Вы находитесь на странице: 1из 104

ХИНШЕЛВУД.

СОДЕРЖАНИЕ

Благодарности
Примеры
Введение: путеводитель для озадаченного читателя

ЧАСТЬ I. ВВЕДЕНИЕ

1. Психоаналитический фундамент
2. Интроекция и проекция
3. Бессознательная фантазия
Приложение к главе 3: Ранние объектные отношения

ЧАСИТ II. ВКЛАД МЕЛАНИ КЛЯЙН

4. Метод для детей


5. Внутренние объекты
6. Депрессивная позиция
7. Параноидно-шизоидная позиция
Приложение к главе 7: Разум как аппарат для эвакуации
8. Проективная идентификация
9. Инстинкт смерти и зависть
Эпилог к части II: Всемогущество или реальность

ЧАСТЬ III. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ КОНТАКТ И ‘К’-СВЯЗЬ

10. Контрперенос
11. Знание и бытие познанным
12. Эдипово знание
13. Изменяемость
14. Тупик и организация личности
15. Изменение и развитие
Эпилог к части III: Эволюция кляйнианской техники.

Рефлексия: Прогресс и история


БЛАГОДАРНОСТЬ

Я глубоко признателен Murel Maclver за ее незапятнанную “невинность”, внимание и время, великодушно


посвященное чтению моей рукописи. Все читатели, которые сочтут эту книгу полезным введением в Kleinian
психоанализ, тоже должны быть благодарны ей и ее настойчивым вопросам.
Я получил важные комментарии от Ann Scott, Bill Barens-Gutterige, John Gordon, Bob Young и Gerard
Bleandonu, они помогали мне думать и подстегивали меня.
Я очень благодарен Eric Brenman, Michael Feldman, Betty Joseph, Donald Meltzer, Irma Brenman Pink, Hanna
Segal и John Steiner за их готовность позволить мне использовать здесь свои печатные материалы. Мне бы хотелось
особо отметить помощь и поддержку Elizabeth Spillius как секретаря Melanie Klein Trust,а также Betty Joseph,
Председателя, за разрешение использовать описание случаев из книг Труды Melanie Klein. Я обращался к
литературным агентам многих авторов и хочу поблагодарить их за данное разрешение: Mrs Francesca Bion за ее мужа,
Wilfred Bion; Donald Meltzer за Roger Money-Kyrle; Mrs Lottie Rosenfeld и Angela Rosenfeld, жену и дочь
соответственно, за Roger Rosenfeld;и Margaret Tonnesman за Paula Heinmann.Я должен поблагодарить их всех не
только за их разрешение, но и за многочисленные доброжелательные замечания. К сожалению, несмотря на долгие
поиски, мне не удалось связаться с литературным агентом Susan Isaacs.
Я также получил разрешение у издателей авторов, на которых ссылался: Routledge и Tavistock Publications;
Cesare Saccerdoti из H.Karnac Books; Random House; W.W.Norton; International Universities Press. Многие материалы
были впервые опубликованы в журналах, которые тоже дали свое разрешение: Alex Holder, нынешний редактор
Bulletin of the European Psycho-Analytical Foundation; Hermi Dauker из Британского Психологического Общества,
владелец Британского Журнала Медицинской Психологии; Josephine Shapiro, нынешний распорядительный редактор
Psycho-Analytic Quarterly; и ничуть не меньше David Tuckett, нынешний редактор Международного Журнала
Психоанализа ,внимательно рассматривал мои просьбы разрешить цитирование случаев, исходно опубликованных в
его журнале.
Более всего я хотел бы поблагодарить Ann Scott, которая следила за огромным потоком бумаг, которому дали
начало все эти разрешения. Но также я должен сказать ей спасибо за поддержку в других аспектах подготовки этой
книги. Она шаг за шагом пропускала текст через печатный станок, делая книгу пригодной для чтения. И наконец,
Gillian Beaumont со своей обычной дотошностью работала на поздних этапах редактирования.
Dr Tonnesman попросил меня отметить, что Paula Heimann покинула Klein группу в1955 году, и материалы,
использованные в этой книге, были написаны ранее этой даты.
ПРИМЕРЫ

Глава 2

Анальная задержка (случай описан у Abraham, 1924), с. 442- 4

Глава 3

Отнятый (случай описан у Abraham, 1924), с. 435- 7


Маленькая девочка и ботинок (наблюдение описано у Isaacs,1948), с. 90- 91

Глава 4

Подавленная игра (случай описан у Klein,1932), с. 16- 21


Беспокойная Рут (случай описан у Klein,1932), с. 26- 8
Эдипов комплекс Эрны (случай описан у Klein, 1932), с. 36- 57
Маленькая девочка со слоном (случай описан у Klein,1929), с. 201- 3
Мальчик-охотник (случай описан у Klein, 1929), с. 201

Глава 5

Маленькие люди внутри (случай описан у Klein, 1935), с. 174- 5


Атакуемый червями (случай описан у Klein, 1935), с. 273- 4
Человек, который нападал на собственные ягодицы (случай описан у Heinmann), с. 246- 50
Сравнение с “хорошим” объектом (сессия описана у Klein, 1961), с. 93-100
Женщина с дьяволом внутри (одержимая дьяволом) (случай описан у Heinmann, 1942), с. 27- 40

Глава 6

Беспокойство и депрессивные чувства (случай описан у Klein, 1935), с. 273- 4


Опасный внутренний объект (сессия описана у Klein, 1961), с. 457- 61
Ущербные роди тели (случай описан у Klein, 1935), с. 279- 84
Смерть сына (случай описан у Klein, 1940), с. 356- 9

Глава 7

Человек, потерявший свои чувства (случай описан у Klein, 1946), с. 19- 20


Женщина, утратившая способность нуждаться (случай описан у Klein, 1946), с. 16- 17
Испорченный ребенок (случай описан у Klein, 1946), с. 20
(случай описан у Rosenfeld, 1952), с. 77- 99
Человек, утративший зрение (случай описан у Bion, 1957), с. 52- 9
Человек, который заикался (случай описан у Bion, 1959), с. 94

Глава 8

Объект – туалетная комната (случай описан у Rosenfeld, 1949), с. 37- 41


Захватывая объект (случай описан у Rosenfeld, 1947), с. 13- 33
Человек, который разделял свою агрессию (случай описан у Klein, 1957), с. 226- 7
Мать, которая не могла понять (случай описан у Bion, 1959), с. 103- 5
Обманутый пациент (случай описан у Bion, 1959), с. 103- 5
Неудачное вместилище пациента (случай описан у Bion, 1959), с. 96- 7

Глава 9

Младенец и катушка (наблюдение описано у Freud, 1920), с. 14- 16


Капризность Питера (случай описан у Klein, 1927), с. 177- 80
Борьба со смертью (случай описан у Klein, 1957), с. 209- 10

Глава 10

Интроекции аналитика (случай описан у Heinmann, 1955), с. 246- 50


Нелепый пациент (случай описан у Money-Kyrle, 1956), с. 27- 8
Чувствительный человек (случай описан у Brenman Pick, 1985), с. 38- 8
Глава 11

Пациент со скрипкой (случай описан у Segal, 1957), с. 49- 50


Другая скрипка (случай описан у Segal, 1957), с. 49- 50
Неудача в намерениях и общении (случай описан у Segal, 1978), с. 317- 19

Глава 12

Проекция понимания (случай описан у Feldman, 1989), с. 117- 22

Глава 13

Сплетенные морковки (случай описан у Joseph, 1975), с. 77- 9

Глава 14

Пациент, запертый в пещере (случай описан у Joseph, 1982), с. 129- 31


Устойчивые внутренние связи (случай описан у Steiner, 1982), с. 243- 8
Человек девяти футов ростом (случай описан у Rosenfeld, 1971), с. 251- 3
Человек с «лисьей» частью (случай описан у Meltzer, 1968), с. 230- 37

Глава 15

Проецируемая зависть (случай описан у Joseph, 1987), с. 171- 4


Ребенок, который дергал волосы (случай описан у Joseph, 1988), с. 209- 10
Прямой и обратный контакт (случай описан у Joseph, 1989), с. 199- 200
Человек, который сажал сладкий горох (случай описан у Joseph, 1981), с. 120
Человек, который пришел, чтобы посмотреть в лицо самому себе (случай описан у Joseph, 1983)с. 145- 6
Боль и отступление (случай описан у Joseph, 1981), с. 122- 3
Академическая реконструкция (случай описан у Breman, 1980), с. 55- 7
ВВЕДЕНИЕ:
Проводник для озадаченного читателя

Размышляя в 1988 году о Словаре Мысли Klein, я заметил, что несколько странно писать о Klein с
теоретической точки зрения, как я тогда это делал. Настоящая книга – клиническая. Она является дополнением к
Словарю, к которому следует обращаться за теоретическим изложением концепций Klein; в ней делается попытка
дополнить классическое Введение в Работы Melanie Klein, написанное Hanna Segal, которое когда-то привнесло
столько понимания и энтузиазма в изучение трудов Klein. Это не исследование отдельных случаев или состояний, а
только иллюстрация к возникновению концепции из клинических наблюдений.
Несмотря на то, что Melanie Klein и ее последователи акцентировали внимание на клинических аспектах,
клинические записи не являются правилом психоанализа. Он скорее перегружен теорией. Однако в этой книге я хочу
рассмотреть опубликованные клинические материалы. Клиницисты попытались показать нам результаты своей работы
в психоанализе «через замочную скважину». Успех метода виньеток непостоянен, но Klein исследователи старались
излагать свои концепции в форме детализированных записей процесса клинической работы. Их тексты написаны
индикативным методом. Эта книга возвращается к клиническим началам концепций, чтобы понять их в рамках
личного опыта. Я намеренно использовал опубликованные материалы; вы можете воспользоваться ими в случае, если
захотите проверить мою точку зрения и версии. Таким образом, в книге сделана попытка провести читателя через
избранные части клинической практики. В них отражены мои убеждения. Сравните их с вашими.
Я не утверждаю, что эта книга – доказательство правильности открытий Melanie Klein. Я скорее пытаюсь
показать практически и клинически, что такое психоанализ Klein. Насколько он правилен, читатели должны понять
сами или с помощью собственного психоанализа. Я думаю, вам будет легче разобраться, если вы сначала узнаете, что
Klein и ее последователи сделали до нас.
Вы найдете здесь не более чем случайный взгляд на другие школы. Я не занимался ни одной традицией
психоанализа больше чем Klein, и недостаточно знаком с ними, чтобы уверенно сравнивать путь Klein с теми путями,
которыми другие психоаналитики создают свои концепции на базе своего (или этого) клинического материала.
Эта книга непроста для тех, кто пришел к работам Klein впервые. Это не легкое чтение. После погружения в
любую систему мышления проходит время, прежде чем вы сможете свободно ориентироваться в ней. Нужна
настойчивость и желание, чтобы продвигаться в темноте, пока не забрезжит свет.
Одна из сложностей в овладении языком психоанализа, и особенно вариантом Klein, связана с различиями в
позиции наблюдателя: с одной стороны, существует объективный подход, как если бы кто–то смотрел снаружи, и
другой, субъективный, как если бы наблюдатель попытался проникнуть «внутрь» опыта другого человека и его
жизни. Из таких различий возникли отдельные психоаналитические языки, и это создает путаницу. Кто-то говорит:
«Ребенок борется с ощущением, что его живот разъедают обитающие там отвратительные существа. Он
успокаивается, создавая фантазию, что его большой палец – хороший инструмент, который поможет изгнать существ,
если поместить его внутрь себя». Эта субъективная установка ребенка звучит иначе на более объективном языке: «Он
защищается от фрустрации, возвращаясь на оральный уровень и используя механизм интроекции». Оба эти языка
встречаются в психоаналитической литературе. Кстати, это создает определенный беспорядок, который нужно
осознать и преодолеть. В определенной мере ситуацию можно прояснить, если более строго определить наши
термины, но эту книгу я посвятил «методу указаний». Вы не можете объяснить, что такое красный цвет человеку,
который никогда не видел красного, и сможете действительно показать это ему, только если он не слепой. Это как в
старой притче: если бы вы описывали слепому слона, он бы вам не поверил. То же происходит и с идеями в
психоанализе: им не верят, если они не возникают из опыта.
Психоаналитическое мышление не легко вместить в линейную систему аргументации: выводы следуют из
предпосылок. Это особенный способ мышления. Сначала это может вызывать противоречия. Способ возникновения
того, что теперь считается истинами в психоанализе, может вначале показаться неубедительным. Аргументы и
дебаты, хотя и бурные, не играют большой роли в реальном развитии идей; в этом смысле психоанализ не похож на
академическую дисциплину. Так что понимание не возникает подобно включению света, оно приходит постепенно и
иногда раздражающе медленно. И только по мере накопления знаний вы заметите, как что – то стало привычным и
приемлемым до такой степени, что вы уже используете это по–своему.
Чтобы понять материалы, изложенные в этой книге, вам придется обратиться к вашему опыту просто как
человеческого существа. Путь к этому опыту вы можете найти в себе: иметь детей (воспитание детей); трудности и
препятствия в обычных социальных взаимодействиях; ваши самонаблюдения и субъективность – в определенные
моменты жизни всем нам приходится противостоять связям, которые выглядят иррациональными. Возможно,
некоторые читатели имеют опыт работы в образовании, в области охраны психического здоровья или других
родственных областях, где они опять сталкиваются с иррациональной, детской природой человеческих существ.
Наконец, возможно, вы сами проходите психотерапию или психоанализ.
Случаи и идеи, с которыми мы выступаем, часто очень далеки от осознания; и, к сожалению,
психоаналитические тексты не так просты и ясны, как могли бы быть. Психоаналитики не обязательно наделены
литературными способностями, и это может быть проблемой. Это касается и самой Melanie Klein. Ее описания
пациентов часто очень яркие, но манера письма сбивает с толку, а иногда и отталкивает. Klein писала для
психоаналитиков и не разъясняла детально свои дедуктивные и интуитивные выводы. Часто она полагала, что другие
психоаналитики будут использовать те же термины и без подробного объяснения согласятся со значением
определенного рода символов. Однако для новичка это дает плотно текстурированый отчет ее наблюдений (слишком
сжатую информацию), и ее выводы часто кажутся полученными с минимальной базой доказательств. Промежуточные
шаги могут быть пропущены, так что тем, кто близко не знаком с психоаналитическим методом работы с данными,
приходится самим искать точку опоры. Поэтому в мои намерения входило отобрать и детально разработать многие
шаги, которые, как мне кажется, могут быть непонятны.
К тому же, даже для опытного психоаналитика у Klein довольно наставительная манера представлять самые
сложные или, может быть, самые глубокие идеи. Поэтому некоторые не считают ее человеком с широкими взглядами,
полагая, что она не имеет альтернативных точек зрения. Печально, что люди часто сдаются, когда приходят к мнению,
что никогда не поймут Klein, не проходя личного анализа или даже профессиональной психоаналитической
подготовки. Несомненно, это верно, и прохождение личного анализа значительно увеличит пользу от этой книги и,
конечно, от самой жизни.
Часто можно услышать, что работы Klein сложны. Поэтому мы могли бы прийти к выводу, что не должны
делать их описание целью этой книги. Однако я считаю, что, обойдя вниманием ее работы, мы лишимся
необыкновенно тонких и детальных наблюдений. Ее описания случаев часто очень понятные, несмотря на
встречающуюся иногда тенденциознсть. Поэтому около трети использованных мной примеров составляют описанные
ею случаи. В тех местах, где это было возможно, я постарался использовать клиническую сессию, в которой
содержится максимальное количество информации. Однако не всегда к фактам относятся с должным уважением.
Вместо этого возврат к логическим построениям временами приводит к выводам без точных клинических данных.
Уход в теоретические споры, хотя и довольно мало распространенный среди последователей Klein, по-прежнему
случается, и многие из отобранных мною примеров страдали этой клинической экспериментальностью. Мне хотелось
бы быть более строгим. Мне бы хотелось представить только материалы сессий, записанные по ходу работы в
типичной манере, чтобы показать согласие (или несогласие) пациента с интерпретациями аналитика. Несмотря на
ограничения, связанные с таким выбором, некоторые материалы в этом отношении довольно типичны, и это я
постарался подчеркнуть в своих комментариях. В общем, использованные мной материалы дают детальное
представление о том, как работает психоаналитическая мысль, с ее ограничениями и тщательностью проведения
наблюдений.
Какими бы ни были общие стандарты составления клинических отчетов, остается проблема доступа к
глубоким бессознательным областям человеческой личности. Любопытно: это все о людях, это все о нас. Это должно
быть всем нам понятно, ведь мы сами являемся объектами наблюдения. И все же часто встречается сопротивление
материалу, он кажется трудным, не относящимся ни к одному известному типу мышления – вы чувствуете, что не
понимаете базовых доктрин, они скрыты от вас. Я думаю, что такую борьбу вы ведете скорее с собой, чем с книгой.
Но главное – это понять, что некоторые аспекты человеческого разума были изучены путем зондирования сознания
возбудимых людей, почти психотических пациентов. Это похоже на поиски знаний о звездах в другом конце
вселенной, и эти знания в конечном итоге помогают нам узнать что-то о части космоса, в которой мы живем.
Противоборство с тяжелым внутренним беспокойством – всегда сложная задача, хотя усилия, прилагаемые, чтобы
преодолеть столкновение с ним, открывают понимание новых широких горизонтов, на которые указывала Klein.
На все эти трудности я могу ответить только одно: «Дерзайте!»
Я пишу как психоаналитик, который близко знаком со всеми этими идеями и с этой формой практики. Мне
стоила определенных усилий попытка вернуться к моменту, когда начинающий впервые встречается с этим новым
миром. После сбора материала, который я хотел использовать, я решил подготовить предварительный план для
людей, которые ближе к этому моменту – людей, которых я про себя называл «компетентными в незнании». Я
старался быть готовым к трудностям, которые возникают при вхождении в эту область знаний, и верю, что энтузиазм
будет двигать вами, несмотря на препятствия. Я писал как психоаналитик-последователь Klein, и мой собственный
энтузиазм и мои убеждения, несомненно, читаются между строк. Я надеюсь, что они в определенной мере заразны, но
вы не должны перенимать их больше, чем позволяют ваши собственные взгляды. В конце концов, вы должны
составить собственное мнение, убедительна ли эта книга или отдельные ее части. Те из вас, кто пришел к этому
впервые, должны сделать свое незнание поводом для вопросов о том, что написали я и мои источники. Для многих
другие читатели, тем не менее, отправным пунктом станет их собственное мнение о Klein. Я только могу попросить
вас, чтобы с помощью этой книги вы перепроверили свои убеждения, независимо от того, с какими взглядами начали
ее читать.
ЧАСТЬ I. ОСНОВАНИЯ

1. Психоаналитическая база

Вклад Melanie Klein настолько тесно связан с основными открытиями F’а, что он не может быть осмыслен без
ознакомления с его наследием. Однако фундаментальные открытия F’а, касающиеся природы бессознательного,
детской сексуальности и длительной истории идей, имеющих отношение к трансферу, не могут быть систематически
изложены в этой книге. Тем не менее мне кажется, что следует указать на некоторые аспекты этих фундаментальных
идей, которые имеют отношение к тому развитию психоаналитической теории, которое было достигнуто Klein.
Поэтому раздел 1 является как бы установкой декораций для последующего действия; он может быть пропущен теми
читателями, которые знакомы с трудами F’а. Мои комментарии к F’овским концепциям носят избирательный,
поверхностный характер и ограничиваются только теми разделами, которые имеют отношение к работам Klein. Те,
кто нуждается в более солидной базе, или хотел бы большей глубины изложения, должны обратиться к книгам
Sandler, Dare, Holder (1973) и Laplanche, Pontalis (1973).
В 1880-х годах, когда F начал свои исследования в области симптомов, наблюдавшихся у невротических и
истерических женщин, наиболее известным, доминирующим методом психотерапии в медицинских и научных кругах
был так называемый гипноз, разработанный главным образом во Франции и произошедший от месмеризма. Хотя его
эффективность подвергалась сомнению, большое число французских врачей настойчиво продолжало развивать этот
метод лечения. Кульминацией этого развития явились методы и идеи Pierre Janet. Основной идеей французского
метода было положение о том, что содержание мышления можно изменять путем внушения. Нежелательные мысли и
беспокоящие чувства можно было искоренить; отношения могли быть изменены. Однако успех зависел от
податливости пациента и его желания подчиниться внушению. Некоторые врачи использовали гипноз при
погружении пациента в определенные состояния сознания, другие пытались достичь своих целей работая с
пациентами, находящимися в нормальном, бодрствующем сознании; но все варианты этой терапии имели одну общую
черту: врач брал на себя контроль сознания пациента и изменял его содержание.
Подход F’а был иным. Он изучил техники гипноза и внушения во Франции, но затем оставил их. Вместо этого
он принял идеи своего венского коллеги, врача Josef Breuer. Breuer открыл нечто иное: было замечено, что если
погруженному в гипнотический транс пациенту предложить рассказать о его симптомах и сопутствующих им
ощущениях и мыслях, во время транса возникает выраженная эмоциональная реакция. Затем, после эмоциональной
разрядки, симптом исчезает. F’а значительно больше привлек такой экспрессивный метод, в отличие от
дидактического (или исправляющего) метода французских гипнотизеров. Именно в этом и состоит фундаментальное
отличие психоанализа от многих других форм терапии – выражение содержания мышления вместо его исправления.
Таким образом исследования F’а привели его к созданию метода изучения психики пациента вместо
достижения контроля над ней. Это изучение привело к открытию динамического “бессознательного”, части
мышления, которая активно влияет на мысли, чувства, отношения пациента с окружающими, его поведение, оставаясь
при этом совершенно неизвестной человеку. Он предпочел попытаться позволить выразиться тому, что не
контролируется, чем контролировать его. В ходе исследования он открыл, что содержание бессознательного
возникает из детских разочарований травм и пугающих фантазий. В частности он указал на фазы детского развития,
выделенные в зависимости от озабоченности теми или иными сексуальным проблемами, в особенности страхами и
желаниями, связанными с родительской сексуальностью, появлением детей от матери, тревогой, обусловленной
боязнью разного рода сексуального насилия. Эта интенсивная, беспокойная сексуальная жизнь ребенка получила
название Эдипова комплекса.
В последующих разделах мы увидим, как Kleinian’ски ориентированные аналитики развили понятие
экспрессии (в смысле явления, противоположного внушению) в терминах контейнирования, и терапевтического
действия ставших известными, осознанными, доступными осмысливанию мыслей.

СИМВОЛИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Поскольку F был не очень хорошим гипнотизером, он использовал гипноз для легкой стимуляции пациента,
находящегося в состоянии бодрствования, к воспоминанию своего прошедшего детства – сам он называл это
“методом надавливания”. В конце концов он развил метод свободных ассоциаций, после чего он сделал еще одно
открытие: предложил способ расшифровки сновидений как системы индивидуальных символов. Воистину, сны
оказались своего рода способом тайного общения человека с самим собой. Почему некто должен секретно общаться с
собой? Это звучит немного странно. Однако поскольку известно, что бессознательная часть мышления находится вне
осознания бодрствующей личности, важные процессы, оставшиеся неосознанными, но активными, должны быть
представлены каким-то особым, не очевидным для бодрствующей личности образом. То есть, сновидения
представляют собой бессознательные мысли о тайных проблемах и фантазиях, которые остаются неизвестными. F
считал, что эта не контролирующаяся сознанием мыслительная активность может частично прорываться в сознание,
как это случается если мышление находится в бессознательном состоянии сна. Но содержание ее весьма туманно,
поскольку представлено в виде маскирующих символов. F разработал методику перевода этих символов. Это не было
словарем или “сонником”, которых в то время было множество; это был метод развертки индивидуальной системы
символов, изобретаемой каждым человеком самостоятельно. Каждая личность (фактически, в каждом сновидении)
разрабатывает уникальную систему символов, которая имеет безотлагательную цель – скрыть бессознательное
содержание мышления.
F выяснил, что если он запоминал свои сновидения, записывал их, разбивал на индивидуальные фрагменты и
позволял мышлению свободно скользить вдоль каждого элемента (свободные ассоциации), некоторые темы возникали
вновь и вновь. Он заносил в блокнот цепочки этих ассоциаций. То, что возникло, оказалось группами специфических
тем, воспоминаний и желаний. Они начинали слипаться с более ясными, значимыми, переплетались с ними и
образовывали манифестные элементы сновидения. Определенные темы возникали как фотографическое изображение
в проявителе. Хотя они не явно присутствовали в сновидении, он полагал, что такие возвращающиеся темы
составляют замаскированный контекст – латентное содержание сна. F считал, что таким образом он взломал код
сновидения и обнаружил его скрытое содержание. Он опроверг мнение о том, что символы сновидения являются
универсальными. Напротив, каждый символ избирается строго индивидуально – таким образом, в каждом отдельном
случае код должен интерпретироваться заново. Таким образом он интерпретировал множество своих сновидений, а
затем еще большее число снов своих пациентов; он открыл полнокровную, тайную жизнь воспоминаний и желаний, и
совершенно неизвестную “грамматику”, которая организовывала эти символы: процессы конденсации и замещения.
Наиболее волнующим было то, что эта скрытая ментальная активность очень часто содержала сексуальные мысли и
желания. В те ханжеские времена он стал крайне непопулярным из-за этих идей. Даже сегодня, когда наша культура
хорошо знакома с ними, при первом ознакомлении они кажутся весьма вызывающими.
Метод свободных ассоциаций предписывал позволить пациенту расслабиться и говорить то, что приходит ему
в голову. Поток сознания, который возникал вслед за этим, должен анализироваться так же, как элементы сновидения
и ассоциации к ним. Психоаналитик должен подбирать повторяющиеся – хотя и замаскированные – ссылки на
прошлое и детские сексуальные проблемы. Темы, которые возникают последовательно во времени считаются
взаимосвязанными. Такие ассоциации, даже если смысл их непонятен, образуют значимые последовательности, так
же как сновидение скрывает свой смысл используя туманную символику. Остаток своей жизни F посвятил главным
образом использованию метода интерпретации символов для раскрытия скрытых тем в мышлении пациента.

ТРАНСФЕР

Однако F’овские исследования символики и способов, при помощи которых бессознательное пользуется
символами было постепенно оттеснены на второй план другими подходами. Оба эти подхода были инициированы
самим F'ом – точнее сокрушительным поражением, которое он потерпел при работе со своей известной пациенткой
Dora. Он намеревался использовать этот случай, начатый в октябре 1899 г., для иллюстрации своего метода
интерпретации сновидений во взаимодействии с пациентом. Dora прервала свое лечение пару месяцев спустя, в конце
декабря, в средине процесса работы. Он отложил публикацию этого случая с разбором своих ошибок почти на 5 лет
(F, 1905). Создается впечатление, что он был настолько поглощен интерпретацией деталей символики сновидений и
исследованием их через ассоциации, что совершенно не заметил одну важную вещь. Это явление стало широко
известно под названием “трансфер”. Оно включает в себя определенный процесс, развивающийся по ходу терапии –
не вербальную представленность символов, а прямое желание, направленное непосредственно на аналитика. F
трактовал это как развившееся у Dora желание фрустрировать его и оставить разочарованным. Она сделала это
оборвав лечение. F не понимал важности происходящего в терапии до тех пор, пока не стало слишком поздно. Ее
желание фрустрировать F’а и победить его, разочаровав, было связано с ее собственным разочарованием в
отношениях с ее собственным отцом. Фрустрация, которая имела отношение к ее отцу была перемещена на F’а.
Еще со времени совместной работы с Breuer за 10 лет до этого, F знал, что пациент может влюбиться в
психоаналитика. Однако не любовь Dora внезапно обрушилась на него, а ее ненависть и желание отомстить. Трансфер
выбивает из колеи, т.к. и любовь и ненависть очень интенсивны, они демонстрирует его неосознаваемое
происхождение из детства. F понял, что для него более важно интерпретировать это, чем символику, связанную с
содержанием снов пациента и прочим словесным материалом. Он уделил большое внимание интерпретации значения
этих необычных и неожиданных аспектов взаимоотношений с ним. Он научился различать два пути, которые пациент
использует для демонстрации своих воспоминаний о прошлом: один – припоминание при помощи слов; и другой –
при помощи повторения, в той или иной форме, реально происходивших событий или фантазий. Повторение (или
воссоздание) в отношениях (трансфере), является экспрессивным актом, демонстрирующим содержание
бессознательного пациента, оно стало краеугольным камнем психоаналитической техники. Можно спорить по поводу
того, является ли это самым важным достижением клинической практики психоанализа – более важным, чем
многочисленные достижения психоаналитической теории, однако трансфер является тем инструментом, при помощи
которого проверяется ценность теории. По мере продвижения через материал, изложенный в последующих разделах,
будет продемонстрирована возрастающая важность трансфера в Klein’анской практике.

ПСИХОАНАЛИЗ И ПСИХОЗЫ

Jung был психиатром; F был неврологом. Это, помимо прочих различий, создавало трения после того, как
Jung и его Цюрихская группа присоединились к F и Венской группе в 1906 году. Одно из трений вsзывало то, что у
Jung’а был значительный опыт лечения психотических пациентов, которого не имел F. Имелось большое число
других различий, но опыт F’а свидетельствовал о том, что ему не удавалось анализировать психотиков. В частности,
он узнал, что больные шизофренией воспринимают не реальный мир, а воображаемый, созданный ими самими. Они
живут в мире своих собственных заблуждений и галлюцинаций. Поэтому метод F’а, основанный на взаимодействии
пациента и психоаналитика был неприменим.
F попытался понять шизофрению анализируя записи автобиографических воспоминаний Judge Schreber (F,
1911): он “психоанализировал” эту книгу! После этого он развил теорию, объяснявшую, почему психотический
пациент не может быть проанализирован. В ходе этих исследований, в 1914 году, он создал свою теорию нарциссизма.

НАРЦИССИЗМ

F заимствовал термин “нарциссизм” у английского врача Havelock Ellis. F проявил интерес к Ellis, поскольку
оба они изучали сексуальные расстройства. Ellis, в свою очередь, очень заинтересовался F’ом. Нарцисcический
пациент глубоко – даже исключительно – занят собой; поэтому F решил, что шизофреник, погруженный в свой
собственный мир, состоящий из голосов, галлюцинаций и прочих нарушений, заслуживает быть названным
“нарциссическим”. Он объяснил свою позицию в терминах теорий, которыми он пользовался в то время.

ЛИБИДО

В начале своих исследований F хотел сделать свои описания максимально возможно строгими и научными,
создать впечатление, что он может измерить “психические силы” (энергию мышления) так же, как Galileo и Newton
измеряли физические силы. Он пользовался идеей ментальной энергии, которую называл “либидо”. Либидо
направляется на объект – т.е. оно руководствуется интересом личности. За тем описывал объект “катектированный”
либидо. Термины “катектировать”, “катексис” и “либидо” были латинизированными, по научному звучащими
словами, предложенными английскими переводчиками F’а для того, чтобы поразить читателей, имеющих
медицинское образование. Сам F в своих работах, написанных на немецком языке, пользовался более приземленными
терминами. “Либидо” и “катексис” показывают заинтересованность или очарованность кого-то чем-то или кем-то.
Нарциссическая личность занята сама собой; предметом самого большого интереса объекта является она
сама. В случае психотического пациента, интерес к окружающему миру абсолютно утрачивается. Пользуясь научной
терминологией можно сказать, что пациент “декатектировал” все объекты в реальном мире; и, вместо этого, либидо
направлено непосредственно на самого себя – оно катектирует ego. F описал увлеченность шизофреника собой как
отход либидо от мира; в результате ментальная энергия (“либидо”, интерес) направлена исключительно на личность
шизофреника или на какую-то часть пациента.
F обсуждает сложные взаимоотношения между нарциссическим состоянием, когда либидо свернуто и
направлено на self (ego-либидо, как он его назвал) и более часто встречающимся состоянием, когда мир реальных
людей и вещей остается вне интересов личности (object-либидо). Термин “object” также нуждается в пояснении. Он
используется в том же смысле, в котором в грамматике используется термин “объектное дополнение” – “подлежащее
– сказуемое – объектное дополнение” (“subject – verb – object”): объект, на который направлено действие,
выполняемое субъектом. F сравнил эти процессы изменения направленности интереса к какой-то личности или
предмету (с последующей возможностью его возвращения) с процессом выпускания амебой ложноножки
протоплазмы (a pseudopodium) с целью исследовать окружающие предметы для изучения возможности употребления
их в пищу, и дальнейшим, удалением ложноножки при утрате интереса. Он полагал, что процесс ухода и
переориентации либидо (интереса) является моделью, которая хорошо объясняет многие явления как в нормальной
психологии, так и у больных шизофренией. Например, отход ко сну вызывает уход интереса к окружающему миру и
переориентировку на внутренний мир сновидений в течение ночи. Утреннее пробуждение вызывается изменение
направленности либидо, или ментальной энергии на внешний мир, на людей и предметы, которые интересуют
личность. Это похоже на то, как во время болезни или при сильной боли происходит переориентация интереса на себя
или на больной орган, вызывающий боль; зубная боль становится единственным ощущением для больного, весь мир
блекнет во время сильной боли в зубе.
Замешательство Fэа перед серьезными нарциссическими состояниями отразилось в предложенном им
термине “нарциссический невроз”. В следующем разделе я расскажу о начале психоаналитических исследований
проблемы направленности. Открытия, сделанные в этой сфере стали основой психоаналитического мышления
заложенного Klein и ее последователями.
2. Интроекция и проекция

В этом и следующем разделах мы рассмотрим некоторые аспекты психоаналитических идей, выдвинутых


главным образом до Melanie Klein. Это относится к попыткам F’а и его берлинского коллеги Karl’а Abraham’а понять
некоторые психотические симптомы и некоторых психотических пациентов. При описании примитивных защитных
механизмов и бессознательных фантазий я остановлюсь на более полном их понимании, достигнутом Klein и ее
коллегами, но это знание основывается на подробно изложенных F’ом и Abraham’ом идеях, которые затем были
заимствованы у них Klein и ее последователями.
В то время (около 1910 года) когда F переживал свою неудачу в работе с психотическими пациентами, Karl
Abraham начал новую линию исследований, в которых он тесно сотрудничал с F’ом. Abraham был немецким
психиатром, который изучал психоанализ у Jung’а в Цюрихе, но по возвращении в Берлин в 1907 году основал
Берлинское Психоаналитическое Общество. Он был одним из самых выдающихся психоаналитиков первого
поколения последователей F’а, он был выдающимся клиническим наблюдателем пациентов и их психического
состояния.

У Abraham’a возникла одна важная идея: если невозможно исследовать саму шизофрению, возможно,
психоаналитикам следует начать в каком-то другом месте. При маниакально-депрессивном психозе у пациента имеют
место преходящие психотические фазы, перемежающиеся с периодами ясного, очевидно нормального состояния,
поэтому Abraham попытался анализировать таких психотиков в периоды их “нормальности”. Свои открытия он
описал в работах, изданных с 1911 года до его смерти в 1924 году. В 1917 году F издал большую теоретическую
работу на ту же тему “Скорбь и меланхолия” (“Mourning and melancholia”). Эта работа приобрела большое значение,
поскольку явилась новым шагом вперед в развитии теории нарциссизма.

ИНТРОЕКЦИЯ

Мысль об уходе либидо (интереса) может объяснить чрезвычайную озабоченность собой пациентов с
маниакально-депрессивным психозом – либидо перешло c объекта на self (ego). В этом процессе интерес пациента
полностью направился на себя, собственный мир идей, чувств, воспоминаний, ценностей и т.п. В этом смысле такие
пациенты похожи на шизофреников. Депрессивные проводят большую часть времени в обдумывании своих действий,
ценностей, настроения и т.д. F развил это положение в своей работе.
Но происходит еще кое-что. Вместе с утратой интересов (уходом либидо) депрессивные больные начинают
иначе чувствовать себя, и ощущают что кто-то на самом деле является утраченным человеком. Это похоже на то, что
не только либидо уходит, как псевдоподия амебы, но и объект уходит во внутрь self (ego) вместе с либидо. Это весьма
занимательный процесс, приводящий к интересному состоянию мышления – по сути дела, к сумаcшествию. F говорит,
что этот процесс имеет сходство с другим, совершенно нормальным состоянием мышления. Он сравнивает
меланхолию при маниакально-депрессивном психозе с состоянием скорби после утраты кого-то значимого. После
утраты наблюдается уход вовлеченности; интерес к потере постепенно исчезает. F припоминает, как тяжело теряется
интерес к умершему супругу, или родителю, или ребенку. Этот процесс требует активной психологической работы по
отделению интереса к кому-то и переживанию боли в течение многих месяцев. Он пишет, что это медленный,
постепенный процесс, как будто бы исчезновения каждого момента памяти о любимом существе, который приводит к
освобождению от воспоминаний. Спустя какое-то время, шаг за шагом, восстанавливается интерес к окружающему
миру. Оживают прежние привязанности, и возможность любить постепенно направляется на других. По мнению F’а
аналогичный процесс имеет место при нарциссических состояниях – например, во время сна или болезни. Одна
псевдоподия амебы удаляется и затем куда-то вытягивается другая.
В случае депрессии, такой ход событий маловероятен. У депрессивного пациента имеет место
амбивалентность по отношению к любимому человеку; можно сказать, что она или он не только любимы, но и
ненавидимы. F полагает, что частичка агрессии и ненависти присутствующая в любых взаимоотношениях особенно
явно проявляется в патологических состояниях. Малейший намек на пренебрежение или отказ, незаметный для
окружающих, заставляет депрессивных больных, что они потеряли своих любимых и все их ненавидят; как будто
любящий человек и в самом деле потерян. После этого внимание быстро переориентируется на self и стабильно
удерживается там. Это приводит к определенным отношениям с self, которые напоминают отношения, с любимым
объектом – фактически, это амбивалентность с сильным акцентом на ненависти. По сути дела, это ненависть к себе.
Когда депрессивные вновь и вновь переживают свою малоценность, это является следствием той ненависти, которая
прежде была сфокусирована на объекте, а теперь направлена на self (ego). С точки зрения F’а, подобный укор,
который депрессивный человек прежде направлял против объекта теперь направляется против self.
Из-за крайней степени ненависти кажется, что пациент абсорбирует некоторые отношения с self укрепляясь
во враждебности к self. В отличие от этого, при скорби, любовь к объекту сильнее ненависти, что приводит к другому
развитию событий, позволяющему снова вернуться к объектам внешнего мира. Депрессия представляется процессом
скорби, развивающемся неправильно из-за чрезмерной ненависти, направленной на объект.
Таким образом в своей работе F решает очень любопытную проблему: получается, что объект буквально
перемещается извне, внутрь для присоединения к идентичности этой личности. Это любопытно и даже похоже на
психоз. Любимый, который прежде был ненавидим (а так же и любим одновременно), занимает место внутри
личности, и ненависть направляется против ego личности, в которой как предполагается находится этот объект. Для
пациента становится реальностью то, что объект вошел внутрь его и стал частью его собственной личности. Не только
либидо меняет направление, но и сам объект также вводится внутрь. Идентичность личности приходит в
замешательство: она приобретает характеристики любимого (и ненавидимого) существа. F называет этот процесс
“идентификацией”: объект абсорбируется в идентичность “ego”. Позже, благодаря Abraham, этот процесс стал
известен как “интроекция”.
Многие из более поздних F’овских теорий прямо вытекают из идеи об интернализации (“идентификации” или
“интроекции”). В 1921 году он использовал идею “идентификации” в качестве базиса для пересмотра своей теории
социальных групп. Солидарность в группах, клей, который склеивает людей, это их общая идентификация. Все они
интроецируют одну и ту же личность (или идею) как центральную часть себя (своих ego). Например, христиане
объединены своей центральной верой в Христа, и каждый из них “несет” его в своем сердце. В своих поздних работах,
F сделал важный шаг: он больше не считал странные маневры с целью интроецирования объекта особенностью,
свойственной исключительно депрессивным – теперь F нередко отмечал это явление у обычных людей в обычных
группах.
Позже, в 1923 году, F обосновал свою структурную теорию мышления – id, ego и superego, – используя идею
интроекции. В некотором роде ребенок, находящийся в фазе Эдипова комплекса, прекращает воспринимать мать или
отца как любимого себя (любимого в сексуальном смысле). F считал, что этот процесс осуществляется путем
постепенной идентификации, подобно тому, как это бывает при меланхолии – т.е. родитель уходит (интроецируется) в
ego. Он говорил, что super-ego это “наследник Эдипова комплекса”. Super-ego – особая часть ego, в которое оно
абсорбировалось и т.о. стало отдельной и особенной частью ego. Super-ego представляет собой те родительские
стандарты, используя которые личность ценит и любит то, что любили и ценили ее родители. Super-ego становится
внутренним объектом. Это становится возможным благодаря процессу интернализации (интроекции) объекта внутрь
личности. Этот процесс делает возможным появление новой категории объектов, “внутренних” объектов (или
“интроецированных” объектов; или иногда “интернализированных” объектов). Единственным внутренним объектом,
заинтересовавшим F’а, было super-ego.
В то же время Abraham воспринял эту мысль иначе. Работы F имели значение для развития теории –
структурная модель мышления, которая включает Эдипов комплекс и болезненные состояния бессознательной вины
(а также мазохизм), – а работы Abraham’а сохранили клиническую направленность, теоретическая значимость была
ограниченной. Его клинические открытия дали основу для глубоких теоретических открытий, но они выпали на долю
других, а именно Melanie Klein. А теперь мы обратимся к некоторым из тщательных клинических описаний,
сделанных Abraham’ом.

ЛОКАЛИЗАЦИЯ ОБЪЕКТА

Наиболее полное изложение взглядов Abraham’а мы можем найти в его работе, написанной в 1924 году,
незадолго до его преждевременной смерти: “Краткое изучение развития либидо проливает свет на механизмы
психических расстройств”, где он подробно описал клинические проявления интроекции и проекции. Abraham
сосредоточил свое внимание на судьбе объекта; что находилось в разительном контрасте с обычной в то время
озабоченностью превратностями инстинктивной деятельности. Согласно F’овской теории инстинктов, каждый
инстинкт и компонент инстинкта имеет источник (внутри тела), цель (сделать что-либо ) и объект (вещь или человек,
через которых может быть достигнута цель). Abraham изменил акценты: с F’овского увлечения источником и целью
на объект. Точнее, он был вынужден сделать этот шаг из-за интереса своих психотических пациентов к их объектам.
Это их тревожная озабоченность тем, что случилось с их объектом заставил его заявить о важности “объекта”.
Abraham показал конкретность фантазий о движении объекта внутрь и наружу self. Он установил
исключительное значение инроекции и проекции. (Предупреждение: этот материал получен при работе с
психотическими пациентами и поэтому может оказаться чрезвычайно травматичным ).

Пример: Анальное удерживание

Один пациент, у которого имел место ряд депрессивных эпизодов:

“начал свой анализ сразу после окончания очередной [депрессивной] атаки. Она была весьма тяжелой и
началась при весьма любопытных обстоятельствах. Накануне пациент влюбился в молодую девушку и обручился с
ней... {Внезапно что-то} вызвало у него сильное сопротивление. Это привело к абсолютному игнорированию
любимого объекта...”.

Вы можете заметить, что пациент отвернулся от любимой, что равнозначно “уходу либидо от объекта”.

“Во время выздоровления имело место восстановление отношений между ним и его невестой, которая
осталась верной ему несмотря на то, что он ее оставил”.
Abraham обращает наше внимание на улучшение психического состояния пациента (клинические проявления
депрессии уменьшились) одновременно с повторным расцветом его любви. С выздоровлением интересы пациента
(его либидо) снова приобрели направленность на объект.

“Однако спустя некоторое время имело место непродолжительное обострение болезни, возникновение и
развитие которого я смог детально наблюдать в ходе анализа.
Во время возвращения болезни сопротивление новому появлению невесты было выражено совершенно
ясно...”.

Abraham использует термин “сопротивление” для обозначения злобы, направленной на невесту; кажется, что
больной сопротивляется своей любви. В этом смысле он ее теряет. Любимый объект потерян, или ощущается как
потерянный, поскольку он внезапно стал ненавидимым. F теория описала бы это в объектных терминах как
“направление либидо”. Но тут Abraham подчеркивает озабоченность пациента объектом; это описание субъективного
описания утраты, которую клиент начинает для себя открывать. Далее он демонстрирует связь между потерей и
определенной активностью, связанной с объектом:

“... и одной из ее форм стал такой эпизодически проявляющийся симптом: в то время, когда депрессия
усиливалась, у пациента наблюдалось навязчивое стремление сжимать свой sphincter ani”.

Симптом относится к разряду телесных – прочное удерживание содержимого прямой кишки. Учитывая
депрессию пациента, Abraham предполагает, что с точки зрения больного, каловые массы в прямой кишке
представляют собой ненавидимую shitty невесту, которая ускользает от него. Клиент пытается удержать объект
таким образом, как будто последний физически находится внутри его.
Abraham использовал F описание меланхолической потери объекта; но кроме того он описал полные тревоги
попытки восстановить потерянный объект. Затем он описал другой способ, при помощи которого пациент пытается
задержать объект внутри себя:

“Несколько дней спустя он без всякого принуждения рассказал мне о новом симптоме, который как бы занял
место предыдущего. Во время прогулки на улице у него возникло компульсивное желание есть лежащие на земле
экскременты”.

Это шокирующее заявление. Однако оно имеет большое значение; пациент весьма своеобразным путем
попытался заместить свою проблему калом, стараясь поместить его внутрь себя. Нам снова предлагается считать, что
фекалии приравниваются к любимой (хотя так же и ненавидимой) невестой; и поэтому фантазия съесть кого-то
является интернализацией другого (интроекцией):

“Эта фантазия оказывается выражением желания вернуть обратно внутрь своего тела любимый объект,
который покинул из него в виде экскрементов. Таким образом тут мы имеем буквальное подтверждение нашей
теории, о бессознательном ощущении потери объекта как анального процесса и интроекции его как орального”.

Abraham считает, что такой материал демонстрирует очень примитивный способ мышления психотического
пациента, позволяющий ему связать внешний мир с фантастическим миром, находящимся внутри тела (или внутри
self, как он это ощущает). Это происходит путем использования телесной активности – поедания. Кроме того, утрата
этим пациентом ощущается как телесный опыт дефекации.
Конечно, это чуждый опыт, который часто кажется притянутым за уши. Этот опыт однако является смелой
для того времени (1920-е годы) попыткой осмыслить непонятный опыт психотического пациента. Abraham снова
подчеркивает процесс утраты и обретения любимого в терминах движения субстанций и вещей из тела и внутрь его.
Значение объекта, который в фантазиях находится внутри тела, обуславливает особое значение телесных процессов,
которые вводят вещи (объекты) внутрь тела или выводят их из тела при потере. Такие объекты считаются совершенно
реальными некоторыми пациентами, находящимися на примитивном уровне, и пользующимися ими как телесными,
физическими объектами. Потеря одного из таких объектов бессознательно воспринимается как изгнание каловых масс
из тела через анальное отверстие.

Описание Abraham’а отличается от статьи F’а, посвященной меланхолии, в нескольких фундаментальных


аспектах, в частности, в неоднократном подчеркивании сложного движения объекта туда – обратно внутрь тела и из
него; четко ощущаемого опыта конкретного внутреннего объекта (как будто телесного ощущения чего-то, например,
кала в прямой кишке ); связи этих фантазий с оральными и анальными инстинктами (сосанием и дефекацией);
установлением четкой связи между телесными инстинктами и активными действиями с объектами. Abraham
описывает эти актуальные фантазии как очень примитивные процессы, изложенные в замаскированном виде подобно
сновидениям. Категории любви, утраты и восстановления, выраженные как фантазии телесной активности
существенно расширяют F’овские теории, касающиеся меланхоликов. Они стимулировали отклонение от F’овской
теории super-ego и повели психоаналитическую теорию в новом направлении.
Итак, Abraham описал поглощенность своего психотического пациента очень примитивным процессом,
который обладал рядом важных черт: конкретностью фантазий о личности и ее устройстве; верой в физическое
присутствие объекта внутри тела; верой в существование связи между процессом приема пищи через рот и
механизмами интроекции, а также связи дефекации с проекцией. Возможно, эти идеи кажутся несколько
странноватыми, но они не более своеобразны, чем мышление психотика в целом. В следующем разделе я хочу
обратить Ваше внимание на идею “бессознательных фантазий”, которую F – и в особенности Abraham – обсуждали в
начале 1920-х годов. Я продолжаю свои попытки проиллюстрировать фундаментальную важность бессознательного
значения, опыта и активности в фантазиях, связанных с телесными ощущениями.
3. Бессознательные фантазии

Другая иллюстрация из работы Abraham’а 1924 года посвящена чрезвычайно живым и зачастую очень
эмоциональным фантазиям, которые находятся в бессознательном и имеют значение для опыта пациента. Во 2 разделе
мы видели, что эти фантазии происходят из телесного опыта и телесной активности. В следующем разделе подобные
явления не будут просто сумасшедшим процессом, свойственным для психотических пациентов. Открытие
заключается в том, что интроекция (и подлежащие оральные фантазии инкорпорации) являются частью уже
знакомого процесса скорби так же как и меланхолии. Следующая иллюстрация касается “каннибализма”. Понять
этот процесс можно используя идею интроекции – люди, любимые или ненавидимые объекты могут быть взяты
внутрь через рот в процессе еды. Это знание, выраженное телом, или “фантазия”, которая предшествует “механизму”
интроекции.

Пример: Понесший утрату анализируемый

Abraham приводит пример непсихотического пациента, жена которого очень серьезно заболела в то время, как
она ожидала своего первого ребенка, который в конце концов родился через кесарево сечение.

“ Моего анализируемого поспешно вызвали к ее постели. Он пришел после проведенной операции. Но ни жену,
ни преждевременно родившегося ребенка спасти не удалось. Спустя некоторое время муж вернулся ко мне и
продолжил лечение. Его анализ, и в особенности сон, который приснился ему вскоре после возвращения, совершенно
ясно показывают, что он прореагировал на свою болезненную утрату актом интроекции орально-
каннибалистического характера.
Одним из наиболее поражающих ментальных феноменов, которые у него наблюдались в это время, было
отвращение к пище, длившееся несколько недель”.

Наше внимание привлекается к обнаруженной Abraham’ом связи между эмоционально переживаемой


пациентом утратой и телесным симптомом – отказом от пищи. Данный пример продемонстрирует эту связь,
заключенную в бессознательной фантазии, которая обуславливает эмоциональное состояние. Эта фантазия неизвестна
пациенту, находящемуся в сознательном состоянии и выражается в телесных терминах. Эта фантазия имеет
отношение ко рту. Это более сложный случай чем тот, что был приведен в предыдущем разделе; там мы имели дело с
фантазией о поедании фекалий, символизирующих возвращение любимого, хотя и ненавидимого объекта путем
помещения его внутрь тела субъекта. В новом примере активность рта представляет две различных активности
одновременно – и деструктивное (садистическое) кусание и живой акт любви.

