь и
сразу же приступает к своим обязанностям, мечтая поскорее закончить и уже
завалиться спать, ведь через пару часов рассвет. В купальне остаётся только второй
раз натереть полы, как туда входит управляющий дворцом и требует прислугу
немедленно покинуть помещение.

Юнги с закатанными по колено штанами с ведром в руках, ругаясь себе под нос, что
придётся закончить уборку попозже, а значит, не ложиться, понуро следует за другими
парнями на выход. Только прислуга выходит за дверь, как в купальню, хихикая,
забегают омеги из гарема Гуука. Юнги терпеливо ожидает у стены вместе с другими
парнями, пока все омеги пройдут, и видит идущего за ними Гуука. Юнги, как вся
остальная прислуга при виде господина, голову не опускает, только ведро на пол
ставит и зло в него тряпку швыряет, всем своим видом высказывая недовольство. Гуук
даже не смотрит в его сторону, хотя Юнги уверен, что он его видел. Он проходит
мимо, и уже переступает за порог купальни, как сам от себя не ожидающий омега,
хватает его за локоть, но сразу же словно обожжённый убирает руку и падает на
колени, испугавшись подлетевшей к ним стражи. Остальная прислуга поклонившись
альфе, моментально разбегается.

— Встань, — приказывает Гуук и отсылает стражников. — Что ты хотел? — любуется


скользящими вниз по мокрой чёлке и разбивающимися на обнажённых ключицах из-за
растянутой и промокшей рубашке каплями. Такой близкий, что протяни руку и возьми,
такой далёкий, что век к нему идти — не дойти. — Ты теперь купальни убираешь?
— выгибает бровь альфа. — Это у тебя повышение такое?

— Это дополнительная работа, мой господин, — последние два слова еле из себя
выдавливает, прекрасно помня комнату с кошками. — За которую, кстати, мне не
платят. Я хотел спросить, — шумно сглатывает Юнги, подбирая слова, — если я вам
больше не интересен, то почему вы меня не отпустите? Мне ничего ведь и не нужно, я
сам доберусь до Мираса, просто пусть меня за ворота выпустят.

— Ты смешной ребёнок, — поднимает уголки губ в полуулыбке Гуук и вплотную


становится, соблазну быть ближе сдаётся. — Ты будешь мне интересен всегда. А пока я
жду.

— Чего? — растерянно хлопает ресницами Юнги.

— Твоего абсолютного мне подчинения и принятия меня твоим альфой, — вкрадчиво в ухо
шепчет. — Вот здесь, — проводит пальцами по словно высеченным из гранита идеальным
ключицам, — будут следы моих зубов. А вот здесь, — опускает ладонь на грудь,
чувствуя под ней бьющееся загнанной птицей сердце, — буду я.

— Вы слишком самоуверены, мой господин, — пытается отстраниться омега, но позади


стена холодит лопатки, а впереди Гуук, как препятствие, которое не пройти.

— Скоро ты это поймёшь, — проводит носом по его щеке и шумно внюхивается, пуская
запах сладкой сливы по своей крови. — Меня к тебе привела месть, а заставила
остаться твоя сила, тебя ко мне приведёт мой запах, осталось совсем мало. Где мой
подарок? — недовольно смотрит на шею парня.
— Я его выбросил! — зло отвечает омега.

— Ничего, я подарю тебе новый, — резко отстраняется, чувствуя, что контролировать


себя больше не получается и парня хочется вжать в эту стену и показать весь масштаб
своей жажды. Гуук ещё раз окинув его взглядом, идёт к вовсю веселящимся в воде
омегам, оставив Юнги судорожно обдумывать его слова, а потом, хлопнув себя по лбу,
выбежать во двор.

Юнги находит Чимина в комнатке спящим, и радуется, что его пока стража Намджуна не
забрала. Омега подлетает к койке и трясёт парня за плечи, пытаясь разбудить.

— Чего тебе? — сонно бурчит Пак, а потом резко присев, глазами полными ужаса
смотрит на дверь. — Они пришли?

— Нет, никто не пришёл, — успокаивает его Юнги. — Мне нужна помощь.

— Какая? — трёт пальцами глаза омега.

— Мне нужно достать ту вонючую настойку, которую пьют, чтобы течка не наступила.

— Ты больной? — хмурится Чимин. — Где во дворце ты сможешь достать такое?

— У меня не было течки с момента прибытия сюда. Я думаю, из-за стресса и всего
того, что со мной происходило за это время, мой цикл сбился, — тараторит Юнги.

— Ну, а с чего ты решил, что она начнётся? — приближается к нему Чимин и


внюхивается. — Я ничего не чувствую.

— Он её чувствует, — еле сдерживает слёзы Юнги.

— Тебе конец, — выдыхает Чимин и поворачивается на другой бок. — Спи, пока можешь.

========== Осознание ==========

Комментарий к Осознание
Ghostly Kisses-Empty Note
https://soundcloud.com/ghostly-kisses/empty-note
На дворе середина лета. Солнце висит огненным диском над Иблисом, заставляя всех
горожан искать прохладу в своих домах и выходить только после того, как оно уйдёт
на покой. Душно даже вечерами, раскалённый воздух обжигает гортань, а каждый вдох
оставляет противное ощущение того, будто глотаешь оседающую на язык пыль. Все
жители каждый день в надежде смотрят на небо в ожидании облаков или хотя бы лёгкого
ветерка.

Юнги, уставший таскать вёдрами воду, потягивается и продолжает помогать садовнику


поливать кусты, ведь хозяевам неважно, что находиться днём на улице невозможно —
сад всё равно должен цвести и вызывать зависть. Закончив с главным садом, Юнги
только опускается на траву в тени раскинувшихся вдоль кустов барбариса, чтобы
перевести дух, как вновь слышит своё имя, которое за это утро уже успел
возненавидеть. Господа прохлаждаются у закрытого бассейна или в своих покоях
наверху, а прислуга работает на износ. Хорошо хотя бы, что доступ к колодцу открыт
круглосуточно и можно сколько пожелаешь пить воды.

Юнги, откликнувшись на зов, нехотя поднимается и, понюхав пропитанную потом и


запахом конюшни рубаху, идёт сперва к колодцу. Грызущий орехи на задней террасе
Бао, заметив попытки парня смыть с себя запах пота, подходит ближе и заявляет, что
он идёт обслуживать гарем, следовательно, и так до этого искупается и переоденется.
Именно возможность нормально искупаться и есть единственное положительное, что Юнги
получает от обслуживания гаремов. Если бы не это, то он бы был готов сутки напролёт
выносить из конюшни навоз, но лишь бы не видеть расфуфыренных и высокомерных омег
гарема. Юнги работы не боится, даже привык к ней, и если может, то помогает ещё и
другим. Он бы и гарем спокойно бы обслуживал, если бы его обитатели не реагировали
на него и оставили в покое. После того обеда у Рина все омеги словно поставили себе
целью извести Юнги. Стоит ему войти в зал или подойти к бассейну, как всё, что он
слышит в свой адрес, — это ругательства и попытки его унизить. Если прислуга дворца
предпочитает перешёптываться за его спиной, то омеги господ ничего не стесняются.

Вот и сейчас только Юнги вышел за грязной посудой к бассейну, как все взгляды
устремлены на него, и он проходит через поток оскорблений, льющихся на него со всех
сторон.

— Твоим лицом трубы чистить надо.

— Фу, я не буду пить из этого бокала, раз его рука его коснулась.

— Бао нужно доплатить, он такое позорище у себя терпит.

— Больно было осознавать, что твоя участь — это навоз?

— Кто обманул мальчишку, дав ему надежду на то, что он достоин чего-то большего,
чем рыться своей рожей в дерьме?

— Твой господин, — со стуком опускает поднос на столик в углу и поворачивается к


рыжеволосому омеге, автору последней фразы, Юнги.

Он очень старался терпеть, сам себе своё место указывал, но сейчас это уже просто
невыносимо. У Юнги лимит сил, направленный на сдерживание себя, исчерпан.

— Твой господин привёз меня сюда, назвал прекраснейшим из всех ранее виданных, —
оглядывает презрительным взглядом пышущие негодованием лица омег. — У тебя есть
претензии? — громко спрашивает его Юнги. — Так вот иди к своему господину и
попробуй выразить их ему. Смелее. Пятый этаж, комната в центре. И да, я был в его
покоях, а ты, небось, даже дорогу туда не знаешь, — криво улыбается вошедший во
вкус омега и скидывает руку подбежавшего Биби.

— Возвращайтесь к своим делам, — хмуро говорит парням Биби, — а с этим я


разберусь, — волочит сопротивляющегося Юнги на выход.

— В зеркало посмотри! Твоё лицо выглядит, как упавшая в тандыр лепёшка! — успевает
выкрикнуть Юнги, пока Биби не захлопывает за ним дверь.

Чимин от последней фразы, прыснув в кулак, выбегает за ними и уже на террасе,


обхохатываясь, валится на мрамор, поздно поняв, под чьи ноги.

Намджун завороженно смотрит на смеющегося парня, ловит каждое мгновение, каждый


поворот головы, любуется глазами-щёлочками и, кажется, впервые живёт. Альфа понятия
не имеет, над чем так заливисто смеётся омега, и сам не замечает, как улыбается,
чувствует, как в каждую пору будто лучи проникают, пробуждают покрывшееся столетней
пылью сердце. Его смех для Намджуна, как пение райских птиц, один взгляд на него —
как нутро таким светом заливает, что перед его яркостью даже солнце меркнет. Чимин
и ему улыбаться должен, и с ним так смеяться будет, потому что до этой минуты
Намджун не жил, но, попробовав разок, уже хочет.

Чимин резко умолкает, запоздало стирает улыбку с лица и испуганно отползает к


колонне, мысленно готовясь к боли, потому что Ким Намджун — это боль. Альфа его
удивляет, он, ещё раз окинув его взглядом, как ни в чём не бывало удаляется. Стоит
мужчине скрыться во дворце, как Чимин, выдохнув, поднимается с пола и бежит на
задний двор к Юнги и ругающему его Биби.
— Ты должен терпеть, должен поклоняться и быть учтивым! — кричит на парня Биби.
— Омеги господ почти как они сами! Это вторые лица дворца, и у каждого из них есть
власть! В том числе власть тебя наказать!

— Они меня наказать не смогут, — фыркает Юнги.

— И это развязывает тебе руки! — вскипает по новой Биби. — У тебя и так много
врагов, почему ты нарываешься?

— А как бы ты поступил? — зло пинает камушек Юнги. — Мне тяжело это терпеть. Он
сказал, будешь прислугой, я стал им, сказал работай и корми себя, я это делаю, но
эти… — задумывается, подбирая слова. — Каждый раз, когда я захожу в гарем, я будто
падаю в яму со змеями, они кусают меня и отравляют, но и я не размазня. Мне плевать
на всех омег гарема, я их не боюсь.

— Ты должен терпеть! — встряхивает его за плечи Биби и притягивает к себе. — Ты
можешь управлять ими всеми, можешь заставить их целовать землю, по которой ты
ходишь, но ты не хочешь. Это твой выбор. Вот и неси ответственность за свой выбор!

— Жаль белобрысого там не было, я бы и ему многое сказал, — смеётся Юнги.

— Не смей, — мрачнеет Биби. — Что бы у вас с господином наедине не происходило,


официально — ты прислуга, а Рин его омега! Смирись с этим и веди себя подобающе!

— Пусть меня больше в гарем не отправляют, иначе я выколю им глаза, с меня хватит!
— шипит на него Юнги и, оттолкнув, идёт к конюшне, где уже продолжает слушать
перешептывания слуг.

Юнги заканчивает с делами на заднем дворе и, с трудом разогнув спину, опускается на


скамью пообедать с другими слугами. Чимин падает на скамейку рядом и тоже тянется к
своей миске.

— Некоторые тут настолько осмелели, что господским омегам войну объявили.

Юнги не реагирует на точно к нему адресованное заявление, продолжает черпать ложкой


бурую жидкость и, не чувствуя вкуса, жуёт.

— Меня бы за такое к столбу привязали, — выкрикивает сидящий чуть поодаль мужчина.

— Так этот же особенный, господскую койку разок погрел, и вот тебе, — грязно
усмехается третий.

— У господ омеги луноликие, ты серьёзно думаешь, что можешь быть наравне с ними,
страшилище? — пристально смотрит на Юнги сидящий напротив альфа.

— А чего мне не хватает? — отбрасывает ложку и, скрестив руки на груди, смотрит на
него Юнги. — Что у них есть такого, чего нет у меня?

— Как минимум, ты выглядишь, как пугало в саду моего деда. Нет манер, воспитания, и
вообще, был бы ты альфой, я бы тебе твоё место кулаками показал, — хохочет мужчина.

— А ты не стесняйся, я даже будучи омегой тебе зад надеру, — резко приподнимается
и, перегнувшись через стол, хватает его за голову Юнги.

Альфа перетягивает его на себя и, повалив на землю, целится в лицо кулаками.


Внезапно мужчина резко отпускает Юнги и, отбиваясь, пытается сбросить с себя
прыгнувшего на его спину и выдирающего клоками его волосы Чимина.
Дерущихся с трудом оттаскивают друг от друга и всех участников потасовки ведут к
управляющему. Бао назначает альфам по десять ударов палками и, после того, как их
выводят, поворачивается к двум омегам.

— Вы ведь прекрасно знаете, что я вас калечить не могу? — утирает вспотевший лоб
раздражённый мужчина. Омеги кивают.

— Но я могу сделать вашу жизнь невыносимой. Например, я вас отделю, перекину в
разные комнатки.

— Нет! — выкрикивают разом оба парня.

— И это не всё. Подходите к колодцам один раз в день, за нарушение прикажу бить по
пяткам. Всё ясно?

— Это чудовищно! — кричит на него Юнги, пока стража тащит их на выход.

— Попробуй сам в эту жару пить раз в день! — вторит ему Чимин, и обоих парней
выводят во двор.

— Мы же умрём без воды, — чешет голову Пак, опускаясь на ступеньки рядом с другом.
— И жить без тебя в комнатке я не хочу.

— Будем пить из пруда, — понуро отвечает Юнги.

— Разошлись! — кричит на парней выбежавшая стража, за которой идут воины.

Омеги прячутся за кустами по левую сторону от бассейна и видят, как после


двенадцати спустившихся во двор воинов на лестнице останавливается Гуук. Альфа
словно внюхивается, потом оглядывается по сторонам и, спустившись вниз, требует
Маммона.

— Чего ты так усиленно пытаешься рассмотреть? — шепотом спрашивает Юнги у


уставившегося на Гуука друга.

— Ничего, я просто задумался, — резко отвернувшись, садится на землю парень. — Я


подумал, что весь день держусь, потому что знаю, что вечером с тобой хоть парой
слов обмолвлюсь, поболтаем, пошутим, а Бао теперь хочет нас разлучить.

— Бао редкостная скотина, всегда бьёт по больному, — грустнеет Юнги. — А может
попросить? — внезапно загорается.

— Чего? — не понимает Чимин.

— Сиди тут, — Юнги подскакивает на ноги и осторожно выбирается из-за кустов.

— Мой господин, — набравшись смелости, останавливается у кромки бассейна омега.

— Всё-таки ты здесь, — усмехается Гуук и подзывает пальцем парня поближе.

— У меня к вам просьба очень важная для меня, — теребит подол рубахи омега,
стараясь не смотреть прямо в глаза. Чонгук смотрит на заляпанную пятнами одежду, на
высохшую грязь на лице и мрачнеет, заметив ранку на губе.

— Что с губой?

— Это… — прикрывает ладонью рот омега. — Это я упал.

— Не лги мне, — хмурится, а Юнги от его взгляда в озноб бросает.


— Я подрался, но это моя вина, никто не виноват, я сам напал, — без пауз выпаливает
парень.

— Я всё равно узнаю правду, — неожиданно мягко улыбается ему альфа. — Никто не
смеет делать тебе больно.

— Кроме тебя? То есть вас, — хмыкает не сдержавшийся Юнги.

Чонгук подходит вплотную, заставляя омегу отступить, и, протянув руку, убирает


ниспадающие на его лоб волосы:

— Кроме меня.

Пару секунд оба молчат.

— Я слушаю твою просьбу, только быстро, потому что меня ждёт целый отряд, — кивает
в сторону собравшихся во дворе воинов альфа.

Юнги устал от одиночества и сделает всё, чтобы его не лишили общества Чимина. А ещё
Юнги очень хочет, чтобы Гуук ему не отказал, чтобы показал и другую сторону себя,
если она у него, конечно же, есть.

— После драки нас потащили к Бао, и теперь этот жирдяй хочет переселить от меня
Чимина, а он мой друг. Пусть Чимина у меня не забирают.

— Это всё?

Юнги кивает.

— Хотя нет, — резко вспоминает омега. — Пусть не лишают нас воды.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Твои просьбы выполнимы.

— Серьёзно? — растерянно смотрит вслед развернувшегося и идущего к воинам альфы


Юнги.

Юнги возвращается к Чимину, так и не веря в то, что Гуук так легко согласился
выполнить его просьбу. Чимин поздравляет омегу с первой победой, и парни прощаются
до вечера, каждый уходит заниматься своими обязанностями.

***

— Что там с настойкой? — спрашивает Чимина вечером, в блаженстве растягиваясь на


жесткой, но после тяжелого дня кажущейся королевской периной койке, Юнги.

— Я пока узнаю, мне сложно, не могу в открытую спросить, но потерпи чуток, омеги
гарема мне что-то выдадут, — укладывается на бок Пак.

— Я знаю того, кто тебе точно её выдаст.

— Он так рисковать не будет, — понимает, что друг о Рине, Чимин.

— Он очень умён, конечно, рисковать не будет, — приподнимается Юнги. — Ты просто
скажи в гареме, для кого именно ищешь, поверь мне, настойка найдёт тебя сама, —
подмигивает.

— Умно, — смеётся Чимин. — Кстати, ты ведь знаешь, что это дерьмо может привести к
бесплодию и сильно влияет на здоровье? Тем более у тебя уже сбился цикл, неужели ты
пойдёшь на такое, лишь бы не уступить ему? И потом, где гарантия, что Рин не выдаст
тебе какой-то яд вместо настойки?

