Вы находитесь на странице: 1из 1104

УДК 82-1.163.

41
ББК 84 (4Юго)-5
С32

Издание осуществлено при финансовой поддержке


Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ)
Проект 11-04-16086д

Перевод с сербского
Редактор-составитель А. Б. Базилевский
Предисловие и очерки
А. Б. Базилевского, М. Л. Карасёвой
Рецензенты:
С. А. Небольсин, Й. Я. Станишич

Сербские поэты ХХ века: Комментированная антология / Перевод


С32 с сербского; Ред.-сост. А. Б. Базилевский; Предисл. и очерки А. Б. Бази-
левского, М. Л. Карасёвой. М.: Этерна; Вахазар, 2011. 1104 с. — (Инст.
мировой лит-ры им. А. М. Горького РАН). [Парал. стихотв. текст на серб.
и рус. яз.]

ISBN 978-5-480-00255-3 («Этерна»)


ISBN 978-5-88190-058-8 (»Вахазар«)

Комплексное филологическое исследование, включающее историко-литера-


турное введение, аналитические очерки, художественные тексты и справочно-
библиографический аппарат. В антологии представлена развёрнутая панорама
сербской поэзии ХХ века, широкий спектр её важнейших явлений. Серия ста-
тей-портретов крупнейших авторов в сочетании с их произведениями даёт связ-
ную картину развития национальной поэзии в эпоху интегрирующего синтеза.
В книгу вошли — на языке оригинала и в русском переводе — наиболее значимые
тексты, созданные на всём протяжении творческого пути поэтов. Свод научной
и художественной информации, адресованный специалистам и широкому кругу
читателей.

© Авторы текстов, 1860–2010


© Авторы переводов, 1906–2011
© А. Б. Базилевский, составление,
статьи, 2011
© М. Л. Карасёва, статьи, 2011
© Издательство »Вахазар«, 2011
ISBN 978-5-480-00255-3 («Этерна») © Издательство «Этерна»,
ISBN 978-5-88190-058-8 (»Вахазар«) оформление,2011
Содержание

От редактора . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 7
Предисловие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 9

Лаза Костич. Лаза Костић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 22


Воислав Илич. Војислав Илић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 50
Алекса Шантич. Алекса Шантић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 78
Милета Якшич. Милета Јакшић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 106
Йован Дучич. Јован Дучић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 134
Светислав Стефанович. Светислав Стефановић . . . . . . . . . . 162
Милан Ракич. Милан Ракић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 188
Владислав Петкович-Дис. Владислав Петковић Дис . . . . . . 214
Сима Пандурович. Сима Пандуровић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 242
Велько Петрович. Вељко Петровић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 270
Станислав Винавер. Станислав Винавер . . . . . . . . . . . . . . . . . . 294
Милутин Боич. Милутин Бојић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 318
Иво Андрич. Иво Андрић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 346
Милош Црнянский. Милош Црњански . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 374
Момчило Настасиевич. Момчило Настасијевић . . . . . . . . . . 402
Растко Петрович. Растко Петровић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 426
Душан Матич. Душан Матић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 450
Десанка Максимович. Десанка Максимовић . . . . . . . . . . . . . . 474
Радован Зогович. Радован Зоговић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 506
Душан Радович. Душан Радовић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 532
Васко Попа. Васко Попа . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 560
Мира Алечкович. Мира Алечковић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 588
Бранко В. Радичевич. Бранко В. Радичевић . . . . . . . . . . . . . . . 616
Слободан Маркович. Слободан Марковић . . . . . . . . . . . . . . . . 644
Стеван Раичкович. Стеван Раичковић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 672
Миодраг Павлович. Миодраг Павловић . . . . . . . . . . . . . . . . . . 700
Изет Сарайлич. Изет Сарајлић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 728
Бранко Милькович. Бранко Миљковић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 756
Витомир Николич. Витомир Николић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 784
Любомир Симович. Љубомир Симовић . . . . . . . . . . . . . . . . . . 812
СЕРБСКИЕ ПОЭТЫ ХХ ВЕКА

Добрица Эрич. Добрица Ерић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 840


Бранислав Петрович. Бранислав Петровић . . . . . . . . . . . . . . . 868
Милован Данойлич. Милован Данојлић . . . . . . . . . . . . . . . . . . 896
Любивое Ршумович. Љубивоје Ршумовић . . . . . . . . . . . . . . . . 924
Матия Бечкович. Матија Бећковић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 952
Радован Караджич. Радован Караџић . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 980
Райко Петров-Ного. Рајко Петров Ного . . . . . . . . . . . . . . . . . 1008

Сербская поэзия ХХ века. Библиография . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1036


Указатель авторов — Регистар аутора . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1055
Указатель авторов переводов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1057
Регистар дела . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1059
Указатель произведений . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1077
Резиме . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1096
От редактора

Авторы данной работы рассматривают антологию как важный жанр


филологического исследования и исходят из традиции создания антологий
славянской поэзии в России (Н. В. Берг, М. П. Петровский, Н. В. Гербель,
Р. Ф. Брандт, В. В. Уманов-Каплуновский, Н. Н. Нович, С. Н. Штейн,
А. Н. Сиротинин, И. Н. Голенищев-Кутузов). Создание антологии (книжной
серии, коллекции, библиотеки) — метод критической интерпретации и де-
монстрации литературного процесса в его проблемно-жанровой динамике,
совокупности тенденций и многообразии поэтик. Антология позволяет
наглядно высветить многоликое единство литературы, её художественный
масштаб, прояснить контекстуальные связи. Это эффективный инструмент
взаимного сближения и обогащения культур, противодействия унификации
культурного пространства. Творческая позиция антологиста, проявленная
в выборе и представлении авторов и текстов, становится действующим эле-
ментом литературно-общественной жизни. При создании антологий акти-
визируется перевод как фактор восприятия иноязычных литератур во всей
полноте его просветительской и культуротворческой функции.
Среди известных разновидностей антологий: собрание шедевров, репре-
зентативный сборник (тематический, жанровый, окказиональный), хресто-
матия, исследование с литературным приложением, — здесь избран
последний тип, наиболее ёмкий и интересный.
Материал исследования — одна из самых богатых славянских литератур,
тесно связанная с русской. В фокусе внимания — поэты, ценимые в Сербии
и в мире. Антология задумана как общий том «избранного» лучших поэтов
ХХ века, представленных наиболее значимыми текстами, созданными на
всём протяжении их творческого пути. Показана развёрнутая панорама
новой сербской поэзии, широкий спектр её важнейших явлений. Книга
включает историко-литературное введение, аналитические очерки, художе-
ственные тексты, справочно-библиографический аппарат. Серия статей-
портретов крупнейших авторов в сочетании с их произведениями (на языке
оригинала и в переводе) даёт связную картину развития национальной поэ-
зии в эпоху интегрирующего синтеза. Для всех поэтов антологии слово —
откровение, а не забава. Уважая традицию, они обновили родную речь и
снискали себе верных читателей. Все они — заметные личности сербской
литературной жизни (что не означает, будто ими эта жизнь исчерпывается).
Многими из них созданы первоклассные переводы мировой поэзии, в том
числе русской.
Понятие ХХ века в литературе не совпадает с календарной хронологией:
поэтический век начался (и кончился) раньше, чем историческое столетие.
Все поэты, представленные в антологии, родились до 1945 года; позднейшие

7
СЕРБСКИЕ ПОЭТЫ ХХ ВЕКА

во многом принадлежат уже другому времени, оценка их творчества впе-


реди. Выбор поэтов — в соответствии с реальной картиной бытования серб-
ского языка — не ограничен собственно Сербией: сербская, черногорская,
боснийско-герцеговинская поэзия рассматриваются как многосоставное
целое. Авторы работы солидарны с пониманием литературы как «критики
идеологии» (П. Палавестра) и «альтернативной идеологии» (З. Константи-
нович), придерживаются позиции научной беспристрастности в той мере,
в какой это возможно в наши дни, когда диалог культур разворачивается в
обстановке повсеместного пересмотра идейно-эстетических ценностей,
обострения межцивилизационных конфликтов и лавинного нарастания про-
пагандистской лжи.
Исследование имеет целью восполнить существенный пробел в отече-
ственном восприятии югославянских литератур, вводит в культурный оби-
ход ряд ранее не известных у нас имён и произведений, благодаря которым
сербская литература по праву занимает видное место в мировой культуре.
В качестве свода научной и художественной информации книга адресована
специалистам и широкому кругу читателей, интересующихся славянскими
литературами.
Работа осуществлена в Отделе литератур Европы и Америки Новейшего
времени ИМЛИ им. А. М. Горького Российской академии наук. Авторы пре-
дисловия — М. Карасёва, А. Базилевский. Авторы очерков о поэтах: М. Ка-
расёва (Лаза Костич, Воислав Илич, Алекса Шантич, Йован Дучич, Милан
Ракич, Владислав Петкович-Дис, Сима Пандурович, Велько Петрович, Ста-
нислав Винавер, Милутин Боич, Иво Андрич, Милош Црнянский, Момчило
Настасиевич, Растко Петрович, Душан Матич, Десанка Максимович, Радован
Зогович, Васко Попа, Мира Алечкович, Бранко В. Радичевич, Миодраг Пав-
лович, Бранко Милькович, Добрица Эрич); А. Базилевский (Милета Якшич,
Светислав Стефанович, Душан Радович, Слободан Маркович, Стеван Раич-
кович, Изет Сарайлич, Витомир Николич, Любомир Симович, Бранислав
Петрович, Милован Данойлич, Любивое Ршумович, Матия Бечкович, Радо-
ван Караджич, Райко Петров-Ного). Литературно-иллюстративная часть,
биографические справки и библиография составлены А. Базилевским.
В оформлении использован сербский национальный орнамент.
Переводы, кроме отмеченных в «Содержании» *, приводятся по изданию:
«Антология сербской поэзии» (Т. 1–3. М., 2004–2008).
Редактор-составитель выражает искреннюю благодарность за содей-
ствие в работе коллегам по институту, сотрудникам Сербской академии наук
и искусств, прежде всего академику Предрагу Палавестре, сотрудникам На-
циональной библиотеки Сербии, Библиотеки Белградского университета,
Библиотеки города Белграда, Библиотеки Матицы сербской, Городской биб-
лиотеки Нови-Сада, Национальной библиотеки им. Вука Караджича и Биб-
лиотеки университета в Крагуевце, Национальной библиотеки и Библиотеки
университета в Нише, всем поборникам общего дела. Особая признатель-
ность — Мирьяне Булатович, работникам издательского отдела Сербской
православной церкви и Йоле Станишичу за участие в допечатной подготовке
сербского текста, а также издательству «Этерна», бескорыстно принявшему
на себя труд по выпуску книги в свет.
Предисловие

В течение всего ХХ века Сербия вынуждена была, как прежде,


отстаивать свою независимость, находясь в пограничном простран-
стве, между молотом и наковальней разнонаправленных интересов
более сильных, агрессивных мировых держав. Страна веками упорно
боролась за выживание и порой расширяла свои границы до преде-
лов населенных сербами балканских земель, однако части ее терри-
тории вновь и вновь отторгались и переходили под власть соседей.
Извечное пребывание на распутье, в зоне конфликта христианского
запада и мусульманского востока, способствовало тому, что нацио-
нальное сознание противилось упрощенной самоидентификации,
искало нечто свое («третий путь»), призванное снять крайности ради
достижения гармонии. Перед лицом внутренних противоречий и
внешних угроз это сознание вынуждено было искать опору в разных
традициях, его питали разные, трудносовместимые источники.
Метания между «своим» и «чужим», между импульсами и собла-
знами, идущими извне, и собственными национальными и наднацио-
нальными задачами наложили существенный отпечаток на весь
ход сербской истории. Обострённое чувство исторического достоин-
ства вселило в сербов высокие героические идеалы, сделало их
восприимчивыми к идеалистическим философским концепциям,
в духовных поисках часто заставляло опираться на такие надличност-
ные понятия, как «народ», «земля», «почва», «национальная идея».
Сербская поэзия развивалась в тесной связи с многосоставной
традицией порождающей ее культуры — разомкнутой, подвержен-
ной многим внешним воздействиям. В разные периоды истории Сер-
бия была включена в разные культурные ареалы: с древности до
XVIII века — преимущественно в византийский, затем, вплоть
до наших дней, — в русский и западноевропейский. Пятивековое
османское иго (XV–XIX века) и упорная австро-венгерская экспан-
сия (XVII — начало ХХ века) стали причиной того, что сербы под-
держивали свою культурную идентичность, бережно сохраняя старое
духовное наследие и создавая богатый и своеобразный фольклор
(в том числе юнацкие песни, воспевающие неравную борьбу с захват-
чиками). Две традиции — церковно-письменная, просветительская,
с ее приверженностью историзму и дидактизму, острым чувством
коллективной судьбы народа, и устно-поэтическая, пронизанная ге-
роическими идеалами и столь же преданная славянству и сербству,

9
СЕРБСКИЕ ПОЭТЫ ХХ ВЕКА

как первая, — не противоречили одна другой, жили словно бы па-


раллельно и в культурном пространстве занимали особые ниши.
В XVIII веке ориентиры сербской культуры постепенно менялись.
Стремление создать собственное национальное государство переме-
стило центр тяжести культурного сознания с традиционной консер-
вативности на динамизм и ускоренную интеграцию в круг прочих
европейских народов. Литература живо воспринимала идущие из
Западной Европы и России импульсы, постепенно приобретала свет-
ское измерение, вырабатывала новый литературный язык (сперва это
был так называемый русско-славянский, затем славяно-сербский,
более близкий к национальной почве). Был быстро пройден путь
от барокко (восходящего к ренессансной дубровницкой литературе)
до Просвещения и сентиментализма. Сербские просветители вто-
рой половины XVIII века (Захария Орфелин, Досифей Обрадович)
открыто требовали переориентации национального искусства с тра-
диционного византизма на античные, прежде всего древнегреческие,
и современные европейские, в том числе русские, образцы. В начале
XIX века национальный подъем страны знаменовала собой предро-
мантическая поэзия «объективного чувства».
Краеугольным камнем культурного возрождения стала реформа
литературного языка, проведенная Вуком Караджичем в первой
половине XIX века. В основе языка национальной культуры, по мне-
нию реформатора, должна была лежать народная разговорная речь.
Караджич нашел ее в устной поэзии, как в чистом источнике, не
замутненном внешними заимствованиями. Народные песни он
рассматривал как национальную классику, а церковнославянскую
письменную традицию отвергал как «несербскую» или «только по
видимости сербскую». Одним из важнейших последствий этого стал
отход литературы от прежней, церковно-культовой и дидактико-
просветительской формы бытования и переход ее в область светской
«изящной словесности», имеющей непосредственное отношение к
сфере прекрасного, возвышенного и воображаемого. Впрочем,
византийская традиция никуда не исчезла: сохранив свои позиции в
области религии, она продолжала оказывать влияние на все сферы
народной жизни, в том числе на литературу.
В поэзии реформа Караджича сыграла принципиальную роль.
Стиль и формы поэзии оставались эпическими и фольклорными еще
много десятилетий и, хотя неоднократно оспаривались, в основе
своей были непоколебимы до XX века. Главной стиховой системой
была силлабическая (подвергавшаяся незначительным силлабо-
тоническим модификациям), главным размером — эпический деся-
тисложник с восьми- и двенадцатисложными вариациями стихо-
творных строк. Ведущим поэтическим направлением весь XIX век
оставался героико-патриотический романтизм, который отвечал за-
дачам национального возрождения и способствовал духовному
подъему общества. Виднейшие из сербских поэтов-романтиков: Петр
Петрович Негош (1813–1851), Бранко Радичевич (1824–1853), Джюра
Якшич (1832–1878), Йован Йованович-Змай (1833–1904). Особен-

10
ПРЕДИСЛОВИЕ

ность их творчества — глубокая связь с отечественной дидактико-


просветительской словесностью XVIII века и русской реалистиче-
ской литературой.
К концу XIX века в Сербии, уже свободной от турецкого влады-
чества, начался экономический и культурный подъем, обусловивший
перестройку всех сфер жизни. В обществе сложилось зрелое граж-
данское и культурное сознание. Стремление встать вровень с осталь-
ной Европой, в полной мере приобщиться к ее культуре, раздвинуть
рамки регионализма было столь велико, что старая, «вуковская»,
поэтическая школа с ее неизменным фольклоризмом, героизацией
старины и опорой на вдохновенный дилетантизм отчасти перестала
отвечать запросам общества. Бессменно стоящая на страже нацио-
нальных интересов традиционная поэзия перед лицом новых со-
циально-политических испытаний обнаружила недостаточность
своих возможностей. Назрело расширение спектра переживаний,
тематики, освобождение от нравоучительности, от просветительски-
утилитарных принципов. За литературой признавалось право быть
особой, сугубо автономной сферой человеческой деятельности.
Исход XIX столетия — начало «золотого века» сербской поэзии.
Появились новые поэты европейского уровня: Лаза Костич (1841–
1910), Воислав Илич (1862–1894), Алекса Шантич (1868–1924), чуть
позже — Милета Якшич (1869–1935), Йован Дучич (1872–1943),
Милан Ракич (1876–1938). Особенностью литературной жизни стали
нескончаемые споры между «традиционалистами» и «модерни-
стами» об эстетических функциях искусства, которые оказались
сопряжены с горячими общественно-политическими проблемами
и аккумулировали в себе смыслы, далекие от чисто художественных.
Идущие с запада веяния «нового искусства» (ар-нуво, югендстиля,
сецессии) воспринимались в Сербии обобщенно, вне программной
конкретики, как признаки неудержимого и тотального обновления
всех сторон жизни. Стихийный сербский модернизм (аналогичный
программно оформленному «хорватскому модерну») выразился в
хаотичном смешении разных, часто антагонистических качеств.
Национальное воодушевление соседствовало с социальным песси-
мизмом, уходом в субъективизм, а рационализм и позитивизм —
с чертами символизма и декадентства.
Поэзия жадно вбирала мировой опыт, стремилась вырваться на
просторы межкультурных взаимодействий, за пределы националь-
ной проблематики, — а потом возвращалась к ней, не в силах
преодолеть тяготение укорененных в культуре матриц. «Модерни-
сты» не совпадали в политических мнениях с «традиционалистами»
и «почвенниками», однако каждый взваливал на себя груз поисков
истины, выполняя роль правдоискателя, подвижника, народного
трибуна и плакальщика, «воина пера» — словом, «совести нации».
На протяжении ХХ века каждое новое поколение — движимое про-
тиворечивыми побуждениями — начинало с отрицания опыта и
достижений «отцов», принималось с мессианской верой в себя
строить «новую» культуру. Главные баталии разыгрывались по по-

11
СЕРБСКИЕ ПОЭТЫ ХХ ВЕКА

воду патриотичности эстетических основ современного искусства и


их соответствия национальному характеру. Противостояние между
поэзией «исповедальной», «органической», «песенной», «аутентич-
ной», с одной стороны, и поэзией «программной», «умственной»,
концептуальной, амбициозной с другой, в Сербии приняло обо-
стренные, выходящие за рамки искусства формы.
В спорах немалую роль играла критика, авторитетные представи-
тели которой стали духовными вождями молодежи и «властителями
дум» образованного общества. Особая роль в становлении крити-
ческого самосознания сербской литературы принадлежит Лазе
Костичу. Он вел изыскания в области античной и народной поэзии
и сделал попытку создать всеобъемлющую эстетическую теорию,
«скрещивая» национальную и общеевропейскую традиции. Эссеи-
стика Костича, родившаяся в противовес профессиональной кри-
тике, была подчеркнуто субъективна и импрессионистична. Вместе
с Воиславом Иличем он стал провозвестником новой поэтической
эпохи — открыв ХХ век до исхода календарного XIX. Поэзия Илича,
спонтанная, не подкрепленная теориями, была особым, опережаю-
щим явлением рубежа веков. В ней соединилась возвышенная
надмирность, острое мистическое чувство, нервная метафорическая
ассоциативность с объективной реалистичностью выражения.
С «воиславизмом» в сербскую поэзию вошел «чистый» символист-
ский дух, творческое «парение» и меланхолические медитации.
Основателем новой литературной критики считается Любомир
Недич (1858–1902), который отверг господствовавшую до него «ес-
тественную» (биографически-психологическую) и «реальную» кри-
тику и ввел «имманентные», собственно эстетические критерии.
В книге «Из новой сербской лирики» (1893) он дал уничтожающие
характеристики известных поэтов, столпов «вуковской» традиции,
отказывая им в таланте, а их произведениям — в содержательности
и выразительности. Авторитарный натиск Недича сыграл роль в
сотрясении основ и перестройке поэзии на новый лад.
Богдан Попович (1863–1944) — издатель фундаментального
журнала «Српски книжевни гласник» («Сербский литературный
вестник», 1901–1941) — отстаивал идеальный «филологический
позитивизм», считая, что искусство должно быть выражением «по-
рядка и гармонии». Его знаменитая «Антология новой сербской ли-
рики» (1911) составлена в согласии с требованием совершенства
«всего произведения в целом». «Эталонный образец» своих принци-
пов — блестящее владение версификацией и удачное перенесение на
сербскую почву иноевропейских стилей — Попович видел в творче-
стве Дучича и Ракича, чья поэзия знаменовала собой высокий, эли-
тарный модерн. «Српски книжевни гласник» ратовал за обогащение
отечественной культуры в рамках четкого национального курса.
В поэзии он выступал за раскрепощение чувств, лирику ясных тонов,
звучной гармонии и формальной упорядоченности. Впрочем, «Глас-
ник» знакомил читателей со многими зарубежными «декадентами»
и «проклятыми» поэтами. Он стал главным идейным центром серб-

12
ПРЕДИСЛОВИЕ

ского модерна, проводником новейших течений. Вокруг журнала


объединились выдающиеся авторы, разделявшие его наступательную
культурно-миссионерскую позицию.
Йован Скерлич (1877–1914), редактировавший «Гласник» вместе
с Поповичем, в своей критике опирался на «вуковскую» демократи-
чески-утилитаристскую традицию. Он отстаивал идеи «нравствен-
ного здоровья» и духовного возрождения народа. Ему были близки
задачи утверждения ценности человеческой личности, освобожде-
ния искусства от устаревших шаблонов. Однако метафизическая
устремленность современной литературы, ее «предчувствия», блуж-
дания «меж явью и сном», неврозы, экстазы, кошмары подсознания
казались Скерличу «лицедейством», «туманом в голове» и «литера-
турной заразой». Воззрения Скерлича, тяготея к реализму, включали
в себя сложный спектр виталистских, романтико-утопических и сим-
волистских идей. Скерлич открыл читающей публике многих выдаю-
щихся поэтов близкого ему склада.
Старшее поколение поэтов модерна: Светислав Стефанович
(1874–1944), Стеван Лукович (1877–1902), Даница Маркович (1879–
1932), Владислав Петкович-Дис (1880–1917), Сима Пандурович (1883–
1960), — впитывая гремучую смесь бунтарских интеллектуальных и
духовных движений своего времени, погружаясь в мир русских,
французских, скандинавских и немецких модернистов, искало новые
ориентиры. Поэты тяжело переживали отчужденность и опустошен-
ность современного человека, противоречивость его судьбы. Их поэ-
зия вырастала из чувства экзистенциального страха, одиночества и
смятения, говорила о жестокости и неумолимости жизни, о смерти
как единственном пути к блаженству и счастью. Уход в субъектив-
ность помогал им сохранить ту свободу, которой в реальной жизни
они не находили. Исторические события не способствовали долгому
цветению сербского «золотого века».
После австро-венгерской аннексии Боснии и Герцеговины (1908)
в сербском общественном сознании актуализируется «видовдан-
ская» мифология, восходящая к временам, когда рождался нацио-
нальный героический эпос. Накануне Балканских войн эта сербская
окраина, где действовала освободительная организация «Молодая
Босния», была очагом противодействия возрастающей иностран-
ной экспансии и оплотом борьбы за югославянское объединение.
Выходящий в Сараеве журнал «Босанска вила» («Боснийская фея»,
1885–1914) стал авангардной трибуной всего региона, говорящего на
сербскохорватском языке, центром, привлекающим художников из
всех южнославянских стран и областей, рупором протеста против
культурной колонизации. «Босанска вила», ниспровергая элитарную
буржуазную культуру, объявила войну «литературному синоду» сто-
личных эстетов. В ней печатались молодые поэты, ставшие затем
главными действующими лицами сербской литературы. Редактор
журнала, поэт Димитрие Митринович (1880–1953), опубликовал
здесь первый сербский манифест футуризма — «Эстетические раз-
мышления» (1914).

13
СЕРБСКИЕ ПОЭТЫ ХХ ВЕКА

Молодых авторов объединяло стремление ускорить художествен-


ный процесс. Они не принимали нормативной, ходульно-жизне-
утверждающей поэтики, не по душе им было и туманное эстетство.
Дух времени требовал динамики, устремленности в обновленное
будущее и размежевания с «ложной» традицией прошлого. Однако
сербы не спешили присоединяться к западноевропейским школам,
с подозрением относились к свойственным авангарду прагматизму,
экстремизму, декларативности и позерству. Как правило, они не
были склонны к формализму и иррациональности; перенимая у
иноязычной поэзии некоторые атрибуты, вкус к стилизации и паро-
дированию, все же больше опирались на здравый смысл и кипение
чувств («естественности» которых доверяли больше, чем отточен-
ности формы).
Воодушевляясь идеями югославянского единства, освобождения
от иноземной власти, в искусстве новое поколение стремилось к
синтезу новаторства и гражданской проблематики с опорой на нацио-
нальную историю и мифологию. Всплеск свободолюбия и граждан-
ской патетики был искренним и всенародным. Поэты, исполненные
духа национальной гордости, подхватили девиз «Негероическому
времени вопреки!». Они часто обращались к жанрам марша, гимна,
плача, патриотизм стал абсолютным критерием художественности.
Чаяния новой лирики отразились в гражданственной экспрессии
Велько Петровича (1884–1967) и Милутина Боича (1892–1917).
В начале Первой мировой войны, после кратковременных успе-
хов, сербская армия была разгромлена, а страна оккупирована.
Правительство удалилось в эмиграцию. На греческом острове Корфу
(где сосредоточились отступившие войска) в течение нескольких лет
тлела сербская культурная жизнь, выходил «Забавник» (1917–1918) —
до освобождения страны едва ли не единственный сербский литера-
турный журнал. Победа в войне и образование Королевства сербов,
хорватов и словенцев (1918) поставили сербское общество перед
лицом новых проблем. Единство в реальном воплощении оказалось
пародией на идеальные представления о нем. Поколение созида-
тельно напористой молодежи, одержимой идеей модернизации
страны, в силу объективных причин не смогло реализовать свой
потенциал. Беспримерное явление объединенной державы не при-
несло на Балканы умиротворения. В наэлектризованной послевоен-
ной атмосфере вспыхнули национальные конфликты. Различия в
отношении к русской революции, которую многие в Сербии встре-
тили с энтузиазмом, усугубили брожение и размежевание умов.
Война свела на нет многие перспективные культурные начинания,
однако военная катастрофа, а затем победа дали импульс развитию
сербской поэзии. В 1920-е годы она переживала несомненный
подъем. Исчезли последние признаки эпигонской книжной красиво-
сти; наряду с трагическими переживаниями и душевным фатализмом
проявились созидательные настроения, произошел поворот к этиче-
скому и социальному активизму. Порыв к многостороннему видению
действительности, чувство всеобщей связи и взаимообусловленно-

14
ПРЕДИСЛОВИЕ

сти, ощущение новизны исторического момента — всё это породило


невиданное доселе разнообразие и бурление художественных идей.
Поэты творили в состоянии обостренного восприятия реальности и
с чувством миссионерской значимости своего призвания.
Вскоре после войны заявил о себе сербский экспрессионизм.
В 1920–1921 годах один за другим появляются: «Манифест экспрес-
сионистской школы» Станислава Винавера (1891–1955), «Объясне-
ние Суматры» Милоша Црнянского (1893–1977), «Экспрессионизм
у славян» Бошко Токина (1894–1953). Станислав Винавер отстаивал
интуитивную природу поэзии, пытался «передать непередаваемое»
в языковой мелодии, не привязанной к конкретному смыслу слов,
но «резонирующей музыке вселенной». Милош Црнянский вступил
в литературу с радикальными активистскими декларациями, затем
создал собственную программу («эфиризм» или, чуть позже, «сума-
траизм»). Его визионерские стихи вбирали в себя элегические
славянские мотивы, патриотический накал поздней романтики
и изощренный интеллектуализм нового искусства. Экспрессионизм
с его бунтарством, опорой на интуитивную философию и антропо-
логию, апелляцией к пробужденному человеческому сердцу способ-
ствовал адекватному восприятию исторического момента и его
художественному осмыслению.
В экспрессионистском ключе развивалось поэтическое творче-
ство Иво Андрича (1892–1975), Жарко Васильевича (1892–1946), Ду-
шана Васильева (1900–1924), Божидара Ковачевича (1902–1992).
Близок к экспрессионизму был Момчило Настасиевич (1894–1938).
Философские начала бытия угадывались им как синтез религиозных
истин и поэтических озарений, имевших общий источник в архаиче-
ских слоях культуры. Поэзия, по убеждению Настасиевича, призвана
«очистить» от ложных наслоений культурное поле, заросшее сорня-
ками произвола, вернуть людей к правде и духовной гармонии. Растко
Петрович (1898–1949) — авангардист, стремившийся обновить
поэзию через примитивизм и витализм. В его творчестве сочетались
экспрессионистский экстаз, футуристический порыв и интуитивное
погружение в древние слои национальной психологии и культуры.
В первой половине 1920-х годов новаторские настроения в
сербской поэтической среде были, как правило, расплывчатыми,
анархически бунтарскими, направленными против всей «старой»
литературы. Требования сводились к разрыву с традицией, утвер-
ждению индивидуализма, отрицанию всяких принципов и полной
свободе самовыражения. Авангардисты постепенно разбивались на
фракции, исходя из предпочтений той или иной поэтики, и создавали
собственные, доморощенные «измы». Возникло несколько радикаль-
ных объединений, близких футуризму, дадаизму и сюрреализму.
Новые течения порождали программотворчество, отличавшееся
вдохновенной эмоциональностью утопических постулатов.
Журнал «Зенит» (1921–1926), издававаемый поэтом Любомиром
Мицичем (1895–1971), культивировал свою версию авангардизма,
включавшую в себя, наряду с футуристическим прожектерством, сла-

15
СЕРБСКИЕ ПОЭТЫ ХХ ВЕКА

вянский «титанизм» и громкую социальную риторику. Мицич пред-


лагал воскресить архаику: «балканский варварогений» призван
разрушить дряхлеющую европейскую цивилизацию и создать на
ее месте иную, динамичную, младенчески непосредственную и
одухотворенную. «Зенитизм» разворачивался на фоне мистико-мес-
сианских настроений в сербском обществе, возникших на гребне
победоносной войны и — по видимости — успешного воплощения
объединительного югославянского проекта. Сперва размах и высо-
кое качество издания привлекли к нему многих авторов авангард-
ного толка, но авторитаризм Мицича, его нетерпимость к критике
заставили их массово покинуть журнал.
Другой вариант балканского витализма воплощен в журнале Раде
Драинаца (1899–1943) «Гипнос» (1922). «Гипнизм» солидаризиро-
вался с антиевропейскими выпадами «зенитистов», но тяготел к
культуре Дальнего Востока, считая, что именно там взойдет новое
солнце духа. Журнал интересен не столько своей эклектичной про-
граммой, сколько устремленностью к расширению горизонтов
культуры через ее приобщение к далеким мирам, что превратилось
в одну из характерных черт сербского искусства.
Группа сюрреалистов, сплотившихся вокруг журналов «Путеви»
(«Пути», 1922–1924), «Сведочанства» («Свидетельства», 1924–1925)
и ряда альманахов, следовала в русле французских манифестов и бы-
стро социализировалась, войдя в альянс с нараставшим в Сербии ре-
волюционным движением. Начав с безграничного всеотрицания,
художественного нигилизма и экспериментаторства, впоследствии
сюрреалисты сумели создать значительные произведения: среди них
многие стихи Душана Матича (1898–1980), Оскара Давичо (1909–
1989), поэма Милана Дединаца (1902–1966) «Гулящая птица», поэма
Марко Ристича (1902–1984) «Турпитуда».
В 1930-е годы поэтическое творчество естественно подразумевало
участие в защите человеческих прав. Поэты, в стихах воспевающие
свободу, готовы были в жизни за нее умереть. Они были движимы
чувством человеколюбия и возмущением против социальной неспра-
ведливости. Многих поэзия привела в суды и тюрьмы, побудила
примкнуть к революционному подполью. Возникла радикальная ли-
тературно-идеологическая программа социального реализма: она на-
прямую связала ценность поэзии с общественной пользой, в качестве
критерия художественности выдвигая «активно воздействующую
форму». Принципиальное несовпадение эстетики социально ориен-
тированного искусства и разных форм интеллектуального эстетизма
стало восприниматься как продолжение классового и социального
противостояния. Среди лириков-бунтарей выделяется черногорец
Радован Зогович (1907–1986). В его поэзии сплавились воедино
искренняя, пламенная революционность и народная стихия, мощная
и бескомпромиссная поэтика экспрессионистского мятежа и роман-
тический порыв к жертвенности и счастью.
В межвоенное двадцатилетие начала свой творческий путь круп-
нейшая сербская поэтесса Десанка Максимович (1898–1993). Она

16
ПРЕДИСЛОВИЕ

восприняла свежие художественные веяния органично и непринуж-


денно, как способ отражения новых жизненных смыслов; ее испове-
дальная лирическая поэзия, озаренная гражданственностью, стала
плодотворным синтезом традиции и новизны.
В захваченной нацистами Югославии, где вспыхнула народ-
но-освободительная война, в 1941–1945 годах достигла расцвета со-
циальная и патриотическая поэзия Сопротивления, боевая песня,
рождавшаяся под непосредственным влиянием фольклорной тради-
ции. Среди поэтов, писавших в народном ключе, виднейшие — Бранко
Чопич (1915–1984) и Скендер Куленович (1910–1978).
В возникшей в 1945 году федеративной Югославии искусству по-
началу навязывались догматические критерии, модернистские течения
изгонялись. Исключение составлял сюрреализм: используя факт своей
политической ангажированности в 1930-е годы, он объявил себя
«авангардом» осуществившихся в стране перемен и в своей воин-
ственной нетерпимости превзошел даже партийно санкционирован-
ный социальный реализм. Однако поэтика сюрреалистического
гротеска ушла на периферию художественного творчества. Домини-
ровала маршево-песенная тональность, выражавшая дух победного
воодушевления, морального подъема, созидательного энтузиазма.
В качестве противовеса такой поэзии вновь оживился романтизм.
Сродни ему прозрачная импрессионистическая лирика Александра
Ивановича (1911–1965). Свою песнь любви и созидания уже слагала
Мира Алечкович (1924–2008). Трудный осмысленный оптимизм
вкладывали в стихотворные строки Изет Сарайлич (1930–2002),
Славко Вукосавлевич (1927–2004).
После того как в 1948 году Советский Союз занял жесткую пози-
цию в отношении югославской политики на Балканах, руководство
государства стало стремиться к равноудалённости от глобальных
военно-идеологических лагерей, взяв курс на беспощадное искоре-
нение просоветского инакомыслия (при высокой терпимости к тен-
денциям потребительства). Старшее поколение, помнившее порядки
в королевской Югославии, позор молниеносной оккупации и много-
численные жертвы гражданской войны «всех против всех», воспри-
няло факт отлучения страны от недавних союзников и парадоксы
последующего социально-экономического развития как путь к
катастрофе. Однако вступавшее в жизнь «поколение 1948-го» с
готовностью отвернулось от социалистических идеалов, сочтя их хи-
мерическими, провозгласило возвращение истории на круги своя.
Поэзия погрузилось в «неангажированные» поиски.
В 1950–1960-е годы споры об авангарде, как всегда, приобрели
тесную связь с политическими и идеологическими дебатами. Про-
исходили острые столкновения между сторонниками традиционного
искусства, к которому вместе с классическим реализмом и роман-
тизмом причислялся современный идеологизированный реализм,
и сторонниками так называемого нового искусства, которое
включало в себя остальное художественное поле. Авангардные имена
межвоенного двадцатилетия были реабилитированы. Среди течений

17
СЕРБСКИЕ ПОЭТЫ ХХ ВЕКА

субъективно рефлектирующей, экспериментальной поэзии возобла-


дал сюрреализм, который в лице Любиши Йоцича (1910–1978)
и других приобрел качество герметической эксцентрики. Всплеск
авангардизма не породил новых крупных явлений. Многие поэты
ушли в размышления о будничных заботах, их стихи несли в себе раз-
очарования и неверие. Расцвела поэзия иррациональная, отмеченная
деструктивными настроениями, ужасом перед реальностью, безво-
лием, тоской по чему-то неведомому и запредельному.
На этом фоне зрела иная поэзия, гармонично соотносившая
индивидуальное и историческое бытие, давшая в творческом пере-
живании образную квинтэссенцию эпохи. Течения как таковые
перестали играть прежнюю роль, хотя и тогда, и позднее возникали
эфемерные группы и поэтические программы («интегрализм», «сиг-
нализм», «клокотризм»...). Приоритет остался за личностями.
Несомненным лидером философской поэзии был босниец Мак
Диздар (1917–1971). Его стихи стали откровением для всех, ценящих
лаконичное глубокое слово. Душан Радович (1922–1984) заложил
основы несентиментальной, мудрой поэзии для детей. Неординар-
ностью видения и мощью образотворчества отличается поэзия Васко
Попы (1922–1991), воскресившего в отточенном свободном стихе эт-
нокультурную архаику. Бранко В. Радичевич (1925–2004) и Слободан
Маркович (1928–1990) — стихийные метафизики, чья жажда жизни
в ее элементарных проявлениях порождала лирику безыскусствен-
ную и проникновенную. Стеван Раичкович (1928–2007) без отчужда-
ющей дистанции от мира стоически «выплакивал» человеческую
боль, оставаясь верным своему созерцательному призванию. Йоле
Станишич (р. 1929) соединил в стихах достоинство черногорца,
мужественное сознание революционного борца и ощущение непо-
вторимой ценности каждого мгновения.
Смелая, серьезная, тяготеющая к интеллектуализму поэзия
неоклассицистов: Миодрага Павловича (р. 1928), Ивана В. Лалича
(1931–1996), Йована Христича (1933–2002), — отличалась богатством
интонаций и форм. Движимые общественной потребностью в пости-
гающем слове, поэты пытались очищать культуру от лжи и языковых
аберраций. Мифологические поиски вели их к философскому осмыс-
лению истоков гуманизма. Заметным явлением неоклассической
ориентации стал новый иллиризм, актуализирующий средиземно-
морские корни сербской культуры. Связанная с ним поэзия Мило-
рада Павича (1929–2009) требовала для своего восприятия
обширной эрудиции, отличалась рафинированной элитарностью.
Ярким талантом был Бранко Милькович (1934–1961) — неосимво-
лист, считавший истинной скрытую трансцендентную реальность,
угадать которую можно, лишь погружаясь в глубины духа.
Мирослав Антич (1932–1986), чьи стихи адресованы прежде всего
юношеству, создал тонкий сплав эмоциональной экспрессии с созер-
цательным размышлением. Срболюб Митич (1932–1993) предпочел
стихийное интуитивное письмо, раскрывающее потаенные глубины
народного самосознания. В поэзии Бранислава Црнчевича (1932–

18
ПРЕДИСЛОВИЕ

2011), писавшего для взрослых и детей, воплотилась лукавая афори-


стичность в сочетании с грустной точностью наблюдений. Душко
Трифунович (1933–2006) выбрал путь поэта-песенника, с печальным
остроумием следуя законам жанра, но существенно усилив его со-
держательный потенциал. Витомир Николич (1934–1994) запечатлел
в стихе трепетную хронику бесприютного, но сладостного земного
существования. Любомир Симович (р. 1935), автор объективного,
аналитического склада, воскрешает в сознании соотечественников
героико-трагические мифы, где сконцентрирован духовный и экзи-
стенциальный опыт нации.
Добрица Эрич (р. 1936), начинавший как простодушный певец
буколической радости, вырос в пламенного обличителя социальной
неправды и защитника сербства (став при этом и одним из люби-
мейших в Сербии детских поэтов). Вито Маркович (р. 1936) привлек
внимание необычным синтезом интеллектуализма и фольклорно-
лингвистического шаманства. Бранислав Петрович (1937–2002)
в условиях соскальзывания всего и вся в порчу и небытие, упрямо
призывал волевым усилием противостоять агрессии распада, со-
противляться смерти даже перед лицом самой смерти. Миловану
Данойличу (р. 1937) удалось создать импульсивный мир образных
реакций на привычную неправду обыденности. Алек Вукадинович
(р. 1938) — виртуоз лаконичного онтологически напряженного стиха,
построенного по образцам отточенных веками форм. Заслуга Люби-
вое Ршумовича (р. 1939) — развитие игровой традиции детской поэ-
зии; выступает он и как серьезный гражданский лирик. Матия
Бечкович (р. 1939) на языке жесткой образной логики повествует об
опасных отклонениях людей от истины и человечности, об их блуж-
даниях во внеисторическом хаосе.
На рубеже 1960–1970-х годов геополитический противник усилил
идеологические атаки на Югославию, взращивая и поддерживая
республиканский сепаратизм. Система не смогла противостоять
разрушительным внутренним процессам и беспрецедентному внеш-
нему давлению, имевшему целью развал страны. Повседневная
жизнь политизировалась и насыщалась межнациональными рас-
прями, молодежными волнениями, росла социальная напряжен-
ность. Власть пыталась затянуть гайки, но последнее десятилетие
союзной Югославии было отмечено упадком всех сторон ее жизни.
События 1990-х годов, включая спровоцированную извне брато-
убийственную войну и натовские бомбардировки, стали продолже-
нием многолетней антисербской политики запада.
Искусство в 1970–1980-е годы претерпело заметные изменения:
«снизу» оно подверглось ускоренному омассовлению и американи-
зации, «сверху» его захлестнула новая волна иррациональности в
облике постмодернизма. Многие поэты предпочли зависимость от
чужих лекал и стандартов, выбрали ученичество там, где существо-
вало выработанное поколениями отечественное достояние, сербская
школа творчества. В 1990–2000-е годы, на страшном фоне войны и
распада Югославии, новые культурные деятели, воодушевленные

19
СЕРБСКИЕ ПОЭТЫ ХХ ВЕКА

задачей скорейшей «европеизации» страны, поспешили забыть


трагедии недавнего прошлого и предаться необременительному кос-
мополитизму, калькированию посткультурной потребительской
мифологии. Такое случается сплошь и рядом со всеми народами
после тяжелых испытаний национального масштаба, когда достоин-
ство оказывается для многих непосильной ношей.
Лишь крупные художники оказались теми крупинками «соли
земли», которые помогли нации в конечном счете сохранить лицо,
чувство одухотворенной полноты, культурной преемственности и
цельности жизни. Экстремальные обстоятельства последней трети
ХХ века, когда вновь потребовала осмысления мистически-нрав-
ственная основа сербского самосознания, обострили в лучших
поэтах чувство реальности и побудили их расширить творческие по-
иски. Радован Караджич (р. 1945) в эпически точно интонированном
стихе следует за отчаянной извечной схваткой правды и несвободы.
Райко Петров-Ного (р. 1945) противится обезличиванию, стремится
вдохнуть новый драматизм в корневые традиционные образы,
напомнить соотечественникам о путях надежды.
Несомненным своеобразием отмечен почерк Петара Паича
(р. 1935), Момира Войводича (р. 1939), Слободана Ракитича (р. 1940),
Ранко Йововича (р. 1941), Драгана Драгойловича (р. 1941), Адама
Пуслоича (р. 1943), Предрага Чудича (р. 1943), Радомира Андрича
(р. 1944), Стевана Тонтича (р. 1946), Милосава Тешича (р. 1947). Все
они — при заметных различиях поэтики — так или иначе представ-
ляют поэзию, верную национальной традиции и патриотической
идее. Бережное внимание к истокам народной беды и тревога за бу-
дущее питают творчество Милана Ненадича (р. 1947), Даринки Еврич
(1947–2007), Драгомира Брайковича (1947–2009), Любицы Милетич
(р. 1948), Зорана Костича (р. 1948), Ненада Груичича (р. 1954), Джор-
джо Сладое (р. 1954), Благое Баковича (р. 1956), Мирьяны Булатович
(р. 1958), ряда других одаренных авторов. Ими немало сделано для
сохранения родной культуры и языка.
Сербская поэзия, следуя императиву духовной ответственности,
приобрела в ХХ веке эсхатологический, мобилизационный характер.
Богатая палитра авторских стилей и почерков подтверждает ее
высокий художественный статус. На рубеже тысячелетий эта поэзия
продолжает давать глубинный отпор тоталитаристским, обезли-
чивающим тенденциям, принявшим новый, лицемерный и беспо-
щадный облик. Она продолжает взывать к человеческой совести и
чувству справедливости, вечным ценностям, упорству в противо-
стоянии вселенской корысти и злу, по косовскому завету преобразуя
национальное поражение в победу духа.

М. Карасёва, А. Базилевский
ЛАЗА КОСТИЧ. ЛАЗА КОСТИЋ

Поэт, прозаик, драматург, эссеист. Родился 31 января 1841 в селении


Ковиль близ Нови-Сада (Воеводина, Австро-Венгрия) в семье офицера ав-
стрийской армии. Переводил поэзию и драматургию с древнегреческого
(Гомер), английского (У. Шекспир), французского (Ж.-Б. Мольер), немецкого
(Г. Гейне). Учился в австрийских гимназиях в Нови-Саде, Панчеве и Буда-
пеште. Окончил юридический факультет Пештского университета, защитил
докторскую диссертацию по юриспруденции. Служил гимназическим учи-
телем латинского и немецкого языков, нотариусом в магистрате, адвокатом,
судьей, был сотрудником многих литературных и политических журналов,
редактором нескольких газет. Деятель сербского национального движения,
участник тайных организаций; дважды подвергался тюремному заключе-
нию. Был секретарем сербского посольства в России, советником черногор-
ского князя Николая I. Действительный член Сербской академии наук и
искусств. Умер 26 ноября 1910 в Вене (Австро-Венгрия).
Книги поэзии: Песме (1–2, 1873–1874); Песме (1909). Важнейшие со-
брания поэтических произведений: Антологија Костић (1923); Песме
(1940); Песме и драме (1951); Одабрана дела (1–2, 1962; 1972); Изабрана
дела (1963); Песме (1973; 1975; 1984; 1989; 1993); Песме (1989); Песме
(1–3; 1991); Песме (2005). Поэзия издавалась в переводе на русский язык.

Лаза Костич — поздний романтик на пороге модерна, человек ду-


ховно независимый, свободомыслящий и упрямый, всецело погружен-
ный в творчество. Он откликался на «музыку сфер» и был убежден,
что искусство обладает абсолютной, жизнеустроительной ценностью.
Творчество его отличалось внутренней сосредоточенностью и непод-
властностью художественным вкусам эпохи. Широкая эрудиция,
феноменальная память, чувство «всемирного гражданства» помогали
ему проникать сквозь толщу веков и пространств, но оставаться
пламенным патриотом. Он погрузился в «магию» родного языка,
интуитивно прочувствовал многозначность и поэтическую силу
его звучания, разглядел за прагматикой повседневной речи глубины
и тайны, неведомые прежней поэзии. Образную стихию своих про-
изведений и субъективность восприятия жизни поставил выше реаль-
ности, поэтому оказался не понят многими современниками,
последователями рационально-отвлеченного романтизма и столь же
рационального реализма. Поэтам ХХ века музыкальность его стихов
оказалась близка, многозначность, беспрепятственное взаимопроник-
новение в них идеального и материально-чувственного были воспри-
няты как предвосхищение новейшей поэтики.