“Эта черта [отвращение к пище] представляла собой разительный контраст с его повседневными
привычками и напоминала отказ от еды, встречающийся у меланхоликов. Однажды его нежелание принимать пищу
исчезло и он плотно поел на ночь”.

Симптом исчез; имеет ли это отношение к утрате и не предвосхищает ли это выздоровление от переживаний,
связанных с ней? Если это так, из чего состоит этот процесс? Каким образом тут задействовано питание? Abraham
находит ответы, поскольку они содержатся в сновидении, имевшем место в ночь после приема пищи пациентом:

“Этой ночью ему снилось, что он присутствует на вскрытии тела своей покойной жены. Сновидение было
разделено на две противоположные сцены. В первой – отдельные части тела снова срастаются вместе, покойница
начинает подавать знаки жизни, он обнимает ее с чувством бурной радости. В другой сцене секционная комната
меняет свой вид, и сновидящий припоминает освежеванных животных в лавке мясника”.

F открыл, что сцены, расположенные в сновидении рядом подобно этим тесно связаны между собой по
смыслу. Это подтверждается некоторыми ассоциациями, которые возникли у пациента в связи с таким сном.

“Ассоциации к сновидению, полученные в процессе анализа, показывают нам замечательный факт, что вид
расчлененного тела напомнил ему о съеденной накануне вечером пище, в особенности о мясе, которое он съел”.

Примечательно, что вид разъятого трупа жены кажется ему связанным с мясом у мясника. На каком – то
уровне кажется, что мясо не могло быть съедено, поскольку это было ее тело. Сон связывает поедание пищи с
разделкой (интенсивными действиями, производимыми над чем-то) мертвого тела, и предполагает деструктивные
фантазии, включающие поедание и кусание. В то же время, поскольку сновидение содержит сцену разделки тела его
жены, сон имеет также и другое значение:

“Употребление в пищу тела покойной жены символизирует возвращение ее к жизни”.

Сон связывает интроекцию (фантазию о помещении ее внутрь себя путем поедания) с радостным оживлением
мертвого тела. Воскрешение было дополнено помещением утраченной жены внутрь его физически путем съедения
объекта. Abraham предлагает нам принять тот факт, что симптом – отказ от процесса еды – возникает когда пациент
занят более пугающей фантазией о кусании / расчленении / свежевании своей жены; и в конце концов становится
очевидной другая фантазия – любящее поедание жены для восстановления ее как живого существа внутри него.
Abraham предлагает нам разделить следующую точку зрения: поскольку со временем вторая фантазия (любящее
оживление) начинает преобладать над свежеванием, возвращается обычное отношение пациента к пище. Это любящее
восстановление, происходящее внутри него, замечательно указывает на некоторое облегчение от чувства утраты – он
оживляет свою любимую, но теперь она находится внутри него, в качестве любимого интернализованного объекта.
Трактовка сна, предложенная Abraham’ом предлагает ответ на наш вопрос о природе выздоровления от
утраты. Выздоровление представлено в сновидении. Оно дополнено возвращением любимой, жены пациента, к жизни
снова; но теперь она жива в качестве внутреннего объекта, и возвращена к жизни телесным процессом поедания.
Телесный процесс поедания обусловлен (или сочетается с) ментальным принятием внутрь, интроекцией. И телесная
активность, и психологические фантазии кажутся единым процессом. Результат действия мыслительной фантазии
столь же силен, как и эффект реального приема пищи внутрь тела.

Способ, который был применен, Abraham’ом для анализа данного сновидения служит типичным примером
того, что психоанализ может быть полезным. Он базируется на F’овской методике расшифровки снов через цепочки
ассоциаций (весьма коротких в данном случае). Связи выражены непосредственной близостью в сновидении. В руках
Abraham’а этот метод показывает, что изложение сведений об объекте или фантазии о нем являются бессознательно
активными. В данном случае бессознательная фантазия кажется настолько реальна для пациента, что это
обуславливает возникновение симптома – отказ от пищи. Выздоровление включает в себя новую фантазию: поедание
может вернуть жену и дать ей некую разновидность жизни. Такие бессознательные фантазии являются глубоким
исследованием, при помощи которого психоаналитик демонстрирует бессознательность мышления. Они
демонстрируют поражающее равенство между телесным опытом, активностью (например, приемом пищи) и
отношениями с людьми.
Бессознательные фантазии играют чрезвычайно важную роль в теоретических воззрениях и клинической
практике ряда психоаналитических школ – прежде всего в Klein’ианской. Сам факт активности таких фантазий
указывает на существование любопытнейшей осведомленности о себе, но это, конечно, не осознанная
осведомленность. В процесс скорби этого пациента, как нам кажется, включены примитивные бессознательные
знания о том, что делает его собственный мозг. Сама идея о съедении объекта как о процессе его восстановления
тщательно удаляется из сознания, но она снова появляется в сновидении как “идея” которая присутствует в мышлении
пациента. Такие фантазии, если их допустить в сознание, кажутся совершенно безумными. Возможно, эти
примитивные фантазии не изгоняются из сознания психотических пациентов, как у всех остальных людей. Понятно,
что в примере, приведенном в Разделе 2 (Анальное удерживание, стр. ) они не обязательно кодируются
маскирующими символами, как в сновидениях, не обязательно превращаются в рационально приемлемую активность
(например, стать настоящим мясником).

ВРОЖДЕННОЕ МЫШЛЕНИЕ

Бессознательные фантазии, подобные той, которая была только что описана, очень близки к биологическому
устройству личности, поскольку являются очень ранней и, следовательно, наиболее примитивной формой работы
мышления. С этой точки зрения, бессознательные фантазии об отношениях с объектами составляют мыслительную
активность новорожденного ребенка. Это тот первичный опыт, с которого начинается развитие и из которого в
течение дальнейшей жизни формируется мышление. Они имеют фундаментальное значение. Хотя они замещаются
психотическими симптомами (как в Анальном удерживании) психоаналитики предполагают, что такие фантазии,
составляющие опыт ребенка могут быть врожденными, и существовать под прикрытием обычных снов (как у
Понесшего утрату анализируемого).
Интуитивно мы можем предполагать, что ребенок осведомлен о своих ощущениях психологически, и что
реакции в виде крика, борьбы и т.д. являются чисто механическими. Проблема в том, до какой степени мы, взрослые,
можем понимать их; или, переведя наши впечатления в слова, описать? Часто выражается скептицизм относительно
возможности узнать что-либо об опыте ребенка, еще не умеющего говорить. Ребенок не в состоянии сам изложить
свой опыт. Эта процедура требует такого развития воображения, которое доступно только взрослому, который может
почувствовать как это могло бы происходить в раннем возрасте, когда перцепция и телесный опыт еще так
примитивны, и не прикрыты теми воздействиями, которые оказываются семьей и обществом. Тут приводится попытка
Joan Riviere рассказать что-то из этого опыта:

“если желаемая грудь не появляется и агрессия ребенка разрастается до пределов, определяемых


физическими возможностями его тела, это освобождение агрессии, автоматически следующее за болезненным
ощущением, само по себе является источником сильнейшего неудовольствия. Младенец объят приступом удушья,
его глаза затуманены слезами, уши не слышат, горло болит; прямая кишка спазмирована, ее содержимое жжет
кишечник. Агрессивная реакция тревоги – слишком сильное оружие в руках такого слабого ego; это оружие
становится бесконтрольным и угрожает разрушить самого хозяина” (Riviere, 1936а, стр.44).
Все части тела поглощены активным страданием. В этом описании мы находим нечто большее, чем просто
механические реакции: неврологические рефлексы и страдающий ребенок составляют единое целое. Это похоже на
то, насколько далеко мы можем пойти в понимании единства биологического строения и психологической
активности. Это более понятно на примере тех клинических психиатрических случаев, когда в психозе
фундаментальные изменения в мозгу приводят к тупику в психологическом развитии. На каком-то этапе раннего
развития ребенка физическое и психологическое сходятся и различия между ними размываются. Серьезные
психологические дефекты психотических пациентов, представленные в виде телесных терминов, содержащихся в
бессознательных фантазиях указывают на остатки самых ранних психофизиологических функций. В этом смысле,
примитивность психотиков напоминает примитивность работы детского мышления. В Разделе 7 мы перечислим
другие специфические черты психотиков, которые не представлены в ранней жизни ребенка.

Пример: Маленькая девочка и обувь.

Подобно тому, как возможна обратная экстраполяция, исходящая из клинического материала, существует
другой метод исследования того возраста, в котором такие фантазии находятся на поверхности. Этот метод
используется Susan Isaacs в данном примере; симптом, боязнь разорвавшейся обуви наблюдался в раннем возрасте
( двенадцать месяцев ), он мог быть понят только позже:

“... маленькая девочка в возрасте один год и девять месяцев, с плохим речевым развитием, увидела мамину
обувь, от которой отрывалась и болталась подошва. Ребенок пришел в ужас и стал кричать от страха. Примерно в
течение недели она убегала с криком, если видела мать, надевшую какую-то обувь. Какое-то время она могла
переносить мать только в ярко раскрашенных домашних тапочках. Та самая провинившаяся пара не одевалась в
течение нескольких месяцев. Ребенок постепенно забыл о своем ужасе и позволил матери одевать любую обувь.
Однако, в возрасте два года и одиннадцать месяцев (пятнадцать месяцев спустя), она внезапно обратилась к
матери испуганным голосом: “Мамочка, а где разорванная обувь?”. Испугавшись возможного приступа крика, мать
поспешно сказала, что она их выкинула. Ребенок прокомментировал: “Они наверняка хотели меня проглотить”.

Спустя какое-то время ребенок ясно объяснил примитивную оральную фантазию, которая была активной на
превербальной стадии развития, когда развилась фобия (в возрасте год и восемь месяцев). Она видела в отрывавшейся
подошве порванной обуви ужасную пасть. Эта фантазия была совершенной реальностью для нее, появившиеся в
раннем возрасте фантазии воспринимаются ребенком как реальность. Память маленькой девочки не содержала слов,
фантазия не была вызвана словами: это была память опыта (в то время, когда она еще не могла говорить) страха быть
съеденной. Только спустя некоторое время могло быть получено словесное объяснение. В отсутствие слов выражение
было очень грубым – крик. Однако сама по себе фантазия была хорошо сформулирована и совершенно понятна.
По мере развития речи, страх постепенно был прикрыт выраженными в словах мыслями, и, находящаяся под
ними “бессознательная фантазия” изменилась в восприятии от ощущения абсолютной реальности до найденной более
спокойной формы чего-то символического. Этот переход от реальности к фантазии является решающим шагом в
развитии ребенка, представленном в данном примере, но это был шаг, который задержался на уровне психотического
ментального функционирования и черт, характерных для подобных состояний (смотри материал, посвященный
символизации в Разделе 11). Обычно такие бессознательные фантазии старательно забываются . Однако некоторые
случаи, подобные Понесшему утрату анализируемому, показывают, что невербальный, примитивный уровень
фантазийной жизни, касающийся телесной активности, никогда не исчезает, но всегда остается потенциально,
бессознательно присутствующим.
Насколько бы невероятными не казались такие идеи, они нашли свое практическое применение, значительно
расширили круг людей, которые могут быть проанализированы, и способствовали углублению психоанализа у всех
клиентов. В следующем разделе мы узнаем каким образом Melanie Klein исследовала такие тонкие пласты
человеческого опыта и какие знания она извлекла из них. Некоторые читатели могут пропустить гипотетическое
описание, приведенное в Дополнении к данному разделу и перейти непосредственно к клиническому материалу
Раздела 4.
ПРИЛОЖЕНИЕ К ГЛАВЕ 3:
Самые ранние связи объекта

Фундаментальной для поздних работ представителей школы Klein является идея о том, что сознание
представляет собой обширный набор воображаемых отношений с объектом. Во многом это будет проиллюстрировано
индикативным клиническим материалом. Однако прежде чем обратиться к этому, я в общих чертах опишу эти
теоретические положения. Это резюме «непроверяемого» опыта начала жизни в таком виде, как его представляют
себе последователи Klein.
Когда рождается ребенок, у него с самого начала есть сосательный рефлекс. Так, если палец матери касается
его щеки, он поворачивает лицо в сторону раздражителя и губами совершает сосательные движения. Эта деятельность
наблюдается сразу после рождения. Она очевидно врожденная и обозначается термином “рефлекс”. Но может ли
ребенок на самом деле почувствовать стимул, прикосновение на щеке? Может ли активность мышц и губ
сформировать ощущение того, что ее вызвало? В целом большинство людей на интуитивных основаниях склоняется к
мысли, что у младенца есть некоторый опыт компонентов рефлекса (активный и пассивный). В дальнейшей жизни
ощущения, вызывающие, например, голод, происходят от предварительно биологически сформированных свойств
тела, но очевидно являются психологическим опытом. Если мы получаем этот опыт с рождением, то, по-видимому,
должны принять, что он имеет биологические (т.е. врожденные) истоки – врожденное значение. Таким образом,
биологическая активность приходит с заранее сформированным психологическим смыслом. А если это так на очень
ранних стадиях развития, то похоже, что смысл должен быть в способе выражения телесной активности. «Фантазии –
это умственное следствие, духовное отображение инстинкта…» (Isaacs, 1948, стр. 83). «Бессознательные фантазии в
основном о теле и отображают инстинктивную направленность на объект» (там же, стр. 112).
Для тех, кто не верит в психологию младенцев, обсуждаемый феномен останется загадкой. Для тех, кто
принимает ее, остаются другие значительные тайны. Если ребенок знает, что происходит при сосании, мы должны
спросить: какой опыт он имеет? Младенец не может иметь взрослого представления, что такое грудь на самом деле,
или зачем питаться, или что такое сосание и голод, и т.д. Если эти вещи известны ему по опыту, они должны иметь
характеристики, психологически существенные для ребенка. Каковы эти характеристики и как мы можем получить
доступ к такому опыту?
Статья Susan Isaacs (Isaacs, 1948) стала вехой в попытках определить и систематизировать характеристики
бессознательных фантазий. Ее длинный список может быть выражен следующими пунктами:

1. Инстинкты, возникающие из соматических раздражителей, представлены психологически как фантазии


отношений с объектами.
2. Бессознательные фантазии имеют врожденную форму вовлечения субъекта; объект, у которого есть
воображаемое значение; и отношения, в которых субъект стремится делать что-то с объектом в
соответствии с его значением.
3. Существует определенная врожденная и ранняя постнатальная дифференциация: (а) объект находится вне
или внутри субъекта; (б) намерения объекта ощущаются как злые или доброжелательные по
отношению к субъекту.
4. Разные объекты и связи распознаются по вызывающим их телесным раздражителям: например, голод и
прием пищи, тепло и холод, полный или пустой (мочевой) пузырь и т.д. и т.п. (Замечание: пары
составлены согласно различиям в вышеизложенных 3 (а) и 3 (б).)
5. Бессознательные фантазии впервые возникают как телесные ощущения, потом – как пластические
изображения, позже проявляются в виде драматических представлений, и, в конце концов, в виде
слов.

Рассмотрим, например, ребенка, мучимого телесным чувством голода, возникающими, возможно, из-за
сокращений стенок желудка. Это вызывает неприятные ощущения и будет представлено самым простым образом как
объект где-то в животе, который намеренно вызывает ощущение боли. Предполагаемые недоброжелательные
намерения объекта вызывают у ребенка врожденный страх. Это то, что называется ужасом – подвергаться нападению
чего-то злонамеренного (особенно чего-то злого изнутри). Ребенок не способен ясно выразить эти ощущения, но через
эмпатию взрослые чувствуют его страхи. Потом это может сформироваться в слова, восстанавливающие в памяти
воспоминания об испуге ребенка, вызванном его собственными ощущениями (по яркому описанию Joan Rivere,
приведенному ранее). Для приятных ощущений все наоборот: объект считается благожелательно настроенным,
приносящим младенцу ощущение безопасности, жизненной энергии и счастья.
Несмотря на термин “бессознательные фантазии”, этот опыт представляется ребенку совершенно реальным, а
совсем не воображаемой фантазией. Его зловредность – это опыт, который мы можем (позже) назвать “ужасом”, а
благосклонность – “блаженство”. Суть в том, что этот опыт является врожденным представлением о связях с добрым
или злым объектом. Эти врожденные, примитивные понятия, называемые “бессознательными фантазиями”, далеки и
недоступны для нас как для взрослых. Они постижимы, или их можно вывести, из симптомов психотических
пациентов, снов и сознательных фантазий маленьких детей.
ЧАСТЬ II. ВКЛАД МЕЛАНИ КЛЯЙН

4. Метод для детей

Меlanie Klein непрерывно развивала свои идеи, и с 1940-х годов ее последователи стали выдающейся школой
психоаналитической теории и практики. Немного больше, чем за двадцать лет до этого она начала разрабатывать
чрезвычайно эффективный метод для приспособления психоанализа к нуждам очень маленьких детей – около трех
лет. Ее успех предопределили три вещи: эффективная реализация того инструментария, который она развила; к тому
же, подобно Абрахаму, она обладала необычно острой способностью клинического наблюдения и пониманием далеко
идущего значения собственных наблюдений. В следующих главах мы рассмотрим метод, который она разработала, а
также практическое и теоретическое значение ее клинической работы и ее открытий.

Klein назвала свой метод игровой техникой; разрабатывать его она начала уже в 1920 году. Мы рассмотрим
вклад этого метода в "ранний анализ" (этот термин она ввела, чтобы подчеркнуть наличие специальных требований
для анализа очень маленьких детей).

На низеньком столике в моей аналитической комнате лежит множество маленьких и простых игрушек –
деревянные мужчины и женщины, тележки, автомобили, поезда, животные, кубики, здания, а также бумага,
ножницы и карандаши. Даже ребенок, который обычно запрещает себе играть, будет, по крайней мере, глядеть на
игрушки или касаться их (Klein, 1932, p. L6).

В течение лечения ребенок хранит свой набор игрушек в шкафчике, расположенном в игровой. Klein
обнаружила, что приглашение к игре быстро ведет к выражению ребенком своих острых переживаний. Часто она
была даже весьма встревожена интенсивностью беспокойства ребенка, демонстрируемого по ходу игры.
Использование в игре маленьких женских и мужских фигурок позволяло ясно представлять отношения между ними.
Она расценивала эти отношения таким же образом, как Абрахам рассматривал материал своих взрослых пациентов,
рассуждающих о возникших в их представлении неосознанных фантазиях. Как мы увидим, она связала судьбу
игрушечных фигурок с заботами ребенка относительно того, что случилось в действительности между ребенком и
значимыми в его или ее жизни другими.

Klein говорила с ребенком о его или ее переживаниях тем способом, который является настолько
прямолинейным, что это могло бы иногда казаться весьма опрометчивым. Часто, интуитивно, мы хотим помочь
ребенку убеждением, успокаивающими комментариями и советом “не волноваться”. Вместо этого Klein подходила к
тревогам ребенка очень серьезно, говоря о них в собственных терминах ребенка, и в целом она нашла, что дети
замечательно чувствительны к тому, что их принимают всерьез таким образом – и, если она не ошибалась в
понимании игры, это могло принести помощь и облегчение ребенку: "Я была убеждена, что работаю в правильном
направлении, наблюдая снова и снова, как сделанные мною интерпретации облегчают беспокойство ребенка (Klein,
1955, p. 122). При этом она отмечала, что тревоги ребенка показали кое-что еще. Это не были реалистические тревоги
в терминах взрослого, но тем не менее они имели собственную логику – вид той правды, которую Freud обнаружил в
мечтах, и Абрахам, как мы видели, обнаружил в безумных симптомах психотических пациентов. Это была
собственная 'логика' ребенка, которую Klein стремилась понимать и поддерживать. Она думала, что можно находить
бессознательное содержание в спонтанной игре. Таким образом, когда она говорила о игре ребенка, она связывала ее с
тем, что было представлено в бессознательном ребенка.

Процесс в ее работе начинается с игры пациента; движется к интерпретации, явной и прямой; и затем
приводит к некому ответу в виде дальнейшей игры ребенка. Мы неоднократно увидим последовательность
"беспокойство – интерпретация – ответ " в примерах в этой главе.

Мы сейчас рассмотрим пример реализации игровой техники и появления интерпретации процесса. В этом
примере интерпретации Klein очень просты, а ведь в течение двух описанных сессий, она работает с глубокими
переживаниями. Первоначально игра этого ребенка была весьма серьезно ограничена уровнем тревоги, но работа
продолжалась по мере высвобождения. Облегчение беспокойства и немедленное изменение в символах и содержании
игры ребенка было важными маркерами для Klein в оценке законности ее интерпретации и, следовательно, методики в
целом.

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ И ОТВЕТ

Мы можем теперь рассмотреть, как появляется интерпретация в описанной Klein методике. Мы


сконцентрируемся на процессе "тревога – интерпретация – ответ". Хотя в 1920 году интерпретации проводились
несколько по-другому, нежели сегодня (развитию метода будет посвящена часть III), они были направлены на
выражение в сознательных словах тех идей, эмоций (особенно беспокойства) и отношений, которые скрыты, или
частично скрыты. Это и было необходимо, чтобы говорить о невысказанном с ребенком. В работе с детьми всегда есть
ощущение совместной деятельности; это контрастирует со взрослым психоанализом, где имеется тенденция только
говорить о вещах. Хотя надо отметить, что в последние годы, как мы увидим в части III, существует представление,
что взрослый психоанализ – это тоже 'выполнение кое-чего' вместе с пациентом.

Пример: Запрещенная игра

Питер (три года и девять месяцев), находился в лечении у Klein в начале 1920-ых. Питер был совершенно
неуправляемым ребенком, амбивалентным по отношению к матери, неспособным переживать фрустрации. Klein
описал его так:

Полностью скованный в игре и кажущийся чрезвычайно робким, жалким и “неребяческим” ребенком. Время
от времени его поведение было бы агрессивным и издевательским, и он ужасно себя вел с другими детьми, особенно с
его младшим братом.

Она начала сессию с Питером следующим образом:

В самом начале первой сессии Питер брал игрушечные тележки и автомобили и размещал их сначала один
позади другого, а затем рядом, и чередовал это расположение несколько раз. Между ними он поставил две гужевых
тележки и толкнул одну другой так, чтобы лошади стукнули ногами друг друга, и сказал “у меня есть новый
маленький братик по имени Fritz”.

Мы видим ребенка, который, кажется, играет весьма невинным и 'обычным' способом, но к концу этой игры
становится очевидным, что он проявляет некоторое беспокойство по поводу своего брата. Klein могла расспросить его
больше о брате, но вместо этого она сделала кое-что другое. Она сосредоточилась на его игре:

Я спросила его, что делают тележки. Он ответил: “Это не хорошо”, и прекратил их сталкивать, но вскоре
занялся этим опять. Он столкнул и две лошадки-игрушки.

Описание позволяет нам составить впечатление от игры Питера. Мы должны обратить внимание на
значительную степень повторяемости. Это действительно не очень образная игра. Вы, наверное, видели детей, в играх
которых больше живой изобретательности. Здесь же игрушки сначала размещаются рядом, затем сталкиваются и
наезжают одна на другую. Klein описывает, что такая игра говорит о некоторых "запретах". Запрещение снова
обозначено, когда она спрашивает ребенка, что делают тележки, и он говорит "это не хорошо", и прекращает их
сталкивать. Этот процесс проявления запрета происходит прямо на глазах аналитика. Возможно, существует какая-то
связь между чувством маленького Питера, что кое-что, о чем мы не знаем, не хорошо, и его прекращением играть.
Фактически, этот материал подводит нас к постулату о причинной связи: из-за того, что кое-что или кто-то являются
"не хорошими" (сталкивающиеся тележки), он становится запрещенным, особенно когда аналитик заметил эти
столкновения.

Но что это столкновение означает? Является ли запрещение игры фактически связанным с определенным
содержанием игры? Будучи запрещенными в игре, реальные удары и столкновения могут представлять некоторый
актуальный бессознательный аспект запрещения вообще. Есть по крайней мере два варианта ответа на этот вопрос –
например, запрет на некоторую агрессивную деятельность, или возможно сексуальный запрет.

Беспокоящемуся ребенку может быть необходимо время, чтобы в начале сессии выбрать игру, которая в
большей степени касается его переживания в это время. Для Питера волнение, что что-то является "не хорошим"
представлено, как он показал, сталкивающимися тележками. Он чувствует, что с кем-то (с аналитиком) он может что-
то сделать со своим переживанием, но все же его тревожит момент, когда она замечает это. Поэтому он налагает
запрет на свою игру. В этом контексте можно полагать, что Питер может быть в конфликте между желанием
поделиться своей тревогой и желанием запретить себе ее. Аналитик, поддерживая желание поделиться спросила, что
эти тележки сделали. Далее она сообщает, что остановленная на время игра в столкновение двух лошадок, снова была
продолжена:

По поводу этого я сказала: "Смотри, лошади похожи на двух людей, толкающих друг друга." Сначала он
сказал: "Нет. Это не хорошо".

Аналитик пробует разрабатывать некоторый вид диалога на тему этих столкновений, и начинает
интерпретировать в контексте того, как Питера общается с людьми и какие отношения выстраивает. То есть она
предлагает, что игрушки представляют людей, и столкновение представляет деятельность, возникающую между
людьми.

Кстати, ответ Питера отчасти повторился, но сначала он не сказал "нет". Является ли это снова проявлением
его запрета? Это могло бы быть просто несогласием. Но ведь он повторил и предыдущий, отражающий его
беспокойство, комментарий – "это не хорошо". Его использование того же самого комментария, кажется, было
существенным, но в чем его значение? Сначала он появился в связи с игрой с тележками, теперь это связано с
людьми. Это, вероятно, указывает на связь между тележками, лошадьми и людьми. Подсознательно подобный ответ
связывает их, что указывает на то, что интерпретация имеет право на существование – игра с тележками и лошадками
представляет столкновение людей. Таким образом, главное не в сознательном содержании его слов, а в том, как они
возникают – где они говорятся, с какими фактами они образуют связь. Каковы были дальнейшие рассуждения
Питера? Питер продолжил так:

... [Он] добавил: "лошади столкнулись друг с другом, и теперь они заснут". Он закрыл их кубиками и сказал:
"Теперь они совсем мертвые; я похоронил их".

На этом закончилась первая сессия. Вся эта игра выглядит довольно неинтересной и скучной, но таков
ребенок, ставящий себе запреты. Однако заметен некоторый прогресс от первоначальных повторяющихся
механических столкновений к несколько более образной идее о смерти лошадей и их захоронения. Очевидно, после
того, как прозвучал комментарий Кlein, что лошади означали людей, сюжет игры стал развиваться энергичнее. Это
было маленьким шагом, мгновением освобождения воображения.

В свою очередь аналитик также была весьма осторожна в течение этой первой сессии. Эта осторожность
связана со скучной и неинформативной игрой, и даже когда Питер соглашался – "Да, это – два человека, толкающие
друг друга” – необходимо оценить значение его согласия. Мы можем сказать, что он просто согласился со взрослым,
который, возможно, доминирует над ним, так что сознательное согласие не является действительно существенным.
Что действительно может решить проблему – это длительная игра. Если возникнет освобождение от запретов в игре,
это станет более критическим моментом, чем любое сознательное "да". Это высвобождение – своеобразная индикация
гораздо более глубокого ответа, чем простые уступки.

Klein интересовало именно такое изменение в эмоциональной атмосфере, однако теперь было и новое
содержание игры, которое могло указать на подробности того, почему это изменение произошло. Содержание игры в
этот момент касалось смерти. Новый материал игры, который мы разберем, получен из следующей сессии, на
которой, аналогично первой, продолжилось запрещение.

На его второй сессии Питер сразу расставил автомобили и тележки теми же самыми способами, как и
прежде – длинным рядом; и точно так же столкнул две стоящие рядом тележки и две паровозика, как на первой
сессии. Затем он поставил две качельки рядом и, показывая мне на их качающиеся удлиненные внутренние части,
сказал: "Смотрите, как они качаются и сталкиваются".

Богатая запретами игра Питера разнообразилась добавлением качелек, и его замечаниями о том, что что-то
качается и сталкивается. Он, казалось, пытался сказать что-то определенное. Klein пришло в голову, что он пробует
показать ей некоторое значение игрушки и ее действий, при этом знаменательно, что они толкаются! Она тогда
решается интерпретировать:

Указывая на качающиеся качельки, паровозики, тележки и лошадей, я сказала, что в каждом случае это два
человека – Папа и Мама – толкаются их "thingummics" (его слово для обозначения гениталий). Он возразил, сказав:
"Нет, это не хорошо".

Интерпретация Klein дала ребенку гипотезу. В предыдущий день выяснилось, что игрушки, вероятно,
представляют людей, теперь она теперь выделила из всех людей значимых – его маму и папу. А из-за указания на
внутренние части качельки, которые качаются и сталкиваются, она решила, что он пытается говорить о гениталиях и
обеспокоен их деятельностью (столкновением). Это – интерпретация; за ней последовал его ответ "Нет, это не
хорошо". Это – снова та же самая фраза, которая появилась день назад в ответ на ее интерес и, казалось, была
определенно связана с запрещением. Очень трудно не сделать заключение, что ее интерпретация действительно
связывала что-то, что волнует Питера: что-то, что родители могут делать вместе, что-то очень беспокойное, что они
делают со своими гениталиями. Возможно он чувствовал, что это – очень агрессивный вид взаимодействия, которое
происходит между гениталиями папы и мамы. Такое заключение могло бы быть довольно спекулятивно. Итак,
посмотрим на продолжение. Питер сначала ответил "Нет, это не хорошо" –

Но продолжал сталкивать тележки и сказал: "Вот так толкаются их thingummics". Сразу после этого он
снова заговорил о своем маленьком брате.

Мы опять получили сознательное подтверждение, – которое может быть уступкой, – но ссылка на брата
связывает этот факт с происхождением его неприятностей, что и было подмечено Klein:
Мы видели на первой сессии столкновения двух тележек и лошадок, которые сопровождались замечанием
Питера о том, что у него появился новый маленький брат. Так что я продолжила и сказала: "Ты думаешь, что Папа
и Мама толкались своими thingummics, и из-за этого появился твой маленький брат Фриц".

Эта новая интерпретация означает, что Питер занят исследованием, как произошло появление его брата, и
считает, что это получилось из мамы и папы, из их отношений друг с другом, и что это должно быть связано с тем, что
делают гениталии. Это кажется ему очень тревожным – это "не хорошее" дело. В связи с появлением темы смерти на
предыдущей сессии, кажется вероятным, что в его представлении их поведение может убить их, и он будет их
хоронить. Мы снова должны засомневаться: была ли Klein в праве на такую гипотезу относительно его игры?
Проверка – ответ Питера. Вот дальнейшее описание игры:

Он взял другую тележку и устроил тройное столкновение". Я интерпретировала: "Это – твой собственный
thingummy. Ты хочешь толкаться своим thingummy с Thingummics мамы и Папы". Он вслед за этим добавил
четвертую тележку и сказал: "Это – Фриц". Затем он взял две маленькие тележки и поместил каждую на
паровозик. Он указал на вагон и лошадь и сказал: "Это – Папа" – разместил другие игрушки в стороне – "Это –
Мама". Он указал еще раз на вагон Папы и лошадь и сказал: "Это – я", и на Маму и сказал: "Это – тоже я". Таким
образом, он демонстрировал идентификацию с обоими родителями в coitus. После этого он неоднократно сталкивал
две маленькие тележки вместе и говорил мне, как он и его маленький брат позволяют двум цыплятам быть в их
спальне, чтобы они могли успокоиться, но они стучат и ругаются там. Еще он говорил, что он и Фриц "не были
грубыми уличными мальчишками и не плевались".

Ответ Питера на последние интерпретации – игра, поразительно отличная от всей остальной части
предшествующей на этих двух сессиях игры. Она становится более образной, более характерной для ребенка,
вступающего в разнообразные отношения, возникающие между фигурами в разной последовательности. Klein
обращает внимание на это развитие процесса от запрета до значительно более образной игры. Она хочет показать нам,
что оно является результатом действия очень явного вида интерпретаций тревог ребенка. В этом случае она уверена,
что Питер волнуется по поводу взаимодействия родителей, которое произвело его маленького брата. Возможно ему
также кажется, что родители занимаются очень агрессивной и опасной деятельностью, которая приведет к
неприятным последствиям – смерти и похоронам.

Последовательность игра-интерпретация-ответ обоснована в материале этой игры. Klein полагала, что те


изменения, которые мы видели, были несомненным доказательством законности ее психоаналитической методики
помощи детям. Фантазия Питера, что его маленький брат появился в результате столкновений его родителей, была
связана со значительным беспокойством по поводу пугающего (то есть "не хорошего") пожелания, вероятно его
родителям. Однако помещая эту фантазию в слова, Klein позволил Питеру ответить, выражая себя в более яркой,
прямой и образной игре.

До настоящего времени его игра была запрещена. Ясно, что в этом возрасте его очень смущали фантазии о
действиях родителей. Он мог осмыслить это только как "столкновение", "удар", наносимый друг другу, или
"плевание" вместе. Я вернусь к Питеру позже, но хочу обсудить некоторые виды интерпретаций.

РАННЯЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Несмотря на убеждение Klein, что ее результаты подтверждают правильность методики, существовали и


другие мнения. Полагалось, что интерпретации глубоких, неосознанных тревог вызывает изменение в игре ребенка,
потому что делает его более встревоженным. Можно сказать, что более свободная игра Питера выражала его
усилившуюся тревогу, разрывающую его. Эти дебаты стали остро профессиональными. С 1926 года Klein оказалась
впутанной в жаркую, а иногда и резкую дискуссию по вопросу о разумности применения интерпретаций
бессознательного и Oedipus комплекса для маленьких детей.

Anna Freud также разработала метод анализа детей, и хотя она взялась за это несколько позже, чем Klein, она
имела поддержку своего отца и ортодоксального психоаналитического общества в Вене. Сущность ее аргументов
представлял способ, которым ребенок строит отношения с психоаналитиком. В то время она, подобно всем
аналитикам, работала над положением о том, что мощность психоанализа – в прочности положительных чувств
пациента к личности психоаналитика. Любовь к аналитику преодолевает сопротивление боли oт осознания
бессознательного. Идея состояла в том, что пациент может принимать болезненные интерпретации психоаналитика
как часть серьезной работы только, если она или он достаточно сильно любят аналитика. Психоаналитическая история
с первой четверти этого столетия описывает это маневрирование любви в переносе на психическом поле битвы. Сила
этой любви происходит из переноса прошлого опыта и выражает тоску по тому времени, когда человек был
маленьким ребенком. "Перенос" – этот термин стал использоваться с тех пор, так как трудности Freud'a с Дорой
(Глава 1) показали, как чувства были перемещены с другого человека и с другой стадии развития. Таким образом,
психоаналитик любим как отец, который мог бы быть в детстве, он становится новой отцовской фигурой. Это имело
определяющее значение для практики. Прежде чем пациент сможет принять интерпретации должен был быть создан
перенос сильных позитивных привязанностей.

Эти представления 1920-ых получены из психоанализа взрослых и ведут к представлениям о специфике


детского анализа. Anna Freud утверждала, что перенос не может использоваться таким образом с детьми. Она
утверждала, что трехлетний ребенок, находится еще в том самом периоде первоначальной любви, на котором и будет
в конечном счете основан перенос. Ребенок не может перемещать эту любовь, потому что она еще не является его
прошлым опытом. В то время использовалась аналогия: перенос – “новое издание” старой любви, поэтому не может
быть нового издания, пока старое не исчерпало себя.

Ребенок любит родителей в настоящем и не может дарить искреннюю любовь психоаналитику, как это
делают взрослые пациенты. Так что Anna Freud полагала, что детский анализ должен базироваться на других способах
получения готовности ребенка принять интерпретации. Она считала, что психоаналитик должен сделать две вещи: во-
первых, сначала вырастить достаточно позитивное отношение с ребенком на реалистическом (не переносном)
основании, а во-вторых, фактически функционировать как родитель, с его воспитательными и дисциплинарными
качествами. Anna Freud рекомендовала, чтобы этот специфический вид отношений в детском анализе был выработан в
предварительной, “разогревающей”, стадии, прежде, чем могут быть сделаны какие-либо интерпретации. Она
неистово критиковала Klein по поводу интерпретаций в начале анализа. Ее страстность была результатом сильного
беспокойства относительно проведения сексуальных интерпретаций в детском анализе. Их спор сохранился по сей
день, даже при том, что теория с обеих сторон во многом изменилась, и так называемая “разогревающая” стадия
применяется по мере необходимости.

Реакцией на чтение интерпретации Melanie Klein могло бы быть отвращение к говорящему с маленькими
детьми так конкретно о сексуальных фантазиях или о фантазиях смерти. Если же мы попробуем отстраниться от этой
реакции и рассмотреть доказательства, мы увидим двух женщин, Anna Freud и Melanie Klein, представляющих
клинические доказательства в поддержку одной или другой точки зрения. Я ограничусь сейчас доказательствами
Klein, хотя читатель, ради справедливости и любопытства, мог бы ознакомиться с красивыми и ясными работами
Anna Freud (Четыре Лекции по Детскому Анализу, 1926). В любом случае, приводимые аргументы теперь довольно
устарели, и моя цель состоит в том, чтобы рассмотреть, насколько работа Klein повлияла на современный подход.

Тогда, в 1926, дебаты о необходимости или необязательности предварительной стадии проводились, опираясь
на клинический материал. Klein приводила описания детей, с которыми очень трудно было войти в контакт и которые,
вместо формирования положительных отношений с психоаналитиком, немедленно формировали точно
противоположные отношения: смесь подозрительности и антагонизма. Это называется отрицательным переносом –
ненависть, гнев и опасения. В следующем примере мы видим Klein, борющуюся за позитивные отношения с
ребенком, который постоянно настроен против нее. Она использовала два метода преодоления негативизма этого
ребенка: сначала она пробовала уговаривать и взрастить дружественную атмосферу, стимулировать и поддерживать
игру и разговор – то есть проводила “разогревающую” стадию работы; позже она попробовала глубокую
интерпретацию. Результаты удивили ее. Этот случай Ruth относится к 1924году.

Пример: Тревожная Ruth

Ruth было четыре года и три месяца. Она проявляла амбивалентность, буквально цепляясь за мать и
некоторых женщин и в ненавидя других, особенно незнакомцев. У нее были приступы беспокойства и вообще была
очень тревожная. Klein было очень интересно, как этот ребенок будет строить отношения с ней, незнакомцем,
которого она ненавидела и избегала. У ребенка были трудности с принятием новой няни, и вообще она не могла легко
общаться с другими детьми.

На первой аналитической сессии она отказалась оставаться в комнате со мной один на один. Поэтому я
решила попросить, чтобы ее старшая сестра присутствовала в течение анализа. Мое намерение состояло в том,
чтобы установить положительный перенос и достичь возможности работы с нею один на один...

Здесь Klein сообщает о ее попытке использовать подход, защищаемый Anna Freud: достижение
положительного переноса. Однако она не могла вступить в контакт с этим ребенком:

... Но все мои попытки, типа просто игры с нею, ободрения ее, разговора и т.д. были напрасны. В игре с
игрушками она поворачивалась только к сестре (хотя та оставалась весьма безразличной) и игнорировала меня
полностью. Сама сестра сказала мне, что мои усилия были безнадежны, и что я не имею никакого шанса получения
доверия ребенка, даже если я потрачу недели вместо нескольких часов.

Они могли бы сдаться. Могут быть разные варианты: возможно этот ребенок не поддается анализу, или
можно задаться вопросом, является ли аналитик достаточно авторитетен для нее. Однако Klein упорно продолжала
заниматься, на сей раз с ее собственным предпочтением – интерпретировать ребенку непосредственно и просто:
Я сочла себя в состоянии применить другие меры – меры, который еще раз дают доказательство
действительной эффективности интерпретации для снижения тревоги пациента и негативного отношения.
Однажды, еще в то время, как Ruth уделяла внимание исключительно своей сестре, она рисовала стакан с
несколькими маленькими шариками внутри его и своего рода крышкой сверху. Я спросила ее, для чего крышка, но она
мне не ответила. Когда сестра повторила ей вопрос, она сказала, что это было для того, “чтобы шары не
выкатывались”'. Перед этим она просмотрела сумку сестры и закрыла ее “так, чтобы ничто не выпало наружу”,
она сделала то же самое с кошельком (внутри сумки), закрыв его, чтобы сохранить в безопасности монеты.

Здесь Klein описывает некоторый паттерн игровой деятельности: закрытие вещи внутри чего-то, что
предохраняет их от выпадения. Она упоминает, что этот паттерн проявлялся в течение некоторого времени:

Я отважилась и сказал Ruth, что шары в стакане, монеты в кошельке и содержание сумки – это
воображаемые детки внутри ее мамы, и что она хочет держать их закрытыми, чтобы у нее не было больше
братьев и сестер. Эффект от интерпретации был удивителен. Впервые Ruth обратила на меня внимание и стала
играть в другой, менее сдержанной, манере.

Klein дает нам этот материал, чтобы показать воздействие ее интерпретации на этого очевидно тяжелого
ребенка. Сделанная открыто интерпретация кажется дикой, но, затрагивая пугающие, неосознанные фантазии,
полностью меняет поведение ребенка. Ruth начала строить другие отношения с аналитиком, который понял ее на том
неосознанном уровне: впервые она позволила себе контакт с Klein. Суть в том, что такое изменение поведения
указывает, что интерпретация была существенна для ребенку, и это действительно был единственный существенный
способ контакта, который мог осуществить изменение; уговоры и дружелюбие не работали. Мы обращаем внимание
снова на значение последовательности "тревога – интерпретация – ответ". “Удивительная” эффективность этой
интерпретации очень отличается (и, Klein была уверена, гораздо более важна) от попытки привлечь положительные
привязанности ребенка непосредственно. Оглядываясь назад, в 1926, когда она должна былы защищать свой метод,
кажется, что этот случай в анализе Рут, должно быть, был значим и для нее самой.

Теперь, когда ребенок был более позитивным и контактным, Klein исследовала ревность Рут: как получилось,
что ревность была связана с такой критической степенью ужаса в этом ребенке? Ответ появлялся постепенно.
Поговорим о другой сессии тремя неделями позже, когда сестра Рут заболела. С большим трудном ребенок сумел
остаться с Klein наедине. Klein начала, снова пробуя успокоить ее материнским способом и соблазняя играть с
аналитиком, но она ничего не могла сделать. Так Klein, игравшая сама с собой, описывала, что она делала для
испуганного ребенка:

Я взяла для игры тот материал, который она сама использовала на предыдущей сессии. Тогда в конце сессии
она играла вокруг раковины, кормила кукол, давала им молоко и т.д. Я делала те же самые действия. Я положила
куклу спать и сказала Ruth, что я собираюсь ее покормить, и спросила, что это может быть за еда. Она прервала
крик, чтобы ответить "'молоко", и я заметил, что она сделала движение ко рту двумя пальцами (которые она
имела привычку сосать перед засыпанием), но быстро убрала их. Я спросила ее, хочет ли она пососать их, и она
сказала: “Да, но хорошенько”. Я поняла, что она хочет воссоздать ситуацию так, как это случается каждый вечер
дома, поэтому я уложила ее на диване и по ее просьбе укрыла ее ковриком.

Мы видим, как Klein продолжает бороться за отношения с ребенком, с которым она предварительно достигла
некоторой связи, используя детскую игру. Это казалось значило что-то и для Ruth, которая, с большим страхом и
очень кратко, но все же отвечала. Оценка аналитика, что ребенок пытается сообщить что-то, казалось, заставила Ruth
чувствовать, что она имеет своего рода союзника, с которым она может общаться; к тому же аналитик интуитивно
поняла, что ребенок хотел пройти успокаивающий ритуал, знакомый ей по засыпанию, и она стала “явно более
спокойной и прекратила плакать”. Аналитик могла теперь использовать искры, моменты контакта, который
развивался очень быстро. Эти моменты были не счастливой игрой, а серьезной работой ребенка по снижению тревоги
от общения:

Когда я положила мокрую губку рядом с одной из кукол, как она это делала раньше, она разразилась слезами
и криком “Нет, у нее не может быть большой губки, это не для детей, это – для взрослых!”.

Это опять момент ужаса. Поскольку он проявляется в игре, то последовательность событий, которая его
вызывает, находится под прямым наблюдением. Klein предложила чрезвычайно явную интерпретацию о
бессознательной фантазии, что ребенок ненавидит мать, которая вбирает в себя пенис отца, и что Ruth хочет украсть
его пенис и деток из матери и уничтожить мать. Ужас по поводу губки для взрослых, был попыткой маленькой Рут
остановить фантазию и сохранить губку (пенис) для (и внутри) ее матери. Это опять может казаться явным вызовом –
интерпретировать ребенку такие страшные эдипальные фантазии, который, если это правда, должны казаться ей
действительно ужасающими. В ответ однако
Ruth стала явно более тихой, открыла глаза и позволила мне перенести столик, на котором я играла к
дивану и продолжить игру и интерпретации совсем близко от нее.

Еще раз повторю, изменение в поведении ребенка и сокращении уровня тревоги и подозрительности к
психоаналитику поражает. В конце сессии няня была также поражена резким изменением в настроении Рут:

... Она (няня) была удивлена, увидев ее счастливой и веселой, и слыша, что она говорит со мной по-дружески
и нежно.

Klein ставит вопрос к читателю: как бы могли произойти изменения в ребенке, если интерпретации не были
бы для нее существенны? Каждый читатель, конечно, оценит, насколько убедительны ее доказательства
“корректности” интерпретирования в такой манере. Вопрос о “корректности” этого способа остается спорным в
психоаналитическом мире. В строго технических терминах, глубокая интерпретация явилась единственным способом,
позволившим этому ребенку строить отношения. Эту возможность предоставляет анализ. Опыт показал эффективный
путь достижения цели. Конечно, это не говорит о нравственной приемлемости, так как цели не обязательно
оправдывают средства. Вопрос о сексуальных интерпретациях, интерпретациях о младенцах, зависти и т.д. выглядит
более этическим, чем эмпирическим. В любом случае, несмотря на клиническое доказательство, проблема между
Anna Freud, которая продолжала не соглашаться в пылу конкуренции, и Melanie Klein не была решена. Действительно,
последователи школы Klein продолжают обсуждать пути прохождения различных стадий этого «раннего анализа».
Мы рассмотрим современные представления этой практики в части III.

РАЗВИТИЕ ТЕОРИИ

Цель представления материала Klein состоит в демонстрации игрового метода и его результатов в помощи
детям с их неприятностями. Другой проверкой ее метода, была бы корреляция с результатами других
психоаналитических методов. Другими словами, подтверждают ли ее наблюдения установленные
психоаналитические заключения о развитии ребенка? Действительно, она верила, что ответы на ее явные
интерпретации фантазий эдипального вида, родительского coitus и рождения сиблингов подтверждали те
психоаналитические теории, которые предварительно были введены из взрослого психоанализа. Прямое
подтверждение детских сексуальных интересов исходило из сообщения Freud о Маленьком Гансе в 1909 году, хотя
это было скорее не психоаналитическим лечением, а реализацией метода наблюдения, проводимая отцом ребенка. С
тех пор Klein подтверждала эти теоретические взгляды, используя свою собственную психоаналитическую технику в
работе с детьми. Она полагала, что ее игровая техника вполне утвердила себя как полноценный психоаналитический
метод.

Сверив свою методику с известной теорией, она начала понимать, что ее наблюдения годились на большее:
они могли вести к совершенствованию этой теории. Например, Freud объявил развитие женщины “темной туманной
областью”, но Klein полагала, что материал, который она интерпретировала в случаях маленьких девочек подобных
Ruth, был важен в показе содержания свойственных девочком тревог. В 1920-ых годах другие психоаналитики (Karen
Horney и Helene Deutsch, например) исследовали ранее развитие женской психики. Klein полагала, что ее наблюдения

... ведут меня к признанию существования тревоги или довольно тревожных ситуаций, характерной именно
для девочек и эквивалентной страху кастрации, присущему мальчикам. Эта ситуация беспокойства достигает
высшей точки в идее девочки, что ее мать разрушит ее тело, уничтожит его содержимое, заберет детей из него и
так далее … Эта идея основана на агрессивных импульсах ребенка против матери и ее желаний убийства матери и
кражи у нее, вытекающих из ранних стадий Oedipus комплекса. Эти импульсы ведут не только к беспокойству или к
опасению, что мать накажет ее, но и к страху, что мать отвергнет ее или умрет (Klein, 1932, p.31).

Klein сделала оригинальное утверждение: существует определенная неосознанная фантазия по поводу тревог
в развитии маленьких девочек: фантазия девочки о нападении на содержащую будущих младенцев и пенис отца
внутреннюю часть матери, и следующем за этим карательном возмездии матери. На самом деле, работа Абрахама
показала, что мальчики тоже могут продуцировать фантазии о внутреннем пространстве, которое содержит нечто
внутри объекта (матери), и о пространстве внутри и вне самого себя, и о движении хороших и плохих объектов в и из
этого пространства.

Представление о внутреннем пространстве было позже понято как фундаментальная, не зависимая от пола,
человеческая проблема (см. Главу 6). В то время, однако, это контрастировало со стандартной теорией Freud’а, что
девочки – “это те же мальчики, которые испытывают недостаток кое-чего”. В целом он не признавал, что влагалище
девочки, ее внутренние гениталии играют какую-либо роль в ее психологическом развитии. Таким образом Klein, под
влиянием Horney, указала на понимание маленькой девочкой сущности ее влагалища, его внутреннего содержимого, и
на существование фантазий, связанных с ними и с внутренним содержимым матери. Она утверждала, что игровая
техника не только обеспечивает доказательства для новых теорий в этой области, но и является мощным
психоаналитическим инструментом для исследования детства. Это однако было опасное заявление, которое легко
могло иметь неприятные последствия: если ее результаты в работе с этой методикой слишков сильно изменили бы
теорию, это могло бы привести к исключению ее как недействующей методики, дающей неправильные результаты. И
конечно некоторые противники с энтузиазмом делали такие выводы.

Я приведу вкратце некоторые теоретические результаты, которые бросили вызов стандартной теории
настолько радикально, что противники потребовали, чтобы результаты Klein были исключены из обсуждения.
Некоторые все еще утверждают, что ее теория умерла из-за энергичных и сверхвторгающихся интерпретаций. В
оставшейся части этой главы будут рассмотрены три важных аспекта теории, описанные в ранних работах:
прегенитальный Oedipus комплекс, раннее супер-эго и параноидные циклы.

ПРЕГЕНИТАЛЬНЫЙ ЭДИПОВ КОМПЛЕКС

Наблюдения Klein дали ей возможность сделать далеко идущие теоретические заключения относительно
Oedipus комплекса и начала становления супер-эго. Эти заключения более не дополняли идеи Freud’а, а
контрастировали с ними. Особенно энергично она начала бороться за выбор времени начала Oedipus комплекса –
Freud датировал эту фантазию о соперничестве четвертым – пятым годами жизни. Klein нашла, что это начинается
намного раньше, перед генитальной стадией развития. Она сообщала об оральных фантазиях о кормлении грудью, в
которой есть препятствие, третий объект (эквивалент отца или его пениса), мешающий насыщению. Часто пара
(родители) видятся как постоянно соединенные вместе в взаимной и исключительной деятельность. Она назвала этот
фантазийный объект “объединенная родительская фигура”. Klein бросила вызов и той последовательности стадий
развития, которой придерживались Freud, Абрахам и другие классические психоаналитики. Эти три стадии – оральная
(кормление, сосание и кусание), анальная (связанная с грязью, чистотой и контролем), и генитальной (признание
отношений с другими, включая сексуальные отношения) – рассматривались как расширенные, значительно
перекрывающиеся, с сильно размытыми границами.