— Я всё это знаю, — тяжело вздыхает Юнги и садится. — Просто в течку нам бывает без
разницы, с каким альфой мы её проведём, только если мы до этого не встречаем того
самого…

— Ты боишься! — восклицает Чимин. — Ты боишься своих чувств, что ты захочешь именно
его, что он окажется твоим альфой. А если боишься, значит уже чувствуешь, — слезает
со своей койки и идёт к нему Чимин.

— Ничего не чувствую! — злится Юнги. — Я просто хочу быть в неведении. Это чудовище
не может вызывать во мне какие-либо чувства, кроме ненависти и злости.

— Да ты сиял, как натёртые тарелки, когда он согласился выполнить твою просьбу!

— Потому что я радовался, что мы с тобой остаёмся вместе!

— Ага, конечно, — фыркает Чимин. — Сидишь тут, самообманом занимаешься. Это я


идиот, который влюбился во внешность человека, весь остальной образ сам дорисовал и
столько лет его ждал. А ты Гуука знаешь, ты видел все стороны, никто из вас не
играл перед другим. Ты же мне всё рассказал, вы изначально предстали друг перед
другом такими, какие вы есть. Вы не пытались казаться лучше, не пытались
понравиться, вы открыто ненавидели. А ненависть, как сейчас уже мне кажется, самое
чистое и самое сильное чувство, просто у вас, возможно, она уже перетекает в нечто
другое.

— Что ты несёшь, философ! — злится Юнги.

— То, что не важно, истинный он тебе или нет, ты это всё равно раньше, чем начнётся
течка, не узнаешь, но ты уже к нему что-то чувствуешь. Ты сейчас трезвым, не
затуманенным ничем умом это понимаешь и осознаёшь, но отрицаешь.

— Это не он! Не он! Не он! — кричит на него Юнги. — Я не могу ничего испытывать к
человеку, который превратил мою жизнь в ад.

— Когда ты пытаешься обмануть меня, я понимаю, но себе-то не лги, — поднимается на


ноги Чимин и возвращается к себе.

Впервые с момента пребывания Чимина в бараке его на ночь не забирают, и оба парня,
слушая сопение друг друга, засыпают.

***

Юнги, который от постоянных дум о Гууке плохо спал, подскакивает на койке из-за
криков, идущих со двора. Он нехотя одевается и вместе с таким же, как и он сам,
сонным Чимином выходит наружу, чувствуя, как долгожданный лёгкий ветерок дует в
лицо. Радость Юнги быстро сменяется печалью. Стражники волокут к столбу знакомого
парням омегу, который работает на кухне и живёт во дворце вместе с мужем и
семилетним сыном. Бао расхаживает у столба с палкой в предвкушении. Юнги холодеет
от будто бы вчерашних воспоминаний, где его так же привязывали к этому же столбу и,
осмотрев толпу зевак, подходит к знакомому бете:

— Что он натворил?
— Он нёс завтрак в покои господина Рина и украл сладкую булочку своему сыну.

Юнги с силой стискивает руку Чимина, чувствует, как злость на с каждым разом
становящуюся всё невыносимее несправедливость разъедает глаза. Хочется выхватить
эту палку из рук Бао, сломать в щепки о его голову, показать хоть разок, как это
больно, когда каждый удар не только тело терзает, но и в собственной обиде на
человеческую жестокость задыхаться заставляет.

Юнги поднимает голову наверх, пытаясь проморгаться и не дать слезам оросить лицо,
ведь на большее он не способен, и видит стоящего на балконе в нежно голубом,
развевающемся на ветру халате Рина.

— Сука, — по слогам выговаривает омега и опускает взгляд.

— Тебя ведь не послушают? — спрашивает Чимин, кивая в сторону наказанного.

— Нет. Кто я такой, чтобы меня слушали.

— Одна булка, неужели сдох бы, если бы не доложил, — распирает от злости Чимина.

Первый удар падает на обнажённую спину омеги, вырвав из того крик боли, а Юнги
приходится зажать ладонями уши и смотреть на что угодно, но не на несчастного. Юнги
видит ребёнка с блестящими глазами, вжавшегося в ногу отца, и чувствует, как в нём
ярость закипает. Мин обходит Чимина и, не ответив на его вопрос, куда он
направился, срывается во дворец. Юнги доберётся до Рина, за его патлы вытащит его в
коридор и до потери сознания изобьёт, иначе эта ярость в нём его же разорвёт. Он
отталкивает стражников первого этажа, пользуясь тем, что помельче и проворнее,
проскальзывает ещё через двоих, но его ловят на втором этаже, валят лицом на пол и
за ноги тащат на выход.

— Я порву тебя на куски, мразь. Из-за булочки? Он просто дал ребёнку кусок хлеба!
— кричит на весь дворец омега, тянет за собой длинный ковёр и не оставляет попыток
вырваться. Его швыряют на пол во дворе и грозятся всё доложить Бао.

Юнги вновь слышит крик омеги и отползает в сад, где, забившись за первое попавшееся
дерево, от беспомощности горько рыдает. Внезапно крики прекращаются, Юнги утирает
слёзы и, испугавшись, что омега наказания не выдержал и умер, бежит на задний двор,
где видит Чимина, прикрывшего собой парня.

— Я Пак Чимин, омега правителя Ким Намджуна, — оттягивает ворот рубашки, обнажая
ключицу Чимин. — Ещё один удар, и мой господин привяжет к этому столбу тебя, —
смотрит на Бао, из последних сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

Рин, смерив присутствующих во дворе презрительным взглядом, скрывается в покоях.


Бао приказывает всем разойтись.

— Вот это я понимаю, власть, — прислоняется к стене рядом с шокированным Юнги Биби.
— У него она есть. А тебе за выходку достанется, потому что ты не его омега, а
уборщик навоза.

— Сгинь, нечистая сила, — с трудом размыкает губы выгоревший после эмоционального


срыва Юнги.

Биби был прав, Юнги вызывают к Бао и за попытку прорваться в покои Рина наказывают
голодовкой. Вечером в их комнатке Чимин достаёт припрятанную за пазухой лепёшку, и
Юнги с благодарностью её поедает.

Парни болтают о том, о сём, в сотый раз вспоминают мини представление Пака, когда
за последним приходит стража. Побледневший омега с трудом отлепляет себя от койки и
сам идёт к двери, попросив Юнги не беспокоиться. Юнги провожает друга печальным
взглядом и требует быть сильным.

***

Чимин удивляется, что его ведут не в покои альфы, а в главный зал, вызывающий не
самые приятные воспоминания. У Чимина дежавю. Намджун вновь сидит за заставленной
всевозможными блюдами скатертью, музыканты в углу настраивают инструменты. Альфа
подзывает его, и Чимин покорно опускается у кромки скатерти.

— Ешь, — кивает на тарелку перед парнем, в которую уже положили мясо, Намджун.

Чимин, чтобы лишний раз не провоцировать альфу, тянется за лепёшкой и, отломав


кусочек, макает его в щедро политое соусом мясо.

— Мне рассказали о произошедшем днем, — не отвлекаясь от еды, начинает Намджун.

Пальцы с зажатой в них лепёшкой, не доходя до рта омеги, замирают в воздухе.

— Мой господин, они наказыва…

— Неважно, — поднимает на него глаза Ким. — Если ты посчитал нужным вмешаться, так
оно и должно было быть.

— Вы не злитесь на меня? — не верит готовящийся получить за выходку Пак.

— С чего мне злиться? — соединяет брови на переносице Намджун. — Ешь.

Чимин опускает голову и возвращается к трапезе.

— Мне говорят, ты отказываешься от работы.

— Я отказываюсь копаться в навозе, но делаю остальную работу, — робко отвечает


омега.

— Такова сила крови, — усмехается Намджун и тянется за кубком. — Многие люди


недооценивают её влияние. Кровь определяет твой характер. В тебе течёт чистая кровь
правителей и воинов. Мне нравится твоя эта черта и несгибаемость, я даже заставлять
тебя не буду. А теперь иди ко мне.

Чимин ещё одно унижение терпеть не хочет, поэтому слушается. Он подходит и робко
опускается на его бедра. Намджун сразу же тянется к губам, омега отвечает — сжимает
веки, раздирает пальцы, но губы не уводит.

— Я покидаю Идэн, поэтому вернёшься к себе. Будешь таким послушным — будешь жить во
дворце, — ещё раз целует, как же трудно от него оторваться, понимает.

— Можно я заберу блюдо с ягненком? — еле слышно просит Чимин, взглядом буравя свои
ладони на коленях. — Мой друг, другой омега, он наказан, и он кушал сегодня только
один раз.

— Странная просьба, — целует венку на его шее альфа и рассматривает красивое лицо.
— Можно.

И Чимин ему улыбается. Сам от себя не ожидает, но улыбка разрешения не спрашивает,


срывается с губ на долю секунды, пока сознание не успевает затрубить в рог об
ошибочности адресата, и сразу же меркнет. Намджуну этой секунды, чтобы ослепнуть от
сотни звёзд в своей голове, разом вспыхнувших, хватает.
***

Пузырек с настойкой, призванной предотвратить течку, находит Чимина сам. Вчера,


убираясь в гареме, омега, послушавшись совета Юнги, спрашивал у каждого второго про
настойку, добавляя при этом, что она нужна для его друга. Сегодня утром Чимин
находит пузырёк прямо на пороге их комнаты и сразу понимает, что к чему. Он,
открутив колпачок, внюхивается в противно пахнущую жидкость и, вернувшись в
комнату, вручает его одевающемуся Юнги.

— Ты был прав, стоило назвать твоё имя, и эта гадость сама пришла, — прислоняется к
стене Чимин. — Но я бы всё равно это не пил.

— Ты — не я, позволь мне решать самому, — угрюмо отвечает Юнги и прячет пузырёк под
койкой.

***

В центре Иблиса в полдень назначена казнь четверых пойманных шпионов, высланных


соседней империей в город для разведки. Вся нужная информация Хосоком добыта,
теперь осталось показать тем, кто пока всё ещё скрывается в Иблисе, что ждёт их в
случае поимки. Гуук, как правитель, лично будет присутствовать на казни.

Альфа спускается во двор и, решив не вызывать к себе конюха, а самому прогуляться,


заодно в лишний раз увидеть Юнги, которого не видит сутки, идёт на задний двор.
Маммон стоит у конюшни и снисходительно принимает ласки Юнги, пока конюх тащит к
ним седло. Омега обхватывает руками морду коня, прислоняется к его носу лбом.

— Кто у нас самый красивый конь? — сюсюкается с ним парень. — Кто у нас темнее
ночи? У кого на шерсти будто звезды рассыпаны? Ты знаешь такого? — в большие глаза
с улыбкой всматривается.

Конюх водружает на коня седло и смеётся над омегой, но улыбка застывает на лице,
стоит ему посмотреть через плечо парня. Юнги прослеживает за ним взглядом и, резко
повернувшись, падает на колени перед Гууком.

— Мой господин, он не виноват, я его заставил, я сам подбежал к Маммону, —


тараторит омега.

— Встань, — приказывает Гуук и, с трудом сдерживая улыбку, подходит к коню.


Побледневший конюх, отшатываясь, отходит в сторону.

— Значит, из всех лошадей огромной конюшни надо было выбрать именно моего?
— изогнув бровь, смотрит на Юнги альфа.

— Я не знал, чей он, я просто увидел его и влю…

— Влюбился. Я понял, — усмехается Гуук. — Ты можешь с ним возиться, я разрешаю.

— Правда? — не верит Юнги и, сразу же осмелев, поглаживает мощную шею коня.

— Как-нибудь я тебя на нём покатаю, — продолжает с улыбкой наблюдать за


взаимодействием любимого коня и Юнги, к которому слово «любимый» всё ещё боится
применить Гуук.

Альфа проходит ближе к не знающему, воспринимать ли всерьёз его слова и вообще


такую доброту, омеге и, нагнувшись к лицу, внюхивается:

— Ты пахнешь слаще моего лучшего вина. До дна бы испил.


— Подавитесь, мой господин, — учтиво наклоняет голову, с трудом сдерживая улыбку
Юнги.

— Возможно, но в этом своя прелесть, — цокает языком альфа. — За лучшее надо
бороться, оно само в руки не идёт, — поглаживает встрепенувшегося Маммона. — У вас
же, вроде, всё взаимно, — обращается к коню. — Чего ты возмущаешься?

Гуук взбирается на Маммона и, ещё раз посмотрев на омегу, покидает двор.

— Мой господин, — наигранно кланяясь, подбегает к Юнги смеющийся конюх.

— Не смей! — шипит на него парень и, залившись краской, быстрыми шагами удаляется.

Юнги в смятении идёт на кухню, продолжает заниматься своими делами, а сам мысленно
так и остаётся во дворе рядом с Маммоном и Гууком. Альфа впервые за всё время их
знакомства показался Юнги обычным человеком. Омега понимает, что Гуук и есть
человек, но в его голове настолько сильно отпечатался образ сурового и жестокого
воина, что крохотная трещинка, сейчас этот образ покрывающая, воспринимается Юнги
целым разломом.

Закончив на сегодня работу, Юнги не остаётся с Чимином и другими парнями во дворе


поболтать, а сразу идёт к себе. Он опускается на пол, прислоняется спиной к койке
и, достав пузырёк, вертит его в руке.

А что, если Чимин прав? Что, если Юнги боится даже себе признаться в том, что не
только ненависть связывает его с Гууком? Крохотное семя сомнения, поселившееся в
нём ещё в день, когда омега попросил о Чимине, всё больше разрастается, грозится
превратиться в огромный куст и, разорвав Юнги грудную клетку, вырваться наружу.
Если Юнги не искоренит его в себе и позволит зацвести, то контролировать ничего
больше не сможет. Он уже, кажется, не может, ведь каждая колкость, адресованная
альфе, застревает в горле, а твёрдо стоять рядом с ним ещё невыносимее, чем было,
когда он воспринимался только, как злейший враг. Предки Юнги его не поймут, небось,
даже проклинают, ведь насколько же он пал, что, несмотря на отчаянные попытки
сбежать от таких странных и новых для него чувств, он всё равно попал под его чары.

Может, течка и не наступит, во всяком случае омега её приближение не чувствует,


может, Гуук так его испытывает, издевается. В любом случае, все последние дни Юнги
думает только об альфе, анализирует его поведение, пытается понять, что между ними
происходит, точнее, чего хочет Гуук. Сложно понять желания другого человека, если в
своих запутался. Эти два дня Юнги не то чтобы не получил от Гуука ни одного
выговора, угрозы или даже наказания, наоборот альфа выполнил его просьбу,
официально разрешил быть с Маммоном и подал луч надежды на то, что у них
необязательно всё может быть только через кровь и слёзы.

Прошлого не изменить, не вернуть и не подправить, а вот с будущим есть шансы. Его


можно построить так, как хочется, попытаться во всяком случае, и в первую очередь
перестать бояться, потому что страх ошибиться — это то, что удерживает на месте, не
позволяет сделать следующий шаг. Ошибки свойственны человеку, говорил отец, так
пусть Юнги ошибётся, но он хотя бы попробует.

Юнги открывает пузырёк и, перевернув, выливает его содержимое на пол. Он знает,


что, возможно, пожалеет о своём поступке, но трусом он никогда не был и с высоко
поднятой головой встретит свою судьбу, пусть даже из глаз её беспросветная тьма
сочится.

Чимину Юнги врёт, что вылил пузырёк из-за страха, что Рин подсыпал в него яд. Чимин
не допытывается, только усмехается и ложится спать.

***
Хосок Тэхёна не зовёт, а омега, раздираемый чувствами, с каждым днём всё больше
чахнет. Тэхён понимает, что сказал глупость, что, возможно, не совсем правильно
выразился. А ещё омега понимает, что, оказывается, не всегда стоит озвучивать свои
страхи, потому что не пережившим такие же их не понять. Тэхён свою вину признаёт,
но невозможность увидеть Хосока не позволяет ему попросить прощения и избавиться от
камнем внутри сидящего чувства, что он его, возможно, потерял. Первый день Тэхён
боролся с обидой на Хосока за его навеки теперь уже высеченное на задворках памяти
«я тебя убью». Но сейчас уже омега скучает, от каждого визита смотрителя
вздрагивает и всё с надеждой на дверь смотрит, что господин его вызовет, и они
поговорят.

Сегодня вечером он уходит к себе рано, ложится в постель и пытается уснуть, потому
что сон — единственное время, когда можно не вести войну у себя в голове без
возможности выговориться. Он долго ворочается на простынях и, наконец-то,
вымотанным неприятными думами, впадает в спасительный сон.

Хосок нарочно не вызывает омегу, даёт ему время понять свою ошибку, себе перестать
злиться. Хосок понимает, что был резок и с удовольствием бы тот разговор из памяти,
как нечто, чего и не было, удалил бы. Он безумно скучает, но в то же время сразу же
бежать к нему сам себе запретил, благо сейчас в Иблисе из-за слухов о грядущей
войне дел много, и он может занимать свою голову чем-то ещё, кроме невероятно
красивого парня, которого сам же обидел.

Сегодня лимит исчерпан, Хосок без него больше не может, и сам же решает эту пытку
прекратить. Всё, что альфе нужно — это положить голову на его колени, и пока он
будет играть с его волосами, послушать его пение, которым омега в последнее время
часто его радовал. Тэхён действует на Хосока, как лучшее успокоительное, а его
объятия для него — дом, где всегда тепло и хорошо. Хосоку пора уже вернуться домой
и прижать так быстро завоевавшего его сердце омегу к груди.

Он сам идёт в гарем, запретив смотрителю будить омегу, проходит в его покои и
останавливается у постели, любуясь тем, как красиво светится его неприкрытая из-за
жары кожа под пробивающимся в окно лунным светом. Альфа подходит ближе, не
сдерживается от соблазна прикоснуться и легонько проводит ладонью по спине,
спускаясь к округлым ягодицам.

— Мой господин, — сонно бормочет парень и, резко приподнявшись, не веря смотрит на


альфу. — Простите мне мою глупость, — боясь, что не успеет и он опять уйдёт,
выпаливает Тэхён.

— Уже простил, — усмехается Хосок и притягивает его к себе. — Я очень сильно
скучал, — целует в макушку, но Тэхён, обвив руками его шею, тянется к губам.

Они падают на постель, забывшись в сладком поцелуе, и Хосок впервые в Идэн проводит
ночь не в своих роскошных покоях, а на узкой кровати омеги, которого зато можно не
выпускать из объятий.