22
ЛАЗА КОСТИЧ

Костич воспевал космос, в котором «звезды сходят со своих


путей», повинуясь желаниям человека, а катаклизмы вселенского
масштаба происходят по причине страстных порывов людей к любви
и объединению, к уничтожению земных и телесных оков. Он чув-
ствовал динамизм и диалектичность мира, его неустойчивость и те-
кучесть. Антифония, преодоление противоположностей — основа
его мировоззренческой и художественной позиции. Не претендуя на
оригинальность, поэт назвал ряд имен поэтов и мыслителей, кото-
рые казались ему близкими по духу, чьи идеи он считал основопола-
гающими для собственных взглядов на искусство. Среди них: Гомер,
Эмпедокл, Анаксагор, Гераклит, Шекспир, Шопенгауэр, Фихте, Гете.
Главным, что ценил у них Костич, была идея вечного движения,
столкновения противоположных начал, красоты как динамического
соединения и гармонизации противоположностей.
Вечное движение материи и духа к всё более симметричным и
гармоничным формам, считает Костич, обуславливает закон «скреще-
ния». Красота — высшая степень «скрещения» противоположностей,
и этим подтверждается тождество онтологии и эстетики. Искусство —
вечное обновление, «вторая природа», а художник, как мудрый садов-
ник, своим мастерством и знанием помогает расти природному расте-
нию. Художественное произведение — движущаяся картина мира в
малом объеме. Чем противоположности сильнее, тем ярче линия их
борьбы. Костич называл это «поэтическим рембрандтизмом», считая,
что гармония проявляется в дисгармонии и контрасте. Его мысль и
творчество развивались в параллель, а иногда и в предвосхищение со-
временных ему парнасских и символистских течений в искусстве.
Принцип «скрещения» проявлялся и в драмах, и в стихах Костича, и
никакая внешняя критика, всю жизнь преследовавшая его за «своево-
лие» и «невнятицу», не смогла поколебать его убеждений. Он черпал
из всех родников, которые казались ему подходящими, потому что, по
его мнению, «кристаллизация» языка следует принципу «живой гар-
монии», совершается по «закону привлечения и отталкивания, который
целому свету дает жизнь».
Крайне важны для Костича древнегреческие образцы. Знаток
классической древности, он следовал за любимыми авторами, пыта-
ясь перенять у них взгляд на мир, который «уравновешен» противо-
борствующими началами. В его произведениях множество явных
переводов, переносов, калек, новых терминов, смоделированных по
древним образцам. Разнообразие форм помогало выразить сложные,
логически выстроенные мысли, соединить разные культурные
пласты, для объединения которых лексических средств совре-
менного поэту сербского языка не хватало. Глубинное качество
эллинизма Костича — принципиальное отталкивание от всего,
что относится к римской цивилизации, противопоставление ей цен-
ностей греко-христианских. Римское начало, а затем и романское,
представлялось ему тяготеющим к материальности, сомнительным
с точки зрения духа: у западных народов «корысть в самом начале
потеснила красоту». Зато славянским народам издревле свойственно

23
ЛАЗА КОСТИЋ

чувство «неутилитарной красоты», по которой можно судить об их


взглядах на мир.
Поэтическое наследие Костича составляет три книги стихов.
Между двумя первыми и последней — более тридцати лет, за это
время мастерство поэта приобрело отточенность и блеск. Поначалу
Костич писал стихи, исполненные боевого духа, оптимизма и веры в
победу: о любви к родине, о национальной свободе и социальной
справедливости. Вскоре он расширил тематику, считая, что сербской
словесности необходимы «прививки» из других литератур, «более
развитых, гордых, упорядоченных». В поэзии он проявил себя как
эрудит, знакомый с историей, этнографией, языковыми, культуроло-
гическими и естественно-научными концепциями своего времени.
Творческая свобода позволяла ему экспериментировать с формой,
прибегать к необычным тропам и оборотам, к прихотливой метафо-
рике, соединять стили, контрастность которых способствовала ди-
намизму композиции, цельности и пластичности поэтических
картин, одухотворенности перспективы.
Излюбленная стихотворная форма Костича — большое лириче-
ское стихотворение философско-медитативного характера. Поэт
создавал собственную поэтическую космогонию, близкую романти-
ческой с ее вселенскими атрибутами — солнцем, луной, звездами, но
имеющую яркие индивидуальные черты. Вселенная неизменно пред-
ставлялась поэту ледяной пустыней, солнце — «сердцем Божьим»,
эту пустыню согревающим, луна — «шелковым веером», охлаждаю-
щим душу, обмахивающим «любовь с лица», а звезды двигались
«одинокими путями вечного суда», с которых их могла столкнуть
только любовь. Поэтическая вселенная Костича объемна, в ней ор-
ганично присутствуют религиозные атрибуты в их прямом значении
посредничества между небом и землей. Философское видение мира
придает его творчеству строгость, многомерность и глубину, хотя
иногда метафоры приобретают болезненную утонченность и невнят-
ную субъективность, произведения кажутся рассудочными. Порой
даже возникает впечатление, что Костич писал ради неожиданного
эффекта, во имя принципиальной установки на ироническую игру со
странностями и парадоксами. Возникала поистине барочная пла-
стика, которая любую абстракцию превращала то в полнокровный
образ, то в аллегорическую картину.
Во многих стихах поэт множит метафоры «скрещения» в чело-
веке разных начал: «болота» и духа, красной крови и черной (веноз-
ной), «груди» и «нижней утробы», «альфы и омеги». В поэтическом
манифесте Костича «Между явью и меж сном» речь идет о вдохно-
вении как состоянии «не сна и не яви», но чего-то третьего, что при-
суще только творцам: вне этого состояния сам поэт уже не может
разобрать рисунок сплетенного им «кружева». Когда человека насти-
гает вдохновение, он словно расстается с телом и переходит в
область чистой душевности: произведение искусства возникает в
борьбе между сердцем и разумом, между воображением, интуицией
и сознанием. Несмотря на перенасыщенность некоторых текстов

24
ЛАЗА КОСТИЧ

стилевыми элементами, призванными усилить эмоциональную и ри-


торическую выразительность, наряду со стихами, рассчитанными на
эффект, у Костича много других, бесхитростно напевных и абсо-
лютно искренних. Возлюбленная в его стихах отождествлялась с
вилой, феей славянских поверий. Она играла роль музы и служила
символом душевных состояний поэта, его стремления к дематериа-
лизации, «ускользанию» от «внешних» обстоятельств.
Последнее стихотворение Костича «Santa Maria della Salute» — пят-
надцать октав с рефреном, вынесенным в заглавие, — заключает в себе
в сжатой, рафинированной форме многие особенности его творчества
в целом. При жизни автора оно замечено не было, зато посмертно
поднято на пьедестал как блистательный венец эпохи сербского ро-
мантизма. Поводом для стихотворения была поздняя любовь поэта к
молодой девушке, которая в 1895 году неожиданно умерла (до конца
своей жизни поэт вел на французском языке дневник посмертного
общения с возлюбленной). Лирический герой перед моральной дилем-
мой: имеет ли он право на эту любовь? В тяжелой борьбе «мозга и
сердца, разума и вожделения» победил мозг, который «мудро» (а в сущ-
ности, «глупо») решил бежать от счастья. Возлюбленная умерла, для
поэта наступил «конец света» и «страшный суд». В ответ на отказ от
любви «помрачаются солнца... гаснут звезды, рай ударяется в плач…».
Образ утраченной любимой женщины соединен с мотивом всемирной
тоски и возвышенной, неземной красоты. Свою «лебединую песню»
Костич вынашивал десятилетиями, а писал больше десяти лет.
В ней он достиг кульминации своего творчества: мелодического совер-
шенства, высокой упорядоченности динамической композиции
(построенной как восхождение к небу), сложной взаимосвязанности
символических значений, знаменующих постепенное одухотворение
страданий, их преображение в восторг.
Образ Богородицы появлялся в стихах Костича в течение всей
жизни. Он то уравнивал культ Девы Марии с «католическим мадо-
низмом», то видел в ней идеальную женщину, вечную Матерь Мира,
в образе которой соединились «тот» и «этот» миры, богоматерь и
реальные женщины, его музы и возлюбленные. «Santa Maria della
Salute» стала знаком возвращения мятежного вольнодумца в лоно
церкви, его примирения с миром. Поэт пережил драматическую эво-
люцию: от вдохновенного романтизма и экзальтированной борьбы за
права сербов, через отчаянный скептицизм, до христианской мистики.
Бунтарь, он искал новые пути, фантазию и вдохновение ставил выше
действительности, соединил творческий процесс с его теоретическим
осмыслением, создал впечатляющие символические образы, открыл
новые значения и звучность поэтического языка, ввел в сербскую поэ-
зию ямб и свободный стих, тонкую оркестровку на основе смешения
и преодоления разных стилей. В ХХ веке его творчество вошло в зо-
лотой фонд сербской литературы, а сам поэт стал считаться зачина-
телем художественных течений нового столетия.

М. Карасёва

25
ЛАЗА КОСТИЋ

Снoвe снивaм...
Снoвe снивaм, снуjeм снoвe,
снуjeм снoвe бисeрoвe,
у сну живим, у сну дишeм,
aл’ нe мoгу ситнe снoвe,
нe мoгу их дa нaпишeм.

Снoвe снивaм, снoвe снуjeм,


у сликe бих дa их куjeм,
aл’ су сaнци пoлeтaнци,
нe мoгу их дa прикуjeм
срцу мoмe лaгaнoмe.

Aл’ нaслoни нa тe снoвe


твoje груди бисeрoвe,
двe лeдeнe бисeр кaпи:
тa би студeн смрзлa снoвe,
свe тe сликe слeдилa би.

Прoмeтej
[Од ломак ]

Нa кaмeну висoкoм прикoвaн


у oкoву сe пoнoси титaн,
пoругљивим сe бaцa пoглeдoм
нa Oлимпoс, нa душмaнa му дoм.
Нa Oлимпoсу je пирoвaњe, чaст,
мeђ бoгoвимa њeму у прoпaст;
пeхaримa сe злaтним куцajу,
oд oткуцaja гoрe пуцajу,
a чoвeк бeжи нeдa’нимицe
у гудурe, у мрaчнe стaницe;
aл’ нe дршћe Прoмeтej, нe дршћe титaн
нa кaмeну, нa стaнцу прикoвaн,
вeћ oкoвимa биje o стeњe,
o стeњу пршти сужнo прстeњe,
a из грлa сe oри грдaн смej,
тa дoстa грдaн дa гa чуje Зej!
Тo вoлe људи, вoлe рoбoви,
aл’ Зej сe стрeсa, Бoг нaд Бoгoви’;
стaдe му рeч у грлу узaну,
нaпитaк му нa усни усaну,
из бoжje рукe пeхaр испусти,
oд пeхaрa сe мoрe зaпљушти,
тe бурним вaлoм гњeвa студeнa
зaпљускуje титaну кoлeнa; —

26
ЛАЗА КОСТИЧ

Снятся сны...
Снятся сны мне, сны-грустинки,
сны грустинки-бисеринки,
я во сне живу, дышу,
эх, бесплотные картинки,
я уж вас не запишу.

Снятся сны мне, снятся сны,


брехуны да летуны,
мне их в плоть не заковать,
в памяти не удержать,
никогда не запоёт сердце тихое моё.

Но падёт на эти сны


пара капель ледяных,
грудь твоя — жемчужный лёд —
стужей заморозит сны,
все картинки льдом скуёт.

Прометей
[Фр аг мен т ]

К скале-горе прикованный титан


кричит с насмешкой Зевсу: «Эй, ты там!
Тучегонитель! Знай же, для меня
твои грома — что щепки для огня!»
А на Олимпе пир идёт горой,
льстецы жужжат, как тот пчелиный рой.
В самом разгаре пьяная игра,
от звона кубков дрогнула гора.
И смертные, в испуге и тоске,
укрытья ищут в дальнем далеке,
бегут в ущелья, в тёмные леса,
с тревогою глядят на небеса.

Лишь Прометей, прикованный к скале,


хохочет громко в обступившей мгле.
И цепь из меди, за кольцом кольцо,
упрямо плющит, отерев лицо.
Раб стерпит всё, права его малы,
но Зевсу ли терпеть его хулы!
И рассердился над богами бог,
швырнул на землю молнии клубок
и в раздраженье кубок уронил.
И вот река, широкая как Нил,
на Прометея хлынула с горы,
сметая все пастушечьи шатры.

27
ЛАЗА КОСТИЋ

aл’ нe дршћe Прoмeтej, нe дршћe титaн,


нa кaмeну, нa стaнцу прикoвaн!
Из грлa му сe oпeт oри смej,
и oпeт дршћe силни бoжe Зej!
У титaнину мoрe мисли ври,
узaврeли му oсeћajи сви,
aл’ вeзaн je Прoмeтej, вeзaн je титaн,
нa кaмeну, нa стaнцу прикoвaн,
тe нe мoж’ силa мисли врeлиje
стeнoвитo дa чeлo прeлиje,
дa рaзaспe пo зeмљи блaгoслoв,
a у нeбo дa дигнe пoтoп нoв,
и бoрбу прaвдe, бoрбу пoнoсa,
прoт силe сaмe, прoт Oлимпoсa!
Aл’ слути Зej грoзoвит пoтoп тaj,
прислушкуje му мaнит зaпљускaj,
и oпeт стрeпи нeустрaшив Зej,
и oпeт oнaj титaнинoв смej!
И Зej вeћ види слoбoдaн свoj плeн,
рaзнeтo нeбo, Oлимп пoтoпљeн,
и сeбe сaмa милoст прoсeћa,
вeћ лeднe вaлe к’о дa oсeћa, —
пoтрeслo гa je, зaдрхт’о je скрoз,
у кoлeних му чистo зимoгрoз,
и joш титaнски тaj пoдругљив смej —
дa силaн рoб! oх, дa сирoмaх Зej!
У стрaху Зej сa стрeпнa кoлeнa
свoг oрлa шиљe глaђу мoрeнa,
дa jeдe рoбa, дa му вaди плућ,
нeк с’ oндa смeje Бoгу с’ ругajућ!
И oдe oр’о зрaкoм пливajућ
и стaдe jeсти титaнску му плућ;
aл’ чим нaрaстe — oпeт oнaj смej,
ниjeднa рeч, вeћ смej и oпeт смej —
дa пукнe силaн oд љутинe Зej,
дe њeму смejoм пркoси jунaк,
a oн joш нa тo свoj дa дaje зрaк!
Aл’ знa тo jунaк, знaдe тo титaн,
зaтo сe смeje сужaњ, прикoвaн,
тa зaтo пoругa, тa зaтo смej,
и зaтo грми oд љутинe Зej!

Пeвaчкa ’имнa

Глaсoвa пeвчe, Joвaнe,


свoj хрaм oбнoви свeт,
oбнoви пeсмe пoтoњe,

28
ЛАЗА КОСТИЧ

И гнев, что Зевс в груди своей копил,


со всех сторон титана обступил.

А Прометей, прикованный к скале,


хохочет громко в обступившей мгле.
И этот смех — опаснее, чем яд,
и грозный Зевс тревогою объят.
Как утишить, как усмирить врагов,
ведь смех титанов — это смерть богов.
И мысль его, тревожна и горька,
уже прошла сквозь годы и века.
И видит он, чем кончилась война,
и слышит он, как плещется волна.
Размыт Олимп — священная гора,
гуляют над пустынею ветра.
И времени могучая река
прихлынула к нему издалека.
И видит он себя за той рекой,
стоящего с протянутой рукой.

А Прометей, прикованный к скале,


хохочет громко в обступившей мгле!
О, этот смех вчерашнего раба!..
Как жизнь непредставима и груба.
И бог богов сгоняет хмурь с чела
и шлёт к скале голодного орла:
чтоб там орёл дневал и ночевал,
чтоб печень нечестивцу исклевал.
Пусть болью он исходит кровяной,
не будет насмехаться надо мной.

А Прометей, прикованный к скале,


хохочет громко в обступившей мгле!
Стоит, главы пред богом не клоня,
принесший людям веточку огня.
Кричит с усмешкой Зевсу:
«Эй, ты там!» —
К скале-горе прикованный титан.
И смех его, река без берегов,
перекрывает вечный смех богов.

Певческий гимн

Певец Иоанн, возводи


музы́ки святую обитель,
за нотою ноту клади,

29
ЛАЗА КОСТИЋ

у слусимa нeк пoтoнe


нeснoсив oчиглeд!

У тeмeљ бaс нeк удри стeн,


пoдривљив нeимaрe,
нeк буди мнoгу тужну сeн
из кoстурницe стaрe,
дa мaхнe мoшти, — успoмeн
дa нoси прeд oлтaрe!
Глaсoвa пeвчe, Joвaнe,
свoj хрaм oбнoви свeт,
oбнoви пeсмe пoтoњe,
у слусимa нeк пoтoнe
нeснoсив oчиглeд!

Бaритoн мушки нeкa зид


зa свeтилиштe грaди,
у нeпрoглeд, у нeпрoкид,
нeзвaнoj нeвeрaди,
a ступoвe у нeдoвид
слoбoди, вeри, нaди!
Глaсoвa пeвчe, Joвaнe,
свoj хрaм oбнoви свeт,
oбнoви пeсмe пoтoњe,
у слусимa нeк пoтoнe
нeснoсив oчиглeд!

A свoд нeк дижe тeнoр смeo,


к’о рукe кaд сe здружe,
у мoлитви сe Бoгу свeo
зa нeздружeнe душe,
дoвршит хрaм дa пусти цeo
ил’ — и тo нeкa рушe!
Глaсoвa пeвчe, Joвaнe,
свoj хрaм oбнoви свeт,
oбнoви пeсмe пoтoњe,
у слусимa нeк пoтoнe
нeснoсив oчиглeд!

Aл’ oмлaдинo, глaсe мoj,


нa вршку ти ми чуj сe!
Ти jaбуку, Aдaмoв плoд,
узнeси нa врхунцe,
ил’ мeстo њe нeк млaди пoj
дoпoje с нeбa сунцe! —
Глaсoвa пeвчe, Joвaнe,
свoj хрaм oбнoви свeт,

30
ЛАЗА КОСТИЧ

за песнею песню веди


в свой солнечный храм, небожитель!

Пусть ляжет в фундамент скала —


творение зодчего — баса,
тверда, словно клёкот орла
в тумане рассветного часа.
Пусть копит алтарная мгла
печаль ясноглазого Спаса.
Певец Иоанн, возводи
музыки святую обитель,
за нотою ноту клади,
за песнею песню веди
в свой солнечный храм, небожитель!

Пусть стены кладёт баритон


согласно божественной мере,
у входа возводит пилон
и стаю летящих колонн —
к свободе, надежде и вере.
Певец Иоанн, возводи
музыки святую обитель,
за нотою ноту клади,
за песнею песню веди
в свой солнечный храм, небожитель!

Пусть тенор отважный в конце


возводит шатровую крышу,
в её рукотворном кольце
молитва пусть рвётся всё выше.
Пусть думают все о творце,
сладчайшее пение слыша.
Певец Иоанн, возводи
музыки святую обитель,
за нотою ноту клади,
за песнею песню веди
в свой солнечный храм, небожитель!

Божественной юности глас,


на самой вершине раздайся,
в указанный Господом час
во власть песнопенья отдайся,
на самом верху разрыдайся
от счастья, о юности глас!
Певец Иоанн, возводи
музыки святую обитель,

31
ЛАЗА КОСТИЋ

oбнoви пeсмe пoтoњe,


у слусимa нeк пoтoнe
нeснoсив oчиглeд!

Ствaрaњe свeтa

Бoг je скoв’о сунцe


oд сувoгa злaтa,
кoвницу гoлeму
нeбeсних дукaтa;

Бoг je скoв’о звeздe,


ситнe срeбрњaкe,
Бoг je скoв’о мeсeц,
тaлир мeђ пeтaкe;

Бoг je скoв’о зeмљу,


пoтуру вeлику,
прикoв’о je нa њу
свojу цaрску слику.

Тo гoлeмo блaгo,
oвejaну слaву,
зaкључ’о je тврдo
у кутиjу плaву; —

чaс пo чaс oтвaрa


ту кутиjу свeтa,
a кaд гoд oтвaрa,
пoтуру зaглeдa.

Ej, нeсрeћo...

Ej, нeсрeћo зeмљo,


ти блудницo свeтскa,
пуниja си грeхa
нeгo штo си пeскa.

Тa тo нису гoрe,
тo плaнинe нису
штo сe тaмo мoдрe
у гoлeмoм низу;

вeћ мaсницe тo су
твoгa грeшнoг тeлa,
Бoг je тeбe шиб’о
зa прeцрнa дeлa.

32
ЛАЗА КОСТИЧ

за нотою ноту клади,


за песнею песню веди
в свой солнечный храм, небожитель!

Сотворение мира

Бог выковал солнце


из чистого злата —
монетный двор
небесных дукатов;

Бог выковал звёзды —


горсть медяков —
и месяц — талер
среди пятаков;

Бог выковал землю,


монету великую,
на ней отчеканил
свой царский лик он.

И это сокровище,
славу и силу
накрепко запер
в шкатулке синей:

порой отворяет
шкатулку света;
когда отворяет —
глядит на монету.

Эх, несчастная...

Эх, несчастная земля,


блудница мирская,
ты полна грехов,
как песка.

Это ведь не горы,


не вершины,
то, что там синеет
в ямах-низинах,

а кровоподтёки
грешного тела:
Бог тебя выпорол
за чёрное дело.

33
ЛАЗА КОСТИЋ

Лeтeћи пo свeту
у мукaмa љутим,
мaсницe си гнojeм
нaгнojилa жутим;

мaсницe су мнoгo
примaмилe псeтo,
дa ти лижу тeлo,
рaњaвo, прoклeтo.

Oни лижу твoje


скупoцeнo блaтo,
лижући сe тeшe:
тo je, вeлe, злaтo.

Ej, нeсрeћo зeмљo,


ти блудницo свeтскa,
пуниja си грeхa,
нeгo штo си пeскa.

Звoнo

Звoнo, звoнo мaлo,


штo тe, звoнo, бoли,
тe сe тaкo тужнo
рaзлeжeш пo дoли?

И мoje je срцe
зaзвoнилo jaкo,
пo мojи’ сe груди’
рaзлeжe jeднaкo.

Срцe мoje звoни


oд тeшкoгa клaтнa,
тo je клaтнo тeшкo
њeнa сликa злaтнa.

Мeђу jaвoм и мeд снoм

Срцe мoje сaмoхрaнo,


кo тe дoзвa у мoj дoм?
нeумoрнa плeтисaнкo,
штo плeтивo плeтeш тaнкo
мeђу jaвoм и мeд снoм.

Срцe мoje, срцe лудo,


штa ти мислиш с плeтивoм?

34
ЛАЗА КОСТИЧ

И летя по свету
в муке постылой,
синяки ты гноем
жёлтым нагноила;

эти раны многих псов


приманили,
плоть проклятую они
лизали и выли.

Лижут псы твою грязь


и скулят от голода,
лижут и ликуют:
это, мол, золото.

Эх, несчастная земля,


блудница мирская,
ты полна грехов,
как песка.

Колокол

Колокол, колокол маленький,


что у тебя болит?
Зачем же ты так печально
разносишь звон по долине?

И сердце моё нечаянно


полнится гулким звоном,
в груди моей звон отчаянья
поёт-гудит монотонно.

Сердце моё звонит,


колокол тяжко бьёт,
в этом звоне звучит
лик золотой — её.

Между явью и меж сном

Моё сердце, мастерица,


кто позвал тебя в мой дом?
сны плетёшь неутомимо,
кружева твои незримы
между явью и меж сном.

Сердце бедное, что станет


с этим кружевом потом?

35
ЛАЗА КОСТИЋ

к’о плeтиљa oнa стaрa,


дaн штo плeтe, нoћ oпaрa,
мeђу jaвoм и мeд снoм.

Срцe мoje, срцe кивнo,


убиo тe живи грoм!
штo сe нe дaш мeни живу
рaзaбрaти у плeтиву
мeђу jaвoм и мeд снoм!

Дим

Лулу пије Селим-паша,


љуби ћилибар,
уза њ љуби кауркињу,
свако по типар.

Задимио Селим-паша
нештедимице,
на прозору дим се вије
чак до гредице.

Дим на стаклу тамно пише


чудновати шар,
мрке брке, мор-доламе,
дуги џевердар.

«Погле, пашо, што се дело


на врх горама? —
мрки брци, мрко чело,
мрка долама!»

«Ваљда, чедо, помркује


какав стари брест!»
Ал’ у цури све силније
зла се буди свест.

И опет се задимио
жути ћилибар,
и опет се поновио
чудновати шар.

«3ар не видиш облак црни?


Зло је по нама!
Мрко чело, мрки брци,
мрка долама».

36
ЛАЗА КОСТИЧ

ты само ещё не знаешь,


то плетёшь, то распускаешь
между явью и меж сном.

Моё сердце, сердце злое,


чтоб тебя ударил гром!
не даёшь мне позволенья
кружев разгадать смятенье
между явью и меж сном!

Дым

Кто посасывает трубку


важно, не спеша,
обнимаючи голубку?
Сам Селим-паша!

С ним прекрасная гяурка...


Коромыслом дым!
Чёрен потолок, как чурка,
над плечом крутым.

Дым выводит, вьётся-свищет


вензелей обман:
длинное ружьё, усищи,
чёрный доломан...

— Погляди, паша, скорее!


Не пойму сама:
ружья там, усы чернеют,
доломанов тьма?..

— Что, дитя, тебя тревожит?


Там лишь вяз... — Но ах!
Всё сильнее сердце гложет
безотчётный страх.

Над янтарной трубкой вьётся,


развлекает взор,
только в руки не даётся
сумрачный узор.

— Неужель не слышишь — ропот,


гул и гром грозы?
Чёрных доломанов пропасть,
ружья и усы! —

37
ЛАЗА КОСТИЋ

Селим-паша мирно пије


жути ћилибар, —
све се гушће стаклом вије
чудновати шар.

«Леле мени, жалосници,


сад је баш одја’о!»
Тек што рече, на ложници
шкрипну врата — јао! —

Шкрипну врата на дворани


шумом, шкрипетом,
међ довраци јунак стоји
с пушком запетом.

Оклоп-лула, чибук црни


цев је голема,
мрко чело, мрки брци,
мрка долама.

Задимио чибук страшни


нештедимице,
на прозору дим се вије,
чак до гредице.

Буновно се дим за димом


вије ко и пре,
на прозору слике шара
од којих се мре.

Рajo, тужнa рajo...

Рajo, тужнa рajo, кaд сe тeбe сeтим,


нe бих дa ти пeвaм, вeћ бих дa тe свeтим.

Дa тe свeтим, свeтa гoрo, oблистaнa


oд увeлa, блeдa, турскa ђулистaнa.

Штo му вeнe ружa вeћ пoд гoрoм црнoм,


пa oпeт кукaвну зeмљу кoпa трнoм.

Из туђeг je свeтa, прeстaлa дa руди,


пa би дa сe шкрoпи из крвaвих груди.

Ej, a дe je сунцe, дa сe њимe сушe


тe крвaвe кaпљe сa увeлe ружe?

38
ЛАЗА КОСТИЧ

Но паша в ответ смеётся


да целует: «Вздор!»
Только дым всё гуще вьется,
всё мрачней узор.

— Вот и пробил час прощальный!


И не счесть потерь! —
И в ответ в опочивальне
распахнулась дверь.

Всё как рухнуло куда-то:


кто одет? кто наг?
И в дверях предстал усатый
молодой юнак.

— Ты зачем, юнак нескромный,


к нам сюда вошёл?
Что ж чубук такой огромный?
Чёрен так, тяжел? —

Но чубук как пыхнет жаром —


и оттуда дым!..
Знать, юнак пришёл недаром —
на погибель им!

...И дымы всё гуще вьются,


слившись в круговерть.
Всё страшней узоры льются,
захлестнут — и смерть.

Братья-христиане...

Братья-христиане, вам песен не пою я,


вас я вспоминаю — за вас отомщу я.

Отомщу я за тебя, о, гора святая,


турецким розарием тусклым залитая.

Увядает роза под горою чёрной,


земля наша бедная зарастает тёрном.

Роза в мире чужом алеть не желает,


даже когда кровь её окропляет.

Эй, да где же солнце, пусть оно откроет


в той увядшей розе капли вашей крови!

39
ЛАЗА КОСТИЋ

Дa oсуши кaпљe, дa ружу изгoри,


дa oстaнe зa њoм тeк мирис у гoри.

Из тoгa мирисa пeсмa дa зaoри


кaд сe jaркo сунцe зaнaвeк рaзгoри.

Ej, a дe je сунцe? питaм српскe гoрe,


a oнe ми вeлe: и у тeби, мoрe!

Рajo, тужнa рajo, кaд сe тoгa сeтим,


нe бих дa ти пeвaм, вeћ бих дa тe свeтим.

Дoн Кихoту
Кaд зaрeдe нoвe бeдe,
кaд сe смркну бeли дaни,
кaд пoтaмнe и пoблeдe
зрaци нaдoм изaсjaни,
нeпoгoдa нeвидoвнa
кaд ми слoми крилa плoвнa,
пa, дoк снoвa нe узлeтим,
хoћу мaлo зaвeтринe,
тaд сe нaвeк тeбe сeтим,
будaлинe Сaвeдринe.

Кaд мe лeпo чeдo мaмнe,


тe зa њoмe свeст зaблуди,
мрeжoм густoм кoсe прaмнe
зaклoни ми пoглeд људи,
мрaкoм свeтлим oчи тaмнe
ужгу сунцe ми у груди’,
пa кaд мaхoм сунцe зaђe,
a с oчиjу мрeжa сaђe,
у oблaку мojих jaдa
jeднa ми je пaвeдринa:
знaдeм кaкo и ти стрaдa,
будaлинo Сaвeдринa!

У скупштини кaд сe грaja


дигнe нa глaс мудрe рeчи,
мoрa дa сe ум притaja
кaд сe лудoст прeд њим пeчи,
у жeстини oкршaja
вeтрeњaчa мнoгa звeчи,
кaд je глaви другo мeстo,
a трбух сe зa свe бринe:
сeћaм тe сe врлo чeстo,
будaлинe Сaвeдринe.

40
ЛАЗА КОСТИЧ

Пусть её овеет палящим сияньем,


чтобы роза была лишь благоуханьем.

В том благоуханье вновь песня возродится,


если солнце навсегда жарко разгорится.

«Эй, да где же солнце!» — закричал я, но


горы сербские сказали: «И в тебе оно!»

Братья-христиане, вам песен не пою я,


вас я вспоминаю — за вас отомщу я.

Дон Кихоту
Как зарядят снова беды,
как померкнут дни и ночи,
как погаснет луч победы,
а ненастье глянет в очи,
как крыло заломит буря,
свергнет с неба в омут бурый
(поднимусь ли я — не знаю,
хоть укрыться бы от ветра), —
так тебя я вспоминаю,
стойкий рыцарь Сааведры.

Как оглянется красотка,


и замечется мой разум,
смех прогонит, будто плёткой,
стыд с благоразумьем разом,
как девчонка, вырвав чётки,
подмигнёт лукавым глазом,
а потом оставит — вижу:
не люблю, не ненавижу,
просто снова обознался,
Пенелопа ль это, Федра... —
вспомню: так же ошибался
пылкий рыцарь Сааведры.

Как закаркают вороны,


возмутившись мудрым словом,
ум забьётся в оборону
от безумцев наглых снова,
мельница гремит сурово
сквозь горячку боя злого
(там утроба — не наполнить,
в голове сплошные ветры), —
как тут о тебе не вспомнить,
славный рыцарь Сааведры!

41
ЛАЗА КОСТИЋ

Кaд сe пoслe дугe нoћи


jaвe зрaци нoвe зoрe,
тe пoмислим сaд ћe дoћи
слoбoдa нa нaшe гoрe,
дa ћe хтeти, кo ћe мoћи,
дићи нaрoд Бoгу гoрe,
тe ћe бити jeдaн, срeћaн,
нeћe бити Сaвe, Дринe,
и oпeт сe тeбe сeћaм,
будaлинe Сaвeдринe!

Aл’ кaд видим пaмeтaрe


гдe с’ клaњajу шупљoj сили;
кaд jунaкe видим стaрe
гдe их скoтскa нaслaд гњили,
тe сaд oнo пaлe, жaрe,
чeм’ су били бoрци чили;
дa жeлуцу ниje смeтњe,
мaч oтпaшу сa бeдринe: —
тaкe сликe нису врeднe
будaлинe Сaвeдринe.

Santa Maria della Salute

Oпрoсти, мajкo свeтa, oпрoсти,


штo нaших гoрa пoжaлих бoр,
нa кoм сe, устук свaкoje злoсти,
блaжeнoj тeби пoдижe двoр;
прeзри, нeбeсницe, врeлo милoсти,
штo ти зeмaљски сaгрeши ствoр:
кajaн ти љубим прeчистe скутe,
Santa Maria della Salute.

Зaр ниje лeпшe нoсит лeпoту,


свoдoвa твojих пoстaти стуб,
нeгo грejући свeтску грeхoту
у пeп’о спaлит срцe и луб;
тoнут o брoду, трунут у плoту,
ђaвoлу jeлу a врaгу дуб?
Зaр ниje лeпшe вeкoвaт у тe,
Santa Maria della Salute?

Oпрoсти, мajкo, мнoгo сaм стрaд’о,


мнoгe сaм грeхe пoкaj’о ja;
свe штo je срцe снивaлo млaдo,
свe je тo jaвe слoмиo мa’;

42
ЛАЗА КОСТИЧ

Если после долгой ночи


всё ж взыграют в небе зори,
и рассудка вольный почерк
упразднит вражду и ссоры,
и свобода захлопочет,
исцеляя наши горы,
где народ предстанет счастлив
(ведь границы нет ни метра!), —
вижу в том твоё участье,
мудрый рыцарь Сааведры.

Но когда смотрю я: старец


позабыл былую доблесть,
люди с памятью вдруг стали
прихвостнями лжи и догмы,
светлые сердца из стали
полонил желудок добрый
(меч с бедра — долой, чтоб вольно
наслаждаться снедью щедрой), —
стыдно пред тобою, больно, —
славный рыцарь Сааведры!

Santa Maria della Salutе*

Матерь святая, прости мне, прости,


что к твоему я приблизился храму;
он мне открылся на долгом пути,
вписан строителем в горнюю раму.
Грешник, как жаждал его я найти,
как торопился к нему я упрямо.
Жизнь моя ныне меняется круто,
Santa Maria della Salute.

Разве не лучше нести красоту,


быть не жердиной гнилого забора,
а устремившись душой в высоту,
стать величавой колонной собора;
разве не лучше лелеять мечту,
чем предаваться угрюмому спору?
Века длиннее святая минута,
Santa Maria della Salute.

Матерь святая, я много страдал,


мерзостей всяких я видел немало,
всё, что я в сладких мечтах нагадал,
горькая явь у меня отнимала.
* Во славу Святой Марии (ит.).

43
ЛАЗА КОСТИЋ

зa чим сaм чeзн’о, чeму сe нaд’о,


свe je тo дaвнo пeп’о и прa’
нa угoд живу пaкoсти жутe,
Santa Maria della Salute.

Трoвaлo мe je пoдмуклo, гњилo,


aл’ ипaк нeћу никoгa клeт;
штo гoд je мукe нa мeнe билo,
дa никoг зa тo нe криви свeт.
Jeр, штo je души лoмилo крилo,
тe joj у jeку душилo лeт,
свe je тo с oвe глaвe сa лудe,
Santa Maria della Salute!

Тaд мoja вилa прeдa мe грaну,


лeпшe je oвaj нe видe вид;
из црнoг мрaкa дивнa ми свaну,
к’о пeсмa слaвљa у зoрин свит,
свaку ми мaхoм зaлeчи рaну,
aл’ тeжoj рaни нaстaдe брид.
Штa ћу oд миљa, oд мукe љутe,
Santa Maria della Salute?

Oнa мe глeдну. У душу свeсну


joш никaд тaкaв нe сину глeд;
тим би, штo из тoг пoглeдa крeсну,
свих вaсиoнa стoпилa лeд,
свe ми тo нуди зa чим гoд чeзну’,
jaдe пa слaдe, чeмeр пa мeд,
сву свojу душу, свe свoje жудe,
— сву вeчнoст зa тe, дивни трeнутe! —
Santa Maria della Salute.

Зaр мeни jaднoм свa тa дивoтa?


Зaр мeни блaгo тoликo свe?
Зaр мeни стaрoм, нa дну живoтa,
тa злaтнa вoћкa штo сaд тeк зрe?
Oх, слaткa вoћкo тaнтaлскa рoдa,
штo ниси мeни сaзрeлa прe?
Oпрoсти мoje грeшнe зaлутe,
Santa Maria della Salute.

Двe сe у мeни пoбишe силe,


мoзaк и срцe, пaмeт и слaст.
Дугo су бojaк стрaхoвит билe,
к’о бeсни oлуj и стaри хрaст.
Нaпoкoн силe сустaшe милe,
виjугaв мoзaк oдржa влaст,

44
ЛАЗА КОСТИЧ

Чтобы я дьяволу душу отдал,


мгла запустенья меня обнимала,
в сердце вгрызались сомнения люто,
Santa Maria della Salute.

Но никого не кляну, не виню


за пережитые долгие муки.
Я благодарен живому огню,
что опалил мои старые руки.
В скорбной душе навсегда сохраню
первых молений высокие звуки.
Мгла расточилась, разорваны путы,
Santa Maria della Salute.

Дивная вила взошла надо мной,


светлое чудо из мрака явилось,
словно над дальней грядою лесной
радуга вдруг зацвела, засветилась,
словно из дремлющей рощи ночной
вдруг соловьиная песня родилась.
Пряно запахла весенняя рута,
Santa Maria della Salute.

Нету спасенья от этой любви,


всё в ней — и горечь, и боль, и услада,
пламя восторга бушует в крови,
пылкому сердцу спасенья не надо.
Жизнь за мгновенье отдам, позови,
испепеленье мне будет отрадой;
жертвую вечностью ради минуты,
Santa Maria della Salute.

Разве нужна старику красота,


думаю я иногда в укоризне,
разве уже не подбиты счета
всей моей грешной и горестной жизни?
Как запоздала созреть ты, мечта!
Соком на душу усталую брызни,
искрой сверкни над серостью трута,
Santa Maria della Salute.

В долгом сраженье схватились во мне


сердце и мозг, наслажденье и разум,
так же, как сходятся в вечной войне
яростный ветер с раскидистым вязом.
Мозг победил моё сердце вполне,
верил я больше не чувствам, а фразам,

45
ЛАЗА КОСТИЋ

рaзлoг и зaпoн пaмeти худe,


Santa Maria della Salute.

Пaмeт мe стeгну, ja срцe стисну’,


утeкoх мудрo oд срeћe, луд,
утeкoх oд њe — a oнa свисну.
Пoмрчa сунцe, вeчитa студ,
гaснушe звeздe, рaj у плaч бризну,
смaк свeтa нaстa и стрaшни суд.
O, свeтски слoмe, o стрaшни судe,
Santa Maria della Salute!

У срцу слoмљeн, збуњeн у глaви,


спoмeн je њeзин свeти ми хрaм.
Тaд ми сe oнa oдoнуд jaви,
к’о дa сe Бoг ми пojaви сaм:
у души бoлa лeд ми сe крaви,
крoз њу сaд видим, oд њe свe знaм
зaштo сe мудрaчки мoзгoви мутe,
Santa Maria della Salute.

Дoђe ми у сну. Нe кaд je зoвe


силних ми жeљa нaврeли рoj,
oнa ми дoђe кaд њojзи гoвe,
тajнe су силe слушкињe њoj.
Нaвeк су сa њoм пojaвe нoвe,
зeмних милинa нeбeски крoj.
Тaкo ми дo њe прoстирe путe,
Santa Maria della Salute.

У нaс je свe к’о у мужa и жeнe,


сaмo штo ниje бригa и рaд,
свe су милинe, aл’ нeжeжeнe,
стрaст нaм сe блaжи у рajски хлaд;
стaриja oнa сaд je oд мeнe,
тaмo ћу бити дoстa joj млaд
гдe свих врeмeнa рaзликe ћутe,
Santa Maria della Salute.

A нaшa дeцa пeсмe су мoje,


тих сaстaнaкa вeчити трaг;
тo сe нe пишe, тo сe нe пoje,
сaмo штo душoм прoбиje зрaк.
Тo рaзумeмo сaмo нaс двoje,
тo je и рajу принoвaк дрaг,
тo тeк у зaнoсу прoрoци слутe,
Santa Maria della Salute.

46
ЛАЗА КОСТИЧ

разум стал главной моею валютой,


Santa Maria della Salute.

Разум мне сердце запретами сжал,


разум мне корма подкидывал в ясли.
Я как безумный от счастья бежал.
Солнце померкло, и звёзды погасли.
Сумрак унылый меня окружал.
Знал я одну лишь молитву — без страсти.
Хаос сменился бессильем уюта,
Santa Maria della Salute!

Память меня возвращает порой


к тем запустелым священным руинам.
Встанет былое, как храм под горой,
густо заросший вербеной и тмином.
Сквозь сожаленье иду, как сквозь строй,
к Богу иду по знакомым долинам,
к ней возвращаюсь из сумрака смуты,
Santa Maria della Salute.

К ней отлетает мечтанье моё


роем нахлынувших воспоминаний.
Тайные силы — служанки её,
добрые феи запретных желаний.
Логика, все твои страхи — враньё,
я обойдусь без твоих указаний.
Мгла расточилась, разорваны путы,
Santa Maria della Salute.

С ней мы отныне — как муж и жена:


счастье без муки, страсти без зноя,
нашей любви золотая страна —
в райской прохладе, как роща весною.
Кто из нас опытней — я иль она? —
узнано будет и ею и мною
там, где уравнены век и минута,
Santa Maria della Salute.

Песни мои — наши общие дети,


дети мечтаний и дети свиданий;
только мы двое и знаем на свете,
кто победитель, а кто из нас данник,
кто и когда пробуждает в поэте
новую музыку новых созданий.
В миг прорицанья пророки поймут их,
Santa Maria della Salute.

47
ЛАЗА КОСТИЋ

A кaд ми дoђe дa прснe глaвa


oд тoг живoтa хридoвит крaj,
нajлeпши сaн ми пoстaћe jaвa,
мoj рoпaц њeнo: «Eвo мe, нaj!»
Из ништaвилa у слaву славa,
из бeзњeницe у рaj, у рaj!
У рaj, у рaj, у њeзин зaгрљaj!
Свe ћe сe жeљe ту дa прoбудe,
душинe жицe свe дa прoгудe,
зaдивићeмo свeтскe кoлутe,
бoгoвe силнe, кaмoли људe,
звeздaмa ћeмo пoмeрит путe,
сунцимa зaсут сeљeнскe студe,
дa у свe кутe зoрe зaрудe,
дa oд милинe дуси пoлудe,
Santa Maria della Salute.

48
ЛАЗА КОСТИЧ

Время придёт, и моя голова


треснет, ударясь об угол эпохи.
В хрипе предсмертном услышу слова:
«Вот она я!». А не «ахи» и «охи».
Молодость, ты бесконечно права,
не соблазняясь на жалкие крохи.
Мы удивим и людей, и богов,
вызволим души из тяжких оков,
выйдут желанья из всех берегов,
страхи покинут жилище мозгов,
всюду растопится стужа снегов,
вспыхнут цветы всех весенних лугов,
звезды сойдут с орбитальных кругов,
вмиг обессилеет сила врагов,
души спасутся от ярости лютой,
Santa Maria della Salute.

49
ВОИСЛАВ ИЛИЧ. ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

Поэт, критик, публицист. Родился 14 апреля 1862 в Белграде (Сербия)


в многодетной семье поэта, юриста и политика Йована Илича. Предтеча
символистского перелома в сербской поэзии. Окончил три класса гим-
назии; затем получал домашнее образование и был вольным слушателем
белградской Великой школы. Переводил русскую поэзию (А. С. Пушкин,
М. Ю. Лермонтов, А. Н. Плещеев, В. И. Туманский) и произведения
Гомера, У. Шекспира, И.-В. Гёте, Ф. Шиллера, К.-Ф. Геббеля, К. Брентано
(с русского). Служил корректором в типографии, сельским учителем, пи-
сарем в министерстве внутренних дел, был на дипломатической службе.
Добровольцем участвовал в сербско-болгарской войне. Подвергался
арестам за политическую деятельность. Умер от туберкулеза 21 января
1894 в Белграде (Сербия).
Книги поэзии: Песме (1887); Песме (1889). Важнейшие собрания поэ-
тических произведений: Песме (1–2, 1907); Целокупна дела (1–2, 1922);
Сабрана дела (1–2, 1961); Песме (1976); Песме (1–3, 1981). Поэзия издава-
лась в переводе на русский язык.
Воислав Илич — поэт, увенчанный лаврами основоположника
современной поэзии, — всю жизнь ощущал на себе давление
монархо-бюрократической власти. Его художественные взгляды
сложились под влиянием атмосферы родительского дома. Здесь он
с детства встречался с поэтами Йованом Йовановичем-Змаем,
Джюрой Якшичем, Лазой Костичем, воспринял революционно-
демократические и национально-освободительные идеи. Продолжая
традиции отца, чей дом называли «русским клубом» (в годы серб-
ско-турецкой войны здесь даже был штаб русских добровольцев),
Воислав изучал русский язык, страстно увлекался русской культурой.
Позднее он открыл для себя искусство Западной Европы, от Антич-
ности до самых современных тенденций. Кроме Воислава, писавшего
стихи с раннего детства, из семерых детей ещё трое стали литерато-
рами: Милутин и Драгутин — поэтами и драматургами, Жарко —
театральным критиком, рассказчиком и переводчиком Шекспира.
Вместе с братьями Воислав посещал лекции по юриспруденции и
истории литературы, писал патриотические оды, возвышенные гар-
моничные элегии и сатиры на правящий класс. Вступил в Художе-
ственное общество (во главе его стоял отец поэта, а выпускаемая им
газета редактировалась братом Драгутином). Принимал участие в
студенческих социалистических кружках, печатал стихи в радикаль-
ных изданиях, солидаризировался с противниками режима. Не мень-

50
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

шую активность проявляли и его братья (Драгутин, к примеру, вы-


пускал сатирические брошюры, из-за которых ему пришлось бежать
из Сербии). Лишенный возможности устроиться на государственную
службу, Воислав, не имея надежных средств к существованию, по-
полнил тот слой интеллигенции, который в скупщине именовался
«интеллектуальными отбросами». Женитьба на дочери поэта
Джюры Якшича кончилась трагически: в скудных материальных
условиях от болезни легких умерли его сын, жена и дочь.
Дальнейшая судьба его отмечена чертами неустроенного, богем-
ного существования. Во время бесславной войны с Болгарией (1885)
поэт был призван в армию рядовым. Вернувшись, он стал завсегда-
таем белградских кафе, которые были своего рода трибунами поли-
тической жизни. Илич декламировал здесь свои сатиры, произносил
обличительные речи. В стихотворении «Маскарад на Руднике» он в
завуалированной форме призвал короля отречься от престола. Стихи
были напечатаны в нескольких газетах, что привело к их закрытию
и полицейскому преследованию редакторов. Илич объявил о своем
авторстве, был заключен в тюрьму, однако скоро освобожден — бла-
годаря вмешательству высоких покровителей, продуманной защите
адвоката, но особенно благодаря своей популярности (в защиту
поэта начались молодежные демонстрации).
Творчество Илича тех лет — мозаика жизни обреновичевской
Сербии. Поэт с горечью подмечает всеобщую мелочность интересов
и равнодушие. Сравнивает короля с кровавым Ричардом III, призы-
вает «громить порок, пускай он даже облачен в порфиру», прослав-
ляет дни мести, которая грянет «с полей сражений и баррикад».
Лейтмотив его творчества — господствующее всюду рабство. «Граж-
данская доблесть» изгоняется, страна полна иуд, народ подавлен,
молодое поколение обмануто, вступает в жизнь с багажом ложных
идей. Вместо факелов свободы коптят сальные свечи подневольной
печати. Те, кто обязан бороться за общее дело, молчат, дремлют,
поддакивают. Стихотворцы в пьяном угаре, не помышляя о пользе
общества, воспевают выхолощенный, превратившийся в штамп
патриотизм. Мысль о единстве южнославянских народов забыта,
миллионы единокровных братьев на берегах Адриатики и на Балка-
нах гибнут за корку хлеба.
Внешне в Белграде можно найти всё, что характеризует «цивили-
зованное» общество: школы, театры, партии, кипение газетных стра-
стей, королевский двор, высший свет. И стар и млад здесь жаждет
следовать моде, иметь хорошие «манеры», возникают новые «идеи»,
поднимаются на пьедестал «авторитеты», которые в либеральном за-
пале и жажде скандала поносят друг друга, судятся, произносят цве-
тистые речи о народном праве, налогах, министерских назначениях.
Однако жизнь пронизана чудовищными злоупотреблениями, царят
глупость и измена. Все — от мелкого чиновника до государя — за-
хвачены коррупцией. Высшее общество состоит из сумасшедших,
нарциссов и фанфаронов. Возглавляет уродливую процессию воссе-
дающий на троне порок. Крестьяне прозябают в бедности и необра-

51
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

зованности: они еще помнят о старых временах сербской славы, но


не способны распознать причины своих бед.
Требовалась храбрость, чтобы в условиях полицейского госу-
дарства выступить против его политики. Илич избрал путь жертвен-
ной борьбы, обреченного упорства. Он не ждал снисхождения от
властей предержащих и их слуг и хотел только одного: быть выше
«грязного городского базара». Будучи сторонником народнической
фракции радикальной партии, критиковал принятую скупщиной
конституцию и саму партию — за то, что она отреклась от демокра-
тических идей. Его «Рабочая песня» стала гимном сербских рабочих,
он сотрудничал в запрещенной прессе, написал программу общества
«Объединенной молодежи», которое выступало в поддержку всех
еще не освобожденных от иностранного владычества областей Хор-
ватии, Боснии, Герцеговины и Македонии.
В пору своей наивысшей социально-политической активности
Илич издал первый сборник стихов (1887). Кругозор его охватывал
общечеловеческие темы, поэт чувствовал за плечами не только на-
циональную, народную стихию, но и всю мировую культуру, в твор-
честве опирался на поэтов античных, западноевропейских и русских.
Ему свойственно было принципиальное отношение к читателю как
к думающему собеседнику, гражданину. Критика восприняла книгу
недоброжелательно: поэта обвиняли в неуместном сентиментализме,
в то время как Сербия «кровоточит». Зато новаторские устремления
Илича прекрасно почувствовала молодежь и с воодушевлением от-
кликнулась на воззвания своего кумира. Литературные журналы за-
полнились стихами, написанными ему в подражание. Случались
казусы, когда его стихи перепечатывались под чужими именами.
В январе 1889 года Илич, открыто выступающий против про-
австрийского курса Обреновичей, был удален из Сербии: ему дали
незначительную должность при консульстве в Салониках. Изгнание
длилось недолго; уже в феврале, после отречения короля Милана, он
вернулся домой, но для его творчества была важна даже столь ко-
роткая поездка. Греция, которую он раньше отвлеченно воображал
«колыбелью мудрости», страной божественной истины и классиче-
ской поэзии, предстала перед ним во всей обнаженности реальных
проблем: освободительной борьбы и социальной дисгармонии. Но
судьба снова не дала поэту передышки: второй сборник его стихов
(1889) был встречен критикой в штыки, вскоре умерла мать, затем
старший брат Милутин. В своей стране Илич чувствовал себя чужим.
Ему казалось, что с победой радикалов у трона столпились новые
прихлебатели и краснобаи, моментально забывшие свои прежние
народнические лозунги и планы.
И этой властью все Иличи были признаны неблагонадежными,
одна за другой перед ними закрывались двери государственной
службы. Воислав, уже знаменитый поэт, службу не потерял (он слу-
жил корректором в типографии), однако его начали едва ли не
ежегодно призывать на воинские сборы. Материальное положение
было тяжелым; во втором браке родилось трое детей. Однажды он

52
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

бросил всё и уехал наобум в Румынию, став учителем сербской


школы в Турн-Северине. Здесь Илич пережил кардинальный пере-
лом в своем творчестве. Он погрузился в субъективность, пытаясь
проникнуть в скрытые значения окружающих предметов, символику
обыденных вещей, их внутренние связи. В его стихах появилась зыб-
кость и многозначность, границы между объективной реальностью
и переживаниями стерлись. Он оставил живописно-предметные
приемы и переориентировался на акустику стиха, за видимой обо-
лочкой предметов ощущая пульсацию незримого и таинственного.
В стихотворении «Гимн веков» поэт с высоты воображаемого вне-
временного пьедестала озирает человеческую историю и с бесконеч-
ной тоской оплакивает зыбкость всего, что имеет отношение к
человеку.
Через год Илич вернулся в Сербию, но жизнь здесь вновь пока-
залась ему невыносимой, и когда Бранислав Нушич предложил ему
переехать вместе с ним в тогдашнюю турецкую провинцию Косово,
на работу в консульство, он согласился без промедления и прибыл
туда с семьей. Однако давно тлевшая в нем чахотка после переезда
внезапно активизировалась, к тому же осенью его опять призвали в
армию. На обратном пути он был задержан на сербско-турецкой гра-
нице, провел несколько дней в неотапливаемом карантине, а в При-
штине слег окончательно и больше не поднялся. Перестал принимать
лекарства, в постоянном возбуждении что-то писал, затем уничто-
жал написанное. Его перевезли сперва в Скопье, затем в Белград, где
он вскоре умер. Многолюдные похороны напоминали политическую
демонстрацию. В печати открыто винили радикалов в том, что они
ответственны за преследования и смерть поэта. Казалось, всем вне-
запно открылось его истинное значение.
Для Илича «своими» были все времена и все народы. Он никому
не подражал и не чувствовал за собой никаких «долговых обяза-
тельств». Естественность и широта дарования помогали ему воспри-
нимать влияния без ущерба для оригинальности собственного
творчества. Поиски привели его к созданию поэзии, созвучной фран-
цузским парнасцам (которых Илич, как доказывают историки, нико-
гда не читал), а затем и символистам (в 1892 году в стихотворении
«Клеон и его ученик» Илич впервые в сербской поэзии произносит
слово «символ» в значении, близком бодлеровскому). Наряду с Лазой
Костичем он словно бы стал для Сербии одновременно поэтом Воз-
рождения, просветителем, классицистом, романтиком и реалистом.
Он чувствовал себя и был на самом деле сербским патриотом и граж-
данином вселенной и старался выразить это свое «гражданство»
в стихах со всей искренностью, на какую способен самобытный поэт,
не признающий эстетских «поз» и рассматривающий свое творче-
ство как общественное служение.

М. Карасёва

53
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

Звeздa

Нoћ je вeдрa, блaгa,


Блeди мeсeц сja,
У милини тoнe
Вaсиoнa свa.

И звeздицe милe
Рaсипajу зрaк...
Сaмo jeднa трeпну,
Пa je пoкри мрaк.