Рассмотрим краткий пример девочки, которая представляла родительскую деятельность исключительно как
кормление. Этот вид фантазий очень напоминает открытия Абрахама об оральном слиянии (см. Главу 2), но,
очевидно, что они происходят при oedipal или триангулярных установках.

Пример: Эдипов комплекс Эрны.

Пациентке Klein Эрне было шесть. Она

… Начала игру, взяв маленькую тележку, которая стояла на небольшом столике среди других игрушек и
стала ее возить около меня. Она объявила, что тележка приехала, чтобы привезти меня. Она посадила игрушечную
женщину в тележку и добавила туда мужчину-игрушку. Это были двое, которые любят и целуют друг друга, они
ездили туда – сюда все время.

Я выбрал этот пример, потому что здесь ребенок ясно указал отношения между парой – аналитиком и ее
партнером, матерью и отцом – очень любовные, но оральные отношения (целования). Очевидно, в восприятии этим
ребенком родительский отношений большая роль отводится любви. Однако:

Затем игрушечный мужчина в другой тележке столкнулся с ними, переехал их и убил, а затем сжарил и
съел.

В эту довольно идиллическую, любящую пару внедряется третье лицо. Будучи отверженным (подобно
самому ребенку) оно нападает на пару. Агрессия отверженной фигуры в Oedipus комплексе, как и половой акт,
представлена орально (жарит и ест). Другая версия фантазии:

В следующий раз борьба имела другой конец. Атакующий мужчина был повержен, но женщина помогла ему и
успокоила его. Она развелась с ее первым мужем и вышла замуж за нового.

Фантазии Эрны изменились, но по-прежнему были оральны и содержали насилие:

[В другом примере] первый мужчина и его жена находились в доме, где они защищались от грабителя;
третье лицо было грабитель... Потом опять -третьей персоной был брат, который приехал в гости, но, когда
обнимал женщину, разбил ей нос. Этим маленьким человеком, третьим лицом, и была сама Эрна.

Все эти фантазии агрессивны и типичны для Oedipus комплекса, в котором родители находятся в любовных,
но эксклюзивных отношениях. Но при этом они всегда оральны, как любовь (поцелуи), так и агрессия (кусание). В
шестилетнем возрасте, когда согласно классическому психоанализу фантазии Эрны должен были стать генитальными,
она все еще возвращалась время от времени к оральным фантазиям об отношениях между людьми. Их истоки
прослеживаются к возрасту одного года, потому что ее симптомы (навязчивые действия) соответствуют этому
времени, когда необычно рано был осуществлен туалетный тренинг. Таким образом фантазийные проблемы, которые
ужасают ребенка с годовалого возраста должны в этом случае быть oedipal, но изложены в прегенитальных фантазиях
(кормления). Это контрастирует со взглядами Freud'а о том, что Oedipus комплекс определяется к генитальной, и к
генитальной активности. Klein заключила, что три дискретные стадии – оральная, анальная и генитальная –
фактически не являются отделенными по времени, а существенно пересекаются.
Klein упоминала также ряд игр, в которых Эрна хотела изгнать отца от матери – обратный Oedipus комплекс,
и игры, которые указывали на прямое эдипальное желание Эрны избавиться от матери и получить отца.

РАННЕЕ СУПЕР-ЭГО

Отношения с родителями могут стать чрезвычайно тревожными и пугающими для ребенка из-за
разрушительных и агрессивных фантазии, связанных с исключением из их совместных отношений. Беспокойство
ребенка является результатом страха агрессии к любящим друг друга родителям. Klein указала на эту структуру
аффекта, как на супер-эго – ребенок осуждает себя сам. Эрна беспокоится о своей агрессии, и использует обсессивные
симптомы и защиты, которые отмечаются с возраста одного года. Эрна, как другие маленькие дети, реагирует на
собственную агрессию и на вред, который она могла бы принести в фантазии, так, как будто она испытывает
внутренний конфликт супер-эго в виде само-осуждения. В следующем примере Klein описывает Риту, маленькую
девочку в возрасте двух лет и девяти месяцев, которая переживала ночные кошмары и выработала сложную
церемонию засыпания с восемнадцати месяцев.

Пример: Маленькая девочка со слоном

У Риты были явно навязчивые церемонии отхода ко сну:

... Ее кукла была укрыта, чтобы спать, а рябом лежал слон. Он был рядом, чтобы ребенок не проснулся, а то
ребенок прокрадется в спальню родителей и сделает им что-то нехорошее или что-то у них заберет. Слон
(отцовский образ) должен был играть роль фигуры, которая предотвращает.

Klein определила, что слон для Риты имел физическое внешнее представление, однако он представлял и
внутренний ограничитель вреда, который может исходить из ее агрессивных импульсов. Другими словами, если
агрессия встречена ограничителем внутри нее, это может быть расценено как фигура супер-эго. Однако это было в
очень раннем периоде жизни Риты:

В представлении Риты ее отец, через интроекцию, выполнял роль “ограничителя” с восемнадцати месяцев
до двух лет, корда она должна была занять место матери, выбросить ребенка, которым ее мать была беременна,
ранить и кастрировать обоих родителей.

Можно заметить, как связаны навязчивые ритуалы маленькой Риты с потребностью оградить 'ребенка' от
выполнения чего-то – повреждения или ограбления ее родителей. Она пробовала управлять своими собственными
агрессивными импульсами по отношению к родителям, особенно в течение новой беременности ее матери. Ее
ритуалы исходили из маниакального желания предотвратить агрессию. Они имели место рано (с пятнадцати до
двадцати четырех месяцев), потому что были порождены ночными кошмары с теми фантазиями, которые удалось
проанализировать позже, когда ей было три. Эти чрезмерные всплески беспокойства (следовавшие из самоосуждения
агрессии) ясно указывают на своего рода супер-эго, развившееся намного раньше того времени, как это
предполагается согласно схеме Freud'а.

Вызов Klein был в том, что раннее основание для представлений супер-эго не могло “быть наследием”
классического Oedipus комплекс (см. Главу 1), как требовал Freud. Оно должно было бы тогда возникнуть после
Oedipus комплекс. Однако эти проявления видны гораздо раньше и вовлечены в Oedipus комплекс намного раньше,
чем это требует классическая теория. Фактически Klein обнаружила, что, чем младше ребенок, тем более мощной и
разрушительной агрессией и более интенсивный видом супер-эго (виной) он обладает. В последствии она пришла к
заключению, что вначале жизни у человека существует, вероятно, очень большая агрессия. Она двигалась к разрыву
со взглядами Freud'а: “Согласно моим наблюдениям, формирование супер-эго начинается в то же самое время, корда
ребенок принимает самые ранние оральные интроекты” (Klein, 1933, p. 251).

ПАРАНОИДНЫЕ ЦИКЛЫ
В ходе игры Эрны мы могли видеть повторяющиеся состояния агрессии и тревоги. Дети иногда отыгрывают
ужасающие фантазии агрессии, развивающейся по спирали.

Пример: Мальчик- охотник

Другой маленький пациент Klein, мальчик, показал подобный бесконечный цикл:

Джордж, которому в то время было шесть, принес мне в течение месяца ряд фантазий, в которых он, как
могущественный лидер отряда жестоких охотников и диких животных, боролся, побеждал и безжалостно обрекла
на смерть врагов, у которых тоже были для поддержки дикие звери. Потом звери пожирались.

Здесь имеется тот же самый вид агрессии, характерно выраженный в оральных терминах уничтожения или
пожирания. Однако, сражение было непрерывным: “сражение никогда не кончалось, появлялись новые и новые
враги.” Уничтожение врагов не имело значения, потому что они оживали, чтобы дать выход худшей мести. И Эрна и
Джордж были заняты агрессивными фантазиями, которые так или иначе не могли быть закончены. Это были спирали
агрессии – каждый круг про то, как враги приготавливают и едят друг друга, что приводит к дальнейшему возмездию,
которого они боятся. Это – ситуации-ловушки, которые Klein назвала “параноидные циклы”, в них враждебность
пораждает страх, который производит дальнейшую враждебность. Другой очень яркий пример этого цикла –
непослушание Питера (см. p. 139). Время от времени ребенок живет в более или менее постоянных отношениях с
плохими объектами – в то время Klein назвала это параноидной позицией. (Позже она расширила эти наблюдения и
использовала термин “шизо-параноидная” – см. Главу 7.) Такого рода материал представляет понимание Klein того
количества агрессии и агрессивных фантазий, которые переживаются детьми и приносят им множество бедствий.

Кризисы страха и агрессии достаточно обычны для детей, также, как они свойственны взрослым в состоянии
стресса. Для некоторых людей однако такие детские образования становятся способом жизни, частью
индивидуальности. В жизни таких людей обычной формой отношений становится грубая агрессия или фобический
страх окружающих. Klein считала, что постоянство критических форм этой паранойи является основанием для
психотической болезни в более позднем возрасте. К этим заключениям она пришла с помощью игрового метода и
детальных наблюдений за детьми более раннего возраста, чем считалось возможным до нее. Казалось, что игровая
методика доказала свою законность, во-первых, потому что она приводила к ощутимым изменениям в ее маленьких
пациентах, во-вторых, потому что она послужила поводом психоаналитического сотрудничество в наиболее трудных
случаях, в-третьих, она подтверждала психоаналитическую теорию, и, наконец, она послужила отправной точкой для
разработки подобных теории. Несмотря на доверие к методу Klein и ее заключениям, непрерывные дебаты
продолжились между двумя лагерями – британскими психоаналитиками и континентальными, особенно венскими. В
следующих главах мы рассмотрим более важные открытия Klein, сделанные, начиная с 1934 года, который вели к
усилению спора с классическими психоаналитиками. Однако и в послевоенные годы продолжилась серьезная
дискуссия между Klein и ее последователями, с одной стороны, и классическими психоаналитиками, многие из
которых переехали с Континента в Англию (King and Steiner, 1991) или США, с другой.
5. Внутренние объекты

Каково доказательство существования внутренних объектов? Это странное переживание объектов является
очень примитивным опытом, полученным из психического функционирования во время отдаленного периода
развития, т.е. отдаленного от реалий внешнего мира и, на самом деле, отдаленного от сознания. Кажется это подобно
противоречию – опыт, который бессознателен; данная тема очень много обсуждается со времен Freud’а. В главе 3 ,
однако, мы рассматривали подобное противоречие – бессознательную фантазию, психологический уровень, который
настолько близок к телесному биологическому функционированию, что отличие между ними становится смутным. Я
не могу противоречить «бессознательному опыту», могу только заявить, насколько полезен он действительно в
психоаналитической теории и практике, и что появление инсайта у пациента при таком опыте и возможно и, в
конечном итоге является полезным, живительным. В целом, внутренние объекты это тот примитивный опыт, который
неосознанно знаем. Это – вещи бессознательной фантазии.
Последующее описание Klein депрессивной позиции в 1934, понятие о внутренних объектах держали в
смятении Британское Психоаналитическое Общество в течение нескольких десятилетий. Однако, Karl Abraham еще
раньше описал внутренние объекты (см.гл.2) описывая его психотических пациентов и затем расширил их
применительно и к «нормальным» пациентам. Abraham полагал, что его пациенты воображают внутренний мир или
пространство, внутрь которого объекты могут быть взяты или исключены из него. Примеры данной главы
продемонстрируют, насколько глубоко внутренние объекты вовлечены в процессы, которые могут дать идентичность,
или создать глубокие трещины внутри личной идентичности человека. Идентичность очень глубоко связана с
интернализацией объектов (интроекцией), со степенью враждебности по отношению к ним в интернализованных
фантазиях, и результирующим отчуждением или ассимиляцией их в интернализованный объект. Термин
«интроекция» указывает на психический процесс; однако он связан – и фактически управляется посредством нее – с
бессознательной фантазией в уме пациента, субъективным опытом приобретения чего-то («интернализации» или,
иногда, инкорпорирования)
Первые два случая описывают взрослых пациентов с ипохондрическими симптомами. Они отражают их
неправильное представление о том, что находится внутри них, внутри их тела. С помощью психоаналитической
работы бессознательное значение ипохондрических фантазий могло быть выяснено.
Сначала мы можем вспомнить сны пациента, описанного Abraham’ом, (см. «Перенесший тяжелую утрату
анализант»). Abraham понимал, что на первый взгляд в не связанном материале – поедании как мясоедении и
поедании как восстановлении – существует взаимосвязь. Вспомните, как различные концепции умершей жены
пациента – в секционной комнате, и в магазине мясника – выявили две оральные фантазии об убийстве или о
восстановлении его жены посредством инкорпорирования ее внутрь него самого. В нашем следующем примере,
физические жалобы о различных болезненных ощущениях чередуются в свободных ассоциациях пациента с сильным
чувством подозрительности по отношению к людям из его окружения. Такое чередование в материале предполагает
доказательство существования между ними эквивалентности. Болезненные физические ощущения на бессознательном
уровне связаны с параноидными страхами о людях вне его. Поэтому мы можем создать гипотезу, что в уме пациента
угрожающие люди внешнего мира связаны с объектами внутри него, его больными органами.

Пример: Маленькие люди внутри

Следующий пациент, описанный Klein, страдал сильными параноидными страхами и депрессией, предъявлял
ипохондрические жалобы. Этот пациент, Y, начал изменяться:

…после тяжелой аналитической работы недоверие и подозрительность уменьшились. Стало ясно, что
скрывается под постоянными параноидными обвинениями, жалобами и критикой других, что существует глубокая
любовь пациента к его матери и беспокойство за его родителей, так же как и за других людей. В то же самое время
все более и более выдвигалась печаль и глубокая депрессия. В течение этой фазы ипохондрические жалобы
изменились, например пациент жаловался о различных физических недугах…

Заметим двойственное движение – подозрительность к людям вне его уменьшилась, в то время как внутри
него развились различные ощущения. В это же время его преобладающие ощущения изменились; озабоченность и
ответственность усилились:

…и затем продолжал говорить о том, какие лекарства он принял – перечисляя – что он сделал для своей
грудной клетки, горла, носа, ушей, кишечника и т.д. Это звучало, пожалуй, как если бы он ухаживал за этими
частями своего тела и органами. Он продолжал говорить о том, что переживает о некоторых юных людях,
находящихся под его опекой (пациент – учитель) и тревоге о некоторых членах его семьи.

Как читателей нас просят заметить, что эта озабоченность – беспокойство о его внутренних объектах (его
органах) также отразилась в его участливом отношении к внешним объектам (ученикам и родственникам). Как
следствие, он относится к внутренним органам как к настоящим людям, за исключением того, что они внутри него.
Эти внутренние объекты, органы, являются просто его органами, но он, кажется, переживает их (в его
бессознательных фантазиях) как людей, о которых следует заботиться. Эти внутренние объекты и люди внешнего
мира связаны тем, что являются смежными в его ассоциациях, и также видом деятельности, осуществляемой по
отношению к ним, и особенно сходством ощущений по отношению к ним (беспокойство):

Стало достаточно ясно, что различные органы, которые он старался лечить, были идентифицированы с
его интернализованными братьями и сестрами, к которым он чувствовал вину, и которых он должен был сохранять
живыми.

Это ощущение «других» (или, пожалуй, других, которые принадлежат) внутренних объектов передается через
связь с подобными внешними объектами, которых он любит – его семьей. Это соотношение – внутреннего с внешним
– очень конкретно в данном случае. Внутренние объекты (органы и части его тела), подобны маленьким людям
внутри его, о которых он физически заботится как о членах семьи. Данные переживания неосознанны, и фактически
остаются удаленными от сознания. И выражаются не напрямую в материале, а чередованием между внутренними
органами и внешними людьми. Повторные наблюдения такого рода, описываемые со времен Abraham, предоставили
дальнейшие доказательства бессознательных фантазий о внутреннем мире, населенном объектами, подобными
маленьким внутренним человечкам.

Фактически, переживание ощущения живых объектов внутри личности не всегда может быть удалено от
сознания. В обычных разговорах мы можем говорить о бабочках в животе, чтобы выразить состояние тревоги, но
тревога выражается как взаимоотношения с объектами внутри – бабочками, которые являются интерпретациями
действительных телесных ощущений в животе. Не является чем-то необычным для людей проявлять некоторое
сознательное беспокойство и заботливое отношение к частям тела, которые действительно больны или повреждены.
Кто-то может сказать «моя бедная стопа», если поранил ее или ударил, а не «бедный я», хотя обе фразы представляют
подобную заботу. Или у кого-то может быть «свирепствующая» зубная боль – и человек возвращает ярость на зуб,
требуя удалить его изо рта. Эти повседневные примеры являются иллюстрацией того, как телесные и эмоциональные
состояния связаны посредством бессознательной фантазии; показывают нам взаимоотношения с внутренними
объектами.

В следующем клиническом примере (пациент Х), внутренние объекты ярко представлены в сознательном
материале свободных ассоциаций пациента. Пациент убежден, что внутри него живет живое существо в виде
кишечных червей. Он жалуется на болезненные ощущения во внутренних органах, изъясняясь в медицинских
терминах (ипохондрия), но реальные физические расстройства отсутствуют. Его личное убеждение является
главенствующим аспектом его взгляда на себя. Ранее описанный пациент (Y) любил свои хорошие внутренние
объекты, а у Х объекты перемешаны – некоторые любимы и хорошие, а некоторые устрашающие, ненавистны и
плохие. У пациента на самом деле было медицинское расстройство давно в детстве. По некоторым причинам тревоги
его детства насчет этого расстройства (кишечные глисты) перешли во взрослую жизнь. Возможная причина этого
усматривалась Klein в том, что первоначальная медицинская проблема была настолько тесно связана с
бессознательной фантазией, что это проблема была оставлена как средство сознательного выражения фантазии,
которая впоследствии могла бы происходить для пациента как реальность.

Пример: Атакуемый червями

Klein, описывая ипохондрического пациента Х, опять демонстрирует нам свой сложный интерес к
конкретным внутренним объектам:

Я возможно упоминала, что данный пациент в течение анализа вспоминал, что в возрасте около 10 лет у
него было определенное чувство, что во рту находится маленький человек, который контролирует его и дает ему
указания, которые пациент должен был выполнять, хотя они всегда были вредные и не правильные (у него было
подобное отношение к реальным просьбам отца).

У пациента в детстве была глистная инвазия – хотя сам лично он никогда этих глистов не видел – и этот опыт,
пожалуй, связан с детской фантазией о плохом человеке во рту. В данном случае переживание внутреннего объекта
было ясно выражено в его детских воспоминаниях. Черви, кажется, были альтернативной формой выражения чего-то
плохого, ощущаемого пациентом внутри себя. Возможно, мы могли бы назвать это «внутренним отцом», поскольку
пациент чувствовал то же самое к настоящему отцу. Нам было сказано о том, что он описывал фантазии , что черви
выедают его изнутри; в дополнение выяснилось, что такие фантазии всегда сопровождались сильным страхом
заболеть раком. Рак также переживался пациентом как внутренний объект, желающий навредить, и эта связь – между
глистами и раком, как атакующими объектами, выедающими его изнутри – выявляет рак как третью отчаянную форму
выражения опыта внутренних объектов. Такие плохие внутренние объекты, вовлеченные в оральную агрессию по
отношению к пациенту (выедают его), предполагают очень раннее появление в его жизни. Каким образом пациент
справлялся с таким ужасающим внутренним состоянием, ощущением, что его внутренности оккупированы
жаждущими навредить объектами (представленными червями, маленьким мужчиной и раком)? Klein описала попытку
ее пациента нанять для помощи аналитика, описав фантазии пациента:
Пациент, страдающий параноидными и ипохондрическими страхами, был очень подозрителен ко мне, и среди
прочего подозревал меня в сговоре с теми людьми, которые были настроены враждебно по отношению к нему. В это
время ему приснился сон, что детектив арестовует враждемного и преследующего человека и помещает его в тюрьму.
Но затем детектив оказывается ненадежным и становится сообщником врага.

Нам сейчас говорится, что аналитик, объективно внешний для пациента, становится союзником тех
внутренних «плохих» объектов (черви, маленький мужчина, рак). Опять наблюдается связь между внешней персоной
и внутренними объектами. Существует важная связь между детективом, который хочет помочь, и аналитиком,
который тоже хочет помочь. Она, психоаналитик, предположительно помогает справиться с опасными внутренними
преступниками, как это описывается. Но затем, оказывается, что ей нельзя полностью доверять свои проблемы, и она
может легко превратиться в «плохого» врага:

Детектив представлял меня саму, и была интернализирована вся тревога и она была связана с фантазией о
ленточном черве. Тюрьма, в которую враг был помещен, была внутренним миром пациента – собственно особая
часть внутреннего пространства, где была возможность запереть преследователя.

Когда сон показал, что преступники были помещены в тюрьму,Klein полагает, что произошло осознание
пациентом процесса интернализации – они были помещены в тюрьму способом, который представляет собой
помещение ситуации внутрь, чтобы контролировать ее. Вот отчаянная попытка разрешения тяжелой ситуации:

Становится ясно, что опасный червь (одна из ассоциаций пациента было то, что он бисексуален)
представлял собой двух родителей во враждебном союзе ( собственно в половом сношении) против пациента.

Это важно из-за причин, которые мы обсуждали по поводу вовлеченности Эдипового комплекса (см. гл.4);
несмотря на оральный характер фантазий о его внутренних объектах, это есть оральная форма Эдипового комплекса.
И этот дополнительный материал дает некоторое разъяснение того, почему пациент так сильно страдает. Его родители
были интернализованы, но интенсивная агрессия и опасность сохраняются; в данном случае родители остаются
сексуализированными – в отличие от десексуализированных родителей, которые интернализуются как Super-Эго в
отчетах Фрейда. И внутри, где они вроде бы должны были быть контролируемы, они остаются опасными.
Отец и мать, соединенные вместе, исключают пациента – по всей видимости он чувствует это даже когда они
находятся внутри него самого. Союз в одном объекте (представленном как бисексуальный) демонстрирует понятие
Klein о комбинированной родительской фигуре (см. ниже), которое отличается от более зрелого представления двух
отдельных родителях, находящихся во взаимоотношениях друг с другом. Комбинированная родительская фигура
рассматривается как характеристика очень ранней стадии Эдипального комплекса (см. гл.11 и 12), в отличие от
описанных Фрейдом более поздних и зрелых форм. Поскольку это половое сношение является исключающим и
исключительным, Эдипальная фантазия становится неистово-бешенной и вталкивается буйным воображением; на
этом примитивном уровне, поскольку оно интернализованно, создается отчаянная внутренняя ситуация, которая не
может быть контролированной.

Во время анализа фантазий пациента о ленточном черве у пациента появилась диарея, которая – по
ошибочному мнению пациента Х – была перемешана с кровью. Это очень пугало его, и давало ему доказательство
ужасного процесса, происходящего внутри. Данное ощущение было обнаружено в фантазиях, в которых он внутри
себя самого атаковал отравленными испражнениями плохих объединенных родителей.

Внутренняя локализация диарреи, ассоциации к этем симптомам, показывают, что драма его родителей,
объединенных вместе, и его бурная реакция на нее, были бессознательно перемещены внутрь пациента.

ИНТЕРНАЛИЗАЦИЯ

В случае с данным пациентом, детские фантазии и страхи не были видоизменены, как того требует обычный
процесс развития. Вместо этого агрессия, поврежденные объекты и ужасающая ситуация были интернализованы и
сохранились неизменными в качестве внутренней ситуации (подобного рода обращение с ужасающими
взаимоотношениями будет отображено в следующем примере «Мужчина, насилующий свои ягодицы»).
Чрезвычайно жестокая драма настолько кровава, что пациент действительно полагал, что видит кровь в своей
диаррее. Но как странно помещать всю эту пугающую и опасную драму внутрь себя самого; пациент обнаруживает
себе воспрошающим себя самого: зачем? У меня вообще нет цели на самом деле отвечать на этот вопрос. Это все
описывается, чтобы сказать, смотри, это происходит, и этот клинический материал является иллюстрирующим
доказательством. Однако, правду сказать, в мире интроекции пациента должен был существовать смысл, причина.
Хотя Klein не очень ясно описывает причины, она предоставляет материал, чтобы показать попытки пациента
справиться с преступниками, заперев их. Это его фантазия, что он сможет каким-то образом контролировать насилие,
исключенность и страх, если сможет найти где-то тюрьму, в которой можно запереть это; и возможно для этого
пациента единственным запираемым пространством, которое он смог найти, было его собственное тело. С высоты
более современного взгляда, психоаналитик, возможно подумает, что пациента, являющегося еще ребенком
подтолкнул к интроекции требующий и вторгающийся в него отец. Подобный интроекционный порыв может быть
найден в лице вторгающегося отца, которого описал «Мужчина, насилующий свои ягодицы».

КОМБИНИРОВАННАЯ РОДИТЕЛЬСКАЯ ФИГУРА

Ненавидимые и деструктивно составленные фигуры, подобны этой форме очень ранней фантазии Эдипового
комплекса. Насилие в таких фантазиях, часто появляющихся в игре маленьких пациентов, поразило и впечатлило
Klein. Родители, якобы помещенные вместе во взаимной активности их входов – таких как рот (например, поедающие
друг друга) – скомбинированы в одно целое. Поскольку они скомбинированы и исключают пациента, вся ситуация
заполнена агрессией наиболее ужасающего вида. Вследствие этого эти фигуры одинаково враждебны и ужасающие
как по отношению к пациенту, так и по отношению друг к другу, пребывая в глобальной катастрофе, в которую все
включены, поддавшись влечению. Ужас преувеличен, потому что, разумеется, фигуры кажутся так огромны и
намного более могущественны, чем младенческое self или его способность контролировать эти огромные фигуры.
Такие примитивные фантазии встречаются на ранней стадии Эдипового комплекса; Klein описала их как развитие
описанного Freud’ом зрелой формы Эдипового комплекса. Эти «примитивные» фантазии отдалены от реальных
родителей и их взаимоотношений, и демонстрируют сырую враждебность, не уменьшаемую участием и заботой. Это
происходит, когда перцепция еще ненадежна и действительная реальность мира и люди в нем выстроены частично из
фантазий. «Реальные» родители точно не осознаваемы, однако ребенок тем не менее может чувствовать свою
исключенность из «чего-то». Klein доказывала, что эти комплексные (еще примитивные) фантазии демонстрируют
сложную и богатую жизнь на самых ранних стадиях психологического развития. Эти фантазии представляют собой
комплекс взаимных игр между тем, что предположительно внутри и снаружи. Точное описание деталей неповторимо,
непредсказуемо для каждого индивидуума.
Не только ипохондрические пациенты имеют прямой опыт переживаний внутренних объектов. Шизофреники
также испытывают губительные внутренние ситуации, в которых пациент отчаянно борется с преследующими
внутренними объектами, которые приводят к инвалидизирующей фрагментации, обычно с очень небольшим
количеством помогающих объектов (см.гл.7). Как я уже указывал, есть некоторый род переживания внутренних
объектов у каждого, который выражается в социально приемлемых выражениях (идиомах). Фактически, как мы
видели в главе 3, бессознательные фантазии о взаимоотношении с объектами представляют собой основной
компонент человеческого ума. Теперь мы должны добавить, что этот компонент представляет собой бессознательную
фантазию взаимоотношений как с внутренними, так и с внешними объектами.

ВНУТРЕННЯЯ СУДЬБА ОБЪЕКТА

Переживание внутренних объектов сохраняются и после инфантильного периода, однако (поскольку человек
растет) тонет все глубже и глубже под сознание, его труднее обнаруживать в делах взрослой жизни или в
клиническом материале взрослых пациентов. Оно становится все более и более покрытым измененным, основанном
на реальности, рациональным мышлением. Тем не менее, именно эти фантазии наделяют значением и эмоциональной
окраской легко узнаваемые объекты внешней реальности; и у взрослых пациентов может быть найдено точное
доказательство того, что внутренние объекты являются частью указанного понимания более поздних ценностей
жизни, его или ее действий.
В следующем примере, сообщенном Паулой Хейманн, интернализация объекта привела к другому очень
странному положению дел. Этот случай показывает, как постоянное враждебное отношение стало неотъемлемой
частью человеческой личности – т.е. действительно внутри нее. Данный феномен отображает драматическое
расширение идей Abraham на интроекцию и проекцию, сгенерированные работами Klein. Случай иллюстрирует
внутренний мир человека как целый драматический комплекс взаимодействий между объектами, показывая их
собственные мотивации.

Пример: Мужчина, насилующий свои ягодицы

В этом примере ситуация преследования, первоначально между пациентом и его отцом , переместилась на
внутреннюю арену – внутрь пациента – где она вросла во взрослую структуру личности. Враждебность была
сосредоточена в жестокой (возбужденной) агрессии, направленной на его собственные ягодицы. Это создало основу
для перверзии, сексуального отреагирования как конкретного взаимоотношения с этой частью его тела.

Внешне его анально-садистическое поведение в анализе было повторением отношений, которые пациент имел
с любовницей, по отношению к которой он был то груб то ласков, то использующий, то щедрый. В интимных
ситуациях он особенно наслаждался тем, что позволял себе разряжаться газами из его кишечника в о время
пребывания с ней, и ему было важно то, что ей это не нравилось, но она была достаточно терпима. Он обычно ходил к
проституткам, чтобы они его избивали, и для мастурбации, но не имел полового контакта с ними. Эти переживания
были также разыграны в переносе. Применительно к его жалобам – фраза «спускать пар», наболее подходящая- он
повторял анальную активность (разражался кишечными газами) в присутствии сексуального объекта, и когда он
стонал, что страдает от моих рук, и что мое лечение причиняет ему боль и невзгоды, он возрождал в переносе свой
опыт избиения проститутками.
Нам описывается возбуждающая форма перверзной жестокости и страданий, но Paula Heimann продолжает
описывать определенное болезнью замешательство до самой сердцевины – его собственное страдание является также
настоящей жестокостью по отношению к аналитику, которому он жаловался:

Желание быть избитым было без сомнения желанием причинять боль. Очевидный пассивно-
мазохистический аспект ситуаций, когда его избивали, является обольщающим, и теряет большое значение, когда в
учет берется вся ситуация.

Этот пациент «внешне» переживает себя как страдающую мазохистческую жертву. «Общая» же ситуация
имеет более глубокий и бессознательный уровень значения, который включает больше, чем его садомазохистические
импульсы. Фактически, запутанность самой сути (сердцевины) его сексуальных предпочтений проясняется
обращением к внутренним объектам. Когда анализируются внутренние аспекты объектных отношений этого
мужчины, сексуальные вкусы высвобождаются

Поскольку женщина, избивающая его, была нанята и он ее контролировал, он сам мог определять и
регулировать количество боли, которую он хотел пережить. Кроме этого сознательно воспринятого факта,
(бессознательно) он был сильно идентифицирован с проституткой, и в фантазии принимал ее роль. Такая
идентификация с явно садистическим партнером в мазохистических отношениях долго распознавалась аналитиком.

Но эта бессознательная идентификация с проституткой была только частью множества идентификаций.


Пациент также частично был идентифицирован со своим отцом. В данном случае это значит, что в то время, когда
бьющая женщина представляла его самого; он, которого избивали, представлял собой своего отца.
Как мы узнали об идентификации с отцом?
Причину многих событий пациент видел в его воспитании отцом, которого описывал как беспощадного и
жестокого диктатора. Пациент утверждал, что отец заставил его стать своей собственной жертвой, лишая этим
свободы и индивидуальности. Он чувствовал, что несет внутри себя этого ненавистного и жестокого отца…
У пациента есть некоторый осознанный опыт переживания ненавистной сущность, которая носится им внутри
– но на самом деле, которую затолкнули в него. Несмотря на ее внутреннюю локалзацию, пациент сильно отвергает
ее.

…И это ощущение было так сильно, что он приписывал этому внутреннему отцу все черты внешности и
характера, которые ему в себе не нравились. Когда бы он ни признавал что-либо плохое в себе, на его взгляд, это не
было действительной частью его самого, а принадлежало его внутреннему отцу. Обнаруживается, что удары при
избиении не были направлены на самого пациента, а на того другого, которого он носил в своем теле.

Нам показывается, что отвергаемая сущность, носимая им внутри, имеет свойства, соответствующие
внешнему объекту, отцу пациента. Это подобно тому соотношению между преобладающими эмоциями мужчины по
отношению к его внутренним органам и эмоциям, которые он переживал к внешним членам его семьи (см. Маленькие
люди внутри).
Итак, бессознательная (перверзная) запутанность идентичности того, кто страдает и того, кто бьет становится
ясной. Эта бессознательная фантазия враждебных отношений продолжается внутри него, между его идентификацией
с женщиной (проституткой) и с его отцом. Все это обернуто и замаскировано, больше похоже на историю сна. Эта
драма разыгрывается на внутренней арене, внутри него самого. И сексуализированное качество враждебной
активности указывает с резкой ясностью на фантазию о внутренней сексуальной паре. Это оказывает существенное
влияние на собственное чувство идентичности пациента. Его враждебный отец, интернализованный, представлен
частью тела пациента –его ягодицами, и избивается там. Интроекция отца переживается как вторжение и доминирует,
находясь внутри, над пациентом. В самом деле, фантазии о вторжении могут быть хорошо соединены с некоторыми
действительными характеристиками отца пациента (сравните с интроекцией враждебной драмы в примере
Атакуемый червями). Внутренний объект переживается как вторгающийся а) потому что он приходит из особого рода
насильственных импульсов, выражаемых в его фантазиях (например, его вторгающееся сознательное выпускание
газов из кишечника и контролирующее); и б) потому что интроекция продуцирует внутренний объект, который
является враждебным и поэтому не может быть должным образом идентифицированным как реально его, а только как
чуждая часть его. Кто-то мог бы более нежно сказать, что пациент был осколком старого блока, но такой вид
обладания нежного сходства с его отцом невозможен для данного пациента. Вместо этого он чувствует вторжение
чего-то чуждого. Интернализация его отвратительного отца приводит к ощущению отчужденности его собственной
идентичности.
Этот жестокий, отвратительный отец стал ненавистной частью пациента, и был идентифицирован с
единственной частью его самого – ягодицами, его частью, тесно связанной с ненавистными и оскорбительными
испражнениями. Этот внутренний объект не мог быть идентифицирован должным образом и упорствовал внутри в
неассимилированном состоянии, как если бы он был чуждым телом (см. дальнейший пример в этой главе Женщина с
дьяволом внутри). Это замысловатая резьба идентичностей вовлекает одну идентификацию между частью его самого
– ягодицами- и его отцом; и другую – между ним самим и объектом вне его, проституткой, которая избивает его. Это
сексуальное возбуждение могло быть сильно разогрето разыгранной драмой, в которой он больше не был исключен
парой, находящейся в ожесточенном половом акте – а фактически, он включил их.

ВНУТРЕННИЕ ОБЪЕКТЫ И РАЗВИТИЕ ЛИЧНОСТИ

Враждебные взаимоотношения могут простираться во взрослую жизнь как часть личности, создавая
серьезные личностные расстройства, часто перверзного рода. Они стали полем недавнего исследования и будут
описаны ниже, особенно в главе 14. Обычное решение Эдипальных проблем включает ассимиляцию объекта – потому
что он более любим, чем ненавидим. В менее типичных случаях, с которыми мы имеем дело в главе, внутренний
объект был идентифицирован с частью self, но затем был изолирован, разрывая личную идентичность – так как был
более ненавидим, чем любим. Описание этой нетипичной линии развития оказалось полезным для нашего понимания
внутренних объектов, поскольку они остались в отчужденном, неассимилированном состоянии. В следующем
примере мы рассмотрим более обычную интернализацию.

ИДЕНТИФИКАЦИИ

Что такое идентификация? Когда ребенок впервые начинает распознавать свою мать, на какой бы стадии это
ни происходило, он идентифицирует ее как свою собственность. Идея состоит в том, что поскольку перцепция
происходит, у младенца есть опыт того, что мать полностью принадлежит ему. Дети идентифицируются со своими
родителями (и другими) очень конкретным способом – их манеры, разговоры, акцент, манера одеваться, и конечно,
психологические черты (особенно такие, как отношение к другим, к религии, политике и т.д.). Дети докторов
вырастают, чтобы стать докторами, дети актеров выбирают сцену. Будучи взрослыми, мы продолжаем формирование
нашей идентичности окружающими объектами/людьми, которые значимы для нас, студенты аналитиков-кляйнианцев
становяться Klein-аналитиками! И с годами муж и жена становятся все более и более похожи друг на друга, растут
«вместе». При процессе идентификации что-то от других идет в субъект, и таким образом формируется сходство.
В приведенных примерах интернализован хороший, любимый, помогающий объект. Однако, Очень много
зависит от того, идентифицируется ли субъект с «хорошим» внутренним объектом или с «плохим», в сущности от
того, каков баланс во время интроекции, любящий или ненавидящий (кусание или целование/ сосание). При сильной
любви и заботливых импульсах, внутреннее состояние любви ведет прямо к более или менее стабильному чувству
хорошести и уверенности в себе – «Я люблю моего отца и он мне нравится» – так внутренний объект ассимилируется
в чувтсво self. И вот уже внутренний объект полностью идентифицирован, хотя осознается продолжение
существования внешнего неискаженного объекта. Личность приходит к мнению, без обдумывания, что она или он
подобны кому-то. Часто детям помогают взрослые, говоря «и как же ты похож на своего отца, правда!». Когда
существует идентификация с плохим (ненавистным) внутренним объектом внутри, происходит патологическое
развитие личности, как мы видели в последнем примере. При фантазиях, сопровождаемых выраженными жестокими
импульсами, свободное ощущение себя ограничено неразрешимым конфликтом внутри self- между отдельными
частями self.
Идентификация с хорошим внутренним объектом позволяет младенцу претерпеть другае важное
психологическое изменение. Он может начать воспринимать взаимоотношения родителей, со временем, как
исключающие, и затем переносить их, являясь свидетелем этих отношений, вместо того, чтобы быть всегда
вторгающимся участником в них. Это шаг к уважительному отношению к реальной ситуации (родительским
взаимоотношениям). При другом раскладе происходит необычная линия развития, как в исследованном нами случае
неудачной идентификации с «хорошим» внутренним объектом, а вместо этого идентификации с «плохим»,
враждебным отцом. В результате реальность (отделенность и исключенность из родительских взаимоотношений) не
могла быть достигнута и пережита. Пациент избегал реальности, и в результате была искажена личная идентичность.
Получая запутанную, беспорядочную идентичность, младенец, а впоследствии ребенок и взрослый пациент, могут
продолжать фантазировать о вовлеченночти в родительское половое сношение, в котором пациент достигает
странного рода идентификации и с проституткой/матерью и с отцом/ягодицами. Такой вид множественной
идентификации с обоими родителями во время полового акта был описан Freud’ом в случае «Человек-волк» (Freud,
1918). Такой же род идентификации с обоими родителями описал Peter в примере «Скованная игра» (гл. 11 и 12).
Сейчас мы рассмотрим интернализацию «хорошего» внутреннего объекта. Melanie Klein записала все сессии
ее лечения Ричарда, текст которого был опубликован сразу после ее смерти. Это важное и захватывающее описание
того способа, которым работала Klein в 1940г.

Пример: идентификация с «хорошим» объектом

В этом примере растущее внутреннее ощущение хорошести приводит к интернализации хорошего объекта.
Ричард был ребенком 10 лет, робким и боязливым, он боялся других людей до такой степени, что не мог посещать
школу с 8 лет. Далее описан 21-й сеанс. Днем раньше игровая комната была занята и сессия проходила в доме Klein.

Ричард встретил Mrs K по пути в игровую комнату. Он был в восторге, что у нее был ключ. Показалось, что
вчерашний инцидент означал для него, что игровая комната возможно больше никогда не будет доступна. Он сказал
с чувством: «Хорошая старая комната, я любил ее и рад видеть ее опять». Довольный, он обосновался играть с
флотом (игрушечными корабликами) и сказал, что он счастлив.

Нам показывается связь: когда обычный объект привязанности (игровая комната) вновь была обретена,
ощущение пациентом своей хорошести увеличилось, он был довольным и счастлив.

Mrs K интерпретировала страх потери «старой игровой комнаты» как страх потерять Mrs K из-за того,
что она умрет.

Как мы уже видели ранее, объекты, на которые ссылается ребенок, могут быть интерпретированы как
представляющие людей.
Она ссылается к тому времени (9-я сессия), когда она и Ричард должны были принести ключ, после чего он
рассказал ей свой сон о покинутой черной машине, в которой включался и выключался свет, который по указанию
Mrs K указывал на его страх, что Mrs K и мама умирают. Страх потери старой комнаты также выражал его горе о
смерти его бабушки.
Klein объясняет интерпретацию, соединяя ее, маму и бабушку, которых пациент боялся потерять:

Обретение вновь комнаты означало для него, что Mrs К останется жива и бабушка будет возвращена к
жизни.

Комната, доступная или нет, входящие и выходящие люди, живущие и умирающие, присматривающие за ним
и покидающие его, свет, загорающийся и гаснущий: все это аналитик видела как множественные выражения его
именно бессознательной фантазии, что его хорошие объекты, которые создавали ему тепло и безопасность, могут
быть потеряны, но могут быть и возвращены.

Ричард прервал свою игру с флотом и посмотрел прямо на Mrs K, говоря тихо и с глубоким убеждением:
«Есть одна вещь, которую я знаю и это то, что вы будете всегда моим неизменным другом».
Ричард глубоко ответил на интерпретацию. Он был тронут интерпретацией Klein о потере важных людей.
Ее понимание (об этом дистрессе) перешло к нему (внутреннее ощущение хорошести). Это заставило его
почувствовать, что она является его частью – станет его неизменным другом.
Он добавил, что Mrs K была очень добра, что он очень сильно ее любит. И что он знает, что то, что она с
ним делает – хорошо для него, даже если это бывает не приятно для него. Он не мог сказать, откуда он узнал, что
это делается для его же добра, но он чувствовал это.

Это рисует Mrs K как добрую личность, по отношению к которой он чувствовал нежную любовь, отображает
ее помощь и поддержку во время изменения его ума.

Mrs K интерпретировала, что ее объяснение ему его страха смерти и его печали по бабушке дало пациенту
ощущение, что его бабушка была все еще жива в его уме – его неизменный друг – и что Mrs K , также, останется
живой навсегда таким способом, т.к. он будет держать ее в своем уме.

И его последующая игра была счастливее, оживленнее и изобретательнее.


Ричард приобрел поддержку, надежду и хорошесть, и мог затем направлять другие страхи в свою игру,
которые Klein продолжала интерпретировать. Уверенное постоянство о его надеждах и безопасности передает
ощущение, что это является его частью, следовательно, внутренним объектом. Когда пациент может интернализовать
хорошую, помогающую родительскую фигуру, появляется огромная поддержка и поток привязанности. Интроекция,
затем, обеспечивает внутреннее ощущение доброй воли и безопасности – это состояние ума, получаемое в результате
обладания хорошим объектом в подобающем взаимоотношении с self, и появляется возможность ассимиляцмм его и
идентификации с ним. Этот пример демонстрирует особо помагающее свойство аналитика, который понимает
тревоги. В своих отчетах Klein указывает, что касание очень болезненных тревог является особо мощным фактором в
установлении надежного внутреннего объекта, внутренней хорошести и чувства, что ты жив: «Это действительно
поразительно, что очень болезненные интерпретации – относящиеся к смерти и мертвым внутренним объектам –
могут иметь эффект оживляющей надежды и заставляют пациента чувствовать себя более живым» (Кlein, 1961).
Способность понимать, кажется, функционирует как особо мощный «хороший» объект.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ С ПЛОХИМ ОБЪЕКТОМ

Однако, как мы видели, интернализация не всегда подобна этой. В примере Paula Heimann (Мужчина,
насилующий свои ягодицы), пациент не интернализовал хороший объект, который бы должным образом помогал ему,
а он ненавидел свой внутренний объект на столько, что отказался идентифицироваться с ним. Внутренний объект
остался чуждым и стал чуждой частью его тела. Вместо построения внутреннего чувства хорошести, это привело к
внутренней войне. Другой пример Heimann также демонстрирует интернализацию плохого объекта,
интроецированного в состоянии гнева (возмущения), что привело к доминированию этого ненавистного объекта над
self внутри пациента. Ненавистный объект требовал рабской верности и ограничивал идентичность. В данном случае
описывается процесс становления идентификации с таким объектом и, также, результирующая борьба с ним, так как
он являлся врагом, а не любящим объектом. Творческая часть пациентки (она художник) была моментально
поглощена чуждым объектом, который все выкрасил другим способом. Таким образом, личность пациента стала
походить, в мгновение ока, на тот интернализованный («плохой») объект. Это состояние определенно можно назвать
сумасшествием, пациентка, в самом деле стала определенно параноидной.

Пример: женщина с дьяволом внутри

То, как происходила интроекция можно было пронаблюдать в замедленном состоянии во время сообщения
пациенткой во время одной из ее психоаналитических сессий, которые постоянно возобновляли неизменно
повторяющиеся последовательности, заканчивающиеся ощущением пациентки, что она поглощена чем-то плохим.
Пациентка пришла на лечение с переживанием заполненности дъяволом внутри, который требовал ее повиновения. В
бессознательной фантазии self восприняло и оказалось подавленным объектами, ощущаемыми как плохие.
Следующее описание показывает это «сумасшествие» и внутреннее ощущение происходящего.

… Она начала так: « Я сыта по горло. Мой рот полон язв» Затем она рассказала мне историю, которая
произошла с ее машиной в этот день. Она сказала: «Тупой мужик врезался в меня. Вы поверите? Все царапины на
моей машине сделаны другими людьми».

Мы можем под ее пассивными жалобами о повреждении ее машины рассмотреть способ представления ее


преследуемого состояния. Но она была также и внутренне исцарапана (язвы во рту были подходящим способом
выражения того внутреннего состояния) – поврежденный внешний объект (ее машина) связан с ощущением чего-то
поврежденного внутри.

Затем она продолжает очень эмоционально описывать другой неприятный случай, который был у нее в то
утро. Когда она ехала в своей машине, возмущенная и возбужденная из-за того, что ее машину поцарапал мужчина,
другая машина, превышая лимит скорости, вылетела на запрещенную сторону дороги, обгоняя ее. «Конечно»,-сказала
она,«Этот водитель-женщина». Впереди ехал грузовик, который сделал знак предупреждения и повернул направо в
сторону поворота. Немедленно после этого эта женщина слева от нее, без предупреждения (не дав знака) повернула
направо, проехав впереди машины моей пациентки, и, чтобы избежать столкновения, пациентка вынуждена была
резко свернуть также направо в тот же самый правый переулок.

Выраженная пассивность и беспомощность – подчиняться вторгающемуся внешнему объекту, подобному


дьяволам внутри нее, требующим ее повиновения.

Она была взбешена от гнева… и решила отомстить той женщине, двигаяся на машине впереди ее на
скорости 5 миль в час, не давая возможности женщине объехать ее. Вскоре они подъехали к светофору (был
красный свет). Машина женщины сейчас остановилась на уровне машины пациентки, которая высунула голову из
машины и сказала: «это был самый худший способ овладения дорогой, который я когда либо видела. Вы знаете, что,
подрезая меня спереди с неправильной стороны, вы заставили свернуть направо, чтобы избежать столкновения,
хотя я намеревалась ехать прямо? Женщина, у которой было красное «пивное» лицо, пожала плечами, засмеялась и
сказала: «А я тут при чем?» Моя пациентка была взбешена и сидела, стараясь придумать наиболее уничижительное
замечание. Наконец она нашла его: «С другой стороны, для вас существует оправдание. Я вижу, вы уже далеко
выжили из своего расцвета. Вам бы стоило предоставить движение для женщины, которая моложе и
интеллигентнее, чем вы». Женщина вздохнула, но прежде чем она смогла ответить, светофор переменился, и моя
пациентка уехала. Пациентка была очень довольна собой.

Данный случай описывает могущественно враждебные взаимоотношения с внешним плохим объектом,


который заставил ее поехать не в том направлении. Пока что кажется, что она овладела внешним объектом с помощью
триумфальных оскорблений. Однако враждебность ее агрессивности очень велика и захватывающая:

Моя пациентка поехала в художественную школу и начала делать набросок рисунка – но заметила, что что-
то с ним не так и когда рисовала и когда закончила его и вывесила на стену. Она не могла понять, что это было.
Она сказала мне: «Это было что-то очень ужасное».

Пациентка сейчас повернулась лицом к ужасному качеству чего-то внутреннего, хотя и бессознательного,
которое вмешалось в ее способности:

Когда художественный критик подошел к ее наброску, он сказал удивленно: «О боже, что с тобой
случилось? Это выглядит подобно рисунку из Викторианского семейного альбома». Моя пациентка тотчас осознала,
что это было подтверждением ее ощущению, что что-то с ней не так. Она сказала: «Это выглядит подобно
рисунку, сделанному 50 лет назад».
Что-то буквально проникло в нее и отвернуло от ее собственного очевидного намерения, завлекло ее в стиль
кого-то 50 лет назад – это была женщина намного старше ее. Предположительным объяснением является то, что это та
женщина, которая заставила пациентку поехать в неверном направлении, действительно забралась в нее – интроекция,
и затем доминирование «плохого» объекта:

Она настолько ужасно себя после этого чувствовала, что вынуждена была пойти выпить 3 хереса. Позже
она заметила язвы во рту.

Идентификация со злоупотребляющей спиртным женщиной с «пивным» лицом стала очень конкретной и


внутренней, когда она пила херес. Уничтожающая атака, сделанная на ту женщину ртом пациентки, была пережита
пациенткой как соответствующая атака на часть ее самой, ее собственный рот, язвы которого были замечены
естественной случайностью, доказывая это:

…Она исполнила свое желание повредить женщину и сознательно была рада этому успеху. Но
бессознательно – поскольку женщина обозначала меня и ее мать, по отношению к которым она чувствовала
любовные импульсы, также как и враждебные – та женщина могла не выдержать нанесенных ран, и пациентка не
могла остаться на расстоянии от нее. Она немедленно интернализировала эту материнскую фигуру и ее раненное
состояние, за которое она чувствовала ответственность и вину, а именно ее, как измотанную 50-летнюю женщину.