***

Юнги, закончив с садом, бежит на задний двор, мечтая поужинать, ибо урчащий желудок
оглушает даже мысли, как его останавливает стража и требует идти за ними к
господину.

«Только не это, только не делай ничего такого, что заставит меня пожалеть о
решении. Молю тебя, не ломай пока только ещё зарождающуюся надежду», — мысленно
молит Гуука парень, не понимая, что он натворил и почему его вызывают.

Альфа сидит в одном из залов первого этажа перед расстеленной скатертью и, протянув
кубок, ждёт, когда прислуга наполнит его вином. Увидев Юнги, Чонгук хлопает по
отделанной бархатом подушке рядом, и омега, без слов поняв его, подходит и
опускается на неё.

— Не хочу ужинать один, — подтаскивает к нему тарелку Гуук и взглядом указывает на
неё прислуге, которая сразу же начинает подкладывать омеге еду.

— Вы бы могли ужинать со своими воинами, — всё ещё не понимая, как воспринимать
странное приглашение на ужин, мнётся Юнги.

— Я неправильно выразился, — усмехается Гуук и протягивает ему свой кубок. — Я хочу
ужинать с тобой.

Пить из кубка правителя огромная честь. Юнги прекрасно знает все правила этикета и
обычаи, но всё равно не принимает его и продолжает подозрительно коситься на
отделанный драгоценными камнями кубок.

— Нельзя отказываться от такого проявления внимания. Ты ведь из хорошей семьи,


должен знать правила, — так и держит в руке кубок альфа.

— Я знаю этикет, — бурчит Юнги, тянется к кубку и, сделав глоток, возвращает ему.

Юнги старается не смотреть на блюда, которыми заставлена скатерть, но у него не


получается, и омега буквально давится слюной. Тут и запечённая прямо на углях рыба,
жаренный на вертеле ягнёнок, цыплёнок в медовом вине, вымоченные в густом бульоне
лепешки, жареные кусочки теста, запах которых сводит с ума. Гуук внимательно
наблюдает за лицом омеги и жадным взглядом, которым он рассматривает блюда.

— Ты ведь не можешь без угроз, так что не поешь с каждого блюда, что тут есть — я
объявляю голодовку всем слугам дворца, — усмехается альфа. — Твоя гордость тебе
жить мешает, пойми уже и не всегда давай ей волю, потому что порой она просто
неуместна.

Юнги долго подбирает слова, чтобы ответить, а потом, махнув рукой, показывает слуге
пальцем на ягнёнка. Слуга сразу же разделывает мясо и наполняет его тарелку. Юнги
Гуука два раза просить не заставляет, он пробует всё, хвалит цыплёнка и, довольный
и сытый, отодвигает тарелку.

— Ещё немного, и я лопну, — делает глоток вина омега и только сейчас замечает, что
единственный кусочек мяса, который положили альфе, так и не съеден.

— У вас, мой господин, аппетит из-за меня пропал? — хмурится омега.

— Нет, я уже ужинал в Иблисе.

— Не понял, вы… — выдаёт Юнги и, не продолжив сразу, опускает глаза. Ясно как день,
что Гуук приказал накрыть скатерть из-за него. С одной стороны внутри Юнги прямо
сейчас реки радости поднимаются, за берега выходят, с другой нежелание это
воспринимать — всё это секундное счастье мановением руки снимает.

— Скажи мне, — обращается к нему альфа, — чего ты хочешь?

— Простите? — искренне не понимает омега.

— У тебя ведь есть мечты?

— Были, — отвечает Юнги и отворачивается.

— Какие?
— Вам их не исполнить.

— Я и не буду пытаться, — усмехается Гуук, — потому что я считаю, что каждый сам
должен быть способен исполнить свою мечту. Мы с тобой ничем не отличаемся, у тебя
тоже две руки и две ноги, если ты очень сильно хочешь, ты свои исполнишь. Я просто
хочу узнать тебя получше, и чтобы тебе было легче, я начну первым. Я мечтал
отомстить — отомстил. Я мечтал создать империю — создал. Я мечтаю о землях от моря
до моря — я это получу.

— Все ваши мысли о завоеваниях, о боли, которую вы причиняете другим, получив


взамен возможность просто зачеркнуть выполненное, — грустно говорит Юнги.

— Такова жизнь — кто-то из-за чьей-то мечты что-то теряет, я не хочу быть тем, кто
теряет, хочу быть тем, кто свои мечты исполняет. Ты не можешь судить меня за это, —
спокойно отвечает Гуук.

— Мои мечты не так масштабны, но они не сбылись.

— О чём ты мечтал?

— Я мечтал о другой жизни, — разбито улыбается, смотря ему прямо в глаза омега.
— Мечтал об альфе-воине, который был бы сильнее всех и безумно бы меня любил. Он бы
забрал меня на своём могучем коне, показал бы мне мир, сражения, научил бы ещё
лучше биться на мечах. Но я не любимчик судьбы, — облизывает сухие губы и тянется
за вином, которое развязывает язык и которое бы пора перестать пить.

— Твои мечты сбылись, — отбирает у него кубок и ставит на пол Гуук. — Пусть немного
и в извращённом виде, но ты слишком ослеплён ненавистью и злостью на судьбу, чтобы
это увидеть.

— Гуук, — в комнату врывается Хосок и, бросив на омегу удивлённый взгляд, проходит


к альфе. — Надо поговорить, это срочно.

— Ты портишь мне прекрасный ужин, — не отрывает взгляда от Юнги альфа, игнорируя
друга.

— Речь о Ким Сокджине. Наша разведка докладывает, что он стягивает войска.

— Подожди, — поворачивается наконец-то к Хосоку и вызывает стражу. — Проводите


омегу.

— Пусть я и не ел, но это был самый вкусный ужин в моей жизни, — улыбается он Юнги,
который, пошатываясь, идёт за стражей.

— Теперь докладывай, — смотрит на Хосока Гуук.

— Он объявил мобилизацию, стягивает к себе войска со всех территорий.

— С чего ты взял, что он по нашу душу?

— А по чью? — удивляется Хосок. — Настолько крупные территории только у нас. Как он
наш конкурент, так и мы его. Не понимаю, для кого это Сокджин будет созывать сразу
всех.

— Вот выясни точно, потому что ввязываться с ним в войну, когда у меня на носу
поход на Север, я не хочу.

***
Следующий день проходит весь в делах. Бао заставляет всю прислугу работать во
дворце. Юнги, который после ужина с Гууком почти не спал от дум и засыпает сейчас
на ходу, моет окна трёх комнат и полы на террасе и чуть не отключается в конюшне,
пока кормит лошадей. К вечеру Юнги еле передвигается и с трудом держит глаза
открытыми.

Чем бы омега не занимался, мысли о Гууке его не покидают. Он не просто покормил


омегу ужином, он с ним общался, задавал вопросы, пытался узнать что-то новое, и
Юнги совсем не знает, как на это реагировать, а сам постоянно на передний двор
смотрит, его увидеть жаждет. Сегодня он раз двадцать в конюшню заглядывал,
проверял, на месте ли Маммон, вернулся ли альфа во дворец. Порой, устав от диких
для него мыслей, он злится на себя, ругает, что позволил мизерному проявлению
доброты так затуманить свой разум, но долго не получается. Он опять ждёт его, ищет
глазами и чувствует легкий шлейф запаха, который поклялся ненавидеть и без которого
сейчас не может.

Юнги от усталости даже от ужина отказывается, обрадовавшись, что сегодня день


купаний, искупавшись, заваливается на койку и засыпает мёртвым сном. Сон длится
недолго.

Юнги просыпается в жару и по промокшим штанам сразу понимает, что это она. Чимина в
комнатке нет, значит, омегу снова забрали. Юнги за друга грустить сейчас не в
состоянии, он так и лежит, чувствуя, как воском в его жилах кровь остывает,
густеет. Юнги течку ещё с отцовского дома ненавидит. Несколько дней ему приходилось
сидеть взаперти, чтобы, не дай высшие силы, не привлечь своим запахом альф. Но в
Мирасе слуги хоть готовили для него отвары, которые помогали возвращаться к
нормальной жизни, а не метаться по постели, мечтая, чтобы в него вставили член.
Особенно, когда все мысли об одном конкретном члене. Юнги со злостью отшвыривает
нечто служащее ему подушкой и сползает на пол, придерживая ладонями уши, потому что
прямо сейчас его барабанные перепонки лопнут от вовсю трубящего в рог «Гуук»
воображения.

Его запах обволакивает Юнги густой дымкой, его образ под сомкнутыми веками,
ощущения его рук на себе не просто мираж, а реальность, иначе почему омега следом
за его ладонями сам себя поглаживает. Он поворачивается на живот, обнимает холодный
земляной пол в надежде, что этот бред, ему мерещащийся, и жар отпустят, но тщетно.
Перед глазами его глаза, а в них Юнги, ногами его торс обнимающий, под ним
извивающийся, «глубже» молящий. Он, поскуливая, засовывает руку под резинку штанов
и обхватывает пальцами свой член, в надежде сам облегчить своё состояние. Не
помогает. Даже сейчас вместо своих пальцев он его представляет. Жар только
распаляется, он мечется по полу, который теперь тоже раскалённый, и со свистом в
который раз выдыхает проклятое «Гуук».

Впервые за четыре года, что у него бывает течка, терпеть настолько невыносимо.
Острое желание его вдоль и поперёк полосует, размазывает по полу, вбивает в землю
одним простым осознанием того, кого именно хочет изнывающий организм, к кому именно
тянется. Юнги ползёт по лабиринтам памяти в поисках воспоминаний о смерти Джисона,
об избиении плетью, обо всём том унижении, которое он прошёл благодаря тому, о
прикосновении которого сейчас мечтает. Но все двери, ведущие в эти воспоминания,
перед носом захлопываются, оставляя открытой только одну, заставляя холодок легким
ознобом пройтись по телу — дверь в ту единственную их ночь. Юнги хочет перемотать
время и вернуться туда, на пропитанные его запахом простыни, в которые его
втрахивал альфа, заставляя срывать голос. Он водит по члену рукой, вспоминая то
невероятное наслаждение, которое он получал, чувствуя, как он двигается в нем, как
глубоко проникает, берет напором, доводя Юнги до граничащего с болью удовольствия.
Омега всхлипывает, вспоминая его пальцы, мечтает их в себе почувствовать, теряет
грань между реальностью и воображением и всё равно не в состоянии кончить, бьётся
лбом о пол.
Юнги уверен, что кончит, только его взгляд на себе почувствовав.

Вот она простая истина — омега нашёл своего альфу. Никого, кроме него, не хочется.
Ни о ком, кроме него, думать не получается, более того, чувствуя идущий со двора
запах других альф, Юнги начинает подташнивать.

Терпеть сил больше нет, всё нутро лижут языки пламени, а Юнги даже до костра не
дошёл. Он встаёт на ноги и, несмотря на лёгкое головокружение, держась за стены,
идёт на выход. Неважно, как это расценит Гуук, неважно, что даже сейчас
одурманенный течкой разум предупреждает о том, что омега окончательно сдался, Юнги
должен упасть в его объятия или умрёт. Гуук прав, гордость порой неуместна, и
сейчас Юнги его хочет, значит, пойдёт и возьмёт то, что по законам природы
принадлежит именно ему.

Выйти на улицу было плохой идеей, Юнги будто оказался под водопадом запахов, каждый
из которых омеге сейчас отвратителен. Он уже подходит к передней террасе, как
сталкивается со стражей, обходящей территорию. Юнги приходится зажать нос, потому
что ещё секунда, и от запаха двух альф его вытошнит прямо под ноги. Стража, не
дыша, обходит омегу, о котором прекрасно осведомлена, и второпях скрывается в саду,
не желая, поддавшись инстинктам, спровоцировать господина и за пару минут
сомнительного удовольствия лишиться жизни.

Юнги останавливается у бассейна, делает глубокий вдох, надеясь хоть немного поймать
запах костра, который облегчил бы его состояние, и видит, как к нему из дворца идёт
парень из прислуги.

— Ты бы альфу нашёл или выпил бы что, — морщит нос парень. — Куда это ты в таком
виде собрался?

— Тебя это не касается, — обходит его Юнги и замирает от брошенного в спину:

— Если ты пошёл своей вонью господина привлекать, то не выйдет. У омеги господина


течка, поэтому к нему нельзя.

Юнги не оборачивается к парню и поднимает голову наверх, чувствуя на себе взгляд.


На балконе пятого этажа стоит смотрящий прямо на него Рин. На балконе, выходящем из
спальни Гуука.

Юнги чувствует, как расходятся мраморные плиты под его ногами, мечтает провалиться
вниз, позволить им заживо похоронить себя, лишь бы не чувствовать эту
концентрированную полосующую подреберье боль. Вся его сила и сдержанность лопаются
вмиг, как тончайшее стекло, которое крошками оседает в лёгких и при каждом вдохе
раздирает их изнутри. Омега разворачивается и, ничего перед собой не видя,
превозмогая своё состояние, идёт обратно к баракам. Он заходит внутрь, закрывает
дверь и, подтащив трёхногий стул, им её подпирает. Мало ли, кто на запах придёт.
Пусть и Чимин раньше утра не возвращается, Юнги не откроет. Ему нужно время, потому
что тот, кто чуть смерть не пережил, побои и жуткую боль проглотил, унижения
выдержал, от одного вида Рина на балконе альфы, который только дорожку к его сердцу
вытоптал, сломался.

Он тяжелым мешком валится на пол рядом с койкой и прикрывает ладонями лицо.


Возбуждение уходит на второй план, сейчас Юнги кусок оголенной плоти, кровоточащей
от обиды, ведь альфа, которого он признал своим, к которому сам пошёл сделать
первый шаг, сейчас в своих покоях с другим омегой. Юнги уверен, что Гуук его
чувствует, знает, что у него течка.

Но он Юнги не выбрал.
Юнги хотел попробовать, он решил воспользоваться течкой как предлогом, даже руки к
нему протянул, но ему их безжалостно обрубили. Идиот, поверивший в лучшее. Идиот,
который вылил настойку и решил, что можно попробовать. Выпей он эту настойку, и
через два мучительных осознания проходить бы не пришлось.

Первое, что Гуук его альфа, и второе, что ему на него плевать. Больно от обоих.

Внезапно Юнги слышит шум со двора, подтягивает колени к груди и, обняв их,
прислушивается. Запах. Это его запах. Словно всё это время Юнги и не дышал, только
сейчас он чувствует, как раскрываются его лёгкие, как впускают в себя горьковатый
запах костра, ему кажется, он даже треск дров слышит. Его запах, словно дым,
вползает внутрь, увеличивается, ещё немного, и вытеснит все остальные. Юнги обеими
ладонями рот зажимает, чтобы не дать себе даже звука издать. Его трясёт, комната
перед глазами плывёт, все чувства обостряются, Юнги кажется, он шелест травы идущий
из сада слышит.

Юнги сильнее всего, и даже своей сущности.

Пусть всё нутро омеги в диком припадке бьётся, своего альфу почувствовав, к нему
стремится, Юнги чугунными цепями сам себя обматывает, даже шелохнуться себе
запрещает. Гуук ошибается, если думает, что омега после увиденного, из-за своего
состояния к нему поползёт, в его объятия бросится. Юнги до крови язык прикусывает,
вкусом и запахом крови чужой, в данный момент ненавистный запах затмить пытается.
Не срабатывает. За его дверью костёр разгорается, и омега сам бы в него головой
нырнул, до угольков бы обгорел.

Ведь с ней всегда так, кто-то из двоих в другом дотла сгорает, а второй только
сильнее становится.

Юнги громко всхлипывает, с горечью осознав, что сгоревшим в их случае будет именно
он. Короткий стук в дверь, выдернутая из Юнги душа, взамен неё всего его
наполняющий, до боли знакомый, безумно желаемый, отчаянно сейчас необходимый голос:

— Юнги, открой дверь.

========== Потому что это ты ==========

Комментарий к Потому что это ты


Governors - Is This Love
https://soundcloud.com/governorsmusic/is-this-love
Из тех песен, которые стоит прослушать до конца.
— Юнги, пожалуйста.

Дверь с той стороны толкают, но она только поскрипывает, не поддаётся.

— Уходи, — с трудом собирает иссякающую в присутствии альфы силу Юнги и,


взобравшись на койку, натягивает на себя износившееся покрывало, будто так его
запах не просочится, будто из-под него его достать будет невозможно. — Я пошёл к
тебе, — говорит омега, сжимая сводящую судорогами челюсть. — Я переступил через
гордость. Я пошёл к тебе, потому что это ты. Это всегда был ты. Это моё наказание,
и я его принял.

Гуук молчит, стоит, прислонившись лбом к подгнившей двери, и чувствует, как сердце
в груди ходуном ходит. Юнги говорит то, о чём он и мечтать не мог. Говорит
надрывно, точно всхлипывает, и вместо радости альфа горечь омеги чувствует. Он
разделяет его обиду, пока сам не понимает на что, скребётся о дверь в жажде его
увидеть, успокоить и продолжает неслышно его имя повторять, прощение за всё, что
уже совершил и ещё совершит, просить.
— А ты… — доносится треснутый голос Юнги. — Вернись к тому, от кого и пришёл.

— Юнги, я только что прибыл во дворец, я даже Маммона в конюшню не завёл ещё, — не
понимает альфа. — Открой эту дверь, прошу тебя.

Чонгук, вернувшись в Идэн, уже с самых ворот почувствовал, как сладко пахнет ночной
воздух. Он этот запах из тысячи узнает, он в нём с первой встречи в Мирасе утонул,
только на него и реагирует. Так пахнет его мальчик. Тот, кто не просто покорил его
своей красотой, а поразил в самое сердце своей громадной и неиссякаемой силой.

Чонгук ломал его искуснее своего главного палача. Ломал не только кости, а
стержень, ради которого из родных земель забрал. Он отнял у него всё, заставил
пачкать тонкие изящные пальцы, которые только поцелуями покрывать, в навозе,
вынудил голодать, терпеть оскорбления, но так и не смог заставить смотреть в пол.
Так и не смог заставить подчиниться. Никогда не сможет. Юнги отлит из самого
прочного металла — не согнуть, не сломать. Гуук видит в нём себя, своё отражение,
свой путь, который он сам прошёл за почти что двадцать лет, а Мин Юнги за пару
месяцев. Чонгук нашёл в Мирасе не только успокоение и прощение от отца, он нашёл
там своё сердце, бьющееся в груди маленького омеги, способного своим светом
ослепить даже многотысячную армию. Ломая его, он ломался сам. Нехотя, стиснув зубы,
сам из себя титановые кости вынимал, скелет деформировал, на то, что никогда бы не
принял, глаза закрывал, уступал. Бесился, пытки придумывал и с каждым страданием и
криком омеги сам совсем немного, но умирал.