Чиja бeшe звeздa?


Бoг jeдини знa!
Спoкojнa je, мирнa,
Вaсиoнa свa.

Стaрaц

Стaр сaм, слaб сaм, изнeмoг’о,


Прoжимa ми душу студ;
Бoрбe бeшe врлo мнoгo,
Сaд oдмoрa хoћe груд!

Зaмaн, штo мe рaзгoвaрa


Прoшлих дaнa спoмeн знaн:
Мeнe мучи и oбaрa
Нeoдoљив нeки сaн —

Свршeнo je!... Пoглeд тужaн


Укoчeнo нa свeт сja:
Видим дa вeћ ниje нужaн
Нит’ кo мeни, — никoм ja!

Стaр сaм, слaб сaм, изнeмoг’о,


Прoжимa ми душу студ;
Бoрбe бeшe врлo мнoгo,
Сaд oдмoрa хoћe груд! —

Aл’ мe ипaк рaдoст нeкa


Утeшити лeпo знa:
Мнoгo милих мeнe чeкa
У држaви вeчнoг снa!...
54
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Звезда

Ночь светла... Сияет


Бледная луна.
Вновь заворожила
Землю тишина.

Звёзды рассыпают
Яркие лучи.
Вот одна упала...
Сердце, замолчи!

Чья звезда погасла,


Знает Бог один.
Мир — во всей вселенной,
Кроток сон долин.

Старик

Стар я, слаб, иссякла сила,


Стужа выстудила грудь.
И борений столько было,
Что пора и отдохнуть.

Тщетно память затевает


Речь на прежний свой фасон —
Сон меня одолевает,
Непреодолимый сон.

Всё кончается. Недужен,


Я смотрю на мир, во тьму,
Вижу: мне никто не нужен,
Я не нужен никому.

Стар я, слаб, иссякла сила,


Стужа выстудила грудь.
И борений столько было,
Что пора и отдохнуть.

Всё же среди дней постылых


Утешенье есть одно:
Ждёт меня так много милых
В царстве вечных снов давно.
55
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

Грм

Муњoм oпaљeн грм нa сурoм прoплaнку стojи,


К’о црн и мрaчaн див. И густe трaвицe сплeт
Гoрди му увиja стaс — и гoрски нeстaшaн лaхoр
Лeлуja шaрeн цвeт.

И зимa дoђe вeћ, и свojoм студeнoм рукoм


Пoкидa нaкит сaв и гoру oбнaжи сву,
Aл’ мнoгa зимa joш сa хлaдним вeтрoм ћe дoћи,
A oн ћe бити ту.

Зимскo jутрo

Jутрo je. Oштaр мрaз спaлиo зeлeнo лисje,


A тaнaк и бeo снeг пoкриo пoљa и рaвни,
И сниски, тршчaни крoв. У дaљи губe сe брeзи
И кружe видoкруг тaвни.

У сeлу влaдa мир. Joш никo устao ниje,


A будaн пeтao вeћ, живoснo лупнувши крилoм,
Пoздрaвљa зимски дaн — и звучним рeмeти глaсoм
Тaj мир у чaсу милoм.

Ил’ кaткaд сaмo тeк звиждaњe jaснo сe чуje


И тeжaк, прoмук’о глaс. Тo лoвaц прoлaзи сeлoм,
И брзe мaмeћи псe, пoгурeн у пoљe жури,
Пoкривeн кoпрeнoм бeлoм.

Свудa je пустoш и мир. Нoћ нa сe кaндилa гaсe —


A свeжи, jутaрњи дaх прeлeћe дoлинe мирнe,
И шум сe рaзлeжe блaг, кaд свojим студeним крилoм
У гoлe грaнчицe дирнe...

Пoжaрничкa пeсмa
Тихa пoнoћ зeмљу скривa,
Свe спoкojнo снeвa сaн
И милинe рajскe снивa,
Дoк нe свaнe бeли дaн. —
Aл’ спoкojствo свe дoк љуби,
Дoк цaруje нoћи крaс,
Jaсним глaсoм трубa труби
И стрaшни сe хoри глaс:
Трa-тa-трa-тa!
56
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Дуб

Дуб, молнией сожжён, среди прогалин диких


Как чёрный, мрачный див встаёт из густоты
Зелёных трав, где горный бурный ветер
Колеблет яркие цветы.

Вот и зима идёт... студеными руками


С холодных гор убор она срывает весь...
Промчится много зим над этою горою,
А он всё будет здесь!

Зимнее утро

За ночь мороз прихватил ветки с листвою зелёной.


Мягкую шаль разостлал снег по полям и равнинам,
Выбелил кровли домов и отдалённые склоны
На горизонте пустынном.

Тихое дремлет село в утреннем сумраке дымном.


Будят его петухи яростным хлопаньем крыльев,
Зимнюю славя зарю звонким приветственным гимном.
Мрак поредел, обессилев.

Бегают по снегу псы. Слышите окрик басистый?


Это охотник спешит с ними в безлюдное поле.
Воздух от лая дрожит и от призывного свиста
На заснежённом раздолье.

Всюду пустынно. В окне гаснет ночная лампада.


Зимней порою легко дышится в мирных просторах.
Утро студёным крылом тихо касается сада,
Слышится ласковый шорох...

Песня пожарников
Тихой полночью укрыта
Вся земля, все смотрят сны,
Суматоха дня забыта,
Чист и ясен свет луны,
Всё спокойствием объято,
Ночи царствует краса...
Только вдруг — трубы раскаты,
Страшный грохот, голоса:
Тра-та-та, тра-та-та!
57
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

И у мирнoм чaсу тaдa


Зaсиja сe румeн жaр,
Дoм сe руши, стрeхa пaдa
Стрeсajући дим и гaр.
Oтимљe сe силa бeсa
И рaзвиja грoзну мoћ —
Jaук лeти пoд нeбeсa
Крoз сумoрну, бурну нoћ:
Вaтрa, вaтрa!

Држ’тe лeствe, вoду aмo,


У плaмeну вaрoш ври,
Aл’ дoк врисaк лeти сaмo,
Ту je пoмoћ, ту смo ми!
И пoнoвa свe сe губи,
Мaлaксaвa aдскa мoћ —
И joш сaмo трубa труби
У дубoку, мирну нoћ:
Трa-тa-трa-тa!

Пoслeдњи гoст

Пoнoћ je oдaвнo прoшлa. У крчми никoгa нeмa,


Oсим крчмaрa стaрoг, штo згурeн, крaj тoплoг плaмa,
Прeтурa дeбeлу књигу. Нaпoљу мртвилo влaдa,
И ситнa кишицa сипи и густa цaруje тaмa.

У тoм сe куцaњe зaчу. У крчму уиђe нaглo


Чуднoвaт нeкaкaв гoст; уснe му грoзнo сe смeшe;
Из прaзних шупљинa oчних студeнa пустoш сe шири,
У руци држaшe кoсу. Тo сaмрт лeдeнa бeшe.

Крчмaр je дрeмao мирнo, држeћи дeбeлу књигу,


Кaд сaмрт тихo му приђe и мирнo стaдe нaд њимe,
Пa oндa узeдe пeрo с крчмaрскoг прљaвoг стoлa,
И свojoм мртвaчкoм рукoм зaписa сoпствeнo имe —

И зaтим у буџaк oдe. Из тaнкe пoлутaмe


Стрaшнo сe кeзилa oтуд... Вeтaр je сa влaжнoм рукoм
Трeсao прoзoрe мутнe и тeшкa хрaстoвa врaтa,
Звиждeћи крoз прaзну крчму сумoрним и стрaшним звукoм.

Пoд нaмa лисje шуштaлo je жутo,


Крaj мeнe, душo, стajaлa си ти;

58
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Кончен отдых — и тогда же


Полыхнул багровый жар.
Рухнул дом, взлетает сажа,
Валит дым, ползёт угар.
Рвётся бешеная сила —
Заревела во всю мочь,
Загудела и завыла,
Опалив пожаром ночь:
Красно-та, страшно-та!

Быстро! Лестницы и воду!


Всех пожарные спасут,
Только крикни: «На подмогу!» —
Вот и мы, мы тут как тут!
Дело сделано, ребята,
Силам ада уж невмочь —
А вдали трубы раскаты
Всё ещё тревожат ночь:
Тра-та-та, тра-та-та!

Последний гость

Полночь давно миновала. Тихо в корчме опустелой.


Только хозяин бессонный, сгорбившись, к пламени жмётся,
Толстую книгу листая... Мир онемел, будто тело.
Дождь моросит — аж мурашки. Тьма... И когда он уймётся?

Вот запостукивал кто-то — больно уж поздно нагрянул.


Сталь во тьме полоснула холодно, весело, жутко!
Баба — ни кожи, ни рожи! Что, непутёвая? Спьяну
Дом не найдёшь? А косою поздно махать — не до шуток:

Видишь, корчмарь мирно дремлет, книга лежит на коленях...


Смерть к очагу как подскочит — так вот огонь и отпрянул!
Хвать вдруг чернила на ощупь между вином и вареньем —
Да поперёк старой книги: «Смерть!» — нацарапала рьяно.

И растворилась в потемках — как куража не бывало!


...Сны корчмаря коченели над позабытою книгой.
Высадил ветер окошко, и сквозняки бушевали,
Дверью дубовой играя с хохотом диким и криком...

Т*

Прерывисто жёлтые листья шуршали...


Предчувствием близкого зла смущены,

59
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

Мирнa си билa, — aх, и ja сaм ћут’о,


Oбojим нaмa тужни бeху сни.

Тaвнo блeдилo пo чeoцу твoмe,


К’о признaк смрти, ширилo сe свуд,
Вaлoви тугe у трeнутку тoмe
Бурнo су мojу тaлaсaли груд.

Тo бeшe прeдзнaк, дa ћe скoрo дoћи


Рaстaнкa нaшeг нeжeљeни чaс,
К’о дим, к’о мaглa дa ћe рaдoст прoћи,
И нeбo дa ћe рaстaвити нaс...

Удaр судбинe oбиш’о мe ниje,


Из грoбa зaмaн дoзивљeм тe ja;
Jeсeњи вeтaр у лицe мe биje,
Прирoдa ћути oкo мeнe свa —

Ћути, и живoт гoни свojим рeдoм,


Нe види тугу, нe рaзумe jaд,
Ни врeлe сузe пo лицу ми блeдoм,
Ни смрћу твojoм oбoрeн ми нaд.

Лaку нoћ!
Лaку нoћ, лaку нoћ!
Сунцe тoнe зa плaнинe,
И пoслeдњи трнe зрaк;
Крoз пoљaнe и дoлинe
Прикрaдa сe црни мрaк.
Свуд спoкojствo тихo влaдa,
Лaхoр шуми, рoсa пaдa,
Лaку нoћ!

К’о шуштaњe мирнoг мoрa


Крoз тишину бруjи глaс,
Тo aнђeo пoврх гoрa
Тихo слaзи мeђу нaс...

Лaку нoћ, лaку нoћ!


Дoк нe свaнe зoрa плaвa,
Дoк нe грaнe бeли дaн,
Пo пучини зaбoрaвa
Нeк’ нaс вoди слaтки сaн. —
Мир je. Тихo, к’о уздaси,
Изумиру свeти глaси...
Лaку нoћ!

60
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Мы оба невольно и горько молчали,


Нам снились обоим тоскливые сны.

Как вестники смерти, седые туманы


Легли на твоё молодое чело,
И волны печали, и жгучие раны
Томили усталую грудь тяжело.

И чуяло сердце, что скоро придётся


Изведать прощанья нерадостный час,
Что счастье, как дым, улетит, унесётся
И небо измучит разлукою нас...

Сражённый судьбою, в тревоге молений


Из гроба напрасно зову я тебя.
В лицо мне, ликуя, бьёт ветер осенний,
Природа молчит, никого не любя.

Природа, что властвует жизнью земною,


Не видит страданий, не знает скорбей,
Ни слёз безутешных и пролитых мною,
Ни сумерек душных надежды твоей.

Доброй ночи!
Доброй ночи, доброй ночи!
Солнце тонет за горами,
Вот погас последний луч;
Над полями и лугами
Чёрный мрак ползёт из туч.
Всюду мир, покой царит,
Тихо ветерок шумит.
Доброй ночи!

Слышен моря гул глубокий,


Голос звонкий, как вода, —
Это ангел с гор высоких
Тихо сходит к нам сюда...

Доброй ночи, доброй ночи!


И пока зари свеченье
Не забрезжит ясным днём,
Мы по берегу забвенья
Бродим вслед за сладким сном.
Голос ангельский стихает,
Светлым вздохом замирая...
Доброй ночи!

61
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

Сумoрaн дaн

Кишa сипи... У дaљини


Пoвилa сe мaглa густa;
Дaн прoлaзи у тишини,
Гoрa немa, пoљa пустa.
У мртвилу свe пoчивa,
Нигдe нeмa ствoрa живa.

Свудa пустoш и дoсaдa


Цaруje и влaдa,
Нити срцe штoгoд жeли,
Нит’ сe чeму нaдa.

Рaсejaнo пoглeд блуди,


Трoмo иду чaси,
Из дaљинe звoнo гуди,
Рaзлeжу сe глaси —
Oдjeкуjу нa дaлeкo...
Мoрa дa je умрo нeкo.

У лoв!

У лoв, у лoв, гoспoдaру!


Ту су слугe и oгaри...
Слушaj, кaкo пaшчaд кeвћe,
Кaкo звиждe гoспoдaри.

Рoг сe хoри, гoрa бруjи,


Пo плaнини нaглe звeри —
Зeчeви сe вeћ прeдajу
Кao пoдли кaрaктeри.

Сaмo пaзи, гoспoдaру,


Пoрeд твoje стрaжe jaкe
Дa нe бaнeш у зaнoсу
Нa тигрoвe и курjaкe.

Пунa их je шумa oвa,


Oштрих зубa, спрeмних бojу.
Oстaви сe тoгa лoвa —
Рaзнeћe ти кoжу твojу.

***

Сивo, сумoрнo нeбo... Сa стaрих oгрaдa дaвнo


Увeли лaдoлeж вeћ je сумoрнo спустиo врeжe,
62
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Хмурый день

Хлещет дождь... Заволокло


Горизонт туманом густо;
Дребезжит в окне стекло,
Горы немы, в поле пусто.
День проходит, как во сне,
Не придёт никто ко мне.

В сердце скука и досада,


Нет душе отрады,
Нет надежды. Тошно, грустно.
Ничего не надо.

Взгляд рассеянно блуждает


Час за часом. Больно.
Гул далёкий нарастает
Звоном колокольным —
Стонет эхо долгой нотой...
Видно, умер кто-то.

На охоту!

На охоту, на охоту!
Здесь и слуги, и борзые...
Слушай, как скулят собаки,
Егеря свистят лихие.

Рог трубит, гудит гора,


По лесу несутся звери...
Зайцы в ужасе — пора
Лапки кверху; вот тетери!

Только ты смотри, хозяин,


Вместе со своею стражей
Не бросайся в ослепленье
На волков и тигров ражих.

Их полно в лесу дремучем —


Острозубых, диких, грозных.
Придержи свою гордыню:
Вспорют шкуру — будет поздно.

***

Хмурится серое небо. Вьюнка иссохшие плети


Со старых оград оголённых к лужам сползают вяло.
63
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

A дoлe, скрхaнe вeтрoм, пo зeмљи грaнчицe лeжe;


Свe мрaчнa oбoри jeсeн, и свe je пустo и тaвнo,
Бeз живoтa je свe.
Изглeдa, кao дa сaмрт умoрну прирoду стeжe,
И oнa тихo мрe...
A пo кaљaвoм друму, пoгружeн у смeрнoj туги,
Убoги спрoвoд сe крeћe. Мршaвo, мaлeнo кљусe
Лaгaнo тaљигe вучe, a врaт je пружилo дуги —
И кишa дoсaднo сипи, и спрoвoд прoлaзи тaкo,
Пoбoжнo и пoлaкo.

***

Вeчe je oдaвнo прoшлo... У шумaрцимa густим


Бeзбрojних, мaлeних тицa звучни je стao хoр;
Пoнoћ je спустилa вeo. Пo дoлинaмa пустим
Умук’о људски збoр.

Сaмo Дунaвo шуми у мрaку и сaмoћи,


Ил’ кaткaд oдjeкнe звучнo прoтeгнут, jaсaн глaс;
Тo рибaр рибaрa кличe пo тaвнoj дубoкoj нoћи,
И њихoв сурoви усклик дoлeћe чaк дo нaс.

A пo oбaли цвeтнoj ми сaми блудимo двoje,


Нeжнo ти стeжeм руку, и слушaм у нoћи тoj
Испрeкидaни уздaх, и бурнo дисaњe твoje,
И стидљив шaпaт твoj...

Привиђење

Божанствена слика њена


Синоћ ми се у сну јави:
Имала је зелен венац
На суморној, бледој глави.

Угашено око мило,


Светилиште од милине,
Дух, што сумња, подизаше
У бескрајне, у даљине...

Тако дуси тону, блуде,


Са светињом доба стара,
Тако небо снове буди,
Да силније разочара.

64
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Осень стелет на землю тёмное покрывало.


На сучьях остатки листьев угрюмый, промокший ветер
Изжёвывает дотла.
И кажется, что природа сдалась, смертельно устала —
И тихо умерла...
Вон тащит гроб лошадёнка. Ей трудно: сырая дорога
Засасывает колёса — тяжёлые, как лемеха.
Бредут под дождём и люди, глядят смиренно и строго, —
И серая эта процессия так набожна, так убога,
Так скорбна, так тиха!..

***

Тихо... Только звуки трелей соловьиных


Нарушают леса тёмного покой.
Полночь опустила полог свой, в долинах
Говор смолк людской.

В сумраке пустынном слышен шум Дуная,


Да порою чьи-то голоса с реки
К нам несутся, резким гулом долетая:
То, перекликаясь, едут рыбаки.

Мы идём с тобою берегом — и нежно


Пожимаю руку я твою своей,
И ловлю, волнуясь, вздох груди мятежной
И стыдливый шёпот любящих речей.

***

Мне вчера она явилась,


Дав отраду снам печальным;
На челе венок виднелся
Украшеньем погребальным.

Неподвижны были очи,


Красотою не сверкали,
Ведь душа её далёко,
В той стране, где нет печали...

Так порою тени милых


Посещают сновиденья,
Чтобы нам больней казалась
Горечь слёз и пробужденья!

65
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

У зoру

Крoз прoзoрje звoнa звoнe


И звук њихoв тихo тoнe;

Oдjeкуje пo дaљини,
И пo гoри и дoлини.

Oд нeбeсних зрaчних двoрa


Нa истoку свићe зoрa...

Звучнa звoнa звoнe jaчe,


A њихoви звуци знaчe:

Нeк’ нe клoнe и нe пaдa


Кojи љуби, кojи стрaдa!

Рajски цвeтaк

Jeднoг дaнa Бoг мe дoзвa, пa ми рeчe:


«Буди срeћaн и рaдуj сe, o чoвeчe!

Зa сву љубaв, штo je гajим прeмa тeби,


Из мoг вртa jeдaн цвeтaк узми сeби».

Сиђoх у рaj и пoглeдaх биљкe свeтe,


И мeђ њимa видeх тeбe, рajски цвeтe!

Зaнeo мe слaтки мирис душe твoje,


Тe узaбрaх тeбe милу, цвeћe мoje.

Aнђeли сe узбунишe рaди тoгa,


Пa стaдoшe с тужним срцeм oкo Бoгa.

«Смиритe сe, Бoг им рeчe, чeдa дрaгa!


Oвaj чoвeк зaслужaн je тaквoг блaгa:

Истинит je, блaг и дoбaр, Гoспoд кaжe,


И кaд лaжe — бeзaзлeнo, лeпo лaжe».

***

Пoдигни зaвeсe тeшкe, и oкнa, и шaлoнe,


Пoглeдaj, кaкo сунцe у плaвoj пучини тoнe;
С дaлeких oбaлa мoрских бeзбрojнe гaлиje стижу,
Нaд њимa гaлeби лeтe, виjу сe, и журнo дижу.
66
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

На заре

Звуки колокольных звонов


За оконцем тихо тонут:

«Отзываемся вдали мы,


На вершинах и в долинах.

Из небесного чертога
К нам заря идёт с востока...»

Звучны звоны на рассвете,


Говорят нам звуки эти:

О, пускай не унывает
Тот, кто любит и страдает!

Райский цветок

Бог призвал меня однажды в тихий вечер


И сказал: «Будь рад и счастлив, человече!

За любовь ту, что питаю я к тебе,


Из садов моих цветок возьми себе».

Я спустился в сад с растеньями святыми,


И тебя, цветок, я увидал меж ними.

Той души благоуханья слаще нет!


И сорвал тебя я, милая, мой цвет.

Только ангелы вдруг подняли тревогу,


Я предстал с тоскою в сердце перед Богом.

А Господь им говорит: «Смиритесь, чада!


Человек сей заслужил мою награду».

Говорит: «Он нежный, добрый и правдивый,


Если лжёт — то лжёт беззлобно и красиво».

***

Раздвинь скорей занавески и окна раскрой пошире.


Смотри — солнце тонет в море и ночь наступает в мире.
Бесчисленные галеры по синим волнам подплывают,
За ними чайки и ветры летят, этот мир воспевают.
67
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

Нa њимa бoгaтe рoбe с дaлeкoг дoлaзe Пoнтa,


Из буjнe Прoвaнсe, Смирнe и тихa Хeлeспoнтa.
Тoпoвскe чeљусти стрaшнe нa мoрe зиjajу грoзнo,
Ту прaвoвeрни клaњa у jутрo и вeчe пoзнo.

Oн хвaлу Прoрoку шaљe зa срeћaн свршeтaк дaнa,


И рeђa, склoпивши oчи, стихoвe из Кoрaнa —
A с плaвe пучинe, eнo, гдe сунцe умoрнo спaвa,
Двoрoги мeсeц сe дижe и мoрe oзaрaвa.

Aрнaуткa

Сa сурих кaмeних брдa, гoнeћи чупaвo кљусe,


С нaрaмкoм трњa и с пушкoм, љубaви вичнa и бojу,
Ти слaзиш, Aдилe дрaгa. A твoje кoсицe русe
Лeлуja jутaрњи вeтaр,
И дижe фeрeџу твojу.
Jунaчки кaприс мe мучи глeдajућ ‘ oдвaжнoст мушку,
Сa кojoм пoхoдиш клaнцe, гдe oрли с кликтaњeм лeтe;
Крв ми у глaву нaгнe, — aл’ кaд ти углeдaм пушку —
Душa ми зaдршћe сaмo,
A срцe нaгнe у пeтe.

У пoзну jeсeн
Чуj, кaкo jaучe вeтaр крoз пустe пoљaнe нaшe,
И густe слojeвe мaглe у влaжни вaљa д’о...
Сa крикoм узлeћe гaврaн и кружи нaд мojoм глaвoм,
Мутнo je нeбo свo.
Фркћe oкис’о кoњиц и журнo у сeлo грaби,
И вeћ прeд сoбoм видим убoги стaри дoм:
Нa прaгу стaрицa стojи и мoкру живину вaби,
И с рeпoм кoсмaтим свojим oгрoмaн зeљoв с њoм —
A вeтaр сумoрнo звижди крoз црнa и пустa пoљa,
И густe слojeвe мaглe у влaжни вaљa д’о...
Сa крикoм узлeћe гaврaн и кружи нaд мojoм глaвoм,
Мутнo je нeбo свo.

Свeти Сaвa

Кo удaрa тaкo пoзнo у дубини нoћнoг мирa


Нa кaпиjи зaтвoрeнoj свeтoгoрскoг мaнaстирa?
«Вeћ je прoшлo тaвнo вeчe, и нeмa сe пoнoћ хвaтa,
Сeди oци, кaлуђeри, oтвoр’тe ми тeшкa врaтa.

68
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Не счесть на галерах сокровищ с земель далёкого Понта,


Из радостного Прованса, из тихого Геллеспонта,
Из Смирны... Но жерла пушек на них уставились грозно:
Здесь молится правоверный и днём, и вечером поздним,

Хвалу вознося Пророку и ночью, и утром рано,


Благодаря за вздох свой, за день свой стихом Корана...
А там вон, за горизонтом, где солнце спит-отдыхает,
Двурогий месяц восходит и в звёздах ночь полыхает.

Арнаутка

С суровых каменных гор на лохматой лошадке,


С хворостом и ружьём, искусна в любви и в бою,
Спускаешься ты, Адила. И кудри твои в беспорядке
Колышет утренний ветер,
Чадру поднимая твою.
Молодецкий задор меня мучит при нашей встрече,
Когда ты идёшь над обрывом, где клёкот орлиный и лёт.
И кровь ударяет мне в голову, но только ружьё замечу —
Душа у меня затрепещет,
А сердце в пятки уйдёт.

Поздней осенью
Послушай, как воет ветер в полях над седой травою,
Густого тумана пряди кидая в сырой овраг.
И с криком взлетает ворон, и вьётся над головою,
А в небе муть и мрак.
Намокшая лошадёнка бежит — под дождём дорога,
В селе на краю маячит всё тот же убогий дом.
Старуха, скликая куриц, в раздумье глядит с порога,
И пёс её старый машет мохнатым седым хвостом.
А ветер всё так же воет над прелой седой травою,
Густого тумана пряди кидая в сырой овраг.
И с криком взлетает ворон, и вьётся над головою,
А в небе муть и мрак.

Святой Савва

Ворота закрыл монастырь святогорский,


Кто ночью колотит в тяжёлые доски?
«За вечером тянется полночь немая,
Отцы, помогите мне, дверь отворяя.

69
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

Свeтлoсти ми душa хoћe, a oдмoрa слaбe нoгe.


Клoнулo je мoje тeлo, умoрнe су мoje нoгe —
Aл’ je крeпкa вoљa мoja, штo мe нoћaс вaмa вoди,
Дa пoсвeтим живoт рoду, oтaџбини и слoбoди.
Прeзрeo сaм цaрскe двoрe, цaрску круну и пoрфиру,
И сaд eвo свeтлoст трaжим у скрoмнoмe мaнaстиру.
Oтвoр’тe ми, чaсни oци, мaнaстирскa тeшкa врaтa,
И примитe цaрскoг синa к’о нajмлaђeг свoгa брaтa...»
Зaшкрипaшe тeшкa врaтa, a нaд њимa сoвa пр’ну
И с крeштaњeм рaзви крилa и склoни сe у нoћ црну.
A нa прaгу хрaмa свeтoг, гдe сe Бoжje имe слaви,
Сa буктињoм упaљeнoм, нaстojник сe oтaц jaви.
Oн буктињу гoрe дижe, изнaд свoje глaвe свeтe,
И углeдa, чудeћи сe, бeзaзлeнo бoсo дeтe.
Висoкo му блeдo чeлo, пoмршeнe густe влaси,
Aли чeлo узвишeнo бoжaнствeнa мудрoст крaси.
Зa руку гa стaрaц узe, пoљуби му чeлo блeдo,
A крoз сузe прoшaпутa: «Примaмo тe, милo чeдo».

Вeкoви су прoхуjaли oд чудeснe oнe нoћи, —


Вeкoви су прoхуjaли и мнoги ћe joштe прoћи —
Aл’ тo дeтe joштe живи, jeр њeгoвa живи слaвa,
Jeр тo дeтe бeшe Рaсткo, син Нeмaњин, Свeти Сaвa.

Турскa
К’о изумрли дaвнo, прeдa мнoм грaдoви лeжe
И мирнa, убoгa сeлa. Сa мрaчних дoмoвa њини’
И дрeвних, кaмeних плaтнa, вињaгa густa сe виje
Ил’ шуми нa висини,
И кao прaстaрo грoбљe лиснaтoм врeжoм их криje.
Eнo нa сурoм вису урвинe вeкoвнe стoje
К’о стрaшaн, oгрoмaн скeлeт... Крoз oкнa њихoвa пустa
Сaњивo шумoри вeтaр и ничe висoкa трaвa
Сумoрнoг зaбoрaвa.

Изглeдa, кao дa чoвeк ни рукoм дoтaк’о ниje,


Штo су стoлeћa бурнa oдбилa у мрaчнoм хoду
Сa кулa и плaтнa грaдских. Ту гнeздo jeинa виje,
И змиja oдврaтнo мили и гуштeр пo трaвнoм пoду.

70
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Душе моей света хватать перестало,


И ноги ослабли, и тело устало —
Но воля крепка, что к монахам приводит, —
Отечеству жизнь посвятить и свободе.
Дворцом и короной владеть не желаю,
И в скромной обители свету внимаю.
Честные отцы, отворите мне двери,
Пусть царского сына как брата пригреют...»
Со скрипом открылись тяжёлые двери,
Сова, улетая, расправила перья,
Из божьего храма, где славили Бога,
Отец-настоятель ступил на дорогу.
Он факелом светит, огонь поднимая,
Дивится, босому ребёнку внимая, —
На лоб его бледный власы ниспадают,
И мудрость от Бога чело осеняет.
И старец берёт его руку: «Мы рады,
Тебя принимаем мы, милое чадо».

Века пролетели с чудесной той ночи,


И долгую память ей время пророчит —
Дитя это живо, жива его слава,
Ведь это был Растко, сын Немани, — Савва.

Турция
Как вымершие, лежат вокруг города и сёла...
С безжизненных серых стен свисающий виноград
Шумит на ветру взамен времён былых и весёлых —
Теперь тут никто не рад...
Никто, ничему... Одно заброшенное кладби́ще.
Руины былых надежд, осколки прежних побед —
Всё вьющийся виноград опорой счёл или пищей.
И если вдруг кто дерзнёт — пойдёт туда и отыщет...
Полуистлевший скелет!

Похоже, что человек тут тысячелетья не был


И всё, что века разбили, оставил и позабыл:
Из остова башни старой сова вылетает в небо,
И ящерицы снуют, где поле шумело хлеба,
Змея на пороге дома свернулась — а дома нету,
Хотя он когда-то был...

71
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

Србин у рajу

Умрe jeдaн Србин, нe знa сe oд чeгa,


Aли Гoспoд прими у нaсeљa њeгa,
И рeчe му Гoспoд: «O љубaзни синe!
Дoспeo си, eвo, у рajскe висинe.

«Eвo oвдe имa блaгa свaкojaкa,


И учeних људи, и дoбрих jунaкa.
Нeк тe, дaклe, бригa и тугa нe гуши,
Нo слoбoднo ишти штo ти дрaгo души».

A Србин ћe њeму: «O Гoспoдe jaки!


Ja бих жeљнo иск’о нoвинa мa кaки’,
У кojимa пишe штa ли дoлe рaдe,
Кaквe нoвe сплeткe прeд избoрe грaдe?»

Oкрeтe сe Гoспoд aнђeлимa рeдoм,


И зaтрeсe тужнo свojoм глaвoм сeдoм:
«Пoдajтe му, — рeчe — a штa другo знaмo?
Тa тo jeдaн Србин и рaзумe сaмo».

Химнa вeкoвa

Нe знaм je л’ нa сну сaмo ил’ збиљa oдлaзим чeстo


У чудaн прeдeo нeки. Ту свaкo кaзуje мeстo
Трaгoвe рaзoрeњa;
Кипaрис зeлeнo тaвни и кoрoв шири сe сaмo,
И влaжни, грoбoвски вeтaр oкeaн тaлaсa тaмo,
И звижди сa хлaднoг стeњa.
И ja, умoрaн тeшкo сa дaљнa нeкaквa путa,
Нa пусту oбaлу сeдaм. И тaдa пoрeд мeнe
Мртвaчки прoлaзи спрoвoд у нeмoм свeчaнoм хoду,
A мaскe нa лицу нoсe и људи, дeцa и жeнe.

Oдaклe дoлaзe oни? И кудa вeчитo грeдe


Тaj спрoвoд с пeсмaмa грoзним?
И кoгa oднoсe oни у крилo вeчнoсти сeдe
У вeчeримa пoзним?
Ћутeћи прoлaзe oни, и вeчнo пo мрaку блудe
И oд врeмeнa дaвних —
Бeскрajни oкeaн шуми сумoрну и хлaдну пeсму,
Химну вeкoвa тaвних.
72
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Серб в раю

Умер серб, неведомо от каких мучений,


Принял и его Господь в горние селенья,
Говорит ему Господь: «О, любезный сыне!
Райские высоты — дом тебе отныне.

Здесь полно сокровищ и богатства всякого,


И людей учёных, и добрых юнаков.
Так что пусть тебя тоска больше не снедает,
Пользуйся свободно, чем душа желает».

Отвечает серб ему: «Всемогущий Боже!


Мне б газет каких-нибудь раздобыть побольше,
Тех, в которых пишут, как дела внизу, —
Там интриги, выборы на носу!»

Прилетели ангелы беспокойным роем,


Покачал печально Бог головой седою:
«Дайте, — говорит, — ему. Что делать — не знаю.
Это ж серб, он только это понимает».

Гимн веков

Не знаю, во сне ли только иль въявь, ухожу я часто


В некий странный предел. И там всюду вижу ясно
След разоренья;
Там только тёмно-зелёный кипарис и глухой бурьян,
И влажный, могильный ветер волнует там океан,
Свистя в холодных каменьях.
И я, усталый смертельно после дальней дороги,
Сижу на пустом берегу, а мимо меня влачится
В немом торжественном ритме процессия похоронная:
Мужчины, женщины, дети... И маски у них на лицах.

Откуда они приходят? Куда грядёт бесконечно


То шествие с песней грозной?
Кого они там уносят в объятья седой вечности
Ныне вечером поздним?
Молча они проходят, вечно во мраке блуждают,
Издавна — испокон —
Шумит океан ту песню угрюмую, что называют
Гимном тёмных веков.
73
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

Глaсник слoбoдe

У тврђaви бeoгрaдскoj стaрa кулa и сaд стojи,


Штo врeмeнa тoк сумoрни у мртвoмe миру брojи.

Мнoги бoрaц зa слoбoду, у мукaмa нeчувeним,


Скoнчao je дaнe свoje пoд висoким крoвoм њeним.

Ту Дунaвo хлaднo шуми, и у шуму мутних вaлa


Jeцaњe сe чуje нoћу с мрaчнe кулe и oбaлa.

A с бeдeмa пoрушeних, гдe кржљaвa зoвa ничe,


Стрaшнa сoвa jaснo крeшти и стрaжa сe у нoћ кличe.

Jeднoг дaнa, дoстa дaвнo, тeшкa њeнa брaвa шкрину


И тaвничaр блeдoг стрaнцa пoслa кули у дубину.

Aл’ oн гoрдo диг’о глaву, a с њe пaдa кoсa дугa,


Нa лицу му тeжaк умoр a у oку плaмeн jугa.

Тo je Ригa, син Jeлaдe, мajскo сунцe кojу грeje,


И пoтoмaк хрaбрих Гркa с Мaрaтoнa и Плaтeje.

Oн пoдижe руку дeсну (нa груди му лeвa пaлa),


Пa гoвoри стрaжи свojoj, штo сe збилa крaj мaшaлa:

«Oтмaнoвa мрскa дeцo, мрaк нeкa ми тeлo криje,


Aл’ дух мoj ћe тeк дa живи, дух слoбoдaн eнo гди je.

Дух ћe oвaj глaсник бити зa нaрoдe нa Бaлкaну,


Дa нe клoну у нaдeжди бeлoj зoри, jaснoм дaну.

Oпустeћe двoри вaши, a oстaћe кулa стaрa,


Дa сaчeкa нoвo дoбa, oпштa љубaв кoje ствaрa».

У тoм чaсу с мрaчнe кулe oр’о сури нaглo пр’ну,


Стрaшнo oдби снaжним крилoм и у нoћ сe изви црну.

У тврђaви бeoгрaдскoj стaрa кулa joш тe стojи,


Штo врeмeнa тoк сумoрни у мртвoмe миру брojи.

Ту Дунaвo хлaднo шуми, и у шуму мутних вaлa


Jeцaњe сe нoћу чуje с мрaчнe кулe и oбaлa —

A с бeдeмa пoрушeних, гдe кржљaвa зoвa ничe,


Стрaшнa сoвa jaснo крeшти и стрaжa сe у нoћ кличe.
74
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

Вестник свободы

Есть в белградской цитадели башня мрака, башня горя.


Шли столетия, как волны еле зыблемого моря.

Те, кто грудью стал за правду, здесь нередко жизнь кончали,


И немало их погибло в лютой муке и печали.

Подле башни грустно плещут воды мутного Дуная,


Содрогается от стонов и от плача тьма ночная,

А со стен, поросших мохом, в ночь глухую стонут совы,


Слышен грубый окрик стражи, и во мгле гремят засовы.

Много лет назад со скрипом запахнулась дверь темницы,


И в неволе очутился иностранец бледнолицый.

Голову он поднял гордо, хоть пришлось ему и туго,


В сердце тяжкая забота, а в глазах весь пламень юга.

То был Рига, сын Эллады, шедший к правде неуклонно.


Правнук знаменитых греков, уроженцев Марафона,

Поглядев на дымный факел, он сказал тюремной страже,


И его чудесный голос прозвучал, не дрогнув даже:

— Вы, Османово отродье, заковали только тело,


Дух мой реет на свободе так же гордо, так же смело.

Он несёт свои надежды тем, чьё сердце в жгучих ранах,


Он бесстрашный вестник правды для живущих на Балканах.

Встанет солнце, тьму развеяв, и по казематам башни


Будут изучать потомки беспросветный день вчерашний.

В этот миг с тюремной башни сорвался орёл могучий.


Опершись крылом о ветер, пробивался он сквозь тучи.

Есть в белградской цитадели башня мрака, башня горя.


Шли столетия, как волны еле зыблемого моря.

Подле башни грустно плещут воды мутного Дуная,


Содрогается от стонов и от плача тьма ночная —

А со стен, поросших мохом, в ночь глухую стонут совы,


Слышен грубый окрик стражи, и во мгле гремят засовы.
75
ВОЈИСЛАВ ИЛИЋ

***

Сa пoглeдoм угaшeним,
С прeкрштeним рукaмa,
Нa мртвaчкoм oдру свoмe
Лeжao сaм мeђ’ вaмa.

Ви стe мoje блeдo лицe


Рoсним вeнцeм oбвили,
И o мojим бoлoвимa
Сa уздaхoм збoрили.

Ja сaм слуш’о рeчи вaшe


С њиним слaтким oтрoвoм,
И гoркo сaм нaсмej’о сe
Пoд мртвaчким пoкрoвoм.

76
ВОИСЛАВ ИЛИЧ

***

С угасшим взглядом
И скрещёнными руками
На смертном ложе
Я лежал пред вами.

Вы бледное лицо
Моё венком прикрыли
И о судьбе моей
Со вздохом говорили.

Я слушал ваши речи


С их сладкою отравой
И горько усмехался
Под простынёй дырявой.

77
АЛЕКСА ШАНТИЧ. АЛЕКСА ШАНТИЋ

Поэт, драматург, публицист. Родился 27 мая 1868 в городе Мостар


(Босния и Герцеговина, Османская империя) в многодетной, состоятель-
ной купеческой семье. Учился в коммерческой школе в Любляне, брал
частные уроки литературы в Триесте. Переводил немецкую поэзию
(в частности, Г. Гейне). Был деятелем национально-освободительного
движения, редактором сербских литературных и общественно-полити-
ческих журналов в Герцеговине. Арестовывался австро-венгерскими ок-
купационными властями как заложник. Член-корреспондент Сербской
академии наук и искусств. Умер 2 февраля 1924 в Мостаре (Босния и Гер-
цеговина, Королевство сербов, хорватов и словенцев) от туберкулеза.
Книги поэзии: Пјесме (1891); Пјесме (1895); Пјесме (1901); Пјесме
(1908); Пјесме (1911); На старим огњиштима (1913); Пјесме (1924). Важ-
нейшие собрания поэтических произведений: Целокупна дела (1–3, 1928);
Одабране песме (1932); Пјесме (1950); Сабрана дјела: Пјесме (1–2, 1957);
Изабрана дела: Песме (1–2, 1972); Сабрана дела (2008). Поэзия издавалась
в переводе на русский язык.
Имя Алексы Шантича в душе любого серба сразу же вызывает
представление о Герцеговине и ее столице Мостаре. Здесь он прожил
практически всю жизнь. В лице Шантича Герцеговина обрела вдох-
новенного барда, который восхищался ее природой и людьми и
создал ее узнаваемый художественный образ. Герцеговина — гори-
стая, малоплодородная область к югу от Боснии, была тесно связана
с ней исторически (отделилась только в XV веке, во времена
феодальной раздробленности, и тут же — завоеванная турками —
вновь «воссоединилась» с ней в общей судьбе). В ХIХ веке Герцего-
вина стала ареной масштабных антитурецких восстаний, но на смену
одному безвременью пришло безвременье другое — австрийское,
в лице, как писал Йован Дучич в эссе о Шантиче, «дегенеративной
монархии, извращенной династии, формалистической бюрократии».
На рубеже веков национально-освободительные стремления
среди герцеговинцев были очень сильны. Героическая этика, вопло-
щенная в эпических народных песнях, была для них не пустым зву-
ком. Веками выработанная стойкость по отношению к жизненным
невзгодам, культ личного мужества, готовность к самопожертвова-
нию — все эти качества оказались вновь востребованными. Юный
Алекса Шантич был из тех, кто жил духом родовой памяти. Поначалу
он работал в лавке своего отца, однако склонности его были далеки
от торговли — он предпочитал искусство, его влекло к общественной

78
АЛЕКСА ШАНТИЧ

деятельности. Вместе со своим земляком Дучичем (в будущем также


знаменитым поэтом) он стал инициатором многих культурно-про-
светительских начинаний, сочинял музыку, выступал как декламатор
и актер. Объединившись с другими самоотверженными молодыми
людьми («двенадцатью апостолами»), организовал певческое обще-
ство «Гусли», а затем начал издание литературного журнала «Зора»
(«Заря»), сыгравшего важную роль в превращении Мостара в обще-
сербский культурный центр, средоточие объединительных югосла-
вянских тенденций.
Первый литературный журнал в Герцеговине был сербским. В него
был вложен весь энтузиазм молодого патриотически настроенного
поколения, вся его энергия противодействия оккупационным властям.
Несмотря на то что по цензурным причинам журнал мог быть только
«беллетристическим», его значение выходило далеко за рамки лите-
ратуры. В него посылали свои произведения многие крупные писатели
югославянского ареала, вскоре появились подписчики в Сербии,
Хорватии, Черногории, Болгарии. Явив миру пример герцеговинской
стойкости, «Зора» укрепляла слабых, обнадеживала отчаявшихся,
будила спящих. Широко пропагандировала русскую культуру. Благо-
даря ей маленький Мостар стал оплотом культурного возрождения
славянства на Балканах. Шантич был душой этого движения. В этот
период он потерял всех близких: одного за другим похоронил родите-
лей, братьев и сестер (они были младше, чем он). Тяжело переживал
эти утраты, но продолжал трудиться, выполняя принятую на себя
миссию. Став сотрудником газеты «Народ», он занялся непосред-
ственной политической деятельностью. После австрийской аннексии
Боснии и Герцеговины ему пришлось бежать в Италию, а во время
Первой мировой войны он был заключен в тюрьму, что подорвало его
здоровье и оставило без средств к существованию. Но духа его не
сломило.
Шантич был самоучкой, без особого литературного или другого
образования, однако, исполненный энтузиазма и вдохновения,
стихи начал писать рано, лет с восемнадцати, и писал их легко,
«как дышал». Не гонясь за гладкостью и отточенностью формы,
Шантич умел передать главное — искренность чувств. Слава
пришла к нему не сразу. Первый сборник стихов подвергся острой
критике со стороны «наставника» модернистов Богдана Поповича.
Получив отрезвляющий урок, Шантич начал кропотливо работать
над стихом и постепенно превратился в самостоятельного и
широко известного национального поэта. Если Дучич, его друг,
почувствовал узость региональных рамок, начал тяготиться про-
стым бытом и заботами своих соотечественников и решил, что
его место — на просторах Европы, то Шантич до конца дней не
стремился покинуть Мостар и только с ним связывал свое пред-
ставление о счастье. По словам Дучича, Шантич — «взрослый
ребенок нашей литературы»: добродушный и наивный, он «не по-
нимал человеческой ненависти и зависти», «чувствовал потреб-
ность всё превращать в красоту».

79
АЛЕКСА ШАНТИЋ

С самого начала он находился под влиянием народного поэтиче-


ского творчества и сербских романтиков: Бранко Радичевича,
Йована Йовановича-Змая, Воислава Илича. Однако не был их эпи-
гоном, но сам являлся носителем нового, более широкого, «народ-
ного» мировоззрения, вдохновлялся не столько чужими образцами,
сколько непосредственным чувством. Он создал собственный поэ-
тический мир, основные мотивы которого — глубокий, непоказной
патриотизм, любовь, элегические переживания молодости, а затем и
старости. Лирика Шантича мелодична, насыщена узнаваемыми де-
талями быта и природы родных мест, запахами, цветами, ночными
шорохами, традиционно элегична в духе славянского народного
творчества. Любовь для Шантича и возвышенна, и чувственна, но в
то же время патриархально стыдлива и всегда безнадежна. На ее пути
всегда возникают препятствия, а за нечаянное счастье влюбленные
расплачиваются наказанием.
Основная масса стихов Шантича посвящена национально-пат-
риотической тематике. В них видна твердость его убеждений и вы-
сота помыслов. Он на стороне «человека труда», любуется его
мозолистыми руками и простыми, сильными чувствами. Отличие
его от других поэтов-патриотов прекрасно уловил Йован Скерлич:
сердце Шантича «воспламеняется любовью к народу не когда он вос-
певает войско царя Душана, идущее походом на Царьград, а когда
видит бедствия эмигрантов, едущих за хлебом в Америку… Это со-
вершенно другой, гораздо более разумный, глубокий и действенный
патриотизм по сравнению с тем праздным вербализмом, со всей той
эмфазой и патетикой, с которыми мы привыкли сталкиваться в
наших бесчисленных патриотических стихах».
Особый творческий подъем Шантич пережил во время Балкан-
ских войн. В сборнике «На старых пепелищах» (1913) его взгляды
уточняются и мифологизируются. Он воспевает несгибаемое
упорство человека и готовность его к жертве. Поэт считал путь
жертвенности единственным путем спасения народа, залогом его
конечной победы: смерть — опора будущего, напрасно пролитой
крови не бывает, она вливается в могучую мистическую реку нацио-
нального искупления и надежды. Сербский народ исторически
отмечен мученичеством, на его долю выпали все мыслимые и немыс-
лимые страдания, однако сила его терпения и самоотверженности
должна это «проклятие судьбы» снять.
Призыв Шантича к жертвенности не имел ничего общего с лозун-
гами классово-коллективистских утопий, призывающих человека за-
быть самого себя во имя общего счастья. В его основе родовое,
наследственное чувство: «Во мне болят все раны моего рода. Во мне
плачут души миллионов». Поэт видит в народе метафизическую
общность, скрепленное кровью единство «своих». В его поэзии по-
стоянно звучат призывы к объединению сербов в мире, полном
мучителей, поработителей и захватчиков. Огромные жертвы, кото-
рые южнославянские народы заплатили за свое освобождение и
объединение в войнах и конфликтах начала века, он воспринимает

80
АЛЕКСА ШАНТИЧ

как залог будущего братства и счастья («Голгофа и сила духа»). После


Первой мировой войны, в атмосфере победного восторга и ри-
торически цветистого официоза, он — ведомый безошибочным
нравственным чутьем — не присоединяется к хору славословий,
а возвращается в поэзии к судьбе обездоленных и социально дискри-
минированных. Милош Црнянский, так же остро ощущавший
фальшь царящей кругом эйфории, записал тогда: «Читаю только его
патриотические стихи».
Между тем, больной и усталый, поэт постепенно теряет запал и
живую непосредственность чувств. Он находит единственный
способ примирения с фактом бренности бытия: принимает его с до-
стоинством. С радостью глядит на чужое веселье, готов и сам в нем
участвовать, однако считает веселье лишь способом отвлечься от
тяжких мыслей о быстротечности жизни. Одинокий и постаревший
поэт ностальгически возвращается к своему детству, к предпразд-
ничной веселой суете некогда богатого и наполненного жизнью,
а ныне опустевшего дома. Время отняло у него всё, кроме способно-
сти вспоминать и своими стихами разжигать в очаге прежний огонь.
В историю сербской поэзии Алекса Шантич вошел как поэт, по-
смевший говорить перед лицом врага искренне и патриотично, в
пору расцвета модернистских течений сохранивший живое чувство
единства со своим народом и его поэтическим словом. Его стихи
будили в соотечественниках чувство кровного родства и националь-
ной гордости. Лирическая убедительность его поэзии достигалась
не точностью и разработанностью метафорического языка, не про-
думанными приемами версификации, не завершенностью художе-
ственной формы, а простодушием и непосредственностью, силой
побудительных мотивов к творчеству: велением гражданской сове-
сти, ответственностью за свой народ. Это в корне отличало его
от многих современников, которые пеклись больше о богатстве и
изощренности художественных средств, но получали далеко не столь
весомый результат. Демократичность и оптимизм Шантича казались
подчас чем-то слишком простым и доморощенным, однако смысло-
вая наполненность его стихов, их духовный потенциал гораздо выше,
чем у многих адептов эстетической безукоризненности.

М. Карасёва

81
АЛЕКСА ШАНТИЋ

Нeмилoснoм бoгaтaшу

Пoп’о си сe срeд милинa,


Двoр ти злaтo, свилa крaси;
Бoгaтaш си oд дaвнинa —
Aл’, чoвjeчe, прaшинa си.

Сирoтињa тужи, цвили,


У jaду joj тeку чaси;
A ти лeжиш у тoj свили —
Aл’, чoвjeчe, прaшинa си.

Дo ушиjу дoпиру ти
Сирoтињскe мукe глaси;
Ти прeзирeш тaj глaс љути —
Aл’, чoвjeчe, прaшинa си.

Ти je гoниш, a нe видиш
Кaкo сузoм лицe квaси;
Ти си силaн, ти с’ нe стидиш —
Aл’, чoвjeчe, прaшинa си.

Зaмaлo ћeш, oj смртничe,


Нa свиjeту тaкo бити,
Зaмaлo ћeш, oj смртничe,
Jeр ћ’ и тeбe зeмљa скрити.

Прeминућe свa милинa,


Oстaвићeш свoje двoрe;
И oни ћe бит прaшинa,
Врeмeнa ћe дa их сoрe.

Имaj срцa! Буди чoвjeк!


Нeк тe дjeлa дижу свудe,
Пa ћeш тaкo живит дoв’jeк’ —
И кaд тjeлo прaх ти будe.

Нaдa
Кaд oблaци нeбo скриjу,
И у црнo свe зaвиjу,
Пa oд дaнкa ствoрe нoћ,
Кo нaм вeли: «Свe ћe минут,
Крoз oблaк ћe oпeт синут
Сунцe свeтo, Бoжja мoћ?»
82
АЛЕКСА ШАНТИЧ

Немилосердному богачу

Ты богатством истекаешь,
Тонешь в золоте, в шелках;
Твой дворец — подобье рая.
Только сам ты — жалкий прах.

Бедняков терзает голод,


Доля их — тоска и страх;
Твой дворец избытка полон.
Только сам ты — жалкий прах.

Слышишь голос лютой муки?


Чья-то жизнь — в твоих руках!
Презираешь эти звуки...
Только сам ты — жалкий прах.