Поскольку объект был интернализован в ненависти, он имеет особое соотношение с внутренним миром. Он
был ненавидим, поэтому внутренний мир был подчинен чем-то враждебным, запутанным, в то время, когда пациентка
не могла понять что с ней происходит. Пациентка чувствовала, что ею руководит чуждый объект, подобно дьяволам,
контролирующим ее, и чувствовала ограниченность ее собственной жизни, ее собственных намерений. Затем она
нарисовала таким образом, как если бы она была той женщиной на 50 лет старше – рисунок старого стиля,
алкоголический рисунок. Захват этим интернализованным объектом повторил ситуацию враждебно-агрессивных
взаимоотношений, в которой внешний объект сделал пациентку беспомощной. Внутренне это помешало ее
ощущению себя и ее идентичности, отвлекая в другом направлении, в Викторианскую манеру написания картины.
Объект, однажды интернализированный, является фокусом разыгрывания глубоко важных драм. Мы
рассмотрели манеру интернализации – в ненависти или в любви – которая глубоко влияет на ощущение личной
идентичности. Но не только на это, это также влияет на судьбу объекта внутри. В следующей главе мы рассмотрим
дальнейшие заботы о судьбе хорошего внутреннего объекта.
5. Депрессивная позиция

Melanie Klien сформулировала понятие депрессивной позиции в 1934-1935 годах. В течение второй половины
первого года жизни младенец делает фундаментальный прогресс в развитию от параноидных циклов и состояний. Эта
идея проходит красной нитью через все последующие разработки Кляйнианского психоанализа.
Тревожность детей находится в рамках их собственной агрессивности, и эту тревожность ранее, в
соответствии с классическим психоанализом, рассматривали в качестве функции супер-эго. (см. главу 4). Однако
Кляйн предложила описывать чувство вины в понятиях объектных отношений: агрессивность подразумевает
причинение вреда объектам, которые повреждаются или умирают и апеллирует к чувству состояния объекта. Это
отличается от self-ориентированной тревожности параноидных циклов – страха, что self окажется в руках
преследователей. Для обозначения таких состояний Klien вводит понятие параноидной позиции, таким образом
подчеркивая различие с депрессивной позицией. Различия между этими двумя позициями освещены в комментариях к
одному из обсуждаемых случаев в последней главе (Поражённый червями на стр. 62).
В тот период, когда преобладали параноидные тревоги и беспокойство по поводу неудачного брака родителей
преодолевалось, Х чувствовал лишь ипохондрическую обеспокоенность своим самочувствием. Когда же начиналась
депрессия и печаль, на передний план выходили любовь и забота о благих намерениях и суть тревожных опасений,
как впрочем и всех других ощущений, симпатий и защитных барьеров изменялась. (Klien, 1935, стр. 274).

Здесь она указывает от движение от страха к заботе. Этот решающий шаг является переходом к
депрессивной позиции. Нам следует рассмотреть подробнее каким именно образом "на передний план выходили
любовь и забота".
Существенно, что объекты не являются более единственно хорошими или плохими – угрожающими или
безопасными – как при параноидных состояниях. Например, в случае Пораженного червями пациент воображал
сыщика, который то помогал ему в борьбе против врагов, то был с ними за одно. Подобное (черное-белое)
категоричное разделение на помощников и врагов характерно для параноидной позиции.
Это называется расщеплением объекта – или объект воспринимается положительным со всех точек зрения
или со всех точек зрения отрицательным.
В депрессивной позиции подобные взаимоотношения качеств и функций образуют более реалистическое
сочетание. В результате появляются смешанные чувства, такие как сочетание гнева и жалости, которые нами
отмечены во время волнения у многих детей и взрослых пациентов в наших примерах. Klien убеждена, что
успешность шага к заботе и смешению чувств целиком зависит от процесса интернализации любимых объектов,
продуцирующих внутреннее состояние удовлетворения. Если положительные внутренние объекты ощущаются как
собственные, как в примере с Идентификации с положительным объектом (стр. 71), это дает чувство внутренней
уверенности, когда субъект испытывает стресс.
Специфически новые опасения, чувства, объектные отношения и защитные реакции развиваются по мере
того, как ребенок начинает переживать за объекты и становится менее эгоцентричным. Типично то, что ощущаемое
беспокойство проявляется страхом о повреждении любимого. Чувства отличаются амбивалентностью: ненависть
трансформируется посредством детской любви в раскаянье. Объекты становятся угрожающими или поврежденными,
что выявляет отношение ребенка к их страданию. Отношение к объектам допускает все большую самостоятельность,
возникает потребность в уменьшении контроля (всесилия). А защитные реакции (обычно это маниакальные защитные
реакции), которые направлены против тревожности и беспокойства отличаются от примитивных и насильственных,
возникающих при параноидном страхе преследования.
Грусть – глубоко неприятная человеческая эмоция. Важно провести различия между грустью (как
центральным чувством депрессивной позиции) и клинической депрессией. Кляйн критикует неправильное
использование термина "депрессивная позиция" для описания печали и беспокойства. Эта работа исходит
нескончаемой вереницей от Абрахама и Фрейда и их работы над маниакально-депрессивным психозом. Фрейд
подробно описал меланхолическую грусть. Взгляд Klien на эти отличия состоит в том, что печаль относится к чувству
повреждения как внешнего, так и внутреннего любимого объекта, в то время как депрессия более комплексное
параноидное состояние. Клиническая депрессия предохраняет от мучительности грусти и беспокойства, субъект
идентифицируется с поврежденным объектом, а затем, находясь состоянии страдания оценивает состояние субъекта.
Все внимание сосредотачивается на состоянии self, но не на состоянии объекта, вызывающего тем или иным способом
беспокойство, вину или раскаянье. Таким образом, тревожность в депрессивной позиции устраняется путем возврата к
параноидным состояниям – это одна из форм параноидных защитных реакций против депрессивной тревожности (см.
далее).

ВНУТРЕННЯЯ ДРАММА ДЕПРЕССИВНОЙ ПОЗИЦИИ

Со следующим пациентом мы уже знакомы (см. стр. 62 Поражённый червями). Его подсознательные
фантазии прослеживающиеся в истории его заболевания с юности – поражение червями – привели к развитию
массивной параноидной тревожности о том, что ему угрожает нечто дурное, выедает его изнутри. Эти черви
доставляли значительные неприятности, они даже переманили на свою сторону его помощников (вспомните сон об
аналитике/детективе). Далее Klien описывает ход анализа по мере того, как пациент выходил из параноидного и
ипохондрического состояний. В следующем примере мы сосредоточимся на трпевожности и чувствах
ассоциированных с депрессивной позицией.

Пример: Забота и депрессивные чувства.

Анализ случая пациента Х давал положительные результаты и его недоверие к аналитику, который, как он
полагал, попал под влияние плохих объектов (червей), обитавших внутри него, начал уменьшаться.

… пациент особенно беспокоился обо мне. Х всегда волновался о здоровье своей матери, но был
неспособен проявить по отношению к ней искреннее чувство, хотя и делал всё возможное, чтобы
угодить ей. И теперь наряду с заботой обо мне на передний план вышли сильные чувства любви и
признательности наряду с чувствами собственной никчемности, грустью и депрессией.

Отметьте существенную связь в улучшении состояния пациента: новым чувствам тревожной


обеспокоенности сопутствуют искренняя любовь и признательность.

… в процессе анализа он прошёл через этапы развития глубокой депрессии со всеми характерными
для этого состояния симптомами. Одновременно с этим чувства и представления, связанные с
ипохондрическими болями изменились. Например, пациент чувствовал беспокойство о том, что рак
проложит себе дорогу через содержимое желудка. Но сейчас появилось ощущение, что наряду со страхом
за свой желудок он действительно хотел защитить «меня» внутри себя – фактически интернализованную
мать – которая, как он чувствовал, повергалась нападению.

Следует ещё раз заметить как изменялись его чувства к окружающим – матери и аналитику – совпадая с
изменениями в его отношениях к кому-то внутри него самого. Его беспокойство о матери соответствовало
беспокойству за нечто, которое он называл своим желудком, пораженным раком. Новая тревога – страх за объект,
помогающий ему – чувствовалась одновременно как за внешний объект, так и за внутренний, находящийся в его
желудке. Внутри он подвергался нападениям враждебных внутренних агентов – рака (или червей). Здесь внутренние
объекты описаны как конфликтующие друг с другом. Один внутренний объект – его желудок, связанный посредством
ассоциаций с его матерью/аналитиком, нуждается в защите от другого – рака или червей. С этим происходит
решающий шаг от беспокойства к заботе. Эта новая безусловно значимая тревожность направлена на предупреждение
опасностей грозящих любимым объектам.
Если достаточно сильны агрессивные импульсы личности, то в подсознательных фантазиях разыгрываются
атаки на объекты, родителей и т.д., которые в результате повреждаются. Когда они смешиваются с ненавистью
любовь оказывается более слабой и подверженной опасности, как и сами любимые объекты. И поскольку они также
любимы возникает мучительное положение, при котором личность беспокоится за тех на кого нападают. Мы уже
наблюдали случаи, где конфликтные и параноидные состояния интернализировались в ненависти, проявлявшийся в
кусаниях и нанесении повреждений, что весьма озадачивало внутреннее состояние, поскольку оно содержало в себе
объекты могущие представлять угрозу (как в параноидных состояниях примеров Мужчины который сам себя высек и
Женщины, в которую вселился дьявол – стр. 66, 74). Если же напротив привносится любовь, объект может
оцениваться как повреждённый и , небезопасный и неспособный дать защиту и благополучие. Именно этот
повреждённый внутренний объект вызывает смешаные чувства депрессивной позиции. Мы рассмотрим это в
следующем примере.
Подобная внутренняя драма (подсознательные фантазии) имеет глубокие внутренние последствия – одно из
которых чувство внутреннего и перманентного благополучия (смотри Идентификацию с «хорошим» объектом, стр.
71) никогда должным образом не защищено. В следующем примере мы последуем за Ричардом, мальчиком из
примера Идентификации с «хорошим» объектом; на настоящий момент его положительный внутренний объект
начинает колебаться. это произошло незадолго до окончания его анализа, и в последующем вызвало возрастание
раздражения и тревоги у Ричарда. Доказательством тому в его игровой деятельности является то, что он атакует
психоаналитика, на самом деле чувствуя внутреннюю боль и возможную утрату внешних позитивных объектов как
результат потери безопасности и благополучия, обеспеченных соответствующими внутренними положительными
объектами. Сами внутренние объекты также должны были подвергнуться нападению.

Пример: Небезопасный внутренний объект.

Приведём еще одну часть сессии с Ричардом, десятилетним мальчиком, который фигурировал в
Идентификации с «хорошим» объектом. Это 92 и предпоследняя сессия психоанализа.

Он издавал сердитые звуки, изображающие поезда всякий раз, когда они следовали один возле
другого. Игра состояла в том, чтобы избежать столкновения между поездами. Они часто бывали близки к
столкновению, но всякий раз Ричард предотвращал катастрофу в последний момент, и это обстоятельство
способствовало возникновению у него заметного умственного напряжения.
На данном этапе анализа как аналитиком, так и пациентом столкновения между поездами понимались как
столкновения между людьми. Вот почему Ричард озабоченно старался избегать подобных столкновений. Не могла ли
игра воспроизводить саму психоаналитическую ситуацию? Мы бы удивились если бы Ричард был озабочен
«столкновениями» между ним и аналитиком, который должен был бы уехать на следующий день. Неужели бедняжка
Ричард пытался
предотвратить жестокую ссору с ней?

Во время этой игры Ричард постоянное предлагал изменить время встреч, выбирая
преимущественно те часы, в которые, как ему было хорошо известно, миссис К осматривала других
пациентов.

На самом деле он был озабочен возможностью продолжать встречаться с ней, но он пытался добиться этого
таким способом, при котором аналитик не мог помочь ему, но отказывал. По видимому в своих требованиях об
изменении времени встреч Ричард намеренно провоцировал столкновение. Можно видеть как в одно и то же время он
разыгрывает состояния близкие к столкновениям в своей игре, но допускает столкновения в своих требованиях к
аналитику:

Миссис К сказала, что её не устраивает то время, о котором он просил, но предложила другое.


Ричард, в тот момент когда оба поезда стояли на станции, вдруг сказал, что чувствует себя плохо и у
него болит в животике. Он побледнел.

Кризис взаимоотношений, выраженный в игре, а затем в отношении к аналитику, теперь был представлен
внутренней болью. Внезапно он оказался во власти внутренней ситуации, внутри своего желудка.

Миссис К интерпретировала станцию как внутренний мир Ричарда. Всё это время он внутренне
ожидал столкновения между поездами, везущими миссис К и хорошую мамочку, и угрожающим всему
хорошему поездом, состоящим из сердитых пациентов и детей, от которых Ричард хотел забрать миссис
К и убежать с ней в свой родной город.

Когда миссис К отклонила его просьбу, его протективная забота как будто стала неуместной и угрожающее
столкновение было немедленно интернализовано в качестве действительной внутренней боли.
Внутренняя ситуация, выраженная игрушечной станцией, содержала потенциальный конфликт между
аналитиком (соотносимым с его матерью) и сердитыми детьми, которые хотели избавиться от миссис К. И это лишь
незначительная часть сложного комплекса переживаний. Недовольство Ричарда уходом миссис К было представлено
как гнев соперничающих пациентов, в то время как он наполнял свои фантазии желанием убежать с ней
(интернализировать её). Сложность здесь заключается в том, что гнев и желание быть с аналитиком не смешиваются –
гнев приписывается его соперникам. В последующих главах у нас будет возможность ознакомиться с этой формой
отношения к окружающим (проективной идентификацией). Ниже представлен способ избегания всей интенсивности
страха за «миссис К», который вызвал у него такое умственное напряжения:

Столкновения между хорошими объектами и теми, которые, он считал плохими (поскольку он


нападал на них и хотел их изолировать) также являлись конфликтом между одной частью личности,
которую он воспринимал как хорошую и связанную с хорошими объектами и недружелюбной частью
личности, связанной с объектами, которые он считал плохими. (Klein, 1961, стр. 461).

Согласно точки зрения Klein, в этой последней цитате изменяется смысл интерпретации, сделанной ею ранее.
Тем не менее оригинальная интерпретация конфликта на игрушечной станции, в комнате для консультаций и внутри
желудка Ричарда, как оказалось были достаточно точными, поскольку далее последовал следующий ответ:

Ричард, с удивлением глядя на миссис К сказал «Боль прошла – почему?». Его лицо приняло
свой прежний цвет.

Этот пример ещё раз демонстрирует интернализацию объектов; конфликт между внутренними объектами,
поскольку он является угрожающим конфликтом приводит к развитию болезненного внутреннего состояния.
Внутренний смысл благополучия достигнутого в предыдущем примере, Идентификации с «хорошим» объектом,
потерян и замещается болью по мере того как хороший объект подвергается опасности. Угрожающий внешний объект
(действительная потеря «миссис К») приводит через этап враждебности к аналогичной оценке внутреннего объекта,
сосуществующей с болезненным чувством ответственности за насилие, которое должно быть обезличено.
В депрессивной позиции преобладают фантазии связанные, с повреждением объекта, ответственностью,
сожалением или виной и новым побуждением – желанием восстанавливать объекты. Колебания состояния внутренних
объектов провоцируют попытки устранить повреждения и произвести репарацию.
Однако временами поле такой деятельности может представляться безнадёжно широким, что приводит к
значительным стрессам и дистрессам.

РЕПАРАЦИЯ

Репарация, рассмотрению которой мы преступаем является как важным побуждением, так и важным
результатом депрессивной позиции. Боль вины, утрата и забота превращаются в конструктивную попытку
альтруистического свойства. Сочетание повреждения и заботы в фантазиях депрессивной позиции приводит к
появлению раскаяния, чувства, привлекающего любовь для повреждённого объекта. раскаяние в свою очередь
подразумевает желание восстановления повреждений. Часто говорят, что Klein пессимистически смотрела на
отыскивание истоков раскаяния, беспокойства, альтруизма в агрессии; но они действительно являют собой не более,
чем результат любви в её взаимодействии с ненавистью, агрессией или страхом. Конечно существует множество
других форм любви: благодарность, восхищение, радость и некоторые другие. Всё это примеры великодушного
отношения к объекту. Они представляют собой не просто любовь к удовлетворению потребностей и безопасности,
хотя и происходят от ранних нужд ребёнка, но образуют разнообразные миксты любимых форм. Депрессивная
позиция является моментом, при котором начинается основная дифференциация этих форм любви в их
взаимодействии с гневом и агрессией.
В следующем примере (взрослому) пациенту была показана связь между отвращением к своим родителям как
сексуальной паре (Эдипов комплекс) и нападками на них и их взаимоотношения. Его забота, раскаяние и
последующие усилия по уходу за ними сразу же стали доминировать.

Пример: Повреждённые родители

Этому человеку приснился сон о родителях и Klein очень подробно разбирает ассоциации со сном:

Пациент почувствовал, что он «управлялся со всем этим», заботился о родителях, которые были
намного старше и больше обычного нуждались в его заботе. Родители лежали в кровати, но не рядом
как обычно, а соединив концы кроватей. Пациенту было трудно сохранить для них тепло.

В своем защитном беспокойстве во сне он желал сохранить тепло для своих родителей, что как кажется
связано с причинённым им беспокойством; тем, что он повредил их отношениям разделив кровати – прекратив их
сексуальные отношения – и теперь сожалел и беспокоился о них:

Затем пациент стал мочиться на глазах у родителей в сосуд в середине которого находился
цилиндрический предмет. Процесс мочеиспускания заметно осложнился когда он начал следить за тем,
чтобы не мочиться на цилиндрическую часть. Он чувствовал, что не имело бы особого значения смог бы
он попасть точно в цилиндр и не расплескать. Когда он закончил мочеиспускание он заметил, что сосуд
переполнился, что вызвало у него неудовлетворение. Ещё когда он мочился он заметил, что его пенис
увеличился в размерах и он испытывал неудобство по этому поводу – поскольку его отец не должен был
видеть этого, т.к. он почувствовал бы себя униженным, а он не хотел оскорблять своего отца.

Примечательной чертой сна является соперничество между пенисом пациента и его отца. Можно сказать, что
сон символизирует желание быть больше, чем отец, но он также и сожалеет о совсем желании и стремится ему
противоборствовать.

В тоже время он почувствовал, что своим актом мочеиспускания он избавляет отца от


необходимости вставать с постели и мочиться самому. Здесь пациент остановился и сказал, что
действительно почувствовал, что его отец как бы был частью его самого.

Соперничество с отцом проявляется в сравнении половых органов, в опасности, которой подвергалась


«цилиндрическая часть», и в унижении (быть обмоченным), которому, как он опасался, подвергся отец и родительская
пара. Несчастный повреждённый отец был повергнут в этом соперничестве и были нарушены отношения отца с
матерью (с изменением положения кроватей спинками друг к другу). Напряжённость ситуации создаётся сожалением
пациента об участи его родителей, он чувствует ответственность и желает защитить их. Ещё раз заострим внимания на
внутренней значимости ситуации: он интернализировал, а затем убедился на опыте, отчасти сознательно, что
родители были частью него.
Беспокойство по поводу вреда, причинённого родителям, нарастало. Продолжали возникать ассоциации
относительно повреждённых объектов (родителей) и его раскаянии и заботе:

В сосуде с цилиндром из сна можно бы было предположить китайскую вазу, что было
неправильно, поскольку ножка сосуда находилась не внизу, где ей следовало быть, она была «не в том
месте», так как она была вверху сосуда – точнее внутри него.
Цилиндр, находящийся не на своём месте мог быть соотнесен с положением обеих родителей в постели; он
чувствовал, что они были «не на своём» месте, поскольку хотел разделить их (отделив цилиндр от бассейна, поставив
родительские кровати спинками друг к другу, но не рядом). Эти тревоги имели продолжение:

Затем пациент ассоциировал сосуд со стеклянной вазой, наподобие использовавшихся для


газового рожка в доме его бабушки, а цилиндрическая часть напомнила ему газовую камфорку. Далее он
подумал о темной галерее в конце которой мерцали огоньки газа и сказал, что эта картина пробуждает в
нём грустные чувства. Она заставляла его думать о бедных и полуразрушенных домах, где как казалось
не было ни единой живой души, но только мерцали огоньки газа.

Прислушайтесь к заботе и печали; здесь ими пронизано всё – темнота, низкий уровень освещенности и
заселенности это довольно ясные метафоры, символизирующие в его смысле, что его любимые объекты –
родители, его дом и т.д., увядают и разрушаются. Итак, вслед за агрессивным соперничеством мы узнаём о печали
в состоянии виновности перед своими объектами.
Рассказ (подсознательные фантазии) вышедший из сна заключает в себе его соперничество с отцом,
которое ведёт к «управлению» ситуацией путём разделения родителей и «писания на» них, с последующим
раскаянием и ответственностью, смешанными с мучительной печалью и заботой о них, которые в конце концов
приводят к воссозданию внутренней ситуации истощения жизни внутри себя. Его последующие ассоциации
раскрылинекоторве опасения, способствовавшие раскручиванию ситуации:

Справедливо говорят из искры возгорится пламя. Это напомнило ему, что он всегда боялся газа
и что языки пламени газовой горелки приводили его к раздумьям о том, что они могут накинуться на него
наподобие львиных голов. Ещё одной вещью, пугающей его был шипящий звук, с которым
распространялся газ.

Я полагаю, что дилемма пациента состоит в том, что , что он мог бы вновь возродить всю ситуацию к
жизни, но если он это сделает, наружу распространятся явственные образы родителей, которые вернулись бы
вместе, пугая и подвергая его опасности – накидывающимися львиными головами и шипящим звуком. Как кажется
его дилемма состоит в том, что он не может принять своих родителей в чувственном союзе, но и разделяя их он
страдает в равной степени от мучительных угрызений совести, печали и беспокойства. Гамма чувств, открывшаяся
по ходу повествовательной драмы, чувствовалась как действительно значимая, поскольку действительно
эмоционально вовлекла пациента как во время сна, так и при размышлениях о нём во время психоаналитической
сессии.
Далее Klein делает интерпретацию:

После моей интерпретации, что цилиндрический предмет в бассейне и газовая горелка


представляли собой одно и то же и того, что он боялся помочиться на них, чтобы по каким-либо
причинам не погасить огня, он ответил, что никто не смог бы погасить газовую горелку подобным
способом, поскольку следом начнёт поступать яд – это ведь не свеча, которую любой может задуть.

Ответ интересен. Ассоциация пациента – потухшее пламя оставляет за собой «яд» – направляет
интерпретации по весьма конкретному пути, как если бы серьёзно рассматривалась химия сгорающего газа.
Представляется вероятным, что в его понимании газа запечатлён на подобии символов сна клубок значений,
извлекаемых его болезненными подсознательными фантазиями: повреждения, которые он причинил (потушив
отца) оставят эмоциональный яд отчаяния и виновного участия.
Следующим ответом был сон, о котором пациент рассказал на следующей встрече. Забота,
задействованная в первом сне, и интерпретации продолжали мучительно занимать пациента:

Следующей ночью пациент увидел такой сон: он услышал шипящий звук чего-то, что жарилось в
печи. Он не мог видеть, что это было, но думал о чём-то коричневом, возможно о почках, которые
жарились в кастрюле. Звуки, которые он слышал, были похожи на писк или плач крошечного голоска и у
него появилось ощущение, что жарят живое существо. Мать была рядом и он пытался привлечь её
внимание, дать ей понять, что жарить что-то живое, этого наиболее плохое из того, что можно сделать,
хуже чем кипячение и приготовление в пищу. Это зрелище стало ещё мучительнее, когда с тела начала
облазить кожа, в то время как горячий жир предохранял его от сгорания целиком и смерти.

Пациент сообщает о вопиющей жестокости, происходящей во внутренней ситуации (в духовке). У него


возникло множество неприятных ассоциаций с пытками, последняя из которых была о том, что он замёрз. Я полагаю,
что здесь проявляется смысл. Который имеет для пациента его внутреннее расстройство, его замерзание выражает
страдания внутреннего объекта: он интернализировал повреждённых родителей, которых он на самом деле хотел
содержать в тепле и их «холодное» состояние должно проявиться в его состоянии.
Klein рассмотрела комплекс ассоциаций. Подводя итоги, почки жарившиеся в кастрюле как и цилиндр в
сосуде символизировали отца внутри матери – возбуждённая эдипова ситуация, ведущая к мучительной агрессии
(снова оральной: жаренье почек). Новый сон воспроизводит прежнюю проблему. В дополнение мы имеем мольбу,
обращённую к матери (а может быть к психоаналитику?) быть внимательной к нему и помочь в проблеме, с которой
он сам справиться не может. Это своего рода подсознательное послание аналитику, обращённое к его дальнейшему
пониманию подобного рода беспокойства за значительно повреждённые любимые объекты. Возникновение подобной
проблемы ещё раз подтверждает результаты работы над предыдущим сном.
Достижением депрессивной позиции является поддержание чувства беспокойства без постоянного
возвращения к параноидным страхам. С этим успешным шагом пациент мобилизует новый пласт чувств, известный
как репарация – желание поступить правильно, восстановить или исправить тот объект, который был повреждён или
исправлен.

Его основным способом преодоления депрессивной позиции является репарация. Во сне но


целиком посвящает себя родителям для того, чтобы поддержать их в здравии и комфорте.

На этом примере мы видим попытки поддержать тёплые отношения между родителями, защитить отца от
унижения и т.д. Процесс репарации становится тем более вероятным, когда имеется возможность оценки состояния
внешнего объекта – того, что его родителям на самом деле хорошо. До тех пор пока они являются фантазиями и пока
он озабочен фантазированием о внутренних родителях он подвержен быть охваченным своим чувствами целиком. Как
только он начнёт делать для своих объектов различия между фантазиями и реальностью он сможет интернализировать
более стабильные объекты и чувство постоянства.

ВИНА

Ещё одним способом выражения раскаяния является чувство вины. Комплекс переживаний депрессивной
позиции является формой чувства вины – чувством того, что что-то сделано неправильно и потребностью обязать себя
сделать как надо. Эти требования могут носить тотальный характер – «посвящения себя целиком» – с полной утратой
чувства независимости. Сама вина чрезвычайно тягостное и мучительное чувство. В некотором роде карательные
санкции вины отражают серьёзность причинённых мучительных повреждений. Именно эти качества наказания,
соответствующего проступку, являются свойством раннего супер–эго ребёнка, руководствующегося библейским
законом – глаз за глаз.
Чувство вины может быть столь суровым, что избегается забота. В этом нет ничего необычного: подобные
явления можно часто видеть у людей, избегающих чувства вины путём убеждённого порицания других. Вместе с тем
избегание может быть столь упорным, что серьёзно затруднит процесс вхождения и прохождения депрессивной
позиции. Комментируя случай пациента Х, который полагал, что у него завёлся ленточный червь (Поражённый
червями, стр. 62) Klein описывает как пациент почувствовал себя обязанным сосредоточить внимание на заботе о
здоровье своих братьев, сестёр, а также своих внутренних органов:

Стало совершенно ясным, что органы которые он стремился излечить были идентифицированны
с его братьями и сёстрами, о здоровье которых он должен был беспокоиться. То было
сверхбеспокойство о том, чтобы поступить с ними правильно, поскольку он навредил им в фантазиях, и
его чрезмерная печаль и отчаяние по этому поводу, которые привели значительному нарастанию
параноидной тревожности и защиты того, что любил и забота о людях и идентификация с ними
оказались похороненными ненавистью (Klein, 1935, стр. 275).

Когда страдания, причиняемые виной и заботой становятся совершенно невыносимыми (по мере
приближения депрессивной позиции) чувство помогающих объектов является чрезвычайно важным. Мы видели это в
интернализации «хорошего» объекта из прошлой главы. Ребёнок нуждается в том, чтобы чувствовать то, что мать
находится рядом, чтобы помочь определить реальные пропорции подсознательных фантазий: помочь в познании
реальности действительных внешних объектов и реальности мира внутренних объектов и чувств. Если объект,
способный помочь в оценке реальности, открывается через внешние объекты, опыт пополняется внутренним
позитивным объектом путём интернализации внешнего помощника – что мы видели на примере случая Ричарда в
Главе 5 (Идентификация с «хорошим» объектом, стр.71). Это дополнительно подкрепляет чувство внутреннего
благополучия против переполнения чувством вины.
Безопасные позитивные объекты делают более доступными детскому восприятию представления о
возможном причинении вреда реальным людям. В последнем примере пациент в своем втором сне ощутил в матери
своего помощника. Ощущение матери, существующей в роли его помощника, а не только вступающей в ненавистные
сношения с отцом, позволяют пациенту справиться с кошмарными и мучительными переживаниями его сна. Однако
сложные ситуации подобные этой могут разворачиваться и по иному сценарию. Внутренний помогающий объект
также подвержен риску быть повреждённым – в следствии чего субъект нуждается в переоценке внешнего объекта.
если подтверждения адекватной помощи не поступает внутренний мир наполняют уныние и безысходность. Иногда
окружающий мир (мать или тот кто осуществляет заботу) могут оказаться депримирующими и привести к упадку
субъекта; или у самого субъекта могут возникать трудности с интроекцией помогающих объектов. Ещё один
сценарий, возникновение отчаяния и упадка сил; и, возможно, преследующее чувство вины, приводящее к постоянной
рабской заботе о повреждённых объектах. В результате, как следует полагать, внутренний мир населяется «плохими»
и вредящими объектами (такими как в примере Мужчины, который сам себя высек или Женщины, одержимой
дьяволом, стр. 66, 74) и лишается помогающих. В последующем переживается внутреннее господство над self
строгого супер-эго, из которого проистекает карающее чувство вины.

СПОСОБЫ ЗАЩИТЫ ПРИ ДЕПРЕССИВНОЙ ПОЗИЦИИ

Даже в случае развития по благоприятному сценарию могут быть достигнуты различные результаты. Вместо
того, чтоб оставаться неотступным чувство вины изменяется. Это, по крайней мере зависит от одного условия: от
чувства достаточности собственных добродетелей. Добродетели нужны для преодоленияь наплывов ревности,
соперничества, ненависти и импульсивных желаний быть плохим. Ребёнок зависим от наличия сравнительно
благоприятного внешнего мира для того, чтобы интроецировать; а также от способности мобилизовать любимые
чувства к интроецированному помогающему объекту.
Если же ситуация для ребёнка складывается неблагоприятно – то ли по причине неполноценного окружения
или в результате особых затруднений интроекции (к ним мы вернёмся позже) боль может стать настолько сильной,
что чувство вины и способность к репарации (репарация) становятся слишком обременительными и наказывающими.
В результате ребёнок нуждается в защитных мерах, психологический механизм которых направлен на то, что бы
чувство вины не переживалось сознательно. Существуют два способы защитного избегания чрезмерной боли,
исходящей из вины и обеспокоенности: параноидная защита от депрессивной тревожности и маниакальные защиты.

ПАРАНОИДНАЯ ЗАЩИТА

В своем крайнем проявлении чувство вины преследует неотступно. Мы вкратце наметили путь, по которому
развивается клиническая депрессия от беспокойства за объект до малодушных размышлений о себе. Однако скорее
параноидная ситуация развивается как следствие, пример тому будет дан ниже (в Ночных кошмарах Питера на стр.
139), где пациент Питер попадает в водоворот жестоких наказаний со стороны супер-эго. Его беспокойство о
непослушании родителям вызвало неистовые персекуторные фантазии об их поджаривании и поедании или о том, что
его самого едят. Далее следует обратное развитие от депрессивной позиции к параноидным циклам, которые
воссоздают параноидную позицию. Виновная озабоченность объектом трансформируется в страх за self,
находящегося во власти жестоко наказующего агента. до сих пор, пока Х, пациент Melanie Klein (Пораженный
червями, стр. 62, и упомянутый снова выше) беспокоился:
скрывал под непрекращающимися параноидными обвинениями, жалобами и критикой других
существование весьма глубокой любви к своей матери и такое же беспокойство за своих родителей как и за других
людей (Klein, 1935, стр. 275).

Беспокойство скрывалось (защищалось от) параноидных страхов за утверждением, что он поражен


ленточными червями (или раком). В последнем примере (Ущемленные родители, стр. 85) по мере тог, как у
пациента нарастало отчаяние по поводу возможности защитить родителей, он все более неотступно чувствовал
страх – взрывоопасная газовая камфорка как подобие разъяренных львиных голов заставляла его бояться за себя
вместо своего объекта. Это возвращение к параноидному стилю восприятия ситуации. С этим возвращением
возвращается расщепленность объекта – например, оценка помогающего колеблется между врагом и аналитиком
(см. Поврежденный червями).

МАНИАКАЛЬНАЯ ЗАЩИТА
Еще один способ отведения болезненного беспокойства связан с возможностями маниакальной защиты.
Характерно, что при этом пациент осмысляет, что любовный объект совсем не так важен; его состояние, степень
урона или звуки которые он подает теряют значение. Таким образом с тех пор, когда объект теряет свою значимость и
судьба его может быть игнорирована, у субъекта развивается состояние мнимого превосходства, триумфа и контроля
объекта; а чувство безграничного превосходства над ничего незначащим объектом поддерживается упорным
фантазированием об отношениях с ним. Чувство маниакального превосходства поддерживается специфическими
защитными установками: неприятием истинных качеств объекта, чувством торжества над ним, которое становится
безграничным; контролем объекта, ставящегося в зависимое положение вместо субъекта.
Следующий пример иллюстрирует случай, в котором внутренняя ситуация внезапно снова становится
нестабильной из-за тяжелой утрате во внешнем мире. Внутренняя нестабильность, обусловленная внешней потерей,
была описана на материале Абрахама (Небезопасные внутренние объекты, стр. 82). Разрабатывая эту проблему
Klein заостряет внимание на специфических способах защиты, задействованных в борьбе с депрессивной
тревожностью, чувством вины и угрызениями совести.

Пример: Смерть сына.


Мы рассмотрим случай действительно невосполнимой утраты. Описываемая ниже пациентка Klein
оплакивала смерть своего сына13. По началу она плакала не много:

и слезы не приносили того облегчения, которое принесли позже. Она чувствовала себя онемевшей,
замкнувшейся в себе и физически разбитой.

Следует еще раз отметить замечание о телесном переживании утраты, "разбитости", как внутреннего
следствия значимой внешней потери. Утрата сына разбудила у этой женщины подсознательные фантазии о нападках
на внутренний любовный объект, как впрочем и сам внешний объект, ее мертвый сын.

На этом этапе миссис А, которой обычно сны снились каждую ночь полностью прекратила грезить по
причине глубокого подсознательного отказа от внешней потери. В конце (первой) недели ей приснился следующий
сон:

Она увидела двух людей мать и сына. На матери было одето черное платье. Спящая знала, что
мальчик умер или вскоре скончается. В ее чувствах не было печали, но был осадок враждебности по
отношению к тем двум людям.

Сон явно отрицает печаль, однако в нем имеются и другие чувства (осадок враждебности). С чувственной
живостью миссис А вспомнила о том, что ее брат опекался школьным приятелем "В", того же возраста. Мать "В"
занималась благотворительностью, а ее собственная мать скорбила. Это вызвало к жизни важное воспоминание;
миссис А

прочувствовала ужасное бесчестье, выпавшее на долю ее высоко ценимого и любимого брата, а


также всей семьи. Брат, несколькими годами старшее ее, казался ей кладезем знаний ловкости и силы,
образцом всех добродетелей, и ее идеал был разрушен когда в школе вскрылись его недостатки. Сильные
впечатления об этом происшествии как о непоправимом несчастье, сохранившиеся в ее памяти, были, тем
не менее обусловлены подсознательным чувством вины.

Как кажется, предшествующим значимым событием в жизни миссис А – утрата сына – было
представлено во сне в маскированном виде как позор брата, который упал в ее глазах от возвышенной позиции до
непоправимого несчастья. Чувство невосполнимой утраты объединяет три понятия: унижение брата, смерть сына и
состояние внутренней разбитости.

Те двое, которых миссис А видела во сне были "В" и его мать, а факт смерти мальчика разбудил
прежние пожелания смерти ему.

Здесь Klein говорит, что во сне мы имеем дело не только с печалью и горем утраты, но также и
враждебностью – враждебностью, направленной непосредственно на фигуру из прошлого, В, который этого
заслуживал, поскольку унижал ее брата и мать.

В связи с этим во сне вертелась мысль: "Маменькин сынок умер или умрет. Это сын той
неприятной женщины, причинившей боль моей матери и брату, которые должны были умереть.

Здесь мы видим способ, которым фантазии постепенно отводят чувство утраты на другие менее значимые
для нее фигуры: от сына к брату и его приятелю, В. Несмотря на такое понижение значимости объектов во сне Klein,
тем не менее, предполагала наличие связи с горем утраты сына.

Пациентка привнесла известную часть чувств к брату в свои отношения к сыну. В своем сыне она также
любила своего брата, но в то же время некоторая амбивалентность по отношению к брату, будучи измененной силой
материнских чувств, была также перенесена на ее сына.

Постепенно мы приходим к ужасному заключению, что мать, познавшая утрату, питала также и
определенную враждебность к своему сыну, а его смерть воплотила эти пожелания весьма определенным способом.
Чувство вины, которое она испытывала на высоте печали было подсознательным тому воздаянием. Таким образом
она глубоко переживала подсознательное чувство вины.
Несмотря на свое восхищение и любовь к брату она также ревновала к его большей образованности,
умственному и физическому превосходству. в своем сне она низвела оба качества к малозначимым с целью
подсознательной компенсации чувства вины и раскаяния. Способ, которым это было сделано выявляет некоторые
типичные варианты защиты, используемые в данной позиции, компоненты маниакальной защиты: отказ, триумф и
контроль над внутренними объектами.

Отказ: Отказ от вины был задействован, когда она избегала всех чувств первую неделю после потери:
Давайте обсудим взаимодействие вариантов защиты по мере их появления в этом материале.
после скучившейся потери развилась маниакальная позиция, и особенно вступает в силу отказ. И Миссис
А напрочь отвергла для себя факт смерти сына.

Это главным образом отказ от внутренней реальности, своих чувств, как и отказ от действительной потери.

Триумф: Как бы то ни было она также преобразовала смысл:

Когда она уже не могла с прежним упорством продолжать отказ – но все еще была не готова
принять боль утраты и печаль – вступил в силу триумф еще один элемент маниакальной позиции. "Это
совсем не больно", проскочила мысль, по мере того, как ассоциации обозначили "Если мальчик (неважно
какой) умер – это только приятно. Теперь я отомстила".

Триумфальное изгнание смысла смерти это способ взаимоотношений с фактом зависимости, мальчик В,
который находился под наблюдением является интересующим нас ключом к разгадке. Смысл состоит в том, чтобы
создать видимость того, что никто не нужен; зависимости не существует вообще. попытка включить сына в число
прочего ей не нужного болезненна, хотя и маскируется.

Контроль: Ее безрассудная самодостаточность понижала в фантазиях важных людей до неважных. Их


стало просто контролировать в пределах внутреннего состояния разбитости:

Но этот триумф был связан с контролем над интернализированной матерью и братом и


торжества над ними.

Состояние разбитости у матери было вызвано в период первой недели, начавшейся отказом, но оно также
следовало за представлениями во сне, в которых мертвые и скорбящие фигуры менялись местами.

В этот период вступил в силу контроль над внутренними объектами; несчастье и скорбь были
вытеснены от неё к её интернализированной матери. Здесь начинает действовать отказ – отказ от
психической реальности, что она и ее внутренняя мать были одним целым и вместе страдали.

Замена была произведена на объект более не ассоциируемый с матерью или ее чувствами. Это
безграничный контроль над нарушенной внутренней ситуацией. Эмоциональная утрата была успешно преодолена.
Весь внутренний мир чувств и чувство внутренних составляющих надежно контролировались.
7. Параноидно-шизоидная позиция

Способность ребенка выносить новые ощущения депрессивной позиции зависит от его внутренней
безопасности – то есть от достаточно стабильного внутреннего «хорошего объекта». Но что делает внутреннюю
безопасность достаточной или недостаточной? Ответ находится в состояниях агрессии и паранойи, которые, как
обнаружила Кляйн, так заметны у детей. Эти состояния возникают в очень раннем детстве и создают основу для
развития внутреннего мира. Если объекты интернализовались в состоянии, которое характеризуется злостью и
враждебностью, то есть с фантазиями об агрессивном кусании и разрывании на части и т.д., - тогда состояние
внутреннего мира является параноидным и доминируют враждебные внутренние объекты (см. главу 5).
В 1940-х Кляйн ввела новое понимание сущности этой параноидной позиции и того, как формируется
внутренний мир. Прежде всего она фокусировала внимание на страхе быть атакованным плохими враждебными
объектами, что контрастирует с депрессивной позицией, когда тревога касается повреждения или гибели хороших
внутренних объектов. В 1946 г. она сделала новый шаг – указала на фантазии, в которых личность оказывалась в
опасности из-за себя самой – фантазия о самоагрессии, приводящая к страху распада личности на куски. Она считала
это ранним детским страхом – страх разрушения собственного self изнутри. Она и ее студенты начали проводить
испытания, в особенности с наиболее нарушенными взрослыми пациентами, у которых разум казался недостаточно
цельным или не мог действовать интегрированным, согласованным способом: части мозга казались отсутствующими.
Кляйн думала, что это представляет собой возвращение переживаний и фантазий, которые могли существовать в
очень раннем детстве. Казалось, что параноидная фаза усиливает состояния, в которых умственные способности и self
были расщеплены, и, следовательно, повреждены. Она взяла термин «шизоид» в том смысле, в котором его
использовал шотландский психоаналитик, Рональд Фейберн, и соединила его со своим, образовав новый термин:
«параноидно-шизоидная» позиция. В очень раннем детстве некоторые индивидуумы избегают невыносимых страхов,
атакуя те части личности, которые являются осознанно переживаемыми. Большинство детей колеблются между
состояниями блаженства и ужаса, постепенно продвигаясь в развитии к соединению этих состояний в депрессивной
позиции. Шизоидные пациенты, наоборот, сохраняют и эксплуатируют самоагрессию с намерением предохранить эти
«хорошие» и «плохие» состояния от соединения. Таким образом, конфронтация с объединением чувств в
депрессивной позиции строго ограничена. В результате, несмотря на это, человек постоянно боится неминуемого
распада собственной личности.

РАСЩЕПЛЕНИЕ SELF

До этой новой идеи структура Эго представлялась состоящей из хороших объектов тогда, когда внутренний
мир стабилен, но теперь Кляйн описывает стабильность личности и ее идентичность одновременно с атакой на
собственное self. Не верно ни то, что хороший объект поражается (как в амбивалентной депрессивной позиции), ни то,
что интроецируется враждебный объект и остается не включенным в Эго; Кляйн исследовала, каким образом части и
функции Эго расщепляют сами себя.

«Как мы знаем, под давлением амбивалентности, конфликта или вины пациент часто расщепляет личность
аналитика: в этих случаях аналитик может быть в один момент любимым, а в другой момент ненавидимым. Или
аналитик может быть расщепленным в том смысле, что он отображает хорошую (или плохую) фигуру, в то время как
кто-то еще становится чем-то противоположным. Но то, что происходит в этом случае, не является примером
расщепления. Пациент отщепляет те части собственного self, или своего Эго, которые, как он чувствует, опасны или
враждебны по отношению к аналитику. Он направляет эти деструктивные импульсы от объекта в сторону
собственного Эго. (Кляйн, 1946, стр.19).

В этой главе я собрал различные примеры частичных нападок на собственное Эго. Вместе с этим
специфическим расщеплением self действует еще один процесс, который Кляйн назвала «проективная
идентификация»; это будет рассматриваться в главе 8.
Множество примеров расщепления поясняют непонятные душевные процессы. И опять мы возвращаемся к
серьезно больным пациентам. Так как мы хотим следовать за этими примерами, мы вынуждены мыслить по-другому,
чтобы понять увиденные нами переживания. Для читателя, который слышит об этом первый раз, все это может
показаться странным. Но то, что является естественным для сумасшедших, непонятно нам и мы, чтобы приблизиться
к этому, должны отказаться от обычного мышления. Если вы читаете такое впервые, то вам лучше то, что непонятно,
оставлять просто так и вернуться к этому только тогда, когда это начнет вам нравиться.

Пример: Человек, который потерял свои чувства.

Кляйн описала любопытный случай: пациент не ощущал вещи, которые он, как и другие, должен был бы
чувствовать. Вместо этого он чувствовал вялость и пустоту. Фактически, пациент чувствовал, что какая-то часть его
личности утрачена или уничтожена. Он говорил аналитику, что он чувствовал беспокойство, но не знал, почему:
Он к тому же сравнивал себя с людьми более успешными и счастливыми, чем он. Это сравнение тоже имело
отношение ко мне. Очень сильные чувства фрустрации, зависти и обиды выступили на передний план.

Мы начинаем рассказ с момента в процессе его психоанализа, когда он приобрел, наконец, ясность и
мучительные чувства – чувства, связанные (хотя и косвенно) с психоаналитиком. Однако посмотрим, что случилось:

Когда я интерпретировала… что эти чувства были адресованы против аналитика, и что он хотел
разрушить меня, его настроение внезапно изменилось. Голос его стал вялым, он стал говорить медленно и сказал,
что чувствует обособленность от ситуации. Он прибавил, что моя интерпретация кажется правильной, но что
это не имеет значения. Фактически, он недолго имел какие-либо желания, и ничего нет хуже этого.

Кляйн предложила нашему вниманию драматический момент: момент, в который этот пациент чувствовал
себя буквально отсутствующим. Интерпретация конфронтировала его с определенными чувствами, направленными на
его предположительно удачливого аналитика. В этот момент он потерял их – кое-что, вполне определенно, исчезло.
Этот случай демонстрирует фактически перемену в нем; вялость, которая появилась в его голосе такая же, как и в его
жизни («это не имеет значения»). Это интересная реакция на интерпретацию. Это, несомненно, поразительная
реакция, но не из тех, которые приводят к изменениям. Взамен этого, работа осознавания в непосредственном фокусе
его боли (здесь и теперь) привела к эмоциональному расслаблению. Кляйн объясняет это как сильную и
деструктивную защиту:

Пациент отщепляет те части собственного self, или собственного Эго, которые, как он чувствует, опасны и
враждебны по отношению к аналитику. Он направляет свои деструктивные импульсы от объектов на собственное Эго,
и в результате части его Эго временно перестают существовать. В бессознательных фантазиях это равносильно
уничтожению части его личности. Специфический механизм направленности деструктивных импульсов против части
собственной личности и вытекающее из этого исчезновение эмоций поддерживает тревогу в латентном состоянии.

Деструктивность, которую он ощущал по направлению к аналитику, была или слишком сильной, или
слишком непосредственной, или и то и другое вместе. Его фрустрация, зависть и обида направлены наружу. Но
решающим моментом явилось то, что эти чувства необоснованно пропали, как будто их никогда и не было, и этим
сделала личность более слабой. Он не мог долго сохранять эмоции, он «чувствовал обособленность от ситуации». Он
испытал что-то, что ничего не значило. Кляйн тогда приписала его ощущение недостаточности нападению на его
способность иметь собственные чувства. И, в частности, она рассказывает типичную историю: если нападки на
психоаналитика – фрустрация, зависть и обида – пропадают, они вновь возникают, но уже в другом виде, как атака на
self, заставляя Эго утрачивать одну из его функций.
Характерная тревожность для этих состояний – боязнь своей собственной интеграции. Кляйн доказала на
этом клиническом материале, что бессознательной фантазией пациента является то, что он уничтожил часть
собственной личности. Это не чувство, что уничтожен разум, а ощущение себя эмоционально отдаленным.
Следовательно, она доказала, что уничтожаются собственные желания. Этот страх уничтожения изнутри отличается
от параноидного страха преследования плохими объектами. Потенциально это могло стать ужасающим опытом, и
Кляйн думала, что когда это переживание достигает определенной интенсивности, оно становится центром страха
преследования при шизофреническом психозе. Мы нуждаемся в дальнейших доказательствах того, что эти состояния
чего-то недостающего можно понимать как результат атаки на собственную личность. Мы должны будем отличать
такие внутренние атаки от, например, репрессии. Репрессия делает части душевного содержимого бессознательными;
они не допускаются до сознания. В отличие от этого, расщепление в параноидно-шизоидной позиции нарушает
возможности мышления (части Эго). Противоположные способы действия расщепления и репрессии в клиническом
материале могут быть проиллюстрированы на примере «Мужчина, который отщепил свою агрессию» (стр. 125). В
следующем примере мы можем увидеть глубокое расщепление личности пациента, который уничтожил способность к
самоосознанию и, следовательно, способность иметь собственное мнение.

Пример: Женщина, не имеющая потребностей.

Этот пример фактически описывает self как утратившее способность осознавать некоторые эмоционально
важные вещи (эмоции представлялись безрассудством). Это была женщина, маниакально-депрессивная пациентка,
которая очень прогрессировала в течение курса психоанализа. Кляйн сообщила, что ее циклы смены настроения
прекратились во время психоанализа, и ее личность и объектные отношения изменились:

Появилась продуктивность на различных направлениях и действительное чувство счастья (не


маниакального типа). Потом, частично вследствие внешних обстоятельств, наступила новая фаза. В течение этой
последней фазы, которая продолжалась несколько месяцев, пациентка направила анализ по особому пути. Она
приходила регулярно на аналитические сессии, ассоциировала весьма свободно, сообщала сновидения и предоставляла
материал для анализа. Но реакции на мои интерпретации были неэмоциональные, с хорошей долей презрения к ним.
Мы можем заметить недостаточность эмоциональных реакций, напоминающую предыдущие временные
состояния пациентки. Пациентка осознавала свое бессилие в этих состояниях и называла их своим «укрытием».
Вместо собственных чувств была характерная агрессия (презрение), направленная на аналитика и отсылаемая (в
интерпретациях) к нему. Эмоциональный отклик мог, конечно, отсутствовать, просто потому что интерпретации были
неправильными. Однако сознательное презрение наводит на мысль, что было сделано несколько интерпретаций по
существу:

Во время этого периода она решила завершить анализ. Внешние обстоятельства весьма способствовали
этому решению, и она назначила дату последней сессии.

Сознательное решение – конец анализа – согласовывалось с сознательным неприятием пациенткой важности


аналитической работы. Мотивы для завершения безусловно практичны, однако, возможно, что другие
бессознательные мотивы могли быть за этим практическим решением. Например, возможно, что неприятие
интерпретаций и очевидное равнодушие к завершению анализа означает направленную на себя агрессию, которая
уничтожала осознание эмоционального ответа в анализе (это соответствовало бы защитам, увиденным нами у
предыдущего пациента). Фактически, презрение могло олицетворять что-то, направленное против осознавания чувств.
Можем ли мы все это проверить? Другими словами, может ли бессознательная реакция отсутствовать, и оставаться
только сознательное желание прекратить психоанализ? На самом деле сон, рассказанный в день последней сессии,
освещает этот вопрос:

Там был слепой мужчина, обеспокоенный своей слепотой, который пытался успокоиться, прикасаясь к
одежде пациентки, и обнаружил, что одежда застегнута. Платье во сне напомнило ей одно из ее детских платьев,
которое застегивалось до самого горла. Пациентка дала две дополнительные ассоциации к этому сновидению. Она
сказала, с некоторым сопротивлением, что слепой мужчина это она сама…

Мы можем видеть, что один из образов сновидения, кажется, является частью пациентки, но это, видимо,
отщепленная часть, так как фигура в сновидении является другой личностью, слепым мужчиной:

И ассоциируя по поводу застегнутого до горла платья, она заметила, что это как будто возвращает ее в ее
«укрытие».