А сейчас стоит перед дверью, которую с петель снять способен, и молит, потому что с
Юнги только так, жаль, что он так поздно это осознал.

— Юнги, я очень хочу, чтобы ты сам открыл дверь. Я ведь не уйду.

— Уйдёшь! — выкрикивает омега. — Мне это всё не нужно. Я признаю, что ошибся.

Слова бьют похлеще пощечин. Гуук себе больнее делает, про себя их повторяет. Он
отворачивается, окидывает взглядом двор, пытаясь успокоить подкатившее к горлу
сердце, которое из него Юнги живьём своим «я ошибся» выдирает, и вновь липнет к
двери.

— Хорошо, я уйду, — совладав с собой, отвечает альфа. — Будь по-твоему.

Юнги слышит отдаляющиеся шаги и только выдыхает, как мощный удар в дверь заставляет
её разлететься в щепки, а призванный её удержать стул бьётся о стену. Юнги,
вскрикнув, бросается в угол и в шоке смотрит на стоящего перед ним мужчину.

— Я не уйду от тебя никогда, никуда, пусть даже не двери, а стены между нами
стоят, — останавливается в пяти шагах от него, ближе не подходит, ещё больше пугать
омегу не хочет. — Я заложил им основу, а ты их утолщаешь. Но даже если ты не хочешь
мне помогать их разрушать, я сделаю это сам. Потому что ты мой омега. Потому что
никогда ранее я не хотел ничем обладать настолько сильно, как тобой, пусть даже я
знаю, что это невозможно, ты ведь птица, ты свободен, но я буду рядом. Я хочу быть
тем воином, о котором ты мечтал.

Юнги смотрит на него, впитывает каждое слово, не двигается. Он даже про


возбуждение, про изнывающее по ласке тело забыл, он его слушает, хочет, чтобы не
умолкал. Последнее предложение альфы в висках пульсирует, омеге кажется, он не
выдержит, с так давно ему незнакомым, а сейчас разом на него обрушенным чувством
радости не справится.

— Меня зовут Чон Чонгук, я из рода воинов Мираса. Люди знают меня как Гуука,
называют Дьяволом. Я никогда ни к чьим ногам не шёл, я никогда никого ни о чём не
просил, но я пришёл к тебе и я прошу тебя протянуть мне руку.

Юнги шумно сглатывает и убирает руки, вцепившиеся в свои колени, молчаливо снимает
оборону, но мост не опускает. Чонгуку уже неважно, он путь сам проложит. Он
подходит к нему медленно, нагибается и, не встретив никакого сопротивления,
поднимает омегу на руки и сразу прижимает к себе.

— Перестань внюхиваться, — улыбается альфа, — я не могу пахнуть другим омегой,


только если потом, я был на учениях.

Юнги смеётся над собой, что сам себя сдал, кладёт голову на его плечо и чувствует,
как напряжённое тело расслабляется, млеет в его объятиях. С омегой на руках Гуук
выходит из барака и, пройдя мимо склонивших голову стражников и конюха, уводящего
Маммона, идёт ко дворцу.

— Так и должно было быть, — усмехается про себя поздно выбежавший во двор Биби.
— Ты должен был войти в Идэн на его руках.

Юнги обвивает руками шею Гуука, зарывшись лицом в плечо, вдыхает и вдыхает, будто
если остановится, то умрёт от удушья. Он считает его родинки, смутно припоминает,
что такое уже было, он уже был в его объятиях, лежал, уткнувшись в эту шею, и
воспоминания эти точно не с той единственной их ночи. Юнги оставляет всю боль,
страдания, горечь в бараке, он на его руках по-новому дышать учится, первые шаги в
новый, пока ещё неизведанный мир ощущений делает. Омега словно впервые видит
дворец, рассматривает увешанные гобеленами стены, покрытый изразцами потолок,
считает лестницы. Наконец-то он видит дверь в покои Гуука, в место, где они смогут
остаться наедине, без чужих взглядов, осуждений, зависти, просто двое, которые
вечность друг к другу шли и дошли.

Гуук даже на постель его опускать медлит, не то чтобы с кем-то, ни с чем омегой
делиться не хочет, стоит у кровати, прижимает к себе, губами по щеке, по шее водит.
Юнги сам через голову рубаху снимает — через ткань его прикосновения обжигают, кожа
к коже — и омега в пепел превратится, но сгореть не боится. Он, наконец-то,
чувствует прохладу шёлка под лопатками, не отпускает альфу, ближе притягивает. Гуук
и не пытается отстраниться, сразу к простыням его прижимает и тянется к столько
времени испытывающим его терпение губам. Он целует его жадно и глубоко, так, как
никогда ранее не целовал, лижет его губы, душит омегу своим напором, сам
задыхается. У Юнги всё тело будто иголками усеяно, но он сам в альфу вжимается, сам
их глубже в себя вдавливает. Каждый нерв скручен в тугую спираль, каждый выдох
шрамом на чужой коже пролегает, им больно от этой близости, но боль эту можно
вечность терпеть, лишь бы навсегда так сердце к сердцу невидимым мечом прибитыми
остаться. Юнги плакать хочется от шквала эмоций, на него обрушившихся, сделать
секундную паузу, прислониться лбом к сильной груди и навзрыд зареветь, потому что
невыносимо, потому что болит под грудиной так, будто её голыми руками вспарывают и
сердце в длинных пальцах зажимают. Юнги себе в этом признаваться не хочет, Чонгуку
тем более не скажет. Он не озвучит то, как ему невероятно хорошо с ним, как одними
прикосновениями он вместо потолка над головой звёздное небо видеть заставляет, с
каждым поцелуем омегу сильнее делает, своими объятиями, как самой защищённой
крепостью, обводит.

Чонгук захлёбывается в своих ощущениях, камнем на дно идёт, но продолжает,


зарывается в него, «умру, не отпущу» себе твердит. Жажда власти, земель,
рабов рядом не стоит с жаждой эти губы сутками целовать, переплетать их языки,
чувствовать вкус жизни. Чонгука с такими ощущениями не знакомили, ему про них даже
не рассказывали, он не видел такого, не слышал, и уверен, что заболел. Дьявол
Востока заболел ангелом с Юга, и эта болезнь неизлечима. Он пришёл к его ногам,
голову склонил, и сейчас отчётливо понимает, что всё, ради чего боролся, —
бессмысленно, всё, к чему шёл, — потеряло свой вкус, всё, чего он хочет, — он нашёл
в его объятиях. Никаких торопливых действий, никакой спешки, не в этот раз. Он
обнажает его тело медленно, сантиметр за сантиметром кожу открывает, от
нераскрывшегося бутона лепестки срывает, покрывает поцелуями. Юнги чужого
неприкрытого восхищения даже стесняется, тянется за простыней, но альфа его
останавливает:

— Ты настолько прекрасен, что нет в мире такой парчи, которая была бы достойна твоё
тело прикрывать.

Юнги смотрит в его глаза, верит его словам, успокаивается, расслабляется, больше
стесняться не думает. Чонгук покрывает поцелуями его бёдра, Юнги, раскинув руки по
бокам, простыни комкает, от ласк кончить боится, но сам приподнимается, сам за его
руками, губами, как по карте, следует. Когда альфа языком меж ягодиц проводит, Юнги
будто раскалёнными спицами вдоль позвоночника пронзают, он выгибается, «я так
больше не могу» — надсадно хрипит. Юнги его тела не хватает, Чонгук всё ещё в
одежде, и омегу это раздражает. Альфа его прекрасно понимает, приподнимается и,
раздевшись, вновь к себе прижимает.

В душной, погружённой в полумрак комнате, температура, как в степи в полдень.


Воздух раскаляется, трещит, от трения двух тел искры идут, и пусть даже сейчас вся
кровать загорится, двое на ней не остановятся. Юнги в чёрные, как ночь, волосы
зарывается, плотно за альфой ноги сцепляет, без слов молит. Чонгуку самому тяжело,
изнывающий член требует внимания, ему омеги мало, хочется сразу и всего, чтобы по
своей коже растереть, в себя впустить, вылизать с ног до головы, испить до дна, как
и грозился. Юнги его жажда даже пугает, в глазах напротив пламя только разгорается,
а он уже волдырями покрывается и прекрасно понимает, спасение от огня только в
самом огне. Он трётся мокрой от смазки задницей о простыни, злится, что альфа
медлит, не подозревает, как в Чонгуке чугунные решётки одна за другой под натиском
зверя лопаются. У Юнги в голове картинки, которыми отец ад описывал, его прямо
сейчас, словно на вертел насадив, на медленном огне поджаривают, но если ад так
хорош, то он в самое пекло отправиться готов.

Юнги притягивает его к себе, только глаза в глаза хочет, каждую эмоцию видеть,
каждый вдох ловить. Чонгук в нём, его язык у него во рту, пальцы будто до самого
дна достают, он двигает ими так, что в омеге кости гнутся, по ним кровь, как густой
мед, сползает. Чонгук нависает сверху, придерживает руками его за бёдра и медленно
толкается. Член легко по смазке скользит в растянутого парня, а Юнги жмурится до
белых пятен перед глазами, что есть силы вонзается ногтями в его плечи, лишь бы не
умереть от ощущения их единой целостности. Он распахивает глаза на миг, ловит
губами не вырвавшийся вздох, тонет в бескрайнем ночном небе напротив. Альфа смотрит
прямо в душу, насаживает на себя, заставляет задыхаться от напора, и Юнги не знает,
от чего кончает: от этого взгляда или от члена, в нём двигающегося.

Чонгук не понимает, как он держится, как не срывается, лицезрея эту присущую только
богам красоту, которая сама для него объятия раскрывает. Он уверен, его зверь сам с
трепетом к омеге относится, впервые это он альфу в узде держит, а не наоборот, как
обычно. Юнги, как самое лучшее вино, которое пить только медленно, каждый глоток на
языке перекатывать, позволить вкусовым рецепторам забиться в эйфории и только потом
проглотить, сразу потянувшись за вторым глотком. Этого омегу ещё долго усмирять
придётся, только больше никаких сломанных крыльев — Юнги прекрасен с ними за его
спиной. Чонгук замедляется, вновь к его губам тянется, омега в поцелуй улыбается.
Рваное дыхание одно на двоих, пошлые шлепки, мокрые поцелуи, полумрак комнаты, где,
смешиваясь, два запаха создают один, отныне шлейфом преследующий обоих.

Чонгук мнёт его молочные ягодицы, толкается так сильно, что кровать к окну
двигается, точно двинулась, Юнги уверен, он напор не выдерживает, как кровати-то
выдержать. Его размазывают по простыням, заставляют принимать любую форму, то он
щекой в них вжимается, то балки считает, то вообще под собой альфу видит, сам им
управляет. Юнги, как расплавленный воск, по нему растекается, глохнет от шлепков,
от хлюпающих звуков, от собственных стонов, сердца, над ним бьющегося, и умирает,
воскресает, чтобы вновь умереть. Он кончает уже который раз, уже на сухую, но всё
равно стоит Чонгуку его коснуться, моментально вспыхивает под его ладонями,
плавится. Чонгука много и мало, жизненно необходимо. На Юнги живого места нет,
везде его отпечатки, но альфа хочет ещё, пристально рассматривает, где не успел,
целует, кусает. Юнги гладит чужую вспотевшую спину, просит сильнее, Чонгук
ухмыляется, радуется, что не он один так сильно оголодал, сажает его на себя,
придерживая под ягодицами, трахает и трахает. Омега сильнее скрещивает на его
пояснице лодыжки, плотнее в себя его вжимает, до дна принимает, своей жадностью в
Чонгуке новые костры разжигает.

Они лежат на самом краю пропасти, не сделав шаг, уже маски скидывают, оставляют
свою наигранную ненависть во вчерашнем дне и ныряют друг в друга с головой. У них
никогда не будет только одного чувства, им в любовь-ненависть вечность играть,
потому что они друг друга настолько сильно, что ненавидят. Настолько глубоко, что у
этой любви-ненависти нет дна, до самого конца, до крышки гроба, которая заслонит их
солнце. Жизнь для них двоих — сплошная мгла, где им только на голос друг друга
идти. Она бездонная яма, из которой вместо канатов любимые руки их вытянут. Жизнь —
ледяная пустыня, где обретя свой костер, они друг в друге греться будут, а если
сгорят, то дотла, по-другому их не учили, по-другому они и не умеют.

Кажется, Юнги отключается, остаётся на постели, погребённый лавиной неведомых


доселе чувств, но даже из-под них умудряется, его в себе почувствовав, растянуть
губы в кошачьей улыбке и вжаться носом в ямку меж ключиц, задыхаясь, пока альфа в
него кончает, пока водит членом по вытекающей сперме и смазке, словно заталкивая её
обратно в него.

 — Я хочу кушать и хочу купаться, не знаю, чего я хочу больше, — лежит на его груди
отдыхающий омега.

— Можно одновременно, — целует его в макушку Чонгук. — Любое твоё желание я


исполню.

— Потому что у меня течка?

— Потому что это ты, — зовёт прислугу альфа и требует подготовить купальню.

Чонгук нехотя выпускает омегу из объятий, успокаивая себя тем, что это ненадолго и,
встав на ноги, накидывает на себя халат. Он кутает Юнги в покрывало и, взяв на
руки, идёт на выход. Омега удобнее располагается в его объятиях, щекочет своим
дыханием его шею и улыбается, когда альфа похлопывая по его заднице, требует сидеть
прямо и не скользить вниз. Чонгук входит в купальню, где суетятся слуги и опускает
его на пол.

— Я сам, — ловит он пытающегося залезть в ванну Юнги. — Скажи, что ты хочешь
кушать.

— Шарики из теста с медом, — не задумывается омега.

— Принесите то, что он назвал, а ещё всё сладкое, что есть, и вино.

Прислуга, поклонившись, удаляется, а Чонгук, распутав Юнги из покрывала, вновь


берёт его на руки и осторожно опускает в ванну. Стоит воде покрыть утомившееся
после любовных ласк тело, как Юнги прикрывает веки, и блаженный стон срывается с
его губ. Чонгук, скинув халат, и сам в неё садится, сразу подтягивает омегу к себе
и ковшиком начинает черпать из ванны воду и поливать ей его.

Юнги сидит к нему спиной, прислоняется головой к его груди и наслаждается тёплой
водой, струящейся по усеянной засосами коже. Слуги ставят заваленные нарезанными
фруктами и десертами подносы вокруг ванны и разливают вино. Чонгук всех отпускает,
решив лично обслуживать омегу. Юнги разворачивается лицом к нему и, открыв рот,
принимает из рук Чонгука десерт, о котором столько времени мечтал. Он, прожевав
выпечку, проглатывает, тянется за вторым, но сперва получает поцелуй.

— Знал бы ты, как я тебя ненавижу, — набитым ртом говорит омега. — За всё, не буду
перечислять.

— Я ни о чём не жалею, — играет с его мокрыми волосами Гуук. — Кроме наказания за
побег и кинжала в Мирасе. Ты был мне врагом там, я не испытывал к тебе жалости, тут
ты был непослушным, вздорным, кто не боялся меня оскорблять при моих подданных, и
опять же, ты был всего лишь пленником, — продолжает поливать его водой и массирует
плечи. — Если вернуться обратно, я бы поступил так же, потому что мы были друг
другу никем.

— Ты ужасный человек, — слизывает сироп с его пальца Юнги, нарочно медлит, видит,
как густой патокой затапливает чужие зрачки похоть.

— Возможно, — говорит Чонгук, следя за его манипуляциями, — и я не изменился, более


того, не изменюсь. Ты будешь моим единственным исключением.

— Какая честь, ваше высочество! — фыркает Юнги. — Твоя заносчивость порой


раздражает.

— Запомни, что на «ты» мы с тобой только наедине, — Юнги ёжится от блеснувшего


лезвием холода в чужих глазах, но медленные поглаживания горячей ладони на его
спине сразу успокаивают. — Научись уважать мои желания, я буду уважать твои, —
целует его в уголок губ альфа. — В Идэн много правил, и тебе придётся им следовать,
но в то же время у тебя будет власть, которой доселе обладали только трое альф в
этом дворце.

— Течка кончится, и ты выкинешь меня в гарем, — кривит рот омега.

— Я очень хочу, чтобы ты не возвращался в конюшню, чтобы жил в гареме.

— А я не хочу быть гаремным омегой, — отворачивается от поднесенного к губам


десерта наевшийся парень.

— Ты не считаешь, что рано думать о том, чтобы заключить брак? — пристально смотрит
на него Чонгук. — Ты больше, чем простое увлечение, я не отрицаю, но этого мало для
брака. Конечно, если ты забеременеешь, мы заключим брак сразу же, потому что ты
родишь следующего правителя.

— Чего? — давится возмущением Юнги. — Я не собираюсь за тебя и детей тебе рожать
тоже! — бьёт ладонями по воде.

— Мне нужен наследник, — ловит пытающегося отползти в противоположный угол омегу


Чонгук и обнимает.

— Пусть тебе его другие родят!

— Я хочу от тебя, — с трудом сдерживает улыбку, любуясь чужим возмущением, альфа.
Злить Юнги порой очень весело, он собирается весь, обрастает колючками и смотрит
лисьими глазками так, будто одним только взглядом в человеке дыры проделает.

— Не собираюсь!

— Иди сюда, — притягивает к себе вновь пытающегося вырваться парня Чонгук и глубоко
целует. — А чего ты хочешь?
— Серьёзно? — растерянно смотрит на него Юнги.

— Что?

— Просто никто у меня никогда не спрашивал, чего я хочу, даже Джисон или отец, —
понуро отвечает успокоившийся парень.

— Привыкай, что я буду спрашивать, — улыбается альфа.

— Хочу посмотреть на битву! — загорается омега.

— Это небезопасно, — мрачнеет Чонгук. — Чего ещё?

— Я хочу увидеть отца.

— Хорошо, может и отправлю тебя, но только на пару дней.