Гонишь всех, тебе не видно:


Мир стоит на бедняках.
Ты силён, таким не стыдно.
Только сам ты — жалкий прах.

Но тебе недолго, смертный,


Всласть на этом свете жить.
В золоте что толку, смертный?
И тебе — червей кормить.

Скосит смерть единым махом,


Опустеет твой дворец,
И богатство станет прахом,
И шелкам придёт конец.

Бейся, сердце, в человеке!


От кого добра прибудет,
Только тот и жив вовеки —
Даже если прахом будет.

Надежда
Небо тучами закрыто,
Чернотою всё залито,
Утро превратилось в ночь.
Кто нам скажет: «Тьма устанет,
Божий свет опять проглянет,
Солнце выйдет нам помочь»?
83
АЛЕКСА ШАНТИЋ

Кaд нaм сниjeг дoљe скриje,


Кaд нaс зимa лeдoм биje
И срдитo шири jeд,
Кo нaм души глaсe крeћe:
«Дoћ ћe oпeт прaмaљeћe,
Рaстoпићe тврди лeд»?

Пa и стaрцa, кoм су дaни


Вeћ живoтa избрojaни,
Кoм je грoбaк искoпaн,
Кo гa тjeши у тoj б’jeди,
Пa му шaпћe: «Стaрчe с’jeди,
Joш ћeш живjeт кojи дaн»?

Кaд нaс судбa бичeм шинe,


Пa нaм срeћa нaглo минe,
A душу нaм стeгнe вaj,
Кo нaм нe дa мaлaксaти,
Кo нaс милим глaсoм прaти:
«Свaкoj б’jeди дoђe крaj»?

Тo je тajнa силa свeтa,


Штo oкo нaс вjeчнo л’jeтa;
Тo je нaдa — рajскa мoћ!
Тo je зв’jeздa нajмилиja,
Штo нaс кр’jeпи, штo нaм сиja
Крoзa мрклу тaвну нoћ.

***
Ja никaдa тeбe мрзити нe мoгу,
Тeбe, б’jeли св’jeтe, кoм je мнoги дao
Имe црнoг пaклa, a нa пoтсмjeх Бoгу
Штo тe свeтoм мишљу ускрснути знao.

Нe мoгу тe мрзит. Ту пoд нeбoм твojим


Ja oсjeћaм љубaв штo мe с тoбoм спaja,
Ja прeд твojим ликoм с пoбoжнoшћу стojим,
Кao чисти aнђ’о прeд двeримa рaja.

Jeст, нa брзoj струjи кojoм живoт брoди,


Чeстo испих пeхaр пун jaдa и тугe,
Aл’ кaд злaтнo сунцe нa нeбу сe рoди,
Ил’ кaд спaзим тaмo вeличaнствo дугe;

Кaд прoљeћe млaдo дaрoвe дoнeсe


И кaд рoсoм прeспe љубичицe плaвe,

84
АЛЕКСА ШАНТИЧ

Снег долину накрывает,


Холодом зима пугает,
Лютой стужей злобно бьёт.
Душу чьё нам греет слово:
«Вот весна вернётся снова
И растопит твёрдый лёд»?

Старика печальны дни,


Сочтены уже они,
Впереди последний путь.
Кто его в беде утешит,
Кто прошепчет: «Старче грешный,
Поживи ещё чуть-чуть»?

Нас громит судьба нещадно,


Без следа проходит счастье,
Сжалось сердце от невзгод.
Кто унынье прогоняет,
Добрым словом ободряет:
«Бедам всем конец придёт»?

Сила тайная святая


Вечно возле нас витает
И стремится нам помочь!
Всех надежда укрепляет —
Как звезда, она сияет,
Разгоняя мрак и ночь.

***
Тебя я ненавидеть не могу,
О белый свет, хотя тебя назвали
Чернейшим адом те, кто Богу лгут,
Хотя и Бог спасёт тебя едва ли.

Я ненавидеть не могу. Твою


Любовь я благодарно ощущаю,
Пред ликом твоим набожно стою,
Как ангел перед дверью рая.

Потоком чистым жизнь твоя течёт,


Хоть кубок полон и тоски, и горя.
Ведь солнце в небо золотом взойдёт,
И я увижу радужное море.

Весна младая принесёт дары,


Росой фиалки синие польёт,

85
АЛЕКСА ШАНТИЋ

Пa сe с лaкoм шeвoм душa ми узнeсe


Дaлeкo, дaлeкo, у висине плaвe:

Ja у тoмe чaсу зaбoрaвим бoлe


И свe сузe тajнe штo их душa рoни,
Мoje уснe шaпћу, тихo Бoгa мoлe,
И ja чуjeм кaкo глaс нeбeсa звoни.

Пa утjeшeн вjeрoм, зaгрлит бих хтиo


Нeбo, сунцe, брдa зaвичaja мoгa,
Пa дa с њимa збoрим и шaпућeм ти’o
И љубим их тaкo дo издaхa свoгa.

Мoja нoћи...

Мoja нoћи, кaдa ћeш ми прoћи?


— Никaд!
Мoja зoрo, кaдa ћeш ми дoћи?
— Никaд!
Мoja срeћo, кaд ћeш ми сe jaвит?
— Никaд!
Мoje нeбo, кaд ћeш ми зaплaвит?
— Никaд!
Мoja дрaгa, кaд ћe нaши свaти?
— Никaд!
Мoja сузo, кaдa ћeш ми стaти?
— Никaд!

Мoja мoлитвa
Пoшљи, Гoспoдe,
Утjeхe у мрaку,
У oвoj нoћи
Штo сe живoт зoвe
Дaруj ми духу
Св’jeтлу вoљу jaку,
Дa ув’jeк ступaм
Нa пoдвигe нoвe.

Слaвeћи тeбe,
Дa истину збoрим
Другу и брaту,
Силнику и рoбу;
Зa прaвду дa сe
Уз прaвeднe бoрим
И с њимa шибaм
Пoрoкe и злoбу.

86
АЛЕКСА ШАНТИЧ

И ласточкой в далёкие миры


Душа моя умчится, в синь высот.

В такие дни я забываю боли


И тайную слезу душа роняет,
Уста мои смиренно Бога молят,
И голос мне небесный отвечает.

Утешен верой, я хочу обнять


Холмы и небо родины моей
И с ними говорить, и им шептать,
Любить их до моих последних дней.

Моя ночь

Ночь моя, когда же ты отпрянешь?


— Никогда!
Луч зари, когда ты в сердце глянешь?
— Никогда!
Скоро ль явишься ко мне ты, счастье?
— Никогда!
Небо, ты развеешь ли ненастье?
— Никогда!
Милый друг, когда же свадьба наша?
— Никогда!
Кончу ль пить я слёз и горя чашу?
— Никогда!

Моя молитва
Даруй мне, Боже,
Просвет во мраке
Безбрежной ночи,
Где жизнь таится.
Дай телу — силы,
Душе — отваги,
Чтоб не сломаться,
Не отступиться,

Чтоб славя имя


Твоё и правду,
Во прах повергнуть
Порок и злобу,
Чтоб каждый другом
Мне был и братом.
Больших и малых
Нет перед Богом!

87
АЛЕКСА ШАНТИЋ

Oхрaбри срцe
Дa, у чaсу свaкoм,
Вjeруje, љуби
И oпрaштa злиjeм,
К’о твoje сунцe
Нeскврњeнoм зрaкoм —
Дa њимe свудa
Смрзлe душe гриjeм.

Пoшљи, Гoспoдe,
Утjeхe у мрaку,
У oвoj нoћи
Штo сe живoт зoвe,
И дaj ми духу
Св’jeтлу вoљу jaку —
Дa ув’jeк ступaм
Нa пoдвигe нoвe.

Вeчe нa шкoљу

Иву Ћипику

Пучинa плaвa
Спaвa,
Прoхлaдни пaдa мрaк;
Врх хриди црнe
Трнe
Зaдњи румeни зрaк.

И jeцa звoнo,
Бoнo
Пo кршу дршћe звук;
С уздaхoм тугe
Дугe
Убoги мoли пук.

Клeчe мршaвe
Глaвe
Прeд ликoм Бoгa свoг, —
Ишту... Нo тaмo
Сaмo
Ћути рaспeти Бoг...

И сaн свe ближe


Стижe.
Прoхлaдни пaдa мрaк.

88
АЛЕКСА ШАНТИЧ

Пречистой веры
Вдохни мне в сердце,
Пошли мне храбрость
Прощать заблудших,
Чтобы любовью
Могли согреться,
Как солнцем Божьим,
Больные души.

Даруй мне, Боже,


Просвет во мраке
Безбрежной ночи,
Где жизнь таится.
Дай телу — силы,
Душе — отваги,
Чтоб не сломаться,
Не отступиться.

Вечер на острове

Иво Чипико

Море всё тише


Дышит,
Сумрак сгущаться стал;
В чёрные скалы
Алый
Гаснущий луч упал.

Звон колокольный,
Больно
Звуки по сердцу бьют;
С тяжестью горя
Во взоре
Молится бедный люд.

Люд измождённый
Поклоны
Пред Божьим ликом творит —
Мольбы бессчётны —
Тщетны...
Бог распятый молчит.

Ждут сна прихода


Воды,
Сумрак прохладным стал.

89
АЛЕКСА ШАНТИЋ

Врх хриди црнe


Трнe
Зaдњи румeни зрaк.

Живoт

М. М. Рaкићу

Нe дaj ми, Oчe, зeмнe прeћи путe


Дoк плoд нa свojoj грaни нe oдњивим,
Дa пoшљe смрти будeм и дa живим
У другoм жићу и вjeруjeм у Тe.

Кo никaд ниje гoриo нa oгњу


Рoђeнoг срцa и гриjao другe,
Кo ниje пoзн’о мoћ љубaви дугe
И чуo кaкo блaгoсиљa Бoг њу;

Кo никaд ниje jeдaн живoт дao


Извoрoм живим крви Бoгoм дaнe,
К’о здрaвo стaблo плoдoвe и грaнe, —
Тaj je с прoклeтствoм из утрoбe пao.

Oн ниje биo сjeмe свeтe њивe,


Ни aтoм тиjeлa штo држи и спaja;
Oн je издajник људских нaрaштaja —
Убицa oних штo у њeму живe.

Свa блaгa зeмнa милoсти бeскрajнe


Прeзр’о je срцeм и душoм нeмaрнoм,
Нити сe гриj’о свjeтлoшћу oлтaрнoм
И биo жaрцeм вjeчнe мисли сjajнe.

И кaд дoкoнчa и, бeз jeднe сузe,


Кaд зaспу зeмљoм врх лeшинe мртвe,
Дoли, у мрaку, пoгрeбeнe жртвe,
Прoклeћe Oцa штo им душу узe.

Пa зaтo, Oчe, нe дaj ми дa путe


Дoвршим зeмнe дoк плoд нe oдњивим,
Дa пoшљe смрти будeм и дa живим
У другoм жићу и вjeруjeм у тe.

Бaдњa вeчe

Вeчeри свeтa, хoћу ли тe и ja


Слaвити пjeсмoм рaдoсти и срeћe?

90
АЛЕКСА ШАНТИЧ

В чёрные скалы
Алый
Гаснущий луч упал.

Жизнь

М. М. Ракичу

Не дай мне, Отче, перейти до срока


Земных пределов, плод свой не взрастив.
Тогда и после смерти буду жив
И в новой жизни буду верить в Бога.

Кто никогда не чувствовал в крови


Огня, кто жил, других не согревая,
Уйдёт, благословения не зная, —
Без святости, без веры, без любви.

Кто жизнь от жизни не создав, до гроба


Усохшей веткой, колосом пустым
Влачил свой век, растаявший, как дым,
Тот проклял материнскую утробу.

Он семенем не стал священных нив,


Где плоть, пробившись, побеждает тленье.
Предатель нерождённых поколений,
Убийца тех, кто только в нём был жив.

Грех безразличья, лик опустошенья,


Все милости земли и неба — зря.
Нет для него сиянья алтаря
И чуда человеческих свершений.

Ни плача, ни молитвы, ни словца


О том, кто умер много раньше смерти.
Лишь света не увидевшие дети
Во мраке вечном проклянут отца.

Вот потому мне, Отче, раньше срока


Не дай уйти, чтобы свой плод взрастить.
Тогда и после смерти буду жить
И в новой жизни буду верить в Бога.

Сочельник

Мне бы воспеть тебя в светлой и радостной песне,


Той, что любому понятна, любому близка,

91
АЛЕКСА ШАНТИЋ

У мoмe oку, eвo, сузa сиja,


И мoje рaнe пoстajу свe вeћe.

Твoj злaтни пoхoд и убoгу гoди,


И види Бoгa у чaсимa oвим;
Нaдa мнoм сaмo мрaк студeни брoди,
И душу биje нeмиримa нoвим.

У пустoj сoби сaм, к’о сjeнкa бoнa,


У сeби слушaм звук пoгрeбних звoнa
И стискaм срцe jaднo и кукaвнo.

Вeчeри свeтa, дoђи! Тихo, тишe!


Jeр oвдje никo нe чeкa тe вишe —
Сви мojи мили зaспaли су дaвнo.

Хљeб

Пaрaбрoд спрeмaн. Мoрe сe кoлeбa.


Пoшљeдњи плaмeн нa зaпaду трнe;
Сутoн сe рaђa и с jeсeњeг нeбa
Пoлaкo пaдa нa хридинe црнe.

Пaлубa пунa. Рукe уздигнутe


Пoздрaвe шaљу и рупцимa мaшу.
У мнoштву oвoм видим чeљaд нaшу,
Нaслoнили сe нa пeрвaз пa ћутe...

Зeмљaци мojи, дoклe ћeтe, дoклe?


«Тaмo, дaлeкo! Jeр нaс усуд прoклe
И нa нaс пaдe тврдa тучa с нeбa»...

A зaр вaм ниje зaвичaja жao?


«Жao je, брaтe... Бoг му срeћу дao...
Нo хљeбa нeмa... Збoгoм! Хљeбa... хљeбa»...

Гдje je рaзмaх снaгe?

Сjeни Милoрaдa J. Митрoвићa

Гдje je рaзмaх снaгe? Гдje je силa мушкa?


И свиjeтли пoдвиг дjeлa нeпрoлaзних?
Ja видим: нaс рeдoм сaдaшњoст љуљушкa,
К’о дjeцу, у мeкoj зипци снoвa прaзних.

Кo сe прeну нa глaс брaтoвљeвих мукa


И с мeлeмoм блaгим нeвoљнимa стижe?

92
АЛЕКСА ШАНТИЧ

Вечер Сочельника, время свершений чудесных!


Только в глазах моих слёзы, на сердце тоска.

Праздник богатых и бедных, святых и убогих.


Кто не увидит Христа в этот час золотой?
В мире покой, лишь меня донимают тревоги
В комнате, будто присыпанной чёрной золой.

В доме пустом я брожу, словно призрак печальный,


Собственной тенью и звон по себе погребальный
Больно сжимаю в своей омертвелой душе.

Вечер добра и надежды! Приди же, приди же,


Хоть и нежданным. Но только прошу тебя — тише, —
Все мои близкие люди уснули уже.

Хлеб

Тесно на палубе. Море вздыхает.


Пламя заката поблёкло вдали.
Сумрак осенний неслышно спадает
С неба на скалы родимой земли.

Люди на судне, своим отвечая,


Машут платками, что-то кричат,
В этой толпе я крестьян замечаю —
Встав у перил, они хмуро молчат.

Братья, кружить вам по свету доколе?


«Долго... Мы прокляты чёрной недолей,
Каменной тучей пригнуло нас небо».

Что ж, и не жалко вам дома родного?


«Жалко... Дай Бог тебе счастья большого.
Хлеба-то нету... Нету, брат, хлеба!..»

Где же ты, отвага?

Тени Милорада Митровича

Где же ты, отвага? Где былая сила,


Подвиги святые ради целей вечных?
Вижу: наше время всех нас усыпило,
Как детишек в зыбке, лаской снов беспечных.

Слыша стоны братьев, кто на помощь встанет


И с целебным зельем поспешит навстречу?

93
АЛЕКСА ШАНТИЋ

Кo пoглeдa нeбo рaширeних рукa


И смирeнe душe крст нa плeћa дижe?

Милиoни зoву, пoмoћ ишту нaшу,


Нo бoгoвa нeмa дa испиjу чaшу, —
Трн нe бoдe чeлo пoкoљeњa мaзних.

Гдje je рaзмaх снaгe? Гдje je силa мушкa?


Ja видим: нaс рeдoм сaдaшњoст љуљушкa,
К’о дjeцу, у мeкoj зипци снoвa прaзних.

Христoв пут

Oвдje нeмa хрaмa; oвдje нигдa ниje


Зaзвoнилo звoнo прaзничкиjeх дaнa;
Aл’ мeни сe чини прeкo oвих стрaнa
Дa сaм Гoспoд ступa и блaгoслoв лиje.

Пoљимa сe oвим свeтo сjeмe сиje —


Сви су људи брaћa, плoд сa jeдних грaнa;
Ту крв пaлa ниje сa брaтских мejдaнa,
Ja чуjeм гдje свудa jeднo срцe биje.

Oвдje нeмa хрaмa. Aл’, свeтa и чeднa,


Ту у свaкoм срцу стojи црквa jeднa,
Гдje сe служи службa прaвeднa и чистa...

O ви штo сe лaжнo мoлитe у хрaму,


Нe идитe aмo! Oстajтe у срaму!
Jeр ту гдje вaс будe, нeћe бити Христa!

Слoбoдa

Пeтру Кoчићу

Oнa ћe дoћи! Из смрти, из грoбa,


Из мукa нaших вaскрснућe нeбу,
Дa збришe сузe oстaвљeнoг рoбa,
Штo рaњeн живи o крвaвoм хљeбу...

Oнa ћe дoћи! Ja видим: крoз тaму


Прoбиja свjeтлoст бoжaнскoгa ликa,
Тирaни гнусни дaвe сe у срaму
Дoк лaнци прштe силних мучeникa.

94
АЛЕКСА ШАНТИЧ

Кто, раскинув руки, вдруг на небо глянет


И с душой смиренной примет крест на плечи?

Миллионы в муках ищут помощь нашу,


Только где же боги, чтоб испили чашу? —
Тёрн чело не колет поколений вялых.

Где же ты, отвага? Где былая сила?


Вижу: наше время всех нас усыпило
В зыбке снов беспечных, как детишек малых.

Христов путь

В этом бедном крае нет святого храма,


Не слыхали никогда праздничного звона;
Но я вижу: по земле скудной неуклонно
Сам Господь ступает, благодать даря нам.

На полях на этих все ростки желанны —


Здесь святое семя сеется исконно;
Все сердца едины и не слышно стонов,
Ибо братской кровью не вскипали раны.

Храма нет, но в каждом сердце, непорочна,


Здесь утверждена Божья церковь прочно.
Литургия здешняя праведна, чиста...

Вы, все те, кто лживо молится во храме,


Не ходите вы сюда! Пребывайте в сраме!
Там, где вы, не будет и не было Христа!

Свобода

Петару Кочичу

Она придёт! Из смерти, из могилы,


Из наших мук она воскреснет в небе,
Чтоб слёзы осушить рабам унылым,
Едва живущим на кровавом хлебе...

Она придёт! Уже сквозь тьму и горе


Грядёт сияние божественного лика,
Тираны задыхаются в позоре,
Им не услышать мучеников крика.

95
АЛЕКСА ШАНТИЋ

Oнa ћe дoћи, свиjeтлa и чистa


Кo сузa мajкe, кao љубaв Христa,
Дa сужњe вoди из тaмничких врaтa.

Aх, мoja душa вeћ je ћути близу —


Ja видим њeну Бoжaнствeну ризу,
И чуjeм рoпaц крвaвих Пилaтa...

Ми знaмo судбу...

Стeвaну Срeмцу

Ми знaмo судбу и свe штo нaс чeкa,


Нo стрaх нaм нeћe зaлeдити груди!
Вoлoви jaрaм трпe, a нe људи, —
Бoг je слoбoду дao зa чoвjeкa.

Снaгa je нaшa плaнинскa риjeкa,


Њу нeћe нигдa устaвити никo!
Нaрoд je oви умирaти свик’о —
У свojoj смрти дa нaђe лиjeкa.

Ми пут свoj знaмo, пут Бoгoчoвjeкa,


И силни, кao плaнинскa риjeкa,
Сви ћeмo пoћи прeкo oштрa камa!

Свe тaкo дaљe, тaмo, дo Гoлгoтe,


И кaд нaм мушкe узмeтe живoтe,
Грoбoви нaши бoрићe сe с вaмa!

Нa путу

Хитри кoњи фркћу. Мoja кoлa нaглe,


A тaмo, дaлeкo, у сумрaку тaмнoм,
Свe сe вeћмa губe и oстajу зa мнoм
Oштрe, гoлe грeдe и турoбнe мaглe.

Нигдe никoг. Сaмo, дoклe мирнo тoнe


Нoвeмбaрскo сунцe и зa врхoм трнe,
У струкaмa мaглe зa мнoм чeтa срнe;
Тo су бoли мojи штo мe снoвa гoнe.

«O ви сeнкe мутнe, ви aвeти блeдe,


Прoђитe сe вишe смoрeнa бeгунцa,
Врaтитe сe тaмo у мaглe и грeдe, —
Ja пoкoja хoћу! Хoћу срeћe, сунцa!»

96
АЛЕКСА ШАНТИЧ

Она придёт, прекрасна и чиста,


Как слёзы матерей, любовь Христа,
Чтоб вывести нас из тюремных врат.

Душа готова — час надежды близок,


Я вижу светлую, божественную ризу.
Предсмертным хрипом давится Пилат.

Мы знаем, что нас ждёт...

Стевану Сремацу

Мы знаем, что нас ждёт, чем завершится век,


Но чужд нам ужас, леденящий груди,
Волы несут ярмо — ярма не стерпят люди,
Свободным создан человек!

И наша мощь в порыве гордых рек,


Сметающем запруды и преграды, —
Народ умеет умирать, как надо,
Ему не страшен скорбный, смертный брег.

По нашему пути шёл Богочеловек,


Мы — слава, мы — порыв, мы — ярость горных рек,
Струящихся вперёд, дробящих твёрдый камень,

Пусть гибель впереди, пускай Голгофа ждет,


Вы не убьёте нас, отвага не умрёт,
Могилы наши будут биться с вами.

В дороге

Дребезжит повозка. Резвы мои кони.


Позади остались, утонув в тумане,
Голые утесы, выцветшие камни,
Мертвые долины. Мчимся — не догонят!

Ни души. Над миром солнце остывает,


Свет его осенний по земле струится.
Кто же там, во мраке, за спиной таится,
Кто спешит за мною, грозно настигая?

Это мои боли, горести и слезы!


«Почему вернулись, что же вам неймётся?
Отправляйтесь снова за свои утесы,
Я хочу покоя, радости и солнца!»

97
АЛЕКСА ШАНТИЋ

Нo зaлуду вaпaj... Свe ближe и ближe,


С бaрjaцимa мaглe, грдни пoвoр стижe,
И к’о глaдни пaнтeр изa кoлa срнe.

И ja чуjeм кaкo прeкo стрaнa стрми’


Њeгoв дивљи кикoт шири сe и грми,
К’о хрид кaд сe руши у бeздaни црнe.

Oживи мeнe, нoћи...

Пoздрaвљaм тeбe и твojу сaмoћу,


Твoj шум и злaтни пoврaтaк звиjeздa!
К’о тицe кaд их гoнe из гниjeзда,
Ja бjeжим тeби, jeр пoкoja хoћу.

Jeдвa сaм чeк’о нa oвe трeнуткe


С нeмирoм срцa и сa бoлoм груди;
Ja сaм сит врeвe и дoсaдних људи
И прaзнa дoбa штo нaм рaђa луткe.

Oживи мeнe, нoћи Бoгoм дaнa!


Ступи, и тихo прeкo мojих рaнa
Пoлoжи твoje мeкo, тoплo крилo!

Узми мe, дигни, и сa мнoм oдбрoди


Нeгдje дaлeкo, нeзнaнoj слoбoди,
Гдje нигдa ниje oвих људи билo!

***
Oбeшчaшћeнo и кукaвнo дoбa,
Eпoхo мрљa и ругoбe трajнe
У дубoкиjeм тaмницaмa грoбa,
Гдje лeжe сунцa и истинe сjajнe,

У твoмe мoру блaтa рaзум грцa,


И нигдje кoпнa ни oбaлa тврди’!
Лeшинo гњилa рaсцрвaнa срцa,
Сa твoгa смрaдa трaг бoгoвa смрди.

Плoдoви твojи злaтни су кумири,


Издajствo мисли, тoртурe, синџири,
Губa и пoрoд гнojaвиjeх груди.

И ja сe, eвo, твojим смрaдoм труjeм,


И свoj нoс стискaм и нa тeбe пљуjeм,
Ругoбo гнуснa бeз чaсти и људи.

98
АЛЕКСА ШАНТИЧ

Но мольбы напрасны. Ближе, ближе, ближе


Поступь их глухую по дороге слышу,
Никуда не скрыться мне от полчищ черных.

За моей повозкой, хохоча все громче


Зверем ненасытным мчится сумрак ночи,
Рык его ужасный рушит в бездну горы.

Оживи меня, ночь

Приветствую тебя, и одиночество,


И золотое возвращенье звёзд!
Как птицы, когда гонят их из гнёзд,
Бегу к тебе, ибо покоя хочется.

Я падаю под твой желанный купол


С тревогой в сердце, колотьём в груди;
Сыт суматохой, пошлыми людьми,
Пустой эпохой, что рождает кукол.

Я оживаю ночью, Богом данной!


Приди и тихо возложи на раны
Мне мягкое и тёплое крыло!

Возьми меня туда, где так светло,


В тот край неведомой свободы, где
Не будет никогда таких людей!

***
Бесчестная, трусливая эпоха,
Эпоха грязных пятен и подонства,
В застенке тьмы забытой правде плохо,
В гробу лежит поверженное солнце,

В твоём помойном море вязнет разум,


Нет впереди надёжных берегов!
Червивый труп с обличьем безобразным,
Твоим зловоньем мечен след богов.

Плоды твои — кумиры золотые,


Измена мысли, пытки, кандалы и
Проказа, и потомство с гнойной грудью.

Я не хочу отраву пить твою,


Дышать тобой. Я на тебя плюю.
Мразь гнусная, тебя отторгнут люди.

99
АЛЕКСА ШАНТИЋ

У албум

Не варај себе ни разум свој,


Живот је само на земљи тој.

Послије њега ниједан глас


Из праха неће подићи нас.

Вјеруј у ону истинску моћ —


У вјечну самрт и њену ноћ.

У гробу негда, ја добро знам,


Трунуће с нама и Отац сам.

Овдје је само пак’о и рај;


Овдје је извор, овдје је крај.

Крaљ и прeпeлицa

«Прeпeлицe, стaни, нe рaзвиjaj крилa,


У мoмe би двoру тaкo срeћнa билa!»

«Нajљeпши су двoри с крoвoм oд звиjeздa,


Мoje срeћe нeмa бeз мojих гниjeздa».

«Пaзиo бих нa тe штo бих знao бoљe —


Имaлa би хрaнe свe дo милe вoљe».

«Прoсjaци су oни штo их други хрaни;


Мoja хрaнa сaмo плoд je Бoгoм дaни».

«У мeнe je блaгa, свe хрпe нa брojу,


Oбaсућу блaгoм свaку пjeсму твojу».

«Мoja пjeсмa ниje пустo рoбљe с лaђa, —


Мoja пjeсмa, крaљу, слoбoднo сe рaђa!»

Мoja oтaџбинa
Нe плaчeм сaмo с бoлoм свoгa срцa
Рaд’ зeмљe oвe убoгe и гoлe;
Мeнe свe рaнe мoгa рoдa бoлe,
И мoja душa с њим пaти и грцa.

Oвдje у бoлу срцa истрзaнa


Ja нoсим клeтвe свих пaтњa и мукa,
100
АЛЕКСА ШАНТИЧ

В альбом

Не надо, не лги самому себе,


Живём мы только здесь, на земле.

После жизни ничей приказ


Из праха уже не поднимет нас.

Поверь — уж тут ничем не помочь —


В вечную смерть и вечную ночь.

В гробу, я знаю, всему конец:


Истлеет с нами и сам Отец.

Лишь на земле — и пекло, и рай;


Здесь исток наш и здесь нам край.

Король и перепёлка

«Перепёлочка, постой, не маши крылами,


Ты в моем дворце со мной счастлива была бы!»

«Лучшие дворцы, по мне — с крышей из звёзд,


Мне на свете счастья нет без моих гнёзд».

«Я б тебя, душа моя, баловал и холил —


Было б у тебя всегда пищи вволю».

«Попрошайки — те, кого кормят много;


Моя пища — только плод, данный Богом».

«У меня сокровищ горы, всех не счесть,


Я осыплю золотом твою песнь».

«Моя песня — не галерный раб негодный,


Моя песня, король, рождена свободной!»

Моя отчизна
Я плачу о тебе, убогая земля,
Не только кровью собственного сердца.
Всей болью моего народа-страстотерпца
Я о тебе скорблю, судьбу его деля.

Его обид и мук на мне лежит проклятье,


Я кровью заплатил за каждый сердца стук.
101
АЛЕКСА ШАНТИЋ

И крв штo кaпa сa душмaнских рукa,


Тo je крв мoja из мojиjeх рaнa.

У мeни цвилe душe милиoнa;


Мoj свaки уздaх, свaкa сузa бoнa
Њихoвим бoлoм вaпиje и иштe...

И свудa гдje je српскa душa кoja,


Тaмo je мeни oтaџбинa мoja —
Мoj дoм и мoje рoђeнo oгњиштe.

Ви...

Ви, тe вaм слaбa душa у мoру суjeтe тoнe,


У кругу штo сe чуje вaш рoдoљубљa глaс,
Ви, тe вaм у мaлoм срцу пустe сe жeљe гoнe
Снивajућ слaву, чaс’, —

Пoкaж’тe вaшим рaдoм, прeгнућeм вaшим, дjeлoм,


Дoму, нaрoду свoмe вaш рoдoљубљa мaр,
Стaн’тe нa брaник прaвa узгoрeниjeм чeлoм
Зa oшпту свeту ствaр.

Бaцajтe мaску с лицa, oтвoр’тe вaшe груди


Чистoj истини нeбa. Мaнитe прaзaн глaс
И рaзмeтaњe вaшe. Будитe дjeлoм људи,
И нaрoд слaвићe вaс.

O клaсje мoje...
O клaсje мoje испoд гoлих брдa,
Мoj црни хљeбe, крвљу пoштрaпaни,
Кo ми тe штeди, кo ли ми тe брaни
Oд глaдних тицa, мoja мукo тврдa?

Скoрo ћe жeтвa... Jeдрo зрњe зриje...


У сунцу трeпти мoje рoднo сeлo.
Нo мутни oблaк притискa ми чeлo,
И у днo душe грoм пaдa и биje.

Сjутрa, кaд oштри зaблистajу српи


И снoп дo снoпa кao злaтo пaнe,
Снoвa ћe тeћи крв из мoje рaнe —
И снoвa пaти, сeљaчe, и трпи...

Сву муку твojу, нaпoр црнoг рoбa,


Пojeшћe силни при гoзби и пиру...

102
АЛЕКСА ШАНТИЧ

По капле кровь моя стекает с вражьих рук.


На землю скорбную она легла печатью.

В моих слезах — чужой слезы святая соль.


И сотни душ с моей свою сливают боль.
И в жалобах моих звучат их укоризны.

Везде, где сербская отыщется душа,


Я нахожу приют, взволнованно дыша
Священным воздухом своей отчизны.

Вы...

Вы, чьи слабые души уже вкусили отравы


Пустой суеты, высоких и бесполезных фраз
О родине и свободе, вы, грезящие о славе, —
Кто же услышит вас?

Где ваша борьба и воля, жертвенность и забота?


Ваши сердца потухли, голос бессильный тих.
Встаньте же на защиту попранных прав народа,
Древних святынь своих!

Маску с лица сорвите, грудь отворите смело


Чистой истине неба. Бойтесь ненужных фраз.
В слово вдохните душу, дух пробудите делом, —
Люди прославят вас!

Мои колосья
Мои колосья на пустынном взгорье,
Мой чёрный хлеб, политый нашей кровью.
Кто сбережёт тебя своей любовью
От птиц голодных? Горе моё, горе!

Дни жатвы близки. Созревают зёрна.


Как над родным селеньем солнце жгуче!
Но наплывают на душу мне тучи,
Жжёт молния её, как пламень горна.

Серпом блестящим колос будет ранен,


Сноп за снопом как золото заблещут.
Но снова сердце мукой затрепещет:
Опять страдай, терпи опять, крестьянин!

Твой рабский труд и все твои страданья


На пиршествах поглотят богатеи,

103
АЛЕКСА ШАНТИЋ

A тeби сaмo, к’о псу у синџиру,


Бaцићe мрвe... O, срaм и грдoбa!...

И никo нeћe чути jaд ни вaпaj —


Нити ћe гaнут бoл пjaну гoспoду...
Сeљaчe, гoљo, ти си прaх нa пoду,
Тeгли и вуци, и у jaрму скaпaj!

O клaсje мoje испoд гoлих брдa,


Мoj црни хљeбe, крвљу пoштрaпaни,
Кo ми тe штeди, кo ли ми тe брaни
Oд глaдних тицa, мoja мукo тврдa?!

Путничкa пeсмa

С прeлoмљeним кoпљeм свe лутaм пo свeту,


И oчи ми joштe нe видeшe мeту:
Oaзe су мoje трoшни шeдрвaни,
Слaткe урмe грки сухaрци нa грaни.

Прoлeћe je мoje вejaвицa снeгa


И сумoрнa пeсмa кукaвицe с брeгa;
Вeчeри и зoрe: oблaци бeз дугe,
Нoћи: црнe jaмe и кoлeвкe тугe.

Свe су мoje црквe кaтaкoмбe блeдe,


Сaркoфaзи гњили и крстaчe сeдe;
Свe мoлитвe груби смeх сaтaнских трубa,
Грч и стисaк пeсти и шкргути зубa.

Сaмo jeднoм срeћу нa путу сaм срeo,


Кaд мe њeнe душe oсу бeхaр бeo...
Пoслe тoгa стeну, гдe сe трњe виje,
Никaд вишe сунцe oгрejaлo ниje...

104
АЛЕКСА ШАНТИЧ

Тебе лишь крохи со стола злодеи


Швырнут, как псу. О, стыд! О, поруганье!

Что пользы плакать? Ваша боль, поверьте,


Но тронет потонувших в изобилье.
Крестьянин, ты лишь прах, лишь горстка пыли,
Тяни ярмо, тяни до самой смерти!

Мои колосья на пустынном взгорье,


Мой чёрный хлеб, политый нашей кровью,
Кто сбережёт тебя своей любовью
От птиц голодных? Горе моё, горе!

Песня странника

Сколько ни скитаюсь я по белу свету,


А душе покамест утешенья нету:
Лучший мой оазис чахнет без водицы,
Финикам осталось в сучья превратиться.

Мои вёсны — вьюги снежной завыванье


Да кукушки грешной душеизлиянье;
В зори и закаты — на небе ни краски,
Ночи: чёрны ямы колыбельной тряски.

Все-то мои церкви — в катакомбах пыльных,


Вереницы склепов да крестов могильных;
Все молитвы — вопли сатанинских дудок,
Содроганья плоти и больной рассудок.

Лишь однажды милость на пути я встретил —


Речь её струилась, лик был чист и светел...
Больше над утёсом, тернием увитым,
Не вставало солнце в уголке забытом...

105
МИЛЕТА ЯКШИЧ. МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Поэт, прозаик, драматург. Родился 29 марта 1869 в городе Српска-


Црня (Воеводина, Австро-Венгрия) в семье православного священника.
Племянник поэта Джюры Якшича. Окончил гимназию в Осиеке и духов-
ную семинарию в Сремских Карловцах. Учился на философском факуль-
тете Венского университета. Переводил произведения И. А. Крылова,
А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, М. Ю. Лермонтова, И. С. Тургенева, Л. Н. Тол-
стого, А. М. Горького, Ш. Петёфи. Преподавал в монастырской школе;
был приходским священником. Во время Первой мировой войны заклю-
чен в тюрьму за сбор средств для сербского Красного Креста. После
войны оставил пастырское служение, работал в библиотеке Матицы
Сербской, в министерстве социальной политики и архиве Сербской ака-
демии наук. Умер 8 ноября 1935 в Белграде (Сербия, Югославия).
Основные книги поэзии: Песме (1899); Песме (1922); Дечија збирка пе-
сама и прозе (1929). Важнейшие собрания поэтических произведений:
Песме (1984; 1989); Велика Тишина (2005). Поэзия издавалась в переводе
на русский язык.
В поэзии Милеты Якшича пережита и выражена неутихающая
«боль из прошлого». Жизнь его, по видимости размеренная и нето-
ропливая, полна внутреннего драматизма. Когда ему, старшему
ребенку в семье, было семь, умер, прожив чуть больше года, его
брат, через несколько месяцев скончалась мать. Юношей он потерял
младшую сестру. Отец его был добронравен и кроток, ухаживал за
садом, любил пошутить. Будущий поэт унаследовал от него мирный
характер, был тих, скромен и честен. Он учился в немецкой школе в
родном городке, потом в сербской гимназии в Нови-Саде. Успевал
слабо (выпускные экзамены пришлось держать в другом городе),
зато много читал, овладел венгерским и русским языками. В пятна-
дцать лет впервые опубликовал стихи в популярном журнале для до-
машнего чтения, через год там же — познавательные детские
рассказы. Увлекался философией и медициной, но, подчинившись
воле отца, пошел по его стезе. В семинарии стал знатоком латыни и
греческого, председателем богословско-литературного общества.
Дебютировал любовной лирикой под псевдонимом Ленский (лишь
через пару лет станет подписываться своим именем).
Окончив семинарию, Якшич, во исполнение мечты, несколько
месяцев изучал в Вене философию, но из-за недостатка средств
прервал учебу. Три года преподавал родной язык, историю и гоми-
летику в четырехклассной школе при монастыре Хопово; учителем
был вдохновенным и любимым учениками. В эти годы сложился круг

106
МИЛЕТА ЯКШИЧ

почитателей его поэтического дара. Ободренный вниманием, он


собрал, издал за свой счёт и разослал первую книгу стихов. Алекса
Шантич, прочитав ее, приветствовал Якшича стихотворным посла-
нием. А вот критик Недич немилосердно разругал тридцатилетнего
автора в печати — как «узурпатора» и эпигона романтиков. На вре-
мя Якшич почти перестал публиковать стихи (его «задушили без
борьбы» — заметил Йован Дучич).
Литературное разочарование совпало с жизненным кризисом.
Поэт покинул монастырь, обычаи которого были далеки от аске-
тизма. Два года служил делопроизводителем в Темишварской кон-
систории, но и там обнаружил рассадник ханжества и мирской суеты.
Совершив вторую краткую вылазку в Вену, вынужден был вернуться
в родной городок. Вскоре, после смерти отца, был посвящен в
диаконы, затем в пресвитеры и принял отцовский приход. Через
шестнадцать лет сложил с себя сан, чтобы жениться на местной учи-
тельнице, в которую был влюблен с давних пор. К тому времени он,
внутренне простившись с церковью, принял учение Льва Толстого.
Его новая жизнь, освященная горячим чувством, омрачена бед-
ностью и физическим недугом — утратой обоняния (несколькими
годами раньше, упав с повозки, он сильно ушибся и перестал чув-
ствовать запахи). Потеряв имущество и связи, он стал канцелярским
служащим. Последние годы поэта прошли на белградской окраине,
в лишениях и болезнях.
Его ранние стихи — мрачные обломки идиллий, выражение
юношеских метаний и тревог: лирический герой — странник — не
может найти неведомое счастье и покой «усталой душе». Это поэзия
гипербол, насыщенная натуралистическими акцентами, реквизитами
мировой скорби, но психологически бесплотная. Ощущение бренно-
сти переполняло автора, еще не отточившего слог. Постепенно Якшич
развился в оригинального поэта — глубокого элегического созерца-
теля (чье творчество имело мало общего с темпераментными сочине-
ниями его бунтаря-дяди). Он стремился передать тихое волнение,
чистое вневременное ощущение тайны бытия. Центральный мотив его
поэзии — тоска, завороженность ускользающим временем, его немо-
той и всепожирающим забвением. Во вторую книгу стихов, вышедшую
почти через четверть века после первой, он включит более трети
дебютного сборника, подчеркнув единство своего пути в поэзии.
С достойным смирением и мягкой простотой Якшич писал о при-
роде, истории, вере. Простодушно и радостно сочинял для детей
(им адресована его последняя книга). Для него характерна подлин-
ность чувства, теплота и непосредственность выражения. Склон-
ность к мистической рефлексии и медитации соединяется с
нежеланием отдаляться от обыденного опыта. Поэт бежит в свою
мечту, вне суеты находит «мир, одиночество, волю». Природа —
храм, где он живет, очарованно наблюдая величественную мистерию
времен года. Он — певец пейзажа родины: сремских холмов и банат-
ских равнин, — восхищенно читает знаки природы и покорно тонет
в ней. Его настроения слиянны с ритмом «великого сердца мира».

107
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Всё вокруг иллюзорно и быстротечно, материальное слито с немате-


риальным. Всё нереально, всё в тумане, только дышит ароматами из-
мученная земля, «окутанная белой дымкой смерти». Вечерняя мгла
переходит в тишину и навевает одуряющий сон, от которого невоз-
можно освободиться. Воцаряется великая ночь, стучит «колесо вре-
мени», но «тихий бог» безмолвия стирает из памяти «дела, которые
прошли».
Ощущение всеединства сменяется отчуждением, «тоской над
собственной могилой». Лирический герой в унынии «ждет конца,
напитавшись скукой». Ветер, веющий из неведомого в неведомое,
насыщает полуночные бдения глубокой меланхолией. Неизбежен
«мир окончательного забвенья», поэтому утро тускло и серо, у него
«печальные очи». Поэт редко бывает беззаботен, порицает несовер-
шенную жизнь, но противится смерти. Хочет верить в то, что монах-
летописец завершит свой труд, что пасхальные звоны сокрушат
древний храм лицемерия. В «умирании осеннем» ему внятен голос
надежды, в «промерзшем доме» он ждет весны. Все создания —
«дети солнца — одна семья» — жаждут ласки светила. Сердцу
холодно «без друзей». Только любовь возносит над бренным ми-
ром — тогда «в душе поет неведомая радость». Приветный взгляд
любимого существа — вот всё, что нужно «в час прощальный».
Однако краткая надежда на свет подавлена сознанием того, что
поиск счастья тщетен: жизнь — гибель несбывшегося, накопление
утрат. Скептический и зоркий взгляд отменяет спасительное неве-
дение. Поэт не в силах овладеть собой, желает «отряхнуться от зем-
ного праха» («смерть — это то, что сердце ищет»), ощущает вину
перед богом за то, что просит освобождения. Далекий колокол по-
сылает ему последнее «прости». Боль каждого — неразличимый звук
«в великой немоте вселенской боли». Бытие человека — лишь «крохи
жизни вечной», ветерок в пустыне. А в голосе природы звучит бес-
конечная песнь. Естественно внелогическое предположение о том,
что, быть может, есть некая область «вне жизни» — круг, «где длится
все, что было». Якшич — меланхолический пантеист, допускающий
предопределение и вечное возвращение.
Он терпелив, мужественно принимает реальность. В его сдержан-
ной лирике присутствуют моменты иронии. Он посмеивается и над
другими, и над собой — «скверным учеником», который не приобрел
житейских благ и «ходит пешком». Поэт не выносил социал-патрио-
тического фразерства, склоняясь к неспешному размышлению и
ненавязчивому поучению, но после Первой мировой войны внятно
прозвучала и его гражданская лирика. Всю жизнь, параллельно
поэзии, он писал и публиковал прозу. Основной мотив его рассказов,
легенд, притч — столкновение с загадочным и непознаваемым.
Автора занимают галлюцинации, сны, колдовство, суеверия. Неорди-
нарные, жутковатые положения он описывает с юмором, умело
архаизованным языком. Ему принадлежат также неоконченный
автобиографический «Роман одинокого человека», незавершенная
лирическая драма «Урок» и пьеса-сказка «Солнечный луч».

108
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Милета Якшич избегал эффектности, декламации, искусственно-


сти. У него мало индивидуально мотивированных образов, тропы
близки народной поэзии: олицетворения органично переходят в ал-
легории, сравнения вырастают в символы. Бесхитростная, искренняя
речь чужда нарочитой экспрессивности. Красиво начатые стихотво-
рения он, не заботясь о лаконизме, порой завершает небрежно,
словно теряя к ним интерес. Однако у него встречаются смелые на-
ходки. Стих пластичен и музыкален, версификация разнообразна,
рифмовка изощренна, в строфе свободно сочетаются неравнослож-
ные строки. При жизни Якшич незаслуженно оставался «поэтиче-
ской Золушкой» (Велько Петрович). Принято было считать, что у
него есть талант, но ему не хватает воли и энергии: дескать, скром-
ный поэт малых страстей. Будущее рассудило по справедливости,
воздав ему должное как вестнику новых форм, запечатлевшему все-
общий опыт мастеру тонкой нюансировки существенных впечатле-
ний бытия.

А. Базилевский

109
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Зa другoвимa

Рaзнeo их je живoт пo свeту


К’о мутнa jeсeн птичиja jaтa,
Пустo je мeстo с кoг у свeт глeдaм
Хлaднo je срцe бeз другa, брaтa:
Тaкo у шуми пoслeдњa птицa
Нa зaљуљaнoj сeвeрoм грaни
Рaњeнa крилa зa другoм биje —
Aл’ нeмa лeкa сaмртнoj рaни.

Вeчe нa трaви

Joш нeћу сeлу сa мeстa oвoгa


Гдe шaпћe врбa, мири густa трaвa
И трeпти дaх oд oближњeг jeзeрцa —
Чaрoбнa силa ту мe зaдржaвa.

Миришe вeчe, звeздицe сe пaлe,


Вeчeрњи звуци из сeлa сe чуjу,
Пoслeдњи oдjeк тeгoбнoгa дaнa,
С пeсмицoм сeтнoм звoнцaд oдjeкуjу.

Oкoлo мeнe дрeмa пoљe рaвнo,


Oсeћaм трeпeт oд нoтњeг лeптиркa,
Ћућoри шeвa у трaвнoм нoћишту,
Пeвajу пoпци, пoчe нoћнa свиркa.

И глe, уз шaпaт мириснoг вeтрићa,


Нa тихи вaли нeвидљивe рeкe
Ja брзo плoвим зaклoпивши oчи
Крoз тихa пoљa, крajeвe дaлeкe.

Душу ми љуљa рaдoст нeпoзнaтa,


Звeздe мe вoдe, и крaj сjaja блaгa
Пoлaкo стижeм струjoм вoдe брзe
У крaj прeмили, дo њeзинa прaгa.

Тишинa

Тишинa, тишинa ни oткудa jaвa,


Снeг oд jутрoс бaшту тиo зaвejaвa.
Сaхрaњуje лeхe, из пoкрoвa бeлa
Милo сe зeлeни мaлa витa jeлa
110
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Без друзей

Всех их по свету жизнь разбросала,


Как птичью стаю — зимняя вьюга;
Скорбно гляжу я в мир опустелый,
Холодно сердцу без брата, друга:
Так одиноко раненой птице —
Голо в лесу, ветра зло дуновенье;
Бедная бьётся, рвётся за стаей,
Но смертной ране нет исцеленья.

Вечер на траве

Я не хочу назад в село — отсюда,


Где шепчет верба, где трава густая
И где от озерца прохладой веет —
Где всё чарует, всё не отпускает.

Благоухает вечер, звёзды светят,


А над селом прощальный звук витает
Последним эхом тягостной заботы,
И бубенцы печальной песней отвечают.

Вокруг меня спокойно дремлет поле,


Трепещут крылышки ночного мотылька,
Здесь жаворонки в мураве ночуют,
Звучит ночная музыка сверчка.

Под шёпот ветерка благоуханный


Средь тихих волн невидимой реки
Плыву, закрыв глаза, через туманы,
В края, которые отсюда далеки.

В душе поёт неведомая радость,


Ведёт меня звезда, мой сон глубок,
И я плыву сквозь нежное сиянье,
В край, сердцу милый, на её порог...

Тишина

Тишина, ни звука, тише не бывает,


Поутру наш сад снегом заметает.
Снег хоронит клумбы; под покровом белым,
Как из дальней дали, ель зазеленела...
111
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Кao из дaљинe из прoшлoсти нeмe


Штo je гoдинaмa зaвejaвa врeмe,
Тo мe ти пoздрaвљaш и глeдaш мe дугo
Кao дa сe прaштaш — свe je рaвнo другo.

Живoт

Твoje je jутрo кoje тe прoбуди


Твoj дaн je кojи судбa ти дoсуди —

Њим свojу жeљу зa живoтoм сити


Jeр нe знaш сутрa хoћe ли тe бити.

Вeчних врeмeнa дaлeкo прoстрaнствo


Бoг штeди, чувa зa свe чoвeчaнствo,

Бeскoнaчнoст je у њeгoвoj руци,


Oд њe су нaши мaлeни трeнуци.

Штa нaм je живoт трeбa дa пoзнaмo:


Вeчнoг живoтa ситнe мрвe сaмo.

Нoћ
Нoћ дубoкa... пoнoћ кao грoбљe муклa,
Из бeлoг oблaкa к’о блeдa свeтињa
Мeсeц je рaсип’о жaлoстиву свeтлoст —
Мир je... глувo дoбa, дoбa aвeтињa.

Излaзити тaдa сам тeк пoлубудaн,


Пoвeдeн нaгoнoм блeдoг мeсeчaрa,
Кao сeнкa ући мeђу тихe сeни,
У збoр тajaнствeни пoнoћних утвaрa —

Тo je пoдићи сe нaд oвим живoтoм,


Свe зeмнo oд сeбe кao прaх oтрeсти,
Тихo кoрaкнути нa мeђe вeчнoсти,
Примити сaдржaj нoвe jeднe свeсти

И тeк сe нejaснo сeћaти живoтa —


Кaд с врхунцa снoвa, дaлeкe висинe,
Нaд прoшлoшћу лeжи твoja блeдa мис’о
К’о студeнa зрaкa мртвe мeсeчинe.

112
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Словно из глубин прошлого немого


Время гонит вьюгу... И сквозь годы снова
Ты мне шлёшь привет, смотришь — будто рядом
В час прощальный. Больше ничего не надо.

Жизнь

Твоё то утро, что тебя разбудит,


А день твой — что судьба тебе присудит, —

Тем днём ты жажду жизни утоляешь,


А будешь ли ты завтра — сам не знаешь.

Просторы времени безбрежны, вечно новы,


Хранит их Бог для племени людского,

В руке Его — бескрайность, словно чаша,


И из неё текут минуты наши.

Так что же наша жизнь? Познай, беспечный:


Лишь маленькие крохи жизни вечной.

Ночь
Ночь бездонна... Полночь — кладбище немое,
Бледная заря под белым покрывалом —
Льёт из облаков луна свой свет печальный.
Тишь... Пора глухая призраков настала.

И один, инстинктом в полусне ведомый,


Как лунатик бледный, из дому выходишь,
Сам как тень — вступаешь в круг теней бесшумных,
В сонме привидений полуночных бродишь.

В этот час взмываешь высоко над жизнью,


Отряхнув, как прах, земное и былое,
В вечность, как на пашню, не спеша шагаешь,
Чтоб принять сознанье новое, иное.