Эта ассоциация связывает ее состояние «укрытия» с застегиванием на все пуговицы, ее эмоционально


изолированным состоянием. Однако сон, кажется, сообщает, что на самом деле она была заинтересована в этом
«застегнутом на все пуговицы» состоянии – слепой мужчина прикасался к застегнутому платью, и это говорит о том,
что на самом деле она очень заботилась о «застегнутости». Однако это беспокойство совершенно отсутствовало в ее
сознательных интересах (было ослеплено) и мы можем доказать, что это сновидение символизирует исчезновение
целой области реакций:

Я подсказала пациентке, что во сне она бессознательно выражает, что она была слепа к своим собственным
трудностям и решения, касающиеся анализа, так же как и различные случаи из ее жизни, не соответствовали ее
бессознательному знанию. Так же проявилось, в результате ее согласия, что она ушла в «укрытие»; посредством этого
проявилось то, что она была изолирована от себя самой; позиция, которая очень отличалась от предыдущих стадий ее
анализа. Таким образом, бессознательное понимание и даже некоторое сотрудничество на сознательном уровне
(признание, что она была слепым мужчиной и что спряталась в «укрытии») произошло от разных частей ее личности.

Казалось, этот сон демонстрировал, как была расщеплена структура личности пациентки: одна ее часть была
слепа к чувствам в анализе, и поэтому он заканчивался; другая часть, переживающая, осознавала ее «укрытие» и
изолированность, сознательно беспокоилась и отвергала состояние слепоты, и не соприкасалась с первой частью или с
аналитиком: «Части ее личности не взаимодействовали не только со мной, но и друг с другом». Ее беспокойство и ее
благодушное решение закончить анализ кажутся репрезентацией истинного расщепления «Я». Эти две части
чрезмерно отделены друг от друга и создают душевный конфликт, хотя одна часть кажется всецело уничтоженной
сознанием – слепой. Ее способность наблюдать собственное «Я» (в анализе) была атакована, отщеплена от полезного
контакта с ее остальной личностью, и фактически уничтожена; ослеплялось психоаналитическое исследование ее
застегивания. Поэтому пациентка отщепила свою способность делать сознательной внутреннюю реальность ее
ощущений.
Свойство агрессии вовлекаться в этот процесс иллюстрируется также следующим примером. Пациент,
осаждаемый экстремальными состояниями смертоносной агрессии, в конце концов прибегает к искаженному
фантастическому открытию во сне «убийственной» и «детской» частей своей личности.
В последнем примере («Мужчина, который расширялся») описываются похожие само-деструктивные
механизмы, ставшие основной причиной полного психологического распада личности. Латентное бессознательное
этих очень деструктивных связей с Эго отображается в примере «Перверсные внутренние связи» (стр. 199).

Пример: Испорченный ребенок


В еще одном кратком примере Кляйн ясно показывает, как агрессия восстает против части Эго, убивая или
уничтожая ее. Расщепление встретилось внутри Эго между детской частью пациента и частью, которая пыталась
контролировать ребенка:

У женщины-пациентки было сновидение, в котором она общалась со злым ребенком, девочкой, которая
хотела кого-то убить. Пациентка пыталась повлиять на ребенка или проконтролировать ее и выяснить у нее, какая ей
могла бы быть от этого польза; но потерпела неудачу. Я также присутствовала в этом сновидении, и пациентка
чувствовала, что я смогу помочь ей во взаимодействии с ребенком.

Во сне ребенок признавался кому-то, и пациентка также обратилась к аналитику; эти два похожих сообщения
наводят на мысль, что это два варианта одной и той же личности, которая исповедуется. Хотя в этом примере Кляйн
упустила ассоциации к сновидению, она делает вывод:

Ребенок, конечно, символизировал также другие фигуры из прошлого, но в данном контексте он, главным
образом, репрезентировал одну часть Эго пациентки.

Эта злая кровожадная часть пациентки должна быть контролируема; она также должна быть принесена на
аналитические сессии, чтобы получить помощь. Психоаналитик должна была помочь пациентке в ее борьбе с
собственной личностью. Отчаяние в сновидении возрастало:

Затем пациентка повесила ребенка на дерево для того, чтобы испугать ее и предотвратить совершение ею
(девочкой) зла.

Дальнейшее течение сновидения угрожает насильственным разрешением борьбы (уничтожением)


посредством смертоносных импульсов. Это часть личности, которая теперь угрожает:

Когда пациентка затянула веревку и убила ребенка, она проснулась. В течение этой части сновидения
аналитик тоже присутствовала, но оставалась безучастной.

Поскольку психоаналитик казалась безучастной в сновидении (это может объясняться отсутствием


психоаналитика ночью), пациентка чувствовала, я думаю, что она беспомощна, и поэтому прибегала к насилию,
пытаясь контролировать ребенка, то есть убить его – фактически убить (уничтожить) часть своей собственной
личности. Сновидение поэтому символизирует возрастающее отчаяние, связанное с контролированием собственного
self; и так как ситуация доходит до полного отчаяния, агрессия становится сначала более сильной и примитивной (от
контролирования до убийства), а потом, в процессе, она обращается от умерщвления кого-то к убийству части self.
Агрессия восстала против части собственного Эго пациентки – той детской части, которая чувствовала себя такой
«плохой». Таким образом, суровая попытка Супер-Эго подавить инфантильную агрессию не удалась и начала
действовать примитивная защита: расщепляющая, уничтожающая атака на эту «плохую» часть. Эта крайняя степень
защитной атаки на self была последней мерой защиты от состояний невыносимой агрессии, которую пациентка не в
состоянии была контролировать. Для следующего пациента – шизофреника – развертывание саморазрушительных
атак на собственные способности было также последним способом защиты – они стали привычными. Для
шизофреника является характерной фрагментация личности и его или ее страх этого.
Герберт Розенфельд, один из студентов Мелани Кляйн, анализировал этого шизофренического пациента в
клинике. Он обнаружил расщепление Эго или self, но это было не такое ясное расщепление, как мы наблюдали в
нескольких последних примерах; это было разрушение или фрагментация. Такое множественное расщепление
серьезно препятствовало функционированию личности, приводило к безумию. Для шизофренической личности,
поврежденной посредством внутренних атак на self, в результате типична большая степень апатии и вялости. Пациент
лишается определенных чувств, так же как и способности правильно мыслить. Различные пациенты, описанные выше,
у которых существует некоторая разорванность, продемонстрировали нам аспекты Эго, бывшие незамеченными
(отсутствие эмоционального ответа: Человек, который потерял свои чувства, стр. 99; или потерянная мотивация для
анализа: Женщина, не имеющая потребностей, стр. 101). Способность к осознаванию нарушена настолько многими
видами расщепления, что пациент кажется совершенно неспособным видеть в жизни какой-нибудь смысл. Типичные
шизофреники существуют в течение долгих периодов в состоянии апатии, которая сопровождается странностями и
иногда яростью, и является эмоционально навязчивой.

Пример: Мужчина, который расширялся.

В этом примере пациент проявлял слабый контакт с психоаналитиком. Он был хроническим шизофреником,
психика которого была повреждена в отношении мышления и коммуникативных способностей. Перед последней
сессией он внезапно напал на сестру, когда она пила чай с его отцом, грубо ударив ее по виску. Она сразу же любяще
обняла его за плечи. Нападение произошло в субботу:
Я нашел его молчаливым и защищающимся в понедельник и вторник. В среду он говорил немного больше.
Он сказал, что уничтожил весь мир и позднее сказал: «Испуганный». Он прибавил: «Eli» (Бог) через некоторое время.

Здесь мы наблюдаем типичную коммуникацию хронического шизофреника – апатичную, несвязную и


фрагментированную. В такой форме выражается работа его разума. В своих ощущениях он действительно разрушил
собственный мир, в котором был смысл:

Когда он говорил, он выглядел очень угнетенным и голова его свисала на грудь. Я интерпретировал, что когда
он напал на сестру Х, он чувствовал, что разрушил весь мир и что только бог имеет право это делать.

По-видимому, обращение к фрагментированной речи могло означать, что недавние события оказали на
пациента сильное воздействие. Но можем ли мы согласиться с Розенфельдом? Он не нашел правильного смысла:

Он остался безмолвным.

Это заявление побуждает нас не согласиться с интерпретацией. Розенфельд продолжает:

Потом я продолжил свою интерпретацию, сказав, что он не только почувствовал себя виноватым, но и
испугался нападения изнутри и снаружи. После этого он стал способен немного коммуницировать. Он сказал: «Я не
могу остановить это».
Розенфельд изменил свою интерпретацию. Он включил ощущения параноидно-шизоидной позиции (страх) в
дополнение к ощущению депрессивной позиции (вина). Как оказалось, это было лучше для возникновения контакта,
возникновения непосредственного ответа – «Я не могу остановить это». Это был замечательный эмоциональный
ответ, безнадежность. Это казалось более подходящим для начала этой сессии. Но пациент потом возвращается к
своей неспособности коммуницировать.

Потом он пристально посмотрел на стол и сказал: «Это расширяется, что чувствуют люди?» Я сказал, что он
не может долго выдерживать свою вину и тревожность внутри себя и распространяет его депрессию, тревогу и
ощущения во внешний мир. Как результат этого он ощутил расширение, разделение на многих людей, и он желал
знать, что ощущают эти различные части его личности.

Это чрезвычайно подробная интерпретация произошла из немногих или вообще отсутствовавших ассоциаций.
Возможно это результат интуиции аналитика или его предшествующих знаний об аспектах жизни пациента. Это
очень изобретательная интерпретация, и от ее влияния частично зависит понимание способа, которым происходит
проекция и расщепление у шизофренических пациентов. Прежде чем проверить эту реакцию, позвольте мне обобщить
смысл, который интерпретация попыталась восстановить. Розенфельд развил слова пациента в понятную, хотя и
странную фантазию: предыдущая ситуация с сиделкой рассматривалась как поворот части агрессии против
собственного self и потом, в результате фрагментации self, развертывание ее во многих объектах. Это фантазия,
которую он рассказал пациенту.
Эта фантазия, в которой часть self пациента проецируется и локализуется фактически во внешнем объекте,
является определением «проективной идентификации», и мы будем рассматривать много других примеров этого
таинственного процесса в главе 8. эта удивительно конкретная фантазия становится реальностью; распространяясь
широко в сознании пациента, она истощает его, делает его фактически беспомощным и превращает его внутренний
мир в фрагментированный и разбросанный. Правильность этой поражающей интерпретации может подтвердить
последующая реакция пациента:

Потом он посмотрел на свой палец и сказал: «Я не делаю больше ничего, я это не делаю».

Снова внезапное сообщение о его мрачном отчаянии. Оно ясное и недвусмысленное, полное чувства; это
создает контакт с аналитиком и с нами.

После этого он показал на один из моих пальцев, которые были также немного согнуты и сказал: «Я боюсь
этого пальца».

Произошла идентификация: часть пациента (его согнутый палец) соединилась с частью аналитика (у которого
тоже был согнутый палец). Розенфельд нашел в этом подтверждение своей интерпретации о том, что некоторые вещи
пациент обнаруживал во внешних объектах – в данный момент в аналитике (то есть в его согнутом пальце). Но какая
часть пациента была спроецирована? Что означал палец пациента?

Его собственный согнутый палец часто символизировал его заболевание и обозначал его поврежденное self. Я
объяснил ему, что он поместил себя и свои проблемы, чтобы не бороться с ними, внутрь меня и теперь опасается, что
он меня испортил и боится, что я ему отомщу.
Совпадение двух согнутых пальцев оказалось странным, но эффективным способом общения. Пациент
чувствовал, что его ум поврежден, и его палец был адекватным способом символизации его поврежденной части.
Поврежденный палец аналитика символизировал для пациента, что он может на самом деле поместить свой
поврежденный ум в аналитика. Согнутый палец выполнял как будто коммуникативную функцию и был конкретным
доказательством для пациента его проекции на аналитика. Эта проекция на личность аналитика была настолько же
реальна для пациента, как и то, что он ударил сестру Х по голове. Шизофреник предполагает, что его собственный
поврежденный ум, в результате проекции, теперь оккупировал аналитика.
Болезнь и беспомощность теперь расположены в психоаналитике и пациент думает, что психоаналитика
также беспокоит: «Что этот человек чувствует?». Поэтому Розенфельд понял, что пациент был испуган
беспокойством психоаналитика в этот момент и тем, что аналитик не может быть полезен. Пациент также чувствовал
ответственность за уменьшение психоаналитической помощи – теперь объект был поврежден посредством
«расширения» (проекции) во внешние объекты:

Он ответил замечанием, в котором видно было его тревогу, что я мог прекратить лечение, и он ясно прибавил,
что хотел бы продолжать видеться со мной.

Очевидно, что пациент оставался в состоянии, в котором он мог общаться (ясно сообщая свое беспокойство).
Удивительная перемена в форме общения и очевидное возрастание контакта между пациентом и аналитиком
подсказывают, что интерпретация, в целом, коснулась чего-то важного в пациенте. Психоаналитик достиг цели в
восстановлении сознания пациента и таким образом его сознание обрело разум и чувства; кроме того, начала
восстанавливаться его способность к коммуникации. В этом процессе интерпретации вызывали у пациента новый
материал, который давал возможность дать еще интерпретацию. Мы можем обобщить это:

Ассоциация: отсутствие у него коммуникаций, угнетающий образ действий и фрагментация мира.


Интерпретация: атаки пациента разрушают мир.
Ассоциация: он расширился, и т.д.
Интерпретация: пациент спроецировал части собственного self, потому что страх сопровождал его агрессию.
Ассоциация: он обратил внимание на свой собственный согнутый палец и палец аналитика.
Интерпретация: проекция повреждения и болезни на аналитика.
Ассоциация: страх повредить и потерять аналитика.

Возвращение сознания пациента и связной вербальной коммуникации делает возможным для пациента лучше
понимать собственное «Я» и общаться с психоаналитиком. Одной из важных особенностей этого материала является
отображение применения проекции по контрасту с силой интроекции в примерах предыдущих глав. Начиная с 50-х
годов кляйнианский психоанализ устойчиво изменялся по направлению к пониманию важности и распространенности
проективных процессов.

ШИЗОФРЕНИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ

Бион продолжил психоаналитические исследования Кляйн и Розенфельдом шизофренических пациентов. Он


придавал особое значение тому, что субъект (или Эго) разрушает специфические части self –способность понимать
реальность.

Пример: Человек, который перестал видеть.

Бион описал борьбу пациента за самовыражение, несмотря на все препятствия его разума, появившиеся в
результате разрушения им собственных способностей и восприятия.

Этим утром он пришел на четверть часа позже и лег на кушетку. Он потратил какое-то время на
переворачивание с боку на бок, очевидно, устраиваясь поудобнее. Наконец он сказал: «Я не думаю, что гожусь на что-
нибудь сегодня. Я должен позвонить своей матери». Он сделал паузу и потом сказал: «Нет, я имею в виду, что хотел
бы этого». Последовала более долгая пауза, потом: «Ничего, только грязные вещи и запахи» - сказал. «Я думаю, я
ослеп». Прошло около 25 минут нашего времени.

Этот фрагмент общения с шизофреническим пациентом для нас привычен. Его способность к общению почти
утеряна. Однако он достиг связи с беспомощностью и self-атакующей критикой. Лучше всего он описал свою слепоту.
Бион позже сделал интерпретацию, но только после обдумывания материала предыдущих сессий, некоторые из
которых я рассматриваю в приложении к этой главе. В конце концов аналитик рассказал нам:

Я сказал, что эти непристойные вещи и запахи, которые он чувствовал, имеют отношение ко мне, и он
чувствовал, что может заставить меня очистить их; и зрение он тоже поместил в меня.
Эта интерпретация, не подтвержденная здесь посредством ассоциаций (т.к. я их исключил), описывает
психотический процесс: дезинтеграцию Эго под действием агрессии и перемещение в аналитика части чувств
пациента – его зрения. Здесь есть сходство с пациентами Кляйн (Мужчина, который потерял свои чувства и
Женщина, оставшаяся без потребностей, стр.99, 101) и пациентом Розенфельда из последнего примера,
поместившим поврежденные части своей личности в аналитика – «расширение», произошедшее благодаря
использованию согнутого пальца аналитика. В фантазии Бионовского пациента аналитик борется с проекциями в него
путем удаления этих беспокоящих вещей как испражнений. Это интерпретация аналитика, и вот реакция на нее:

Пациент конвульсивно вздрогнул и я увидел, что он осторожно разглядывает то, что казалось пустым
пространством вокруг него.

Пациент определенно отреагировал – как если бы интерпретация имела физическое воздействие на него. Бион
осторожно продолжил интерпретацию:

Я, таким образом, сказал, что он чувствовал себя окруженным плохими и зловонными частями собственного
self, включая и его глаза, которые, как он чувствовал, он удалил через собственный анус. Он сказал: «Я не вижу».
Тогда я сказал ему, что он потерял способность видеть и способность говорить со своей матерью или со мной потому,
что когда он избавляется от этих способностей, уходит боль.

В этом оригинальном сообщении Бион продолжил описание материала, в котором указывается, что пациент
чувствовал, когда пропадало его зрение. Взамен обладания умом, который способен видеть – способен понимать,
создавать и сохранять смысл – этот пациент, как и другие шизофреники, имеет ум, предназначенный «эвакуировать»
переживания. То, как Бион пришел к такому заключению, является сложным процессом психоаналитического
размышления, и может быть, лучше это оставить без внимания при первом чтении этой главы. Сократив это
сообщение, мы, однако, найдем его в приложении, чтобы прочтение оригинального доклада Биона стало более
понятным. Придерживаясь данных нам интерпретаций, мы прослеживаем дальнейший способ, которым пациент
пользуется, чтобы эвакуировать содержание или поврежденные части self. Позволяет нам это делать ответ пациента
на интерпретацию Биона по поводу его зрения, которое отделилось, фрагментировалось и было удалено:

Пациент. Моя голова раскалывается: может быть, это мои темные очки.

Бион вставил, что он сам носил темные очки несколько месяцев ранее.

Аналитик. Ваше зрение вернулось к Вам, но раскалывается голова; Вы чувствуете, что это плохое зрение,
потому что боль появилась из-за него.

К пациенту вернулась боль вместе со зрением, которая была причиной удаления его. Очки, которые, как
подразумевал пациент, были ответственны за возвращение его зрения, могли также представлять аналитика, или, по
крайней мере, функцию аналитика по возвращению смысла в его переживания. Очки, таким образом, представляли
собой зрение, которое он ощущал как плохое (означали темноту, приносящую несчастье, агрессивную или
репрессивную его часть, которая его же и повреждала – как фекальный остаток).

Пациент.(защищаясь от возвращения боли). Ничего.


Аналитик. Это кажется возвратом к прошлому.
Пациент. Моральное осуждение.
Я сказал ему, что его зрение, темные очки, ощущались им как совесть, которая наказывала его, с одной
стороны за избегание боли, и с другой стороны, потому что он использовал зрение для наблюдения за мной и его
родителями.

Похожие интерпретации использовал Розенфельд для восстановления деструктивного сознания пациентов.


Психотические проблемы, по сравнению с более обычными проблемами, действуют на психотиков как причиняющий
боль стимул. Фактически, Бион получил следующую ассоциацию как индикатор правильности такого понимания –
пациент размышлял о длительной сепарации в течение наступающих выходных. Пациент продолжил:

Выходные: я не знаю, смогу ли я выдержать это.

Как и пациент Розенфельда, Мужчина, который расширялся (стр. 105), пациент смог вступить в намного
более продуктивный контакт.

Это пример пути, во время которого пациент почувствовал, что он улучшил свою способность к контакту и в
результате этого смог мне рассказать, что с ним происходит.
Аналитик добился возвращения некоторых частей самости пациента. Бион в своем отчете продолжал
демонстрировать, что этот нарушенный пациент имел много таких контактов. Функция аналитика по возвращению
частей самости пациента будет детально рассмотрена в следующей главе.

РАЗРУШЕНИЕ СВЯЗЕЙ

Бион позже выдвинул новую концепцию атаки на self, как специфически направленную на способность
обретения связей – связей в пределах личности, как, например, в «соображении что к чему», или связей между одной
личностью и другой, или связей с реальностью через воспринимающий аппарат. Трудность поддержания подходящих
связей между внутренними структурами и затруднения в их взаимодействии описано у другого пациента Биона в
следующем примере.

Пример. Мужчина, который заикался.

Короткий доклад Биона демонстрирует «атаку на связи», наиболее часто используемую личностью – связи
между словами:

У меня было основание дать пациенту интерпретацию, делающую ясным его чувство привязанности и то, как
он его выражал, по отношению к матери, способной справиться с упрямым ребенком. Пациент попытался выразить
свое согласие со мной, но несмотря на то, что он должен был сказать совсем немного, его речь была прервана резко
выраженным заиканием, которое продолжалось около полутора минут.

Мы можем увидеть, что Бион рассматривает заикание как процесс, которым пациент разрушает и разрывает
свою речь. Пациент разрывает на части свое первоначальное согласие. Это похоже на фрагментированную речь
хронических шизофренических пациентов. Заикание разделяет слова и содержание одно от другого. Это
распространенный случай самонаправленной агрессии. Он нападал на свою способность соединять слова, и нападал
на слова, которые соединяли его личность и чью-то еще (аналитика); и это обнаружилось в результате осознания
пациентом удовольствия от его связи с матерью. Бион считал эти случаи манифестацией нападения на (и частичной
аннигиляции) часть личности пациента, которая могла ощутить смысл в интерпретации и обрести способность к
ответной коммуникации. Бион продолжает доклад этого случая, доказывая, что такие атаки на self являются
убийственными, и что это вызывает страх смерти (в этом случае утопления):

Изданные звуки были похожи на страстное желание вздохнуть; удушье перемежалось с булькающими
звуками, как если бы он был погружен в воду. Я привлек его внимание к этим значениям, и он согласился, что они
подходящие и сам подсказал описание, которое я только что дал.

Смертельность удушья и утопления являются ясным образом, который получили Бион и его пациент.
Проговаривание этих результатов (заикание) являлось тогда эвакуацией остатков слов, объединившихся после
смертоносного разъединения. Процесс коммуникации оставался, но это была коммуникация с состоянием отчаяния в
личности пациента, а не с прежним содержанием.
Многие из этих расщеплений и фрагментаций, как мы можем увидеть из примеров этой главы, взаимосвязаны
с процессами проекции. Защитные процессы в параноидно-шизоидной позиции – расщепление и проекция –
вызывают ненормальные формы идентификации и, следовательно, внутренние состояния, в которых личность
ослаблена самоповреждением. Это препятствует попытке пациента создать надежный хороший внутренний объект и
подвергает опасности стабильность бытия. Это также делает личность слабой при столкновении с мучительным
беспокойством и виной депрессивной позиции. Проективные процессы более всего важны как источник проблем с
удовлетворительной идентификацией, которую может обнаруживать стабильная личность. В результате недоступно
формирование идентичности, базовое ощущение self и доверия, из которых позже может образовываться
депрессивная позиция.
Т.о. важная ступень более реалистичных отношений с объектом может не наступить, или остаться слабым
местом, к которому личность чрезвычайно быстро и интенсивно возвращается с депрессивной позиции. Тогда
параноидные тревоги, объектные отношения и защиты снова становятся основными. Такие личности склонны к
серьезным нарушениям, часто психотическим. С другой стороны, когда параноидно-шизоидная позиция
преодолевается удачно, внутренние объекты и self избавлены от многих повреждений; субъект имеет хороший
фундамент, отталкиваясь от которого он быстрее прогрессирует по направлению к депрессивной позиции.
Природа материала, сообщенного психоаналитиками, типичная для шизофренического мышления,
замечательна способом этих пациентов, непсихотической частью их личности, частично осознавать (при повреждении
осознавания) происходящие события. И эта часть, являющаяся способом коммуникации, пытается отобразить
структуру оставшегося. Отсутствие надежды у пациентов на восстановление их личности нуждается в
психоаналитическом понимании и реконструкции значений и осознавания, которые были разрушены. В то время как
способ коммуникации сильно затруднен повреждением личности, пациент обращается к необычной, конкретной
форме символизации, которую Бион называет идеограммой (смотрим приложение к этой главе).
Работы Розенфельда и позже Биона определили позицию, противоположную точке зрения раннего Фрейда о
том, что шизофреники не вступают во взаимоотношения с аналитиком. Они делают это, но это очень специфические
отношения. Бион описал их двоякую особенность: в то время как одна часть пациента (психотическая часть)
разрушает его смысловой мир и старается восстановить его границы с помощью безумных иллюзий, другая часть
(которая остается непсихотической) старается взаимодействовать с психоаналитиком, несмотря на фрагментацию,
расщепление и агрессию. На позднем этапе своего творчества Фрейд описал кое-какие из видов расщепления:

Даже в состоянии, настолько удаленном от реального внешнего мира, как галлюцинаторная спутанность, мы
можем узнать от пациентов после их выздоровления, что в то же самое время в некоторых уголках их сознания (как
они рассказывают) пряталась нормальная личность, которая, как посторонний наблюдатель, следила за ходом
болезни. (Фрейд, 1940, стр. 201).

В случаях, которые мы здесь рассмотрели, часть пациента старается соединиться с аналитиком и


использовать его или ее как контейнер для аспектов своей личности, которые чувствуют себя безнадежно
поврежденными или разрушенными – болезнь проявляла себя как согнутый палец в примере Розенфельда,
поврежденное зрение в примере Биона. Такой способ установления отношений, при котором пациент вкладывает
поврежденные аспекты self в аналитика, является важным открытием, которое повлекло за собой сосредоточение
исследований кляйнианцев, в последние годы, на проективных процессах.
Работы Биона также сильно повлияли на исследование кляйнианцами коммуникаций пациентов. Различные
пациенты – и различные части одного и того же пациента – взаимодействуют различными способами:
«Непсихотические личности связаны с невротическими проблемами, которые концентрируются на конфликте идей и
эмоций. Но психотические личности связаны с проблемами по восстановлению Эго…» (Бион, 1957, стр.56).
Кляйнианская практика навсегда изменила понимание коммуникации пациентов и показала, что в ней есть скрытое
сообщение – он или она, вступая в контакт, просят помощи, используя мозг, который недолго может передавать
важные сообщения, что-то обдумывать, или что-либо еще.
В следующей главе мы продолжим изучать разрушение целостности личности (Эго, или self).
Глава 8. Проективная идентификация

В 1946 г. Кляйн размышляет над приступами злости и ненависти, которые она наблюдала у младенцев и
детей. Приступы принимают разные формы, в частности:

…ряд приступов развивается в результате анальных и уретральных импульсов и заключается в выведении


опасных веществ (экскрементов) из самости внутрь матери. Вместе с этими болезненными экскрементами,
изгнанными в приступе ненависти, отщепленные части эго также проецируются на мать, или я бы даже сказала,
внутрь матери. Эти экскременты и плохие части самости предназначены не только ранить объект, но также
контролировать его и овладеть им (Klein,1946, p.8).

Кляйн назвала это явление “проективной идентификацией”. Случаи шизоидных и психотических пациентов,
представленные в последней главе, являются тому примером. В примере “Человек, который рассеялся” (с.105)
пациент ощущает, что его личность или самость “рассеялась” на ряд внешних объектов, которые представляют
отделенные части его самого. В этом процессе его сознание подверглось нападению, повреждению или отщеплению, с
частями которого затем можно было справиться в фантазии с помощью проекции.
Кляйн описала это как прототип самых ранних агрессивных отношений. Однако: “Пока мать контейнирует
плохие части самости, она ощущается не как отдельная личность, а как плохая самость” (Klein, 1946, p.8). Фантазии о
перемещенных частях самости связаны с анальными импульсами, с выведением фекалий. Но для ребенка это –
рассказы, бессознательные фантазии, которые реальны. Ребенок полностью верит в них. На самом деле часть ребенка
находится в каком-то другом объекте, который существует за пределами границ эго, т.е. внутри внешнего объекта.
Тогда существует определенная идентичность. Ребенок в какой-то мере и является этим внешним объектом. Этот
объект (скажем, его мать) и есть ребенок, а не просто его объект.
Эта вера становится решающей. Субъект верит или в то, что часть утрачена – тогда он или она чувствуют
истощение, как в примерах «Человек, который утратил чувства» и «Женщина, утратившая способность нуждаться»
(с.99,101) – или субъект верит, что внешний объект ощущается как часть самости и присоединен к самости (“Человек,
который рассеялся”). Фантазии, вера в которые так сильна, что влияет на реальные отношения, называются
всемогущими (omnipotent). Эти фантазии являются двойником таких же всемогущих отношений, в которых внешний
объект ощущается как физически встроенный внутренний объект (см. главу 5).Эти фантазийные процессы
сопровождаются большим расходом агрессии, но сила веры гарантирует, что существует страх, что объект как будто
бы является воплощением агрессии в реальности.
Проблемой является уловить суть этого вида переживаний: какие они? Кляйн довольно пессимистично
относилась к тому, что можно уловить суть, вербализировать и передать эти переживания, потому что “описание
таких примитивных процессов в большой мере ущербно, так как эти фантазии возникают в то время, когда младенец
еще не облекает мысль в слова”. (Klein, 1946, p.8, примечание). Тем не менее нашей целью является попытаться
передать основную идею подобных переживаний или, по крайней мере, описать, как психоаналитик может
столкнуться с ними. На материале следующего пациента переданы некоторые особенности (сознательные или
бессознательные) переживаний изгнания.

Пример: Объект как уборная

Герберт Розенфельд описывает психотического пациента, мужчину-параноика у которого были периоды


прилива сил, интенсивной гомосексуальной активности:

...воспоминание о том, как возбуждало качание на колене отца, смешанное с фантазией об испражнении в
штаны в этих случаях, о чем отец не знал. До того, как это воспоминание всплыло, он часто ощущал чувство сильной
тревоги и депрессии по поводу определенных мыслей и чувств, которые у него возникали.

Я выбрал этот пример, как ясное доказательство анальной функции, испражнения; колени отца
воспринимались как уборная:

Для него было достаточно рассказать мне, что у него на уме, чтобы почувствовать облегчение и приподнятое
настроение.

Подобная связь вызывает интерес – связь между облегчением после того, как он выразил себя аналитику в
словах и детским выбросом фекалий в колени отца. Это выглядит как успокаивающая фантазия о том, что часть него
(психически часть его сознания; или физически то, что у него в прямой кишке) может быть на самом деле
перемещено:

Выглядело так, как будто он освобождается от депрессии в процессе изгнания ее внутрь меня (проекция), как
если бы он испражнился в меня. Он сам связал этот процесс переноса с анальным процессом.
Казалось, он реагирует – в том же эмоциональном состоянии, – как если бы часть его сознания (та, которая
находится в состоянии тревоги и депрессии) может быть удалена так же конкретно, как испражнения в уборной.
Разговор пациента служит возбуждающей функцией, схожей с освобождением себя в уборной:

Мы также поняли, что кроме очевидного механизма анальной проекции, он испытывал сексуальные
фантазии о проникновении своего пениса в меня в периоды приподнятого настроения.

Нам следует признать, что у этого мужчины фантазия насильственного проникновения принимает несколько
форм – изгнание фекалий в отца/уборную; говорение и вкладывание слов в психоаналитика; и возбуждающая
гомосексуальная фантазия о проникновении его пениса в анальное отверстие аналитика. Для этого человека варианты
основной фантазии проявляются в различных воображаемых формах:

После каждого такого случая, когда он казалось выталкивал какой-то материал способом, который я описал
выше, сначала он чувствовал себя приподнято, но затем голоса начинали преследовать его... Обнаружилось, что он
был в ужасе после того, как вытолкнул мысли, и поэтому полностью отстранялся от любых интерпретаций, которые я
пытался делать, как будто он боялся, что я возвращал ему что-то ужасное.

Агрессивный характер подобных фантазий о проникновении (проективная идентификация) пугал его и


заставлял его бояться, что аналитик и на самом деле ответит ему этим – внедряя в него нечто фекальное, агрессивное
и возбуждающее; и он не мог отличить интерпретацию от агрессивного вторжения. Возникают циклы страхов,
известные нам как параноидные циклы в описании Кляйн ее пациентов-детей (глава 4); это – активное внедрение со
стороны пациента чего-то своего в людей, чтобы доминировать, использовать и опустошать их, возвращается как
страх подвергнуться такому же обращению со стороны человека, с которым он поступил подобным образом.

Розенфельд докладывает о еще одной пациентке, страдающей шизофренией, которая верила, что она может
избавиться от нежелательных сторон личности, поместив их в других людей. Сначала аналитик описывает проекцию
ее сексуальных чувств, но затем возникают более радикальные и разрушительные фантазии подобного рода.

Пример: Занимая объект

Пациентка Розенфельда в это время чувствовала себя в опасности, и часто ей казалось, что другие люди
представляют части ее:

Приведем короткий пример, чтобы проиллюстрировать этот процесс: у Дениса, мужа ее лучшей подруги,
случился нервный срыв в то время, когда он был отдельно от жены, которая ожидала второго ребенка. Он делал все
возможное, чтобы соблазнить мою пациентку. Сначала ей было очень трудно контролировать его. Желание увести его
у жены выросло до сознательного импульса, но было непохоже, что ей было трудно совладать с этим желанием
прямо. Вся ее тревога была обращена на то, может ли она контролировать его желания и доводы. Она повторила мне
некоторые из его доводов, и было ясно, что Денис символизировал ее собственные жадные сексуальные желания, с
которыми ей было трудно справляться, и поэтому она их проецировала на него.

Сравнивая природу доводов, Розенфельд мог увидеть, что сексуальные шаги Дениса представляли шаги
собственно пациентки, хотя она верила, что на самом деле они принадлежат ему. Пациентке было трудно справиться с
определенными душевными состояниями (настойчивые сексуальные чувства). Казалось, что помещая их в Дениса,
она могла более эффективно справляться с ними на этом расстоянии и, если необходимо, избегать их, вместе с тем
избегая его самого.
Временами эта пациентка проявляла еще одну, отличительную, форму проективной идентификации. Как мы
только что видели, она могла испытывать отщепленную и помещенную во внешний объект часть себя; в
последующим материале вы увидите более того: время от времени она могла туда помещать всю себя. Аналитику
было это странно и сбивало с толку в попытке понять. Розенфельд описывает это при помощи рассказа пациентки о
своих переживаниях:

...вновь появился еще один симптом, о котором она упомянула только раз до этого, в разгаре
психотического состояния. Она чувствовала, что она раздувается как воздушный шар, превосходящий ее
собственные размеры в двенадцать раз. В то же время она чувствовала, что она была только крошечной самостью
внутри воздушного шара. Моя пациентка описала это состояние как наиболее неприятное и единственный намек,
который она мне дала, что это как-то связано с ожиданиями. Если она ожидает что-то от другого человека или
от себя, или кто-то что-то хочет от нее, тогда этот симптом значительно возрастает.

Розенфельд добавил: он обнаружил, что это ему напомнило о периоде в данном психоанализе, когда
пациентка испытывала острый параноидный страх перед аналитиком; когда бы он не заговорил с ней или ждал, что
она заговорит с ним, она считала, что он насильно проникает в нее. Кажется, что быть нуждающейся (как в примере с
сексуальной потребностью) приводит к крайним, буквально сводящим с ума результатам. Потребность – переживание
ожидания чего-то, что еще не произошло, является одним из переживаний, которые не могут контейнироваться этой
женщиной. Вместо этого для нее существует совсем другое – даже странное – дополнительное значение: вторжения и
подверженности вторжению. Однако на данном этапе сессии она была также способна знать более осознанно, как она
привязала себя к жениху:

...теперь она понимала, что она не хочет, чтобы ее жених уезжал за границу. Разочарование, связанное с его
отъездом, всколыхнуло в ней жадные агрессивные желания. Они приняли форму фантазий, в которых она
прокладывала себе путь внутрь него, чтобы заставить его делать то, что она хочет и в то же время она
чувствовала, что опустошает его от всего хорошего, что было в нем. Результатом жадной агрессивной атаки
стало чувство, что она находится внутри него.

Мы сталкиваемся с довольно необычным случаем: она не только спроецировала части своего сознания в него,
но кажется, она также разместила принудительно всю себя внутри жениха, чтобы реквизировать его полностью для
себя:

Ощущение большого воздушного шара было связано с тем фактом, что объект, внутрь которого она пыталась
проникнуть, был мертв, опустошенный посредством ее оральных требований и полный воздуха посредством
анальных контролирующих атак. Она чувствовала себя мертвой через свою проективную идентификацию с объектом.

Розенфельд описывает это как реальные «факты» для пациентки, насколько бы фантастичными они нам не
казались. Как только она вошла в объект и захватила его, она на самом деле становится идентичной с объектом. И в
этом случае подобная идентичность вызывает тревогу, так как ей казалось, что ее жениха умертвила агрессивная
фантазия, в которой он был жадно поглощен. Она внутри него; он мертв.
Эта фантастическая вера неосознанна, хотя конечный результат – ужас или ощущение, что ты мертв – может
на самом деле проявиться как сознательные чувства, тогда как фантазии, из которых эти чувства появились, остаются
скрытыми и бессознательными. Поищем подтверждение сильной интерпретации Розенфельда этих странных
фантазий в ее реакции на интерпретацию:

...она погрузилась в долгое молчание, и затем я поинтересовался, может ли она справиться с тем, на что я ей
указал. Наконец она заговорила, сказав, что она сразу же почувствовала, что мои интерпретации были верны, но поняв
это, она так устала, что на несколько минут потеряла сознание; тем не менее сама смогла выйти из этого состояния.
Мы поняли, что данная реакция служит подтверждением моей интерпретации, и это состояние бессознательности и
полной потери себя было связано с ее страхом полностью уйти в меня, где она бы потеряла себя.

Аналитик уверен, что его интерпретация того, как самость пациентки полностью исчезает, подтверждается
тем, что произошло во время сессии – на этот раз исчезновение внутрь аналитика. Исчезнув внутрь объекта, она
теряет сознание – имеется в виду, как мы понимаем, что она потеряла идентичность:

Тогда меня поразило, что ее настоящий страх потерять чувства и деперсонализироваться только
количественно отличался от полной потери себя в шизоидном состоянии дезинтеграции. Если в своих жадных
желаниях она чувствовала, что она полностью вошла в другой объект, она или засыпала, или чувствовала ужасное
расщепление. Если меньшие части подвергались этому же процессу, она все-таки сохраняла ощущение себя и
осознавала только утрату чувств.

От пациентки Розенфельда мы узнали нечто важное: уровни проективной идентификации варьируются:


потеря части себя или полная утрата. Это осознание различных вариантов проективной идентификации имело
огромное значение в более позднем развитии кляйнианской практики.

Другой вариант проективной идентификации встречается в одном из случаев Кляйн. В следующем примере
представлено варьирование в расстоянии, на которое утраченная часть отсылается. В этом случае степень
нарушенности личностной идентичности пропорциональна степени насилия в фантазии, которая стоит за этим.

Пример: Мужчина, который отщепил свою агрессию

Пациент Кляйн сдерживал степень проективной идентификации в процессе сна:

...(он) рассказал о следующем сне, где показаны колебания в процессе интеграции, причиной которых
является боль от депрессивных тревог. Он был в квартире наверху и Х, друг его друга, позвонил ему с улицы,
предлагая вместе прогуляться.

Вам возможно знаком “друг его друга” как обычная репрезентация того человека, которому снится сон, и
таким образом часть личности пациента – часть, которая была отщеплена, от которой отреклись и которая была
помещена вне собственных границ (на улицу). Далее мы видим, что предложение прогуляться вместе являлось
попыткой интеграции двух частей:

Пациент не присоединился к Х, потому что черная собака в квартире могла убежать и попасть под машину.
Когда он выглянул в окно, то увидел, что Х ушел.

Если вы согласны с символическими значениями, которые я предложил, тогда попытка интеграции во сне
была неудачной. Одна часть пациента, Х, отошла на большее расстояние – проекция усилилась. Что это за части
личности, которые отделились таким образом, и дальше отделяются во сне (Х уходит)? Кляйн отнесла к
психоаналитику ассоциации, связывающие собаку, а также и кошку. Она продолжает:

…опасность, угрожавшая собаке-кошке – аналитику – это то, что ее собьёт (т.е. поранит) Х…
Беспокойство пациента о безопасности собаки-кошки выражало желание защитить аналитика от своих
собственных враждебных и жадных тенденций, представленных в Х, и привело ко временному расширению
отщепления, которое частично уже было восстановлено.

Кляйн установила, что Х представлял агрессию пациента, очевидно, по отношению к аналитику. Так, чтобы
защитить психоаналитика ( так как именно аналитика он несет в себе – в квартире), он прибегает к нежным чувствам –
поглаживает собаку – и чтобы сделать это, ему приходится еще больше отщепиться от собственной агрессии( Х
уходит на какое-то расстояние).
Удаление агрессии на расстояние означает увеличение психической нарушенности, даже если пациент ведет
себя менее агрессивно. Отщепление само по себе пагубно для психики, хотя с точки зрения пациента может
показаться, что утрата агрессивных импульсов является благотворной. Пациент боится собственной агрессии как
действительно чего-то сокрушительного, от чего он может не оправиться; или даже его объект может не выдержать
этого. Отсылая его таким образом прочь, это может служить защитой объекта, а также защитой самого пациента.
Однако поскольку это влечет за собой сильное отщепление сознания, это является разрушительным для целостности
его собственной личности. В следующем примере подведем итог элементам этого процесса: пациент справляется с
собственной деструктивностью, отщепляя ее (называя ее “Х” вместо себя); и он спроецировал ее из самого себя (за
пределы квартиры); когда он мельком увидел ее (приглашение Х прогуляться), он был напуган собственной
деструктивностью и тем, что он может причинить боль аналитику (сбить аналитика); и он убедил себя, что он любит
ее (погладил собаку); и чтобы защитить ее и свои собственные чувства любви, он проецирует еще дальше
собственную деструктивность (“Х” уходит).
Проективная идентификация – это метод, который варьируется; он состоит из целого набора бессознательных
фантазий и ассоциируется с различными степенями отщепления, насилия и всемогущества; и с различными
намерениями. Приближение к большему осознанию внутреннего мира подразумевает ослабление степени насилия в
процессе. Когда отщепление слабее, больше осознается идентичность “Х”, друга его друга. Проективная
идентификация в этом примере менее агрессивна. Она разительно отличается от гораздо более сильной облитерации,
которая очевидна в предыдущих примерах, которые мы обсуждали. Тем не менее размещение части пациента как вне
места самости, ясно описанное во сне, четко указывает на то, что это отщепление и проективная идентификация. В
начале сна “Х” приближается к субъекту, и приглашение на прогулку означает начало интеграции личности; оно
означает движение навстречу соглашению больше как репрессия, в которой части могут начать жить отдельно. В
терминах Кляйн, когда происходит развитие личности, природа проективной идентификации изменяется. В
современном кляйнианском психоанализе одним из главных достижений стало понимание того, что насильственные
формы проективной идентификации могут быть изменены, и то, как это связано в движением к депрессивной
позиции.
В соответствии с этим изменением в степени и силе фантазии существует множество мотивов к проективной
идентификации. Все еще предстоит составить полный перечень, но мы уже рассмотрели некоторые общие категории:
эвакуация невыносимых переживаний; избавление от нежеланных, невыносимых функций сознания, особенно тех,
которые представляют реальность; защита против сепарации от объекта – или против признания отличия от него –
так, что вместо этого объект подвергается вторжению и захвату; сохранение переживания всемогущества через
продолжение контроля над сознанием других людей. Другие категории включают проекцию хороших частей самости
внутрь объекта, где они будут находиться в большей безопасности; и, наконец, условия, которые дали дальнейший
толчок современным кляйнианским исследованиям и практике, форме проективной идентификации как сообщению
(communication), которое дает переживание “контейнирования”.

Проективная идентификация и сообщение (communication)

В 1950ые гг. некоторые из аналитиков-кляйнианцев начинают описывать форму проективной идентификации,


которая, кажется, не настолько тесно связана с облитерацией и агрессией. Цели ее отличаются от примеров,
приведенных выше.
Пример: Мать, которая не могла понять

Бион резюмирует определенный материал, который является яркой реконструкцией:

Аналитическая ситуация вызвала во мне ощущение крайне ранней сцены. Я чувствовал, что пациент в детстве
был рядом с матерью, которая послушно отвечала на все эмоциональные проявления ребенка. Послушный ответ
содержал элементы нетерпеливого “Я не знаю, что происходит с ребенком”.

Нам предлагается представить мать, которая находится в замешательстве и не может понять состояние своего
ребенка, но нам следует особенно учитывать переживание ребенком такой матери.

Я установил: для того, чтобы понять, чего хотел младенец, матери следовало бы трактовать, что плач
младенца был больше, нежели требование ее присутствия. С точки зрения младенца, ей следовало забрать внутрь
себя, и таким образом пережить, страх, что ребенок умирает.
Из этого мы понимаем и знаем, что мать – это тот человек, который нужен ребенку для интроекции
спроецированной части.

Именно этот страх ребенок не мог контейнировать для себя. Он старался отщепить его вместе с частью
личности, в которой находился страх, и спроецировать его в мать. Понимающая мать способна пережить чувство
ужаса, с которым пытался справиться этот младенец при помощи проективной идентификации, и она способна
сохранять уравновешенность.

Пациенту требуется особая роль для проективной идентификации – как формы сообщения. И не только для
изгнания. Проективная идентификация может сохранять значение подобного рода и предполагается, что мать поймет
это значение. Кроме сохраненного значения, проективная идентификация тем не менее выполняет некую
эвакуационную (evacuative) функцию. Мать сталкивается со следующими трудностями: она должна получить
проективную идентификацию чего-то, что ребенок не может вынести и ему нужно эвакуировать; но не позволить,
чтобы это подавило ее. Однако, как в этом случае, ей не всегда удается сделать так:

Этому пациенту приходилось иметь дело с матерью, которая не могла вынести переживания подобных чувств
и реагировала либо отказывая им в праве доступа, либо альтернативно, становясь жертвой тревоги, которая была
результатом интроекции чувств младенца.

Мы можем признать, что поиск чего-то подобного происходит в психоанализе. Психоаналитику тоже нужно
контейнировать то, что пациент не может сам вынести, чтобы начать понимать это. Пациент стремится к
переживанию объекта, который действительно бы справлялся со спроецированной частью его или ее. Это выходит за
пределы просто экспульсивной проекции (expulsive), эвакуации. Фантазия пациента о матери (и психоаналитике),
борющихся с его тревогами таким образом, и жаждущая, чтобы мать/психоаналитик определенным образом
подействовали на них, существенно отличается от незаторможенной (uninhibited) агрессии по внедрению
разрушенных частей сознания в ненавидимый внешний объект (например, «Человек, который потерял зрение» и
«Объект как уборная», сс.109,120).

Часто проективная идентификация действительно оказывает какое-то влияние на другого человека.


Например, когда ребенок плачет, мать мгновенно настораживается. Встревоженная, она определяет, что этот плач
значит и затем старается удовлетворить потребность или настроение, которое репрезентирует плач. Не будет большим
преувеличением сказать, что часто мать чувствует эту панику в своем ребенке; тогда ей нужно справиться с этим,
паникуя внутри тоже. Действительно, остается тайной, как матери могут быть настроены на одну волну с ребенком;
возможно, в ответе на плач младенца есть что-то сугубо биологическое. Мы видим, как люди в очереди на автобус
или в магазине, например, начинают беспокоиться, когда среди них находится плачущий ребенок.
Конечно же, как и с формами эвакуации, которые мы рассматриваем в главе 7, все-таки присутствует
отщепление (splitting) сознания пациента (или младенца), когда оно проецируется внутрь матери или аналитика,
преследуя эти цели. Это также вызывает поворот агрессии против эго, отщепление его части и проецирование этой
части во внешний объект. Также, как мы увидим в следующем примере из Биона, сила этого вида проекции может
быть очень мощной. Однако последний пример выглядит как примитивный метод порождения значения, или по
крайней мере, привлечение участия материнского сознания для помощи в порождении значений. Это включает
потенциал думать и порождать эту способность. Психоанализ включает восстановление (restoration) этой способности
к сообщению, поднятие ее до символического уровня в создании живых образов. Временами эту способность следует
сохранять в собственном сознании психоаналитика и ее можно вернуть пациенту (психоаналитик репроецирует;
пациент реинтроецирует ее). Такой процесс стал известен как контейнирование и его форма в психоаналитическом
сеттинге будет рассмотрена в главе 10. Идея Биона о контейнировании – усовершенствование его идеи о связывании
(linking) (см.главу 7). Связь между контейнером и тем, что контейнируется – случай, в котором одно помещается
внутрь другого- с различными видами эмоциональной окраски и последствиями. Контейнирование включает связь
между матерью и ребенком, или аналитиком и пациентом; оно также четко ассоциируется с действиями между
женщиной и мужчиной.

Контейнирование

Намерением пациента является проекция частей своего сознания внутрь сознания аналитика, и «если им
позволят находиться там достаточно долго, они подвергнутся модификации со стороны моей психики и тогда могут
быть безопасно интроецированы» (Bion, 1959, c.103). Это достаточно расширенная фантазия. Она включает внешний
объект; кого-то, у кого есть сознание, чтобы получить; кого-то, кто может модифицировать переживания; и тогда
модифицированные переживания могут быть реинтроецированы. Таким образом, две различные группы фантазий
участвуют в двух различных видах проективной идентификации. В сильной экспульсивной форме часть сознания,
которая изгоняется, бессмысленна и полностью отвергается; состояние объекта не рассматривается. С другой
стороны, коммуникативной форме присущи особые свойства: желание ослабить всемогущество и, в какой-то мере,
желание допускать зависимость от объекта, который может осуществлять некоторые функции.
Бион узнал о коммуникативном виде фантазии из случаев, когда коммуникация не удавалась (как в последнем
примере) – объект не всегда позволял части пациента достаточно долго оставаться внутри. Пациент остро осознает,
что объект (психоаналитик) может позволить или не позволить использовать этот механизм для контейнирования
тревоги и ее модификации для пациента.

Пример: Обманутый пациент

Пациент Биона, которого мы встречаем в предыдущих примерах, отличался использованием проективной


идентификации, которую он практиковал

...с настойчивостью, свидетельствующей о том, что это механизм, которым он никогда не мог
воспользоваться в достаточной мере; анализ предоставил ему возможность упражняться в механизме, в котором он
обманулся. И мне приходилось полагаться не только на это впечатление.
Когда пациент пытался освободить себя от страхов смерти, которые ощущались как сильные, чтобы
контейнироваться в его личности, он отщеплял свои страхи и вкладывал в меня. Идея, очевидно, состояла в том,
что если им позволят оставаться там достаточно долго, они подвергнуться модификации со стороны моего
сознания и тогда их можно будет безопасно реинтроецировать. В случае, который я имею ввиду, пациент
почувствовал...что я эвакуировал их так быстро, что чувства не были модифицированы ,а наоборот, стали еще
болезненней.