— Но я не могу, — опомнившись, уводит взгляд Юнги.

— Почему?

Юнги молчит, не озвучивает, что не хочет представать перед отцом гаремным омегой.
Чонгук сам понимает, не переспрашивает.

— Что ещё?

— Хочу полностью заняться дворцом.

— Кроме гарема, ты можешь делать, что угодно, даже менять состав слуг.

— А без гарема никак? — получает ещё один поцелуй омега.

— Никак. Я правитель, а гарем показатель моей власти и мощи, он должен быть.

— Тогда можно и мне гарем из альф? — хлопает ресницами Юнги.

— Не провоцируй меня, чертёнок, — кусает его в плечо Чонгук и, приподняв, медленно


опускает на свой член.

Стоны Юнги эхом отражаются от стен наполненной паром комнаты. Он лижет свои губы,
задерживает язык на верхней, выманивая зверя из своего логова, с которым
познакомился за эти ночи, сам альфу распаляет. Юнги не хочет нежно и медленно, он
хочет дико и безудержно, чтобы Чонгук вновь скинул эти цепи, вгрызся в его плоть,
доставляя граничащее с болью удовольствие. Альфу два раза просить не надо, он и так
уже на самой грани. Чонгук ловит его язык губами, впивается в ягодицы пальцами и,
резко приподняв, заставив воду вылиться за бортик, вскидывает свои бёдра, трахая
омегу на весу. Юнги сцепляет руки в замок на его шее, грязно выругивается от особо
глубоких толчков и, откинув голову назад, отдаётся ему до последней капли, теряя в
его объятиях рассудок. Когда Чонгук делает перерыв, омега сам себя его членом тра-
хает, бесстыже улыбается прямо в глаза, направляя его в себя пальцами. Чонгук при-
держивает его руками, не позволяет упасть в воду, выбивает всё новые стоны,
разбавляет воду каплями своей крови, стекающими вниз по лопаткам, пока Юнги полосу-
ет ногтями его плечи, умирая от ошеломительного оргазма, после которого словно
заново рождается.

— И последнее, можно мне Маммона? — лениво тянет выдохшийся омега.

— Нельзя.
— Так я и знал, — Юнги засыпает в его руках, пока Гуук, обсушив его тело и вновь
завернув в покрывало, несёт его в спальню, которую слуги прибрали.

Юнги просыпается только к вечеру следующего дня таким голодным, что готов съесть
быка. Гуука в комнате нет. Ночью они трахались даже после купальни. Юнги
периодически проваливался в сладкий сон, но даже сонным к его рукам тянулся, сам
бёдрами вперёд подавался, ласку просил. А сейчас растекается по постели, как воск
со свечи, и даже голову с трудом поворачивает. Он так и лежит, раскинув руки и
ноги, пару минут в постели, а потом в комнату, постучавшись, входит Биби.

— Вставай, через два часа ужин, а ты не готов, — суетится Биби.

— Что за ужин? — ноет обессиленный парень.

— Господин приказал накрыть ужин в главном зале для вас двоих, я должен тебя
подготовить. Я вообще должен был тебя подготовить перед ночью, но он сам вломился.
В этот раз я сделаю свою работу, — твёрдо заявляет Биби.

— Что готовить-то? — не понимает Юнги.

— Вставай! — уже кричит мужчина, и омега, кутаясь в халат, покорно следует за ним.

Юнги полчаса отмокает в ванне, потом его натирают маслами, подводят глаза сурьмой,
вдевают в уши длинные серьги, украшенные жемчугами, а на запястья надевают золотые
браслеты. Юнги одевают в чёрную отделанную кружевами кофту и шелковые шаровары.

— Почему одежда не красного цвета? — лукаво улыбается Юнги.

— Чтобы не надоело, — отвечает Биби и хлопает в ладони, подзывая слуг.

Юнги спускается в зал один, категорически отказавшись от сопровождения, и под


ласкающую слух ненавязчивую мелодию, наигрываемую музыкантами, идёт к сидящему на
полу на подушках альфе. Юнги опускается на подушки рядом. Гуук, который, стоило
омеге войти в комнату, взгляда с него увести не мог, не стесняясь прислуги, сразу
притягивает его к себе и целует. Пока Юнги шёл к нему, альфа не дышал. Мягкий свет
многочисленных свечей, которыми заставлена комната, отражается на украшениях омеги
и его мерцающей коже, играет в ворохе отросших, ниспадающих на лоб шелковистых
волос — Чонгук словно видит перед собой божество. Он до конца не верит, что эта
потрясающая красота принадлежит ему, чувствует, как в нём жадность поднимается, с
трудом с порывом спрятать, от людских глаз скрыть, справляется. Юнги никуда
выпускать нельзя, потому что в случае чего Гуук не только свои войска, но всю
империю ради него положит. Чонгук его, как зеницу ока, беречь будет, никому даже
взглядом касаться не позволит.

 — Ты так красив, что я не знаю, что тебе подарить, чтобы это сравнилось с твоей
красотой, — поглаживает нежную кожу на щеке. — Мне нужно отправиться в новые земли,
развязать новые войны, может, так я найду камень, который был бы достоин твоей
красоты.

— У меня уже есть самый красивый камень из всех, мой господин, — сам потянувшись за
его кубком и, пригубив вина, отвечает омега. — Он цвета вашей крови, и он
прекрасен.

— Ты ведь его выбросил? — хмурится альфа.

— Неа, — жуёт виноградинку проголодавшийся парень.

Чонгук приказывает начать обслуживание, а сам, нагнувшись, ещё раз целует омегу,
собирает виноградный сок с его сахарных губ.
— Дела не ждут, мне пришлось тебя оставить, а ты ещё так сладко спал, — говорит
Чонгук. — Если ты проголодался, приказывай, чтобы тебе накрывали, не жди меня.

— Я поел у Биби, но я опять хочу, — хихикает Юнги. — И потом, посмотрел бы я на
тебя, если бы тебя всю ночь трахали, ой, простите, — прикусывает язык омега, косясь
на прислугу, наливающую вино, — мой господин.

Чонгук хмурится, но ничего не говорит.

— Ты не знаешь, как там Чимин? Можешь, пожалуйста, узнать? — тихо спрашивает Юнги
обслуживающего их знакомого парня, а тот, побледнев от тяжелого взгляда альфы,
отходит.

— Трудно тебе будет привыкать, — говорит Гуук, сам наполняя его тарелку.

— Я опять сделал что-то не то? — опускает голову Юнги.

— Во-первых, ты не просишь, ты приказываешь, во-вторых, разговаривать со слугами


тебе не пристало, — угрюмо отвечает альфа.

— Я сам тоже слуга, — бурчит Юнги.

— Ты им никогда не был, — усмехается Чонгук. — Какую бы грязную работу ты не


выполнял, ты делал это с высоко поднятой головой и с грацией королей. Я любил за
тобой наблюдать. Я просто надеюсь, что Биби тебя быстро научит манерам, присущим
Идэну.

Ужин заканчивается в спальне Чонгука, где Юнги, комкая простыни, выгибается, жадно
раскрывает рот, впиваясь в его губы за поцелуями, сам подаётся назад, насаживаясь
на член, пока Чонгук вжимает его грудью в простыни, заставляя пачкать их его
спермой. Юнги седлает альфу, нагнувшись, вылизывает его горло, кусает соски, играет
с ними языком.

За эти нескончаемые дни, кажущиеся омеге одной длинной ночью, он настолько осмелел
и раскрепостился рядом с альфой, что сам проявляет инициативу, не стесняется своего
тела и своей ненасытностью и дикостью Чонгука к себе железными гвоздями прибивает.
Он скачет на его члене, не давая себя притянуть и поцеловать, дразнит альфу,
соблазнительно двигает бёдрами и каждый раз, когда Чонгук приподнимается, подаётся
назад. Альфа всё равно ловит капризничающего омегу, сосёт его распухшие губы и, не
больно отшлепав по аппетитной заднице, вновь заставляет терять рассудок от своего
члена внутри. Чонгук двигается размашисто и грубо, выходит до конца и вновь одним
толчком до упора погружается, заставляет омегу охрипшим голосом уже умолять о
разрядке. Они кончают одновременно. Юнги после оргазма продолжает медленно и тягуче
двигаться, с члена слезать не хочет, Чонгук и не торопится, толчками его заполняет,
а потом, уткнувшись носом в его шею, тяжело дыша, приходит в себя.

Они трахаются в купальне, в зале, выставив всех, в спальне: на кровати, на ковре, у


окна, где омега на подоконнике ногтями узоры на память оставляет. Они питаются
только друг другом, не насыщаются, с ума сходят. Весь день Юнги отсыпается. Чонгук
почти не спит, занимается делами, ездит к войскам, а потом всю ночь упивается его
телом.

***

Течка заканчивается на шестой день. Сегодня, проснувшись позже обычного, Чонгук не


находит омегу рядом. Вчера у Юнги уже не было течки, но они всё равно провели всю
ночь вместе и уснули только под утро. Чонгук решает не злиться и не расстраиваться
сразу же, а сперва найти парня и узнать, почему и куда он ушёл. Альфа выходит в
коридор и идёт в зал, надеясь, что Юнги проголодался и заказал ранний завтрак, но
его там не оказывается. По словам стражи, омегу видели у бараков, и Гуук чувствует,
как в крови гнев разливается. Он сжимает ладони в кулаки, выходит во двор и,
отказавшись от завтрака, требует Маммона. Лучше выйти в город, заняться делами,
немного остыть, пока он не дал приступу ярости сделать то, что может заставить
пойти трещинами их только приобретенное доверие, пусть даже уход Юнги уже его
разломом покрыл. Чонгук даже вспышки ярости рядом с ним контролировать учится, сам
себя от него оттаскивает, на безопасное расстояние отходит, но Юнги, кажется,
ничего не ценит. Они прожили невероятные дни, тонули друг в друге, дышали друг
другом, а омега снова выбрал конюшню.

Ярость понемногу рассасывается, благо парня на горизонте не видно, иначе Чонгук


снова закипит. Вместо злости альфу теперь обида и разочарование наполняют. Он
никогда никому не открывался, никогда никому не говорил столько, сколько сказал
ему. Ни одно обещание Чонгука не останется на словах, он всё выполнит, но Юнги не
захотел. Юнги всё равно сделал всё по-своему. Чонгук чувствует себя отвратительно,
будто он открыл ему душу, а омега в неё плюнул. Юнги не хочет ни по-плохому, ни по-
хорошему. Юнги, кажется, вообще ничего не хочет, и от этого ощущения горечь
окутывает недавно приобретённое сердце, оседает на языке противным чувством
разочарования. Чонгук в замешательстве, ибо как можно было так профессионально
играть, так крепко прижиматься, целовать, глазами рай на земле для двоих обещать, а
пустой постелью в следующее утро вновь одним чётким ударом Чонгука домой, в самое
пекло ада, отправить.

***

Юнги вышел из спальни с рассветом, чтобы забежать на кухню за чем-нибудь вкусным, и


столкнулся внизу с вернувшимся из купальни Рином и ещё парой омег. Рин даёт
очередной обед и лично решил по меню пройтись и с главным поваром поговорить.

— Как же ты вовремя! — хмыкает завидевший омегу Рин. — Течка закончилась, пора и


свои обязанности вспомнить, господ обслужить.

— Не говори так, а то сейчас расплачется, он, небось, думал, что это любовь и
господин с ним вечно возиться будет, — хихикает остановившийся рядом Субин.

— Я пришёл поесть, — хмурится Юнги и проходит к столу, на котором раскладывают


горячие прямо из печи лепёшки. Юнги подтаскивает к себе лепешку и, ножом разрезав
её на две части, просит сыра. Прислуга послушно выходит во двор за поручением омеги
господина.

— Кто ты такой, чтобы прислуге что-то приказывать? — возмущённо спрашивает Рин.


— Ты даже есть нормально не можешь, у тебя нет манер! — косится он на лепёшку в
руках парня. — Тебе не место во дворце, не то чтобы в гареме!

— Ты от страха легенду про течку придумал? Конкурента во мне увидел? — подходит
ближе Юнги и усмехается ему в лицо. — Так вот бойся, потому что я — само
очарование, а вы жуки навозные, я вас давить буду.

— Неслыханное хамство! Вызовите Бао, — восклицает Рин. — Когда уже это безобразие
закончится!

— Думаю, оно закончится очень скоро, — берёт сыр у прислуги Юнги и, положив его
между лепёшкой, направляется с ней вместе на задний двор.

— Просыпайся, соня, — водит горячей лепёшкой у носа Чимина омега.

— Закончилась? — трёт глаза сонный Чимин. — И ты опять сюда припёрся?


— Эй, кто так своих встречает, — хмурится парень. — Я хотел тебя увидеть, завтрак в
постель принёс и своё колье забрал, — Юнги, откусив лепешку, передаёт парню.

— То есть ты остаёшься в гареме? — не верит Пак и с аппетитом жуёт хлеб с сыром.

— Ага, — кивает Юнги. — Я не могу простить сразу и всё, но я и не могу отрицать то,
что этот альфа мой и делиться я не собираюсь. Вдобавок ко всему, мне очень многое
надо сделать во дворце, как минимум, запретить наказывать за булочки детям, и
поддержка самого Дьявола будет не лишней.

— Я понял тебя. Но я не вижу метки. Тебе будет сложно, — хмурится Чимин.

— У меня будет метка, можешь не сомневаться, — подмигивает Юнги.

— Он, видать, на тебе конкретно помешан, и это так… — грустно улыбается Чимин и
умолкает.

— Как?

— Прекрасно, — задумывается омега. — Правда, это просто прекрасно, — возвращается к


еде.

— Я на нём тоже. Пусть и звучит дико, но мне правда с ним хорошо, и я очень сильно
скучаю, даже сейчас, хотя видел его час назад спящим, — улыбается Юнги. — Теперь
пообещай мне, что дашь мне немного времени и пока будешь очень осторожным. Прошу
тебя, не провоцируй его, чтобы он тебя не убил. Гуук бы меня не убил, я это понял,
когда он попросил меня потерять сознание, поэтому я бесился и творил, что хотел. Но
твоего альфу я не знаю, и судя по тому, что он уже успел сделать, он может тебя
убить. Постарайся быть покладистее, ради меня, потому что у меня впервые в жизни
появился друг, и я не хочу его терять.

— Я постараюсь, — утирает скатившуюся слезу Чимин и обнимает парня.

— Ну всё, хватит рыдать, — шмыгает носом подскочивший на ноги Юнги. — Мне надо
успеть сказать Гууку, что я решил, пока он не ушёл из дворца.

Юнги бежит на передний двор и останавливается у колонн, увидев Гуука на Маммоне в


окружении своих людей, двигающихся к воротам.

— Мой господин, — бежит к обернувшемуся альфе омега и, опустив голову, кланяется.

Воины, последовав примеру господина, натягивают поводья своих коней. У Гуука


отвратительное настроение, Юнги это своей кожей чувствует, но не робеет, ближе к
Маммону подходит и, проведя ладонью по его носу, поднимает глаза на того, кто собой
солнце закрыл. — Я хотел успеть пожелать вам удачного дня, — лучезарно улыбается
ему Юнги, и тучи над головой Гуука расходятся, двор снова заливает яркий солнечный
свет. — Буду вас ждать вечером.

Чонгуку многого стоит не выдать свою радость от новости и от поблескивающего


сгустком крови на ключицах парня камня, не дать морщине, пролегающей на лбу,
расправиться, но Юнги видит улыбку в его глазах, в которых вспыхивают огоньки
пламени, и, ещё раз поклонившись, идёт ко дворцу. Впервые в жизни Чонгук выходит из
Идэн окрылённым и счастливым. Впервые в жизни Чонгук так сильно хочет вернуться во
дворец и весь день только думает об омеге и моменте, когда, влетев в свои покои,
прижмёт его к груди.

Юнги даже не переодевается, в том же халате, оставленном Биби в покоях альфы ещё в
первый день течки, он открывает нараспашку двери главного зала гарема и медленно
проходит через центр к стоящему у дивана Биби. В гареме поднимается недовольный
гул, омеги возмущены бесцеремонным поведением.

— Биби, — нарочно громко обращается Юнги к смотрителю, а сам взглядом гарем


сканирует, — я хочу лучшие покои гарема. Я ведь могу их получить, как новый фаворит
господина.

Все умолкают. Тихо так, что слышно жужжание мухи, поднявшейся с блюда с нарезанными
яблоками.

— Да, мой господин, — кланяется Биби, а Юнги чуть не прыскает. — Вам полагаются
лучшие покои.

— Лучшие покои мои! — выходит вперёд Рин. — Они у меня, и я его фаворит.

— Боюсь, ты застрял во вчерашнем дне, — кривит рот Юнги и вновь поворачивается к


Биби. — Я его покои, опрысканные змеиным ядом, даром не хочу. Найди мне самые
просторные, с балкончиком, не обязательно в этом крыле, я уверен, мой господин мне
позволит.

— Как скажете, мой господин, — кланяется Биби.

— Хорошего всем дня, — подмигивает омегам Юнги и, хлопнув в ладоши, требует


подготовить ему ванну.

Юнги выходит из зала под абсолютную тишину, неся на голове, пусть пока ещё и
невидимую, но уже ощутимую по тяжести корону.

========== Ты на меня обречён ==========

Комментарий к Ты на меня обречён


Чимин. Это его песня. Luhan - Medals
https://soundcloud.com/tr-n-tr-n-12/medals-ost-the-witness-luhan

Гуук останавливается перед массивной, усеянной царапинами — видимо, после особо


буйных вечеров — дверью и, обернувшись на шум, замечает мальчугана лет шести,
который в отличие от всех остальных горожан, которые, увидев Дьявола, поспешно
покинули улицу, как ни в чём не бывало сбивает крупным камнем другие сложенные друг
на друга камни поменьше. Гуук подмигивает смелому мальчугану, ловит в ответ
лучезарную улыбку и, оставив своих воинов на пороге, толкает плечом поскрипывающую
дверь. Альфа оказывается в завешанном заляпанными жиром и почерневшими от грязи
шторами помещении, призванном, судя по всему, служить закусочной. Столы и стулья
раскинуты по углам, в центре комнаты стоят пятеро воинов империи, которые, увидев
господина, поклонившись, отходят в сторону.