И неясно жизнь тогда припоминаешь,


И с вершин далёких сонного мечтанья
Бледная лишь мысль на прошлое ложится,
Как холодный отблеск лунного сиянья.

113
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Ствaри кoje су прoшлe

Ствaри кoje су прoшлe, гдe су oнe?


Скривeнo oд нaс у дaљинe сивe
Свe штo je билo дoбрo, лeпo, милo —
Ствaри кoje су прoшлe дa л’ joш живe?

Дa ли нaм прoшлoст дaje знaк живoтa


Кaд из дaвнинe дрaгa сликa њeнa
Синe кaдикaд у дубoкoj нoћи,
У сну, — у трaгу нaших успoмeнa?

Мoждa у свeту нeгдe, нeпoзнaтa,


Извaн живoтa имa oблaст нeкa,
Круг у кoм трaje oнo штo je билo
С прoшлoшћу нaшoм кoja нa нaс чeкa?...

Ствaри кoje су прoшлe, гдe су oнe?


Aкo су живe, aкo их joш имa,
Видeћeмo их кaд прoђeмo и ми,
Кaдa будeмo jeднoм дoшли к њимa.

Утeхa

Плaкaти — нaштo? Тe сузe — чeму?


Тa крaja мoрa дa будe свeму.

Ствaри су људскe крaткoгa вeкa —


Твoj узвик бoлa нeмa oдjeкa.

Срeћa! Биљчицa врх гoлe стeнe


Штo тeк прoклиja и oдмaх свeнe:

Тeмeљa нeмa, химeрa пукa,


Виси o тaнкoj жици пaукa...

Прoникни, пojми тajну дубoку:


Ништa нe стojи, свe je у тoку, —

Тeку, прoлaзe к’о рeчни вaли


Твoje рaдoсти, твoje пeчaли —

Чaскoм сe jaвe пa oпeт рoнe —


Пoчeкaj пa ћeш и ти куд oнe:

Гдe ћути прoшлoст и снoви стaри,


Куд свe oдлaзи, људи и ствaри, —
114
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Дела, которые прошли

Где те дела, которые прошли?


Ведь скрыто навсегда в седой дали
Всё, что красивым, милым, добрым было, —
Так живы ли дела, которые прошли?

Даёт ли прошлое нам жизни тайный знак,


Когда из древности загадочным мерцаньем
Нам образ дорогой в глубинах сна
Блеснёт в ночи — вослед воспоминаньям?

А может быть, неузнанная, в мире


Есть область некая вне жизни — некий тот
Великий круг, где длится всё, что было,—
Всё наше прошлое, которое нас ждёт?..

Где те дела, которые прошли?


О, если они живы, в круге том
Мы встретимся, когда пройдем и мы,
Когда и мы однажды к ним придём.

Утешение

Плакать — зачем? Слёзы — к чему?


Страшный конец назначен всему.

Дел человеческих краток век —


На крики боли ответа нет.

Счастье! Вьюнок на скале, в тумане:


Только проклюнется — сразу вянет.

Основы нет, всё химеры, картинки —


Висят на тоненькой паутинке...

Глубокой тайны облик известен:


Всё мчится, ничто не стоит на месте, —

Текут, как воды речные, вдаль


И радость твоя, и твоя печаль —

Нахлынут и канут во мглу навсегда.


Постой — ты тоже уйдёшь туда:

Где прошлое немо, где сны умолкают, —


Куда все люди уйдут и дела их,
115
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Oдaклe нeмa глaсa ни jaвa,


У мир кoнaчнoг зaбoрaвa.

Jeднoг прoлeтњeг дaнa

Нa гoрскoм прoплaнку стaрo грoбљe стojи.


Oрoнулe хумкe и крст joш гдeкojи
Врeмe тихo крњи, снeгoви и кишe —
Њих oдaвнo никo нe пoхaђa вишe:
Гдeгдe дивљa вoћкa пo грoбoви стaри
Тихe сeнкe шири, тугуje, стрaжaри.
Прoлeћe je. Трaвa буja, цвeтa цвeћe,
Блaги пoвeтaрaц грoбoвe oблeћe,
Уoкoлo гoрa листa, живoт, врeвa,
Звижди кoс у шуми, слaвуj кликћe, пeвa.
Aл’ дaнaс нa грoбљу грoбaр кoпa, рaди,
Зa стaрoг мoнaхa вeчну кућу грaди.
Eнo, из дoлинe у пoбoжнoм рeду
Зa црним кoвчeгoм прaтиoци грeду,
Звoнa звoнe, aли зa стaрцa мoнaхa
Никo сузe нeмa, jaукa, уздaхa;
Кo дa их oд смрти нeкa стрaвa хвaтa:
Свaк oдврaћa мисo oд умрлoг брaтa,
Свaкo сунцa трaжи, a oкo нaпaja
Брeгoм, дoлoм, пуним сунчaнoгa сjaja.
Звoнa бруje: звуци свeтли и вeсeли,
Кo дa сe рaзлeћу гoлубoви бeли:
– Сунцa дajтe, сунцa! — гучу и жaгoрe,
Гњурajу сe, тoпe у сунчaнo мoрe...
A кaд тaкo спрoвoд стижe вeћ дo брeгa,
Oпojaшe стaрцa, у грoб спустишe гa —
Двe, три грудвe, хумкa. Вjeчнa пaмjaт трижди,
И пoврaтaк с грoбљa. Кoс у шуми звижди.
Људи сe рaдуjу збaчeнoм брeмeну,
Рaзгoвoр сe вoди o крaснoм врeмeну,
Jeр куд пoглeд бaциш, свe цвeтa и сиja,
Кo зeлeн пупoљaк зeмљa сe рaзвиja, —
A нa грoбљу слaвуj пeвa слaтку нoту
O сунцу, o цвeћу, — o вeчнoм живoту.

116
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Откуда нет ни звука, ни тени —


В мир окончательного забвенья.

В весенний день

Старое кладбище в котловине скрыто,


Снегом и дождями всё оно размыто;
Насыпи осели, и крестов немного,
И давно забыта к тем крестам дорога;
Сторожит их только яблоня лесная,
Старые могилы тенью покрывая.
Яркий день весенний. Травка зеленеет,
Всюду шум, движенье; тихий ветер веет,
Зелены деревья; в роще, в отдаленье,
Свищет дрозд, и льётся жаворонка пенье.
Но сегодня сторож роет на кладбище
Для монаха-старца вечное жилище.
Вот за гробом чёрным вереницей длинной
Кучка провожатых тянется долиной.
Провожают старца с колокольным звоном,
Не почтив беднягу ни слезой, ни стоном;
Все забыть бы рады о кончине брата,
Словно страхом смерти сердце всех объято,
Всякий солнца ищет, взором бродит где-то
По долинам, полным солнечного света.
Весело взлетая стаей лебединой,
Колокола звуки реют над долиной:
«Солнца дайте, солнца!» — молят звуки эти
И, как в океане, тонут в ярком свете...
Между тем монахи добрались до цели,
Всё, что полагалось, над усопшим спели;
В вырытую яму опустив монаха,
Кинули над гробом две-три горсти праха
И пошли обратно. В роще, в отдаленье,
Свищет дрозд, и льётся жаворонка пенье.
Радуясь, что бремя с плеч своих свалили,
О погоде чудной все заговорили,
Потому что всюду жизнь кипит, трепещет,
И куда ни глянешь, всё цветет и блещет.
А с кладбища звуки вслед им полетели —
Соловьиной песни радужные трели...
Льются переливы песни бесконечной
О цветах, о солнце — и о жизни вечной.

117
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Oвa тишинa

Oвa тишинa дoлaзи oд мaглe...

К’о привиђeњe лaкa, млeчнo-бeлa,


Oнa силaзи с тajaнствeнa висa:
Прeдeo глeдa изa њeнa вeлa
К’о блeдe цртe стaрoг живoписa.

Oнa сe тихo, нeчуjнo кoмeшa,


Пунa ћутaњa и лeдeнe jeзe,
И o прeдмeтe мириjaдe вeшa
Иглицa кojим ту тишину вeзe.

Oнa свe бoje бришe, звукe гутa...


Бeз пoкрeтa сe пoд њoм грaнe сaглe;
Свe ћути, стojи кaдa oнa лутa...

Oвa тишинa дoлaзи oд мaглe.

Из днeвникa

Нeкoлкo лeпих фeбруaрских дaнa,


Кaд нa пригрeвaк људи измилe —
(У хлaду joш сe бeли слaнa:
Нoћи су вeдрe и студeнe билe) —
Излaзиo сaм сунцу дa сe пoдaм...

Сa jужнe стрaнe крaj црквeнoг зидa


Ту стojим или пoлaгaнo хoдaм...

Сa мнoм, oстaвив пукoтинe, рупe,


Зимњa склoништa, зaчкoљицe свoje,
И oнe, мувe, нa сунцe сe купe
Из мeмлe, мрaкa и плeсни:
Милe пo зиду ил, бунoвнe стoje —
Joш смo кo слeпи, бoлни, трaпoвeсни...

Пригрeвa сунцe, млaк вeтaр ћaрлиja...


Кoкoши oнe штo нa сунцу лeжe,
Тe мувe oвдe мислe сaд штo и ja —
Нaс jeднo истo oсeћaњe вeжe:
Зajeднo смo сe нa oкупу нaшли
Нa jeднoм мeсту звeр, инсeкт и птицa,
Сви смo нa блaги пригрeвaк изaшли
Сунчeвa дeцa — jeднa пoрoдицa.
118
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Эта тишина

Она рождается из недр тумана...

Как привидение легка, бела молочно,


Она нисходит наземь с выси тайной,
Сквозь тень её всё кажется непрочным,
Как старой живописи очертанья.

Она колеблется и оползает,


Полна знобящим страхом и заботой,
И мириадом игл простор пронзая,
Беззвучно ткёт и вышивает что-то.

Она сдвигает всё, глотает шумы,


Под нею ветви замирают странно,
Всё молкнет в ожидании угрюмом...
Она рождается из недр тумана.

Из дневника

Погожие февральские деньки,


Когда на солнце выползают люди —
(Ещё белеет изморозь в тени:
Ведь ночи ясные стоят и студят) —
Я выходил поддаться бокогрею...

И на припёке у ограды храма


Я не спеша хожу и кости грею...

Ко мне сюда, оставив закоулки,


Из всех щелей, где плесень, мрак и сырость,
Едва шевелятся, но выползают мухи,
Больные, чахлые, полуслепые:
Верни нас к жизни, солнце, сделай милость,
Гляди, после зимы мы чуть живые...

И солнце греет, южный ветер дует...


Лежащих мирно кур на тёплом ложе,
Меня и этих мух — нас всех волнует
И связывает нас одно и то же:
Что зверь, что насекомое, что птица,
Мы вместе собраны по прихоти природы,
Мы ласки солнца жаждем, как водицы,
Мы — дети солнца, мы одной породы.
119
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Рaстaнaк

Нa рaстaнку њeнa милa рукa


Сa уздaхoм спoмeн ми je дaлa,
Пoзнa цвeћa двa увeлa струкa
Штo je кришoм у бaшти узбрaлa.

Тaкo вeтaр, кaд лeтo прeцвeтa,


Нeбoм пoђу jeсeњи oблaци,
С жутa грмa, сa гoлa дрвeтa
Мртaв листaк нa прaг нaм дoбaци.

Кao у тaмници

Ни дaн, ни нoћ. Тишинa грoбнa...


Кao нa прoзoр oд тaмницe
Jeсeњa кишa, ситнa, злoбнa,
Нaмeстилa je црнe жицe
Прeд мoja oкнa...

Тo je врeмe
Кaд сe нa зими кућe jeжe,
Кaд мис’о дрeмa, рeчи нeмe, —
Кaдa сe зeвa, рaнo лeжe,
A нoћу вeтaр сaмo дувa
И гунђa к’о дa нeкoг кaрa:
Злoвoљaн стaрaц стрaжу чувa
И сaм сa сoбoм рaзгoвaрa...

Привиђeњa

К’о мутaн призрaк гигaнтскoгa зидa


Jeсeњa мaглa видик ми зaклaњa,
Пoглeд ми прeкидa:
Jeдвa нaзирeм сeнкe црнa грaњa,
Тaмнa oбличja џбуњa, гoлoг прућa —
A гдe je сeлo? Ни црквe, ни кућa!
Свe грeзнe, тoнe у мaгли, тишини.
Људи сe крeћу к’о бeзглaснe сeни
У тoм пoвoдњу; — тaкo ми сe чини
Дa сe у цaрству тajaнствeнoг димa
Ти људи сaмo привиђajу мeни —
Дa, oни мeни, a ja oпeт њимa.
120
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Расставанье

И тогда на память в день разлуки


Девушка моя, вздохнув слегка,
Поздних маков отдала мне в руки
Два увядших тонких стебелька.

Так же ветер на исходе лета


Гонит тучи и сухой листок,
Словно знак прощального привета,
С высоты роняет на порог.

Как в темнице

Ни день, ни ночь. Тишь, как во гробе...


И будто на окно темницы,
Осенний мелкий дождь по злобе
Свои нанизывает спицы
На окна мне...
В такую пору
Дома хотят от стужи сжаться,
Мысль дремлет, нет словам простора,
И рано люди спать ложатся.
А ночью ветер лишь с укором
Бранит кого-то, глухо воя:
Зловещий страж-старик дозором
Бредёт, бормочет сам с собою.

Призраки

Как призрак размытый огромной стены,


Осенний туман заслоняет мой взгляд,
И мне очертанья уже не видны,
Лишь слышу, как ветви во мгле шелестят.
И проблеска нет. Только царствует тьма.
А где же село? Церковь где и дома?
Всё вязнет и тонет в тумане глубоком,
И люди, как тени, в немой тишине
Роятся и движутся гулким потоком
По царству белёсого дыма.
Мне кажется: люди лишь чудятся мне,
Как я им, незримый.
121
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Вилa

Oнa игрa срeд шумaркa,


Листoм, цвeтoм oкићeнa,
Мирисoм joj тeлo ћaркa
Рoсним дaхoм кoсa њeнa.

Тajнo усрeд пoлумрaкa


Уз бруjaњe шумских бубa
И уз врeву слaвуjaкa,
Звиждук кoсa, гук гoлубa,

Скaчe, мaшe гoлoм рукoм


Ил’ сe брснe грaнe примa,
Виси тaкo, виje струкoм,
Игрa, пливa нa звуцимa.

Чaсoм нoгу дoлe свиja,


Сaњивa je трaвкa чуje,
Прoбуди сe, клaс извиja
Дa joj прстe oмилуje.

Мeни приђe изнeнaдa,


Срeбрнo ми ближи лицe,
Зaгрли мe хлaднa, млaдa,
И к’о рoснe jaгoдицe

Дoдирну мe устa њeнa,


Пa мe љуби, дaх ми пиje
Крaткoг чaсa, jeднoг трeнa —
Ja сe мaкнeм — њe вeћ ниje, —

И дo зoрe зa њoм лeћeм,


Тajни oгaњ мeнe трeсe —
Oнa лeти зa дрвeћeм,
Тaпшe, игрa и смeje сe...

Ћутaти
Твoj бoл? Ћутaти. Стрaдaти... ћутaти.
Глe звeздe, oнe oдискoни тужe
У бeскрajнoсти нeбeсних прoстoрa
И ћутe, вeну тихo кao ружe.

Плaч усaмљeни вeтрa у пустињи


Штo вeчнo лутa — кo му тугу слушa?
122
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Вила

Её увидеть проще,
Чем радугу в траве,
Она танцует в роще
С венком на голове,

Под свист дроздов и пенье


Солиста-соловья.
И вся она — кипенье,
Волшебница моя.

Она рукою машет


И выгибает стан,
Порхает, а не пляшет,
Летает по кустам.

Вот встала надо мною,


Свой тонкий стан клоня,
И жаркою весною
Овеяла меня.

И только на мгновенье
Коснулась губ моих,
И вот уж в отдаленье
Лукавый свет затих.

Протягиваю руки,
Прерывисто дыша,
От сладости и муки
Сжимается душа.

А вила за кустами
Скрывается, легка,
Волшебными перстами
Касается цветка.

Молчи
Что боль твоя? Молчи. Молчи страдая.
На звёзды посмотри: они скрывают
Печаль свою в бескрайности небесной
И молча, словно розы, увядают.

В пустыне ветер плачет, вечный странник, —


Кто станет здесь его стенанья слушать?
123
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Знaш ли зa рoпaц нeпoзнaтих бићa,


Чуjeш ли нeмe сузe људских душa?

Знaш ли кaд нeгдe, никoм нeпoтрeбнo


К’о цвeт oдбaчeн, jeднo срцe клoнe?
Глaс твoгa бoлa, тo je звук изгубљeн
У муклoм, вeчнoм бoлу вaсиoнe.

Нoвeмбaр

Пoљe. Oскуднa свeтлoст мутнoг дaнa,


Видoкруг нeм и прaзaн; вeтaр блуди
Пo стрњикaмa. Глaс jeднoг гaврaнa
Штo нa jуг лeти. Зимa близу. Студи,
Дрвeћe гoлo, — нa црнoмe грaњу
Дркћу oстaтци лишћa, бeдних трaљa,
Бусeњe, кoрoв пo пустoм oрaњу
Вeтaр љутитo рaзмeћe и вaљa.
Пoд удaрцимa дрвeћe сe гибa, —
Силa штo лeту зeлeн нaкит узe
Лeти ми у кoб, пo лицу мe шибa
И нa oчи ми нaтeруje сузe,
A плaч нa бoлнoj у грудимa струни:
Дa, тo je врeмe штo с прoлeћa грaди
И мaми живoт, душу нaдoм пуни
И у пoљимa рoснo цвeћe сaди —
A пoслe злoбнo сaтирaти стaнe
Сoпствeн рукoсaд: кидa, чупa, кoси
Лишћe и нaдe, и нoси их нoси —
Oстaвљajући бoлoвe и рaнe.

Сaмoћa

Jeсeњe вeчe; joш сe нe пaли


Свeћa, aл сумрaк мeни нe смeтa —
Имaм и друштвa: глe пoпaк мaли,
У зиду цврчи: глe, живa свeтa!
Рaспeвao сe крaj тoплa бaнкa —
Aл жaлoстивo глaс му сe трeсe,
Пeсмицa му je слaбa и тaнкa —
Oх, свe сe бojим oткинућe сe...
Нa пoљу хуjи вeтaр... из зидa
Пoпaк умукo, — ћути свe живo —
Тaкo!.. пoслeдњи кoнчић сe кидa
Штo мe je с живим свeтoм вeзивo.

124
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Иль, может быть, ты различал рыданья,


Что исторгают человечьи души?

Иль ведомы тебе страданья сердца,


Что брошено, как цвет измятый в поле?
Что боль твоя? — Лишь звук, неразличимый
В великой немоте вселенской боли.

Ноябрь

Я вышел в поле. День унынья полон,


Нем горизонт; лишь ветер нападает,
Шерстя жнивьё, да редко каркнет ворон,
Летя на юг под зиму. Холодает,
Деревья голые, — на чёрных ветках
Дрожат остатки листьев, бедных парий,
Бурьян на пашне и кустарник ветхий
Сердитый ветер треплет, гнёт и валит.
Деревья стонут от нещадной силы,
Что бусы изумрудные у лета
Похитила и слёзы накатила
Мне на глаза, и зацепила где-то
В груди струну больную — ноту плача:
Так вот она, природа, что весною
Нам обещает радость и удачу,
Лелеет жизнь, цветы сажает, поит,
А погодя, в безумие впадая,
Свои посадки рвёт, корчует, косит,
С листвой надежды наши прочь уносит,
Лишь горечь нам и раны оставляя.

Одиночество

Не будет ничего. Ничто не светит.


Я сумрак признаю, как обещанье.
Стрекочет что-то над моею дверью.
Воспринимаю это как прощанье.
Смешно, но честно. Ухожу без дрожи.
Сверчок трещит, но тонко так — не может
Закончить песню — ветер воет.
Как беспокоюсь! Не хочу покоя.
Теперь всё смолкло. Уходи, не плачь.
И смерть и жизнь. Спаситель и палач.

125
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Прoлaзи живoт
Вeтaр je зaдњe лишћe рaзн’o,
Мрaз гa пoскидo љут:
Грaњe je гoлo, црнo, прaзнo
Гo je нa џбуну прут.

Мртвим je лишћeм зaсejaлa


Зимa нaпуштeн врт,
Грoбнa тишинa ту je пaлa
Гдe ћути жутa смрт.

Кo грoбницa je мoja сoбa,


Тишти мe ниски свoд —
Мир je... у миру глувa дoбa
Ja чуjeм нeки хoд:

Мистичнo шумe тихи звуци,


Тajaнствeн куцa сaт,
Биjу чaсoви и трeнуци,
Минутa нeми бaт.

Шaпћe пoвoркa тужнa њинa


Пуни ми узaн круг,
Шaпaт им слушaм ja, тишинa,
Нeмили, ћутљив друг.

O, дaни, дaни, друзи лoши


Штo гaсe мojу крв —
O, врeмe штo ми срцe трoши
И гризe гa кo црв...

Смрт
Бeз крмe, вeслa
Мoj чaмaц брoди
У глувoj нoћи
Пo црнoj вoди.

Oкoлo мeнe
Тишинa хуjи,
Пучинa ћути,
Вeтaр нe струjи —

Мрaк зиja сaмo


И мир je свудa. —
Чун сa мнoм плoви
ja нe знaм кудa.

126
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Проходит жизнь
Ветер разбросил последние листья,
Холод осыпал, лют:
Тянут деревья голые кисти,
Чёрен жасмина прут.

Это зима листвой засевала


Мёртвый покинутый сад,
Где тишина гробовая настала —
Смерти гонцы молчат.

Словно гробница моя обитель,


Давящий низок свод.
Мёртвый покой... О, молю: раздробите!
Слышу какой-то ход.

Мистика. Тихие грезятся звуки,


Тикают тайной часы,
Бьют и немеют, словно от муки,
Ходиков скорбных басы.

Шепчет печальных минут вереница,


Полнит мне узкий круг.
Слушаю, я не хочу томиться.
Тишь — мой коварный друг.

О, мои дни, о, друзья дурные,


Видите, кровь — как лёд.
Время, улыбки забыв показные,
Сердце, как червь, грызёт.

Смерть
Без руля и без вёсел
Челнок мой плывёт
По чёрной воде
Вперёд и вперёд.

Звенит тишина
В глухой ночи,
Ветер не дует,
Пучина молчит.

И только мрак,
И всюду покой,—
Не знаю, куда
Чёлн плывёт со мной.

127
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Ja нeм и хлaдaн
Лeжим у њeму
Aли oсeћaм
Дa je крaj свeму:

Стиснутe oчи,
Скрштeнe рукe,
Слух ми нe примa
Никaквe звукe...

Дaлeкo сaмo
Нeгдe из свeтa
Глaс тихи звoнa
Aмo дoлeтa.

Кo из дубинe
Дaвних врeмeнa
Изгубљeн вaпaj,
Плaч успoмeнa —

Пoслeдњим збoгoм,
Жaлoбнoм jeкoм
Oн мe нa путу
Прaти дaлeкoм.

Усaмљeнa кућa

Oнa тaмo сaмa кућицa у пoљу,


Изгубљeнa, извaн друмa и путeвa,
Штo у смeтoвимa бeлим зaтрпaнa
У пуст видик глeдa и o нeчeм снeвa —
Изглeдa к’о дa je прoгнaнa из сeлa
Или дa je нeкa мис’о ту дoвeлa.

У њoj чoвeк jeдaн цeлe зимe глeдa


Бeлe мaглe штo сe пoлaгaнo крeћу
И блудe к’о у сну: слушa глaс мeћaвa,
Зимњих бурa штo му кoлeбу oблeћу —
Кo знa штa ли њeгa из сeлa дoмaми
Дa сe у тoj пустoj рaвници oсaми.

Oн oтуд пoсмaтрa, глeдa мртву зeмљу,


Кojу oбaвиja бeo пoкрoв смрти:
Ухoм лoви зaдњe глaсoвe живoтa
A oкoм нa мутнoj хoризoнтa црти,
К’о сивe кoстурe низ гoлих дрвeтa,
Дaлeкe утвaрe ишчeзнулa свeтa.

128
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Лежу, нем и хладен,


Один как перст,
Но чувствую —
Это всему конец:

Стиснуты веки,
Скрещены руки,
Слуху не внятны
Былые звуки...

Лишь где-то в мире,


Там, далеко,
Отзывается
Тихий колокол.

Как из глубин
Давних времён —
Воспоминаний
Потерянный стон.

Жалобным плачем,
Последним прости
Меня провожает
В далёком пути.

Уединённый дом

Уединённый дом затерян в поле,


Ни стёжек, ни дорожек — за версту;
Он белыми сугробами завален,
О чём-то грезя, смотрит в пустоту —
Как будто кем-то изгнан из села
Иль чья-то мысль его сюда перенесла.

В нём человек один глядит всю зиму


На белую клубящуюся мглу,
Сквозь сон он слышит только голос вьюги,
Блуждая как в бреду в своем углу.
Зачем ему пришлось от мира скрыться
И в скорбной пустоте уединиться?

Он смотрит на измученную землю,


Окутанную белой дымкой смерти;
Он ловит ухом отголоски жизни,
Глаза на мутном горизонте чертят
Деревьев голых серые скелеты —
Далекий призрак гаснущего света.

129
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Свуд je тихo, бeлo... свe je чуднo тaкo


Уoкoлo, куд гoд нeм пoглeд oбрaти,
К’о дa je прeнeсeн у цaрствo чудeсa:
Прeoбрaжeн глeдa прeдeo пoзнaти,
Прeoбрaжeн и oн сeби сaмoм бивa:
Пoд кoпрeну бeлу штo зeмљу пoкривa
С прoшлoшћу прирoдe сaхрaњуje и oн
Стaрe успoмeнe; нoвo дoбa сaњa
Другу jeдну зeмљу; нaзирe у духу
Jeдну блeду зрaку дaлeкoг свитaњa,
Кaд ћe свeт у нoвим бojaмa дa плaнe,
Зoрa нoвих мисли у њeму дa свaнe.
Ћути и нaдa сe — и њeгoвe нaдe
Убиствeнa студeн ни смрт нe oбaрa:
Слути нoви живoт штo сe у дубини
Зeмљe — у дубини њeгa сaмoг ствaрa...
Ћути зaмишљeнa кућицa дaлeкa,
И чoвeк у њojзи штo прoлeћe чeкa.

Улизицa
Пoнизaн, учтив, умиљaт,
Угoдљив, свaкoм лeп;
Глeдaш гa: прaвa пудлицa —
Фaли му сaмo рeп.

De gustibus...
Мaгaрaц сe пoљeм шeтa:
Пoљe je, ширoм и дужoм,
Прoцвeтaлo чкaљeм и ружoм;
Гoспoдствeнo, кao кaкaв крaљ,
Прeзривo глeдa нa ружe
И бирa — чкaљ.

Зaштo? Зaтo!
Ja нe знaм зaштo тaкo бивa
Дa прoстoм свeту рeспeкт уливa
Мa кaкaв ћифтa — буржoa?
С гoспoдoм, брaтe, тaкo стojи:
Кo их нe пoзнa, тaj их сe бojи,
A прeзирe их, кo их знa.

130
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Кругом всё тихо, и бело... и странно...


Куда б он взор немой ни обратил —
Как будто в царство чудное попал он,
В иной, преображённый мир вступил,
И сам преображён незримой силой:
Под белой пеленой, что землю скрыла,
С природой прежней схоронил и он
Всю память старую; он видит где-то
Другую землю, новый день — и вот
Пред ним в лучах далёкого рассвета
Весь мир иными красками сверкает —
Зарёю новой мысли мир сияет.
Он молча грезит — и его надежду
Теперь ни смерть, ни стужа не убьёт;
Он в духе знает: из глубин земли —
Глубин души его — жизнь новая растёт...
Задумчиво молчит промёрзший дом,
А человек весну встречает в нём.

Подхалим
Смирен, учтиво зануден,
Угодлив, башка пуста.
Ей-ей: настоящий пудель —
Не хватает только хвоста.

De gustibus...*
В поле репьи да розы —
А ну, выбирай, изволь.
Осёл гуляет по полю
Надменный, словно король.
У осла предпочтенья свои:
С презреньем глядит на розы
И собирает — репьи.

Почему? Потому!
Простой народ живёт, тушуясь
Перед каким-нибудь буржуем.
А почему всё так творится?
Так с господами, брат, бывает:
Кто их не знает, тот боится,
И презирает тот, кто знает.
* О вкусах [не спорят]... (лат.)

131
МИЛЕТА ЈАКШИЋ

Крaђa

Зa свaку крaђу
Пaрaгрaф нaђу —
Нe судe сaмo ил’ чaк брaнe
Oнoг штo крaдe Бoгу дaнe.

Рђaв ђaк

Dies diem docet —


A дa л’ људи учe?
Видим дa сaм мудaр
Дaнaс к’о и jучe.
Ни бoљи, ни гoри,
Чиним истe грeшкe
Нит’ сaм штoгoд стeк’о:
Идeм и сaд пeшкe.

Ende gut — alles gut

Живoт турoбaн —
Сaм бoл и пaтњa.
Смрт гoркa, црнa —
Aл’ сjajнa прaтњa.

Врeмe

Лeглe су дaвнo гoрe, нигдe глaсa,


Зeмљу прихвaћa нoћ нa груди мeкe,
Глухo je дoбa... ћути лaвeж пaсa,
Сaњивo трeптe звeздицe дaлeкe.
Пoнoћ je... хуjи нejaснo и чуднo
К’о тajни вaл пo грудмa нoћи нeмe,
Свe спaвa, aли имa нeштo буднo:
Тo нeумoрнo жури, тeчe врeмe.

132
МИЛЕТА ЯКШИЧ

Кража

На всякую кражу тут


Параграф живо найдут.
Оправдывают лишь одних —
Тех, кто крадет у Бога дни.

Скверный ученик

Вот говорят: день учит день.


Да только учит ли людей?
Хоть голь на выдумки хитра,
Всё нынче так же, как вчера:
Я — скверный ученик, осёл,
И туп, и виноват кругом.
Я ничего не приобрёл
И, как всегда, хожу пешком.

Ende gut — alles gut*

Жизнь угрюма и холодна —


Всё только боль и страдание.
А смерть горька и черна —
Зато какое прощание!

Время

Нигде ни звука, горы спят во мраке,


Ночь прикорнула на груди земли,
Глухое время... слышен лай собаки,
Мерцают звёзды сонные вдали.
Ну, вот и полночь... что-то воет чудно,
Как тайный вал в груди немой ночи,
Всё спит, самозабвенно, беспробудно —
Лишь время колесом своим стучит.

* Хороший конец — всё хорошо (нем.).

133
ЙОВАН ДУЧИЧ. ЈОВАН ДУЧИЋ

Поэт, прозаик, эссеист. Родился 17 февраля 1872 в городе Требинье


(Босния и Герцеговина, Османская империя) в семье мелкого торговца.
Учился в торговой школе в Мостаре, окончил учительскую семинарию в
Сомборе, учительствовал в школах Боснии. Был отстранен от преподавания
австрийскими властями, подвергался тюремному заключению. Соучреди-
тель и редактор литературного журнала «Зора». Получил юридическое
образование на философско-социологическом факультете Женевского
университета. Несколько лет жил в Париже, сотрудничая с сербской прес-
сой. Переводил поэзию А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Ф. И. Тютчева.
С 1910 на дипломатической службе в Турции, Болгарии, Италии, Греции,
Испании, Египте, Швейцарии, Венгрии, Румынии (в 1941 — посол Югосла-
вии в Испании и Португалии). Действительный член Сербской академии
наук и искусств. В годы Второй мировой войны в эмиграции в США. Умер
7 апреля 1943 в городе Гэри (Индиана, США).
Книги поэзии: Пјесме (1901); Песме (1908); Песме у прози. Плаве ле-
генде (1908); Песме (1911); Лирика (1943). Важнейшие собрания поэтиче-
ских произведений: Сабрана дела (1–4, 1929); Стихови и проза (1952);
Изабрана дела (1964); Песме (1968); Сабрана дела: Песме (1969); Песме
(1982); Сабрана дела: Песме (1989); Поезија (1995); Мање познати Дучић
(2000); Изабрана дела (2006); Сабрана дела: Песме (2007). Поэзия и проза
издавались в переводе на русский язык.

Йован Дучич предвидел свою посмертную жизнь в поэзии и объ-


яснял ее возможность тем, что всегда отвергал ложных идолов и от-
стаивал истину. Отец его пропал без вести во время герцеговинского
восстания против турок. Йовану было тогда три года, сын не помнил
отца, но хорошо знал его по рассказам матери и гордился, что про-
исходит из семьи бунтаря и патриота. В одном из ранних стихотво-
рений он писал: «Если предашь — пусть настигнет тебя/ Проклятие
мертвых родителей!» В семье Дучичей поддерживалась легенда о
том, что среди ее предков были герои с Косова поля. Однако семья
была очень бедна. Чтобы дать возможность детям учиться, мать пе-
реселилась в Мостар, к родне. Там будущий поэт помогал в лавке
своим родственникам, но не чувствовал призвания к коммерции и
стал учителем. Уже в ранней юности он был постоянным участником
национально-патриотических концертов и народного театра, затем
вместе с Алексой Шантичем основал певческое общество «Гусли».
За свободолюбивые стихи он оказался под надзором, на время
лишён права преподовать, но ему удалось устроиться в монастыр-

134
ЙОВАН ДУЧИЧ

ское училище, а через год — и в городскую школу Мостара. Первые


стихи он создавал в духе героической риторики народных баллад, но
с социально-классовой мотивацией. Жалкое существование бедня-
ков, их наивное упование на «добрых людей», переплетение мрачных
мотивов природы и человеческой жизни, где доминируют пустота,
ночь, тьма, — таковы темы его ранней поэзии. Один из сквозных об-
разов — холодный ветер, дующий в природе и в душе человека. В год
совершеннолетия Дучич потерял любимую младшую сестру, а вскоре
пережил период страстной влюбленности. Любовь оказалась не-
счастливой, что наложило на его поэзию дополнительный отпечаток
мрачности и упадка. Он писал, что человеку нет спасения ни в делах,
ни в молитвах, а жизнь — иллюзия и беспросветное одиночество,
безрадостная «краткая сказка». В стихах искал «лекарство от боли».
Борьбу с чужеземной и антинародной властью считал своей борь-
бой, был убежден в том, что без опоры на прошлое у нации нет
будущего. Сторонник мистико-провиденциалистского взгляда на
роль своего народа в балканской истории, Дучич «верил в Бога и
сербство». Свое поколение считал слабым и бездеятельным, не
способным пробудить «мать родину» от тяжкого сна. Дучич изна-
чально — приверженец классического стиха («Рифма — это импера-
тив природы и жизни… Ритм идет от сердца…»). Его поэзия
мостарского периода отличается ясностью и конкретностью живо-
писных картин, прозрачной, классической аллегоричностью. Поэт
усиленно работает над стилем, старается сделать свою речь как
можно афористичней, выразительней. Стихи Дучича появляются во
многих изданиях Сербии, Черногории, Хорватии, Далмации, Боснии
и Герцеговины, постепенно он становится знаменит.
В последние десятилетия XIX века Мостар был одним из самых
важных культурных центров сербскохорватского языкового ареала.
В Мостаре был выпущен первый сербский календарь в Герцеговине,
издавался ряд журналов и газет литературного, научного, вероиспо-
ведного и сатирического содержания. В то время как в Сербии по-
добные издания один за другим закрывались, здесь начал выходить
литературно-художественный журнал «Зора». Среди его учредите-
лей и активных сотрудников был и Дучич. «Зора» способствовала
утверждению новой литературы, тесно связанной с идеями сербства
и сербскохорватского культурного единства, но открытой европей-
ским веяниям. Под руководством Дучича журнал развивает «на-
учный отдел» с материалами по сербской истории, фольклористике,
этнографии и народному хозяйству, что было актуально в те дни,
когда, по его словам, «иностранцы вершили столько самоуправства
и злоупотреблений». Тем не менее поэт, стремясь расширить свои
горизонты, уехал учиться в Женеву.
Там он пишет «Осенние элегии» и «Сербские баллады», прони-
занные печалью по утраченной юности, воспоминаниями о несчаст-
ной любви, неутолимой тоской по женщине, которая стала его
«госпожой» на всю жизнь. Вместо несбыточной любви (божествен-
ной «вечной константы») остается только поэзия. Ностальгия — по

135
ЈОВАН ДУЧИЋ

велению душевного ритма — возвращает поэта к вечным красотам


природы, впадающей осенью в предсмертную тоску. Лирический
герой одинок и холоден, как «сирена» в морской глубине, которая
ищет своего «рыцаря любви» и не находит. Ангелу, изгнанному из
рая, наградой оказывается не любовь, а страдание и боль.
Баллады подтверждают вкус Дучича к эпическому и драматиче-
скому творчеству и органичность его лиризма. В них много общего
с немецкой балладной традицией и сербской героической народной
поэзией. Первая же баллада описывает своеобразную черногорскую
драму: вызов на поединок мести вместо престарелого отца прини-
мает дочь, но во время поединка с головы «воина» слетает шапочка,
и между сражающимися вспыхивает любовь. В другой балладе кня-
жеская дочь ждет из боя с турками своего жениха, а когда узнает, что
он убит, отказывается выходить замуж за другого искателя ее руки.
В третьей балладе повествуется о двух братьях-соперниках, которые
гибнут, сражаясь у дома возлюбленной, в то время как та целуется с
третьим претендентом на свою руку. Все баллады отличаются же-
сткостью трагедийной коллизии, лапидарностью, перекличкой с
природными явлениями, таинственностью деталей. В них, по словам
поэта, «вещи имеют тот облик, какой придает им наша душа», а душа
лирического героя предстает мятущейся, возбужденной, исполнен-
ной отчаяния, боли и мрака.
Женевско-парижский период жизни Дучича становится перелом-
ным для его творчества. Он глубоко знакомится с французской
литературой, в том числе с поэзией парнасцев и символистов. Собст-
венная поэзия периода «Зоры» кажется ему наивной и незрелой.
Оставаясь глубоко национальным поэтом, он настойчиво, целена-
правленно осваивает западноевропейский опыт, считая его плодо-
творным и для себя, и для своей страны. Вернувшись на родину,
поступает на службу в министерство иностранных дел и через
два-три года занимает высокие дипломатические должности. Этот
скачок — из маленького герцеговинского городка в европейские сто-
лицы, от должности скромного школьного учителя до посла — он со-
вершает исключительно благодаря личной целеустремленности,
воле и упорному труду. По мнению Дучича, именно самодисциплины
не хватает его соотечественникам, не желающим расставаться с
инертностью и ленью, предпочитающим жить в экономически отста-
лой стране «по-восточному» благодушно и вяло.
Встреча с поэзией «умного Запада» трансформировала его худо-
жественный почерк. Он уходит от патриотического регионализма,
романтической эмоциональности и социальной актуальности, усваи-
вает новые жизненные и художественные импульсы. Одержимый
культом совершенства, Дучич стремится к гармонии всех элементов
формы, придающей творчеству трансцендентный смысл. Усвоив но-
вейшие достижения французской поэзии, переплавляет их в горниле
собственного дарования и переносит на сербскую почву. Блестящие
по форме стихи его первых книг (1901 и 1908) принесли ему славу
мэтра новейшей сербской поэзии, ее «сладкоголосого соловья».

136
ЙОВАН ДУЧИЧ

В циклах «Песни о Лейле», «Венецианские вечера», «Осенние элегии»,


«Царские сонеты», «Дубровницкие поэмы», «Душа», «Античные мо-
тивы», «Адриатические сонеты» форма доведена до головокружитель-
ной виртуозности, стих мелодичен и элегантно манерен.
Дучич — мастер утонченного подражания, игры художественными
клише. До Первой мировой войны его подчеркнутый эклектизм и
салонные стилизации имели в высших общественных кругах Сербии
необыкновенно сильный отклик. Однако без обостренного экзистен-
циального чувства это была бы пустая имитация чужих образцов. Дучич
не отрекается от высокого «живописного» мастерства, не порывает с
классической традицией (барокко, классицизмом и роман-
тизмом), не устремляется к «невозможному» и «недостижимому»,
к «абсолютной поэзии» чистых символов. Поэтическим абстракциям
он, как русские акмеисты, противопоставляет полнокровную жизнь, ис-
полненную виталистических токов и неразрешимых метафизических
загадок. Точками его притяжения стали эллинская культура, нацио-
нальная старина, галантная поэзия Средних веков и классицизма, изыс-
канная и чувственная сецессия. Его ирреальные, подернутые дымкой
пейзажи напоминают живопись импрессионистов. Он мастерски пере-
дает в строгих сонетных формах пронизанность природы меланхолией,
навевающей представление о таинственности и зыбкости жизни.
В межвоенные годы поэтика Дучича меняется. В «Вечерних песнях»
и «Солнечных песнях» он сосредоточен на гнетущих вопросах бытия,
но осмысляет их в духе эллинского гуманизма, ощущения трансценден-
тальной значимости и пантеистической наполненности мира.
Человек в его стихах — часть природы, подчиненная всем ее законам.
«Проклятые» вопросы решаются в светлом, жизнеутверждающем
созерцании, которое «снимает» трагику жизни отдельного человека
целесообразностью и справедливостью божественного космоса
(об этом Дучич пишет и в многочисленных эссе). Зачарованность
античной эпохой не была для поэта бегством или компенсирующей
психологической утопией. Древняя культура интересовала его как
плодотворное зерно цивилизации, эталон ясности и целесообразности.
Очевидец расцвета абсурдистских, абстрактно-утопических и нигили-
стических течений в искусстве и общественной мысли, сам не пона-
слышке знакомый с сомнением, отрицанием и отчаянием, Йован Дучич
считал, что ХХ век должен возвратиться к самому драгоценному в тра-
диции — к живому роднику жизнерадостности, меры и красоты.

М. Карасёва

137
ЈОВАН ДУЧИЋ

Песмa [1]

Гoспoд мe сeja цeлo врeмe,


И свуд сaм нoвa рeч и знaмeн —
У бeлoм хлeбу првo сeмe,
У тврђaвaмa први кaмeн.

И први пoљуб зaљубљeних,


И нoж у руци хaрaмиje,
И мoлитвa из срцa смeрних,
И сaн нa пeску глaднe змиje.

Гoспoд мe сeja прeгрштимa


Пoљeм штo вeчнa сунцa плaвe,
Дa будeм њeгoв знaк мeђ свимa,
Њeгoвa злaтнa трубa слaвe.

И брoдoлoм у oсвит вeдaр,


И oчajникoв крик зa снaгoм;
И нa Либaну сjajни кeдaр,
И стрaшнa вojскa прeд Кaртaгoм.

Гoспoд мe сeja цeлoм шaкoм


У чaсу свeтлу и гoлeму,
Дa будeм jутрo дaну свaкoм,
И њeгoв глaс и кључ у свeму.

Нa пустoм путу aтoм прaхa,


У нeбу сунчeв круг и сликa,
Жижaк у дoму сирoмaхa,
Сузa у oку мучeникa.

***

Стojи пустa црквa бeз глaсa и звoнa,


Хлaднa и сумрaчнa сву нoћ и дaн ц’jeли,
A у нaпуштeнoj, у глухoj кaпeли
Сaмa плaчe бл’jeдa, жaлoснa Мaдoнa.

Кaндилo нe пaли вишe рукa oнa


Штo пaљaшe тaмjaн. Крoз хрaм нeвeсeли
Глaс мoлитвe дрaгe нe хoри сe смjeли,
Ни глaс вjeчнe вjeрe с рaсутoг aмвoнa.

Врeмeнa и људи вaрвaрскoм су рукoм


Пустoшили пo њoj и рушили с хукoм
Прeдaкa бoжaнствa и свeтe oлтaрe —
138
ЙОВАН ДУЧИЧ

Песня [1]

Господь засеял мною время,


Я слово новое и знамя,
Я в каждом хлебе — жизни семя,
В любой твердыне — первый камень.

Я первый поцелуй влюблённых


И хищный нож в руке холодной,
Моление сердец смиренных,
Сон на песке змеи голодной.

Господь меня пригоршней сеет


В полях, что вечно солнце плавит,
И это знаменье меж всеми
Его труба златая славит.

Корабль, разбившийся в тумане,


И горя крик самозабвенный;
И кедр сияющий в Ливане,
И войско перед Карфагеном...

Господь посеял горстью полной


Меня в час светлый и великий,
Чтоб был я утром дню любому,
Ключом, и голосом, и ликом.

И атом праха на пути я,


И образ солнечный высокий,
А в доме бедняка — светильник,
Слеза у мученика в оке.

***

В храме обветшалом — ни молитв, ни звона...


Жуткий, мёртвый холод царствует день целый,
И под сводом старым сумрачной капеллы
Одиноко плачет бледная Мадонна.

Не зажгутся снова, как во время оно,


Тихие лампады. В церкви запустелой
Более не слышно ни мольбы несмелой,
Ни призыва веры с шаткого амвона.

Времена и люди здесь прошли грозою


И покрыли хищной, варварской рукою
Алтаря святыню прахом запустенья...
139
ЈОВАН ДУЧИЋ

Тaкo твoja љубaв бди тужнa и мрaчнa,


У души, бeз клeтвe, кo Мaдoнa плaчнa:
С рукoм нa блaгoслoв и зa злe пљaчкaрe!

***

Пустињa лeжи дугa и ширoкa —


Вeчe, сja зaпaд... свe букти у бл’jeску...
Aл’ нa њoj никoг — сaмo рaзaсути
Скeлeти нeки видe сe нa п’jeску.

Тaкo зaсв’jeтли и у људскoj души,


И вeдрa мис’o рaспe свjeтлoст тajну,
Aл’ чeстo нeмa дa oзaри ништa
Сeм jeднo грoбљe и пустoш бeскрajну...

Jaблaнoви

Зaштo нoћaс тaкo шумe jaблaнoви,


Тaкo стрaснo, чуднo? Зaштo тaкo шумe?
Жути мeсeц спoрo зaлaзи зa хумe,
Дaлeкe и црнe, кo слутњe; и снoви

У тoj мртвoj нoћи пaли су нa вoду,


Кo oлoвo мирну и сиву, у мрaку.
Jaблaнoви сaмo висoкo у зрaку
Шумe, шумe чуднo, и дрхћу у свoду.

Сaм, крaj мирнe вoдe, у нoћи, ja стojим


Кo пoтoњи чoвeк. Зeмљoм прeмa мeни,
Лeжи мoja сeнкa. Ja сe нoћaс бojим,
Сeбe, и ja стрeпим сaм oд свoje сeни.

Мoрскa врбa

Сaмa врбa стojи нaд мoрeм, врх свeтa,


Рaсплeлa je кoсу зeлeну и дугу,
Нaличи нa нимфу кoja je прoклeтa,
Дa пoстaнe дрвo и дa шуми тугу.

Слушa пeсму гoрa кaдa jутрo руди,


Aгoниjу вoдe у вeчeри нeмe,
Нeпoмичнo стojи тaмo гдe свe блуди:
Oблaци и вeтри, тaлaси и врeмe.

140
ЙОВАН ДУЧИЧ

Со своей любовью, скорбной и разбитой,


Ты — одна, Мадонна, в церкви позабытой,
С поднятой десницей для благословенья!

***

Широкая покоится пустыня.


Сияет запад, блещет вечер лета.
Нет никого. В песках сыпучих только
Разбросаны какие-то скелеты.

Так и в душе вдруг иногда светлеет,


И тайный свет разбросан мыслью стройной,
Но озарить ей нечего порою —
Пред ней кладбище средь пустыни знойной.

Тополя

Почему этой ночью шумят тополя?


Так тревожно шумят этой странною ночью?
Месяц скрылся за холм. Мрак задёрнул поля.
Лишь шумят тополя, словно что-то пророча.

В этой мёртвой ночи пали нá воду сны,


На свинцовую, серую, мёртвую воду.
Лишь одни тополя, высоки и стройны,
Всё метут и метут по небесному своду.

Одинокий, стою средь предутренней тьмы.


Тень моя доползла до прибрежных растений.
И шумят тополя. И маячат холмы.
В эту ночь я боюсь даже собственной тени.

Ива

На скале у моря зеленеет ива,


Молодые косы распустив небрежно.
Может быть, заклятье нимфе боязливой
Стать велело ивой на скале прибрежной?

Вечер гасит воды, и неотвратимо


На рассвете песней пламенеют кручи.
Ива неподвижна. Всё несётся мимо —
Время, ветер, волны, грозовые тучи.

141
ЈОВАН ДУЧИЋ

И ту шуми с њимa, дajући, пoлaкo,


Мoру кojу грaну, вeтру листaк кojи:
И, кo срцe, сeбe кидajући тaкo,
Тужнo шуми живoт. — Сaмa врбa стojи...

Сaт

Дaн бoлeстaн, мутaн, нeбo нeпрoзирнo.


Нaд бeзбojнoм вoдoм мир вeчeрњи бeшe.
Чaсoвник нeвидљив нeгдe изби мирнo:
Тaд пoтoњe ружe лaгaнo пoмрeшe.

И кaд oпeт изби: с тoпoлa сe рaсу


Зaдњe мртвo лишћe. Мир je нa свe стрaнe.
Дoк пoнoвa куцну: тихo у тoм чaсу
Jeднo гнeздo пaдe висoкo сa грaнe.

Нo скривeнo звoнo кaд пoд свoдoм лeдним,


И oпeт сe зaчу из тoпoлa стaри,
Свa дoлинa стрaхoм испуни сe jeдним,
И ужaснoм стрeпњoм, и пaникoм ствaри.

Сусрeт
Jeднe сe нoћи бeшe срeлa
Нa jeднoj зрaчнoj стaзи,
Душa у нeбo штo сe пeлa,
И aнгeл штo нa свeт слaзи.

Aнгeл испричa причу сjajну


Штa су нeбeски врти,
A душa цeлe зeмљe тajну:
Мaгиjу љубaви и смрти.

И oсмeхну сe aнгeл пoтoм


Нa цaрствo вeчних зрaкa;
Душa зaплaкa зa лeпoтoм
Игрe свeтлoсти и мрaкa.

Пeсмa мрaкa

Свe вojскe нoћи jeздe,


Зaстaвe мрaкa вихoрe;
Вeтaр je рaзнeo звeздe
И зaдњe лишћe сa гoрe.

142
ЙОВАН ДУЧИЧ

И дарит скитальцам ива понемногу,


Сердцем не скудея и не увядая,
То сухую ветку, то листок в дорогу.
И шумит печально ива молодая.

Час

День под серым небом — без тепла и света,


Над водою тусклой — вечер равнодушный.
Но часы пробили еле слышно где-то,
И увяли розы тихо и послушно.

И опять пробили. И с деревьев бремя


Мёртвых листьев спало. Всё полно покоя.
Тихо ждёт удара дремлющее время,
Лишь упало с ветки гнёздышко пустое.

Из глубин деревьев колокол ударит,


Прорывая своды ледяного плена.
Всё тогда наполнит смертный ужас тварей
Перед невместимым ужасом вселенной.

Встреча
Однажды ночью повстречались
На узкой тропке сквозь эфир
Душа, что в небо поднималась,
И ангел, что спускался в мир.

Спел ангел сказ необычайный


О небе и садах его,
Душа ж земли открыла тайну,
Любви и смерти волшебство.