Если объект – аналитик или мать – не позволяют и не выносят, когда их так используют, это приводит к
катастрофическим результатам:

Постепенно он старался вместить их в меня с усиленным отчаянием и силой. Его поведение, вырванное из
контекста анализа, могло показаться выражением первичной агрессии. Чем сильнее были его фантазии о проективной
идентификации, тем больше он меня боялся. Были сессии, на которых такое поведение выражало не
спровоцированную агрессию...

Появление этой проективной идентификации было просто агрессивно, но не так, как казалось; потребность
была в понимающем объекте:

...я привожу эти строки, потому что они показывает пациента в ином свете, его насилие-реакция на то, что он
ощущал как мою враждебную защиту (defensiveness).

Отсутствие контейнера является важным моментом в понимании видов того, что может пойти неправильно в
развитии сознания. Это может послужить источником агрессии, выплеснутой в лицо непроницаемому объекту.
Психоаналитик должен четко различать эту фрустрированную агрессию (frustrated) – его или ее несостоятельность
принять проекцию пациента – от агрессии, атакует связи.

Пример: Несостоявшийся контейнер пациента

В следующем примере Бион описывает чувствительность другого пациента к тому, контейнируются ли его
части для него:

Сессия ... началась с констатации трех или четырех фактов, таких как: было жарко, поезд был переполнен и
была среда; это заняло тридцать минут. Впечатление, что он старается удержать контакт с реальностью,
подтвердилось, когда он продолжил, сказав, что боится срыва.
Это бессвязный вид сообщения, хотя ясно, что оно не настолько бессмысленно, как у шизофреника. Однако
пациент действительно снедаем страхами срыва. Его отчаяние растет:
Немного позже он сказал, что я не пойму его. Я интерпретировал, что он чувствовал, что я – плохой и не
возьму внутрь то, что он хочет вложить в меня.

Бион добавил, что эта интерпретация была вызвана материалом предыдущей сессии, когда пациент
почувствовал, что интерпретации были попыткой извергнуть чувства, которые он хотел разместить в психоаналитике:

Я нарочно интерпретировал в этих терминах, потому что на предыдущей сессии он показал, что он чувствует,
что мои интерпретации были попыткой извергнуть чувства, которые он хотел разместить во мне. Его ответом на мою
интерпретацию было то, что он сказал, что в комнате было два облака вероятности.

На этом моменте мы задаемся вопросом, подтверждает ответ интерпретацию или нет. Ясно, аналитик думал,
что облака вероятности представляли как раз то, что он обрисовал – фрагментированные остатки сомнений пациента
(вероятность) по поводу аналитика, которые были эвакуированы в воздух вокруг пациента. Последовательно аналитик
попытался реконструировать это значение ( сомнения пациента):

Я интерпретировал, что он пытается отделаться от чувства: то, что я плохой – факт. Я сказал, это значит, что
ему нужно знать, действительно ли я плохой или я был чем- то плохим, что вышло из него...Я подумал, что пациент
пытался решить, были ли это галлюцинации или нет.

Психоаналитику удалось реконструировать достаточное значение в последовательности высказываний – я


могу суммировать это как: пациент боялся срыва; так как он не мог вынести неопределенности своего страха, он
фрагментировал его, так же как и объект, по поводу которого у него были сомнения; затем он эвакуировал его и ту
часть сознания, которая могла воспринимать сомнения (вероятность); затем он переживает срыв, на этот раз объекта,
который ему был нужен внутри, чтобы удерживать его вместе (контейнировать и понимать его):

Эта периодическая тревога в анализе ассоциировалась со страхом, что зависть и ненависть к способности
понять побуждало его захватить хороший, понимающий объект, чтобы разрушить и изгнать его.

Этот вид материала сессии значит, что хороший внутренний объект, на котором покоится безопасность и
психическая стабильность (см. “Идентифицируясь с “хорошим” объектом”, с.71), выполняет особую функцию –
контейнировать эмоциональные состояния, как это делают внешняя мать или аналитик – и он создается из них,
интроецируя их как внутренние объекты. В этом случае деструктивные фантазии, появившиеся из зависти, повредили
контейнирующий объект, который был интернализован, приведя к тревоге, что можно распасться на части. Эта
агрессия отлична от фрустрации не получить доступ. Однако когда пациент спроецировал свой поврежденный
внутренний объект (внутренний контейнер), он не мог сказать, состоялся ли на самом деле внешний контейнер или он
лишь выражал его проекцию состояния внутреннего контейнера. Настоящая интерпретация, данная сейчас,
затрагивает сомнения пациента по поводу самого аналитика. Эта трудность была понята и взята – контейнирована –
психоаналитиком в интерпретации.

Безымянный ужас

Неприятие проективной идентификации является серьезным нарушением для пациента, который уже
находится за пределами того, что можно вынести:

Если проекция не принимается матерью, ребенок чувствует, что его чувство, что он умирает, лишено такого
значения. И поэтому он реинтроецирует, но не страх, что он умирает, который стал выносимым, а безымянный страх.
(Bion, 1962a, c.115).

В этом процессе Бион описывает особенно преследующий объект – “странный объект”, который удаляет
значение, вместо того, чтобы добавлять или восстанавливать его.
Проективная идентификация как интрапсихический процесс является центральным и важным элементом в
установлении эмоционального контакта с другими существами, которые тоже принадлежат к интрапсихическому
миру. В этом смысле она функционирует как форма сообщения, несимволическая форма – не только предвербальная,
но и предсимволическая. Несмотря на чрезвычайно раннее проявление у детей, она зависит от того, что ребенок уже
предполагает, что у объекта тоже есть сознание. Это может означать, что как только начинается сознательная жизнь,
она покоится на всецело менталистской основе – все есть сознание. Конкретная, физическая реальность развивается
только как позднее осознание. Это разрушает более привычные понятия о развитии сознания: от ранних стадий
физического восприятия к чувствительности к другим сознаниям на гораздо более поздней, более зрелой стадии.
(Конечно же, на этой стадии мудрее сохранять агностический станс на действительной природе сознания
новорожденного!)
Если проективная идентификация варьируется от изгнания до сообщения, тогда в самой отдаленной точке на
благоприятной чаше весов находится форма проективной идентификации, лежащая в основе эмпатии, или
“оказываясь в положении кого-то другого”. Эмпатия происходит без серьезных искажений идентичности субъекта
или объекта. В этом случае сила примитивных форм была настолько ослаблена, что была подчинена контролю
импульсов любви и заботы. Конечно же, это правда, что эмпатический запрос (enquiry) может быть иногда – или для
некоторых людей – ощущаться как вторжение, и может даже стать интенционально таковым, если объект запроса
некооперативный.
Таким образом процесс созревания в формах проективной идентификации можно разделить на следующие
части:

- сильный “прототип агрессивных отношений”;


- более мягкая форма, предполагающая коммуникацию с другим сознанием;
- эмпатия, или ненасильственное проникновение в чье-то сознание с целью его понимания.

Эта последовательность демонстрирует, как близок этот путь к параллельному движению в достижении
депрессивной позиции и ее способности заботиться; несомненно, оба перехода (transitions) связаны.
В следующей главе я буду рассматривать последнее, очень важное открытие М. Кляйн, которое включает
очень ранние аспекты агрессии, которые представлены во многих приведенных примерах; и процессы, при помощи
которых агрессия постепенно изменяется и заполняется импульсами любви.

9. Инстинкт смерти и зависть

Мы увидели, что интенсивность деструктивных импульсов была одним из наиболее важных ранних открытий
Кляйн. Эти импульсы беспокоили детей, поскольку в их играх агрессия могла перевесить любовные, сексуальные и
позитивные аффекты и импульсы (либидо). Вследствие этого акцента на агрессию в материалах о детях и
шизофрениках, Кляйн и ее последователи серьезно отнеслись к теории Фрейда об инстинкте смерти (Фрейд, 1920):
инстинкт смерти – это ненависть к жизни. По мнению Фрейда, основное и врожденное противоречие между
инстинктами жизни и смерти означает, что в каждом индивидууме должна происходить борьба между стремлением
жить и желанием умереть, вернуться в состояние дезинтеграции, в безмолвие могилы. Hanna Segal (Segal, 1993)
обращает внимание на завершающий эпизод из «Мартин Иден» Джека Лондона. Главный герой, Мартин, совершает
самоубийство (пытается утопиться) и в то же время он непроизвольно пытается плыть. В романе описывается: «…это
был бессознательный инстинкт жизни. Он прекращал плыть, но как только вода поднималась выше его рта, его руки
резко вскидывались вверх. «Это желание жить», – думал он, усмехаясь этой мысли». (цитата из Segal, 1993, с.55).
Усмешка, живо подмеченная Лондоном, четко указывает на ненависть к жизни, на пренебрежение и презрение героя к
этому желанию продолжать жить: «Желание жить» – думал он презрительно». Автор описывает разрывающую боль в
груди тонущего Мартина. «Боль – это не смерть» – пульсировала мысль в его ускользающем сознании. Это жизнь –
уколы жизни – это ужасное удушающее чувство. Это был последний удар, который жизнь могла ему нанести». По
мнению Фрейда, эта борьба формирует базис, на котором основывается все развитие индивидуума. Инстинкт смерти
является тенденцией к смерти и направлен против жизни субъекта и желания жить. Инстинкт смерти – это
изначальная, направленная на себя форма деструктивности. Этот фактор необходимо учитывать во всех случаях
самодеструктивного поведения. Причинение себе боли и вреда встречалось ранее, в части 7, в материалах о
тревожных и шизофренических пациентах.
С первых моментов жизни инстинкт смерти модифицируется. Кляйн считала, что одно из первых побуждений
ребенка происходит из

…страха внутренней инстинктивной опасности…казалось бы, что он реагирует на свой страх инстинктивной
опасности, перенося ее на внешний объект, таким образом трансформируя внутренние опасности во внешние. (Кляйн,
1932, с.127 – 128).

Она цитирует Фрейда, описывающего это «отклонение» инстинкта смерти вовне. Вместо направленной на
себя деструктивности ребенок ощущает объект, который нацелен на разрушение субъекта. Позднее, тем не менее,
Кляйн уточняет это, описывая другое раннее состояние, в котором агрессия, направленная против жизни субъекта,
направляется против объекта, который нацелен на поддержание жизни субъекта. Это она называет завистью, атакой
на все, что является источником или поддержкой жизни. Так или иначе ребенок оказывается немедленно вовлеченным
в свои отношения с объектом.
ПОВТОРЕНИЕ – ПРИНУЖДЕНИЕ

Freud ввел понятие инстинкта смерти после рассмотрения любопытных случаев, которые происходят в
психической жизни: в принуждениях, повторяющихся в детских играх, в re-enactment, наблюдаемые в трансфере, в
повторяющихся снах и навязчивых воспоминаниях после травм, приводящих к военным неврозам.
Он считал также, что наряду с интерпретацией содержания этих повторений должно быть понято само
действие повторения неприятных ощущений. В то время он был под впечатлением от военных неврозов, при которых
пострадавший продолжает переживать травму сознательно и в сновидениях. Эти раны постоянно беспокоят. Такая
боль и неприятные ощущения не могут быть результатом принципа удовольствия, обусловленного libido и
стремлением к жизни. Что-то существует «по ту сторону принципа удовольствия», что-то, что продолжает вызывать
эти неприятные воспоминания. Он назвал это «инстинктом смерти». Компульсивное повторение покоится в самом
существовании клинического материала – например, факт трансфера, – и Фрейд рассматривал это как свидетельство
инстинкта смерти – стремление вернуться в предыдущее состояние, «прах к праху».
Пример: младенец и катушка ниток. Фрейд докладывал о некоторых простых наблюдениях из очень
примитивной ранней стадии развития мальчика 18 месяцев.

У этого хорошего маленького мальчика была неприятная привычка изредка брать любой маленький предмет,
до которого он мог дотянуться и забрасывать его в угол, под кровать и т.д., чем создавал другим хлопоты искать и
собирать его игрушки. При этом он издавал громкое протяжное «о-о-о-о», сопровождаемое выражением интереса и
удовлетворения. Его мать и автор этого отчета соглашались во мнении, что это было не просто восклицание, но
представление немецкого слова «fort» (ушел). В конце концов я понял, что это была игра и что единственное, что он
мог сделать с его игрушками, это играть в «ушел».

Фрейд заметил, что эти действия были не просто игрой; в ней заключалась мощная эмоциональная задача:

…это относилось к большому культурному достижению ребенка – инстинктивное отречение (т.е.


отречение от инстинктивного удовлетворения), которое он достигал, безропотно позволяя своей матери уходить.

Он понял смысл этого повторения болезненного переживания.

Ребенок не мог воспринимать уход матери как нечто приятное или относиться к этому безразлично. Тогда
каким образом повторение этого неприятного опыта в качестве игры согласуется с принципом удовольствия?

После многочисленных дебатов за- и против Фрейд согласился с мнением, что «действительно в сознании
существует компульсивное повторение, которое «перевешивает» принцип удовольствия». (Freud, 1920, с. 22). Ребенок
занят болезненной потерей – странное занятие. Он (Фрейд) рассматривает это странное происшествие вне принципа
удовольствия, как абсолютно новое дополнение к его теории человеческих побуждений, так называемый «инстинкт
смерти».
Он рассмотрел еще одну возможность: это повторение было попыткой подчинить себе болезненный опыт;
взяв контроль над ситуацией, от которой субъект, не имея контроля, пассивно страдал. Он исключил эту гипотезу на
основании того, что клинические данные и повседневная жизнь насыщены примерами повторения пассивных опытов
(переживаний). Тем не менее его выводы оказались не очень убедительными и вопрос о существовании инстинкта
смерти остался открытым. Психоаналитическое сообщество остается разделенным во мнениях относительно гипотез
Фрейда.
Сам Фрейд чувствовал недостаточность клинических доказательств инстинкта смерти.
Необходимо с осторожностью подходить к разъяснению природы самодеструктивных отношений и действий.
Слишком просто ухватиться за инстинкт смерти как объяснение всех видов агрессии. Как отмечал Бион (см.
«Обманутый пациент», с.130), то, что может казаться «первичной агрессией» может оказаться чем-то другим – в
данном случае очень примитивным состоянием фрустрации.
Действительно, направленная на себя агрессия, как суицид, может иметь различные мотивы: прекратить боль
или страдания, отказаться от зависимости, даже защитить других от «плохих» частей самого себя. Инстинкт смерти
настолько внедрен в эти действия и настолько скрыт под аспектами принципа удовольствия, что Фрейд считал его
клинически безмолвным (незаметным). Тем не менее, время от времени он возвращался в умозрительных и
теоретических работах к идее об импульсах, происходящих от инстинкта смерти (например, мазохизм). Но
«безмолвие» инстинкта смерти, то есть недостаток символического выражения в аналитическом консультативном
кабинете, заставляло его рассматривать это как нечто отдаленное от исследований аналитика. Вместо этого Фрейд
думал, что этот инстинкт был внедрен в процесс повторения (трансфер). В настоящее время, возможно, анализ
процесса рассматривается как рутина, но в 1920 году психоанализ проводился, в основном, на символическом
содержании свободных ассоциаций и снов.
КЛИНИЧЕСКИЕ МАНИФЕСТАЦИИ

Мелани Кляйн, тем не менее, пришла к другому выводу. Для нее крайняя примитивность ранней формы
СуперЭго была особенно хорошим примером самонаправленной агрессии. Хорошим примером, опять же, может
служить игра Питера. Мы встречались с Питером, пациентом Кляйн, в вышеприведенном примеро (Запрещенная игра,
с.39). Следующий отрывок материалов о Питере получен из других записей Кляйн: он демонстрирует насилие,
которое встречается в отношениях с родителями.

КАПРИЗНОСТЬ ПИТЕРА

Питер, как вы помните, был в возрасте 3 лет и 9 месяцев, заторможенный в играх и малоуправляемый:

…Однажды он играл двумя маленькими куклами, представляя себя и своего брата, которые ожидали
наказания за свое непослушание по отношению к матери; она приходит, находит их грязными, наказывает их и
уходит.

Это игра о наказании за «плохое поведение» и выражает мнение Питера о себе как грязном, виноватом,
заслуживающем наказания:

Двое детей (куклы) продолжают свои грязные действия, опять наказаны и т.д. Наконец, страх наказания
становится таким сильным, что дети решают убить мать, и он убивает маленькую куклу. Затем они разрезают и
съедают тело.

До этих пор сюжет этой игры, бессознательная фантазия, легко понятен читателю. Хотя наказание
происходит, оно не останавливает детей, продолжающих свои «грязные действия». Цикл страх – наказание является
таким преследующим, что Питер прибегает к ответной агрессии по отношению к наказывающим фигурам.
В конце концов он и его брат разрушают наказывающего – мать. Это отчаянная попытка справиться с полной
страха тревогой ребенка. Мы можем заметить также, что агрессия еще находится в оральных фантазиях, связанных с
едой; это указывает на то, что наказывающее СуперЭго происходит из ранних оральных фантазий:

…но появляется отец на помощь матери, его также жестоко убивают и также разрезают и съедают.
Теперь дети кажутся вполне счастливыми, они могут делать что угодно.

Казалось бы, в этом месте попытка уничтожения наказывающего родителя прерывает бесконечный цикл
наказания и «грязных действий». Тем не менее:

После очень короткого времени сильная тревога устанавливается вновь и оказывается, что убитые
родители опять живы и возвращаются. К тому времени, когда тревога вновь начинается, куклы спрятаны под
диваном так, чтобы родители не могли их найти. Отец и мать находят двух кукол, отец отрезает голову ему, а
мать – его брату и затем их также готовят и едят.

Здесь мы наблюдаем увеличение агрессии и параноидальной тревожности, соответствующее


параноидальному циклу, который мы обсуждали в 4 части. Кляйн часто описывала эти циклы в связи с ее пациентами-
детьми. Но ей казалось, что они становились тем более сильными, чем дальше она возвращалась к началу развития
ребенка. Следовательно, дойдя до самой ранней стадии детства, казалось бы, мы сталкиваемся с феноменальной
агрессией. По мнению Кляйн, это представляет, клинически, попытки экстериализации самонаправленной агрессии
инстинкта смерти, и таким образом справиться с ней при помощи внешнего объекта.
Инстинкт смерти, клинически «молчащий» у Фрейда, «шумный» по мнению Кляйн. Он имел очень явные
клинические источники. Агрессия в самом начале жизни является клиническим доказательством инстинкта смерти.
СуперЭго проявляется как самонаправленная агрессивная сила или, другими словами, источники СуперЭго находятся
в первой проекции самонаправленной агрессии на объект, который потом становится опасным по отношению к self.
Некоторые недавние попытки клинически исследовать инстинкт смерти были вызваны утверждением Кляйн в 1957г.,
что зависть близка к первичному стремлению к смерти.
Другое доказательство раннего происхождения самонаправленной агрессии происходит из клинического
свидетельства, которое мы наблюдали в психоанализе шизофреников (части 7 и 8). Это создает новое поле
клинических наблюдений и психоаналитической работы, которое будет формировать большую долю идей и развитий,
упомянутых в части 3.
ЗАВИСТЬ

В 1957 году Кляйн определила понятие зависти как проявление врожденной агрессивности.
Если инстинкт смерти это импульс ненавидеть жизнь субъекта, один «маневр» – это ненависть к внешнему
объекту, который дает или поддерживает жизнь субъекта. Это противоречит другому «маневру», в котором ненависть
приписывается внешнему объекту, который ненавидит «субъекта жизни». Объектные отношения зависти
формируются на основе ненависти к объектам, которые поддерживают или представляют жизнь. Таким образом, здесь
присутствует расхищение хороших вещей, очевидно, ради них самих.
Рассмотрим случай пациента, который рассказывает о сне, напоминающем борьбу (замечено Segal, см. стр.
135), которую переживал персонаж Джека Лондона, Мартин Иден, когда он тонул. Этот случай иллюстрирует, каким
образом инстинкт смерти относится к зависти и другим импульсам ненависти.

Пример: Борьба со смертью

Один из пациентов Кляйн описал следующий сон, который показывает, как могут различаться инстинкт
смерти и родственная ему зависть и как они между собой соотносятся:

…женщина-пациент, которую я бы описала как абсолютно нормальную. Со временем она все более
осознавала зависть, которую она испытывала к старшей сестре и матери. Пациентка рассказала о сне, в котором
она находится в железнодорожном вагоне наедине с женщиной, которую она могла видеть только со спины и
которая прислонилась к двери купе, рискуя выпасть. Пациентка крепко ее держала, схватясь одной рукой за ее пояс;
другой рукой она писала записку, что доктор занят пациентом, и их нельзя беспокоить. Записку она прикрепила на
окно.

Это являлось постоянным страхом, что помощь, психоанализ, не должна быть прервана, как будто была
опасность, что это случиться (опасное для жизни выпадение из вагона). Но кто эти фигуры во сне? Кляйн предлагает
нам ассоциации пациентки.

Из ассоциаций я выбрала следующие: у пациентки было сильное чувство, что фигура, которую она крепко
держала, была частью ее самой, причем сумасшедшей частью. Во сне она была убеждена, что она не должна
позволить ей выпасть из двери, но должна держать ее в купе и иметь с ней дело. Анализ сна обнаружил, что купе
символизирует ее саму.

Мы видим, что внутренним по отношению к пациенту (внутри вагона) была борьба между фигурами,
которые, возможно, представляют отдельные части пациентки.
Одна часть стремится выпасть из вагона и умереть, суицидальный импульс – самонаправленная агрессия
против ее желания жить. Чувствуется, что эта часть сумасшедшая, но угрожающе сильная. Другая часть старается
сохранить жизнь, держа в руках саморазрушающуюся часть.
В этом смысле сон дает необычно ясную картину борьбы внутри личности между двумя силами: влечением к
жизни и влечением к смерти. Тем не менее, интерпретация сна этим не ограничивается. Дальнейшие ассоциации
выявляют другой смысл:

Ассоциация с волосами, которые были видны только сзади, относились к старшей сестре. Дальнейшие
ассоциации вели к распознаванию соперничества и зависти по отношению к ней, возвращение во время, когда
пациентка была еще ребенком, в то время как ее сестра была уже взрослой девушкой. Затем она говорила о платье,
которое носила ее мать и которым, будучи ребенком, пациентка восхищалась и хотела его иметь.

Внутренняя ситуация (в купе) является сложной, поскольку фигура, представляющая часть ее самой также
идентифицируется с ее сестрой (волосы) и ее матерью (платье):

Это платье очень отчетливо показывало очертания ее груди, и это делало более очевидным, хотя ничего
нового в этом не было, что то, чему она первоначально завидовала и что она портила в своих фантазиях, была грудь
ее матери.

Ассоциация с платьем матери указывает на ее идентификацию с источником жизни (материнской грудью),


которую она бы также выбросила из окна. Таким образом, борьба во сне была также следствием атаки на дающий
жизнь объект. Стремление выпасть из поезда, стремление к смерти, направляется вовне и против дающего жизнь
объекта (мать или ее дающую жизнь кормящую грудь). И это есть зависть, разрушение источника жизни. Сон
иллюстрирует слияние импульса против собственной жизни пациента и примитивной атаки на внешний источник
жизни. В этом сне конденсированы инстинкт смерти и его реорганизация как «отклонение» на зависть к хорошему
в других.
РЕВНОСТЬ

Движение от первичной самодеструктивности (инстинкт смерти) к ненависти к источнику жизни в других


(зависть) является первым шагом на долгом пути. Дальнейшее движение также возможно: деструкция
переносится скорее на соперников, чем на источник жизни. Во сне деструктивность проявляется как ревностное
соперничество с сестрой, за которой уже ухаживали из-за ее красоты. Таким образом, существует шаг от зависти
к матери в сторону ревности к красивой сестре: «Если зависть не является чрезмерной, ревность…становится
средством ее переработки…ревность в некоторой степени замещает зависть» (Кляйн, 1991). Ревность отлична от
зависти; это форма агрессии, которая действительно позволяет признать, что соперник обладает хорошей
матерью, жизнью и красотой. Чтобы подняться на эту ступень, признание хорошего должно быть достаточным,
чтобы быть предметом ревности. Необходимо быть терпимой к красоте сестры, и признавать это как что-то
хорошее; зависть, по контрасту, портит «хорошее» и не может позволить его должного признания. Таким
образом, ревность, какой бы она ни была болезненной, является прогрессивным шагом в состоянии ума, в котором
высокая оценка (если еще не любовь) начинает проявляться и усиливается в этом смешении чувств. Это
положительное отношение, скрытое в ревности, является шагом в сторону смягчения агрессии и показывает
усиление любви.
Это движение от примитивной самодеструктивности (инстинкт смерти) в сторону ненависти к внешним
источникам жизни (зависть) и, наконец, в сторону ревности имеет еще одну ступень: при благоприятных
обстоятельствах возможно дальнейшее продвижение к «здоровой» конкурентности. В этой прогрессии импульсы
любви смягчают агрессию и постепенно доминируют над ней. Этот пошаговый процесс является дополнительным к
прогрессу проективной идентификации, которая модифицируется от злобного отвержения в межличностную
форму коммуникации, и, наконец, в великодушную (добродушную) эмпатию. Тем не менее развитие личности по
этому пути может не состояться. Тогда выбирается другой маршрут.
Многие последние работы Кляйн рассматривают, каким образом личность может потерпеть неудачу в ее
стремлении смягчить импульсы инстинкта смерти. Некоторые личности нашли другие пути применения этому
могущественному источнику самодеструктивности: в частности, становятся ригидными по структуре, что
равносильно внутреннему танцу смерти, как борьба во сне в дверях железнодорожного вагона. Эти личности
организуются вокруг отношений между их всемогуществом и их высокодеструктивными сторонами. Более
детальные открытия этих патологических организаций стали возможными благодаря последним изучениям
контртрансфера . Прежде чем продолжить эту тему, я хотел бы рассмотреть один важный параметр развития,
упоминаемый в клинических дискуссиях в этой книге. Я сделаю это в форме эпилога к части 2. его можно
пропустить, если, как теоретическая интерлюдия, он прерывает клиническую историю.
Эпилог к части 2:
Всемогущество или реальность

В этом эпилоге я сделаю паузу, чтобы систематизировать ряд важных открытий, фундаментальных по
мнению Кляйн. Все они появились перед смертью Кляйн в 1960 году и были сделаны ею. В этой интермедии я не буду
ссылаться далее на клинический материал. Эти открытия объединяет их отношение к частичной дискриминации,
которая может быть рассмотрена с разных точек зрения. В целом, речь идет о переходе от параноидно-шизоидной
позиции к депрессивной.

ПРОЕКТИВНАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ

Начнем с дискриминации, отмеченной Бионом (глава 8). Проективная идентификация была четко описана
Кляйн как средство удаления плохих частей себя вместе с плохими объектами. Это определяет высокую степень
насилия, которая очень сильно нарушает ощущение идентичности и реальности. С другой стороны спектра Бион
описал как можно использовать проективную идентификацию для облегчения коммуникации. На этой наименее
агрессивной стороне (спектра) имеется четкое разделение идентификации себя и объекта (ставя себя на место другого,
не забывая при этом, кто есть ты и кто они). Степень определяется насильственным навязыванием эмпатии.

ФАНТАЗИЯ ВСЕМОГУЩЕСТВА – ВСЕМОГУЩЕСТВО ФАНТАЗИИ

Когда личность отторгает части себя в фантазии, появляется ощущение потери или истощения, как если бы
эти части себя в действительности исчезли. Эффект такого вида примитивной фантазии состоит в том, что
индивидуум чувствует так, как будто фантазии его реальны. Внутренний мир также ощущается как реальность. Если
во что-то веришь, то это как будто случилось. Если личность достаточно сильно верит в свою неполноту, она
действительно будет ощущать себя меньше, более пустой и более истощенной; это, в свою очередь, приведет к
отношениям, чувствам и поведению, основанным на ощущении своей незначительности и пустоты. Это можно
выразить фразой Фрейда «всемогущество фантазии». В отличие от этих видов фантазии, в других фантазиях остается
некоторое осознание, что это «просто» фантазия. Различие находится между фантазией, которая так сильна, что
определяет идентичность отношения, эмоций и взаимоотношений; и фантазией, применяемой «как фантазия»,
воображение и источник личностного смысла. Первая категория фантазий, называемых «всемогущими», потому что
они имеют какой-то реальный эффект, может быть названа конкретной; в примере о проективной идентификации это
как будто какая-то конкретная часть личности и ее сознания действительно переместилась в какое-то другое
физическое пространство, в кого-то другого. Всемогущество и конкретность, благодаря их «реальному» эффекту
является больше, чем просто фантазией; они также могут рассматриваться как реальные процессы. Имеется
объективное качество их последствий так же, как субъективное ощущение их в фантазии. Это является вторым
отличием: всемогущество составляет контраст не-всемогуществу.

ПРИМИТИВНЫЙ МЕХАНИЗМ ЗАЩИТЫ

Фрейд намекал, что защитный механизм очень маленького ребенка качественно отличается от невротического
защитного механизма. Он намекал также, что одним из отличий может быть крайняя степень враждебности в работе
этих защит. Результаты Кляйн подтверждают это: она описала примитивные механизмы защиты проекции,
расщепления, идентификации, интроекции и др. Они фактически характеризуются как агрессией, так и действием как
защита против очень ранних форм агрессивных импульсов у детей. Следовательно, они наполняются очень сильной
агрессией.
Кляйн противопоставляла их невротическим защитам – вытеснению и т.д. – у старших детей и взрослых.
Примитивные механизмы защиты, как мы видели (часть 2), имеют субъективный уровень фантазии, но также
становятся физиологическими процессами, которые определяют основные аспекты развития ранней
индивидуальности, особенно в формировании чувства идентичности и своего Я. Они изменяются в развитии –
например, расщепление личности при отсутствии контакта между частями становится вытеснением, когда
расщепление происходит между сознательной и бессознательной частями психики; которые действительно
взаимодействуют (например, сон в «Человеке, который отделил свою агрессию», стр.125). это различие между
примитивной и невротической защитами является третьим измерением.

НАРЦИССИЗМ
Формирование ощущения себя и идентичности происходит, как мы видели, вокруг ощущения хорошего
объекта, помещенного достаточно безопасно внутри личности. Это, на ранних стадиях развития (и в различной
степени в течение всей жизни) может повлечь преувеличение хорошего в себе, достигнутое путем настойчивого
отторжения частей себя, которые ощущаются как плохие, и постоянного присоединения хороших вещей извне. Таким
образом, состояния массивного и нереалистичного распределения хороших и плохих вещей между собой и другими
происходит иногда в детстве (а также иногда во время стресса в дальнейшей жизни); и они целиком зависят от работы
всемогущих фантазий, примитивных механизмов защиты – расщепления, проекции, интроекции и идентификации.
Эти состояния называются нарциссическими, и перераспределение частей себя интенсивно принимается на веру; но
поскольку они вовлекают аспекты других людей, которые, возможно, не подходят для распределения ценностей, эти
состояния обычно не стабильны и угрожают личности срывом. Это четвертое различие существует между, с одной
стороны, нарциссическими объектными отношениями и, с другой стороны, признанием отдельной реальности других
и себя, которые являются более реалистической смесью хорошего и плохого.

СИМВОЛИЗАЦИЯ

Далее, в части 11, мы увидим, как символы могут создаваться двумя способами. Символ может представлять
то, что он символизирует (его значение, смысл) или он может фактически восприниматься как вещь, которую он
должен представлять. Хотя это будет описано дальше, это пятое различие между двумя видами символизма близко к
отличию между всемогущей проективной идентификацией и эмпатией, описанной выше.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ

Необходимость отказаться от всемогущества фантазии и обратиться к реальности себя и других является


частью процесса созревания. Особое место этой борьбы за более полное принятие реальности занимают ранние
стадии Эдипового комплекса.
Ребенок вынужден продвигаться через что-то вроде ментального пространства – от ощущения себя как части
пары мать – ребенок к признанию пары мать и отец, из которой сам ребенок исключен. Это особенно сложный период
из-за интенсивности страстей, как любовных, так и убийственных, и Эдипов комплекс особенно значителен на этом
шагу развития. Тем не менее это шаг, который относится к различию, упомянутому мной между всемогущей
фантазией и принятием реальности.
Когда Фрейд работал с пациентом Человек-Волк, он открыл то, что принял за раннюю травму, возможно в
возрасте 18 месяцев, когда ребенок стал свидетелем полового акта родителей. Он указывал, что Человек-Волк не
справился с этим необходимым психологическим продвижением, но он бессознательно стал озабочен действием
родителей, постоянно идентифицируя себя с одним или другим из родителей. Из-за всемогущества фантазии он
оставался вовлеченным в действия родителей путем той или иной идентификации. Это серьезно затрудняло его
развитие. Более успешное развитие появляется в описании Фрейдом маленького мальчика, который принимает, что он
как папа и мог бы делать то, что делает папа, но не теперь. Фрейд думал, что этот акт отложенного удовлетворения
был важным шагом развития в том смысле, который я имею ввиду: здесь возможно признание, что можно быть как
отец, но без убеждения, что я есть отец, – подобие, но и разделение. Идентификация себя подобным кому-то и
идентификация себя как равного, тождественного этой личности, является двумя разными формами идентификации,
соответствующими двум видам символов. Они раздельные и формируют шестое различие между ранними стадиями
Эдипового комплекса и его зрелой формой. Быть кем-то, как шизофреник может верить, что он король Франции,
имеет качество всемогущества; быть как кто-то имеет другое качество, которое является следствием отказа от
всемогущества и признания раздельности (отдельности) от личности, на которую ты похож.

ИНСТИНКТ СМЕРТИ

Мы только что отметили последнее различие в предыдущей части: между завистью и более зрелыми формами
агрессии, ревностью и конкурентностью. В последних формах остается способность к признанию хорошего и
жизненностью; в то время как в первой, зависти, атаки на хорошее, красоту и жизнь доминируют и удаляют все эти
хорошие характеристики. Это седьмое и последнее различие.

ВЫВОД

Различные аспекты этих измерений могут быть представлены в форме таблицы.


Параноидно-шизоидная Депрессивная

Проективная идентификация Отторжение (эвакуация) Эмпатия

Фантазия Всемогущая Реалистическая

Защиты Примитивные Невротические

Объектные отношения Нарциссические Диффиренцированная и


проверенная реальностью
идентичность

Символы Символическая Настоящие символы


тождественность

Идентификация Внутри родительской пары Взгляд со стороны на


родительскую пару

Инстинкт смерти Зависть Ревность, соперничество

Все элементы этого мультивалентного набора различий являются частью одного и того же этапа развития.
Это волнообразный процесс, и каждый, в каком бы возрасте или на какой бы стадии зрелости он не находился, будет
иметь тенденцию колебаться время от времени. В основном, существует общая тенденция в течение жизни к правой
стороне таблицы; и это представляет приобретаемую с возрастом зрелость. Но некоторые люди серьезно
задерживаются в этих колебаниях, застой, который будет рассмотрен в части 3, где будут обсуждаться последние
достижения, которые концентрируются на дальнейшей детализации аспектов набора различий, приведенных здесь и
происходит от новых аспектов техники, построенной на открытиях, рассмотренных в части 2. в части 3 мы исследуем
эти последние разработки современников и студентов Кляйн.
10. Контрперенос

Прогрессивное развитие кляйнианских идей привело к появлению нового видения терапевтического процесса,
в связи с которыми произошли изменения в технике и, в свою очередь, дальнейшее усовершенствование теории.
Исследования и события, положенные в основу Главы 2, в значительной мере основывались на исследованиях
агрессивного компонента человеческой жизни и отношений, которые достигли расцвета с развитием новой игровой
техники для детей. Дальнейшее развитие клянианской практики, которое будет обсуждаться в Части 3, свободно
сгруппировано вокруг исследования человеческого желания познания (инстинкта эпистомофилии), происходящего от
работы с пациентами шизофрениками; практики самопознания, являющейся сутью психоанализа; структуре
личностного развития внутреннего противостояния инстинкту смерти; и детальной экспертизе психоаналитического
процесса между двумя людьми. Вообще говоря, мы переходим к рассмотрению достижений, сделанных со времени
смерти Кляйн в 1960; опуская дебаты широко распространённые на протяжении этого действительно переломного
года, в частности реакцию кляйнианцев на новые способы видения переноса и контрпереноса.
Около 1949-1950, всё международное психоаналитическое общество пришло к новому понимания
«контрпереноса». Раннее исповедовалась ортодоксальная точка зрения по Freud (1910), хотя он писал об этом очень
мало. Он расценивал контрперенос исключительно как эмоциональную реакцию аналитика, которую необходимо пре-
одолеть, т.е. собственные комплексы психоаналитика, и его внутреннее сопротивление, вызванное переносом
пациента. Встретившись с интенсивным переносом пациента, психоаналитик может эмоционально сопереживать па-
циенту. Психоаналитик может влюбиться в пациента, который влюбился в него, или может обнаружить в себе
ненависть к пациенту, который питает ненависть по отношению к нему. Для того, чтобы предостеречь себя от
влияний переноса пациента, Freud рекомендовал нейтральную позицию, сравнимую со спокойствием хирурга во
время операции; или с зеркалом, единственным свойством которого является отражение пациента. Это побуждало
психоаналитиков поверить в то, что надлежащим отношением к их чувствам будет их устранение. Начиная примерно
с 1920 и далее, от каждого наново обученного психоаналитика требовалось пройти собственный терапевтический
психоанализ, чтобы помочь разторгнуть комплексы и устранить сопротивление своей работе. В то время, по сути, он
был назван «контрольным анализом». Идеальный психоаналитик был уподоблен чистому экрану, на котором пациент
исследует переносные объекты.
К концу 1940-х, несмотря на контрольные анализы, по прежнему оставалось много основательно
проанализированных аналитиков, всё ещё имевших чувства к пациентам. «Чистый экран» казалось не существовал.
Последовала реакция. Психоаналитики нескольких стран приводили доводы против механической концепции
«чистого экрана» в аналитической технике (см. текст). Это было резким выступлением против рекомендации
замысловатой, холодной беспристрастности.
До некоторой степени психоаналитики были увлечены новыми идеями, касающимися контрпереноса, потому
что они добавляли глубины к пустым формам интерпретаций символов, ставших стандартными со времён Толкования
сновидений Freud’а. Элементарные интерпретации форм типа: «Это фаллический объект», или «Я являю собой фигуру
вашего отца», звучали всё более банально по мере того, как пациенты, поступающие на лечение, всё более и более
привлекались из такой среды, где они пополняли багаж знаний изощрёнными психоаналитическими идеями. Эта
осведомлённость, я полагаю, должно быть была одним из факторов, приведших психоаналитиков к пересмотру
природы контрпереноса и природы процесса, в который они были вовлечены вместе с пациентом.
Взаимоотношения между аналитиком и пациентом это «не присутствие чувств у одного партнера и их
отсутствие у другого, аналитика» (Heimann, 1960, стр.162). С осознанием этого произошёл резкий сдвиг к более
человеческому пониманию проблем. Ответные чувства психоаналитика фактически никогда не могут быть
нейтральными. И в этом есть свой смысл:

Мой тезис состоит в том, что эмоциональный отклик аналитика на своего пациента в пределах
аналитической ситуации представляет собой один из наиболее важных инструментов в его работе.
Контрперенос аналитика является инструментом исследования бессознательного пациента (Heimann, 1950,
стр.74).

Целью взаимоотношений между аналитиком и пациентом является

интенсивность чувств, испытываемых аналитиком и польза, которую он извлекает из своих


чувств…цель собственного анализа аналитика не состоит в том, чтобы превратить его в четкое подобие
механического мозга, который может выдавать интерпретации на основе чисто интеллектуального образа
действий, но сделать для него возможным испытывать чувства как противоположность освобождению от
них пациента (Heimann, 1960, стр.15).

В то время это являлось радикально новым предписанием: если аналитик может испытывать чувства, они
безусловно полезны, тогда как их устранение может повредить и определённо повлечёт за собой проблемы.
Например, аналитик может сердиться на пациента. Мы могли бы сказать, что в таком случае он мог бы освободиться
от чувств, вероятно, сделав шаг к пациенту – дав пациенту «фрагмент своего мышления». Или аналитик может
относиться к пациенту чересчур хорошо, даже эротично, а затем мог бы принять неприступный вид и изобразить
знаменитый беспристрастный чистый экран. В противоположность этому аналитик мог бы сосредоточиться на этих
чувствах, признать их принадлежность, но отдавать себе отчёт в причине их возникновения. Это неизбежно что-
нибудь расскажет о пациенте, на которого реагирует психоаналитик. Конечно это может также рассказать об
аналитике как о таковом – при условии, что аналитик подготовлен обсуждать свои чувства (скорее, чем
освобождаться от них). Но какой бы ни была реакция аналитика у пациента есть нечто на что он реаги рует. Это
является вкладом пациента, несмотря на то, что внимание для успеха психоанализа требуется взаимное внимание. Это
является вкладом аналитика, который может предложить догадку о вкладе пациента, при условии, что он может
положиться на своё самопонимание. Подобные условия, конечно же, могут быть соблюдены только частично даже
самыми проницательными психоаналитиками; и позже мы увидим моменты, когда даже ошибки аналитика могут
быть обращены в пользу понимания происходящего.
В этой главе я хочу рассмотреть как это новое понимание контрпереноса было развито кляйнианцами. Они
пришли к его пониманию как диалога между двумя бессознательными умами, с сознательными обменами,
опосредующими бессознательные. В первом примере, данном ниже, Heimann в мельчайших деталях с конца сессии
показывает как новое понятие контрпереноса может служить инструментом понимания отношений переноса. С этим
странным пациентом мы встречались в примере Мужчины, который сам себя высек (стр. 66). В следующем примере
внезапный эмоциональный порыв к аналитику в конце сессии выявил важные особенности отношения к своим
объектам. Аналитику пришлось нелегко. Главным образом в повседневной общественной жизни подобные порывы
были бы отклонены из любезной терпимости; или отреагированы поддержанием большей дистанции с этим
человеком в будущем. Мы можем увидеть, тем не менее, что сосредотачиваясь на реакциях, но не ос вобождаясь от
них путем отклонения и избегания, аналитик может узнать больше о своём пациенте.

Пример: Интроекция аналитика.

Этот пациент, описанный Heimann, часто выражал свою любовь и уважение к матери за её доброту и
особенно за её терпимость. Например, он вспомнил:

Как он однажды посадил её в свою машину и поехал и как, когда они удалились на порядоч ное
расстояние от дома, он отвёл душу обвиняя её во многих несправедливостях, которые, она, по его мнению,
допустила по отношению к нему. Она слушала терпеливо, с присущей ей доброжелательностью.

Аналитик заостряет наше внимание на рассказе пациента, о том как он воспринимает свою мать (подобно
своему отцу , описанному в Мужчине, который сам себя высек) внутри себя (в машине), а затем заставляет её страдать
в ней как внутренний объект. Далее Heimann описывает одну особенную сессию, которая началась как обычное
сообщение о своих страданиях – в своей жизни и своём психоанализе. Далее разговор пошел о текущих жизненных
проблемах, хотя он казалось был нерасположен подвергнуть их психоанализу:

Он требовал, чтобы тот анализ, который, на его взгляд, потерпел полную неудачу в улучшении его
состояния, теперь был отложен, чтобы я давал ему советы о «настоящих» проблемах, которые так тяготили
его, и вмешивался непосредственно в его внешнюю ситуацию. Я не уступил его требова ниям, но
продолжил в обычной манере; а он стал менее беспокойным и докучливым и проявил большее понимание.

Нам показан пациент, пытающийся вывести аналитика за пределы анализа. Чтобы продемонстрировать, как (в
переносе) пациент воспроизводит свои взаимоотношения с матерью, которую он вывез в своей машине, чтобы отвести
душу за пережитые им несправедливости. Как и мать психоаналитик продолжал терпеливо:

Его нападки на анализ и на меня, и удовольствие, которое он находил в унижении и оскорблении меня,
казалось были более сильными, наверное, чем обычно; и напоследок, хотя уже более спокойно и с большим
пониманием своих фактических проблем, он заявил, что я не помогла ему вовсе и что, после часа анализа, он
настолько же страдает, как и прежде.

Его претензии к психоаналитику кажутся необоснованными, поскольку на самом деле он почувствовал


облегчение и достиг большего понимания. Так, что же значит для пациента отрицать то, что он получил хороший
опыт? Heimann обращает внимание на его манеру предъявления жалоб:

Однако способ, которым он делал эти заявления не соответствовал ожиданию страданий. Они
делались с удовольствием от того, что он возлагал этот прицельный выстрел на меня. Эффект,
сопутствующий его замечаниям, был торжествующим и грозящим.

Позвольте подчеркнуть впечатление, которое мы здесь отмечаем: кажется, что пациент был более настроен на
оказание влияния на свой объект, психоаналитика, чем на коммуникацию с ней в контексте его слов:

Его слова явно содержали два утверждения, одно - относительно моей неудачи в помощи ему, и
другое - относительно состояния мучения, которое он предвидел для себя. Враждебное торжество в его
отношении явно связано с первым утверждением – моей неудачей как аналитика – и находится в
соответствии со многими презрительными замечаниями, которые он так часто делал; но в связи со второй
частью его утверждений появляются сообщения иного рода. Здесь также была несомненная угроза в его
отношении, которая, будучи помещенной в слова, могла бы звучать примерно так: «Я буду мучить Вас
после часа также, как я это делал здесь. Вам не скрыться от меня!»

Пациент на самом деле успешно оказал влияние на аналитика. Она интуитивно подобрала эмоциональный
момент. Я думаю, что это передаёт, как аналитик начинает воспринимать собственную реакцию как намерение
пациента. Он стремиться запугать её, отстранить от сессии и продлить ее страдания – как потерпевшего неудачу
аналитика:

Бессознательное значение прощальных слов пациента состояло в том, что я буду страдать. То, что
он говорил о себе бессознательно связано с его объектом, который он мог победоносно подчинить и
мучить, поскольку он его интроецировал.

Он предсказал своё собственное страдание; и он был прав, но только в определённом внутреннем смысле – он
продолжал мазохистическое подобие избиений, описанных в предшествующем отчёте об этом пациенте. Однако не-
которые стороны его самости стали идентифицироваться с психоаналитиком, который будет принужден страдать
внутри него.

Процесс, происходящий в данный момент, легче ощутить, нежели описать. Как мне показалось, я
стала свидетелем интроекции пациентом меня самой.

Аналитик построила метафору, в котором этот человек интроецировал свой объект, а затем подверг его, как
внутренний объект, своего рода внутренним пыткам. Она стала осведомлена относительно влияния пациента на неё,
смогла сосредоточиться на нём и обдумать его. Далее она могла сопоставить две вещи: первое, контекст откровенной
истории о прогулке с матерью; второе, немедленный эмоциональный порыв устремленный к ней (контрперенос). Ра-
бота психоаналитика и состоит в том, чтобы сопоставить эти части относительно друг друга: содержание материала
пациента; и контрперенос жизненного опыта и чувств. Одна дополняет другую; в этом случае сцена случившиеся в
машине могла быть отражена в переживаниях во время психоаналитической сессии.
На этой стадии я не делаю никаких замечаний по поводу утончённой наблюдательности аналитика к
бессознательным процессам подобного рода; мы займёмся этим позже. И я бы не хотел комментировать вклад
аналитика в её реакцию, так как это не передано в предложенном Paula Heimann материале. Тем не менее, мы
приступим к рассмотрению того, каким образом соприкасаются и оказывают взаимное влияние внутренние миры
психоаналитика и пациента, когда перейдём к следующему примеру Сердитого пациента (стр.160). Однако перед
этим сделаю несколько общих замечаний относительно этой развивающейся формы практики.
Когда психоаналитик не рассматривает оба элемента – контекст и контрперенос – в союзе, существует
опасность довольно надуманных интерпретаций. Heimann беспокоилась об этом позже и чувствовала, что её первона-
чальные предписания (1950) использовались вводящим в заблуждение и обманчивым способом. Она указывала (в
1960), что некоторые психоаналитики

Основывают интерпретации на собственных чувствах. В ответ на все сомнения они отвечали “мой
контрперенос” и казалось были несклонны сверять свои интерпретации с фактическими данными
психоаналитической сессии (Heimann, 1960, стр.153).

Банальные интерпретации на основе «потому, что так чувствовалось» могли стать настолько же
механистическими насколько интерпретация «Это фаллический символ». Чувства контрпереноса в изолированном
виде не являются основой для интерпретаций – также как и интерпретации символического содержания не могли
единственно оставаться в силе. Оба должны переплетаться, дополняя друг друга – контрперенос делает
интерпретацию символов глубже; символическое содержание делает точными и направляет понимание
контрпереноса. Эта взаимозависимость между контекстом и переносом/контрпереносом очень важна.
В связи с опасностью некорректного использования контрпереноса первоначальный доклад Heimann не был
удостоен одобрения Klein. Это, кажется, привело к разрыву между Heimann и Klein, несмотря на то, что Heimann в
последующем предупреждала об этих опасностях.