— Трое выживших во время побега, — кивает на сидящих на полу мужчин, прислонившийся


к стене со скрещенными на груди руками, Хосок. — Намджун на хвосте тех, кто
вырвался из города, у них нет шансов.

— Мне доложили, их было семнадцать, — хмурится Гуук, подойдя к пленным.

— Я нагнал девятерых.

— И оставил в живых только троих. Этого мало.

Хосок не отвечает. Он знает, что Гуук прав, что он никогда не рассчитывает силу, а
пустив свой меч в пляс, не может остановить его кровавый танец.

— Ну что, рассказывайте, — Гуук ногой подтягивает к себе стул из-под единственного
стоящего в центре стола и опускается на него, пристально разглядывая пойманных
альф. — Что собрали, а главное, для кого?

Мужчины, опустив взгляд в пол, молчат.

— Вы все умрёте, это даже не обсуждается, — чешет пробившуюся щетину альфа. — Но вы
не умрёте так просто и быстро. Вы не избавитесь от адских мук, которые я для вас
подготовил, пока не скажете, кто вас прислал.

Альфы продолжают одними губами шептать молитвы, готовя себя к вечному покою и всем
своим видом показывая, что они приняли свою судьбу. Гуук прекрасно с такими знаком.
Особый вид наёмников, которые большей частью принадлежат одному племени,
представители которого сами откусывают себе язык, но информацию не выдают. Их
услуги стоят слишком дорого, и служат они обычно только крупным правителям и
императорам. Поэтому Гуук и зол на Хосока, что трое выживших для добычи
информации — слишком мало, хотя не было такого, что он не смог развязать кому-то
язык, и этим его развяжет.

— Хорошо, — вздыхает Гуук и, хлопнув по стоящему рядом столу ладонью, резко встает
на ноги.

Он подходит к вжавшимся в стену мужчинам и, схватив за шкирку первого, рывком


поднимает его и толкает на стол, продолжая придерживать за ворот рубахи, чтобы он с
него не упал. Гуук неуловимым движением руки достаёт кинжал и со всей силы вонзает
его в плечо издавшего дикий вопль мужчины, прибивая его к столу.

— Повторяю вопрос: кто вас прислал? — протягивает руку Чонгук, и один из его воинов
в спешке кладёт в его ладонь свой кинжал. Мужчина пытается дотянуться до своего
плеча, продолжает вопить и дрыгает ногами, а Гуук вонзает второй кинжал в его
бедро.

— Я не задеваю жизненно важных органов, ты будешь умирать от потери крови, а она не
так уж быстро и вытечет, ведь я не достаю кинжалы. Ответь на мой вопрос, и третий
кинжал будет в твоей глотке, и твои мучения закончатся, — обходит стол Гуук и,
подойдя к несчастному, нагибается к его лицу. — Я не прикажу найти твою семью, не
заставлю твоего омегу ради безопасности твоих детей обслужить моих воинов, а после
всё равно их на его же глазах убью. Скажи, — шипит в ухо и протягивает руку за ещё
одним кинжалом.

 — Дьявол, — брызгает слюной обезумевший от боли мужчина.

— Я слушаю, — усмехается Гуук и, обеими руками обхватив рукоятку кинжала, вонзает
его во вторую ногу. — Кто вас подослал?

Мужчина теряет сознание.

— С тобой всё ясно, — окинув его бесцветным взглядом, подходит к оставшимся сидеть
на полу двум альфам Гуук. — Мне нужен расплавленный свинец, — поворачивается он к
своим воинам, и один из них выбегает наружу. — Зальём остальным глаза и уши, раз уж
кинжал вас не пугает. Только вопрос запомните. Кто вас выслал?

— Я скажу, — подаётся вперёд один из мужчин и сбрасывает руку придерживающего его
за плечо товарища.

— Не смей! — кричит на него друг и, схватив за горло, душит.

— Я проходил через пытку свинцом, мне хватило! — отталкивает его решивший выдать
информацию, и задрав рукав, демонстрирует уродливые глубокие ожоги, покрывшие руку
ниже локтя. — Я лучше умру.
Воины Гуука разнимают вцепившихся друг в друга мужчин.

— Умрёшь, предатель, — кричит второй, и умолкает навеки, прибитый к стене мечом


Хосока.

— Это Чжу, — говорит мужчина Гууку, поглаживающему лезвие своего кинжала, вынутого
из его товарища, испустившего дух на столе.

***

Чонгук, толкнув дверь, оказывается на залитой солнцем оживлённой улице, улыбается


всё ещё продолжающему играть в камни мальчишке, который, завидев воина, забыл об
игре и любуется его поблёскивающими доспехами. Альфа идёт к Маммону и в
сопровождении своих воинов покидает улицу. Хосок даже не утирает капающую с его
меча кровь и, убрав его в ножны, пнув отсечённую им же голову, тоже покидает
закусочную.

— Я был почти уверен, что это Чжу. Сокджин бы сперва сам навестил, у него другие
методы, — Чонгук подносит к губам чашу с кумысом, а потом, нагнувшись вперёд,
отрезает своим кинжалом кусок мяса от нанизанного на вертел ягнёнка.

Воины ужинают прямо в поле после очередных учений. Гуук, Намджун и Хосок сидят во
главе расстеленной на траве скатерти.

— Чжу сильный противник, — тыльной стороной руки вытирает жир с губ Намджун. — Но
не думаю, что ему нас победить в открытом бою.

— Во-первых, Чжу не играет открыто, — жуёт мясо Гуук. — Во-вторых, мне главное,
чтобы он не объединился с Сокджином, тут я буду рассчитывать на то, что последний
любит действовать один, а ещё больше любит получать всю славу.

— Необходимо продолжить чистку, город напичкан тараканами, я в этом не


сомневаюсь, — ложится на траву сытый Хосок.

— Продолжайте держать уши востро, и в городе пусть все будут начеку. Пока мы не
будем покидать Иблис надолго. Посмотрим на расстановку сил, — поднимается на ноги
Гуук. — Ты, — кивает Хосоку, — отвечаешь за разведчиков и наёмников, дави всех. А
ты, — поворачивается к Намджуну, — за наших, которые работают в стане врага. Хочу
доклады о любом шаге Чжу и Сокджина. К походу готовиться продолжим, сроки немного
сдвинем.

Альфа идёт в сторону привязанного к столбу и жующего траву Маммона и, похлопав его
по шее, взбирается на коня.

Солнце теряется за горизонтом, оставляя за собой кроваво-красное полотно и


заставляя всех хоть на долю секунды поднять к нему поражённый красотой взгляд.
Гуука ни закаты, ни рассветы больше не завораживают. Он пришпоривает коня и,
оставляя за собой и своими воинами клубы пыли, уносится в сторону городских ворот.
Правителю Востока пора увидеть того, чьи губы ярче самого кровавого заката Империи
черепов.

***

Юнги не заметил, как задремал, лежа в остывающей воде в купальне правителя, но его
из сладкой дремы за миг вывел любимый, просачивающийся в открытые поры запах.

— Мой господин, — тянется к бортику ванны омега, просясь на руки.

Юнги неважно, что альфа в доспехах и он его намочит. Ему важно, что судя по всему
Гуук только вернулся во дворец и сразу же нашёл омегу. Юнги с трудом удаётся
ликующий визг сдержать, он никак не привыкнет к такому вниманию со стороны
правителя.

— Мне начинает казаться, что ты выбрал меня только, чтобы купальней пользоваться, —
Чонгук, нагнувшись, вытаскивает его из воды, кутает в поднятое со скамьи полотенце
и сразу прижимает к себе.

— Вы меня раскусили, мой господин, — хихикает омега. — На самом деле запах конского
навоза настолько мне в нос забился, что сколько бы я не купался, я всё равно его
чувствую, вот и пытаюсь отмыться.

— Ты пахнешь засахаренными сливами, — поглаживает его высеченные словно из мрамора


скулы альфа. — По утрам ты пахнешь свежим молоком, обожаю тебя нюхать, пока ты
спишь. Сейчас ты пахнешь мной, и для меня нет запаха слаще. Когда ты мажешься
маслами, то запах цветов и сливы создают такой сексуальный шлейф, что я хочу тебя
сожрать. Хотя я всегда этого хочу, — омега вскрикивает от неожиданности, когда
Чонгук, придерживая его под ягодицами, поднимает на руки.

— Ты ужинал? — мурлычет ему в ухо Юнги, пока Гуук по коридору ведёт его к лестнице.

— Уже приступаю, — целует его влажные волосы альфа.

— Я серьёзно, — обвив руками его шею, жмурится от удовольствия Юнги. — Я скажу,
чтобы тебе накрыли, ты покушаешь, потом я сделаю тебе массаж…

— Я ужинал в поле, — плавится от его заботы и нежности Чонгук, — но от массажа не


откажусь.

В спальне Юнги накидывает на себя красный шелковый халат, принесенный посланным


Биби слугой, берёт пузырёк с маслом и взбирается на кровать, сидя на которой,
стягивает с себя рубашку Чонгук. Альфа ложится на живот, и омега, взобравшись на
него, щедро вылив в ладонь розового масла, начинает массировать мощную спину.

— Как ты тут обживаешься? — притянув под голову подушку, спрашивает Чонгук.

— Пока не особо, — бурчит Юнги, надавливая на позвонки. — В гарем не выходил, сижу
у тебя, но часто бегаю в свои покои, смотрю, как мне их обставляют. Завтра уже
будут готовы. Кстати, спасибо тебе, что выделил мне такую роскошную спальню.

— Чего? — приподняв голову, удивлённо смотрит на него Чонгук.

— Ну, ты об этом и не знал, но я выбрал себе покои по соседству с твоими, — кусает


нижнюю губу парень и моментально оказывается под вжавшим его в постель мужчиной.

— Ты лиса, — проводит языком по месту укуса Чонгук.

— Я лисёнок, — обхватывает его лицо ладонями омега и раскрывает губы, сразу же
утонув в долгом и глубоком поцелуе, не понимая, как так сильно можно скучать по
человеку, если только утром с ним расстался. — Тебе же не жалко?

— Ничего для тебя не жалко.

— А Маммона не дал, — фыркает Юнги, поглаживая сильные плечи.

— Хочешь, возьму тебя на охоту и покатаю на Маммоне? — ловит его пальцы и целует по
одному альфа.

— Хочу! Хочу! — выбирается из-под него и хлопает в ладони Юнги. — Очень хочу. Буду
жить ради этого.

— Всё-таки ты смешной, — нежно улыбается ему Чонгук и вновь ложится на живот,


позволяя омеге взобраться на себя и продолжить массаж. — И удивительный. Я ещё не
сделал тебе подарков, жди их к утру, но ты и не просишь у меня драгоценности, а так
радуешься охоте. Что ты за омега такой?

— Я люблю драгоценности тоже, но охоту больше. Драгоценностям радуешься один раз,
когда их получаешь, а воспоминания об охоте проносишь через всю жизнь. Меня отец
брал, но я уверен, это не сравнится с тем, что ты мне покажешь.

Юнги сильнее надавливает на напряжённые мышцы и, нагнувшись, целует в шею прямо по


линии роста волос. Чонгук сверлит взглядом обнаженное из-за соскользнувшего халата
бедро и, резко развернувшись, ловит омегу в объятия.

— Хочу тебя, — раскрывает его халат и, стянув с парня, нападает на тело, по


которому изголодался. Он растирает омегу, словно пепел меж своих ладоней,
отпечатывает его на простынях, впитывает в себя его запах, стоны, дыхание.
Заставляет его задыхаться от ощущений, сам от одного взгляда на него на куски
распадается и только в его же руках в одно целое собирается. Чонгук родился в огне,
вырос, пробираясь от костра к костру, назвал себя пламенем, а в золу от одних
прикосновений тонких пальцев превращается.

Юнги лежит выдохшийся на его груди, на все вопросы только мычит, ноет, что альфа
все силы забрал, грозится Маммону пожаловаться, и тот непременно его с седла
сбросит. Чонгук любуется тем, как на обнаженной коже его засосы и укусы расцветают,
а омега пальцами по его руке водит, старый шрам от ожога, полученного в Мирасе,
разглядывает.

— Было очень больно? — приподняв голову, смотрит на него Юнги.

— Это был последний раз, когда я испытывал боль, — пытается убрать руку, но Юнги не
отпускает.

— Но у тебя много шрамов, вот под грудью даже поглубже будет, — не отстаёт омега,
хотя прекрасно видит, что альфе тема неприятна.

— Больше я боли не чувствую.

— А так? — щипает его в бок Юнги, сморщив нос, следит за непоколебимым лицом.
Чонгук с трудом сдерживает улыбку. — А вот так? — кусает его в плечо, и альфа,
смеясь, ерошит его волосы.

— Мне больше не будет больно, — притягивает его к себе Гуук. — Не старайся.

— Больно бывает не только от ранений, — кладёт голову на его грудь Юнги, — поэтому
больше не говори так.

Пару минут они лежат в тишине, слушают размеренное дыхание друг друга, наслаждаются
покоем.

— Мне надо выдвигаться скоро на Север, и я очень не хочу оставлять тебя, —


прерывает тишину Гуук.

— Так возьми меня с собой! — приподнимается на локтях Юнги.

— Не сходи с ума, я не буду так рисковать.

— Ну, а зачем тебе в поход? — грустно спрашивает Юнги. — Ты самый сильный правитель
на этих землях, тебя все и так боятся, твои дворцы забиты несметными богатствами.
Почему тебе мало?

— Дело ведь не только в богатствах и землях, — тянет его обратно на себя и


прижимает к груди Гуук. — Я обладаю армией в пятьсот тысяч человек. Если я не буду
развязывать войны, я свою армию не прокормлю. В мирное время такую армию содержать
тяжело, а без неё я останусь без головы. Поэтому в этот раз я иду не за землями, я
их просто заберу в придачу. У моих войск мечи в ножнах ржавеют, а солдаты всё
угрюмее с каждым днём. Война на пару месяцев делает их счастливыми и сытыми.

— Ты же не сможешь вечно воевать, — не понимает Юнги.

— Смогу. Я хочу весь мир, и мне ещё столько предстоит завоевать.

— Похоже на жадность, — мрачнеет омега.

— Нет, абсолютно неверное утверждение. Это не жадность, это желание двигаться. Я


ставлю цель, а достигнув её, я стремлюсь к новой. Нельзя стоять на месте, не
заметишь, как корни пустишь, в землю врастешь, а потом уже не вырваться.

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы пустить корни.

— Это неплохо, но зачем торопиться? Если доживу до преклонного возраста, стану


немощным, остановлюсь. А пока меня ждёт весь мир. Мои сыновья будут править
четырьмя сторонами света. Я для них их подчиню.

— Ты со всеми своими омегами так разговариваешь? Рассказываешь им свои мысли, —


вдруг спрашивает Юнги.

— Они даже имени моего не знают, а ты ревнуешь, — целует его в уголок губ альфа.
— Из-за тебя у меня теперь и гарем чисто символичен.

Гуук уходит с рассветом, а Юнги, проспав ещё пару часов, просыпается от визита
Биби, заявившего, что покои готовы. Радостный омега соскальзывает с постели под
пристальным взглядом Биби, разводит руки, пока прислуга надевает на него шёлковый
халат.

— Подарок от господина, — привлекает внимание Юнги остановившийся на пороге слуга,


в руках которого две небольшие шкатулки. Омега кивает, разрешая мужчине войти, и
тот, поставив шкатулки на тумбочку, поклонившись, покидает спальню. Юнги поднимает
покрытую золотистыми изразцами крышку первой шкатулки и с восхищением смотрит на
усеянное изумрудами колье-чокер и длинные серьги.

— Господин очень щедрый, — улыбается Биби, любуясь сверканием камней в руках парня.

— Мне очень нравится, — еще раз рассмотрев украшения, захлопывает шкатулку Юнги.
— Интересно, а там что? — тянется ко второй.

— Господин передал, чтобы вы выбрали из этих камней те, которые нравятся больше
всего, — говорит Биби.

— Зачем? Он из них что-то мастерам закажет? — Юнги с разинутым ртом смотрит на


разноцветные драгоценные камни в шкатулке.

— Выбери, то есть выберите, — исправляется Биби, — он хочет сделать сюрприз.

— Когда мы наедине, можно обращаться на «ты», — улыбается ему Юнги. — Пусть пока
стоит тут, я вечером выберу и тебе покажу, — откладывает шкатулку.
Юнги выходит из спальни и, немного пройдя, вслед за Биби проходит в свою новую
комнату. Омега останавливается в центре спальни и с восхищением рассматривает её
убранство. Большая кровать посередине не намекает, а открыто показывает, что спать
в ней он будет не один. Кровать покрыта тёмно-синим сатиновым покрывалом, завалена
набитыми гусиным пухом подушками. На неё, струясь, ниспадает полупрозрачный синего
цвета балдахин, отделанный по краям оборками. Тяжёлые шторы, закрывающие окно и
выход на балкончик, тоже синего цвета, Юнги настаивал именно на своём любимом
цвете. В углу комнаты стоит большое зеркало, так же в спальне есть массивный сундук
для одежды, стол с серебряными, отделанными растительным орнаментом подсвечниками,
мягкое кресло и комод.

— Двое альф за дверью — твоя личная стража, — отрывает Юнги от созерцания Биби.
— Они с тобой везде, кроме территории гарема, так что привыкай, что за тобой будут
ещё две тени. Вся твоя еда пробуется и проверяется так же, как и еда правителя.
Прошу воздержаться от приёма любой пищи, если тебе её не подаёт твой личный слуга.
Так же в твоём распоряжении будет личный лекарь и, как понимаешь, я.

— Прекрасно, — подходит к окну Юнги. — Теперь я могу заниматься делами дворца, а то


только ем и сплю, — задумывается.

В дверь стучат, и через минуту в неё заходит Тэхён. Биби, оставив омег, покидает
спальню.

— Я рад, что ты пришёл, — приглашает парня присесть Юнги.

— У тебя красиво, — с восторгом рассматривает комнату Тэхён.

— Мне тоже нравится. Как там в гареме? По мне скучают? — усмехается Юнги.

— Лучше и не появляйся, — садится с ним рядом Тэхён. — Ваши все на нервах, гадают,
что будет. Я сам в общий зал особо не хожу, большей частью у господина бываю.

— Слушай, вот ты говорил, что у тебя любовь, чуть не утопился из-за него, — резко
меняет тему Юнги. — А ты у него единственный?