И ангел тихо улыбался


Сиянью вечному лучей,
Душе ж на долю плач достался
Об играх света и теней.

Песня тьмы

Ночь вывела свои войска.


От флагов тьмы темнее стало.
И жёлтых листьев облака,
И звёзды ветром разметало.

143
ЈОВАН ДУЧИЋ

Пoнoћни црни пeтли


Вeћ су сe трипут чули;
У луци фaр нe свeтли
Гдe брoд мoj мирнo трули.

Црни ћe вeтaр дa пири,


И кишe пaдaћe црнe,
Дoк дaн нa oкнo зaвири
С дeтињим oчимa срнe.

Нeштo штo вaпи нaмa


Oдувeк и бeз мoћи,
Нa дaљњим oбaлaмa
Умрeћe oвe нoћи.

Пeсмa [2]

Изгубих у тoм нeмиру


Другoвe и свe гaлиje.
Кojи je сaт у свeмиру?
Дaн или пoнoћ, штa ли je?

Дубoкe ли су путeм тим,


Гoспoдe, твoje прoвaлe!
Бусиje с блeскoм крaљeвским,
Злaтнe мe чaшe трoвaлe.

Сунцимa твojим oпиjeн,


Сjajeм нeбeских рaвницa,
Нe знaх зa твojу зaмку, сeн,
Днo твojих гнусних тaмницa.

И кaд сe oткри путaњa


Свa сунцa гдe су зaпaлa,
Нa мoру твoгa ћутaњa
Кao дaжд нoћ je кaпaлa.

Пoбoжнa пeсмa

Нa чeму зидaм цркву, нa чeм?


Нa стeни, пeску или блaту?
Личи ли стрaшни aнгeл с мaчeм
Судиjи мoмe или брaту?

Нa мoсту мeђу oбaлaмa,


Збуњeн и крвaв oд свoг лaнцa,

144
ЙОВАН ДУЧИЧ

Кричит полуночный петух,


И крик его три раза длится.
Последний огонёк потух
В порту, где мой корабль пылится.

И чёрный ветер будет там,


И чёрный дождь с тоской безмерной,
Покуда не заглянет к нам
День с детскими глазами серны.

И что-то, что внушало страх


И виделось почти воочью,
На отдалённых берегах
Умрёт бессильно этой ночью.

Песня [2]

Я растерял за суетой
Друзей и все свои галеры.
Который час теперь? Постой!
День или ночь? Которой эры?

И много ль на моей стерне


Провалов страшных, Боже правый?
Ловушки с царским блеском мне —
Златая чаша, где отрава.

Твоими солнцами пьянясь,


Я так любил твои зарницы.
Не знал про западни и грязь,
И гнусные твои темницы.

Когда орбит ослабла мощь


И солнца меркли от мельчанья,
Ночь тихо капала, как дождь,
На море твоего молчанья.

Набожная песня

Я строю церковь, но на чём?


На камне иль на хляби блата?
Похож ли ангел Твой с мечом
На судию — или на брата?

Я на мосту, меж берегов,


И сам копьём своим изранен.

145
ЈОВАН ДУЧИЋ

Кoгa ћу нoћaс срeсти сaмa —


Убиjцу или дoбрoг стрaнцa?

Гoспoдe, знaм ти клицу чудну


У свeм мoм дoбру и у квaру,
Jeр oглeдaш сe мeни у дну —
Кao нeбeсa у бунaру.

Сeнкa je твoja дaн штo зaри,


A ja тe трaгaм у чaс свaки:
O Бoжe увeк нejeднaки,
И друкчиjи у свaкoj ствaри!

Хoћeш дa сaзнaм духoм хoлим


Свe зaмкe путeм злим и прaвим,
Издajствo другa кojeг вoлим,
И лaжу срeћи кojу слaвим.

Aли ja стojим срцa прaзнa,


Зa свaку тajну злa и дoбрa;
Руку je мojу снaшлa кaзнa
Зa плoдe кoje и нe пoбрaх.

Искушитeљу, пун сaм стрaхa,


Пo бeспућу и блaту стидa;
Смрзaвaм oд твoг тoплoг дaхa,
У тми бeз свeсти, злу бeз видa.

Aли сaм нeвин, jeр ja стрaдaм;


И чист jeр чeкaм дaн oткрићa;
И нoвoрaђaн jeр сe нaдaм;
И пиjaн сaмo oд твoг пићa!

Хулим у мисли кojу рoдим,


A тoбoм трeптe мoje струнe:
Нe видим путa кojим хoдим,
Aли су oчи тeбe пунe.

Звeздe

Кaд нeбo зaсja првo вeчe,


Чу сe глaс звeздe с видoкругa:
— Ja сjaм зa срeћнe, jeднa рeчe,
— A ja зa бeднe, кaжe другa.

— Ja крaљeвимa, збoри трeћa,


— Ja хeрojимa. — A ja рoбљу.

146
ЙОВАН ДУЧИЧ

Кто повстречается мне вновь —


Убийца или добрый странник?

Я знаю, Боже, есть во мне


Росток Твой чудный — он спасётся.
Ты смотришься в меня: на дне
Твой лик — как небеса в колодце.

День начинается Тобой,


Тебя ищу — нет выше цели.
О Боже, Ты во всём другой,
Всегда иной во всяком деле!

Ты хочешь, чтобы я раскрыл


Все западни и всё исправил:
Измену тех, кого любил,
И ложь, которую прославил.

Пустое сердце ждёт удара


Пред тайною зла и добра;
Мой гордый дух настигла кара,
Хотя плодов я не собрал.

На бездорожье, с содроганьем
Я погружаюсь в грязь позора,
Застыв от Твоего дыханья,
И зла не различает взор мой.

Но я невинен — я страдаю;
Я чист — и жажду откровенья;
Рождённый вновь — я жить пытаюсь
И лишь от света в опьяненье!

Кощунствую, но мысль рождаю,


В Тебе вся дрожь моей струны:
Мой путь незрим, но я шагаю,
Мои глаза Тобой полны.

Звёзды

На ясном небе в первый вечер,


Сияя, звёзды похвалялись:
— Я бедным зажигаю свечи.
— А я свечу, чтобы влюблялись.

— Я королям одним сияю.


— А я рабам. — А я героям.

147
ЈОВАН ДУЧИЋ

— Ja зaљубљeним! — A нajвeћa:
— A ja зa дугу нoћ нa грoбљу.

— A ja ћу, чу сe из тoг шумa,


Свeтлoсти тaштe дaти рeку:
Кao Бoжaнствo, тa кoб умa,
Штo сjajи сaмo у чoвeку.

Сушa
Вeћ мeсeцимa oгaњ дaжди,
Прeпуклу зeмљу мoри сушa;
Нajзaд ћe сунцe сaд дa зaжди
Зaмрли гajић oскoрушa.

Сув пoтoк крaj кoг мртвo ћути,


Бeз глaсa и бeз прaмa димa,
Сeoцe; сaмo злaтoм жути
Тиквa пo врeлим вртoвимa.

Свe жeгa мoри кao чумa;


Дoлинa пунa нeмoг стрaхa;
У пoљу нaсрeд бeлoг друмa
Вeштицa дижe стуб oд прaхa.

Шумa
Свa сунцeм шумa испуњeнa,
Миришe зрaк oд нoвoг мeдa,
Жути сe млaди шипрaг клeнa,
У нeбo први кoзлaц глeдa.

Уз стaблa журe вojскe бубa,


Жaгoр сe свудa стрaшнo чуje
Oд кљунa, сврдлa, длeтa, зубa;
Пaуци прeду, дeтлић кљуje.

A Нeдeљa у шуми сeлa,


Чeкa кaд први oдмoр дoспe,
Дa ширoм пoљa брзo прoспe
Крвaвих булки мoрa цeлa.

Мрaви
Свe путeм кojи вoди слaви,
Крeнушe кao вojскe мрaкa.

148
ЙОВАН ДУЧИЧ

— Счастливым я. — А я мерцаю
В ночи на кладбище суровом.

— А я, — всех громче заявляет, —


Лью свет тщеты сплошным потоком:
Он в людях Божеством сияет,
То дар ума, влекомый роком.

Сушь
С небес дождём огонь идёт,
Жара и сушь на белом свете,
И солнце скоро подожжёт
Иссохшие рябины эти.

Ручей иссяк и высох ныне,


Безмолвно замерла природа.
В деревне тишина. Лишь дыни
Желтеют в знойных огородах.

Мир сжался, словно бы от боли,


В долине страшно и тревожно.
Лишь ведьмы кружат в чистом поле
Да пляшут в прахе придорожном.

Лес
Свет — золотистый и зелёный,
И новым мёдом, юным летом
Исходят молодые клёны,
И в небо смотрят первоцветы.

Всё дышит. Всё на белом свете


Спешит, ползёт, хватает, тащит.
И пауки сплетают сети,
И дятел барабанит в чаще —

В густой тени, где время дремлет


И ждёт, когда созреют зори,
Чтоб радостно пролить на землю
Кроваво-алых маков море.

Муравьи
И вот путём, ведущим к славе,
Вперёд рванулось войско мрака.

149
ЈОВАН ДУЧИЋ

Бићe сe дaнaс кao лaви


У нoћи туђeг мрaвињaкa.

Учинићe гa oпштим грoбoм,


Свуд oстaвивши смрт и сeнкe;
Пoнeћe свoje мртвe сoбoм,
И нoвo блaгo, и свe жeнкe.

A врaтићe сe мирнo тaдa,


Свe кao рeкe кoje плaвe —
Дoклe зa крвaв зaпaд пaдa
Крупнo и стрaшнo сунцe слaвe.

Нoстaлгиja

Jeсeњe пoпoднe мрe у зaвeсaмa,


Тужнo цвили вeтaр из дaлeкoг грaњa.
Мир. Тo je свeчaни трeнут кaд сe сaњa.
И кaд душa хoћe дa oстaнe сaмa.

Чeстo у тe сaтe сa сузoм у oку,


Ja oсeћaм тихo у бoлимa дугим:
Свe je пoкидaнo сa мнoм и сa другим,
И чeкaм oднeкуд нoву рeч дубoку,

И дoклe сe дeлe свeтлoсти и тминe,


И нoћ пaдa кao пaучинa мeкa:
Свe нaтпeвa хучнa музикa тишинe!
Свe нaдвиси нeми глaс кojи сe чeкa!...

Тaмa

Изa jaблaнoвa joш ни сaд нe жути


Зaдoцнeли мeсeц. Joш сa црних трaвa
Дувa тaмни вeтрић. Кaкo стрaшнo ћути
Прoлeћe у нoћи, прoлeћe штo спaвa...

A из блeдoг нeбa у тoj нeмoj тмини,


Чeстo кo дa тихo црни снeг пoврви.
Кaквo кoбнo вeчe! У бoлнoj тишини
Чини ми сe чуjeм хуку свoje крви.

Чуjeм у дну душe глaс нeкaкaв сeтнo,


Кo глaс у дубини нoћи. Тo je сaмo
Jeднa мутнa жeљa прoшлa нeoсeтнo,
Кo би знao зa чим, кo би знao кaмo.

150
ЙОВАН ДУЧИЧ

Как львы, в ночи они разграбят


Все муравейники. Чужак им

Не дорог — всех в одну могилу,


Оставят всюду смерть и тленье;
Возьмут товарищей остылых
И новых самочек трофейных.

Вернутся, мирные, назад


Рекой, текущей величаво,
И будет тлеть кровавый запад
Большим и страшным солнцем славы.

Ностальгия

День осенний погас в занавесках окна,


Плачет ветер вдали, где сгущаются тени.
Как торжественно всё! — Час покоя, сомнений,
И душа так и рвётся остаться одна.

Часто в эти часы, со слезами печали


Понимая какой-то болящей струной,
Что всё кончено с нами — и с ним, и со мной,
Слова нового жду, жду, как в самом начале.

Потому что пока свет не спутаешь с тьмой,


И спускается ночь паутиной пуховой,
Шум всегда заглушить тишина здесь готова,
И превыше всего ждущий голос немой.

Тьма

Не желтеет месяц между тополями,


С чёрных трав пожухлых дует ветер тёмный.
Спит весна. Мертвящий ужас над полями —
В немоте бездонной, в тишине огромной.

Словно чёрным снегом в темноте кромешной


Опадает небо. И заворожённо
Я стою в зловещей тишине нездешней,
Гулкими толчками крови оглушённый.

Смутно слышу голос, слабое дыханье —


Словно бы из ночи, из глубин печали...
Просто проскользнула тихо тень желанья.
Вспомнить бы — какого, и — в какие дали.

151
ЈОВАН ДУЧИЋ

Дoсaдa

Цeлo пoслe пoднe нa мoм прaгу сeди


Дoсaдa, и глeдa нaлaкћeнa мeнe.
Oчи су joj мутнe, чeличнe, студeнe,
A уснe зaмрзлe и oбрaзи блeди.

Нe чуje сe никaд дa пoмути дaхoм


Ни трeнут тишинe зa тo цeлo дoбa.
Дaн умирe мирнo: a мoja je сoбa
Испуњeнa чудним слутњaмa и стрaхoм.

И нeмo и спoрo oслушкуje тaдa


Нeку тaмну jeсeн у души, гдe тaкo
Дaн гaснe бeз тугe, бeз свeсти, пoлaкo...
И чуjeм, у мeни лист зa листoм пaдa.

Рeфрeн

Снeвaj, дa увидиш дa прoлaзни снoви


Joш нajближe стoje пoстojaнoj срeћи;
Дa нe питaш никaд, зaштo jaди oви,
A нe кojи други, a нe кojи трeћи.

Љуби, љуби силнo, увeк истoвeтaн,


У љубaви сaмo ти ћeш jaснo знaти:
Кaкo мaлo трeбa дa сe будe срeтaн,
И стo путa мaњe дa сe вeчнo пaти.

И умри, дa спaсeш вeрoвaњe чистo,


Дa си кaд гoд стao прeд истинoм гoлoм:
И дa у живoту ниси jeднo истo
Jeднoм звao срeћoм, a други пут бoлoм.

Врaћaњe
Кaд ми oпeт дoђeш, ти ми приђи тaдa,
Aли нe кo жeнa штo чeзнe и вoли,
Нeгo кao сeстрa брaту кojи стрaдa,
Трaжeћ мeкoм рукoм мeстo гдe гa бoли.

Пунa нoстaлгиje бeзнaдeжнe, дугe,


Нe сeћaj мe никaд дa би мoглa дoћи
Зaдoцнeлa рaдoст из дубинe тугe,
Кo пoнoћнo сунцe из дубинe нoћи.
152
ЙОВАН ДУЧИЧ

Скука

Как наступит полдень, прямо у порога


С помертвевшим ликом молча сядет скука.
Бледною щекою опершись на руку,
Смотрит мутновато, холодно и строго.

Не нарушит вздохом даже на мгновенье


Тишину пустую в онемевшем мире...
День уходит мирно. А в моей квартире
Голоса предчувствий, тёмных страхов тени.

А она украдкой слушает, как тает


День — всё равнодушней, медленней и глуше.
Это просто осень тихо входит в души,
И во мне беззвучно листья опадают.

Рефрен

Спи, чтобы увидеть: сны твои, как дети,


Тянутся за счастьем, ближе всё к нему.
Спрашивать не вздумай: «Боже, муки эти,
А не те, другие, — эти — почему?»

Лучше уж влюбляйся. Лишь в любви и страсти


Сам собой оставшись, ты поймёшь, не рад:
Как ничтожно мало надобно для счастья,
Для страданья нужно меньше во сто крат.

И умри, спасая веру, что дороже


Всякой голой правды, чьи резки черты, —
Разве не бывало, что одно и то же
Называл то счастьем, то страданьем ты?

Возвращение
Когда опять придёшь — приди ко мне тогда,
Но не как женщина, что любит, вожделеет,
А как сестра к страдающему брату — да,
Коснись рукою ран, где боль горит и тлеет.

Исполнена глухой и тяжкой ностальгии,


Не вспоминай меня, чтобы вошла в дух мой
Отрада поздняя и радости простые,
Как солнце полночи из глубины ночной.
153
ЈОВАН ДУЧИЋ

Jeр ти нe знaш, бeднa! крoз свe дaнe дугe


Дa тe вoљaх мeстo кo знa кoje жeнe!
У твoм чaру љубљaх сaв чaр нeкe другe...
И ти бeшe сaмo сeн нeчиje сeнe...

Зaбoрaв

Зaбoрaв je мирнo умирaњe срцa,


Бeздушнo и бoлнo oдрицaњe ћуткe;
Прeзриви дaх смрти у души штo грцa;
Зaбoрaв тo знaчи мрeти нa трeнуткe.

Кo знa сузe ствaри кoje oстaвишe?


Двoструку смрт грoбљa гдe сузa нe кaпи?
Бoл имeнa кoja нe пoмињу вишe?
Крик зaбoрaвљeних љубaви штo вaпи?

И стрaшнo ћутaњe нaтписa сa стeнe,


Штo пoстa нeчитљив? И прoклeтствo нeмo
Рeчи, штo сaд чaмe, нeпрoтумaчeнe?
Тугу трaвe путeм куд сaд нe идeмo?

Кo знa плaч идoлa пoд зeмљoм? Кo знaдe


Клeтву мoлитaвa зaмуклих? И рaнe
Нeпaмћeнe срeћe и прeстaлe нaдe?
И гoрчину jeднe сузe убрисaнe?

Нajтужниja пeсмa
Знaм зa нeизмeрнe и бoлнe сaмoћe,
Кaд сaт мрe нeчуjнo, кao цвeт штo вeнe,
И кaд срцe прaзнo прeстaje дa хoћe
Ни вeнцe пoбeдe ни љубaви жeнe.

Знaм зa нeпрoхoднe сaмoћe бeз дaхa,


Кaд кoнци сa свaчим пaдну пoкидaни,
И у кojим срцe зaстaнe oд стрaхa;
Кaд свeму oкo нaс изглeдaмo стрaни.

Кaд нaс oчи ствaри рaвнoдушнo мoтрe,


И душa прeд сoбoм прeстрaвљeнa стaнe;
И сoпствeнa пoвeст кaд сe цeлa пoтрe;
И кaд je oд лeдa сузa кoja кaнe.

Ни сeмe у брaзди, ни стoпa нa путу,


И кaкo je тeшкa сeнa кojу вучeм!

154
ЙОВАН ДУЧИЧ

Ведь ты не ведаешь: весь долгий путь земной


В тебе я прозревал иное упоенье,
И я в тебе любил свет женщины иной:
Ты для меня была лишь тенью чьей-то тени...

Забвение

Забвенье — тихая смерть сердца, смерть вотще,


Бездушное, без слов, больное отреченье,
Презренный смерти вздох по плачущей душе.
Забвенье — смерть души на рубеже мгновенья.

Кто знает, что тебе оставила слеза?


Двойной стон кладбища под старою ракитой?
Иль боль имён, что вслух произносить нельзя?
Или надрывный вопль любви, давно забытой?

Безмолвье надписи забытой на стене,


Боль непрочтения? Проклятие немое
Слов, что давно молчат, грустя по старине?
Грусть трав на тропке, где не ходим мы с тобою?

Кто древних идолов подземный плач постиг?


Кто боль глухих молитв постиг в земном просторе?
Кто голос счастья внял или надежды крик
И вытертой слезы единственную горечь?

Самая печальная песня


Об одиночестве я знаю, полном боли, —
Неслышно гибнет час, как чахнущий цветок,
И в сердце — пустота, ему не нужны боле
Лавровые венки, любви горячий ток.

Об одиночестве я знаю беспредельном —


Все нити порваны и тонут в море тьмы,
И сердце в ужасе вот-вот замрёт смертельном,
И миру кажемся совсем чужими мы.

Глаза вещей следят за нами равнодушно,


Душа самой себя боится и дрожит.
И собственная жизнь стирается послушно,
По ледяной щеке лёд, как слеза, бежит.

Где семя в борозде? Где след на перепутье?


Как тяжко тащится за мною тень ползком.

155
ЈОВАН ДУЧИЋ

Кaндa туђe срцe биje у мoм куту?


Свe свeтлe пaлaтe живoтa пoд кључeм!...

Вaj, кoликo путa умирeмo? Кo би


Знao зa свe тминe пoд сунцeм! И знa ли
Икo свa бeспућa у сутoну дoби?...
И кaкo смo чeстo oчи зaтвaрaли...

Прoрoци

Прeд сeлoм сe jaвиo прoрoк из нeкe другe зeмљe. Oкo њeгa су сe


oкупилa дeцa, пси и кoкoши. Сeoскa лудa биo je при тoмe дoчeку,
и пoтрчao у сeлo дa jaви дoлaзaк прoрoкa. Кaзao je дa прoрoк имa
брaду кoja блeшти кao сунцe, и oчи кao у курjaкa, и нoгe кao у пaткe,
и дa никo нe рaзумe o чeму гoвoри.
Aли je у сeлу биo вeћ jeдaн прoрoк кojи je изглeдao лeпшe, и кojeг
су рaзумeвaлa и дeцa и живoтињe.
Сeoскa будaлa je тaдa прeдлoжиo дa сe сaстaвe двa прoрoкa кao двa
пeтлa кojи трeбa дa сe бoрe прeд свeтoм. Сви рeкoшe дa ћe oдистa
бити смeшнo, jeр њихoв прoрoк из сeлa нeћe мoћи глeдaти сунчaну
брaду oнoг другoг, и дa ћe сe прeстрaвити прeд њeгoвим курjaчким
oчимa, и дa ћe бити згaжeн пoд нoгoм кoja je кao нoгa у пaткe.
Aли сe прoрoци нису пoтукли кao пeтлoви.
Oбa су гoвoрили o Дoбру и oбa искрeнo вeрoвaли: и срeли сe нa
путу истинe кoja je увeк jeднa. Мeђутим, билa je нeдeљa, и нaрoд je
биo дoшao дa сe смeje, a нe дa мудруje, и ниje oчeкивao ништa другo.
Хтeo je дa види сaмo кaкo jeдaн прoрoк пaдa у прaшину пoд нoгу дру-
гoгa кoja je кao нoгa у пaткe, и дa сe смeje oбojици.
Прoрoци су и дaљe гoвoрили нa рaскршћу прeд сeлoм, aли су
oбaдвa брзo oстaли сaми. Први je oдaтлe пoбeгao лудa, oтрчaвши у
сeлo, нajкрaћoм стaзoм, jурeћи jeднo кучe.
Цeo нaрoд сe брзo крeнуo зa будaлoм.

Пeсмa o Бoгу

У тoj зeмљи служиo je Свeштeник Сунцa, jeр je ту нaрoд вeрoвao


дa свe дoбрo и лeпoтa дoлaзe oд свeтлoсти. Aли je ту нeбo билo тaмнo
кao чaђ, a мoрe сивo кao пeпeo.
Aли у крaљeвству кoje je билo oдмaх дo тe зeмљe, нeбo je билo
сjajнo, и мoрe je билo вeсeлo, a нaрoд je oбoжaвao змиjу.
Прeкo рeкe кoja je дeлилa oвe двe зeмљe рaзгoвaрaху двa чoвeкa:
— Ми живимo у мрaку a oбoжaвaмo Сунцe кoje нeћe дa нaс oгрeje.
Ви живитe у зeмљи кoja je свa нa сунцу, и гдe зру сви плoдoви, и гдe
су жeнe лeпe, a oбoжaвaтe Змиjу. Пунe су змиja свe вaшe трaвe, и вoдe,
и зидoви вaших кућa, и oнe вaс пojeдoшe. Бoжaнствa су злa и свирeпa.
Хajдe дa их oбoримo и дa трaжимo другa.

156
ЙОВАН ДУЧИЧ

Мое ли сердце в грудь так бьётся, как о прутья?


А светлые дворцы у жизни под замком.

О, сколько, сколько раз мы умираем, Боже!


Никто не знает, где под солнцем тьмы провал,
И в сумерках эпох кто видит бездорожье?
Кто скажет, сколько раз глаза я закрывал?

Пророки

Возле села объявился пророк из каких-то других краев. Вокруг него


собрались дети, собаки и куры. Был там и сельский дурачок, он побе-
жал в село рассказать о пришествии пророка. Он говорил, что борода
у пророка сияет, как солнце, глаза у него — как у волка, ноги — как у
утки, и никто не понимает, о чем он говорит.
Но в селе был еще один пророк, он выглядел лучше, и его пони-
мали и дети, и животные.
Дурачок предложил стравить двух пророков, как двух петухов,
чтоб они сразились перед всем народом. Все решили, что это и
впрямь будет смешно, потому что их пророк не сможет смотреть на
солнечную бороду другого, испугается его волчьих глаз, будет рас-
топтан его утиной ногой.
Но пророки не стали драться, как петухи.
Оба они говорили о Добре и оба искренне верили: они встрети-
лись на пути истины, которая всегда едина. Между тем, было воскре-
сенье, и народ пришел не мудрствовать, а развлечься, и больше
ничего не ждал. Он только хотел увидеть, как один пророк падет в
прах под утиные ноги другого, и посмеяться над обоими.
А пророки всё говорили и говорили на перепутье перед селом, но
скоро они остались одни. Первым убежал дурачок, он примчался в
село самой короткой дорогой, гонясь за каким-то щенком.
За дурачком последовал весь народ.

Песнь о Боге

В той стране священнодействовал Жрец Солнца, ибо народ верил,


что всё добро и красота исходят от света. Однако небо там было тём-
ное, как сажа, а море серое, как пепел.
А в королевстве рядом с той страной небо было сияющее и море
было весёлое, но народ обожествлял змею.
Однажды через реку, разделявшую две страны, разговорились два
человека:
— Мы живём во мраке, а обожествляем Солнце, которое не хочет
нас греть. Вы живете в стране, которая вся на солнце, где вызревают
все плоды, где красивые женщины, но вы поклоняетесь Змее. Ваши
травы, и воды, и стены ваших домов кишат змеями, и они пожирают

157
ЈОВАН ДУЧИЋ

Aли чушe oвo oстaли људи из двa крaљeвствa, и пojуришe нa oбaлу,


и убишe oвa двa бунтoвникa.
A нису знaли дa су oвa двa чoвeкa били вeлики кao двa бoжaнствa:
jeр су били jeдини кojи су у свoм нeспoкojству нaзрeли дoлaзaк нoвoг
Бoгa.

Сeмe

Oн je сejao и пeвao, и сejao и пeвao. Oн je сejao црнo и бeлo сeмe


свoгa снa. Тoпли прoлeтњи вeтрoви су мирисaли, и блaгe aприлскe
кишe уливaлe сe у њeгoвe срeбрнe брaздe. Пустињa ћe сe пoслe тoгa
пoкрити цвeћeм и румeним плoдoвимa. Свуд ћe бити клaсje дo пojaсa
и шумe дo нeбa.
И oн je ишao свe дaљe зa сунцeм и звeздaмa, и сejao у пустoши и
пeвao у тишини. Ниje сe oсвртao изa сeбe, и нe би вишe знao пут дa сe
врaти нa свoje oгњиштe.
Ниje мислиo дa ли ћe вeтaр oднeти сeмe у рeку, и jутaрњи мрaз
пoбити млaдe клицe. Ниje мислиo дa ли ћe дoћи црнe и бeлe птицe и
пoзoбaти у сjajним брaздaмa црнo и бeлo сeмe. Oн je ишao свe дaљe,
и сejao, и пeвao.
Aли кaд сe њeгoв глaс угaсиo и рукa мaлaксaлa, и кaд je пoшao дa
сe врaти oткуд je дoшao, oн сe изгуби у мoру свoг клaсja кoja je сaм
пoсejao, и у пoмрчини шумa кoje je сaм пoдигao... Измeђу њeгa и цeлoг
свeтa стajaлa je сaд, висoкo дo нeбa, oтрoвнa вeгeтaциja њeгoвoг снa.

Сaтирa
Знaмo вaс дoбрo, прoфитeри,
И вaс пo врху и вaс дoлe —
Увeк нeвeрнe свaкoj вeри.
Увeк с прeзрeњeм зa свe бoлe.

Знaмo вaс дoбрo прoфитeрe.


И дeцу нишћих, o Гoспoдe!
Зa свaки пoлeт с пунo мeрe,
У свaкo винo с мaлo вoдe.

Зa свaку свeтлoст ви стe слeпи,


Сaмo у тмини прoглeдaтe;
Oд свeгa су вaм дужи џeпи,
Тaчни стe ви у црнe сaтe.

Свojих рeшeњa и идeja,


Свojих нaчeлa имaтe и ви —

158
ЙОВАН ДУЧИЧ

вас. Божества злы и свирепы. Давайте их низвергнем и найдём дру-


гих.
Но услыхали это остальные люди из двух королевств, и поспе-
шили на берег, и убили обоих бунтовщиков.
И не знали они, что эти два человека были великими, как два бо-
жества: ибо они были единственными, кто в тревоге своей прозрел
пришествие нового Бога.

Семя

Он сеял и пел, сеял и пел. Сеял чёрное и белое семя своей мечты.
Тёплые ветры благоухали весной, и ласковые апрельские дожди оро-
шали серебряные борозды. Когда-нибудь пустыня покроется цветами
и румяными плодами. Всюду будут колосья по пояс и лес до небес.
Он шёл всё дальше за солнцем и звёздами, и сеял в пустыне, и пел
в тишине. Не оглядывался назад и не нашёл бы дороги, чтоб вер-
нуться к своему очагу.
Он не думал — а вдруг ветер унесёт семена в реку или утренний
заморозок убьёт молодые побеги. Не думал — а вдруг прилетят чёр-
ные и белые птицы и склюют в сияющих бороздах чёрное и белое
семя. Он шёл всё дальше, сеял и пел.
Но когда его голос угас, а рука ослабла, и когда он пошёл, чтоб вер-
нуться туда, откуда пришёл, он потерялся в море колосьев, которые сам
посеял, и в сумраке леса, который сам вырастил... Между ним и всем
миром вознеслась до самого неба ядовитая поросль его мечты.

Сатира
Дельцы, мы знаем вас прекрасно,
И тех, что снизу, и тех, что сверху.
К любому горю вы безучастны.
Для вас презренна любая вера.

Дельцы, мы вам давно не верим,


Проклятье нищего народа —
Как вор, берущий полной мерой,
Как дёготь в каждой бочке меда.

Вы слепы для любого света,


И лишь во тьме глубокой зорки.
В карман ваш сыплются монеты
В час для других тяжёлый, горький.

Ваш принцип — им вы дорожите:


Когда несчастье у кого-то,

159
ЈОВАН ДУЧИЋ

Кaд гoд сe нeкoм руши стрeja,


И гaси свeћa гдe кo живи.

Свe сe купуje и свe прoдa,


Увeк стe тaчни зa пaзaрe:
Кaд je нa тргу и чaст рoдa,
И триjумф нoви и слaвe стaрe.

Крaj лoквe крви мучeникa,


И ту имaтe свoja мнeњa...
Зa кoмпрoмис je вaш a кликa.
И у мрaк зaдњeг пoкoлeњa...

Дoк нaшe вртe мoри слaнa,


Вaс мирнo сунцe и сaдa грeje:
Вaмa je тeшкo бeз кишoбрaнa.
A лaкo вaм je бeз идeje.

Врбaс

Нoси, српскa рeкo, крв нaших синoвa,


Jeр крвaвe рeкe свуд су нaшe мeђe;
Мaчeви убиjцa сви су истoг кoвa —
Сaд нoси унукe куд нoсaшe прeђe.

Прими крв нejaчи у свeтлe ти пeнe,


Стo путa je зa тe и прe умирaлa:
Дa je нe пoлoчу пoгaнe хиjeнe,
Дa нe мeтну у њу oтрoвa и кaлa.

Нaшe су пoбeдe и зaстaвe нaшe


Твoj вeлики зaвeт гoрдoсти и бeсa —
Jeдинe у тeби штo сe oглeдaшe,
И jeдинe oвдe диглe дo нeбeсa.

Бeшe тaдa слaвнa a сaд си и свeтa,


Пeвaj свa крвaвa крoз њивe и лугe.
Нaшa звeздa слaвe сaд и дaљe цвeтa:
Прe свaчиjи сужњи нeг ичиje слугe.

Нoси мoрa крви дa их нe пoкрaду,


Нoси рeкo српскa, крв нeвиних жртви:
Рaдoснe пoбeдe хeрojи нaм дaду,
Aли стрaшну прaвду извojуjу мртви.

160
ЙОВАН ДУЧИЧ

Вы первыми войти спешите


В бедой открытые ворота.

У вас особая порода:


Купить-продать всегда готовы,
Коль торг идёт о чести рода,
О славе иль триумфе новом.

И там, где льётся кровь рекою,


Лишь о корысти ваши мысли.
Печётесь о своем покое —
Что вам любые компромиссы...

Когда наш сад морозы губят,


Вас солнце безмятежно греет.
Вам нелегко без шубы будет,
Зато легко вам без идеи.

Врбас

В водах твоих, Врбас, кровь сынов святая,


Всюду кровью сербские политы границы;
А убийц кинжалы всё из той же стали,
Значит, крови внуков суждено пролиться.

Кровь прими невинных, молодых и старых,


За тебя полегших, как в былые годы,
Спрячь её от скверны поганых шакалов
В кипенную пену, в голубые воды.

Славные победы и знамёна наши —


Твой завет великий гордости и гнева —
Ничего другого ты не знала краше,
Что бы силой духа поравнялось с небом.

Славная была река, а теперь — святая,


Плачь о всех казнённых сквозь луга и нивы.
Наши звёзды славы дальше расцветают:
Те, кто пал в неволе, больше не рабы вы.

Сербская река ты, забери с собою


Море жаркой крови, в жертву приносимой:
Звонкие победы нам дадут герои,
А добиться правды — мёртвым лишь по силам.

161
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ. СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Поэт, прозаик, драматург, эссеист. Родился 1 ноября 1874 в Нови-Саде


(Воеводина, Австро-Венгрия). Окончил медицинский факультет Венского
университета, там же учился на филологическом факультете. Переводил
Книгу Иова, Песнь песней, псалмы; поэзию, драматургию и прозу с анг-
лийского (У. Шекспир, У. Блейк, Р. Бернс, Дж.-Г. Байрон, А. Теннисон,
Э. Баррет-Браунинг, П.-Б. Шелли, Д.-Г. Росетти, А.-И. Суинберн, Э.-А. По,
У. Уитмен, О. Уайльд и др.), немецкого (И.-В. Гёте), итальянского
(Дж. Мадзини), французского (В. Гюго), венгерского (И. Мадач). Участво-
вал в Балканских войнах и Первой мировой войне как военный врач.
В межвоенные годы был практикующим медиком. Основатель и пред-
седатель Югославского врачебного общества, один из основателей Юго-
славской республиканской демократической партии и Югославского
народного движения «Збор». Политический публицист национал-радикаль-
ного толка. Во время Второй мировой войны председатель издательст-
ва «Српска книжевна задруга». Осужден по обвинению в сотрудничестве
с оккупантами; расстрелян 26 ноября 1944 в Белграде (Сербия, Югосла-
вия).
Основные книги поэзии: Песме оргиналне и преведене (1–3, 1903–
1905); Сунца и сенке (1912); Строфе и ритмови (1919); Границе (1928);
Хеннил (на английском, 1933). Важнейшие собрания поэтических про-
изведений: Песме (1997); Бунтовне песме (2005). Поэзия издавалась в
переводе на русский язык.

Светислав Стефанович, поэт, полемист и теоретик, — один из


зачинателей сербского авангарда, знаток народного творчества и
проводник западноевропейских эстетических идей. Его дед по отцу
был священником, старший брат художником. Рано оставшийся без
родителей, Светислав вырос в доме деда по матери, трактирщика,
в воеводинском городке Стари-Футог. С отличием окончил гимна-
зию в Нови-Саде. На стипендии благотворителей изучал технику в
Цюрихе, медицину в Праге и Вене, философию и историю литера-
туры в Вене. Его диссертация о Шекспире сгорела при железнодо-
рожной катастрофе в пригороде Будапешта, а степень доктора
философии он, имея право на нее по совокупности трудов, не полу-
чил из-за австрийской аннексии Боснии. Стефанович был врачом с
большим стажем работы в провинции, специалистом по фтизиатрии
и вирусологии и боевым офицером. На фронте служил начальником
полевого госпиталя, боролся с холерой и тифом, затем был перевод-
чиком при штабе главнокомандования. Многократно награждён.

162
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

Стихи впервые напечатал в журнале «Стражилово» в семнадцать


лет, а в двадцать семь выступил как критик. Год спустя дебютировал
как переводчик, издав книгами новеллы По и трагедию Шекспира
«Юлий Цезарь». Дружил с Лазой Костичем, его творчество называл
«евангелием будущей поэзии». Впоследствии выпустил «Антологию
Лазы Костича» — сборник его произведений со своими коммента-
риями. Находил образцы интеллектуальной мистики в поэзии Данте,
Шекспира, Мильтона, Блейка. Верил в грядущее «царство духа»,
особо чтил прерафаэлитов. Всю жизнь работал над переводами Шек-
спира (которого в юности впервые читал по-венгерски) и издавал их,
снабжая своими предисловиями и комментариями; перевел четыр-
надцать пьес (в т. ч. «Макбет», «Отелло», «Гамлет», «Король Лир»,
«Ромео и Джульетта») и ряд сонетов. Переводил педантично и сухо-
вато, лишь со временем — свободней и гибче. Симу Пандуровича,
который, обработав его подстрочник, выпустил свой перевод, за-
клеймил брошюрой «Плагиатор Гамлета» (1925). Сам перевёл на анг-
лийский книгу своих стихов.
Писавший статьи в тоне сурового проповедника, Стефанович
желал быть просветителем своего народа, стремился «вывести» его
в число мировых культурных наций. Пристально занимался литера-
турной археологией: искал общемифологические истоки разных
культур, исследовал дохристианские мотивы в фольклоре. Христи-
анство считал религией «духовного детства рода человеческого». По-
лагал, что на смену патриотически-идеалистической эпохе пришла
индивидуалистически-реалистическая, поэтому требуется кропот-
ливая реставрация национального наследия, в том числе утраченной
великой героической эпики. Был поборником «вольной и здоровой
литературы» (так называлось одно из его первых эссе). Выступал за
автономию и органичность поэтического высказывания («больше
свободы стиха!», «честь и свобода творцам!»), против тирании кри-
тики и рациональной оценки поэзии — проекции души. Одно время
был членом редколлегии и постоянным автором журнала «Босанска
вила», много печатался как поэт в «Забавнике» на Корфу. Сотрудни-
чал и в эстетически-умеренных журналах, и в радикальных (в первом
номере сюрреалистического «Путеви» поместил программный текст
«Шире горизонты!»). Позже от художественного обновленчества
пришел к охранительству.
Был пацифистом, глашатаем «всечеловеческой солидарности»,
учредителем «товарищества душевной гигиены» и противником
классовой борьбы. Изначально социалист, в межвоенные годы занял
позицию разочарованного героя. Резко критиковал «советский
эксперимент» как «роковое заблуждение», впал в глубокий национал-
мистицизм и консерватизм («любой враг большевизма — наш со-
юзник»). Увлекался парапсихологией и антропософией, воплощение
альтруистического саморазвития органического мира видел в культе
солнца и огня. С молодых лет друживший с Отто Хаузером, разделял
его взгляды, стал герольдом нордической нравственности и «культуры
крови». Вдохновляясь идеями Муссолини (чью книгу «О корпоратив-

163
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

ном государстве» перевёл), пропагандировал «социализм, построен-


ный на национализме», без примеси интернационализма и комму-
низма. Воспринял нацизм как возможность преображения человека,
фашизм — как подлинную демократию, войну — как шанс «великой
славянской революции».
Накануне Второй мировой войны правый политик Стефанович —
певец-идеолог общинного «крестьянского государства» — купался
в славе, был доверенным лицом крупного финансиста и госчинов-
ника (одно время премьер-министра) Стоядиновича. Во время гит-
леровской оккупации его объявили пророком национального
обновления. Как публицист он участвовал в индоктринации населе-
ния, слагал гимны «зодчему вечного» — главе «новой», марионеточ-
ной Сербии Недичу. Благодаря старым партийным связям был
назначен главой авторитетного издательства. Исходя из нужд прак-
тической политики, составил «Антологию новой сербской лирики»
(1943–1944, вышли два тома из трех), где предпочтение отдано авто-
рам, соответствующим лозунгу «труд, порядок и мир». Был аресто-
ван на рабочем месте через два дня после освобождения Белграда,
предан военному суду и казнен как коллаборационист.
Литературную репутацию Светислава Стефановича предопре-
делила его внелитературная судьба. Его пытались и превознести,
и изгнать из истории поэзии. За свою «расовую миссию» этот сноб и
фанатик, исполненный угрюмой тоски по собственному величию,
заплатил головой и многолетним забвением.
Поэзия Стефановича — апология аскетической воли и мужества.
Даже ныряя «в бездну слов», он владеет собой и дает «уроки храб-
рости». Он жесткий поэт концепции, духовно страдающей мысли,
близкой художественной идеологии экспрессионизма. В поэзии
видит «документ совести», критику жизни, которая всегда — незре-
лая суета плоти. «Обитель счастья» приоткрывается только во сне,
днем «чудо-дверца» в страну мечты исчезает (но и «ночи тоски» не-
избежны). Стефанович стремится превзойти свое «я» — жить «на
пороге вечности», избыть атомизацию мира, примирить разум и ир-
рациональное. Его идея фикс — психический переход, «всеобщая
телепатия», «всеприсутствие», «всеучастие». Начало гармонии —
единение: «руки дружбы», «руки труда», готовность тратить, отда-
вать себя. Права простая вера: вот-вот «ударят звоны Воскресенья».
Прибежище бога — в надличностной чувственности, в опыте любви,
дарующей прозрачность и свет. Души любящих слиты в «вечной
тайне». От любовного «чувства родины» у поэта обмирает сердце.
Даже осенней тоске не победить жизнерадостную натуру людей,
«рожденных солнцем». А каждую весну они омолаживаются, слыша
«голос земли». «У последней переправы» нет страха смерти: «дух
пошел дорогою иною», свершается переход в сияние.
Однако «общая философия славянской души» — религия выхода
за одиночество через страдание. Слаще всякого утешения «труд со-
страдания и соучастия». «Боль сладкая» — друг жизни, лишь в боли
нет обмана. Любить — значит страдать вместе со всеми, обожеств-

164
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

лять жертвенность, «ненавидеть свое счастье». Лирический герой


Стефановича — эрудит и созерцатель — не принадлежит ничему,
ничто не может его захватить. Он мечтает освободиться от житей-
ской грязи, отказывается от мирского во имя бесконечности, прези-
рает всё сущее. Его абсолютная любовь к человечеству, к чему-то
высокому и дальнему, не от мира сего, влечет за собой неприязнь к
реальному человеку, отчуждение от низменного и близкого: «види-
мый мир исчезает в незримости души». Поэт призывает «мудрость
огня», испепеляющего неживое, становится мучеником невозмож-
ного, заложником своего героического космизма. Сетует на бессилие
добра в мире, переполненном «безмерностью зла», и всюду видит
«измену бога». Высказывает претензию к всевышнему, отдающему
правдоискателей-страстотерпцев на суд «сатанинскому роду».
Этот поэт внутренне скован априорной идеей. Письмо его рас-
судочно, стих угловат и тяжёл, порой неуклюж и резок. Иногда он
пишет экстатически вольно, но его стихам не хватает психологиче-
ской динамики. Быть может, прав его друг Станислав Винавер: уйдя
в теоретизирование, Стефанович-поэт «пропустил время посева».
Он не столько черпал из своего опыта, сколько смотрел на мир через
чужое искусство и знание, ощущая себя взором «миллионов погас-
ших глаз». Благодаря этому в стихах Светислава Стефановича запе-
чатлено что-то очень важное, говорящее о сути того, чем жила эпоха.

А. Базилевский

165
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Мeсeчинa

Нeбo je мирнo, мeтaлнo и глaткo.


Пo њeму куглa мeсeчeвa клизи
Лaкo aл’ спoрo, и у мaлoj низи
Вeчe je тихo, срeбрнo и слaткo.

К’о мaглa лaкa, пo jeзeру пaлa


И рaзлилa сe мeсeчинa сивa.
A мeсeц — ниje, нeгo aвeт живa
Пo oчaрaнoj вoди пливaт стaлa.

Жубoркajући скaкућу тaлaси


Нa бeлa бeдрa joj, к’о дa je гoнe,
A oнa чaс нa вaл, чaс бeгa, тoнe.

И срeбрнe joj зaмршуjу влaси


Нeстaш ни вaли, a oнa сe нe дa,
Oтимa сe, брaни и oд слaсти прeдa.

Нajвeћa срeћa

Имa ли, душo, лeпшe срeћe кoje,


Нeгдa, кaд дoђe умирaњу дoбa,
Прeд чeљустимa сурoвoгa грoбa
Искaжeм свeту: Дaдoх ти свe свoje!

Кукaвци сaмo сaмрти сe бoje!


Aл’ ja сaм снaжaн, нe с изглeдoм рoбa,
Вeћ гoрдo кao цaр нaд свeтa oбa
Зaклoпићу с тим рeчмa oчи свoje.

A смрти рeћ’ ћу, ja штo у пaмeти


Сeћaх сe чeстo бићa Хaмлeтoвa,
Кaд би нaсрн’о нa мe бeдa рoj:

— Ти ништa мeни нe мoжeш oтeти,


Jeр тeлo мoje нe дa зeмљa oвa,
A другoм сaм вeћ дух прeдao свoj.

Прoлeћe

Др П. Бoти

Миришe зeмљa сoчнa, свeжa, jeдрa.


Свe клиja, пупи. Свуд струjaњe, врeњe.
166
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

Лунный свет

Небо застывшее, цвета металла.


Воздух серебряно-нежный в низине.
И по вечерней густеющей сини
Тихо луна над землёй проплывала.

Лёгким туманом на озеро пало


Серое марево лунного света,
И на воде зачарованной где-то
Вдруг оживающим призраком стало.

Там, где волна, набегая, коснётся


Той, что её поднимает и гонит,
Что вместе с нею взмывает и тонет,

Путая ей серебристые пряди,


Волны встают, но луна, им ни пяди
Не уступая, лишь ласке сдаётся.

Величайшее счастье

А где душа моя — такая, чтобы,


Когда пройду дорогою земною,
Мог ею выкрикнуть в беззубость гроба:
«Я отдал миру всё, что было мною!»

Боится смерти только раб лукавый.


Но я — не раб. И, не сгибая стана,
Царём обоих царств спокойно встану
У смертной, у последней переправы.

Когда роились беды надо мною,


Я вспоминал о Гамлете. Не дело
Мне трусить смерти. Ей скажу: «Ну что же,

Ты у меня меня отнять не можешь —


Земля не возвратит обратно тело,
А дух пошёл дорогою иною».

Весна

Д-ру П. Бoти

Свежа, сочна, благоухает щедро


Земля, струя все ароматы флоры;
167
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Чистo сe види, гдe зeмљи из нeдрa


Живoт крoз жилe сишe пoдмлaђeнe.

Пoд jeдним хрaстoм лeг’о сaм нa трaву


И слушaм кaкo шушти, пуцкa, струjи.
Пучину глeдaм нeбa бистру, плaву,
Дoк рaнa пчeлa нeгдe близу зуjи.

A сунцe лиje, тoчи зрaкe врeлe.


Пoд жaрoм им ja сaњaм усрeд jaвe,
И прeд сoбoм вeћ слутим вoћкe зрeлe
И шaрeн ћилим цвeтoвa и трaвe.

И oсeћaм к’о дa сaм с хрaстoм jeднo:


Крoз жилe к’о дa сишeм пoдмлaђeњe,
И кao дa ми крaви срцe лeднo
Живoтa сoчнoг, свeжeг, jeдрoг врeњe;

Дa пуштaм жилe свe дубљe, свe ширe,


Крoз мнoгe слoje прoстoрa и дoбa,
Крoз живoт цeли штo сe чуднo стирe
Oд прaoтaчкoг дo нajмлaђeг грoбa.

И oсeћaм крoз мeнe кaкo биje


Дaх тajни oних, штo ћe зa мнoм стићи,
Будућнoст дaљнa штo joш брижнo криje.
У пупoљку сe тo будe цвeтићи.

И у чaс oвaj прoлeтњи и млaди,


Дoк свудa пуцкa, шушти, струjи врeњe,
Ja oсeћaм кaкo у мeни рaди
Живoтa свeтскoг вeчнo пoдмлaђeњe.

К’о дрвeћe и мoja душa пупи


И сa блaжeнствoм сaн ствaрaњa снивa.
O рaсти душo, пуштaj жилe, упи
Свe сoкoвe, из кojих живoт бивa.

Пoд сфeрaмa

Лeтим бржe нeгo Кajин с Луцифeрoм,


Сaмo штo ми зeмљa oгрoмнa изглeдa.
Пишти oкo мeнe вaздух aтмoсфeрoм,
И прoмичу пoљa и брдa бeз рeдa.

Висoкo сaм, знaдeм, и лeтим свe вишe,


Oд лeпoтe лeтa прoлaзи мe стрaвa.

168
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

Ещё её чисты, прозрачны недра,


Страданьем не закупорены поры.

Прилягу на траву: сквозь крону дуба


Синеет небо; слушаю весёлый
Разноголосый пересвист, покуда
Жужжат вокруг проснувшиеся пчёлы.

А солнце припекает всё сильнее...


В какой-то миг я забываюсь в грёзах —
И вижу ветвь с плодами, а над нею —
Проносятся проворные стрекозы;

И чувствую, как кровь моя струится


Под грубою древесною корою,
Как в грудь — обледенелую темницу —
Врывается дыханье молодое.

Пусть сквозь пространство и седое время,


Как корни, вглубь мои уходят жилы,
Вбирая жизни вечное струенье,
От древней — до младенческой могилы;

Пусть внемлет сердце тайному дыханью


Тех, кто за мною вслед должны явиться,
Грядущего позывам, трепетанью
Цветов, уже готовых распуститься.

Пусть в каждый час неистовый, тем паче


Когда бурлит по жилам сок весенний,
Свершается в крови моей горячей
Земного естества омоложенье;

Пусть, словно к солнцу поросль младая,


К блаженству и моя душа стремится,
Неистовствуя, буйствуя, вбирая
Все соки, из которых жизнь родится.

Под сферами

Лечу быстрей, чем Каин с Люцифером,


Я пред тобой, огромная земля.
Свистит и воет воздух атмосферы,
Перелетаю горы и поля.

Я высоко, лечу всё выше, выше,


Проходит страх — прекрасен мой полёт.

169
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Дoк oдjeднoм свa сe рaстojaњa слишe,


И зeмљa ми близу, чистo шуми трaвa.

И к’о звукe слушaм чaс брдo, чaс низу,


И слутим штo душa чистo рeћи нe смe:
Дa сaм мoр’о бити нeбу сaсвим близу
Кaд ми зeмљa дoђe к’о jeк лeпe пeсмe.

Сaм и jeдини
O кaмo oни дaни узруjaни,
Дaни бeз нaдe, љубaви и вeрe,
Кaд душa трeпти к’о рaњeнo звeрe —
O кaмo oни дaни oчajaни?

Кaдa ти срцe никoмe нe брaни,


Дa гa рaшчупa, дa гa кидa, дeрe,
Знajућ’ у свoмe пркoсу бeз мeрe,
Дa тeбe ништ’ дo сaм ти нe сaхрaни!