ЦИКЛЫ ПРОЕКЦИИ И ИНТРОЕКЦИИ

Тем не менее многие кляйнианцы заинтересовались контрпереносом как аспектом аналитических


взаимоотношений. Они сохранили интрапсихический взгляд на происходящее в психической жизни пациента,
основанный на циклах попеременной проекции и интроекции. Затем он был также связан с интерпсихическим
взглядом на происходящее в психике пациента.
В так называемом Roger Money-Kerly (1956) «нормальном контрпереносе», циклы проекции и интроекции, и у
психоаналитика, и у пациента, чередуются плавно, без неуместных задержек. Пациент приходит на аналитическую
сессию с чем-то в своем уме, и передаёт опыт. Это более, чем передача аналитику сведений о различных случаях или
о душевном состоянии; также сообщения неизменно передают аналитику более непосредственным способом – каким
именно образом переживается опыт. Что в сущности в мышлении субъекта такого, спроецированного на аналитика,
что вызывает в нем порыв. К тому же аналитик также получает опыт, который, следовательно, должен быть пред -
ставлен «у него на уме».
Рассмотрим пациента, приносящего особенно хорошие или особенно плохие новости; скажем, рождение ещё
одного ребёнка или смерть в семье. Поскольку подобное событие может поднять комплекс проблем, требующих
тщательного анализа, поначалу пациент может не желать интерпретаций, но только ответных чувств: сочувствия
удовольствию или горю. Это может совпадать с тем, чего интуитивно желает аналитик.
Аналитик не просто выслушивает известия о рождении ребёнка, как ничего не значащую сводку новостей.
Аналитик получает опыт вместе с пациентом; интрапсихически он мог бы быть описан как следующее: аналитик ин-
троецирует то, что проецировал пациент. Это не обязательно насильственная и всесильная форма проецирования,
каковая описана на психотических пациентах. На самом деле, этот процесс великодушного предоставления другим
людям опыта, которым они могут наслаждаться, является нормальной составляющей обычного разговора, и среди
прочих вещей это то, что делает социальный контакт приятным.
Если аналитик воспринял опыт, то он или она имеет возможность сказать: «я знаю, как Вы чувствуете», хотя
аналитик и не говорит этого именно таким образом. Аналитик вкладывает в слова понимание того, что чувствует
пациент, особенно бессознательных переживаний и фантазий пациента. В тех случаях, где проецирование имеет более
резко выраженную природу, аналитик может столкнуться с большими трудностями в распознавании того, какой опыт
был передан. Однако в подобных случаях аналитик продолжает заниматься процедурой распутывания того, что он
или она получили. Если это распутывание проходит успешно, первоначальный опыт пациента становиться до
определённой степени изменённым – или, как называл это Money-Kyrle, «переработанным» (metabolized), проводя
аналогию с физическим процессом добычи и переработки. Понимание аналитика придаёт опыту пациента новую,
более коммуникабельную форму. То, что может быть передано лишь косвенно и неопределённо пациентом через
проекцию, изменено или сфокусировано мышлением аналитика. Психоаналитик в этом случае должен найти способ
объявления этого пациенту. Устная формулировка первоначального опыты возвращается пациенту, но теперь
изменённая прохождением через разум аналитика. Возвращение этого в словах пациенту имеет целью достижение
более мягкой формы проецирования аналитиком на пациента; это в сущности применимо, и предназначено оказывать
влияние на пациента. Термин «репроекция» означает собой процесс возвращения пациенту чего-то, что
предварительно проецировалось на аналитика. Пациент может (или может не) интроецировать это сознательное
понимание. Таким образом репроекция не является простой формой передачи информации обратно пациенту, – а
добавляет довесок от собственного опыта и понимания аналитика к таковым пациента. Тот факт, что разум аналитика
мог воздействовать на опыт, подтверждает для пациента, что особо значимый опыт не обязательно обременяет
мышление; подобные переживания могли бы в таком случае признаваться возможными для размышления, но не для
устранения. Хотя они и беспокоят, они могут быть подвергнуты сомнению, не вызывая упадка сил. Если пациент
способен принять это, увеличивается запас его самопонимания и внутренней стабильности. «Репроецирование»
аналитиком становиться подспорьем пациенту, которое может быть названо «интроецированием» аналитика.
Это подобие доклада описывает интрапсихические явления обеих сторон – пациента и аналитика. С точки
зрения пациента его интерпсихический мир взаимодействует с окружающим миром; но этот окружающий мир
является интерпсихическим миром кого-то ещё. Такое сосредоточение на интерпсихических особенностях
межличностных вазимоотношений часто навлекало критику того, что кляйнианские психоаналитики пренебрегают
действительностью. С точки зрения их деятельности, сначала внешняя "действительность" одного человека является
внутренним миром других. Этот подход имеет беспокойно изменчивое качество, которое лишает реальность какого
бы то ни было смысла сохранять постоянство. С этой позиции интерперсональный мир не похож на физический мир
неодушевленной материи. Это сложная проблема, которая имеет далеко выходящие за рамки психоанализ
последствия. Ее ограниченное обсуждение было дано в моем Словаре кляйнианской мысли под заголовком
"Субъективность", и до некоторой степени в моих "Рефлексиях" в конце этой книги.
Резюме: с "интрапсихической" точки зрения аналитик может, как считают, инетроецировать проекцию
пациента; чтобы проецировать (или репроецировать) ее обратно пациенту в форме, которая несет следы собственной
мыслительной работы аналитика над ним; пациент интроецирует теперь-измененный опыт вместе с добавленным
фрагментом, для того, чтобы "понять себя" и таким образом "выдержать себя".

КОГДА КОНТРПЕРЕНОС ИДЕТ НЕ ТАК КАК НАДО

Мы коснулись сложного процесса, когда аналитик (мать) не в состоянии принять (вместить) в описаниях Bion
(матери, которая не была в состоянии пониять, стр.127; обманутого пациента, стр. 130; и неудавшегося
контейнирования пациента, стр.131). Имеется множество сообщений об этих циклических процессах. Здесь мы
последуем за сторонниками Roger Money-Kyrle (1956). Им созданная фикция "нормального контрпереноса" была
призвана внести ясность в вариации и отклонения от того "нормального" процесса, который был резюмирован в
предыдущем параграфе. Аналитик может пойти но неверному пути, если эмоциональный материал касается его или ее
специфических трудностей; в таком случае он или она могут зацикливаться (get stuck in the cycle); в первой фазе,
когда на него или нее происходит проецирование, переполняющее и перевозбуждающее опытом пациента; или во
второй, когда репроецирование может настолько истощить разум аналитика, что он или она почувствуют себя
исчерпанными.
Если происходит неверно первая фаза, пациент проецирует, а аналитик перегружается внутренними
объектами, которые к тому же недостаточно удерживались и обдумывались.

аналитик начинает чрезмерно волноваться как от своего, так и от пациента имени о скверно
проходящей сессии. Он может себя почувствовать так, как если бы возродил свои прежние проблемы и
почти физически отяготился ими (Money-Kyrle, 1956, стр.256).

Или, во вторых, во время интерпретации аналитик чрезмерно репроецирует обратно пациенту:

...немногим позже окончания своей рабочей недели, может сознательно заниматься некоторыми
нерешенными проблемами своих пациентов. Позже он их забывает; но за периодом сознательной заботы
следует период безразличия, ко времени которого он исчерпывает личные интересы, обычно занимающие
его досуг. Я предполагаю, что это происходит потому, что в фантазиях он проецировал части своей
Самости совместно с таковыми пациента и должен подождать, как это бывало, пока они вернуться к нему
(Money-Kyrle, 1956, стр.26).

Обе фазы, в которых аналитик может зациклиться – интроективное отягощение пациентом, или истощение,
обусловленное чрезмерной проекцией на пациента – приводят к возникновению указанной Money-Kyrle тройной
задачи: это необходимость распознания (а) затруднений аналитика; (b) того, что привнесено в них пациентом; (c)
каким образом зацикливание аналитика впоследствии воздействовало на пациента, поставившего в тупик
психоаналитическое мышление.

Пример: Сердитый пациент.

Пациент явился на аналитическую сессию весьма обеспокоенный своей работой:

Вспоминая подобную ситуацию, во время которой он чувствовал себя обезличенным на протяжении уикэнда
и представлял, что он оставил свою "радарную" установку в магазине, и будет не в состоянии забрать ее до
понедельника, я подумал, что он в фантазиях оставил части своей хорошей самости во мне. Однако я не был уверен
относительно этой или каких-либо других интерпретаций, которые я стал предлагать.

Мы обращаем внимание насколько механистически и без глубины убеждения работает аналитик. Я полагаю,
что мы можем сказать, что он интерпретировал символическое содержание вместо того, чтобы инкорпорировать его с
некоторым аспектами контрпереноса. И это являет собой затруднения, поскольку на данном этапе аналитик лишился
понимания происходящего с ним. Таким образом, его нерешительность могла быть сигналом того, что он
"зациклился", но он не мог этого почувствовать, как и ничего другого кроме того, что он недостаточно справляется и
должен сильнее стараться. Напротив, пациент, казалось, в тот момент бессознательно был более сведущим в
проблеме, чем психоаналитик.

И он, в свою очередь, вскоре стал отклонять их все (интерпретации) с возрастающим


недовольством; и в то же время ругал меня за неспособность помочь. К концу сессии он более не был
обезличенным, но очень сердитым и высокомерным. А уж кто чувствовал себя беспомощным и смущенным,
так это я.

Читатель по достоинству оценит эту интересную ситуацию, в которой беспокойство пациента относительно
своей работы уменьшилось, по мере того, как беспокойство аналитика о своей работе возросло. Аналитик оказался в
положении зацикливания – интроективного характера, – в котором он переполнился беспомощностью, проецируемой
на него пациентом, и которую он не в силах был переработать. С точки зрения пациента он шел с некоторым
умонастроением (беспокойство по поводу своей работы), а к концу сессии это очень характерное умонастроение у
него исчезло, а работа аналитика была поставлена под сомнение. Аналитик, к несчастью, зациклился на одном аспекте
пациента, совершенно не поняв опыта вцелом. Он не облек его в слова, которые могли бы в последствии оформить
процесс репроекции, исходно, обратно на пациента. С тем как это произошло открываются интересные перспективы и
немаловажные значения для последующих интерпретаций.

Когда я в конечном счете осознал, что мое состояние очень похоже на то, которое он описывал в
начале, я мог практически почувствовать облегчение репроекции. К тому моменту сессия была окончена.

Интересно, что аналитик в конечном итоге смог разобраться ("переработать") в собственных переживаниях
происшедшего, однако не раньше, чем закончилась сессия. Тем не менее, это все же принесло облегчение:
Но он (пациент) был в том же самом настроении в начале следующей сессии – все еще очень
сердитый и высокомерный.

Пациент возвратился на свою следующую сессию все еще зацикленным на своей проективной фазе:

Тогда я сказал ему, что я думал, что он принизил меня до состояния беспомощной
неопределенности, в котором он сам находился, и что он чувствовал, что это вызывало меня "на ковер",
постановкой вопросов и отклонением ответов, тем же способом каким поступал его родной отец.

Как мы видим, аналитик собрался и сумел подобрать слова; однако это уже не та первоначальная ситуация,
которую он описывал, теперь для не слишком поздно: "Бесполезно пытаться вступить в одну и ту же воду дважды.
Возникла новая ситуация, которая вовлекла нас обоих". Это была новая ситуация, требовавшая интерпретаций того,
каким образом психоаналитик дал пациенту возможность эксплуатации собственных ощущений, направленных на то,
чтобы выразить (сообщить) нечто принадлежащего собственным ощущениям пациента ненужной неопределенности,
и способа которым пациенту была предоставлена свобода от неприятного настроения:

Его ответная реакция была поразительна. Впервые за два дня он стал спокойным и задумчивым.

Читатель уже осведомлен о значимости подобного ответа. Манера поведения пациента внезапно изменилась и
стала более спокойной и задумчивой. Пожалуйста обратите внимание также на изменение объема мышления. Как
только аналитик оказался в состоянии размышлять над собственным опытом, облекать его в слова, пациент получил
значительное увеличение способности обдумывать свой опыт:

Тогда он сказал, что это разъясняет, почему он был настолько рассержен на меня вчера; он чувствовал, что
все мои интерпретации имеют отношение к моему неблагополучию, а отнюдь не к его.

Я полагаю, что ясно, что пациент внезапно овладел новой для себя возможностью привносить новое видение
ситуации, нежели, чем просто реагировать на нее неистовым протестом аналитику. Мы нашли бы затруднительным
оспаривать взгляд аналитика на то, что интерпретация для пациента высекла искру истины и возродила нечто в его
умственном функционировании.
Этот постепенный, "покадровый" отчет описывает, как проекция пациента пришла в соответствие с какими-то
проблемами аналитика, который затем начал идентифицироваться с ней и выбился из колеи. Он не мог обращаться с
опытом должным образом – по меньшей мере сначала, наподобие пациента, и стал охваченным им. Аналитик
закончил тем, что просто зациклился на чувстве беспомощности и неопределенности. Для того, чтобы направить
ситуацию он должен был выполнить

необъявленный фрагмент самоанализа, включающий установление различий между двумя вещами,


которые могли ощущаться им как очень схожие: мое собственное значение некомпетентности как
результата потери сути, и презрение моего пациента к его беспомощной самости, которая как он
чувствовал была во мне.

Проведение таких различий являет собой ключевой момент.


Одна система взглядов – пациента и другая – аналитика слились воедино в аналитике, и смешение
индивидуальностей (кто был болен?) нуждалась в распутывании, поскольку в определенном смысле в тот момент они
были оба больны.
Давайте взглянем на это под другим, уже знакомым нам, углом зрения. Это касается качественной
характеристики проецирования – степени привлеченного насилия. Когда субъект – пациент или психоаналитик
прибегает к значительному насилию в своих бессознательных фантазиях, результатом по видимому будет запутанная
неопределенность в мыслях другого человека. Задачей, по крайней мере аналитика, является выполнение
репроецирования с меньшей степенью насилия, чем та, которая обычно используется пациентом. В том случае, если
он преуспевает вся совокупность душевных качеств, приведенных в эпилоге к Главе II, будет в таблице несколько
смещена вправо.

ВСТРЕЧА УМОВ

Мало того, что психоаналитик получает человеческие ответные чувства, но и пациент может хорошо
понимать, что он должен получать их. В таком случае он задается вопросом о том, что с ними делает аналитик.
Пациент всегда ищет соответствующего аналитика: например, "пациент проецирует на аналитика желание быть
матерью" (Brenmann Pick, 1985, стр.41). Действительно желание быть "чем-то наподобие матери" часто является
ведущей мотивацией при выборе профессии психоаналитика и, в первую очередь, психотерапевта. Они могут это
использовать определенным способом: возможно восполнить недостающее удовлетворение будучи усыновленными;
или искать возможности показать лучшие чувства к аналитику; или возможно вызывать чувство контроля над
желаниями аналитика, и т.д.
Irma Brenmann Pick развила это положение до общего свойства: «Если имеется рот, который ищет сосок
благодаря врожденной способности, имеется, я считаю, психологический эквивалент, то есть состояние души, которое
ищет другое состояние души» (Brenmann Pick, 1985, стр. 35). Как нами было отмечено выше, на психологическом
уровне реальности отношения пациента являются внутренним миром другого: психоаналитика. Когда на аналитика
воздействует материал пациента или его умонастроение, от него или от неё требуется спокойно ответить. Дилемма
обеспечения спокойного отражения во время беспокойства это та же дилемма, с которой аналитик встречается
постоянно: «мы не можем принимать опыт пациента, не переживая опыта» (Brenmann Pick, 1985, стр.41). Чтобы
встретить его со спокойным отражением требуется значительная эмоциональная эластичность и усилия по его
переработке:

Значительная трудность нашей работы состоит в этой двойственной концепции поддержания связи
с важностью нашего собственного опыта, наравне с лояльностью исключительной ценности нашей
техники… Я думаю, что эта проблема касается, например, спорной проблемы интерпретации-ответа…
Проблема становится полярной, так как если бы одно было со всех сторон хорошо, а другое со всех сторон
плохо (Brenmann Pick, 1985, стр.40).

Аналитик постоянно рискует соскользнуть с этого лезвия ножа или в метод холодного рационального
автоматизма (подход чистого экрана) или действия на основании его или её собственных реакций на пациента
«потому, что это так чувствуется» (тем способом, о котором предупреждала Heimann – см. выше).
Существует только одно решение спорной проблемы противоречия интерпретаций с ответами: содержание
интерпретаций должно принимать в расчёт ответные реакции аналитика также, как и содержание материала пациента:

Пока мы не сможем в должной мере осознать это (предположительные или фактические ответные
реакции аналитика) в своих интерпретациях: интерпретации или станут холодным отказом или мы
почувствуем необходимость действовать не-интерпретативно и быть «человечными» (Brenmann Pick, 1985,
стр. 40).

Итак, просто быть «человечным» – рискованно подчинением образам, основанным на расщеплении объектов
на «хорошие» и «плохие» – отступлением от болезненных микстов депрессивной позиции. В следующем примере
плохие стороны материнской заботы были переадресованы семье, супруге и прошлым объектам и т.д., далеко от
сессии и личности аналитика. Аналитик становится хорошо удовлетворяющей матерью – лучше всех других. Как
аналитик, так и пациент могли получить удовлетворение подобной фикцией. Здесь имеется возможность
возникновения состояния зацикливания, на проекции пациентом совершенной матери на аналитика, желающего
являться таковой. Без этого взаимодействия едва ли достигающего надлежащей сознательности и совместной
артикуляции, психоанализ, хотя он и приятен обоим, придет к зацикливанию. Следующий пример демонстрирует
усилия аналитика по проработке этого.

Пример: Мужчина, отличавшийся чувствительностью.

Мистер А, описанный Irma Brenmann Pick, приехал в Лондон после психоанализа за границей:

Он прибыл на сессию спустя несколько часов после того, как он попал в аварию, в которой была
ударена и сильно повреждена неподвижно стоявшая машина: сам он избежал серьёзных повреждений. Он
несомненно всё ещё находился в состоянии шока, до сих пор не разговаривал от потрясения или страха.
Несмотря на это, он с чрезвычайной озабоченностью объяснил происшедшее и сверил шаги, предпринятые
им до и после столкновения. Он продолжил, сказав, что его мать (живущая в той же стране, что и аналитик)
позвонила вскоре после случившегося и когда ей рассказали обо всём ответила репликой «Я бы не
звонила, если бы знала, что у тебя настолько плохие новости. Я не желаю знать об этом». Он сказал, что
благодаря предшествующему аналитику он знал, что нуждается в понимании того, что его мать не могла
поступить по другому, и он принял это.

Нам показано, каково приходится аналитику с пациентом, впитавшим взаимоподкрепляющиеся мнения,


знающим способ совладения с шоковыми потрясениями. Пациент хорошо осведомлён о влиянии «плохих новостей»
на свою мать, которая не желает слышать ничего подобного и о том, насколько важным является его «понимание» для
матери и предыдущего аналитика.

Тем не менее он был очень зол на другого водителя и был воинственен в заявлении, что ему
следовало бы подать иск, и если будет необходимо добиваться вынесения приговора о том, что он должен
будет заплатить за ущерб.

Несмотря на своё понимание он может также питать острую, сутяжническую претензию:


Я полагаю, что он очень живо передаёт свое верование в то, что он должен будет вынести на своих
плечах или оказаться выше непосредственного потрясения, страха и гнева, вызываемых как самим
случаем, так и реакцией матери на него. Он не только убеждён в том, что его мать не желает слышать
ужасных известий; но и в том, что аналитик не желает слышать ужасных известий о существовании
матери/аналитика, которые не прислушиваются к нему и не разделяют с ним боли. Вместо этого он научен
«пониманию» матери, и прислушивается к аналитику с предубеждением, что мать/аналитик не будут
выслушивать его душевных страданий.

Покровительственное отношение пациента к матери достаточно ясно, и именно поэтому он настолько чуток,
но аналитик также сообщает нам, что пациент находит аналитика тем, кто подобно матери не желает слышать плохих
новостей. Следуем ли мы за мыслью Brenmann Pick в этом моменте? Особенностью является то, что пациент столь
невозмутимо разговаривает с этим аналитиком и это должно подразумевать, что он думает о том, что она также не
сможет вынести страдающего пациента. Можно было сказать, что он не в полной мере использовал аналитика для
проекции на него беспокойства относительно автомобильной аварии. Как и предыдущий, этот аналитик будет более
нуждаться в его чуткости, нежели в претензиях. Однако на бессознательном уровне имеется и другое отношение:

Он вынес это, взял себя в руки, создал видимость правильного поведения, стал так называемым
«чутким» человеком. Он заменил страдание компетентностью в выполнении правого дела, но дал нам
знать, что бессознательно он доведёт свои претензии до победного конца.

Этот пациент расщепляет свой объект между аналитиком, которого он должен понимать и защищать, и тем
кого бессознательно он будет претенциозно осуждать:

Теперь давайте обсудим, что произошло на сессии. Пациент сделал порыв справиться своим
«компетентным способом» со своими чувствами, кроме того он выразил желание в этой ситуации быть
аналитиком/матерью, которые бы поняли о его страхе и гневе. Я интерпретировала это как тоску по кому-то
кто не положит трубку, но напротив вникнет и поймёт каковы эти чувства внезапного порыва…

Итак, существующий психоаналитик почувствовала некий порыв, исходящий от пациента – он выполнил


некое подобие проецирования, оно состояло не в том, чтобы проецировать совё потрясение, но своё одиночество. И
она может сообщить нам (теперь), что представление его одиночества посредством его стоического понимания
затрагивало её материнские чувства и симпатию:

…это предполагает перенос на аналитика большего понимания личности матери. Я полагаю, что
это «сплавления» с некоторой частью аналитика, которая может желать усыновить пациента в подобной
ситуации.

Она восприняла не просто ситуацию, в которой сын чувствовал себя безнадёжно одиноким; что более важно,
она восприняла ответное подобие матери, способной сочувствовать одиночеству пациента. И эта хорошая мать
соединялась с её собственными материнскими чувствами. Реакция подобная этой кажется вполне естественной; но
Brenmann Pick относится к собственной реакции с некоторым подозрением:

Я была увлечена или восхищением чувствительным компетентным подходом, или кажущимся его
осуждением. Я обнаружила, что переживала чувство превосходства и осуждения матери, предыдущего
аналитика и его «компетентности».

Она заметила по своим собственным реакциям, что пациент нашел специфический аспект внутренней матери
в психоаналитике, который можно было проецировать вовне – аспект того, что можно чувствовать лучше, чем другие.
Brenmann Pick отметила чувство собственного превосходства: что она может быть матерью, лучшей, чем собственная
мать пациента: также лучшей, чем его предыдущий психоаналитик, аналогично предполагавший, что компетентность
была тем, что требовалось от него пациенту; и лучше, чем внутренняя мать пациента, требовавшая от него
компетентности. Brenmann Pick оказалась соответствующим образом замешанной в рассказ между ней самой
безупречно «хорошей» матерью, и всеми теми плохими матерями:

Присутствовала ли я в привлечении их всех к ответственности на суде?… в этом случае я должна


была показать ему, что он думал, представив мне такую ужасную картину аналитика/матери, что
подталкивал меня поверить в то, что я была другой, лучшей, чем они.

В конечном счёте она поняла, что её превосходство связано с приглашением пациента, обращенного к ней,
стать лучшей из всех матерей. Таким образом аналитик присоединился к пациенту в паттерне взаимодействия,
казавшимся ему исключительно чувствительным для него; и действительно на некотором уровне для неё. Проблема
состоит в том, что это только содействует повторениям ожиданий пациента. Те ожидания, которые происходят от
использования его расщепляющих механизмов в переносе, скорее нуждаются в понимании, чем в повторении.
Brenmann Pick полагает, что пациент мог активно развивать эту ситуацию; что он мог бы иметь некоторую
осведомлённость о том, что будет чувствовать мать. Он полагал, что его родная мать, не желая слышать плохих
новостей, стала неприступной, и он кажется правым в этом. Кроме того у него имеется представление об идеальной
матери, которую он ищет отслеживая ответные реакции психоаналитика. Brenmann Pick задаётся вопросом: должна ли
она отвечать или интерпретировать? В том случае, когда она отвечает на его стремление быть услышанным, она
утверждает, что они повторяют паттерн расщепления. Более того, она могла бы утверждать, что это глубоко
запрятанное предписание должно быть паттерном контрпереноса поведенческого свойства, и что пациент лучше
обслуживается помощью ему в понимании того, что у него есть выбор так или иначе устоять перед проективными
манёврами в умах других людей.
Надлежащей задачей, следовательно, является подтверждение этого ответа в интерпретации: «Смысл в том,
что мы должны совладать с чувствами и представить их мысли» (Brenmann Pick, 1985, стр.41). Это согласуется с
предписанием Heimann о том, что аналитик испытывает свои чувства как противоположность освобождению от них
пациента (Heimann, 1960, стр.152). Оба, Money-Kyrle и Brenmann Pick, предполагают, что психоаналитики (а
следовательно психоанализ как таковой) не совершенны; они допускают ошибки и переживают миксты чувств и
мотивов (депрессивная позиция). Как и у пациента, у них имеются желания: «устранить дискомфорт, а также
общаться и разделять опыт; обычные человеческие реакции. Отчасти пациент ищет инструктивного ответа, отчасти
аналитик испытывает импульсы инструктировать, а что-то из этого будет выражено в интерпретации» (Brenmann Pick,
1985, стр.36). Относительно её собственного соскальзывания в материнскую роль она говорит: «если мы не можем
принимать и думать о подобной реакции в нас (т.е. желание материнства), мы или заходим слишком далеко,
потворствуя пациенту с фактически материнской заботой (это может быть сделано устно или с помощью других
сочувствующих жестов) или нас может столь испугать занятие этим, что мы замкнёмся, не установив желанием
пациента быть усыновлённым (там же, стр.38). Brenmann Pick дополняя моменты зацикливания, описанные Money-
Kyrle, деталью «сплавления» специфической части личности аналитика, которую пациент узнаёт чрезвычайно
хорошо) с определёнными особенностями личности пациента.

ДОСТУПНЫЕ СТОРОНЫ ПСИХОАНАЛИТИКА

Brenmann Pick в утверждении о том, «как состояние души (которое) ищет состояние другой души, наподобие
того, как рот ищет сосок», предлагает очень важную модель для понимания взаимоотношений
переноса/контрпереноса; и содействия «небольшому фрагменту самоанализа», требующегося для распутывания
ситуаций зацикливания. От психоаналитика требуется знать уязвимые и полезные для проектирования стороны его
или её личности. Материнство является явственно одной из очевидных возможностей, с тех пор как большинство
психоаналитиков занято попытками сочувствия другим и облегчения их страданий. Каждый психоаналитик будет
иметь возможность для этого. Большинство найдут, что они временами становятся утешающими, или дающими
советы своим несчастным пациентам. Каждый психоаналитик будет иметь множество других сторон, с которыми
таким способом свяжется пациент. Каждый из нас уникальная личность и будет иметь свои уникальные особенности,
готовые к ответной реакции. Имеются некоторые общие особенности: например, супер-эго аналитика; пациент
ожидает и часто получает от аналитика критицизм, обычно неумышленный и неостроумный. Другим является
сексуальный аспект аналитика, и это был возможно первый из всех разновидностей связи, который был замечен –
Josef Breuer, в процессе проводимой им 1982 году терапии, пришел к полному тупику, когда его пациентка Anna O.
влюбилась в него, в связи с чем он отказался от всего проекта психоанализа в целом, предоставив Freud продолжать
одному.
Такие проблемы, затрудняющие происходящее в интрапсихическом мире пациента, проистекают от
психоаналитического мышления, переполняемого волнениями; собственное беспокойство психоаналитика спаивается
с таковым пациента. В некотором смысле можно сказать, что аналитик осведомлён относительно беспокойства;
однако в такие моменты невозможно быть осведомлённым относительно его пользы для пациента.
Могут однако существовать некоторые стороны пациента, которые целенаправленно стремятся разорвать эту
связь «знания» в психоаналитической паре. В последующих главах мы рассмотрим способы, которыми пациент может
эксплуатировать психоаналитические попытки к познанию. В следующих двух главах я намереваюсь провести нас
через самые важные обстоятельства в понимании процессов познания и мышления, и того, что нарушает их.
11. Знание и бытие познанным

Некоторые психоаналитики работают на основе неколебимого лечебного альянса, в котором пациент и


аналитик раскрывают бессознательное пациента. Кляйнианские же аналитики рассматривают такой альянс как
неизбежно нарушенный. Он предрасположен к конфликту и нарушению, подобно всем другим аспектам личности
пациента и, в том же отношении, аналитика. В главе 10 мы рассматривали детализированную эмоциональную связь
между психикой пациента и аналитика, а также то, как эта связь неизбежно нарушается ими обоими. Однако в этой
дискуссии было обнаружено, что психоанализ – это арена, на которой устанавливается другой род связи. Психоанализ
– это возможность познать другого и быть познанным им. Это было названо ‘К’-связью. Она формируется на арене,
заполненной переносом и контрпереносом, и, как мы пытались показать в главе 10, ‘К’-связь не может быть отделена
от бурь эмоционального отношения; подчеркнем, что мы «боремся с чувствами и подчиняем их мысли». Тем не менее
в пациентах – а на самом деле и в аналитиках – присутствует стремление к отделению знания от раны и истины
эмоционального контакта (см. главы 13-15); и позднее мы будем исследовать некоторых пациентов, которые верят,
что их психическое выживание зависит от отделения сепарации их знания (глава 14).
Во-первых, я хочу начать с важнейшей современной темы – символизации. Мы рассмотрим трудности в
мышлении и познании, которые встречаются у шизофреников с нарушениями мышления (глава 7), а также их
причудливое обращение к использованию «идеограмм». Это привело Ханну Сигал к исследованию символического
образования и его нарушений.

СИМВОЛИЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

Чтобы достигнуть применения символов, пользуются способностью двойного понимания объекта: как
объекта самого по себе, например, слова; и – знания о том, что он означает нечто еще. Слово является неким образом,
возникающим на листе бумаги, но также оно является сущностью, которая нечто означает. Символ – это две вещи в
одной. Слово «яблоко» является черным росчерком чернил на белой бумаге; но оно также означает фрукт, который
можно съесть, который выглядит зеленым или красным и т.д.
Сигал выдвигает точку зрения, что способность к символическому образованию создается запускается
действием проективной идентификации. В более насильственных формах последней отсутствуют границы между
самостью и объектами (см., например, Оккупированный объектами). Тогда объект (символ) смешивается с
психическим содержанием субъекта (значением, которое он или она хотят символизировать). Значение и символ
становятся идентичными, эквивалентными: символ становится символизируемой вещью. Сигал (1957) назвала это
«символическим равенством эквивалентностью», чтобы противопоставить настоящему символическому
образованию. Ясно, что это продуцирует резко выраженные эффекты в способности к мышлению. Если символы
являются тем же самым, что и вещи, которые они символизируют, они используются так же, как и вещи. Сигал
иллюстрирует это с помощью особенно подходящего материала двух пациентов.

Пример: Пациент со скрипкой.

Пациент А был шизофреником, находящимся в больнице:

Однажды он спросил своего врача, почему он должен был перестать играть на скрипке во время болезни. Он
повторил с настойчивостью: «Почему? Вы ожидаете, что я буду мастурбировать на публике?»…

Скрипка, которую он держал в руках, и интимные, – возможно, полные стыда – гениталии были одним и тем
же. Граница между символом и внешним объектом была разъедена:

Для А скрипка становилась настолько эквивалентной его гениталиям, что прикосновение к ней на публике
стало невозможным.

В противоположность ему следующий пациент, В, мог использовать символы как репрезентации, а не


эквиваленты.

Пример: Другая скрипка.

Пациент В создавал символы различным образом:

… пациент В увидел однажды ночью во сне, что он и юная девушка играли скрипичный дуэт. У него были
ассоциации: заниматься пустяками, мастурбировать и т.д., из которых стало очевидно, что скрипка репрезентирует его
гениталии, а игра на скрипке репрезентирует мастурбационную фантазию отношений с девушкой.
Скрипка репрезентировала фантазию, но она не была реальной мастурбацией. В этом смысле он мог,
вероятно, добавлять некоторое удовольствие и возбуждение от того, что репрезентировалось (мастурбация) к
выражению его актуального музыкального мастерства.

Символическая репрезентация мастурбации посредством игры на скрипке совершенно ясно отличается от


точного, конкретного и запутанного уравнивания игры на скрипке и мастурбации. Что создает реальное различие, так
это способность видеть в символе некоторое персональное или социальное значение, которым символ не является.
Процесс помещения чего-либо личного во внешний объект (символ) зависит от того, остается ли интактной граница
между самостью и внешним объектом. Это, обратно, зависит от формы проективной идентификации, которую
личность обычно использует. Если в случае со скрипкой проективная идентификация была совершена со
значительными перемещениями частей самости и с последующим нарушением личной идентичности и идентичности
объекта, тогда символы становятся конкретизированными в бытии личности, или в ее отдельных аспектах. Аспекты
реальности, мысль и истина являются в таком случае серьезно нарушенными.
С другой стороны, форма проективной идентификации, которая намного менее насильственна и в меньшей
степени нарушает идентичность, является основанием для развития настоящих символов и коммуникации. На этом
ненасильственном крае спектра заряд значения мягко помещается в символ: значение выражается тем, кто использует
символ, скорее, чем эвакуируется из него. Такое выражение (непохожее на эвакуацию) не нарушает границу между
субъектом (в особенности, его или ее значением) и символом; объект (символ) может сохранять свою истинную
идентичность, являясь чем-то и в то же время репрезентируя нечто иное. Т.о. коммуникация и символы являются не
просто общим согласием на употребление их в языковой культуре, но требуют в качестве исходного пред-условия
способности к коммуникативной форме проективной идентификации.

МЫШЛЕНИЕ

Нарушение символизации ведет к нарушению мышления. Расстройства мышления у шизофреников,


возникающие из-за использования конкретного типа символов, формируются посредством уравнивания. Мышление
усиливается настоящими символами, которые однажды могут быть им достигнуты, в особенности, словами.
Подойдем к этому с другой стороны: шаг от конкретного объекта к символу параллелен конверсии телесных
ощущений в психологический опыт переживание; и в действительности является частью данного процесса. Когда
это достигается, генерируются мысли, провоцирующие развитии способности мышления. Этот процесс конверсии –
от ощущений к опыту переживаниям – контрастирует с другим процессом – непосредственной разрядки (эвакуации)
чувств. Например: голод будет переживаться в животе как «голодные боли схватки» и может быть таким образом
просто разряжен в виде телесной боли, которую будут лечить медикаментами, или в виде крика о помощи. Но те же
чувства могут быть удержаны в психике и осознаны как состояние потребности в еде, которое репрезентируются
ментально как голод. В таком случае может быть использовано соответствующее мышление, результатом чего,
возможно, станет изготовление сэндвича.
Этот вид процесса конверсии от ощущений к опыту переживаниям был постулирован (но не исследован)
Сюзн Айзекс, когда она описала, что «фантазии являются психическими следствиями, психическими
репрезентантами инстинктов» (Айзекс, 1948, с.83). Бион и последующие кляйнианцы пришли в эту специфическую
область, чтобы исследовать функцию, вовлеченную в создание бессознательной фантазии, переживаний, значения и
мысли вне телесных процессов; и что происходит, когда она действует неправильно. Бион ввел термин «альфа-
функция» для конверсионных процессов и, как мы видели (глава 8), описывал ее в терминах психического или
эмоционального контейнера. Психологические символы являются контейнерами для телесных ощущений. Ощущения
аккумулируют в психике, которая через рефлексию создает некоторый смысл (т.е. дает им значение) и в результате
может использовать их для мышления.
В следующем примере этот процесс идет неправильно. Вспомним заключение Сигал о том, что
символическое образование нарушается посредством насильственных форм проективной идентификации.

Пример: Ошибка значения и коммуникации.

Сигал описывала пациентку, у которой проблема значимости мысли вела к большим трудностям в
коммуницировании. Она обращалась к философии, филологии и современным языкам в попытке помочь себе:

Ее вербальные коммуникации, в особенности, в начале ее анализа, было очень трудно понять. Я часто
испытывала трудности в следовании за их сознательным значением. Она стремилась к злоупотреблению словами,
смешению языков и т.д. Часто было мало связи между тем, что она говорила, тем, что она значила ее речь и тем, что
она в данный момент думала. Бессознательное значение часто было еще более запутанным, … а в ее невербальных
ключах имели место пропуски или обман. Например, тон ее голоса или выражение лица часто не имели никакого
отношения к состоянию ее ума. Ее символизм был в то же самое время очень конкретным… Она часто отвечала на
интерпретации посредством физического ощущения. Слова выражались как конкретные вещи и часто ощущались как
куски, находящиеся внутри нее… Иногда она говорила в течении долгого времени, и я ясно понимала, что она не
сказала ничего конкретного или реального, что я могла бы удержать.
Только с большой трудностью можем мы ухватить эту задержку мысли, то, что кажется сутью дела.
Ясно, однако, что способность отличать слова (символы) от ощущений нарушена. Слова настолько абстрактны,
что они кажутся ни к чему не относящимися; в другое время они кажутся эквивалентными телесным ощущениям. В
результате пациентка не использует настоящий вербальный контейнер, в который она может поместить свои
переживания, так, чтобы они были адекватно коммуницируемыми (см. пример Биона Мужчина, который заикался,
с.112). Фактически, обращение кажется состоявшимся: значение исчезло:

И в то же самое время я часто наблюдала, как она опустошала мои слова от всех значений, подобно тому, как
она слушала интерпретации и непосредственно переводила их в некоторые философские или психоаналитические
абстрактные термины, часто разрушая их целостное значение.

Мы сталкиваемся с объектом, который срывает значения, «странным объектом» (см. с.133). Используя
идею контейнера (глава 7), мы можем спросить, какой вид контейнирования происходит здесь. В
противоположность нормальному контейнированию, функция которого – давать полные значения слова ее опыту
переживанию, эта пациентка кажется имеет внутренний объект, который совершает обращение
контейнирования. Он срывает значения с ее слов и со слов ее аналитика:

В этой модели функционирования можно видеть нарушение между контейнером и контейнируемым. Когда
она сверхконкретна, проецируемая часть тотально идентифицируется с контейнером. Когда она пуста без значений,
контейнер и контейнируемое находятся в отношении взаимного опустошения … это взаимное деструктивное
отношение между частью, которую она проецирует, и контейнером кажется относящимся главным образом к зависти
и нарциссизму.
Вне нее ничто, что может дать взойти ее зависти, не допускается к существованию… Она видела несколько
сновидений, характеризующих ее и изображающих ее нарциссизм. Например: она находилась в кровати с молодым
человеком, склеенная и сплавленная с ним, но этот молодой человек был ею самой.

Эта всемогущая форма проективной идентификации кажется действует для того, чтобы отрицать боль
сепарированности между нею и объектом, настолько, что она отрицает, что ее объект является чем-то другим.
Следовательно (нарциссически), она не испытывает боли от сознания его отдельности, его отличия и наличия у него
собственных ценных качеств, которые могут вызвать зависть. Мы можем заинтересоваться, вместе с Сигал, тем,
что эта личность обычно использует фантазию единства (проективную идентификацию) и демонстрирует нам
грандиозное разрушение символов:

Вслед за несколькими такими снами она принесла другой сон. Она была в доме, аттик мансарда которого
был дезинтегрирован. Она не хотела обращать никакого внимания на это потому, что жила на среднем этаже,
между первым и верхним. У нее было насколько полезных ассоциаций к этому сну. У нее есть собственная квартира
в доме, в котором всего три квартиры. Собственник дома хочет, чтобы она участвовала в оплате восстановления
аттика. Она взбешена по этому поводу потому, что она чувствует, что это несправедливо. Правда, она подписала
такой контракт, но она была глупа, что согласилась на это. Ее собственная квартира вне опасности от демонтажа
аттика, находясь в середине, но она чувствует себя плохо из-за друзей, которые живут на верхнем этаже. Потом она
сказала, что середина – это должно быть ее живот, и начала жаловаться на свои физические симптомы. Аттик в таком
случае должен быть ее головой, которая находится в чрезвычайно дезинтегрированном состоянии. Она не может
думать, она не может работать. Она думает, что ее голова будет исключительно моей заботой.

Дезинтегрированный аттик передавал, что пациентка некоторым образом осознавала интеллектуальную


дезинтеграцию собственной коммуникации; она как будто говорит, что ее голова полна поврежденными
коммункациями. Однако она отщепляет свое беспокойство об этом, что, по-видимому, проецируется в
ответственность психоаналитика (собственника). Мы можем видеть проективную идентификацию: смысл
персональной ответственности пациента намеренно перемещается в ответственность аналитика за нее:

Я интерпретировала для нее ее отвержение аналитического контракта о том, что мы обе будем иметь дело с ее
головой заботиться о ее голове; а также интерпретировала друзей, живущих в верхней квартире, как внутренние
объекты, мысли и чувства, с которыми она не хочет иметь дело сама.

Что происходит, когда проективная идентификация интерпретирована?

Но немного позднее в ходе сессии я заметила, что, несмотря на ее жалобы на состояние головы, в ее
установке было нечто от чувства превосходства, в особенности, тот факт, что, хотя она жаловалась на то, какую
пустоту она чувствует, и на неспособность коммуницировать, она казалась весьма горделивой в метафорах, которые
по мере прогрессирования сессии становились все более цветистыми.
Интерпретация привела к изменению установки, к превосходству, но также и к пониманию
опустошенности. Я думаю, мы можем понять из ранних примеров, как эта опустошенность представляет
переживание пациенткой какого-то отсутствия. С дальнейшей интерпретацией появилась некоторая ясность:

Когда я интерпретировала это, она, скорее неохотно, сказала, что, в то время, когда она говорила о среднем
этаже, она фактически думала о первом этаже – выражение, которое в ее семье использовалось, чтобы сказать
«высший класс».

Пациентка узнала о своей установке превосходства, о всемогуществе, которое она подкрепляла за счет
проективной идентификации, направленной к отрицанию ее зависимости от разума аналитика, необходимого ей,
чтобы думать. Хотя первоначально она беспокоилась из-за трудностей в коммуникации, она превосходила
психоаналитика, в чьих руках оставляла проблему сохранения своего разума и свои внутренние объекты; и таким
образом превосходила процесс создания смысла и придания значения. Далее в своей статье Сигал упоминает случай
Хелен Келлер – глухонемой, которая изучала язык со своим учителем. Пациентка прочитала автобиографию Келлер,
но поняла это так, что Хелен Келлер:

изобрела значимый язык и изучила его с ее учителем… Хелен Келлер со всеми ее препятствиями достигала
успеха в целостной коммуникации со своей аудиторией, а моя бедная пациентка все еще боролась с проблемой
коммуникации… Она все еще не могла принять, что училась говорить своих родителей.

Целью этого случая является демонстрация того, как всемогущая проективная идентификация сталкивается с
символической коммуникацией. Данная пациентка не была психотической, и ее разум (психик) не был
фрагментирован, но ясно, как проективная идентификация тем не менее сталкивается с ее собственной
идентичностью: она чувствовала пустоту, полезные части ее, которые могли чувствовать ответственность и заботу,
пропадали, – и то, как это препятствовало коммуникации, установлению ‘К’-связи, в которой и аналитик, и пациент
работают, чтобы познать другого и быть познанным им. Внутренний объект пациентки не развился как контейнер,
который бы дал возможность большего понимания себя и других. Взамен этого ее собственное чувство
превосходство вело к установлению полного ужаса объекта, который превосходил работу знания о ней самой.

Мы видели выше (в главе 8) примеры пациентов, которые казались испытывавшими недостаток в адекватной
матери, которая помогала бы процессам конверсии ощущений в символы (Мать, которая не могла понимать, с.127;
Обманывающий пациент, с.130; Потерянный контейнер пациента, с.131). Эта альфа-функция (конверсионный
процесс) включает контейнирование переживаний; и в первом примере, когда младенец очень мал, эта функция
совершалась посредством внешнего объекта, т.е. «матерью». И эта функция повторно интроецируется для построения
внутреннего объекта, который устанавливает прогрессирующую способность младенца «знать себя». В пространстве
психоанализа это – разум аналитика, который копирует эту «материнскую» альфа-функцию для того, чтобы пациент
смог ее интроецировать. Сейчас мы можем видеть с нашей позиции, что проблемы познания могут возникать по двум
направлениям: во-первых, внешний объект («мать», психоаналитик) может функционировать плохо, как в случае с
пациентами Биона, которые чувствовали обман со стороны такого объекта; во-вторых, как у пациентки Сигал, с
которым мы познакомились: пациентка имела внутренние источники (зависть), которые ставили ее в позицию
превосходства, отказывая в осознании ее зависимости от внешнего объекта, могущего делать нечто лучше, чем она. В
этом случае нет внутреннего понимающего объекта, который мог быть интроецирован и развивался бы вместе с ней.
Приобретение способности думать и знать наделяет внутренний объект способностью давать значение. Такая
связь, названная Бионом ‘К’-связью, является переживанием знания и бытия познанным другой личностью. Бренман
Пик, например (см. Мужчина, который был чувствительным, с. 165), описала это в образе взаимных открытий,
происходящих в отношениях переноса/контрпереноса. Пациентка Сигал демонтировала эту ‘К’-связь; она
демонтировала свой и контракт, и процесс своего мышления. Бион называл это ‘-К’ (‘минус-К’).
Способность размышлять, знать и быть познанным, зависит от развития личности, проходящей через ранние
стадии Эдипова комплекса, и в особенности от способности выносить желание знать о родителях и их активности. Мы
будем далее исследовать это отношение между мышлением и эдиповыми родителями.
12. Эдипово знание

Обычно, Эдипов комплекс связан с потребностями любить и быть любимым – и ненавидеть и быть
ненавидимым – в любви к одному из родителей и ненависти к другому в триангупярной ситуации. Они иногда
упоминаются как «L» – и «Н» – связи (Bion, 1962b). Также широко известно, что миф об Эдипе – это изложение
открытия устрашающего скрытого знания («К» – связь). Софокл написал свою пьесу подобно современному
детективному роману – поиск для обнаружения некоего проступка и правонарушителя. Таким образом, часть ядерной
фантазии детскойсексуальной жизни связана с выяснением, любопытством, сбором знаний; и множественный
беспорядок в изучении и знании может следствием, причины которого коренятся в ненависти, страхах и защитах
Эдипового комплекса Freud полагал, что знание является инстинктивными, эпистоморфным компонентом либидо –
основное желание (жажда) знания – и что он присущ Эдипову комплексу в форме желания знать о родительской
сексуальности в первичной сцене. Klein добавила, желание знать частично управляется беспокойством, являющимся
результатом агрессии. Опасение нанесения вреда другим, что является ее результатом, приводит к беспокойству в
восприятии реальности, проверке есть ли фантазии разрушения объектов лишь «только» фантазии. Значительное
успокоение наступает при обнаружении, что существующие во внешней реальности любящие остаются действительно
живыми, (в значительной степени) любимыми, и вое еще доступными для того. чтобы быть интроецированными.
Таким образом, запрос во внешнюю действительность может поддерживать шаткий внутренний мир – как в примере
Опасного внутреннего объекта (с. 82), когда Ричард собирался покинуть своего психоаналитика Однако, возвращение
хороших объектов, как в раннем примере рассказа о Ричарде (Идентификация с «хорошим» объектом, с.71) приводит
к большим изменениям во внутреннем мире.
Bion дополнил дальнейший аспект к знанию, которое касалось понимания внутреннего мира Его работа с
больными шизофренией (см. главу 8) привела к пониманию, что с тревогой относительно внутреннего мира можно
было бы иметь дело, прерывая понимание, особенно понимание собственных чувств и мыслей. Он исследовал путем
наблюдения, чте потребность ребенка в контейнировании знанием матери о его внутренних состояниях, (см. Мать, не
способная к пониманию; Обманутый пациент; и Неудавшееся контейнирование пациента, с. с. 127, 130 и 131); это
привело его к описанию изучения и познания как действий, которые влекут за собой совмещенное привнесение вещей
в мышление: соединяющих вместе преконцепцию (антиципацию) с вещами как они есть на самом деле, соединяющих
одну идею с другой; помещающих две с другими двумя и так далее. Он уподоблял такие действия родительскому
пребыванию вместе в их сексуальном взаимодействии. Bion полагал, что вещи, соединенные в мышлении, могут
вызывать реакции, подобно родителям, соединенным сексуально. Опыт вещей, приходящих вместе в мышлении – это
версия комбинированной родительской фигуры, зафиксированной внутри (или интерналиэированной). Мы
рассмотрели это на языке тела (Глава 5) в примерах Атакуемый червями (с. 62) и Мужчина, насилующий свои ягодицы
(с. бб). Теперь мы столкнемся с подобным опытом скорее в пределах мышления, нежели тела.
Мы могли бы, следовательно, ожидать появления напряжения и агрессии, обычно связываемой с Эдиповым
комплексом, на интеллектуальной арене, в качестве беспорядка мыслей, как следствия нарушения правильного
образования пар идей – половой связи в рамках мышления. Эти отношения производности по отношению к
внутреннему сношению также параллельно наблюдаются в зависти к внутреннему мыслительному процессу,
происходящему в чьем-либо уме.
Мы исследуем путь, которым мыслительное общение преломляется через эдипово волнение и агрессию на
примере этой главы Мы будем способны рассмотрел» доказательства более подробно, нежели предлагает Bion.
Прежде всего, однако, я должен описать некоторые из эдиповых фантазий, которые имеют место, и способ, которым
ребенок пытается справиться с наиболее пугающими из них.
Эдиповы фантазии образуют комплекс ужаса, смягченного другими защитными фантазиями. В
действительности ребенок принимает фантазии в качестве защиты, когда он разбит ужасающими чувствами. Чтобы
разъяснить идею о защитных фантазиях, мы можем представить голодного ребенка, который создает фантазию о
некотором причиняющем боль объекте в его животике. Ребенок может спасти себя тогда, когда разработает защитную
фантазию, которая устраняет тот «плохой» объект, и чем сильнее приступ плача, тем интенсивней его дефекация,
после чего он находится в состоянии убежденности что «плохой» объект находится вовне. Иногда в этом состоянии,
когда мать приходит чтобы накормить его, ребенок думает, что тот, кто появился и есть тот очень ужасный
спроецированный объект, который вызвал боль; и он долго не может принимать пищу. Таким образом, ужасающая
фантазия, порожденная ощущениями болезненного голода, встречается с другой фантазией – в данном случае с
проекцией.