— Да, но не знаю, надолго ли, — грустно отвечает Тэхён. — Он ничего мне не обещал и
не должен по идее, но я точно знаю, что если однажды он вызовет к себе другого —
это разобьёт моё сердце.

— Господин, вы просили воды от Чимина, — доносится крик с той стороны двери, и


Юнги, спрыгнув с кровати, бежит к выходу. Омега, поругав стражу, хватает Пака за
руку и втаскивает в спальню.

— Не просил, но счастлив видеть тебя, — обнимает его Юнги.

— У меня комната была красивее, — хмыкает Чимин, оглядывая спальню, нарочно дразнит
друга.

— Простите, ваше высочество, но я тоже не из бедной семьи и привык спать в


шелках, — Юнги осекается, заметив погрустневшего Тэхёна. — Чимин — мой друг, —
знакомит он парней.

— Я видел тебя в гареме, — улыбается Тэхён Чимину. — Омега с меткой, обслуживающий
не меченых.

— Она у меня не по собственной воле, — хватает яблоко из блюда на комоде Чимин и


плюхается на постель.

— Неважно, она будет вечно держать тебя на плаву и считается гарантией того, что ты
на ступень выше всех остальных омег гарема. А ты, — поворачивается к Юнги, — стал
первым омегой Идэна.

— Как и ты, ты же фаворит своего господина, — не понимает Юнги.

— Да, так и есть, наверное, — разглаживает ладонью невидимые складки на постели


Тэхён. — Я счастлив, что встретил его и очень сильно боюсь потерять.

— У тебя нет метки? — подползает к нему Чимин.

— Нет, — опускает голову Тэхён. — Наверное, рано о ней думать.

— Да плевать на метку! — Юнги не нравится упадническое настроение Тэхёна. — Тебе


ведь хорошо с ним здесь и сейчас. Вот и живите вместе, перестань думать о завтра,
оно ведь, может, так никогда и не наступит. Я в таких вопросах конкретен. Сегодня
мне хорошо — я доволен, а завтра я буду думать о завтра. А теперь предлагаю
отметить мои новые покои за обедом в саду втроём.

— Я же не смогу, — ноет Чимин.

— Ты будешь обслуживать якобы и сядешь с нами, я всё решу, — заверяет его Юнги.

— В гарем пока не собираешься? — подходит к зеркалу Тэхён и поправляет волосы.

— Завтра или послезавтра, надо морально подготовиться, чтобы опять в этот гадюшник
нырнуть, — отвечает Юнги и просит всех на выход.

Обед проходит весело. Омеги много смеются, делятся историями из жизни и расстаются
только к вечеру.

Чимин прощается с парнями и впервые с момента пребывания в Идэн с прекрасным


настроением направляется на передний двор узнать у смотрителя, чем ему дальше
заниматься. Омега застывает на месте, увидев стоящего с двумя воинами у фонтана
Намджуна. Первая мысль — это спрятаться, но поздно, Чимин чувствует на себе взгляд,
и трусливое желание сбежать вмиг испаряется. Всё прекрасное настроение
улетучивается, и его место занимает первобытный, неконтролируемый страх, который
собирает все внутренности парня в комок и заставляет дрожать. Чимину кажется, что
сделай альфа к нему шаг, и он от нервного напряжения отключится. Они спят вместе,
часто ужинают, он долгими ночами вжимает его в свою постель, ломает любую оборону и
берёт, не спрашивая разрешения, бывает так близко, как никто никогда ранее не был,
но омега его всё так же до сводящих судорогой конечностей боится. Чимин, вроде,
держится, даже отвечает порой, взгляд не убирает, но каждая следующая секунда в
обществе этого альфы — титанический труд, каждое его движение или слово — это
трещины на, вроде бы, стальном панцире, из которых кровь омеги хлещет. Намджун
мажет по нему бесцветным взглядом, вновь возвращает внимание к воинам, а Чимин всё
так же направленный в самое нутро взгляд чувствует, как бы под ним не рассыпаться,
думает. Он с трудом отлепляет ноги от земли и, плюнув на смотрителя и задания,
направляется на задний двор. Стоит омеге повернуть за угол, как он пускается в бег,
пусть и на пару часов спасает себя от демона, высасывающего его душу.

Тэхён, все еще улыбаясь после чудесно проведённого времени, идёт в свои покои, как
через арки на террасе видит сходящего с коня во дворе Хосока. Омега, развернувшись,
идёт обратно во двор и, выйдя на улицу, прячется за колонну.

— Я тебя вижу, — усмехается Хосок, остановившись по ту стороны колонны.

— А я не прячусь, — медленно обходит её, двигаясь к нему, парень и оказывается


между колонной и Хосоком.
— Кое-кто пил без меня вино, — мажет губами по его альфа. — Много вина.

— Кое-кто выпил целый кувшин вина, — хихикает Тэхён и сильнее цепляется за мужчину,
когда тот, перекинув его через плечо, направляется во дворец.

— Кое-кого надо срочно наказать, — прямо на ходу шлёпает его по заднице Хосок.

Хосок стоит у кровати, снимает доспехи и одежду, Тэхён лежит обнаженным на животе
на смятом покрывале и внимательно следит за ним.

— Я обедал с новыми фаворитами других господ, — притягивает к себе подушку омега.

— Я рад, что тебе есть с кем общаться и ты не скучаешь, — присаживается рядом
успевший снять только рубаху Хосок и медленно поглаживает аппетитную задницу.

— Я всё равно скучаю, — тихо говорит омега.

— Что мне сделать, чтобы ты не скучал? — Хосок нагибается и оставляет поцелуи по


линии позвоночника парня.

— Проводить со мной больше времени, — поворачивается к нему лицом Тэхён и,


приподнявшись, обхватывает руками его шею. — Потому что я скучаю по моему
господину.

Хосок валит его на кровать и, положив голову на его грудь, прикрывает веки.

— Я рассказывал вам про себя и своё прошлое, и может, я не имею права просить о
таком, но я тоже хочу больше знать о вас, — несмело говорит Тэхён, играя с его
волосами.

— В моём прошлом нет ничего светлого или даже интересного, — усмехается Хосок. — Я
сирота, который выживал за счёт воровства. Я думал, что не доживу до шестнадцати
или доживу, но без рук, но всё равно воровал, потому что когда хочешь есть,
неважно, что тебе за это могут отрубить руку. Потом я встретил того, кто стал моей
семьёй. С ним вместе мы и построили империю, с ним вместе её и расширим. Вот такая
вот у меня скучная жизнь, — приподнимается альфа и с трудом сдерживает смешок.
— Настолько скучная, что ты даже заснул, — он встаёт на ноги и, достав из комода
покрывало, осторожно укрывает спящего парня, а сам ложится рядом.

— Ты мне очень важен, — убирает со лба русые волосы и нежно касается его губами, —
настолько, что это меня пугает. Я не могу говорить об этом, потому что не приучен,
не знаю как, потому что столько, сколько я с тобой в своей голове общаюсь, я в
жизни ни с кем не разговаривал. Я не могу рассказать тебе, какие чувства во мне
вызывает одна твоя улыбка, но я борюсь с собой и однажды скажу тебе, что чувствую.
Завтра я поведу тебя в Иблис, покажу тебе город, который отстроил сам. Раньше меня
интересовало только одобрение Гуука, теперь мне важно и твоё. А пока спи, мой
любимый жасминовый мальчик.

***

Чимин заканчивает подметать передний двор, напевает придуманную самим же мелодию и


мечтает о миске горячего супа. Намджун следит за ним с балкона. Альфа,
облокотившись о перила, вот уже минут двадцать как стоит на балконе и наблюдает за
омегой, который даже двор подметает так грациозно, будто танцует. Чимин порхает
между арками, собирает метлой в кучки листья, рисует на вымощенном камнем дворе
известные только ему узоры. Намджун, следя за ним, сам улыбается, чувствует, как
только рядом с ним бьющееся сердце своим стуком в ушах отдаёт, а ощущение счастья
наполняет каждую клеточку тела. Это счастье мгновенно меркнет, стоит Намджуну
увидеть подошедшего к Чимину парня. Внезапная дикая злость накрывает альфу тяжелой
волной, размазывает огни фонарей, лицо омеги, всё превращает в одно сплошное белое
пятно. Намджун впивается взглядом в парня, но из-за пульсирующей в висках ярости и
пелены злости перед глазами ничего не видит. Он так сильно зажимает под пальцами
мрамор, что кажется, он витиеватыми трещинами покрывается. Будто бы всю радость и
хорошее настроение Намджуна одна улыбка Чимина не ему испариться заставила. Намджун
им управляет, вся его жизнь от него зависит, захочет, как мошку меж пальцев
задавит, но Чимин не ему улыбается, в альфе камень за камнем вся его стойкость
рушится, столб пыли после себя оставляет.

— Я ведь попросил тебя прихватить ведро, чтобы листья в него собрать, — недовольно
бурчит Чимин, косясь на Хошина, альфу двадцати пяти лет, с которым часто попадает
на одни поручения.

— Может, мне нравится, когда ты корчишь недовольную моську, — смеётся над ним
Хошин.

— Придурок, — пытается разозлиться Чимин, а в итоге, не в силах скрыть улыбку,


обходит его и сам идёт за ведром.

Намджун провожает его тяжелым взглядом, а потом, оттолкнувшись от перил, скрывается


в своих покоях.

***

После секса Чимин всегда отползает, засыпая, беспокойно спит, потому что всё время
себя контролирует, его касаться пусть даже во сне — себе запрещает. Намджун больше
омегу не привязывает, боли не причиняет, даже грубость свою в узде держит. Чимин
каждую ночь, стиснув зубы, терпит, пока альфа утолит свою жажду, а потом лежит в
ожидании разрешения покинуть спальню. Намджун, может, и изменил тактику, может,
стал куда мягче себя вести, но в Чимине ничего не меняется — он всё так же его
ненавидит, к себе через силу подпускает и мечтает навеки покинуть проклятый Иблис.

Этой ночью он резко просыпается, почувствовав, как крепко его держат в объятиях, и,
будучи всё ещё сонным, отталкивает мужчину, поздно поняв, что не стоило. Намджун не
выпускает, более того, сильнее к себе прижимает и на попытки вырваться оставляет на
тонких запястьях уродливые синяки. Намджун свою одержимость ему насильно
навязывает, буквально в глотку пихает и, прикрыв своей ладонью его рот, заставляет
глотать. Чимин его одержимостью давится, в кровь горло раздирает, но не глотает,
стоит альфе его отпустить, сразу выплёвывает.

— Ты мой, — кусает его подбородок, каждое слово на нём уродливыми ожогами
оставляет. — Моим и умрёшь. Ты хоть немного уже знаешь мой характер, и если ты
порой забываешь, что принадлежишь мне, то подходи к зеркалу, — тяжелым, как молот,
взглядом его ломает, — посмотри на буквы на ключицах и освежи память, — проводит
ногтем по потускневшим инициалам, — или мне стоит всего тебя ими исписать?

— Это пройдёт, мой господин, — разбито улыбается омега. — Когда-то у вас это
пройдёт.

— Это никогда не пройдёт, — нависает сверху альфа и давит на его колени, чтобы ноги
развёл. Чимин кусает щеку изнутри до крови, но разводит.

Намджун уверен в том, что говорит. Не пройдёт, потому что он одержим не просто его
телом. Намджун не хочет его только трахать, он сидит у его постели ночи напролёт,
захлёбываясь в своей злости на омегу, что тот не хочет с ним обниматься. Он
отчётливо понимает, что Чимину отвратительны его прикосновения, что омега сам себя
заставляет выполнять его приказы. Намджун прекрасно всё чувствует и видит эту
сочащуюся из парня ненависть, но пусть она и яд, но это эмоции — чистые,
неприкрытые — большее альфа от него всё равно не получит. У Намджуна никогда так не
было, утолив голод, аппетит притуплялся, и он переключался на кого-то другого, а с
Чимином хочется безумно долго целоваться, вбирать в себя его запах, тепло его
ладоней и до скончания времён из объятий не выпускать. Но целоваться не получается,
потому что Чимин никогда не целует. Потому что это альфа давит на его рот, насильно
заставляет раскрывать губы, впивается в него зубами, делает больно ему, себе, и
пусть Чимин каждый бой проигрывает, но проигравшим себя чувствует Намджун.

В глубине души Намджун понимает, что омега, который ему попался, не из тех, кто
примет судьбу и сам взрастит в себе чувства к тому, от кого не может избавиться, но
всё равно давит. Не надеется, а заставляет, потому что если Чимин уйдёт, личное
солнце альфы потухнет, и он увязнет во мраке. Намджун — воин, привыкший всё решать
своим мечом и дипломатией, но с Чимином разговаривать не получается. У него вокруг
толстые стены возведены, и Намджун их ломает, добирается до его тела, терзает и
даже в процессе, когда омега под ним, когда ближе и глубже некуда, альфа себя всё
равно на другом конце света чувствует, а Чимин новые стены возводит.

Чимин его истинный, и Намджун скорее сам собственными руками вырвет его сердце, чем
позволит ему принадлежать другому. Он даже взгляды на него не выносит, не то чтобы
прикосновения. Намджун настолько им одержим, что вшил бы его в себя, чтобы раз и
навсегда, чтобы через стальную броню альфы до омеги никто не добрался. Он носит его
имя, его метку, принадлежит его гарему, но Намджун в его глазах одно отрицание
видит. Чимина долго ломать, хоть вечность, но альфа готов, потому что запах
шафрана — его кислород, его голос — единственный, что он хочет слышать, а его
улыбка — та самая, ради которой Намджун убивать готов. Жаль, он ему не улыбнётся.
Жаль, что истинность не может заставить полюбить человека. Она в этом мире
связывает души, но на большее не способна. Конечный выбор всё равно за партнёрами,
и Чимин не выбирает. Он прекрасно знает, что этот альфа предназначен ему судьбой,
но захлопывает все двери и окна, заливает их цементом, чтобы и лучика не
просочилось, потому что омега прощать не умеет и не будет, потому что любовь может
пробиться хоть через бетон, но из пропитанной кровью земли не всегда пробивается.
Всё, что Намджуну остаётся — это цепи, обвитые вокруг Чимина, другой конец которых
вбит в альфу. И если им суждено вечность так прожить, то он и его заставит, и сам
проживёт, потому что иначе это не жизнь вовсе. Иначе Намджун не сможет.

***

Сегодня Чимин чистит главный бассейн вместе с ещё тремя парнями, среди которых и
Хошин. Закончив уборку, они, весело общаясь, идут на задний двор ужинать, и сколько
бы Чимин не отталкивал Хошина, тот всё равно дотягивается и зарывает в его волосы
очередную ромашку, крича на весь двор, что омега нимфа цветов. Чимин смущается от
такого внимания, с трудом сдерживает улыбку и продолжает отталкивать парня, пытаясь
первым добежать до стола.

— Ты же нимфа, тебе нельзя ступать по земле, — смеётся Хошин и, подняв его на руки,
закружив, опускает на землю.

— Идиот, — притворяется недовольным Чимин и садится за стол.

Намджун, оставив Дамира в конюшне, покидает её через передний выход.

Вечером Чимина не забирают. Омега этому только рад. Половину дня он занят уборкой,
полчаса проводит в спальне Юнги, где друг вкусно кормит его десертами. Только к
обеду Чимин замечает, что Хошина за всё утро ни разу не встретил, хотя они должны
были вместе убирать сад. Чимин решает, что парня отослали на другое задание и
продолжает заниматься своими делами. Ближе к вечеру, когда уже вся работа закончена
и слуги разбредаются по своим комнатушкам, омега, который не увидел Хошина даже за
столом, направляется к стоящим в стороне парням, с которыми альфа часто общался.

— Вы не видели Хошина? — останавливается в двух шагах от них Чимин.


Все три парня, вмиг помрачнев, отворачиваются и идут к баракам, не удостоив его
ответом.

— Я с вами разговариваю! — кричит им в спину не понимающий Чимин.

— Иди за мной, — Чимин вздрагивает от голоса из-за спины и, обернувшись, видит


одного из садовников, пожилого мужчину, который отвечает за цветы. Омега молча
следует за ним, обходит дворец и останавливается у стены.

— Здесь сутки назад он стоял, — кивает на стену мужчина. — Ребята отмыли кровь, но
не совсем чисто, я вижу брызги.

— Что? — не понимает Чимин и, подойдя ближе, в свете фонарей разглядывает


потемневшие капли крови на белоснежной стене.

— Будь добр, не подходи ни к кому и ни с кем не общайся, ты проклят и несёшь смерть


нашим детям, — зло говорит мужчина.

— Но я…

— Господин взмахнул мечом, назвав твоё имя. Все это слышали, — качает головой альфа
и удаляется, оставив впечатанного в стену тяжестью медленно просачивающегося в мозг
осознания омегу.

Чимин обхватывает руками голову и сползает на землю, мечтая, чтобы весь дворец
рухнул и оставил его под собой, потому что вынести смерть ни в чём не повинного
человека он не сможет. Человеческая жестокость не имеет границ, Чимин в этом на
примере Намджуна убедился. Но вся его жестокость до сих пор только омегу касалась,
он его плоть рвал, кровь пускал, кости ломал, и Чимин это выносил, даже привык,
подход сменил, от боли себя спас, но оказалось, этот альфа больно, не касаясь,
делает. Он Чимину душу выпотрошил, мечтать о смерти заставил, самого солнечного и
весёлого омегу этого дворца в тень превратил. Он измывается над ним с
хладнокровностью самого искусного костоправа, только не вправляет, по одному из
живого омеги кости вынимает, отходит и любуется тем, сделает ли ещё шаг, сколько
еще проживёт, на каком моменте головой земли коснётся. Чимин и так безвольная
кукла, сдавшееся в его руки тело, запершее за чугунными замками своё «я», мечты и
желания, уже давно не смотрящее на ворота, не ждущее ни принца, ни помощи, ни даже
завтра. Намджун не останавливается, не наигрывается, он гнёт и ломает, получает
открытое удовольствие от деяний своих рук. Он из Чимина только что хребет вынул,
иначе почему омега ползёт, почему на ноги встать сил не находит. Он размазан по
стене, окропленной чужой кровью, отчетливо в ушах предсмертный хрип Хошина слышит,
он здесь не был, ничего не видел, но воспалённое сознание над ним измывается, в
картинках ему короткий монолог Намджуна, лезвие меча, кожу вспарывающего,
показывает. Чимин после каждого раза себе, что позже полегчает, обещал. Не легчает.
В этот раз он так у этой стены придавленным к земле грузом вины останется. Для
Чимина все кончено, он больше не ждёт утра, все его мечты прахом в ночи
разлетелись, на ладони, с которых чужая кровь вязкими каплями вниз стекает, осели —
он её по лицу своего палача размажет. У Намджуна есть власть, есть сила, но у него
нет Чимина, никогда не будет, а если он этого принять не сможет, то пусть его
убьёт, потому что в земле этой ночью должен был лежать омега, а не Хошин. Чимин
поднимается на еле его держащие ноги и волочит себя к дворцу.