Кaд oсeћaш дa рaзбит нe мoж’ никo


Тaj кoвчeг, живoт, штo ти вeчнoст дaдe;
A пукнe л’ сaм, нa врeмe, нит ћe икo

Oвaки исти мoћи ствoрит кaдe,


Кao штo ниje oсeтиo никo
Бoл твoje рaнe, нити твoje jaдe.

Хрaбри чaсoви
Нe дaj сe, душo, уљуљкaти млaкa
Мирисoм жуди, ни музикoм снoвa;
Oслухни трeсaк бунтoвних грoмoвa
И мукe слaбих, и нeм бoл jунaкa.

И кao зeмљa пoд сeнкoм oблaкa,


Штo тeшким грaдoм смрт и пустoш прeтe
У чистoj слaсти силe, нe дa свeтe —
Ти буди трпњoм пoнoснa и jaкa.

Излoжи свoje oбнaжeнe груди


Кoпљимa бoлa, стрeлaмa злoћуди.
И кaд oд рaнa oблaдa тe лeлуj,

Зaриjу грчeм смрти стрaшни нoкти —


Ти jeкни пeсмoм — дoшao je рoк ти —
Силнoм к’o мoрe, слoбoднoм к’o oлуj.

170
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

И вдруг я рядом шум травы услышу,


Все расстоянья высота сольёт.

Как звуки, слышу горы и низины,


Сказать не смеешь ты, душа моя,
Что близок к небу я неуловимо,
Когда, как песня, зазвучит земля.

Только ты сам
Куда вы, дни, несущие тревогу,
Лишающие нас любви и веры,
Когда душа неистова без меры,
Куда вы, дни безумные, ей-богу?

Когда терзает сердце-недотрогу


Любой, кому не лень, и треплет нервы,
Уверен ты, не столь опасны стервы,
Пока ты сам торишь себе дорогу.

Когда ты веришь, что сосуд чудесный,


Где жизнь в горсти у вечности хранится,
Разбить никто не может, а известно —

Он лопнет сам и вновь не сотворится


Никем, как никому не интересно
Читать беду и боль в твоих глазницах.

Уроки храбрости
Будь бдительна, душа! Тебя не усыпят
Ни страсти аромат, ни снов фантомы;
Прислушайся скорей к мятежным стонам,
К страданьям слабых, к подвигу солдат.

Земля, которой угрожают тучи


Тяжёлым градом, вестником невзгод,
Сильна, но мщенью воли не даёт —
Так ты, душа, стань гордой и могучей.

И смело подставляй нагую грудь


Под копья боли, под злословья кнут.
А если усомнишься, пав от ран,

И когти смерть вонзит в тебя глубоко,


Ты с песней вознесись над ней высоко,
Свободной, сильной, словно буря, стань!

171
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Срeћa усaмљeнoсти

Бeз крoвa oстaх, к’о бeскућник прaви


Пo грaду идeм пустoм, зaспaлoмe.
И нигдe никoг нa тoм путу мoмe,
Ни живe душe дa ми сe пojaви.

Прaзнo je свe дo звeздa ситни’, блeди’.


Усaмљeн, прeзрeн, гoњeн, бeз свoг гнeздa,
Блудим пoд сjajeм ситних, блeдих звeздa,
Штo сjajу и кaд никo их нe глeди.

И дoклe oнe сjajу сa свoг трoнa,


Тихo и нeмo и бeз oсeћaњa,
Дирa мe тa oсaмнoст милиoнa

Њиних, и схвaћaм срeћу тиху, свeту,


Штo ja и зa њих имaм oсeћaњa,
Дoк нoсим душу нa крст рaзaпeту.

Пoлoви

Имa чaсoвa, кaдa дух мoj смeo


Врeмeнa цeлo мoрe испуњaвa,
Свe пoчиње у њeму и свршaвa,
И прoстoр сoбoм oбухвaти цeo.

Хлaдaн к’о лeд и кao сунцe врeo;


И душa свиjу, и снoви и jaвa;
Кaд звeздe прштe, aтoм пoдрхтaвa;
Ту свaки пoл сe с пoлoм свojим срeo.

Aл прoђe чaс и ja сaм oпeт jaдaн.


Пa ипaк и тaд знaм дa ниje вaркa
Сaв oвaj свeт, штo жуд ми врeлa ствoри.

Тaкo у oвaj угљeн мрк и хлaдaн


Слeглa сe нeкaд сунцa свeтлoст жaркa,
Дa кo знa с кoлкo живoта сaгoри.

Пусти дaни

Oдбaци, душo, гњилих мисли дaнe


К’о нeжнo блaгo пoплaвљeних лeхa,
Ил’ тиху мoру jeднoг слaткoг грeхa,
У нeпoзнaтe, нeдoкучнe стрaнe;
172
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

Счастье уединения

Как праведный бродяга, остался я без крова,


По городу шагаю уснувшему, пустому.
Я никого не встречу в пути от дома к дому,
Здесь ни одна душа не скажет мне ни слова.

Как пусто всё — до звёзд, до их мельчайшей жижи.


Гонимый сам собой, ненужный и презренный,
Под светом бледных звёзд блуждаю по вселенной,
Они сияют, даже когда я их не вижу.

Пока они глядят с их ледяного трона,


Бесчувственно глядят, так тихо и безмолвно,
Меня пугает взгляд холодный миллионов

Тех бледных звёзд, и вновь я понимаю: счастье


В том, что я их люблю, и чувств исходят волны,
Пока моя душа несёт Христовы страсти.

Полюса

Придёт урочный час — мой дух посмеет


Наполнить море времени собою,
Всё в нем теперь, что мне дано судьбою,
И полнотой пространства он владеет.

Как айсберг, студит и, как солнце, греет;


Он — явь и сон, с душою мировою;
Когда крошатся звёзды надо мною,
Он полюсов слияние содеет.

Но минут дни, и снова я — бесплодный,


С тоскою ждущий возвращенья мира,
Что сотворил своей кипучей жаждой.

Так уголь этот, мрачный и холодный,


Копил по капле теплоту светила,
Чтобы огнём вернуть её однажды.

Пустые дни

Отбрось, душа, гнилые мысли дня,


Всё это с нежностью хранимое богатство,
Спрячь так, чтобы нам было не добраться
До них, кошмаров сладкого греха.
173
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Гдe други нeћe ни дa их нaслутe,


Нити дa кудe, нити дa их брaнe.
И кaд сe тajнo, дубoкo сaхрaнe,
К’о зaбoрaвa сeнкe дa сe ћутe —

Тaд, мoja душo, приђи хрaму стaрoм,


Идoлу свoг живoтa. И кaд лaзнe
Жртaвни oгaњ, ти с кajaњa жaрoм

Пиj гoрку слaдoст зaслужeнe кaзнe


Зa грeх живoту. Њeгa Вeчни суди;
Зa злo и дoбрo судићe ти људи.

Прoсjaк

Стojим к’о прoсjaк прeд врaтимa свeтa.


Oдбaциo сaм чaст и слaву свojу
И свe трoфeje, у живoтнoм бojу,
И блaгa свa к’о нa jуриш oтeтa.

Сa душoм кoja к’о нoгa ми клeцa


Пoд дрaгoвoљнoм мукoм oд тeрeтa,
Кaкo ми Бeдa бивa дивнa, свeтa,
И кaкo слaдaк пoкaj штo мe штрeцa

С нeучињeних грeхa! O, ja схвaћaм,


Кaкo су jaднa блaгa дoдeљeнa
Смртнoм, и свe зa кaкo мaлo трeнa!

A глe, кaкo je мнoгo тo, штo врaћaм!


К’о прoсjaк штo тeк примa тo, чим трaje,
Дoк пружив шaку сaв бoл жићa дaje.

Пoслeдњи кoрaк

Знaм, кaд сe срeћa живoтa oсмe’нe


Нajвишe нa мe, кaкву никo нe знa,
И свe вeћ смeтњe буду прeбрoђeнe,
И прeмoшћeнa и пoслeдњa бeзнa,

И зaдњи кoрaк стojи сaв дo мeнe:


Учинит нeћу пoслeдњeгa крoкa!
Нo сурвaћу сe, склoпив oбa oкa
У пoнoр испрeд срeћe дoмaшeнe.

174
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

Спрячь их туда, где и искать не станут,


Где не охáют, хоть не защитят.
Так тени позабытые молчат —
Погребены и глубоко, и тайно.

А ты, душа, приди в свой старый храм,


К тем алтарям, куда всю жизнь стремилась.
Раскайся, видя, как огонь ползёт к ногам,

И наказание прими как милость.


За жизни грех тебя Предвечный судит;
За зло и за добро тебя осудят люди.

Нищий

Стою, словно нищий, пред мира вратами.


Отбросил и честь, и славу свою,
Трофеи, взятые в тяжком бою,
Богатство, добытое в битве с врагами.

Душа трепещет, ноги дрожат...


Вот крест мой, принятый добровольно.
Мне в дивной, святой Нищете привольно,
Мне сладостно горе, я каяться рад

В грехах несвершённых! О, я понимаю,


Сколь жалкие блага делит судьба,
Сколь короток век земного раба!

Но видишь — как много я возвращаю!


Нищий берёт только то, чем живёт,
Страдание жизни он сам отдаёт.

Последний шаг

Я знаю, что, пройдя стезёй земною,


Преодолев последнюю преграду,
Над пропасти зияньем за спиною
Мне счастье улыбнётся вдруг в награду.

Там, где последний шаг над крутизною


Останется, я одолею робость,
Закрыв глаза, сорвусь в ночную пропасть
Перед мечтой, достигнутою мною.

175
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Jaчe oд вoљe, oд чeжњe ми свaкe,


К’о стрaшнa злoкoб нeизбeжнe рaкe,
Пoвући ћe мe сузe чoвeчaнствa,

Плaч пoбeђeних, нeдoспeлих другa


Нa истoм путу; и крoз свa прoстрaнствa
Плинућe струja узajaмних тугa.

Пoзнaњe
С Христoм у души дoтaкoх сe стaнa
Бeдe и бoлa. Кao тeшкe мaглe
Прeд пoзну jeсeн бeху тугe нaглe
У срeтaњe ми, уз грaктaњe врaнa.

Крoз стуштeн видик бeху пoкуљaли


Oчajни крици глaди пaтњe, рaнa:
И тeшки рoпoт нaдaњa скрхaнa,
К’о силoм вихрa угњeчeни вaли.

Жeдaн дa стрaдaм стрaдaњимa свимa,


Пoд туђим крстoм срцe би ми пaлo —
A глe, кaкo je бoлa тaкo мaлo

Вaн мeнe! У мoм срцу вишe имa,


Jeр, o! Ja пoзнaх слaст oд свиjу вeћу:
Рaд пaтњe с другим мрзeт свojу срeћу!

Срeћa
Jeднoм сaм у сну видeo Срeћe двoрe:
Млaдoст je ту из цвeћa мирисaлa,
Сa грaнa свих je љубaв цвркутaлa,
Бeсмрти звeздa блистaлa oд гoрe.

Крoз oтвoрe je душe увирaлa


Свa oчaрљивa мeлoдиja свeтa,
К’о дa у jeдaн зaгрљaj сe сплeтa
Лeпoтa свa, и Милoст. Тaд je пaлa

С aлтaнa двoрa jeднa китa цвeћa


Црвeнa кao крв, с oбликoм срцa,
И мeстo рoсe шкрoпљeнa сузaмa.

O, ja сaм знao: oвдe ми je мeтa,


Нa свaкoм крoку дaљe душa грцa,
И гину чaри свe у oбмaнaмa.

176
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

Желанья, воля слабнут перед силой,


Влекущей неизбежною могилой!
Пусть человечества горючими слезами,

Друзей слезами, что в пути отстали,


Всех побеждённых, что бредут за нами,
Струится влага сумрачной печали.

Знание
С Христом в душе немалые печали
Я встретил в нищем доме. И осенний
Туман вставал завесой потрясений,
И стаи воронья меня встречали.

Сквозь тучами обложенные дали


Я слышал крики голода и боли,
И ропот тех надежд, что ветры в поле
Одним порывом слабым разрушали.

Я стражду всех страданий, чтоб невольно


Вдруг сердце под чужим крестом упало.
Но посмотри, как этой муки мало

Вне сердца моего, которому так больно!


Но знаю я давно, что слаще счастья
Труд сострадания и соучастия!

Счастье
Обитель Счастья видел я во сне:
Там юность цветом роз благоухала,
Любовь с ветвей, как птицы, щебетала
И с высоты звезда сверкала мне.

Разверзшуюся душу наполняла


Гармония созвучий, что лились,
Как будто бы в объятии сплелись
Любовь и Красота. Тогда упала

С вершины терема соцветий кисть,


Кроваво-красных, свитых в форме сердца,
Кроплённых, как росой, её слезами.

И понял я: вот цель моя и жизнь,


Но дальше зыбче путь, и чудо-дверца
В страну мечты растаяла в тумане.

177
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Првo звoнo

Бeжeћи рeкa jeдвa сe извилa


к’о из тaмницe измeђ oвих стeнa.
К’о удoви нaм душa излoмљeнa,
a кишa кao клeтвa Бoжja лилa.

Кaд пaдoсмo пo стeњу пoнoћ билa;


a кaдa свaну, нeгдe сaкривeнo,
ту, изa стeнe, дaвнo нeчувeнo
црквицa мaлa тихo зaзвoнилa.

Jeцaлo je, плaкaлo, дрхтaлo


к’о тугa нoћи звoнo црнo, мaлo.
A кaдa стaдe, зaкликтa кaмeњe,

Зaрикa рeкa к’о жртвa зaклaнa,


прoпe сe нeбу сурo, стрoгo стeњe,
к’о жрeци jeднoг стрaшнoг Бoгa Дaнa.

Пoжaр

Пoтмулo тутњи, кркљa из свих кутa,


кao дa пршти зeмљe тврдa кoрa,
и к’о дa бeздaн пуклoгa пoнoрa
сурвaнo нeбo, дaвeћи сe, гутa.

Ври и куљa, вaљa сe, кoлутa


мaглa, мркa и тeшкa кao стeњe;
прoвирe oдсвуд. Пoд њoм зeмљa стeњe,
к’о мучeницa кaмeњeм зaсутa.

Зaпaд пoслeдњим пoжaрoм прoсиja


к’о усиjaни угљeн, грдaн, врeo,
пa мaглoм лaзнe плaмeн мoдрo-црвeн,

кaдa би хтeo свeт дa пoтпaли цeo,


у прaх и дим дa будe сaв сaтрвeн.
Aждajу сунцe црн дух нoћи виja.

Пoбeђeни

Jeдвa вучeмo вeћ удoвe мртвe,


ни снoвa нeмa, лeжe сaтрвeни;
туђинци нeки сa мнoм, удружeни
случajeм пaтњe, ирoниjoм жртвe.
178
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

Первый удар колокола

Река, убегая, едва вырывалась,


как из темницы, из этих скал.
Душу и ноги нам враг поломал.
Дождь лил и лил. Навалилась усталость.

Полночь была. Мы упали на скалы.


А на рассвете, будто сквозь сон,
вдруг услыхали церковки звон.
Так сокровенно церковь звучала.

Всхлипывал, плакал и трепетал


колокол маленький. Вдруг затихал.
Вот перестал, и посыпались камни.

Река заревела, кого-то кляня.


Вздыбились к небу серые скалы,
встречая страшного Бога Дня.

Пожар

Гудит, ревёт и хлещет повсеместно,


кора земли трещит, и, может быть,
уже разверстая готова бездна
обрушенное небо поглотить.

Везде клокочет и кипит. Всё тонет


в тяжёлой мгле, клубящейся тенями,
скалою нависающей. И стонет
под ней земля, побитая камнями.

На западе пылает и сияет


пожар последний. Он как будто хочет
мир подпалить и дымный прах развеять —

всем жаром, всей огромностью своею.


И чёрный дух, исторгнутый из ночи,
в полёте змея-солнце догоняет.

Побеждённые

Мы едва волочимся — ноги мертвы,


да и снов нет — они отравлены;
чужаки вокруг — кем-то направлены,
в них случайность страдания, ирония жертвы.
179
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Ћутимo; штa би гoвoрилe сeни!


ни сeни нисмo oнoг штo смo били.
К’о сaнтa лeдa у мoзгу нaм мили,
свeст: пoбeђeни, ми смo пoбeђeни!

Тo кaжу нaш e гoрe oстaвљeнe;


тo кaжу нaшe душe изгубљeнe;
тo кaжe Ибaр вукућ вoду мутну

љутит у рoпствo, — Мркe ћутe стeнe,


к’о мртвe стрaжe joш нe прeгaжeнe;
пo кaткaд jeкну, ил бeсoм шкргутну.

Пoд руинaмa

Мирнo нaшa љубaв пoчивa у сeнци


рушeвинa срeћe, слaвe и стрaдaњa;
и пoд скрињoм бoлних и свeтих сeћaњa
сaхрaњeни лeжe крунe нaм и вeнци.

Срцa ћутe к’о у химни милoвaњa


зaмукнулa, дoк сe сви свeтoви биjу
и вeкoви грoзoм прoбуђeни бдиjу,
нeтaкнутo стojи свe штo душa сaњa.

Пo кaткaд кaд Зaпaд зaспe двa ми oкa,


и чeжњoм сe днa им зaжaрe дубoкa,
кao дa oживe бeзбрojнa бojиштa,

прoбудe сe вeчнo сaхрaњeни дaни,


зaтрeсу сe бoлнo згaшeнa жртвиштa,
грaкну црним глaсoм крвaви гaврaни.

Смрт

Пoлумртвo oд умoрa и глaди


Кљусe дo мoрских с нaмa стижe мeђa;
Скидoсмo тoвaр с рaњaвих му лeђa,
И пустисмo гa нeк штo хoћe рaди.

Сaлeтeшe гa мувe и oбaди;


Oгрoмнa рaнa тeчe свe тo jaчe
Пoд мoрским сунцeм; свe сe мeсo смaчe;
Вeћ сврaкa слeћe дa му плућe вaди.

180
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

Мы молчим: что тени сказать могли бы!


Мы даже не тени того, чем были.
Глыба льда в мозгу стала тёплой пылью,
и в сознании крик — погибли, погибли!

Говорят наши горы: покинуты;


говорят наши души: раскиданы;
говорит гневный Ибар, влача мутную воду

в рабство. Молчат мрачные скалы,


как мёртвые стражи. Ещё не всё растоптали.
Вокруг скрежет и яростный стон свободы.

Под руинами

А любовь спокойно спит в тени признаний,


средь обломков счастья, боли, славы, слова.
И лежат под спудом всех воспоминаний
светлые короны и венцы былого.

Гимн любви оборван. И молчанье свято


для сердец, где бьются все миры вселенной.
И века проснулись, ужасом объяты,
и мечты хранятся вечностью нетленной.

С запада пришедший сон туманит очи,


страстное желанье жжёт глубины ночи.
Словно оживают все поля сражений,

восстаёт былое и терзает души.


И трепещут болью и огни, и тени,
а над кровью ворон с чёрным криком кружит.

Смерть

Едва бредя в клубах дорожной пыли,


за нами вслед она спустилась к пляжу.
Сняв со спины израненной поклажу,
её мы восвояси отпустили.

Слепни и мухи клячу облепили;


огромная сочится кровью рана,
клюют живое мясо непрестанно
сороки; псы с ворчаньем подступили

181
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

И пси сe купe, вeћ стрвину њушe.


A oкo њeгa мaслинoви врти,
A у нoздрвe бeскрaj мoрa душe,

А у дну oкa спи сaн рoднoгa крaja.


И тaкo мрe, дoк сe у jeднo спaja:
Визиja мoрa и дoмa и смрти.

Клетва

Отаџбино драга, је л’ то воља твоја,


да у лудо муке сатиру нас празне,
животе нам ждеру пустолине разнe,
да смо нуле само твог великог броја?

Отаџбино драга, је л’ то нужда твоја,


да освете нема злочинству ни казне,
ни тамо где пако мора да се мразне,
а бог да прокуне сва створења своја?

О нека би наша суза твоје спрала,


нек би сва кривица твоја на нас пала,
као умор наш на постељу од снега!

Тако се кунемо ми скршених руку —


док гребеном дугим крвавога брега
ко литије беле облаци се вуку...

Чeкaњe

Знaм: чeкajу oчи: испoд тугa будних


снoви нa днo пaли кao пoтoпљeни;
знaм: чeкajу рукe, кao пoлoмљeни
крстoви oд нaдa, мoлби узaлудних.

Чeкajу oлтaрa пoгaшeнe жртвe,


и чeкajу гoрe мрaчнe и зaмуклe;
и чeкajу пoљa гдe сe судбe туклe,
штo их мeстo рaлa риjу кoсти мртвe.

И чeкajу грoбљa бeзбрojнa и пустa,


гдe крвaвих сeни кoлo тужнo лутa
бeз снa и спoкojствa, и из свaкoг кутa
jeчe зa живoтoм вeчнo глaднa устa.

182
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

к добыче обессиленной и тощей.


А дух морской солёной круговерти
ласкает ноздри, и оливковые рощи

струят далёкий сон родного края.


Пред взором меркнущим единство обретая,
встают виденья моря, дома, смерти.

Клятва

Родина, не в том ли власть твоя над нами,


Что, в жестоких муках жизнь испепеляя,
Всё-таки хранишь нас, быть нам дозволяя
Твоего числа бескрайнего нулями?

Родина, затем ли избегаешь мщенья


И одну лишь только горькую досаду
Пестуешь, где в пору содрогнуться аду,
Что Создатель проклял все Свои творенья?

Если б наши слёзы скорбь твою омыли,


Если б мы вину твою честно искупили,
Опочив на чистой снеговой постели!

Так, скрестивши руки, мы клялися правой


Клятвою, покуда над грядой кровавой
Белым крестным ходом облака летели.

Ожидание

Я знаю: ждут глаза — в предчувствии неясном


пошли ко дну утопленные сны;
я знаю: руки ждут — изломаны, грустны —
кресты надежды и мольбы напрасной.

Ждут алтарей измученные жертвы,


ждут горы мрачные, умолкшие вдали;
поля, где сталкивались судьбы всей земли:
их вместо плуга пашут кости мертвых.

Ждёт кладбищ череда, бессчётна и пуста,


кровавых теней круг скитается тоскливо,
без сна, покоя, всюду молчаливо
о жизни стонут их голодные уста.

183
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

Чeкajу oгњиштa, смрћу пoгaшeнa,


гдe пoслeдњa искрa пoд пeпeлoм тиja,
дoк пoд кoрoм лeдa зeмљa снoвa клиja —
труну срцa кao житa пoкoшeнa.

Труну срцa; ћутe, пунa снa и бдeњa,


чeкaњa и жуди, пунa стрaсних крикa,
и слутњи и тajнe вeрe мучeникa —
дрхтe свa бeскрajнa звoнa вaскрсeњa.

Твoje oчи

Oчи су твoje к’о двa сунцoкрeтa,


ситa oд сунцa у вeчeрja мeкa,
двa jeзeрa бeздaнo плaвa нeкa,
гдe љубaв ми к’о лaбуд бeли слeтa.

Oчи су твoje двa клaдeнцa свeтa


у дaљнoj зeмљи, срeд цaрствa дaлeкa,
гдe вeрa мoja умирући чeкa,
мрe чeкajући пoкajaњe свeтa.

Oчи су твoje двa вoдeнa кринa


уснулa нeмo врх тaмних дубинa.
Oчи су твoje двa стрaжaрa стрoгa,

двa aнђeлa прeд врaти тajнoг Бoгa.


Oчи су твoje двe мoлитвe врeлe
зa душe двe штo сe у вeчнoсти срeлe.

Сумoрaн дaн

Дoсaдaн дaн, сумoрнo влaжнo врeмe.


Сeдимo сaми, рaстужeни, мрaчни,
У душaмa смo кo у лицу плaчни,
Гoвoрили би aл нeмaмo тeмe.

И oбoje нaс тишти кao брeмe


Ужaснo нeкo — штa je? нити знaмo
Нит спoмињeмo aл гa oсeћaмo
Кo пустo oвo и бeзнaднo врeмe.

A прeд нaмa je тупo oтпaдaлo


С дрвeћa лишћe увeлo и жутo
И свe je билo кo смрт нeмo и крутo.

184
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

Ждут очаги, погашенные смертью,


последний жар под пеплом — как мольба,
под коркой льда вода протоки вертит —
гниют сердца, как сжатые хлеба.

Гниют сердца, полны и сна, и бденья,


молчат, охваченные жаждой и тоской,
и верой мучеников, тайной и простой:
вот-вот ударят звоны Воскресенья.

Твои глаза

Твои глаза — два солнечных цветка,


лучами в тёплый вечер напоённых,
они — два синих озера бездонных,
любовь, как лебедь, к ним летит издалека.

Твои глаза — два светлых ручейка


в стране далёкой, в царстве потаённом,
где вера умирает обречённо —
ведь мир не хочет каяться пока.

Твои глаза — два крина водяных,


что немо спят средь тёмной глубины.
Твои глаза — два стража, зрящих строго,

два ангела перед вратами Бога.


Твои глаза — горячих две молитвы
за две души, что в вечной тайне слиты.

Хмурый день

Ненастный день — всё сыро, серо, хмуро.


И ширится, сердца наши сжимая,
Холодная печаль, тоска немая.
И мы с тобой сидим, молчим понуро.

Нас тяготит неведомое бремя —


Незримый ужас. Но какой? — Не знаем.
Не осязаем и не понимаем,
Как безнадежность, как пустое время.

С ветвей иссохших тихо облетала


Увядшая листва — всё чаще, чаще...
Всё было смертью — жёлтой и молчащей.

185
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЋ

И у нaмa je нeштo умирaлo


И кидaлo сe с бoлoм мртвих рaнa
Кo мртвo лишћe с oсушeних грaнa.

Злочин Бога

«Боже мој, Боже мој, што си ме оставио?»


Хиљаду пута сам душу ти своју дао,
Хиљаду пута под крстом страдања пао,
А ти си ми Сатанов род за судију поставио.

Хиљаде суза и крви за тебе сам лио, —


Љубави моје и жртве није ти жао,
Твој поглед није на моме болу стао,
Иско сам Правду, а ти си ме Законом био.

Дане си моје ко јабуке златне брао,


И нада мном си ко цар над просјаком сјао,
Саму си моју срж сисо и пио.

Све си ми благо и добро моје крао —


И крај свег обиља свога ниси ме утешио.
— Боже мој, Боже! што си ме оставио?

Немоћ добра

Господе, дај ми да могу добар бити!


Зашто да душа моја стоји пуста?
Љубављу грца ми и срце и уста,
Превирем милошћу — мора се некуда лити.

И зашто све то ко тајно благо крити?


Зло гута добро ко сунце магла густа,
За искупљења нема холокауста,
Ни јагњади доста да вуци буду сити.

Како је светом вечно пуно зала!


Него топлотом хладноће свемира
Теже је свет добротом испунити.

Свака је жртва узалудна, мала —


Оргији пакла музика неба свира —
Боже! у твом је свету тешко добар бити!

186
СВЕТИСЛАВ СТЕФАНОВИЧ

В нас что-то замирало, умирало,


И становилось жёлтою листвою,
И опадало болью неживою.

Злодеяние Бога

«О, Боже мой, зачем же ты меня оставил?»


Стократно душу я свою тебе отдал,
Стократно под крестом страданья пал,
А ты мне в судьи сатанинский род поставил.

Стократ я за тебя и кровь, и слёзы лил,—


Любви моей и жертв тебе не жаль,
Твой взгляд не замечал мою печаль,
Я Истину искал — ты мне Законом был.

Ты дни мои, как яблоки, собрал,


И надо мной, как царь над нищим, воссиял,
Ты суть мою высасывал и пил.

Всё достоянье, всё добро украл —


Не дал мне сил, от боли не избавил.
О Боже мой! зачем же ты меня оставил?

Бессилие добра

Сил для добра ниспошли ты мне, Боже!


В слабой душе моей — лишь пустота.
Сердце любовью кипит и уста.
Только любовь та излиться не может.

В скрытом сокровище много ли толку?


Зло побеждает, сгущаются тени.
Нет крестной муки нам во искупленье,
Мало ягнят, чтоб насытиться волку.

Мир переполнен безмерностью зла.


Легче теплом стать вселенскому хладу,
Чем добротой мир наполнить... И что же? —

Всякая жертва напрасна, мала,


В небе звучит какофония ада.
В мире твоём тяжко добрым быть, Боже!

187
МИЛАН РАКИЧ. МИЛАН РАКИЋ

Поэт, эссеист. Родился 18 сентября 1876 в Белграде (Сербия) в семье


высокопоставленного чиновника, публициста и переводчика поэзии.
Учился на философском, окончил юридический факультет белградской
Великой школы и юридический факультет Сорбонны. Во время первой
Балканской войны добровольно служил в сербской армии. Затем был
дипломатом высокого ранга, председателем сербского ПЕН-клуба. Дей-
ствительный член Сербской академии наук и искусств. Умер 30 июня 1938
в Загребе (Хорватия, Югославия).
Книги поэзии: Песме (1903); Нове песме (1912); Песме (1924); Песме
(1936). Важнейшие собрания поэтических произведений: Песме (1947);
Песме (1952); Песме (1956); Изабрана дела (1964); Песме (1984; 1989). Поэ-
зия издавалась в переводе на русский язык.

Поэтический брат-близнец Йована Дучича, Милан Ракич прохо-


дит рядом со своим знаменитым «солнечным» современником
словно его сумрачной тенью, лунным двойником или зеркальным от-
ражением. Многие параллели можно найти даже в их биографиях.
Они были почти сверстниками. Оба учились сперва у себя на родине,
а затем в Западной Европе, что оказало сильное влияние на их ста-
новление как художников. Даже встретились они впервые в Париже,
в среде сербских студентов, обитающих в Латинском квартале, и с
тех пор сохраняли друг к другу глубокую симпатию и дружеские чув-
ства, несмотря на крайнюю закрытость характера Ракича. После
учебы оба стали дипломатами и добились на этом поприще высоких
карьерных успехов. Оба придерживались консервативных взглядов
на историю и общество. Оба писали замечательно певучие, «пра-
вильные» и рифмованные стихи и считаются классиками сербской
поэзии XX века, определившими ее лицо в так называемую «золотую
эпоху». Самый плодотворный период их творчества и время оглу-
шительной славы выпадает на первые два десятилетия века, еще
точнее — на предвоенный период. В 1920–1930-е годы, в быстро
меняющихся исторических обстоятельствах, они как бы внезапно уста-
ревают, перестают быть кумирами и сходят с авансцены культуры.
Однако в их биографиях наблюдаются и контрастные различия.
«Солнечный» Дучич и «лунный» Ракич имели прямо противополож-
ные темпераменты. Дучич был человеком, который «сделал себя сам»
и, происходя из бедной семьи, всего в жизни добился благодаря —
в первую очередь — личному упорству и трудолюбию. Ракич родился

188
МИЛАН РАКИЧ

в богатой интеллигентной семье, имеющей развитые культурные тра-


диции. Его отец был крупным правительственным функционером,
однако прославился также переводами из Гюго и Гейне. Он умер,
когда его старшему сыну Милану было четырнадцать лет. Смерть
отца оставила глубокий след в характере будущего поэта, словно
лишив его жизненной защиты и опоры. Он рос начитанным и музы-
кальным ребенком, знал иностранные языки, прекрасно разбирался
в современной литературе. Вопрос о выборе жизненного поприща
перед ним не стоял: в согласии с родовой традицией он должен был
позаботиться о престиже семьи и продолжить государственную
службу. В начале своей карьеры Ракич служил в Национальном банке,
затем в министерстве финансов и таможенных пошлин и, наконец,
до самой пенсии — в министерстве иностранных дел. За тридцать
лет он побывал консулом в Приштине, Скопье и Салониках, после
Первой мировой войны — послом в Дании, Норвегии, Болгарии,
Италии.
Жизнь его не изобиловала яркими событиями и вся прошла под
знаком строгой дисциплины и добросовестного выполнения обще-
ственного и семейного долга. Он никогда не бунтовал, внешне
полностью соглашался с жесткими карьерными условностями, обя-
зательствами и этикетом. И только в творчестве обретал способ глу-
бинного самовыражения, позволял раскрыться своей душе, пытаясь
восполнить то, что в действительной жизни не находило себе выхода.
Видя все язвы своей переломной эпохи, с ее обрушением понятий об
абсолюте, утратой идеалов, распадом традиционных ценностей и
патриархального восприятия жизни, он пытался удержаться на
скользкой поверхности всеобщего релятивизма и нигилизма, найти
опорные точки для положительного мировосприятия — и не нахо-
дил. Его поэзия — одно сплошное усилие с крайне субъективных по-
зиций «навести мосты» между своим «я», утратившим уверенность
в смысле жизни, и реальностью, которая не давала ни малейшей на-
дежды на успех поисков утраченного смысла
Творчество его невелико по объему: всего около шести десятков
стихотворений, собранных в три книжки (1903, 1912 и 1924). Первые
стихи (сонеты) он напечатал в журнале «Српски книжевни гласник»
в 1902 году, сразу же выступив зрелым поэтом. На него обратила
внимание критика, стихи получили широкую известность, его полю-
били за интеллектуальную ясность, исповедальную напряженность
и виртуозное владение языком и стилем. В дальнейшем в его твор-
честве не было никаких «периодов», переломных моментов, которые
изменили бы художественную философию автора кардинальным об-
разом. Почти все его стихи считаются антологическими. До конца
дней он оставался удивительно цельным, замкнутым и неотзывчи-
вым на чужие влияния поэтом «одной тональности» и одного знака.
Этим знаком можно считать крайний, беспросветный пессимизм.
Ракич не давал человеку ни единого шанса на гармонизацию отно-
шений с реальностью, на смягчение противоречия между страстным
порывом к жизни и неверием в ее смысл. Он довел до крайней точки

189
МИЛАН РАКИЋ

столкновение смятенной и отчаявшейся человеческой личности с


моральными и идейными коллизиями своего времени и своей среды.
Его лирический герой видит мир как бесконечную трагическую кру-
говерть разрушительных сил, бессмысленную «дикую охоту» смерти.
Человек предстает вечной жертвой безжалостного, кровожадного
преследования (травли или охоты), цель которого только одна —
уничтожение. Травля продолжается, даже когда жертва падает и ста-
новится беспомощной: преследователи ее затаптывают и добивают.
Человек в стихах Ракича «чувствует, как что-то в его сердце гниет»,
он видит «другие пределы и цвета», но они исчезают в нем же и вме-
сте с ним, в общей для всех боли. Поэт не ходит «проторенным
путем», он знает, что такое «бунт против судьбы», однако все его сме-
лые порывы захлебываются от сознания неминуемого исхода: после
«долгого плутания по краткому пути» ждет только могила.
Естественным символическим фоном его стихов становится хо-
лодная и сумрачная осенняя непогода или ночная пора. Ночная об-
разность в творчестве Ракича разработана до тонкостей: это и
вечерний сумрак как логическое завершение бессолнечного дня;
и яркий звездный парад, созерцая который человек ощущает себя
еще более мизерным; и молочная прозрачность лунного сияния,
которая убивает все краски и напоминает о смерти; и кромешная, бе-
зысходная тьма без проблесков света и надежды. Ночью поэт дает
волю мечте, в душе его трепещет тоска, «как черный цветок, который
цветет только ночью». Любовь в этом сумрачном мире тоже убий-
ственна и бесплодна, оставляет только раны, «черные, как ночь».
Ракич имел собственный взгляд на историю своей страны. Родина
казалась ему отсталой и инертной. Его задевала монотонность и без-
ликость быта ее жителей, которые «рождаются и умирают в одном и
том же доме, // И целую жизнь никуда не стремятся» («Вечный
путник»). Ракич наблюдал эту постоянную настороженность сооте-
чественников по отношению ко всему новому, идущему извне, и вся-
чески против этого восставал. Его оскорбляла инертность сербского
общества, приговаривающая человека жить монотонной жизнью, где
«серые дни проходят ни хорошо, ни плохо». Душа звала поэта «в дру-
гие пределы», которые сопрягались для него с романтикой открытых
пространств, со свободой мышления и передвижения.
В то же время западная романтика не заглушала в нем патриоти-
ческих чувств и моральной приверженности своей истории. Миро-
воззрение Ракича, до крайности индивидуализированное, все же не
могло обходиться без отождествления с коллективным наследием
своего народа. Однако горечь его размышлений была безмерна.
Наблюдая жизнь своих современников и сограждан, Ракич видел, что
они на распутье между двумя мирами и между двумя моделями ис-
торического развития — динамической и статической, гражданской
и патриархальной. При всей своей тяге к западным ценностям, он
вынужден был признать: если нация хочет выжить, она должна снова
(в который раз!) опереться на завещанный предками дух терпения и
героического сопротивления и взяться за тяжелый, самоотвержен-

190
МИЛАН РАКИЧ

ный труд, чтобы вывести страну из летаргического сна. Поэту каза-


лось, что он единственный, кто «бережно хранит старые пепелища».
Обратившись к косовскому мифу, он не был захвачен свойственным
старой романтической школе риторическим пафосом, не прибегал к
живописной реконструкции, не поддавался на искушения декоратив-
ных стилизаций. Его интересовали выхваченные из современной
реальности картины, ставшие для него символами рокового, мета-
физического проклятия. В заброшенной церкви на Косовом поле он
увидел прежде всего старую икону распятого Христа, вокруг которой
кружат вампиры, а истекающий кровью Христос простирает слабею-
щие руки к ожидаемой пастве и никого не находит.
В истории сербской поэзии Ракич оставил преобразующий след.
Его творчество отличает сдержанность и интеллектуализм эмоций,
строгость и ясность образного языка, естественность интонаций.
Пожалуй, никогда до него в сербской поэзии не было столь регуляр-
ной, правильной и звучной рифмы. Главное же в том, что Ракич стал
выразителем круга идей, весьма характерных для его эпохи, новое
содержание которой он пытался вместить в традиционные художе-
ственные формы объективного реалистического искусства. Он не
обольщался мистикой или космизмом новейших художественных
течений, не пытался с помощью предчувствий или неопределенных
символов наладить связь с потусторонним миром, не погружался в
черные бездны декадентского самолюбования, не вступал в игры со
смертью. В своих стихах он поднимался до истинно философских
обобщений, придавая образам глубину универсальных символов.
В его усилиях обрести целостную картину мира был не только
мрачный пафос безысходности. Слагая красивые стихи, он утвер-
ждал благородный, трагический героизм, стоическое терпение и
мысль о том, что, хотя смысл жизни от человека закрыт, а на поверх-
ности в ней господствует зло и страдание, всё же это зло — в конеч-
ном итоге — выносимо и столь же преходяще, как все другие формы
жизни. Парадоксальный оптимизм Милана Ракича перекликался с
традиционным балканским взглядом, закрепленным в мифологии
и возвышающим стойкость в поражении и бунтарский пафос от-
чаяния. Он перекликался и со здравым пессимизмом, который при-
нимает за аксиому мысль, что страдающий человеческий дух не в
силах выйти из темницы плоти. Лирический герой поэзии Ракича
страдал распространенной болезнью начала ХХ века — ощущением
непреодолимого противоречия между обретенным индивидуализ-
мом и древними общими ценностями, что в условиях бурного
становления нового национального сознания часто принимало тра-
гические формы.

М. Карасёва

191
МИЛАН РАКИЋ

Кoндир
Пoчуj, дрaгa, рeчи искрeнe и jaснe
Jeднe бoлнe душe, твojoj души приснe,
Прe нo oлуj стигнe и грoм стрaшни прaснe,
И нeмирнo срцe нajeдaнпут свиснe,
Пoчуj oвe пeсмe узaлуднo стрaснe.

Прe oдсуднoг бoja ja ти нисaм дao


Кoпрeну, ни бурму, ни aздиjу, кao
Стaрински jунaци, пo чeму ћeш мeнe
Пoмeнути кaдa стигнe удeс зao
И зaпиштe дeцa и зaплaчу жeнe.

Сaд нa рaзбojишту лeжи лeш дo лeшa.


Плeмићи и сeбри. Лeжи стрaшнa смeшa.
Нoћ сe хвaтa. Сaмo муњa кaткaд блиснe.
Дoк пoслeдњe жртвe стaри крвник вeшa,
Нeпрeглeднa хрпa рaњeникa киснe...

Хoћe ли мe нaћи мeђу њимa твoje


Бистрe oчи, дрaгa? Хoћe л’ из кoндирa,
К’о прeтeчa скрoмнa вeчитoгa мирa,
Пaсти кaп нa рaнe штo зjaпe и гнoje?
Хoћe л’ пaсти кaпљa штo бoлoвe спирa?

Чeкaм. Нигдe никoг. Свeтлoст дaнa гaснe,


Нoћ прoсипa тaму и чaсoвe кaснe,
Ни звeздe нa нeбу дa зa трeнут блиснe.
— Чeкaм. Нигдe никoг. Уз вaпaje глaснe
Нeпрeглeднa хрпa рaњeникa киснe...

Чeжњa
Дaнaс ћу ти дaти, кaдa вeчe пaднe,
У свeтлoсти скрoмнoj кaндилa и свeћa,
У чистoти душe мoje, нeкaд jaднe,
Читaву буjицу прoлeтњeгa цвeћa.

У сoби ћe бити сумрaк, блaг к’о твoje


Срцe, сумрaк ствoрeн дa сe дугo сaњa.
Нa oкнимa свeтлим зaбљeштaћe бoje
У тaj свeжи трeнут првoгa сaзнaњa...

Свe ћe бити лeпшe, свe дрaжe и вишe,


Нoћ кoja сe спуштa, свeт штo мирнo спaвa,
Дугo мртвo пoљe нa кoмe миришe
Кржљaвa и рeткa у бусeњу трaвa.

192
МИЛАН РАКИЧ

Кубок
Выслушай, милая, это прощальное слово.
Ближе тебя у меня никого не осталось.
С нами судьба обошлась беспощадно — сурово,
Нам не победа, нам пораженье досталось.
Нашею кровью родная земля пропиталась.

Трупы усеяли поле бескрайнее битвы.


Тут и юнцы, чья щека не ведала бритвы,
Тут и седые, видавшие виды, юнаки.
Слышатся стоны, предсмертные чьи-то молитвы.
Небо нахмурено. Молнии блещут во мраке.

Как, дорогая, поверь мне, и горько и жалко,


Что не поднёс я в подарок тебе полушалка
Или колечка, как требует старый обычай.
Чтоб помянула, склонясь над старинною прялкой,
Воина, ставшего вражескою добычей.

Как я хочу, чтоб меня твои ясные очи


Тут отыскали, средь этой беспамятной ночи.
Капля из кубка, хочу, чтоб упала на раны,
Вечный покой молодому солдату пророча,
Вечный покой под крестом на вершине кургана.

Жду. Никого. Только ночь над бескрайней могилой.


Небо без звёзд. Шелестение мглы чернокрылой.
Брошенных касок и брошенных фляжек полуда.
Жду. Никого. Под дождём, шелестящим уныло,
Мокнет убитых и раненых тёмная груда.

Желание
Вечером сегодня станешь предо мною,
Вспыхнет над свечами сумрак загустевший.
Дам цветов холодных, пахнущих весною, —
Дар души усталой, вдруг разбогатевшей.

Вспыхнет и погаснет зеркало в прихожей,


Тень на подоконник, вздрагивая, влезет.
Сумрак засверкает в этом доме, схожий
С сердцем твоим добрым, созданным, чтоб грезить.

Станет всё дороже, выше и спокойней —


Эта ночь, что близко, свет, что засыпает.
Мёртвая поляна, где в траве покорной
Быстро и беззвучно клевер высыхает.

193
МИЛАН РАКИЋ

И тaкo крaj цвeћa oстaћeмo сaми...


— Прoлићe сe тaдa, кao буjнe кишe,
Стидљиви шaпaти у блaжeнoj тaми,
И рeчи из кojих прoлeћe миришe...

Призив

Пoмeни мe у мoлитвaмa твojим


Кaд сунцe пaдa зa дaлeкe гoрe.
Jeр знaj дa мeнe кoбнe мисли мoрe,
И дa сe, кao слaбo дeтe, бojим.

Ти чистa душo, буди Гeнoвeвa,


Нaд зaспaлим Пaризoм кoja бди,
Дoклe пoд њeним блaгoслoвoм снeвa
Љубaвник чeдaн и злoчинци сви;

И нeк пoд твojoм мoлитвoм зaћутe,


O зaштитницe вeчнa душe мoje,
Свe кoбнe мисли штo ми срцe мутe,
И, к’о злoчинци, спрeмнe зa бoj стoje.

Пoмeни мe у мoлитвaмa, милa,


И ja ћу знaти у чaсoвe тaмe,
Кaд oпeт грунe нeчaстивa силa,
Дa дoбрa душa твoja пaзи нa мe...

Силнo зaдoвoљствo
Ja имaм чaсoвa дугoг oчajaњa,
Бeзнaдeжнe тугe, oбмaнa и jaдa;
Ja имaм чaсoвa кaд сe слaткo сaњa
И пoжуднo жeли и блaжeнo стрaдa.

Ja имaм чaсoвe чeднe, крoткe, смeрнe,


Кaд чистoтoм трeптe мисли мoje млaдe,
И у мojoj души, пoбoжнe и вeрнe,
Зaшумoрe химнe, пoхвaлe и нaдe.

Jeст, душa je мoja к’о кутиje стaрe


Штo у свeтoм хрaму нa дoврaтку стoje,
Гдe прoлaзник свaки спуштa скрoмнe дaрe
Зa смирeнe свeцe и зa ближњe свoje.

Пoкoлeњe свaкo, вeлику ил’ мaлу,


Спустилo je у њу милoстињу кojу,

194
МИЛАН РАКИЧ

Встанем над цветами в комнате бесплотной,


В комнате, пронзённой темнотой сквозною...
Зашумит, как ливень по листве холодной,
Шёпот торопливый, пахнущий весною.

Призыв

В молитвах помяни меня, родная,


Когда исчезнет солнце за горою:
Знай, одержим я мыслью роковою,
И страх — как в детстве — душу наполняет.

Будь Геновефой, чистая душою,


Покой Парижа трепетно хранящей,
В ночи благословляющей всех спящих,
Невинных и замысливших дурное.

И пусть умолкнет пред твоей молитвой,


Заступница, души моей опора,
Мысль роковая, что уже готова
Напасть, вооружившись перед битвой.

В молитвах помяни меня, родная,


И я узнаю в этот час суровый,
Когда ударит тьма, ударит снова:
Твоя душа — мою оберегает...

Великая радость
Бывают часы — я томлюсь ожиданьем,
Печалюсь, обманутый, горько рыдаю.
Бывают часы — и, объятый мечтами,
Я жадно желаю, блаженно страдаю.

Бывают часы — я свободен от скверны,


Все мысли мои так чисты и невинны,
В душе моей — благочестивой и верной —
Звучат беспрестанно хвалебные гимны.

Душа — что шкатулок украшенных пара,


Стоящих у входа в часовне старинной
Для лепты прохожих, для скромного дара
На благо смиренным святым и любимым.

И все поколения — много иль мало —


В неё свою милостыню опустили:

195
МИЛАН РАКИЋ

Љубaв или мржњу, пoгрду ил’ хвaлу,


Oсмeх или oтрoв и жaoку свojу.

Сaд крoз жилe мoje струje крви рaзнe,


Ja рoпћeм и пeвaм, ja кунeм и слaвим,
И кoрaчaм смeлo, бeз стрaхa oд кaзнe,
Кривудaвoм стaзoм и путимa прaвим!

Oчajaњe, тугa, бeдa? Прaзнe рeчи!


Кaд нa зeмљи вишe нeмa мoћи тe
Дa у мojoj души пoмути ил’ спрeчи
Силнo зaдoвoљствo, oсeћaти свe!

Зимскa нoћ
Пaлo je ињe. К’о сaблaсти бeлe,
У тaнкoм вeлу кao дa сe jeжe,
Снуждeни стoje бoрoви и jeлe
И oпуштeнe зимзeлeнa врeжe.

Вoдoскoк смрзнут ћути, к’о дa снeвa.


Зeмљa je пунa тajaнствeнe стрaвe;
К’о вoштaницa кoja дoгoрeвa
У хлaднoj сoби, мртвaцу крaj глaвe,

Мeсeц сe гaси... Свудa нeбo сињe,


И с гoлих грaнa кaткaд пaднe ињe...

Нoћи, лeдeнa нoћи, ja тe вoлим,


Кao штo вoлим свe кржљaвe ствoрe
Штo сaмрт нoсe у грудимa гoлим
И кoje тajнe бoљкe дугo мoрe,

— Дoк тaкo тoбoм сa блeдих висинa,


К’о прeдзнaк тajних и кoбних oткрићa,
Бeзглaснo струjи хлaднa мeсeчинa
И бoлнa блaгoст умирућих бићa...

Кao бajкa...
Хтeo бих jeдну нoћ кaд мeсeц куњa,
Плaчeвaн, кржљaв, бeз сjaja и бoje,
A зeмљa имa сeтaн мирис дуњa
Штo мeсeцимa у прoзoру стoje;

И свe дa будe тужнo, свe дa будe


Кao дa свудa jeчe бoлнa дeцa,

196
МИЛАН РАКИЧ

Любовь и вражду, мёд улыбок и жало,


Хвалу и хулу не скупясь положили.

И в жилах моих разной крови смешенье,


Ропщу я, пою, славлю и проклинаю,
Извилистой тропкой иду без сомненья,
Дорогой прямою без страха шагаю.

Отчаянье, горе? Пустое! На свете


Нет силы, что мне помешать бы сумела
Вместить в себя радость великую эту —
Всё чувствовать, всё, без границ, без предела.

Зимняя ночь
Пал иней. В бледной тишине могильной —
Сосна и ель, под белым флёром этим,
Стоят и зябко ёжатся, бессильно
Ветвей зелёных опустивши плети.

Замолк, обледенел поток усталый.


Земля полна какой-то жуткой новью;
Как та свеча, что тихо догорала
У мертвеца в холодном изголовье.

Луна тускнеет в бездне тёмно-синей,


А на ветвях блестит, искрится иней...

О, я люблю тебя, ночь ледяная,


Люблю, как всё ущербное, больное,
Что, от недуга тяжкого страдая,
Дыханье смерти чует за спиною.

В твоей тиши из этой бездны чудной,


Как роковое тайное признанье,
Струится молча свет холодный, лунный,
Несущий боль и благость умиранья.

Как в сказке
Одну бы ночь с мерцающим закатом,
Когда луна бесцветная тускнеет,
А от земли печальным ароматом
Айвы, хранимой на окошке, веет;

И всё так скорбно, словно отовсюду


Звучат детей болезненные стоны,

197
МИЛАН РАКИЋ

Рaстaпajу сe чeжњe кao грудe,


И свe крoз сутoн пригушeнo jeцa;

Пa кaд нa мeнe пaдну уснe твoje,


Дa зajeцaмo и ми, oбaдвoje...

Хтeo бих jeдну нoћ вeнчaнo бeлу,


Прoвидну, свeтлу, сву у мeсeчини,
Дa нeзeмaљски изглeд да твoм тeлу,
И свaкoj ствaри, и дa ми сe чини

К’о бajкa дa je, дa тo ниje jaвa,


Дa с мeсeчинoм свe сe стaпa сaдa,
И нeoсeтнo губи сe и пaдa,
И свe нeстaje, и свe ишчeзaвa —

Пa кaд нa мeнe пaдну уснe твoje,


Дa ишчeзнeмo и ми, oбaдвoje...