ЭДИПОВЫ ФАНТАЗИИ
И КОМБИНИРОВАННАЯ РОДИТЕЛЬСКАЯ ФИГУРА

Мы видим, что некоторые из маленьких пациентов Klein были озабочены волнением и агрессией по
отношению к любящимся родителям. В первом случае, который мы исследовали (Запрещенная игра с. 39; и также в
Непослушание Питера, с. 139), Питер беспокоился относительно родительских взаимоотношений, что способствовало
напряжению, которым он встретил рождение брата, и его исключению, которое вызвало убийственные фантазии.
Когда ребенок еще маленький, родительская исключительность приводит его или ее, к восприятию их как
отдельной соединенной фигуры, известной как «комбинированная родительская фигура». Эмоциональнью кризисы,
являющиеся следствием этого восприятия, огромны по своей силе. Эрна (см. Эдипов комплекс Эрны, с. 53), также как
и Петер, были измучены постоянными вспышками агрессии и страха, С раннего возраста дети избирают тактику
избегания. Они защищают себя, погружаясь в другую фантазию (см. Маленькая девочка со слоном, с. 55)
которая смягчит интенсивность этого состояния. В примере Поврежденные родители (страница 85),
например, фантазия, показанный
в сновидении пациента, о том, что он разделил родителей и контролировал их действия с помощью своих
возросших возможностей. Он был, таким образом, защищен от преодоления дальнейшей агрессии -хотя чувствовал,
что тогда обременен родителями, о которых должен был заботиться.
Следующий пример предлагает материал о пациентке, чей опыт был организован вокруг специфической
ядерной фантазии. В ее случае, похоже, что вид пары вынуждает ее толкать, сметать все с пути в стремлении насильно
внедриться в отношения внутри пары Это в свою очередь привело к тому, что представление о сексуальном
взаимодействии окрашено этой фантазией – один человек вторгается в другого. Беспокойство, вызванное этой
зловещей картиной, должно было быть купировано. Она делала это путем создания и попытки реализовать другую
фантазийную ситуацию, в который двое людей никогда не прибывают вместе вообще: возникает барьер. Это
сохраняет партнеров в общении; это сохраняет пациента от ощущения вторгающейся агрессии; но это создает
холодный мир, в котором пациент имеет большие трудности в поддержании контакта с кем – либо еще.
Этот случай особенно поучителен в смысле иллюстрации того, что любопыгство так же, как она чувствует,
представляет собой насильственные взаимоотношения. Она также имеет другой метод защиты помещать свое знание,
и свое желание знать (любопытство), в психоаналитика, избавляя себя, таким образом, от такой опасной везли; тогда
опасное и разрушительное вторжение может им контролироваться. Таким способом она может избавляться от
волнения; за исключением того, что, в случае создания этой проекции на психоаналитика, она задействована в другом
случае агрессивного разрушительного вторжения (сильной проективной идентификации).
Этот основной массив фантазий имеет большой эффект в психоанализе. Аналитик вынужден справляться со
своими реакциями на состояние подверженности давлению. Пациент Segal в Несостоятельности смысла и
взаимодействия (с. 174) также избегал знания (и избегал исследовательского контракта с аналитиком) тем же самым
проективным способом Обратите внимание на способ, каким знание и знание о себе самом в психоанализе являются
препятствием в этом примере.
Пример: Проекция понимания.
Пациентка Майкла Фелдмана, женщина, была глубоко вовлечена в психоанализ, но редко это замечала. Она
представила сложные сексуальныме проблемы, которые вели к панике при возникновении перспективы близости. Она
уклонялась от психоаналитика также; и чтобы защищать себя от любопытства относительно ее беспокойства и боли,
она избегала говорить о связях, которые она могла бы делать и осознавать:
Как раз перед сеансом, который я собираюсь описать, пациентка впервые вспомнила случай из своего детства
Когда ей было пять лет и она уже посещала школу, грузовик с цистерной, потеряв управление, проломил густую
живую изгородь перед домом и остановился прямо перед гостиной, в которой находились ее мать и бабушка.
[Это отразило] беспокойство, которое выражалось в ее проблемах с любой близостью, где также присутствует
объект, который вторгается грубым бесконтрольным способом.... Это иллюстрировало потребность в защитном
барьере.
Пациентка принесла своему аналитику яркий образ. Ее устрашающий опыт произвел на него большое
впечатление. ...Он знал, что это связалось с опытом, который она имела, когда он пробовал приблизиться к ней путем
понимания:
Вскоре после этого она опоздала на сеанс на десять минут. Она извинилась за опоздание, сказав о том что
множество вещей требовало ее внимания к себе перед уходом из дома, и она вынуждена была потратить много
времени. После она замолчала. Я чувствовал разочарование в том, что после годичного анализа она описывает свое
опоздание столь поверхностно.
Обратите внимание на реакцию аналитика: Feldman, похоже, думает, что у нее могло бы быть несколько
больше мыслей и чувств по поводу опоздания, но, что она либо не осознает их, либо не хочет с ним делиться.
Например, пациентка, возможно, задержалась по достаточно веским причинам; даже в этом случае, она могла бы
сказать больше относительно ее чувств относительно опоздания. Ее реакция могла бы быть разнообразной –
например, разочарование потерей большого количества времени; удовольствие от его вынужденного ожидания;
облегчение после преодоления расстояния – множество вариантов. Аналитик оставлен в неведении; но он также
чувствует себя фрустрированным, так как знает, что имеется кое-что, что можно узнать, но он не может до этого
добраться. Его намерение состоит в том, что он желает знать – по этому, любой интерес пациентка, видимо,
проецировала на него.
Поскольку она начала говорить снова, я внезапно кое-что вспомнил- Я забыл – это был день, когда ее
родители собирались нанести один из редких визитов и должны были остаться с пациенткой в одной квартире. Ее
замечание относительно наличия ряда вещей требующих внимания к себе подразумевали это.
Фактически аналитик начинает функционировать как тот, кто знает вещи относительно пациента Сна»
конечно, помнила об этом, потому что визит родителей поглощал ее внимание, но она предпочла об этом не говорить.
Какое-то количество процесса происходило, но не было связи между ними – «К» – связи. К этому времени, она
преодолела защитный барьер и теперь сообщала ему
Она была очень обеспокоена тем, что родители могут узнавать о ее личной жизни – в особенности о
сексуальной жизни, а также об анализе.
Я думаю, что читателю ясно, что пациентка воспринимает посещение родителями как вторжение. Но это
также имеет скрытое сексуальное значение:
.. она описала сложные предосторожности, которые она намеревалась предпринять, чтобы скрыть все
доказательства своей сексуальности, как то сокрытие подвязок, пояса для чулок и ночном в шкафу для посуды или на
чердаке. Она также собиралась держать в секрете то, что проходит анализ, и когда они посетили ее, то она оказалась
неспособной обосновать свое отсутствие и без колебаний опустила сеанс.
Она прячет свою ночную рубашку, и она скрывает свой психоанализ -имеется прямая связь между ее
сексуальной активностью и ее психоанализом: и то и другое должно быть сокрыто. Конечно, возможно, что она
беспокоится относительно своих сексуальных чувств к психоаналитику, и скрывает их. И хотя это могло так и быть,
плоскость сессии касалась любопытства столь же, как и сексуальности:
это фантазия о том, что оба родителя, различным образом, очень любопытные и почти вторгающиеся,
особенно относительно ее сексуальной жизни.
Итак, то, что аналитик помнил относительно озабоченности пациентки, было правдой, но казалось, что
пациентка чувствовала, что об этом нельзя говорить. Сйа не могла бы прийти и сказать, что она опоздала, потому что
с тревогой приводила квартиру в состояние готовности к принятию любопытных родителей. В действительности она
также спешно отказывалась от мыслей в своем сознании, как и от вещей в квартире.
Это так, как будто аналитик имеет докучливый интерес и может быть вторгающимся:
Эти вопросы [сексуальные] никогда не могли открыто обсуждаться в семье, насколько она представила, то это
была напряженная атмосфера, в которой каждый член семьи имел подозрения и фантазии о том что происходит ... [В
анализе], это доказало сложность нахождения путей разговора на любые близкие темы.
Атмосфера фрустрированного интереса, изображенного в ее семье, была вновь воссоздана с ее
«докапывающимся» психоаналитиком:
Напротив, присутствует вынужденная толерантность в любой ситуации,
в которой производные этих ранних конфигураций присутствуют в уме моей пациентки, в моем уме, но о
которых нельзя говорить открыто.
Я думают, что Feldman указывает, что для этой испуганной пациентки осведомление о чем либо равноценно
физическому вмешательству через нарушение границ. Рассмотрим теперь болезненные отношения между пациенткой
и ее родителями:
После молчания, пациентка сказала о том, что звонила родителям накануне вечером проверить, все ли в
порядке и уточнить обстоятельства их прибытия. Она разговаривала с отцом, который был озабочен тем, как
устроиться ночевать, в частности, тем что, возможно, будет спать с ее матерью на двуспальной кровати. Пациентка
успокоила его... и сказала, что у него будет отдельная кровать, а она будет спать на двуспальной. Отец сказал: « Как!
У тебя есть двуспальная кровать? Для чего? Я не знал, что у тебя есть двуспальная кровать!»
Что мы находим? Сначала, отец также, подобно пациентке, взволнован относительно соединения – опасение
того, что родители будут спать вместе. Нэ мы также имеем другой виц соединения здесь, контакт по телефону, когда
этот контакт осуществлен, пациентка чувствует вторжение — здесь, в форме, раздраженного любопытства отца. Она
заверяет отца, и себя, что все будут спать отдельно – зашита от одиночества;
Она думала, что мать, вероятно, одернула его, и он больше ничего не сказал.
Так на вторгающееся взаимодействие посредством телефона тоже воздействовала сила, для того чтобы
восстановить безопасную тишину.
После этого она долго молчала. Я думал, что это означало, что она ожидала, что я принял материал, который
она принесла, и что у нее не было намерения говорить еще что-либо о себе.
Еще раз аналитик чувствует, что является носителем любопытства, исследовательского давления, и что он
делает это единолично, без нее, т.к. она слишком испугана, чтобы к нему присоединиться:
Я сказал, что думаю, что она, подобно ее отцу, выказывает беспокойство, относительно того чтобы быть
слишком близко к чему-либо, и что она ведет себя так, как если бы это было важным для нее также, быть в кровати
одной, не вступать в контакт со мной или с тем, о чем она говорит. Мы знали, что там было что-то еще, что таки
происходило, но на что нельзя было обращать внимания.
Что мы думаем о связи, теперь сделанной между опасением оказаться вместе с партнером в сексуальном
смысле и оказаться с партнером в аналитическом смысле? Это, должно быть интересная параллель, но как пациентка
воспринимает ее?
После этого она долго молчала.
Это ничего не обещало. Это ставило аналитика в затруднительное положение. Он приложил усилия для
установления «К» – связи, но после этого она молчала. Он был бы прав, сказав, что она уединилась в своей
«отдельной кровати», потому что он пытался соединиться с нею:
Мне был знаком процесс, когда пациентка, сообщив мне сведения, затем удаляется в односпальную кровать,
как будто оставляя меня наедине со сведениями, которые являются потенциально волнующими для нее. Это никогда
не было для меня полезным, брать на себя ответственность за все ее мысли и вербализации на сессии, и, тем не менее,
я чувствовал, что должен что-то сделать. Я тщательно обдумывал свою интерпретацию, и это казалось разумным
подходом.
Аналитик не имел партнера, с которым можно работать – не было никакой «К» – связи между ними. Не то
чтобы пациентка находится в негативном состоянии, и ее чувства к аналитику были окрашены негативным
переносом; фактически это отсутствие контакта Хотя ее желание соединяться с ним в тонкой работе сохранялось» он
полагал, что его принуждают быть ответственным за это – принять это как часть себя.. Бе проектируемое желание,
совмещенное с его собственным. Не то, чтобы она испытывает недостаток психоаналитического любопытства; это
существует, но находится в нем, закрыто в шкафу (в уме ее аналитика). Аналитик испытывает на себе воздействие
дилеммы пациента; восстанавливать потребность в знании значит «стать» сильным, любопытным, тем, кто вторгается;
остаться в тишине значит воссоздать атмосферу закрытого, фрустрированного, но невысказанного любопытства,
В конечном счете, он сообщил о своем чувстве, что он занимает позицию вторгающегося отца, который
слишком приблизился в своем интересе к ее сексуальности; в то время как он, аналитик, показал слишком много
любопытства относительно ее умственного общения. ХОТЯ последовала очередная пауза, эта интерпретация в итоге
дала пациентке возможность ответить:
После длительного молчания она обеспокоено сказала, что внезапно вспомнила о том, что она не спрятала
свои противозачаточные таблетки. Все будет в порядке, если люди не начнут заглядывать в ящики... После короткого
молчания она сказала, что она в панике. Это было в конец сеанса, и она ушла несколько неорганизованно, ее взгляд
был очень озабоченным.
Этот беспокойный ответ наводит на мысль о том, что она чувствовала кого – то (возможно, это
психоаналитик?), кто обнаружил ее средства, предназначенные для того, чтобы делать вещи стерильными.
Такое понимание непосредственно перекликается с психоаналитической попыткой познания и изучения, и в
особенности с тем, как с этим сталкиваются в переносе – или, выражаясь другими словами: много тонких деталей
отношений внутри переноса теперь делает возможным понимание отношений связанных с знанием («К» – связи) и
того, что его разрушает. В следующей главе мы рассмотрим несколько больше подобных ситуаций в контексте
проблем техники терапии пациентов, которые отличаются неспособностью к установлению связи с аналитиком –
некоторых «труднодоступных» пациентов.
13. Выведение из равновесия

Склонность к незнанию, проявившаяся сходным образом в случаях пациентов, представленных Seagal и


Feldman делает таких больных “труднодоступными“. В последнее время были проведены обширные исследования,
посвященные работе с такими больными. Полученные результаты привлекли внимание к сути непосредственных
контактов между пациентом и психоаналитиком, которые были явно нарушены в этих двух случаях. Детально
исследованы сиюминутные эмоциональные контакты в том виде, в котором они возникают в практике
психоаналитика (контртрансфер). Определенный тип пациентов, которые защищаются от эмоциональных контактов,
используют очень тонкие методы для того, чтобы находиться вне пределов досягаемости. Такие пациенты
самоотверженно стараются поддержать стабильность, эмоциональное равновесие, которое никогда не нарушается в
ходе эмоциональных контактов с окружающими.
Разработаны подходы к проблеме сеттинга в психоаналитическом процессе, определяющие его как единое
целое. Klein подчеркивала, что “важно мыслить в категориях ситуации в целом, которая переносится из прошлого в
настоящее, а также в категориях эмоций, защит и объектных отношений“ (Klein, 1952, с.55). Мы уже видели в случае
Мужчины, который атаковал свои ягодицы ( с. 66 ) как казавшаяся при поверхностном рассмотрении совершенно
понятной мазохистская перверзия при использовании более широкого подхода к ситуации трансфера оказалась крайне
сложным, запутанным нарушением идентичности. Современная литература, посвященная использованию этого
принципа, оказала заметное влияние на развитие новых практических подходов, что особенно хорошо заметно на
примере работы Betty Joseph “Трансфер: общая ситуация“ (Joseph, 1985), в которой автор следует рекомендациям
Klein. То, что передается психоаналитику в настоящем, не является точным “образом матери“, взятым из детства. На
самом деле это отношение ребенка к своей матери. Мужчина, который был благоразумным, например, не относился к
психоаналитику как к матери, однако, для защиты использовал терапевта, совершая такое же расщепление объекта на
“хорошую“ и “плохую“ мать.
Joseph описала многих пациентов, которых было очень трудно достичь и отношения с ними носили
своеобразный, странный характер. Они предпринимали попытки самозащиты для создания эмоциональной
отстраненности, которая не позволяла психоаналитику достичь их. Такая тактика часто приводила к вовлечению
аналитика в своеобразный процес псевдо – анализа. Пациент создавал видимость того, что психоаналитическое
лечение продолжается, что степень понимания увеличивается; однако, на самом деле, пациент находится вне
процесса, далеко от ситуации анализа, полностью защитившись от понимания и следующих за ним эмоциональных
потрясений. Создавалась совершенно особенная ситуация, которая внешне выглядела как “ К “ – связь, но на самом
деле таковой не являлась; это была ее противоположность, активно препятствовавшая созданию истинной связи.
Часто сообщения делались пациентом с целью проецироваться на любопытство психоаналитика и связать его таким
образом, чтобы аналитик стал именно тем, кто несет в себе искомые импульсы, как это происходило в примерах,
представленных в последних двух разделах ( В оригинале на с.189: ” Often the patient”s communication was aimed in
projection into psychoanalyst”s curiosity and thus linking in such a way that the analyst was the one who carried the impulse to
enquire, as in the examples in the last two chapters.“ ). Оказывается, что пациент остается пассивным и неподвижным.
Настоящего обучения не происходит.

Пример: Деформированная морковь

Пациент, описанный Joseph, был ригидной, контролируемой и тревожной личностью чуть старше 20 лет, он
был женат и имел маленького ребенка. Он был знаком с психоаналитической литературой.

Он находился в анализе более трех с половиной лет … он начал сессию сказав, что хотел бы поговорить о
своей проблемах, связанных с уборкой чулана. Он провел в нем много времени. Он описывал как чистил вещи и
говорил, что ему не хотелось останавливаться. Все это было представлено как проблема, в разрешении которой ему
требуется помощь.

Читатель может найти это замечательным, но психоаналитик почувствовала, что здесь что – то не так, и,
очевидно, решила подождать, чтобы выяснить, почему у нее возникло такое ощущение.

Он добавил, что не хотел идти в гости к друзьям вечером, поскольку хотел как можно больше убрать.
Он замолчал как будто чего-то хотел от меня. У меня возникло сильное ощущение, что от меня ждут чтобы я
сказала что-то об очистке его мышления или что-нибудь в таком роде, поэтому я выжидала.

Как бы мы могли прокомментировать это? Создается впечатление, что он пытается избежать чего – то; он
предпочитает остаться поглощенным самим собой ( занятым своим чуланом ). Поэтому возникают смутные
подозрения, когда кажется , что он ждет что аналитик что – то скажет. В контртрансфере аналитик отмечает
совершенно определенное ощущение, неприятное чувство, что ее пытаются втянуть в нечто очень поверхностное. Она
выжидает до тех пор, пока у нее не появляется возможность разобраться в этом – что и происходит после получения
новых ассоциаций пациента:
Он добавил, что на самом деле ему совсем не хотелось идти к этим людям вечером, поскольку когда они были в этом
доме в прошлый раз, муж допустил бестактность. Он пошел смотреть телевизор в то время, когда пациент и его жена
были в гостях, а впоследствии сделал директивное замечание, касающееся трудностей, возникающих у детей в школе.
Я сказала ему, что у меня возникло ощущение, что он ждал от меня какой – то псевдоклейнианской интерпретации об
очистке его мозга и внутреннего мира, и когда я не сделала этого, я стала грубым мужем, который отправился
смотреть свой телевизор и до некоторой степени диктатором в отношении его собственных трудностей, то есть я не
заметила его упреждающего замечания.

Мы видим, что интерпретация заключает в себе контртрансферные чувства ( пациент хочет определенного, не
содержащего угрозы ответа ) вместе с содержанием ( бестактность друга/ аналитика и оставление больного ). Когда
аналитик склоняется к принятию ожидаемой от нее роли с ожидаемыми от нее интерпретациями, она ощущает себя
грубым другом, который смотрит свой телевизор. Он ощущает ее отказ от предлагаемой им цели - помогать в
сохранении его нетронутым в процессе предсказуемого анализа. Такая интерпретация может быть аккуратным
толчком или малозаметным переломом. Она может пресечь любые его желания находиться в ситуации мягкой
предсказуемости.

Поначалу он был озлоблен и разочарован, но на следующей сессии он смог достичь некоторого понимания
причин своей обидчивости.

Что мы можем увидеть в его ответе? Он конечно эмоционально окрашен - пациент озлоблен и разочарован;
следовательно установлен контакт с пациентом, хотя это и не тот контакт, которого ему бы хотелось. Тем не менее, не
смотря на очевидное несогласие с уровнем контакта, пациент, несомненно, достиг нового понимания - и аналитик
сообщает, что это был инсайт, касающийся его ( клиента ) попыток соревновательного контроля. Во время следующей
сессии это проявилось в виде интересного аспекта принесенного материала:

На следующий день он сказал, что чувствует себя намного лучше ...

Возможно, он почувствовал себя лучше из - за понимания, которого он достиг на предыдущей сессии; однако,
это может оказаться отступлением к уже испытанной, ложной позиции. Немного ясности в этот вопрос вносит
сновидение, которое было представлено аналитику:

... он видел сон. Ему снилось, что он и его жена находились в загородном котедже. Они собирались
укладывать вещи в машину и уезжать, но по каким - то причинам машина была припаркована несколько ниже по
переулку, как будто было невежливо подогнать ее к парадной двери или переулок был слишком грязным и узким.

Что мы можем сказать о припаркованной ниже по переулку машине? Кажется возможным, что пациент таким
образом выражает согласие с тем, что сделанные вчера аналитиком интерпретации правильны, желанием клиента
является пребывание вне зоны контакта:

Затем он был на базаре, покупал еду для дома, что было странно: Почему он должен иметь с собой пищу,
если он собирается домой?

Сновидение подсказывает нам что - то еще - как и контртрансфер психоаналитика днем раньше: приобретение
пищи для себя связано с его вчерашним желанием оставаться поглощенным самим собой ( своим чуланом ), принимая
решения по своему разумению. В следствии чего он отказывается полагаться на домашнюю пищу, включая пищу из "
дома " психоаналитика:

Он долго выбирал несколько морковок - ему хотелось голландских, которые были крученной формы или лучше
выглядевших французских, которые были молодыми и прямыми, однако, несколько более дорогими. Он выбрал
голландские крученные и его жена поинтересовалась, почему он так поступил.
Его ассоциации перешли к планам на отпуск ... его выбор склонялся скорее к Франции, чем к Голландии.

Снова занятная ситуация: он предпочитает Францию, но упрямо выбирает голландскую морковку!

Морковка напомнила ему об объявлениях, которые он видел во время войны, которые сообщали, что морковь
- полезная , дешевая пища и помогает от куринной слепоты.
Тут же я предположила ... что его вчерашние попытки принудить меня делать определенные интерпретации, а
также то знание, которое он получил об этом, связалось с попытками принять мои интерпретации внутрь себя, не
используя их для своей пользы или для каких - либо других целей, например, в лекции, которую он на самом деле
читал этим вечером. Затем это стало пищей, которую он сам приобрел для дома, в отличие от пищи, полученной им от
домашнего анализа. Он выбрал морковку, которая должна улучшить его ночное зрение, которая должна дать ему
инсайт, но то, что он на самом деле выбрал было перекрученным.
Это полная интерпретация, описывающая процесс работы пациента с познанием и попыткой быть познанным,
является результатом работы, проведенной накануне. Это действительно полный отчет. Вчерашняя работа ( пища,
выбранная пациентом ) может быть, как показывает сновидение, использована двумя способами: один
вскармливающий, второй извращенный ( twisted ). Его выбор - извращенный ( twisted ) путь, но вот что удивительно;
он понял это, и интересуется, почему так случилось, хотя эта проекция направлена на его жену. Ответом на острую
интерпретацию, касающуюся его желания поглаживающих интерпретаций, стало сновидение, рассказанное на
следующей сессии.
Тут мы можем отметить несколько главных элементов: существует некоторый интерес к получению
подпитывающего анализа, который помогает при слепоте ( т.е. укрепляет его инсайт ); что сосуществует с другими
странными или перекрученными ( twisted ) элементами, когда часть его стремится уйти от контакта ( вдаль по
переулку ) к самопоглощенности и самообеспечению пищей. Способ, которым он пользуется для ограничения
получения правильного питания заключается в извращении (twisting ) анализа и переводе его в "псевдоанализ ",
который избегает настоящего обучения и познания. Joseph указывает на важность того пути, который может привести
аналитика к псевдоинтерпретированию, которое широко используется с различными целями - удержать дистанцию и
избежать волнующего эмоционального контакта. Пациент вступает в связь с желанием аналитика узнать больше. Эта
связь выполняет целый ряд функций: она растворяет границы между аналитиком и пациентом; предотвращает
процесс осмысления; нарушает обе идентичности; уничтожает ощущение контакта с другой отдельной личностью; но,
кроме всего прочего, этот пациент получил ощущение превосходства над аналитиком, воспринимаемым как
конкурирующий соперник, вместо того, чтобы научиться чему - то у него ( " отрицательная К " - связь ). Отчаянные
попытки аналитика противостоять этому призыву к убаюкивающему псевдо - анализу заключались в стремлении к
пониманию того, что произошло. Таким образом, аналитик продемонстрировал интерес к познанию и обучению, это
был тот интерес, который оказался полезным для этого пациента в процессе установления связи ( превращении
аналитика в компаньона) и создании защитной проекции.
Таким образом, трансфер является формой использования пациентом анализа. Аналитик работает на пациента
- его любопытство становится неэффективным, когда вынужденно включает в себя проецированное любопытство
клиента, направленное на терапевта ( В оригинале, c. 192: " The analyst performs a function for the patient - to have her
own curiosity, which can be made to contain the patient"s projected curiosity for him and render it ineffective " ). Он не
просто переносит из прошлого фигуру контенирующей матери; он переносит специфическую разновидность
контенирующей функции, которую выполняет аналитик ( или жена в данном конкретном материале ) - " содружество
" их любопытства, приводящее к его неэффективности. Предложенное Joseph ( 1985 ) понимание переноса как " общей
ситуации " не просто заужено до процедуры простого информирования аналитика о том, на какую тему общаются
пациент и аналитик. Сама функция кооперации между ними, арена, на которой проходит психоанализ, является
центром конфликта пациента ( иногда в союзе с психоаналитиком ). Альянс, существующий между ними является
ярчайшим выражением трансфера и конфликта:

Strachey ( 1934 ) … показал, что то, что передается является не первичными внешними объектами из
прошлого ребенка, а внешними объектами … [ Трансфер ] должен включать все, что пациент вносит в отношения, то,
как он использует аналитика, а также то, о чем он говорит и то, о чем он умалчивает. Многое в нашем понимании
трансфера происходит из нашего понимания того, как пациенты руководствуясь разными мотивами влияют на наше
восприятие вещей; как они пытаются найти нам место в своих защитных системах; как они бессознательно
направляют отыгрывание во вне на нас, пытаясь заставить нас отыгрывать во вне на них; как они рассказывают о
некоторых аспектах своего внутреннего мира, заложенных еще в детстве ( Joseph, 1985, рр. 156 - 7 ).

В повседневной жизни люди иногда говорят что – то просто ради того, чтобы произвести впечатление, это
также встречается в насыщенной атмосфере кабинета психоаналитика. То, что пациент делает в анализе, тот эффект,
который производят его слова, происходит из длительной истории его взаимодействия с собственными объектами. В
этом смысле “ всегда что – то происходит “. Поэтому мы всегда озабочены тем, каким образом пациент использует
объект для успокоения тревоги и конфликтов. Используемый им метод должен быть перенесен из прошлого.
Использование пациентом аналитика повторяет использование им объектов в младенчестве и детстве.

Я бы хотел пойти дальше и рассмотреть те процессы, которые позволяют избежать контакта и создают
каменный тупик для психоаналитического процесса. Мы можем спросить себя: “Что происходит, когда кажется, что
ничего не происходит?“. Торможение пациентом живых контактов – возможно, в содружестве с аналитиком – может
быть понято как отчаянная попытка остаться на плаву в море тревоги. В следующем разделе мы изучим несколько
иной тип организации личности, который не стремится к защищенности от боли, причиняемой жизнью, а притупляет
(deadening) живые контакты, вместо того, чтобы использовать их с пользой для себя. Удовлетворение достигается
путем умерщвления (by deadening) Self таким способом, который Kleinian психоаналитики считают изощренной
формой удовлетворения инстинкта смерти (см. раздел 9). Как полагал F (1920), происходит умерщвленное
повторение прежнего опыта. Последователи Klein приложили много усилий для того, чтобы научиться точно
различать, когда усилия пациента направлены на притупление боли, а когда на “получение удовольствия“ от смерти.
Мы увидим насколько глубоко Kleinian психоаналитики способны понимать такие странно организованные личности,
которые могут парадоксально или извращенно получать удовольствие от смерти и использовать ее в своих целях.
15. Изменение и развитие

Мы только что ознакомились с пациентами, которые избегают открытого контакта и на самом деле развивают
веру в нечто большее, чем просто их эмоциональная жизнь – в ее разрушение. Не все пациенты поступают так только
ради притупления эмоциональной жизни. Но теперь аналитики были готовы к ‘слабым местам’ эмоциональной
структуры в ситуации здесь и сейчас, техническая практика с такими пациентами была откорректирована для работы
со всеми пациентами. Теперь гораздо большее внимание уделяется интерпретации процесса, нежели интерпретации
символов. Нижеследующий пример – это всего лишь крошечное, но глубоко прочувствованное продвижение к
достижению контакта и выхода из него.

Пример: проективная зависть

Пример Бетти Джозеф иллюстрирует одно из таких ‘микроскопических’ изменений в эмоциональном


контакте, когда пациент избегает краткие моменты, несущие болезненные ощущения. Это завистливый человек,
который избавился от кратковременного нарушения, проецируя зависть на окружающих:

Вот краткий пример: в понедельник действительно казалось, что Т начинает осознавать именно то , как он
четко вычленяет значение всего того, что я говорю, но не позволяет развиваться настоящему пониманию. На время он
успокоился, а затем стремительное, глубокое ощущение враждебности по отношению ко мне прорвалось в его
сознание.

Мы наблюдаем именно тот момент, когда возникает настоящий эмоциональный контакт – проявление
враждебности. Но:

Секундой позже он тихо добавил, что размышляет о том, как он чувствовал себя по отношению ко мне – т.е.
враждебно – и, должно быть, именно это испытывали его студенты, когда он им что-то объяснял и втолковывал.
Именно так Т получает реальный опыт ощущения ненависти ко мне , потому что я говорил что-то полезное, он
пользуется внезапным осознанием, чтобы заговорить о студентах, и дистанцируется от возникающей зависти и
враждебности, и прямой восприимчивый контакт между нами снова утерян.

Аналитик представляет конкретный момент: до него пациент чувствовал сильную враждебность, затем снова
начал говорить тихо. Переход был непрерывным и стремительным. Он разрешил вопрос своего нарушения и сделал
это своеобразно: он обратил свое новое осознание на других. В каком то смысле понимание действительно выручает,
и понимание других действительно может быть для него полезным. Так или иначе это видно из его поведения (он
снова заговорил тихо), что он использовал свое новое знание, чтобы приостановить свою враждебность и зависть,
когда он заговорил о других. Этот переход – от эмоционального раздражения настолько очевидный, что выглядит как
нечто большее, фактически это похоже на инсайт и понимание. Для этого пациента выдержать эмоциональное
спокойствие кажется важным. Ему нужно было воссоздать эту стабильность.

Рассматриваемые таким образом психоаналитические сессии представляются неким калейдоскопом смен


эмоциональных состояний. Эти изменения принимают 3 формы:

Непрерывное изменение (Flux): прежде всего любое взаимодействие между людьми ведет к эмоциональному
отклику, некоторому изменению их психического состояния. Это продолжительный поток чувств, изменяющееся
движение. В процессе этого разрушающие тревоги могут начать выстраиваться; затем возникают защиты; а атмосфера
смещается в сторону возврата к некоей точке равновесия. Человек всегда борется за восстановление баланса своего
сознания.

Стойкий баланс (A static balance): далее, как мы видели в главе 14, некоторые люди стремятся, как только
могут, прервать этот потокообразный эмоциональный обмен и развивают значение возврата к этому вялому
состоянию – застою. Баланс ригиден.Если на время происходит эмоциональный сдвиг – он немедленно блокируется,
обычно довольно примитивными и насильственными способами защиты. Эти сдвиги также вне контакта, как у
пациента, описанного выше (проективная зависть).

Длительное психическое изменение : модифицирует структуру психики. Здесь присутствует некоторая


степень постоянства. В нем не прекращаются продолжительные изменения эмоционального состояния, оно
проявляется в очевидности новых (или добавившихся) структур внутреннего мира.

Рассмотрим на примерах каждый из этих видов изменений:

FLUX
Первый приме – пациент-ребенок, описанный Бетти Джозеф. Тревоги и защиты ребенка свободно открыты
для рассмотрения, и здесь присутствует очень тонкое изменение чувств, реакций и защит.

Пример: ребенок, который дергал за волосы

Тревожный и требовательный мальчик 3-х с половиной лет (назовем его С) показывает замечательный
эмоциональный сдвиг в течение курса из нескольких сессий.

..он неожиданно ринулся на меня, вцепился мне в волосы и вырвал очень маленький клочок; он разжал кисть,
посмотрел с ужасом на волоски, схватил плед и накрыл им мою голову так, что я оказался под навесом. Я попытался
помочь понять его тревогу из-за того, что он увидит, если посмотрит на меня, и что он чувствовал по поводу того, что
натворил. Он медленно подошел, заглянул под плед, затем стянул его. Когда я попытался заговорить с ним проще, он
подбежал ко мне с подушкой и накрыл ею мою голову.

Мы знакомимся с С в отчаянной для него ситуации: он поранил своего аналитика, а потом ему пришлось
справляться со своими чувствами по этому поводу. Его защита возникает как следствие того, что он не может видеть
результата своих действий. Ребенок борется с равновесием в своих чувствах: злостью и раскаянием, c тем, увидеть
или же не видеть того , что наделал, подойти ближе или отступить. Налицо всплеск соревнующихся эмоциональных
переживаний внутри него.

Я заговорила о его тревогах. Он затем расставил все по местам, говоря: ‘ ты вырвешь мои волосы '', и затем
отступил от меня. Когда приблизились последние минуты сессии, он выбежал из игровой за минуту-две до истечения
времени.

Несмотря на то, что состояние пациента в основном бесконтрольное, аналитик продолжает попытки говорить,
вкладывая в свои слова свое мнение о том, что происходит. В конце концов ребенок выдает собственные слова:'' ты
вырвешь мне волосы’’. Но потом ему необходимо убежать в безопасное место.

…несколько недель спустя С пришел на сессию очень диким и неожиданно расстроенным. Было несколько
обращений ко мне, аналитику, как ведущей себя, словно непослушный мальчишка, и одно как к досадной. Я решила,
что он таким образом показывает мне, на этой сессии, большую обеспокоенность тем, что он плохо себя вел и
досаждал родителям, особенно ввиду того, что его мать болела. В ходе сессии он успокоился и , стоя у стола и
связывая игрушки резинкой, неожиданно тихо сказал:’’ я вырвал у тебя волосы, помнишь?’’ Я просто
прокомментировала его беспокойство и чувство вины из-за того, что он мне сделал, а он добавил:’’ и поцеловал,
помнишь?’’ Это, конечно же, с одной стороны совершенно неверно, он не целовал, но я думаю, в этом есть кое-что
более динамическое для понимания. С был способен принести на сессию воспоминание, отражающее груз вины и
тревоги, которые он вынашивал внутри
– но теперь также и симпатию.

Психоаналитик показывает нам, как ребенок продолжает обрабатывать опыт, привнося его в жизнь в
некотором воспоминании, и, на самом деле, управляя им, чтобы восстановить в вымышленном поцелуе. Опыт этот не
зачах и не пропал.

Возможно, что на этой второй сессии имело место улучшение его способности, а моей – принимать,
воспоминание о его плохих поступках, и возможно, что это, отчасти породило идею поцелуя.

Содержание материала имеет конечный результат, который является попыткой интегрироваться


эмоциональным способом – поцелуем. Несмотря на более поздние реакции, которые мы рассматриваем, (на сессии
несколькими неделями позднее) мы можем увидеть, что С таки стало лучше. Но все же остается глубокий смысл
контакта между ребенком и аналитиком, и аналитик сама это прочувствовала, оценивая, насколько далеко она
продвинулась в связи с вымышленным поцелуем. И аналитик и С открыты сильному потоку чувств. Похоже, оба
принимают эти волнующие потоки. Этот уровень улучшения очень сильно отличается от ослабления процесса,
который препятствует нарушению. Пример подразумевает, что плавное изменение происходит в период между этими
сессиями. Несмотря на защитный механизм отрицания, опыт не ослабевает как это могло произойти в более
патологической организации (pathological organization), где такой контакт быстро пропадает. В сознании С остался
активный момент, тот, когда он мог привносить обработанное в жизнь. Эти периодические эмоциональные подъемы и
снижения являются материалом человеческих отношений и противостоят закостенелой позиции.Они имеют
чрезвычайную терапевтическую важность:

Я считаю, что основной целью нашей терапии является работа с такими изменениями, дать им возможность
проявляться не так слепо и автоматически, сделать их и их элементы более осознанными и управляемыми для эго
более здоровым, гибким и реалистичным путем…Если бы нам пришлось поверить в то, что мы могли бы их
устранить,нас бы это сильно обнадежило.
В этом смысле построенное аналитиком неоценивающее знание должно перейти к пациенту. Важно, что мы
скорее имеем дело с этими изменениями,нежели обсуждаем их.Пациент борется как может, за то, чтобы справиться со
своими трудностями и тревогами. Оценивающее отношение не помогает ни пациенту в понимании, ни аналитику в
сохранении чистого сознания для приспособления к опыту, в котором пациент ожидает помощи разобраться.

ЗАСТОЙ

Эмоциональный контакт ребенка С контрастирует с уклончивым пациентом из предыдущего примера


(проективная зависть), который мгновенно уходит от контакта. В следующем примере представлен пациент, который
так же застрял в прошлом на патологической организации, и это отражено в материале дела, но теперь он, на самом
деле, гораздо более способен вырваться из этой позиции застревания. Этот пример хорошо демонстрирует контраст
между стабильным возвратом к своей патологической организации и потоком эмоциональной жизни, когда он с ней
справляется.

Пример: контакт '' туда – обратно ''.

Мужчина, которого лечила Бетти Джозеф, тревожился из-за того, что психоанализ заканчивался.

Сессия была в пятницу. Мой пациент N прибыл со словами, что он чувствовал себя плохо и тревожился, как
если бы произошло слишком многое. Они с женой пытались продать их дом, и также имели место серьезные
изменения на работе.

N обеспокоен. В некоторой степени даже слишком расстроен. И он перекладывает все это на психоаналитика.
Так или иначе, но есть разница между переменами дома и на работе и теми, что происходят в непосредственном
опыте психоанализа.

Я прояснила, что, похоже, будто его тревога в основном была сконцентрирована на факте завершения
психоанализа. Он с этим согласился, но продолжал в деталях описывать свое ощущение дискомфорта от того, что он
был разгневан и возмущен. Я задумалась над этим и предположила, что это отчасти из-за того, что он на самом деле
не был способен поверить в то, что я смогу его отпустить, но сейчас ему пришлось столкнуться с этим фактом
окончания анализа.

Мы видим аналитика, работающего с попытками пациента дистанцироваться, и то, почему она это делает. И
она получает от него формальное согласие. Неожиданно она обнаруживает, что он на самом деле не находится с ней в
контакте:

Мой пациент на мою ремарку отреагировал возвращением к обсуждению своих трудностей, его возмущения,
его холодности ит.д. Я догадалась и показала ему, что он погружается в какой-то гнев и хандру, отражающиеся в его
зацикливании на трудностях и излишней вовлеченности в них, чтобы избежать специфических чувств по поводу
расставания и того, что это на самом деле для него означало на тот момент.

Пациент реагирует, но возвращается в прежнее состояние и сам создает себе облегчение, которое возникает
от снижения живых и вовлеченных реакций. Это типичный уход от контакта, который мы видели в патологической
организации.

Другими словами, я думаю, что он погружался в трясину своего несчастья как защитную реакцию, так что
гнев был частью этой трясины, а не гневом как таковым.
Но права ли аналитик, рассуждая, что он использовал гнев для избегания контакта. Какова же реакция на
интерпретацию ?

N замолчал – пауза – затем сказал, что у него есть метафора: “заумный старый тюфяк“.

На самом деле пациент отреагировал на интерпретацию. Он чувствовал, но лишь позднее выразил, острый
момент настоящего гнева – не самозабвенное страдание, но гнев с пробоинами, которые создают реальный контакт.
Когда его уход от контакта был проинтерпретирован, он ответил возвратом в эмоциональный контакт.

Он объяснил, что считал, что я была права и что он осознавал, что когда делал замечания, просто возмущался
тем, что я была права, поэтому он утих. Сейчас мы оба можем согласиться с тем, что активно использовавшееся
страдание – своего рода мазохистическая защита, и сам он четко осознавал свое возмущение по поводу моей правоты.
Так мы узнаем, что верная интерпретация действительно достигла реакции мгновенного гнева, но это не было
вовремя зафиксировано. Вместо этого, пациент разыгрывал постепенное погрязание в свою трясину. Только теперь,
после последующей интерпретации, он может возобновить контакт, в котором он может сообщить все, что
произошло. И теперь сессия (и эмоциональный контакт) принимают другое направление.

Они были приглашены к Х-м, где жена плохо готовила, поэтому жена моего пациента решила приготовить
летний пудинг, который они могли бы принести с собой к ужину. А он бы помог жене почистить и порезать фрукты.
Все это было рассказано очень тепло.

Ассоциации N касаются теперь очевидно теплого контакта с женой, которой он помогает компенсировать
плохую стряпню приятельницы. С точки зрения психоанализа, плохая стряпня отражает его собственные слабые
усилия в ходе психоанализа, поскольку он постоянно уходил от контакта и предпочитал взаимный контакт дома, он
был рад и благодарен за то, похожий контакт был восстановлен на сессии. Заключительная часть материала была
наполнена более глубоким и живым чувством; следует вспомнить Питера, в одном из самых первых примеров, чья
игра перешла в более образную и творческую (стр. 39).
В течение этой сессии пациент отошел от контакта после момента зависти в сторону трясины страдания в
которой он мог поддерживать себя в состоянии эмоционального застоя. На самом деле в этом материале речь идет о
гораздо большем изменении, чем в его старом способе ослаблять контакт. Ничего не стоит проследить
последовательность изменений:

-Он выбрался из трясины страдания; его душила зависть “заумного старого тюфяка“; так он сместился в
сторону интеграции этой болезненной зависти;
-затем он вернулся в свое болото;
-но постепенно, перейдя к интеграции, он смог по собственному желанию сообщать ей о происшедшем;
-потом они смогли раскрыть, чему же они научились вместе; его “ гениальная идея” летнего пудинга показала
сдвиг по направлению приобретения хорошего опыта, и он оказался как чувственным, так и эмоциональным.

Это также и шаг к независимому отношению к его кормящей жене; также шаг к символическому уровню
удовлетворения, и более широкому опознаванию своей способности помогать в творческих усилиях. Все эти
изменения противостоят ригидному, статическому равновесию гораздо более подвижным содержанием.

СТРУКТУРЫ ЗАЩИТНЫХ МЕХАНИЗМОВ

В патологическую организацию входят жесткие структуры защит, которые пытаются удержать состояние
стогнаци в эмоциональной жизни, они в достаточной мере отличаются от яростного и тревожного продвижения
ребенка в “ ребенке, который вырывал волосы “ стр.211. Хотя существует множество разновидностей этих защитных
структур, и, на самом деле, каждый индивид вырабатывает свои собственные методы в достижении эмоционального
равновесия, похоже, что они образуют определенные совокупности. Нарциссическая группа для эффективной работы
аналитика требует небольшой комнаты, не допускает помощи аналитика и стремится занять позицию
самостоятельного интерпретирования и создавать в некотором смысле ситуацию самоанализа в присутствии
аналитика. Должно быть, нам стоит отнести сюда пациента, с которым мы столкнемся еще в конце этой главы (см.
Академическая рекострукция, стр.225).Более фобическая группа управляется серией защитных механизмов избегания
и отстранения, как в последнем примере. Следующая группа (мы уже рассматривали несколько примеров) прибегает к
искажению фактов (правды), они часто восхитительны в своем извращенном очаровании, “ лапочки “ на самом деле
таковыми не являющиеся и т.д.
В дальнейших исследованиях действительно необходимо ответить на вопрос об отношениях между
ослабленным состоянием и мазохистическим возбуждением. Похоже, что каким-то образом это ослабление, которое
Кляйнианские психоаналитики относят к инстинктам смерти, может стать эротизированным. В этом процессе все
поведение становится мазохистическим и обращенным на себя. Это усложнят любую простую причину защитной
природы этих личностей; следовательно, термин патологическая организация появляется, чтобы вылиться в защитную
организацию для этих пациентов.

ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОЕ ПСИХИЧЕСКОЕ ИЗМЕНЕНИЕ

В последующих 2-х примерах мы увидим начало структурных изменений эго; первый из них – установление
отношений, направленных на стремление к жизни и представляет интериоризацию хорошего внутреннего объекта,
четко исходящего от аналитика; во-вторых, мы станем свидетелями очевидности внутренней переоценки, которая
расширяет пространство внутреннего видения для возможности лучше увидеть личность.

Пример: Человек, который сажал сладкий горох


Следующая иллюстрация касается человека, которого Бетти Джозеф уже лечила некоторое время; был
достигнут значительный прогресс, хотя и часто попадавший. В пятницу он пришел встревоженный

Со словами, что он боится снова скатиться назад, что означало вернуться к его холодному и достаточно
извращенному поведению.

Пациент дает нам беглый взгляд на то, как работает его сознание. Он чувствует себя лучше, хотя все еще не
уверен в себе, и , в принципе, есть угроза того, что он снова почувствует себя хуже.

У меня создалось впечатление, что это замечание не было просто утверждением о тревоге, связанной с
уикэндом, но скорее угрозой себе и мне возможности вернуться в прежнее состояние.

В каком-то смысле это казалось полезным и проясняющим предупреждением.

В следующем этапе сессии мы это проработали с ним, и казалось, что он снова понемногу входит в контакт, а
потом что-то совсем другое пришло ему в голову. Вчера вечером он сажал сладкий горох, его друг, гостивший у него,
вышел ему помочь, хотя накрапывал дождь, и это было очень приятно.

Здесь мы можем понять, как пациент хочет что-то открыть аналитику. Далее мы видим, что он ощущает,
будто посадил в своем сознании что-то, что может вырасти – самопонимание (его проясняющее предупреждение); или
даже, интериоризированную версию его понимания аналитика.

Он ясно засмеялся, говоря, что, конечно же он знал, что его старания иметь этот сладкий горох были связаны
с тем, что он растет и у меня в палисаднике. И когда он был ребенком, горох рос в заброшенной части сада у него
дома, и он любил его, этот горох многое для него значил.

Здесь видно трогательное выражение признательности и благодарности. Обращение пациента к детству


свидетельствует о его зависимости и необходимости помощи. Эта помощь особенно ожидается от его аналитика (сад
со сладким горохом), которую он интериоризирует (сажает горох в своем саду). Она дает ему возможность достигнуть
собственного предупреждающего понимания (начет сдвига назад).

Здесь у нас то, что должно выглядеть как идеализация в переносе как защитный механизм. Но я не верю в то,
что это так: на самом деле, упоминание дождя свидетельствует о том, что не все идеально.

Поскольку дождь представляет нечто неприятное – мы можем сказать, что это слезы и грусть – это
депрессивная позиция.

Защиты были пройдены, и он стал способен открыть сладкого психоаналитика, которого он мог
интериоризировать, посадить в себе , и с которым он может идентифицироваться.

Этот материал выявляет рост чего-то, отмеченного сладостью, несмотря на положение посреди заброшенного
сада. Оказывается, что это замечательное изменение, в котором способность любить, ценить и понимать была
посажена. Таким образом, это может быть охарактеризовано как внутренний объект, который был создан. Этот объект
идентифицируется с аналитиком. Это кажется очень острым и продвигающим для пациента, и, на самом деле, для
аналитика тоже.
В этом материале возникает ощущение постоянства – посадка и рост – а не поспешного и, возможно,
временного движения от чего-то, приносящего боль, как это было бы в случае какой-нибудь защитной уловки. Это
очевидно – аналитик чувствует четкое изменение – но это отражено и в материале – выращивание сладких ростков.
Так, у нас есть различные составляющие: рост понимания и осознанное чувство любви; свидетельство зависимости и
смешанных депрессивных чувств; содержание, отражающее структурные изменения (новые растущие структуры); и
эмпатический опыт контрпереноса аналитика от чего-то на глубину чувств пациента (но не идеализацмю).
Важно иметь полное представление о структурном изменениии. Недостаточно того, что пациент чувствует
сeбя лучше, поскольку это может быть защитное улучшение; также и для аналитика недостаточно чувства
удовлетворения, т.к. это может оказаться реакцией контрпереноса, которая просто происходит от привлекательности
пациента, как показала Ирма Бренман Пик (Чувствительный человек, стр.165.). Достаточным подтверждением этого
является то, что опыт аналитика сталкивается с соответствующей схемой в содержании материала. В этом случае
котрперенос аналитика относится к глубокому и острому моменту сессии; это способ изменения, проявившийся в
выращивании с любовью под дождем (сладость посреди заброшенности). Структурное изменение, часто, как и здесь
выражается очень конкретно. Во сне, в следующем примере, прогресс в психоанализе (в смысле степени интеграции
личности) был ярко представлен в материале как изменение перспективы внутреннего мира.

Пример: Человек, который столкнулся сам с собой.


Этот человек, также описанный Бетти Джозеф, постоянно проецировал свои переживания и беспокойство на
жену:

Он пришел в анализ с переживаниями по поводу отношений с женой, или, если быть более точным,
переживая по поводу того, что ее волнует то, что их отношения кажутся ей неважными и неудовлетворяющими; он же
не видел, что в них было что-то не так.

Пациент использует жену для создания переживания беспокойства, проективного решения, которое позволяет
избежать собственного волнения.

Постепенно у меня возникло ощущение того, что предполагается, что я должна следовать за ним, фактически
преследуя его своими интерпретациями, но он , казалось не был заинтересован в понимании или активного
использования анализа – казалось, как будто это вообще мне было надо – использовать индивидуальные
интерпретации .

Пациент пришел, чтобы использовать анализ для того, чтобы и за него тоже поволновались:

Б был тревожным, но ему все-таки стало лучше, т.к. он чувствовал себя более живым во время сессии. Нет
возможности вдаваться в детали той сессии со сновидениями, как раз перед праздником, когда Б стали ясны простые
чувства ревности и гнева, четко связанные с его ранним и текущим семейным опытом. Его неожиданно продвигало
это сновидение и наша над ним работа, а когда сессия подошла к концу, он произнес счастливым голосом: “ Я должен
поделиться с вами своей грандиозной идей: я думаю, что производители автомобилей должны сделать такое
пассажирское переднее сидение, чтобы оно могло поворачиваться и пассажир обращался лицом к детям, сидящим
сзади, или чтобы ребенок мог сидеть впереди и поворачиваться к остальным
Итак, я показала ему, это видно из его тона, из того, как он со мной говорил, удовольствие, которое можно
получать на сессии от достижения контакта с его детством, от опыта быть действительно способным любить и
чувствовать ревность, что то, о чем он рассказывал, принесло ему контакт с ребенком в себе, к которому он начинал
обращаться и с которым столкнулся

В своей фантазии о вертящемся кресле в машине пациент проявляет стремление, а теперь и способности к
изменению – к сдвигу своей психологической позиции – и к обращению к своим детским потребностям, чувствам и
тревогам. Это яркий пример действительного внутреннего изменения (внутри машины) для отношений теперь с
большим числом своих внутренних объектов и частей себя. Настоящее, хотя и травмирующее, изменение произошло с
личностью пациента: он начал выстраивать связи с любящей/ревнующей части себя (внутри машины, т.е. внутри
себя). Его внутреннее видение расширилось, и это расширение привело к интеграции, которую он теперь видит
(определенный сдвиг в сторону интеграции произошел в примере Человека, который отделил свою агрессию, стр.
125). Это изменение по направлению функции понимания себя. Как и в предыдущем примере, это также
удовлетворяет (его счастливый голос), как и причиняет боль, т.к. это влечет за собой подверждения его сходных с
детскими ревности и злости – снова смешанное положение, отражающее депрессивную позицию.

Признаки терапевтического изменения

Терапевтическое изменение не стремиться создать жизнь без боли. Не каждый живой контакт, когда он
возникает, обязательно будет приятным. Жизнь, как мы отмечали в гл.9, столь же полна боли, сколь и благотворна.
Это сдвигает сердце эмоционально. Такой сдвигающий контакт может быть как ненавистью, так и любовью, но он
полностью живой, он сам по себе часть жизни. То, что ослабляет и притупляет такой контакт – даже притупляет
злость или ненависть – отвращает от жизни.
Мы попытались провести различия между тремя вещами: эмоциональным сдвигом время от времени,
притуплением эмоциональной жизни в застое ; и продолжительным изменением в структуре, которую
психоаналитики могут рассматривать как терапевтическую пользу. Из опыта получается, что когда аналитик
устанавливает контакт с продвижениями пациента (включая тесный контакт со способами пациента избегать
контакта) в течение какого-то времени, тогда такой принимающий аналитик начинает влиять на развитие
самопонимания пациента. Пациент может поддерживать большее количество контактов с аналитиком; а это
становится некоторым постоянным структурным изменением.
Я хочу подчеркнуть одно важное различие между изменениями “ туда-обратно”, время от времени на
клинической сессии и общим развитием, которое аналитик считает удачным. Как мы отметили в примере Ричарда
(Идентификация с хороши объектом стр.71), смысл постоянства – в организации внутренней безопасности. Позднее
мы видели, что у хорошего внутреннего объекта есть очень специфическая функция: функция содержания опыта
пациента в понимании и в словах. Это признак настоящего развития личности, которого добиваются Кляйнианцы –
внутреннее понимание объекта, дающего внутреннее видение себя более цело.
Расширение кругозора личностного инсайта произойдет от