 — Мне нужен Ким Намджун, — повторяет охране в пятый раз, пока его, схватив под
грудью, тащат на выход. Чимин бьётся, ломает ногти об их доспехи, черпает силу из
своего отчаяния и кричит, что есть силы, называя его имя. Выбежавший смотритель
дворца требует стражу пропустить парня.

— Господин распорядился.
Чимин не знает, как поднимается наверх в хорошо знакомую спальню, пролетает через
лестницы, ведомый обидой, злостью, а самое главное, ненавистью, за счёт неё не
расслабляется, не позволяет истощённому новостью сознанию отключиться, взять
временный перерыв. Он проходит в комнату и замирает в пяти шагах от альфы. Намджун
стоит напротив у тумбы с кубком в руке и внимательно смотрит на расползающегося по
швам омегу.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — подносит бокал к губам альфа и, отпив, ставит его
на тумбу.

— Да, — выдыхает Чимин и подходит ближе. Намджун видит его состояние, его зверь
горечь, разъедающую омегу, прекрасно чувствует, она, как плотное покрывало, двоих в
комнате накрывает.

— Я хочу… — облизывает сухие губы Чимин, чувствует, как его шатает. — Хочу ножи,
много ножей, хочу каждый в тебя до рукояти втыкать. Очень хочу, — лихорадочно
глазами по комнате бегает, за что бы уцепиться, на ногах устоять, ищет. — Но я не
смогу, — в итоге на альфу смотрит. — Потому что ты сильнее, у тебя армия, стража. Я
не смогу, — подходит ближе. — Но запомни, что в день, когда ты сдохнешь, я буду
праздновать, если не умру до этого. Твоя смерть — моё самое большое желание. Знай,
что я ненавижу тебя настолько сильно, что продал бы душу дьяволу за возможность
вырвать твоё гнилое сердце.

— Всё сказал? — усмехается Намджун и становится вплотную, удивляясь, что омега не


отшатывается. — Сегодня я прощу тебе то, что ты позволил себе обращаться ко мне на
«ты». Свалю это на твоё настроение.

— Ты лишил жизни невиновного, — у Чимина перед глазами от нервного напряжения


комната плывёт.

— Я это решаю, — протягивает руку Намджун и касается пальцами его скулы. — На моё
смотреть нельзя, касаться подавно.

— Тебя задело, что я улыбался ему? — Чимин не то чтобы руку сбрасывает, он к нему
липнет, ладони на его грудь ставит, прямо в глаза всматривается. — Задело, что мне
было с ним хорошо? — безумно ему улыбается. — Задело, что с тобой так никогда не
будет? Думаешь, я не знаю, как ты меня рассматриваешь, как поглаживаешь по ночам?
Думаешь, я не понимаю ничего? Я всё прекрасно понимаю, — разглаживает рубашку на
его груди. — Но у тебя такого не будет. Никогда. Я себе язык отрежу, но тебе ничего
приятного не скажу, потому что этого нет. У меня к тебе ничего нет.

— Мы истинные, — вжимает его в себя разъярённый альфа. — У тебя нет выхода.

— Неважно, тут пусто, — стучит по своей груди Чимин. — Если вскрыть, то тут одна
только ненависть. Хочешь её? Она всё равно вся твоя!

— Повторяй это себе почаще, потому что ты всё равно мой омега, и хочешь ты этого
или нет, ты мне и детей родишь и рядом столько, сколько я захочу, будешь, —
встряхивает его за плечи Намджун, свою злость на его слова из последних сил
контролирует.

— Я говорил тебе в первую ночь, — за счёт его рук на ногах держится Чимин, уже
виснет, как марионетка. — Моё тело ты можешь забрать, но моё сердце — нет. Я век
тебя ненавидеть буду.

— Я всё равно не отпущу тебя, даже на том свете ты будешь моим, поэтому справься со
своей ненавистью, — наблюдает за трепещущими ресницами альфа. — И ещё: твоя жизнь
прислуги закончена. Мне наскучила эта игра, ты возвращаешься в мой гарем.
— Я никогда не был твоим, — кричит ему в лицо омега. — Убей хоть всех альф дворца,
из моей головы ты их не вытащишь. Я вместо тебя других представлять буд… — Намджун
бьёт с размаху, не рассчитывает силу, на миг контроль теряет и только от брызнувшей
на его лицо крови в себя приходит.

Он опускается на корточки рядом с не сумевшим удержать равновесие и лежащим на полу


омегой, аккуратно убирает с его лба волосы. Чимину глаза открывать больно, он
выплёвывает кровь, но она снова заполняет полость рта, вытекая уже сама на пол.
Щека от боли онемела, но даже эта боль ту, которую он у стены, где умер Хошин,
получил, не затирает.

— Ты на меня обречён, — нежно шепчет Намджун, проводит костяшками по щеке, встаёт
на ноги, переступает через утирающего окровавленную губу парня и идёт на выход.

Пролежав пару минут, Чимин становится на четвереньки и, опираясь о кровать,


поднимается на ноги. Он только делает шаг к двери, как, обхватив руками живот,
вновь падает — теперь уже на колени. Омегу выворачивает скудным ужином прямо на
ковёр в спальне альфы, и он больше не делает попыток встать. Чимин утирает рукавом
рот и, перевернувшись на спину, затуманенным взглядом смотрит на покрытый изразцами
потолок, чувствуя, как тошнота вновь подкатывает к горлу.

***

Ким Сокджин сидит на коне и с утёса смотрит на полыхающий в огне город внизу. Он
любуется разлетающимся на фоне кровавого заката пеплом, ничего не слышит,
протягивает руку, подставляет ладонь под чёрный дождь и размазывает его меж
пальцев.

— Нам здесь больше нечего делать, — натягивает поводья коня помощник альфы.

— Красиво, — кивает в сторону когда-то крупного и развивающегося города, который


сейчас покрыт густой завесой дыма, Сокджин. — Этот город сгорит дотла, и я заново
отстрою его, создам новый, только мой.

— Главное, чтобы вам, мой господин, нравилось, — отвечает помощник. — Мы вынесли
всё золото и драгоценности. Простите мне мою смелость, я знаю, что вы не выбираете
себе омег из чужого гарема, но там двое настолько прекрасны, что достойны только
вас…

— Ты будто первый год со мной, — перебивает его помрачневший альфа. — Красота
должна быть безупречной, девственно чистой. Как бы те омеги не были прекрасны, они
уже заляпаны чужими руками, пропитаны чужим запахом и потеряли всю свою ценность
для меня, поэтому отдашь их всех воинам. Я не подбираю объедки с чужого стола, и
лучше тебе это уже запомнить.

— Да, мой господин, — отвечает побледневший мужчина и, развернув коня, возвращается


к разбившим на равнине внизу лагерь воинам.

========== Иллюзия счастья ==========

Комментарий к Иллюзия счастья


Tamer - Beautiful Crime
https://soundcloud.com/maxencedelesgues/tamer-beautiful-crime-marvels-daredevil
Утром Юнги, проводив Чонгука поцелуем у порога спальни, первым делом решает
навестить Бао. Он приказывает прислуге накрыть ему завтрак на террасе, а сам
спускается на первый этаж и, пройдя через длинный коридор, направляется к комнате,
где Бао обычно решает все свои дела.
— Мой господин, — завидев омегу, поднимается на ноги грузный мужчина, все эти дни
со страхом ожидающий его визита.

— Не утруждайся, — кивает ему на кресло Юнги, а сам опускается во второе. Он


презрительно разглядывает беспорядок на столе, где бумаги лежат прямо на блюде с
нарезанными фруктами, а к пятнам от разлитого и подсохшего шербета липнут локти
халата альфы. — Уверен, ты знал, что я приду.

— Я ждал, мой господин, — опускает глаза побледневший мужчина.

— Ты и сам знаешь, а если не знаешь, то имей в виду, что ты и твои методы мне
отвратительны, — прокручивает кольцо с крупным изумрудом на пальце омега,
внимательно смотря на альфу, — но в то же время я прекрасно понимаю, что
контролировать штат слуг численностью в двести человек не каждому удастся. Если
оставить в стороне твои омерзительные методы, по факту ты делаешь свою работу и
выдаёшь результат. Я буду думать о новом управляющем и хочу, чтобы ты об этом знал,
а пока ты продолжишь заниматься тем, чем занимался, но если я хоть раз услышу про
твои наказания, про то, что ты моришь слуг голодом, — хотя я узнавал, что тебе
выдаётся достаточно монет на содержание штата, — то ты вылетишь с работы в
мгновение ока. А если господин узнает про то, какую часть выделенных на содержание
слуг денег ты присваиваешь, то, возможно, что одним увольнением не ограничится. Ты
ведь знаешь, что мой господин добротой не отличается. Я понятно изъясняюсь?
— откидывается на спинку кресла Юнги.

Бао, шумно сглотнув, часто-часто кивает.

— Вот и прекрасно, — поднимается на ноги Юнги и направляется к двери. — И ещё, —


оборачивается омега на пороге, взглядом сканируя прибитого к креслу Бао, — дети
слуг, которые проживают во дворце, помимо еды будут получать и десерты. Если кто-то
нарушил правила и виновен, то я хочу участвовать в разговоре с ним и самому решать,
насколько его вина доказана и заслуживает ли он наказания.

Гордящийся собой, точнее тем, что даже голос не дрогнул, омега возвращается к себе
и просит выслать к нему Чимина. Ему докладывают, что Чимин больше не входит в штат
прислуги, и расстроенный парень решает отправиться в гарем, надеясь застать друга
там и узнать, что произошло.

Юнги долго выбирает между доставленными ему Биби многочисленными нарядами и в итоге
останавливает свой выбор на сшитых из тонкой ткани чёрных штанах и бежевой
полупрозрачной блузке с глубоким вырезом. Омега дополняет наряд недавно подаренным
Гууком комплектом драгоценностей, позволяет Биби подвести его глаза и, ещё раз
оглядев себя в зеркале, идёт вниз.

Стоит Юнги пройти в придерживаемые для него слугами двери гарема, как в помещении
моментально наступает гробовая тишина, к которой он уже привык. Юнги медленно идёт
к мягкому диванчику в углу, заваленному подушечками, и взглядом сканирует комнату в
поисках Чимина. Омеги здесь нет. Юнги опускается на диван, просит бокал вина и с
улыбкой смотрит на разглядывающих его парней. Через пару минут вокруг него
собираются все омеги гарема, наперебой представляясь и пытаясь урвать хоть секунду
внимания. Рин как сидел с Субином у фонтана, так и остаётся на месте теперь уже в
полном одиночестве, потому что все окружающие его до этого парни собрались вокруг
нового фаворита господина. Юнги быстро устаёт от нежеланного внимания и, решив
дальше искать Чимина, поднимается на ноги. Он уже почти доходит до двери, как его
нагоняют Рин и Субин.

— Мы можем поговорить? — просит блондин.

— О чём, интересно? — ядовито улыбается ему Юнги. — О том, что украшения, которые
на мне, я стащил у тебя?
— Я не хочу говорить о прошлом, — опускает глаза Рин.

— Но будущее строится на костях прошлого, просто так его не забыть, — цокает языком
Юнги.

— Я понимаю, более того, знаю, что сделал много глупостей, но я рассчитываю на твоё
огромное сердце…

— Не старайся, — взмахом руки останавливает его Мин, — ты мне неприятен, а память у
меня хорошая. Не будешь мне палки в колёса вставлять, и я постараюсь помочь тебе
найти достойную пару, сделаешь неверный шаг — и я лично буду тем, кто подпишет твой
смертный приговор.

— Я не сомневался в твоей доброте и обещаю, что прошлое осталось в прошлом, —


улыбается ему Рин.

— Я прошу прощения за то, что позволял себе нелестно отзываться в твой адрес, —
бурчит Субин.

Юнги, ещё раз окинув их безразличным взглядом, выходит прочь.

***

— Ненавижу дворец и дворцовые интриги, — заявляет вошедший в главный зал, где в


полном одиночестве ужинает Гуук, Юнги и ленивой походкой подходит к нему.

Альфа откладывает кубок, завороженного взгляда с омеги не сводит. Полупрозрачная


бежевая ткань открывает вид на тонкую шею и на словно высеченные из камня ключицы,
меж которых покоится новый подарок, но даже блеск драгоценного камня не затмевает
красоту парня.

— Я за сегодня так устал, как не уставал, убирая конюшню, — надувает губы Юнги и,
обойдя скатерть, опускается на колени мужчины, и сразу обвивает руками его шею.
— Зато я, возможно, решил вопрос с Бао.

— Я знаю, — целует его в висок Гуук, губами по щеке водит.

— Что ты знаешь? — щурит глаза омега.

— Всё знаю, — легонько целует в губы. — А чего пока ещё не знаю, всё равно узнаю,
поэтому, решая что-то, сперва спроси у меня.

— Но ты ведь сам сказал, что я могу менять всё, кроме гаре…

— Я не про дворец, я про город. Ты собрался в Иблис? — тянется за кубком альфа и,
отпив, приставляет его к губам омеги.

— Я узнавал у твоего помощника, сколько школ и библиотек в Иблисе, я не говорил,


что выйду в город без твоего разрешения, — обиженно отвечает Юнги, глотнув вина.

— Зачем тебе это? — хмурится Гуук. — Я подарил тебе Идэн, но я не дарил тебе Иблис,
поэтому убери свои красивые пальчики от моего города.

— Вы очень жадный, мой господин, — уходит от поцелуя омега и задирает подбородок.
— Я просто хотел, чтобы все дети города могли посещать школы, потому что дети слуг,
которые проживают в Идэн, в школы не ходят. А омег в твоём городе родители сами в
школы не зачисляют, в Мирасе такого не было. Ты не можешь уделять внимание всему, и
я хотел тебе помочь, но не хочешь — как хочешь, — фыркает Юнги и тянется за
виноградинкой.

— И ты вот так легко сдался, — смеётся Чонгук.

— Нет, я просто решил закрыть эту тему, и потом всё равно сделать всё по-своему,
ну, отшлёпаешь ты меня за это, переживу, — пожимает плечами и в следующую секунду
задыхается от настойчивого поцелуя Юнги.

— Хорошо, будешь выходить в город, но минимум, с десятью стражниками, я хочу


заранее знать, поэтому всегда меня предупреждаешь. Ещё какие-нибудь пожелания
будут? — впечатывает его в себя альфа и зарывается лицом в ключицы.

— Да, я хотел спросить, но это скорее лично мне нужно, — откидывает голову назад,
обнажая ему горло Юнги. — В Мирасе, когда мы с отцом ходили на охоту, я впервые
увидел водопад. Это было настолько красиво, что я до сих пор не могу его забыть. На
крыше левого крыла дворца у тебя разбита оранжерея, там гаремные омеги часто
прохлаждаются. Есть ли у тебя такие мастера, которые могут создать искусственный
водопад с крыши вниз? Как-то наладить такую систему? Идэн был бы прекрасен, а я бы
там жил, — мечтательно вздыхает омега.

— Надо поговорить с мастерами, не знаю. Если ты очень хочешь, я подумаю, —


улыбается ему Гуук. — А теперь тебе надо спать, я разбужу тебя до рассвета, мы
поедем на охоту.

— Уже? — загораются глаза Юнги. — Ты не представляешь, как я счастлив! А ты не


идёшь со мной спать?

— Нет, мне надо поговорить с Намджуном.

— Кстати, — перестаёт радоваться Юнги, — я знаю, что не могу вмешиваться в дела


второго правителя, но мой друг Чимин, омега, который принадлежит ему, и он…

— Юнги, — перебивает его Гуук. — Ты уже сам сказал, ты не можешь вмешиваться.

— Он забрал его из прислуги, запер, убил, я ничего о нём не знаю… — отчаянно просит
омега.

— Юнги.

— Чонгук, пожалуйста, забудь о водопаде и обо всём остальном, попробуй на него


повлиять, он ведь твой друг…

— Иди к себе, — леденящим душу тоном приказывает альфа.

В комнате вмиг лютая стужа, в открытые окна сквозняки врываются, свечи гасят. Будто
не этот же альфа Юнги только мгновенье назад обнимал и горячими поцелуями обжигал.
Юнги бы многое ему сказал, может, даже истерику бы закатил, чтобы своё получить, но
перед ним сейчас не его альфа, а Дьявол, тот самый, про которого он раньше от отца
слышал, и тот самый, которого Гуук зовут. Юнги надо дождаться возвращения Чонгука,
а пока он сбрасывает с себя его руки, встаёт на ноги и, ничем не выдавая свой
страх, направляется в свои покои.

— Ты слишком мал ещё, — слышит в спину омега. — Ты многого не понимаешь, и если
обидишься, я подожду, когда остынешь, потому что ты сам должен к этому прийти, и у
твоих желаний должен быть предел.

— Как скажете, мой господин, — не оборачиваясь, отвечает Юнги и, проглотив обиду,


покидает зал.
***

Юнги отшвыривает с кровати уже вторую подушку и, резко приподнявшись, принимает


сидячее положение. Уже второй час ночи, и три часа как он вернулся в свою спальню,
а уснуть не получается. Серебристый свет луны заливает комнату, отбрасывает
причудливые тени на стены, на пару с грызущими Юнги мыслями мешает ему спать.

Чонгук прав. Юнги не знает, что его бесит больше: то, что альфа отказался даже
говорить об этом, или то, что он прав. В глубине души Юнги понимает, что слишком
многого хочет, что Намджун ровня Гууку, его брат, друг, и он не полезет к нему из-
за омеги, но обидно всё равно. Если бы Юнги мог справиться с Монстром сам, то он бы
альфу и не просил, но он тут бессилен, а о судьбе Чимина приходится только
догадываться. Завтра, когда