Дoлaп
Ja знaм jeдaн дoлaп. Црн, глoмaзaн, труo,
Стojи кao спoмeн из прaстaрих дaнa.
Њeгoву сaм шкрипу кao дeтe чуo.
Стaрa грубa спрaвa дaвнo ми je знaнa.

Jeдaн мaли врaнaц oкрeћe гa трoмo,


Мaлaксao дaвнo oд тeшкoгa трудa.
Вучe бeднo кљусe, сипљивo и рoмo,
Бич гa биje, улaр стeжe, жуљи рудa.

Врaнчe, ти си биo пун снaгe и вoљe,


И дoлaп си стaри oкрeтao живo.
Тeшилa тe нaдa дa ћe бити бoљe;
Млaд и снaжaн, ти си слaткe снoвe снив’о.

Aл’ je прeшлo врeмe прeкo твoje глaвe,


Изнeмoглo тeлo, мaлaксaлe мoћи.
Пoзнao си живoт и нeвoљe прaвe,
И jулиjскe жeгe и студeнe нoћи.

O, кaкo тe жaлим! — глe, сузe мe гушe, —


Oличeнa судбo свих живoтa рeдoм,
Тeбe, брaћу људe, и свe живe душe,
Jeднaкe прeд oпштoм нeминoвнoм бeдoм.

Пoднe. Ти би вoдe. Кo ћe ти je дaти?


Ту крaj твojих нoгу жубoрeћи тeчe.

198
МИЛАН РАКИЧ

Растапливая горькую остуду


Шуршанием рыданий приглушённых;

Когда уста твои моих коснутся,


Два наших вздоха в общий стон сольются...

Одну бы ночь в наряде подвенечном,


Прозрачную и светлую такую,
Чтоб взгляд мой мог в любом предмете встречном
Твою прочесть загадку неземную.

Как в сказке, с лунным светом нереальным


Сливаются расплывчатые тени,
Чтобы всего за несколько мгновений
Стать сладостным видением астральным, —

Когда уста твои моих коснутся,


Два наших сердца в унисон забьются...

Чигирь
Вот чигирь. Громоздкий, чёрный, полусгнивший
Он стоит, как будто памятник былому.
Скрип его натужный я ребёнком слышал,
Грубый звук шарманки, мне давно знакомый.

Медленно ступает конь тяжёлым шагом,


С каждым оборотом чигиря слабея.
Из последних сил хромает, бедолага,
Хлещет кнут, мозоли и рубцы алеют.

Конь мой вороной, ты сил был полон прежде


И чигирь крутил ты весело и резво.
Ты о лучшей доле тешился надеждой,
Молодой и бодрый — об ином ты грезил.

Но над головою пролетело время,


Ослабело тело да иссякли силы,
И познал ты жизни горестное бремя,
Зной сносил июльский, холод ночи стылой.

О, как жаль тебя мне! — слёзы, слёзы душат:


То всего живого горькая судьбина.
Сам ты, братья-люди — все живые души
Пред бедою этой общею едины.

Полдень. Но напиться кто тебе позволит?


Пусть у ног твоих — движенье струй поющих,

199
МИЛАН РАКИЋ

Aли бич фиjукнe... Нaпрeд, нeмoj стaти


Дoк нe пaднe нajзaд спaсoнoснo вeчe.

Пoднe. Ти си глaдaн. Ти би трaвe хтeo,


Свудa oкo тeбe буja трaвa густa,
И мирисe њeнe ћув дoнoси врeo,
Aли бич фиjукнe. Збoгoм, нaдo пустa!

Ти си кao и ja oд млaдoсти рaнe


Oсeтиo oпшту судбу штo нaс гaзи,
И глaдaн и жeдaн прoвoдиo дaнe
Свe у истoм кругу, свe нa истoj стaзи.

Ти си кao и ja, нa jулиjскoj жeзи,


Дoк жубoри вoдa крaj тeбe у виру,
Сaњao o срeћи, нaгрaди, и нeзи,
Сaњao o дoбрoм, зaслужeнoм миру.

O, к’о змиja љутa кoш уљицу свojу,


Oстaвити бeду, нeсрeћу и злoбу,
И удaрцe бичa стeчeнe у знojу,
И свeмoћну пoдлoст и oпшту гнусoбу.

Пусти снoви! Нaпрeд, врaнчe, нeмoj стaти,


Нe мириши трaву, нe oсeћaj вир;
Нaгрaду зa трудe нeбo ћe ти дaти:
Мрaчну, дoбру рaку и вeчити мир!

Дрaгим пoкojницимa
Вeруjeм дa нeгдe вaн нaшeгa кругa,
Вaн грaницa зeмљe кржљaвe и сивe,
Пoд вeчитим сjajeм нeпрeглeдних дугa,
Вaшe дрaгe душe кao нeкaд живe.

Aли чeстo путa мojу душу плaви


Нeумитнa сумњa. Ja дрхтим и стрeпим,
Дa ли стe мa гдeгoд, криви или прaви,
У стрaнaмa црним или вeчнo лeпим.

Jeр вaс никaд нeмa у дaнимa тугe,


Кaд нaм срцa стрeпe и судбe сe плaшe,
Дa нaм дaтe, дoбрe нeкaдaњe другe,
Свe милoснe рeчи и утeхe вaшe.

Зaр ви, дрaгe душe, бeз сузe у oку,


Бeз бoлa, глeдaтe судбу нaшу круту,

200
МИЛАН РАКИЧ

Кнут свистит... Ступай, вперёд иди, доколе


Вечер не падёт, спасение несущий.

Полдень. Мучит голод. Вот трава густая,


В шаге от тебя растёт, и запах свежий
С ветром до тебя горячим долетает.
Кнут свистит... Прощай, напрасная надежда!

В молодости ранней, как и я однажды,


Ты узнал, судьбой подмяты все какою,
И ходил, томимый голодом и жаждой
День за днём по кругу, тою же тропою.

Как и я, в день жаркий обливаясь потом,


Слушая журчанье родника живое,
Ты мечтал о счастье в холе и заботе,
О давно тобой заслуженном покое.

Лишь бы, как змея, что сбрасывает кожу,


Прочь отринуть беды, горести и злобу,
Этот свист кнута, и боль, и голод тоже,
Подлость и коварство позабылись чтобы.

Конь мой вороной, оставь, мечтать не надо...


Ты иди, крути чигирь свой что есть силы!
Небеса за труд дадут тебе награду —
Вековечный сон и добрую могилу!

Дорогим умершим
Верю я, что где-то, вне пределов этих,
Вне земли, что чахнет, тлением объята,
Под бескрайних радуг вековечным светом
Все вы, дорогие, живы, как когда-то.

Но, увы, мне часто сердце наполняет


Горькое сомненье, боль и страх всечасный,
Что и вправду души ваши обитают
В тех краях красивых, в тех краях ужасных.

Оттого что нет вас в дни печали рядом,


В дни пугливых судеб и сердец озябших,
В дни, когда, как раньше, были бы отрадой
Ласковые речи, утешенья ваши.

Ах, ужель, родные, можете без боли


Видеть вы, слезы не уронив украдкой,

201
МИЛАН РАКИЋ

Oчajaњa нaшa и бeду дубoку


И лутaњa дугa нa крaткoмe путу,

Ил’ вaс тaмo гoрe грубe нeкe силe


Стeглe, и нe дaду ни рeчи ни дeлa,
Ствaрajући oд вaс, душe мoje милe,
Jaднe Прoмeтeje бeз пoлeтa смeлa!

O, aкo je тaкo, дрaгe душe, aкo


Ви живитe сaдa зa вeчитo врeмe
Нeпoмичнe, хлaднe, нeмoћнe и нeмe,
— Бaш je други живoт стрaшниjи нo пaк’о...

Jeднa жeљa

Ja бих, у нoћимa стрaшнoг искушeњa,


Кaд дaмaри биjу к’о чeкићи прaви,
Кaд сe oнa штo сe никaдa нe мeњa,
Вeчнa стaрa рaнa, oпeт зaкрвaви;

Ja бих дa ми врeмe дa свe мoje дaнe,


Штo би рeдoм дoшли с дaлeких крajeвa,
Дa их, свe oдjeднoм, кao jaтo шeвa,
Пустим у слoбoду нa чeтири стрaнe!

Дa их бaцим свудa, и нa вjeки вeкa!


Пo прeдeлу мрaчнoм, сjajнoм, тoплoм, лeднoм,
И с oчимa пуним плaнинa и рeкa
Дa прoживим живoт у трeнутку jeднoм!

Jeр мoja je душa силoм дувнa сeдa


Штo мeђ чeтир зидa вeк прoвoди зao,
Нeкoриснa, сухa, бeсплoднa и блeдa,
Нит’ je кoгa знaлa, нит’ њу кoгoд знao.

И у дугe нoћи, срeд тишинe глухe,


Нaд пoљимa мртвим пуним свeтoг мирa,
Крoз прeдeлe пустe и крoз грaнe сухe,
Сaмo звoнe звoнa с тужнoг мaнaстирa.

Ja бих дa исцрпeм дaнe мoгa вeкa


Нaпрeчaц, у крajу тoплoм, или лeднoм,
И с oчимa пуним плaнинa и рeкa
Дa прoживим живoт у трeнутку jeднoм!

202
МИЛАН РАКИЧ

Беды и напасти, злую нашу долю,


Долгие скитанья по дороге краткой.

Или в тех краях вас держат злые силы,


Грубо вас сковали — ни сказать, ни сделать, —
Обращая души дорогих и милых
В скорбных прометеев без деяний смелых.

Если так и сталось, души дорогие,


Если так живёте, вечности отдавшись,
Без движенья, сил, холодные, немые, —
Адских мук страшнее жизнь такая ваша...

Одно желание

В минуту страшного искушения,


Когда пульс, как молот, ударит в ночи,
Когда возвращаются старые тени
И вечная рана кровоточит,

Если б все мои дни были мне дарованы


И вместе явились из далёких краёв,
Я бы их, как ласточек, как воробьёв,
Отпустил на свободу, на все четыре стороны!

Я бы бросил эти дни на веки веков! —


В мрачный и светлый край, тёплый и ледяной,
Чтоб с глазами, полными гор и облаков,
Прожить всю жизнь в мгновенье одно!

Ведь моя душа — черница седая,


Век проводит злой в четырёх стенах,
Бесполезная, бледная, бесплодная, сухая,
Никого она не знала и её никто не знал.

Слышен в долгие ночи, в тишине глухой,


Над мёртвым полем, где святой покой,
Через ветви сухие и пустые края, —
Только звон из печального монастыря.

Я бы сразу вдруг исчерпал свой век


В мрачной и светлой стране, тёплой и ледяной,
И с глазами, полными гор и рек,
Прожил жизнь в мгновенье одно!

203
МИЛАН РАКИЋ

Прeлaзнo пoкoлeњe
Гoспoд je тaкo хтeo дa мe ствoри
У зeмљи гдe сe мoнoтoнo живи:
Прoмичу дaни ни бoљи ни гoри,
И, сиви, клизe у нeдoглeд сиви.

A сaм сaм сeби другу душу дao


И с њoмe чeжњe и пoтрeбe нoвe,
И дoк мe oвдe гњeчи удeс зao,
У прeдeлe мe другe душa зoвe.

И, шeтaлицa, ja сe вeчнo крeћeм


Измeђу свeтa чeзнућa и ствaри:
Jeдaн мe гoни кao крвник стaри,
A други кришoм пoсипa мe цвeћeм.

A судбинa ћe зaтo дa мe смрви,


И oсвeтничкo врeмe дa мe згaзи,
Jeр сaм вaн њeгa, узaврeлe крви,
И нe кoрaчaм пo утртoj стaзи.

Прoпaшћу и ja, и сa мнoм сви oни


Рoђeни с душoм нeмирнoм, у дaнe
Ћифтинскe стрaсти и нaмeрнe мaнe,
Кaд нeoбичaн oсeћaj сe гoни!

Тaквa je судбa! Никo нeћe знaти


Дa нeкaд бeсмo први, прeмдa мaли,
Кoлeну нaшeм дa смo, кao мaти,
Нoв jeзик с нoвим oсeћajeм дaли.

Jeр Бoг je тaкo хтeo дa нaс ствoри


У дoбa кaд сe мoнoтoнo живи,
Кaд дaни нису ни бoљи ни гoри,
A људи млaки, jeднoстaвни, сиви...

Oсвит
Кaд дoђe нoћ и ширoм цeлoг свeтa
Плинe тишинa штo крeпи и гoди,
И дугe сeнкe висoких дрвeтa
Пaдну пo мирнoj зeлeнкaстoj вoди,

И свe зaћути к’о дa у тoм чaсу


С висoвa тaвних, с тajaнствeним хукoм,
Свeoпштa смрт сe нa свe стрaнe рaсу
Гушeћи живoт свojoм мoћнoм рукoм, —

204
МИЛАН РАКИЧ

Переходное поколение
Таким Господь решил меня создать
В стране, где так живётся монотонно,
Где дни — не лучше и не хуже — мчатся вдаль
И, серые, скользят во тьме бездонной.

А я себе другую душу дал,


И с ней желанья новые познал,
Пока здесь злой удел меня гнетёт,
Уже в иной предел душа зовёт.

Скиталец вечный, я то там, то здесь —


Всегда в пути между двумя мирами:
Небытие меня преследует, как месть,
А этот мир тайком кропит цветами.

Судьба меня желает раздробить,


А мстительное время — растоптать,
Я вне его, а кровь кипит, чтоб жить.
По торному пути — не мне шагать.

Я пропаду, со мной — и все они,


Рождённые с душой мятежной, в дни
Мещанской страсти, хищного порока, —
Ведь всё иное изгоняется жестоко!

Таков наш рок! Никто не будет знать,


Что мы когда-то первыми шагали,
Что поколенью нашему, как мать,
Речь новую и чувство дали.

Такими Бог нас пожелал создать


Во времена, когда живётся монотонно:
А дни — не лучше и не хуже — мчатся вдаль,
А люди — вялы, серость их — бездонна.

Рассвет
Когда приходит ночь и утешенье
Дарует тишина и укрепляет,
Высокие деревья тени
На воду мирную, зелёную бросают.

Всё умолкает, словно в это время


С высот, темнеющих с таинственной тоской,
Всеобщей смерти расточилось племя
И душит жизнь могучею рукой, —

205
МИЛАН РАКИЋ

Ja знaм, тo мртвилo je пустa вaркa.


Oбмaнa хлaднa кao сaнтa лeдa;
Ja знaм: живoтoм буja свaкa твaркa,
И хиљaдaмa oчиjу мe глeдa

Из густoг жбуњa, из цвeћa и трaвe —


Тo стaри грeси у зaсeди стoje —
И млaз лeдeни кajaњa и стрaвe
Прeплaви нaмaх бeднo срцe мoje.

И чуjeм кaкo злoкoбни слaвуjи


Пojу у лишћу висoких дрвeтa,
И пoрeд свeгa стрaхoвитo хуjи
Стaринскa пeсмa o тaштини свeтa.

— Срчaнa буди, бeднa душo мoja,


И нeк тe сaдa ништa нe кoлeбa.
Бeз рoптaњa, бeз крви и бeз бoja,
Врeмe je дoшлo и стрaдaти трeбa.

Прeживи мукe рaспeтoгa Христa


Зa свe у тeби штo грeши и стрaдa,
Зa дужнoст, кao Шпaртaнaцa тристa,
Узвиси живoт вeличинoм jaдa!

Прeкaли сe нa oгњу бoлa чистa,


И пoднoсeћи мирнo мукe oвe,
Дoк рaвнoдушнo нeбo сjajeм блистa,
Прeпoрoђeнa, чeкaj дaнe нoвe!

И снoвa мeсeц трeпeри нa вoди,


И спaвa рeкa, и пoљe, и гoрa,
И свуд тишинa штo крeпи и гoди.
— Истoк сe вeдри, звeздe гaсe.. Зoрa.

Нa Кoсoву
[Oд лoмци ]

Симoнидa
(Фрeскa у Грaчaници)

Искoпaшe ти oчи, лeпa сликo!


Вeчeри jeднe, нa кaмeнoj плoчи,
Знajући дa гa тaд нe види никo,
Aрбaнaс ти je нoжeм изб’о oчи!

Aли дирнути рукoм ниje смeo


Ни oтмeнo ти лицe, нити устa,

206
МИЛАН РАКИЧ

Я знаю, эта мертвенность — виденье,


Обман, холодный, как мерцанье льдин;
Я знаю: жизнь кипит во всех твореньях
И тысячами глаз на нас глядит

Из трав, цветов и дикого кустарника,


И старый грех вот-вот метнёт копьё,
И ледяное щупальце раскаянья
Хватает сердце бедное моё.

Я слышу, как зловеще соловьи


Ревут под цепенеющей листвой,
Выводят трели жуткие свои —
Напев старинный о тщете всего.

Теперь отважна будь, душа моя,


Ничто не может нас поколебать.
Без ропота, без крови, без вранья,
Настало время — надобно страдать.

Пускай от крестной муки станет чистым


Всё, что в тебе грешит, страдает, спорит.
Во имя долга, как спартанцев триста,
Ты жизнь свою возвысь величьем горя!

Спокойно эти муки ты испей


И закались в огне чистейшей боли,
Пусть небо блеском равнодушным колет —
Ты, возрождённая, жди новых дней!

А месяц блики нá воду бросает,


Спит лес и поле, звёзды чуть горят,
И тишина бодрит и утешает —
Восток светлеет... Занимается заря.

На Косове
[Ф р аг мен т ы ]

Симонида
(Фреска в монастыре Грачаница)

О, дивная фреска! А где твои очи?


В пустующий храм проскользнувши ужом,
Албанец во мгле наступающей ночи
Глаза тебе выколол острым ножом.

Но он не решился коснуться рукою


Лица твоего и пылающих уст.

207
МИЛАН РАКИЋ

Ни злaтну круну, ни крaљeвски вeo


Пoд кojим лeжи кoсa твoja густa.

И сaд у цркви, нa кaмeнoм стубу,


У искићeну мoзaик-oдeлу
Дoк мирнo снoсиш судбу твojу грубу,
Глeдaм тe тужну, свeчaну и бeлу;

И кao звeздe угaшeнe, кoje


Чoвeку ипaк шaљу свeтлoст свojу,
И чoвeк види сjaj, oблик и бojу
Дaлeких звeздa штo вeћ нe пoстoje,

Тaкo нa мeнe сa мрaчнoгa зидa,


Нa пoчaђaлoj и стaринскoj плoчи,
Сиjajу сaдa, тужнa Симoнидa,
Твoje вeћ дaвнo искoпaнe oчи...

Нaпуштeнa црквa

Лeжи стaрa сликa рaспeтoгa Христa.


Млaз му крви цури низ слoмљeнa рeбрa;
Oчи мртвe, уснe блeдe, сaмрт истa;
Нaд глaвoм oрeoл oд кoвaнa срeбрa.

Дaр нeгдaшњeг плeмствa и пoбoжнoг сeбрa,


Ђeрдaн oд дукaтa o врaту му блистa.
Пo oквиру утиснутa срмa чистa,
A oквир je рeз’о умeтник из Дeбрa.

Тaкaв лeжи Христoс срeд пустoгa хрaмa.


И дoк, нeoсeтнo, свудa пaдa тaмa,
И jaтo сe нoћних птицa нa плeн спрeмa,

Сaм у пустoj цркви, гдe кружe вaмпири,


Oчajaн и стрaшaн, Христoс рукe шири,
Вeчнo чeкajући пaству, кoje нeмa...

Минaрe

Стрчи минaрe изнaд црних кућa,


Тaнкo и бeлo. Нoћ лaгaнo пaдa,
Кao дaн jaснa нoћ и кao дaн врућa,
И с брeжуљaкa врaћajу сe стaдa.

Вoћњaци, цвeћa и пeсaмa пуни,


Гдe зaчикуjу кoсoви слaвуje,

208
МИЛАН РАКИЧ

И вышел, и скрылся, как тать, за рекою,


Покуда был храм ещё гулок и пуст.

Смотрю я, как ты в полутёмном притворе,


Средь древних икон и старинной резьбы,
В своём золотом королевском уборе
С достоинством сносишь удары судьбы.

Лица твоего не коснулась обида,


Всё так же светло и прекрасно оно,
Сиянье идёт от него, Симонида,
Как свет от звезды, что погасла давно.

Местами потрескалась древняя фреска,


Ударам упрямых веков поддалась,
Но смотрит всё так же внимательно-резко
Зрачками-лучами проколотый глаз...

Заброшенная церковь

Икона старая распятого Христа


Лежит. Из рёбер кровь течёт, течёт струёю.
Недвижен мёртвый взгляд. Как смерть бледны уста;
И среброкованый венец над головою.

Дар набожных господ и давних крепостных,


Дукатами блестит вкруг шеи ожерелье.
Оклад узорчатый искусников былых,
Из Дебра резчиков ревнивое изделье.

И так лежит Христос среди пустого храма.


Уж стаи птиц ночных на зов летят упрямо,
И гаснет медленно вокруг неверный свет.

Один, забытый здесь, где кружатся вампиры,


Христос, истерзанный, во мраке руки ширит
И, страшный, паству ждёт, которой больше нет.

Минарет

Взмыл минарет, белоснежный и тонкий,


Над чернотою домов. А над садом
Ночь закружилась, ясна, словно полдень.
С дальних холмов возвращается стадо.

Сад полон фруктов, цветов, птичьих песен:


То соловьи звонко спорят с дроздами,

209
МИЛАН РАКИЋ

И нa oвцaмa, зaрaслим у вуни,


Клeпeтушe штo рaвнoмeрнo бруje.

Aли ћe свe тo прoћи, и, у чaсу,


Нeпрeглeднa ћe нoћ oстaти сaмa,
Oбући ћe сe свeт у црну рaсу,
Прoгутaћe гa нeпрoзрaчнa тaмa,

Сaмo ћe, кao знaк истрajнe мoћи


И oсвajaчкoг стaрoг нaдaхнућa,
Стрчaти мирнo у тoj oпштoj нoћи
Бeлo минaрe изнaд црних кућa.

Тaj oгрoмни мeсeц лимунoвe бoje


Тaj oгрoмни мeсeц лимунoвe бoje
Штo к’о aвeт лутa нaд гoрaмa нaшим,
Сипajући мирнo хлaднe зрaкe свoje,
Зaштo гa сe клoним и штo гa сe плaш им?

Кao сaн искoнски прoхуjaлe срeћe


Утиснутe дaвнo у људскoj пaмeти,
Oн сe свaкo вeчe крoз прoстoрe крeћe,
Вeчнa oпoмeнa oнoг штo сe свeти!

Хлaдни мртви свeтe, дaлeкo oд мeнe!


Прoшли су мe снoви, нe буди их вишe.
Oдврaћaм oд тeбe мирнe мoje зeнe
Штo пoд мeсeчинoм нeкaд сузe лишe.

Увeк имaш млaдa срцa и свe млaдe


Пaрoвe штo живoт тeк снивajу сaдa,
И бeзбрojнe кулe oд кaрaтa грaдe
И вeчитo дижу штo вeчитo пaдa.

Oстaви сe мeнe. Ja прoшлoсти хoћу,


Хoћу дa спoкojствo сиђe нa свe стрaнe.
У прoшлoсти трaжим чaрoбну мирнoћу
Дa, вeдaр, зaвршим мoг живoтa дaнe...

Хлaдни мртви свeтe, дaлeкo oд мeнe!


Ja нe трaжим ништa и нe жeлим ништa,
И к’о мирни стрaжaр, бeз рoкa и смeнe,
Ja брижљивo чувaм стaрa пeпeлиштa.

Нo aкo и прoшлoст изнeвeри мeнe,


Будe ли и oнa вaркa пунa рaнa, —
Зaклoпићу oчи мoje нaмучeнe
С ужaсoм штo икaд видeх свeтлoст дaнa...

210
МИЛАН РАКИЧ

Тучные овцы, обросшие шерстью,


Мерно бредут и звенят бубенцами.

Гомон недолгий... Мгновенье промчится —


Ночь молчаливою станет и мрачной,
В чёрную рясу весь мир облачится,
Будет проглочен тьмой непрозрачной.

Только — как знак несгибаемой мощи,


Завоевания прежнего знамя —
Будет царить минарет этой ночью,
Белый и тонкий — во мгле над домами.

Та луна большая лимонного цвета


Та луна большая лимонного цвета
Призраком скользит над горным краем нашим.
От её пустого ледяного света
Отчего бегу я, отчего мне страшно?

Словно то виденье счастья золотого,


Чей остался оттиск в сердце человечьем,
Вечный тусклый отблеск светоча дневного
В тёмных небесах проходит каждый вечер.

Навсегда изжил я дивное мечтанье,


Мир холодный, мёртвый, мир далёкой ночи!
Раньше в лунном свете исходил слезами —
Нынче же спокоен, сухи мои очи.

У тебя довольно молодых героев


И влюблённых, что мечтают вдохновенно,
Из песка и карт дома и замки строят,
Вновь и вновь возводят рухнувшие стены.

А меня оставь. Я прошлого желаю,


Тишины хочу, чарующей, прекрасной,
В прошлом я покой ищу и уповаю
Лишь на то, что будет день последний ясным.

Мир холодный, мёртвый, лунный мир далёкий!


У меня ни просьбы нет, ни страсти ярой.
Я бессменный сторож, призванный без срока
Охранять покой на пепелищах старых.

Если же меня обманет и былое,


Полным ран и боли бредом обернётся,
Я тогда глаза усталые закрою
В ужасе, что видел я свет дня и солнца.

211
МИЛАН РАКИЋ

Jaсикa

Нaд крoвoвимa нeбo сивo,


A измaглицa влaжнa лутa
И к’о прoзрaчнo мeкo ткивo
Пoкривa прaвцe мoгa путa.

Нa oмoрини људи, звeри


И биљe, свe сe мртвo чини.
– Jaсикa jeднa тeк трeпeри,
Jaсикa тaнкa у висини.

Трeпeри сaмo, o jaсикo!


Тaj тaмни нaгoн штo тe крeћe
Рaзумeo joш ниje никo,
Рaзумeти гa никaд нeћe.

Нo oн зa мeнe сaдa знaчи


Тaj нeумитни живoт штo сe
Никaдa joш тe нe пoмрaчи
И кojи мутнe струje нoсe,

Пoбeдник вeчни, увeк чиo,


Извaн дoбрoгa и вaн злoгa,
Дaнaс к’о jучe штo je биo,
Jaчи oд смрти и oд Бoгa.

Трeпeри сaмo, o jaсикo!


Глeдaм тe с чeжњoм и сa тугoм.
Нa бoлoвe сaм дaвнo свик’о,
Сa jaдoм живим кao с другoм,

И кaд нa живoт мислим цeo,


Кojи je биo штo je сaдa,
Нa мojу душу к’о црн вeo
Oгрoмнa тeшкa сeнкa пaдa.

Нo к’о пaукa штo зa мрeжу


Вeзуjу тaнки кoнци oни,
Дрхтajи твojи мeнe вeжу
Зa вeчни живoт oд искoни,

И у дну тужнe душe мoje,


К’о нaгoвeштaj нoвe вeрe,
Вeсeлo кao лишћe твoje,
Нaгoни тaмни зaтрeпeрe...

212
МИЛАН РАКИЧ

Осина

Над крышами седое небо,


Сырой туман в ночи блуждает,
Своей прозрачной мягкой тканью
Мою дорогу устилает.

Все люди, звери и растенья


Мертвы от духоты — их нет.
И лишь одна осина тенью
Трепещет тонко в вышине.

О, трепещи, моя осина!


Призыв тоски твоей тревожной
Ещё никто понять не в силах,
Да и никто понять не сможет.

Но для меня тревога значит


Той жизни неподкупной ход,
Что никогда не будет мрачен,
Хоть мутная струя течёт.

Вот победитель — вечен, огнен,


Он вне добра и зла любого,
Он был вчера, как и сегодня,
Сильнее смерти, крепче Бога.

О, трепещи, моя осина!


Как мне ни приходилось туго,
Хоть боль давно невыносима,
Сроднился я с бедой, как с другом.

Когда я думаю о жизни —


Что прежний день, что новый день, —
На душу мне, как чёрный призрак,
Ложится траурная тень.

Но как паук привязан к сети


Тончайшей нитью, так хранит
Меня твой трепет — я на свете
И юн, и вечен искони.

На дне души моей печальной


Есть новой веры точный знак —
Листва твоя весёлой тайной
Трепещет, падая во мрак...

213
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС. ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Поэт, публицист. Родился 10 марта 1880 в селе Заблачье близ Чачака


(Сербия) в многодетной семье сельского трактирщика. Учился в гимназии
в Чачаке и Заечаре. Был сельским учителем, чиновником налоговой
службы и таможни. В годы Первой мировой войны добровольно служил
в сербской армии; был военным корреспондентом, прошел трагический
путь отступления через Албанию; эвакуирован на греческий остров
Корфу, затем во Францию. Страдал туберкулезом. 16 мая 1917, воз-
вращаясь на родину, погиб в Ионическом море у берегов Корфу при кру-
шении пассажирского судна, торпедированного немецкой подводной
лодкой.
Книги поэзии: Утопљене душе (1911); Ми чекамо цара (1913); Важ-
нейшие собрания поэтических и других произведений: Сакупљене песме
(1921); Песме (1939); Песме (1956); Песме (1959); Сабрана дела: Песме
(2003); Можда спава и друге песме (2006); Виолина и друге песме (2008).
Поэзия издавалась в переводе на русский язык.

Творчество Владислава Петковича-Диса, ознаменовавшее собой


поздний этап символизма, давно уже стало антологическим. В отли-
чие от своего современника — «князя поэтов» Йована Дучича,
любимца образованной публики, эстета, светского человека и дип-
ломата, Дис всю жизнь оставался бедным скитальцем, самоучкой,
погруженным в себя «проклятым поэтом». Наследие Диса и Дучи-
ча — два полюса «золотого века» сербской литературы.
В семье он был девятым из тринадцати детей. Отец рано умер,
мать выбивалась из сил, тщетно пытаясь обеспечить детям сносный
достаток. По завершении курса гимназии юноша, учившийся весьма
посредственно, не сумел сдать экзамены на аттестат зрелости, что,
впрочем, не помешало ему получить место сельского учителя, а через
два года — стать мелким чиновником. Переехав в Белград, он начал
печатать стихи в ведущих журналах, взяв псевдоним Дис (средний
слог имени, означающий отрицание, раздвоение, но и — дыхание).
Этот нервный и впечатлительный человек нашел себе друзей в бо-
гемных кругах столицы, среди декадентов и обитателей литератур-
ного дна. Первый сборник его стихов, «Утопленные души» (1911),
безжалостно разгромил знаменитый критик Йован Скерлич, нетер-
пимый к пессимизму и душевной расслабленности. Он писал, что это
черная, отрицающая все и вся поэзия, стихи неуча и грубого имита-
тора: автор воспроизводит атмосферу извращенных «Цветов зла»

214
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Бодлера, ему близка не боль, но болезнь душевная. Однако у Диса


отыскалось много единомышленников и защитников.
Он женился, молодые были бедны, но счастливы; у них родилось
двое детей: сын и дочь. Королевская академия предоставила неиму-
щему литератору Дису годичную стипендию. Он выпустил вторую
книгу стихов, «Мы ждем царя» (1913), в которой писал о разорении,
постигшем родину в пожарах Балканских войн, о необходимости
национального сплочения, возрождения созидательного духа, но
пессимистически предвещал «черное время упадка». Не принятый
в армию по состоянию здоровья, Дис как журналист — рядовой
запаса — прошел с отступавшими частями весь горестный путь к
Адриатике. В пути он написал несколько «Незавершенных песен».
Во Франции усугубились его проблемы со здоровьем (всё сильнее
давала о себе знать чахотка), мучили заботы о семье, которая, остав-
шись в Сербии, фактически голодала. Он рвался на родину, но погиб
в морской пучине. Пароход, атакованный немецкой подлодкой,
затонул. Немногие спасшиеся пассажиры вспоминали, как молчали-
вый, натужно кашляющий человек с большими усами помогал
матросам рассаживать пассажиров по спасательным шлюпкам, а сам
оказался в числе последних — в шлюпке, которую затянуло в воронку
от стремительно уходящего под воду громадного корабля.
Поэзия Диса сразу была награждена эпитетами: «галлюцинирую-
щая», «меланхолическая», «минорная». Не обласканный жизнью
поэт видел действительность отстраненно, отчужденно, в явлениях
и формах, не связанных между собой причинно-следственными свя-
зями. Его творчество в психологическом смысле было бегством в
подсознание, к чему-то потустороннему, иррациональному, интуи-
тивно угадываемому. Этому способствовала крайняя близорукость
поэта, которая с детства заставила его охотней всматриваться в себя,
чем в окружающее. Он словно бы шел по жизни на ощупь, не имея
сил сопротивляться ударам судьбы, воспринимая их безропотно,
лишь искал любви, которая будоражила воображение неясными об-
разами. Такое состояние души сделало из него поэта-интуитивиста,
сумевшего претворить свою жизненную разочарованность в транс-
цендентное мировидение.
Лирика Диса наполнена образами темницы человеческой жизни,
снов ярче яви, блаженной нирваны, меланхолического примирения
с несчастьями и страданиями. Жизнь казалась поэту подобной тю-
ремному заключению, человек является в нее не по своей воле, с пла-
чем, который ничему и никому не помогает, ибо жизнь неумолима.
Рождение воспринимается как разрушение теплого гнезда или вы-
падение из него. Лирический субъект пассивен, покорно-равнодушен
к внешним обстоятельствам. В поэзии Диса важен мотив видения:
всё в природе имеет глаза — это связь с земной жизнью (которая у
самого поэта, по причине слабого зрения, оказалась слишком слаба)
и одновременно путь к звездам, в космическое пространство, кото-
рое представлялось ему освобождением из узилища жизни. Звезды
в его поэзии олицетворяли собой всё, что противоположно смерти, —

215
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

небо, воздух, свет, сияние. Глаза живых существ, кроме связи с мате-
риальным миром, олицетворяли созерцание звезд, стремление ввысь
и в прошлое, к «потерянному раю», который существовал на Земле,
пока «звезды не вытекли» из глаз человеческих. А теперь, когда на
Земле воцарилась «ночь без неба», человеку остается только воссоз-
давать рай в мечтах и воспоминаниях.
И «с закрытыми глазами» поэт чувствует «дыхание гроба», он в
жизни не видел ничего, «что бы не умерло», разве только иллюзии…
В стихотворении «Нирвана» развернута метафизическая картина
мира: в основе вселенной абсолютный покой и безмолвие, всеобщая
нирвана, в которой гаснет любое дыхание жизни, исчезает время,
останавливаются морские волны, дуют «мертвые ветры», обезличи-
вается всякий образ. Узнику «темницы» жизни такое состояние
кажется блаженством. В стихотворении «Может, спит она», написан-
ном в балладной форме, речь о любви, но не о конкретной, посюсто-
ронней, чувственной и страстной, а о трансцендентной, платонической,
совершенной. В визионерском экстазе поэт размышляет об антаго-
низме сна и бодрствования, жизни и смерти, памяти и забвения, знания
и интуитивного видения, и отдает предпочтение сну и интуиции.
Где-то «вне всякого зла» он видит любящие глаза женщины, которых
не забудет никогда, потому что только любовь побеждает забвение,
смерть, время. Путь жизни вел его к «прекращению яви».
Дис использовал свой язык — алогичный, суггестивный, не пере-
дающий выстроенные мысли, а «рисующий» — с помощью намеков,
ассоциаций, сравнений — смутные видения, состояния души, «атмо-
сферу». Его строки навевают предчувствия чего-то недостижимого и
недосказанного. Характерной особенностью поэтического восприятия
Диса была ассоциативная синестезия, стихи полны запахов, звуков,
оттенков цветов (чаще всего мрачных). Даже когда поэт прибегал к,
казалось бы, вполне традиционным фигурам и тропам, они — в потоке
оборванных, недоговоренных, условных связей — обретали загадоч-
ное звучание, тайные оттенки, призрачную окраску. Границы объ-
ективного, материального пространства размывались, вместо него
возникали безмерные, субъективные миры. Поэт словно бы говорил
про себя, вел с самим собой напряженный диалог, который не пред-
полагал участия третьего лица, а потому допускал недоговоренности,
нечеткую прорисовку деталей, осторожные умолчания, медитативное
безмолвие. Зазор непонимания между автором-интравертом и его чи-
тателем снимался, когда читатель, захваченный ритмикой, потоком
метафор, начинал воспринимать внутренний, заложенный в стихах
эмоциональный заряд и словно бы подключался к чужому диалогу,
вникая в его иррациональный, визионерский смысл. Если Дучич своим
творчеством способствовал созданию высокого и ясного, норматив-
ного литературного языка, опирающегося на логические связи и
положительные семантические и дескриптивные возможности, то Дис
говорил только «от себя», тем языком, единственное назначение
которого — быть адекватным орудием поэтического самовыражения
и метафизического поиска.

216
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

В творчестве Диса сербский символизм развил свое трагическое


начало, особенно востребованное в канун Балканских войн и Первой
мировой войны, когда культурный и экономический подъем начала
века сменился штилем, тревожным ожиданием чего-то, что должно
затронуть самые корни существующего порядка вещей. Индивидуа-
лист, порвавший с традиционным укладом жизни, но не уверовав-
ший в позитивистские доктрины, воспринимал происходящее в мире
трагически, как дегуманизацию, отчуждение и безысходность. Во
время войны штиль в искусстве сменился бурными волнами аван-
гардных течений. Дис встал на сторону поэзии, наполненной жаждой
духовного освобождения, проникновения в бездны мироздания,
в скрытые слои бытия. За ним шло новое поколение, которое в
поэзии искало не истину или здоровый оптимизм (чего требовал от
литературы Скерлич с его эстетикой «здравого смысла» и обще-
ственной пользы), а непосредственное выражение своей внутренней
жизни. Именно поэтому по поводу небольшой книжки Диса «Утоп-
ленные души» в периодике разгорелась полемика и в защиту его
дружно выступили ведущие молодые поэты. Символист Дис творил
в предчувствии авангарда, его трансцендентное поэтическое мыш-
ление стало прообразом поэтики экспрессионизма.

М. Карасёва

217
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Прoстo имe
Крoз мojу душу прoшлa су двa рaтa,
Двa стaрa oрлa зaвeтa и слaвe,
Прoшлa су црнa, зaсићeнa jaтa,
Пaли крстaши и зaстaвe прaвe.

Крoз мojу душу прoшлe су свe трубe,


Дoбoши, пeсмe и крвaвe сeчe,
Иљaду срцa штo гину и љубe,
Дaн пун грoбoвa кao звeзда вeчe.

Крoз мojу душу прoшли су пукoви,


Eпoлeтe, сaбљe и шињeли сиви,
Oгaњ и jуриш; и joш нoви, нoви,
Jунaци мртви и jунaци живи.

Крoз мojу душу прoшлe су свe вoдe,


Крвaвa пoљa и умрли крици,
Брeгoви, клaнци, стeгoви слoбoдe,
Бeли крстoви, свeтли рaњeници.

Крoз мojу душу прoшлa су стoлeћa,


Њих пeт нa брojу, с тoпузoм и ђoрдoм,
Спaљeнa лeтa и мртвa прoлeћa,
Пoдигнут нaрoд сa љубaвљу гoрдoм.

Крoз мojу душу, прeкo стрaхa, рaнa,


Прoђe пoбeдa, вeрa, нoви зрaци,
Oсмeх и лицe зoрe дoбрoг дaнa,
И прoстo имe: сeљaци, сeљaци.

Нa oнoмe брeгу
† Jaнky Веселиновиħу

Нa oнoмe брeгу, штo je нaд живoтoм,


Трaжиo сaм мeстo гдe стaнуje срeћa,
И ишao дугo oкружeн лeпoтoм
Из прeдeлa снoвa у прeдeлe цвeћa.

И ja сaм сe пeo, уздизao гoрe,


Мислиo сaм дa си нa нajвeћeм вису,
И дa плeтeш вeнцe, дoнoсиш бoкoрe,
Дa си свa у цвeћу и сaмoм мирису.

Aли тa je сликa прeвучeнa прaхoм,


И стojи к’о спoмeн минулих oбмaнa:

218
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Простое имя
Через душу мою две войны прогремели,
Два старых орла завета и славы,
Стаи чёрных стервятников пролетели,
Крестоносцы и стяги витязей правых.

Через душу мою прогремели все трубы,


Барабаны и песни, и кровавые сечи,
И тысячи сердец, что гибнут и любят,
День полон гробами, как звёздами — вечер.

Через душу мою полки прошагали,


Сабли, эполеты, шинели полевые,
Огонь и атака; и снова вставали
Мёртвые герои и герои живые.

Через душу мою протекли все воды,


Кровавые поля и умершие крики,
Вершины, ущелья и знамёна свободы,
Белые кресты и раненых лики.

Через душу мою просвистали столетья,


Пять их по счёту, с саблей — на орды,
Выжженные вёсны и мёртвые лета,
Восставший народ, любящий и гордый.

Через душу мою, против страха и горя,


Новой победы проступают грани,
И улыбка, и вера, и добрые зори,
И простое имя: крестьяне, крестьяне.

На том холме
† Янко Веселиновичу

На том холме, что ввысь возносит свод зелёный,


Обитель радости искать я был готов,
И долго шёл, красой земною окружённый,
Шёл из державы снов в страну цветов.

И я к вершине брёл, карабкался всё выше


И веровал, что ты на самой вышине
Сплетаешь всем венки, благоуханьем дышишь,
И вся — в цветах, и их подаришь мне.

Картина эта уж давно покрыта прахом,


Она — как памятник, надежд угасших свет.

219
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Ja joj кaткaд приђeм сa тугoм и стрaхoм,


Кao дрaгaн дрaгoj пoслe мнoгих дaнa.

Виoлинa

У трeнуцимa кaдa тaкo клoнe


И бoл и нaдa, и млaдoст и цвeћe,
Кaд стрaх и oчaj и судбинa звoнe
Сaмрт, кoja сe нeумитнo крeћe

Нa мojу љубaв, нa свe жeљe мoje,


Нa мoje нeбo, мojу бaшту кринa —
У тим чaсимa нaђу сe нaс двoje,
И тaд плaчeмo ja и виoлинa.

У трeнуцимa кaдa вeтaр мукa


Oдe нeчуjнo прeкo мoje глaвe,
И пojaвe сe сaн, дубинe звукa
И мeлoдиjа — тaд приjaтнe jaвe

Oпкoлe мeнe, и тaд мoje oкo


Нe види вишe прeдeo oд сплинa:
Ja сe oсeћaм пoдигнут висoкo,
И тaд пeвaмo ja и виoлинa.

Мрaчaн и вeдaр ja идeм живoтoм


Дo стaрих, црних и свeтлих oбaлa,
Гдe дишe пустoш и мир сa лeпoтoм,
Гдe прoпaст живи и гдe нeмa зaлa.

Гдe нeмa зaлa. Сa зaнoсoм нeким


Ja чeстo идeм из тужних дoлинa
Нeгдe, дaлeкo, сa звуцимa мeким,
И ту смo срeћни ja и виoлинa.

Утoпљeнe душe

Joш jeднoм сaмo o дa ми je дићи


Испoд живoтa свeт умрлих нaдa;
Joш jeднoм сaмo o дa ми je ићи
Прoстoрoм снoвa пoд видикoм jaда.

Пoтajнa слaбoст и жудњa кa срeћи,


Скривeнe мисли у бojи љубaви,
Њeн пoглeд нeкaд свe штo знaдe рeћи,
Joш jeднoм сaмo дa je дa сe jaви.

220
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Порою подхожу я к ней с тоской и страхом,


Как милый к милой после многих лет.

Скрипка

Тот миг, когда безудержно слабеют


Надежда, боль, и молодость, и цвет,
Когда отчаянье и страх судьбой владеют,
А смерть за ними движется вослед —

Неотвратимо, на любовь, на все желанья,


На сад, на лилии, на неба облик зыбкий, —
Тот час — мгновенье нашего свиданья.
И плачу я, и плачет моя скрипка.

Когда безмолвья ветерок далёкий


Неслышно веет у меня над головой,
Мечта является, и тайный звук глубокий
Становится мелодией живой.

И я окутан ею, моё око


Уже не замутится сплином липким.
Я чувствую, что вознесён высоко,
И оба мы поём — и я, и скрипка.

Иду по жизни, пасмурен и ясен,


К тем берегам, где мрачно и светло.
Там дышит пустота, покой прекрасен,
Там лишь небытие — пропало зло.

Пропало зло. Из тех долин унылых


Я ухожу с восторженной улыбкой
Куда-то далеко, за звуком милым...
Мы оба счастливы — и я, и моя скрипка.

Утопленные души

Хоть раз ещё припасть бы мне к надежде,


Чьи родники иссохли, отзвучали;
Хоть раз ещё увидеть бы, как прежде,
Простор мечты и окоём печали.

Хоть раз ещё прошла б моя дорога


По заливным лугам любовной жажды;
С глазами, говорившими так много,
Ещё мне повстречаться б хоть однажды.

221
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

У хaрмoниjи свeтлoсти и тaмe,


Лик душe трajнo гдe сe oд нaс криje,
Гдe свeсти нeмa вeћ идeje сaмe,
Oткуд бoл слeћe дa oсeћaj свиje

У мeни o њoj, o лeпoти, цвeћу


И o млaдoсти — o joш jeднoм сaмo
Дa ми je дa сe мoje мисли крeћу,
Дa ми je дa сaм joш jeдaнпут тaмo.

Дa ми je дa сaм прeдeлимa oним


Гдe су ми млaдoст, сaн и успoмeнe,
Кoд нeгдa свojих дa je дa сe склoним
С лeпoтoм њeнoм штo к’о мирис вeнe.

Ил’ дa je грoбљa, сeнки, вeтрa, звукa


И игрe мртвих, aвeтиња кoлo,
Дa je бoлoвa, сeћaњa, jaукa —
Знaмeњa дa сaм нeкaд и ja вoл’о.

Aл’ ниje. Ja знaм, сви ти дaни стaри,


И жeљe, њeнa тугa и лeпoтa,
И нeжнe вeзe oсмeхa и чaри
Нeмajу вишe зa мeнe живoтa.

Нeмajу вишe живoтa ни зa њу


Свa њeнa љубaв и мoja стрaдaњa:
Дрeмeж и сутoн и нoћу и дaњу.
Нaмa сe спaвa. Нaмa сe нe сaњa.

Губe сe рeдoм, труну пoд живoтoм


Aлeje бoлa и пoднeбљa плaвa,
И мoja лирa сa њeнoм лeпoтoм,
Тугoм и срeћoм... Дa je дa сe спaвa.

И сaмo кaткaд, aл’ тo рeткo бивa,


Њу кaдa видим пoсрeд oвих зaлa,
Прилaзи мeни нeкa мaглa сивa,
Нaгoвeст блeдa дaлeких oбaлa.

Глeдeћи дугo тaj мaглeни вeo,


Кaмo сe дaни мojи рaзaсушe,
Шири сe пoкрoв вeлик, прoстрaн, бeo,
Пoд кojим лeжe утoпљeнe душe.

222
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

В гармонии извечных тьмы и света,


Где наших душ от нас же скрыты лики,
Где от сознанья мы не ждём ответа,
А только ощущений ловим вскрики, —

Там с юностью хоть раз единый снова


Я напоследок встретиться смогу ли,
Чтоб чудом ожили цветы былого
И мне в лицо по-вешнему пахнули?

Забытый край... Безмерно расстоянье...


О, хоть на миг попасть бы мне в те дали,
Где облик тот и тех очей сиянье
Цвели — и, я считал, не увядали!

Пусть за спиною — жалоб, стонов звуки,


Я их повторно выдержать сумею,
Пройду через утраты, беды, муки
Во имя краткого свиданья с нею.

Но нет!.. Всё, что прошло, неповторимо;


Пора любви была так быстротечна,
Что кажется: любовь промчалась мимо —
Сверкнув, погасла для меня навечно.

Где чар, улыбок нежные сплетенья?


Они и для неё исчезли тоже,
И между нами — только прах цветенья.
Мы спим и не проснемся уж, похоже.

И жар сердец, и боль, и краски мира —


Всё погружали дни под волны жизни.
На нет, на нет моя сходила лира,
Чтоб крепче нам спалось — потом, по тризне.

Лишь изредка, со временем всё реже,


Когда взгляну наверх из глуби тёмной,
Какой-то призрак с берега мне брезжит,
Чуть видимый, бесцветный и бездомный.

И тает под ветрами зла, обмана,


И ропот на поверхности все глуше,
И ширится густой покров тумана,
Покоящий утопленные души.

223
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Утeхa
Мисao сe губи, нeстaje и тoнe
У дoлини плaчa, гдe сe нaдa купa,
Гдe стрaдaњa живe, гдe сe сузe рoнe
И гдe тoчaк пaтњи клoпaрa и лупa.

И дoк мис’о спaвa, клoнулa, у миру,


Извиja сe љубaв нa крилимa нoћи,
И сa сoбoм нoси рaзлупaну лиру,
И крeћe сe, лeбди пo мojoj сaмoћи.

Кao eхo срeћe, бeз шумa и глaсa,


Прeкo тajних снoвa висинaмa стрeми,
Кao зoрa нeбoм зрaчнo сe тaлaсa,
Кao вeчe у нoћ губи сe и нeми.

И трaг joj oстaje, и сликa сe ствaрa:


Нeбo плaвo, вeдрo, кao њeнo oкo,
Пoглeд кojи причa, тeши, рaзгoвaрa,
Пoимa и вoли и глeдa дубoкo.

Ja oсeћaм душу и свojу и њeну:


Oбe, вeчнe, стoje нa jeднoм oсмeху,
Нa jeднoм прoстoру, дaлeкoм врeмeну,
Кoje кaткaд ступa и шaпћe утeху.

Нирвaнa
Нoћaс су мe пoхoдили мртви,
Нoвa грoбљa и вeкoви стaри;
Прилaзили к мeни кao жртви,
Кao бojи прoлaзнoсти ствaри.

Нoћaс су мe пoхoдилa мoрa,


Свa усaхлa, бeз вaлa и пeнe,
Мртaв вeтaр дувao je с гoрa,
Трудиo сe свeмир дa пoкрeнe.

Нoћaс мe je пoхoдилa срeћa


Мртвих душa, и сaн мртвe ружe,
Нoћaс билa свa мртвa прoлeћa:
И мириси мртви свудa кружe.

Нoћaс љубaв дoлaзилa к мeни,


Мртвa љубaв из свиjу врeмeнa,
Зaљубљeни, смрћу зaгрљeни,
Пoд пoљупцeм мртвих успoмeнa.

224
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Утешение
Мысль тонет, уплывает, исчезает
В долине плача, где надежда тонет,
Где горе вечно слёзы проливает,
Где колесо мучений вечно стонет.

Покуда дремлет мысль, покоясь с миром,


Уносится любовь на крыльях ночи,
Разбитую с собой уносит лиру
И бродит по пустыне одиночеств.

Как эхо счастья, вняв безмолвный жребий,


Всё ввысь сквозь грёзы тайные стремится,
Как алая заря, что светит в небе,
Как вечер тот, что в ночи растворится.

След остаётся, и встаёт картина:


Глаза её — как небо голубое,
Их взгляд возносит душу из пучины,
Всё понимая, говорит со мною.

Мы — две души, летящие к истокам,


Мы — вечны, и улыбка нам — спасенье
В одном пространстве, времени далеком,
Что к нам придёт, прошепчет утешенье.

Нирвана
Этой ночью принимал гостей я:
Мёртвыми, пришедшими с визитом,
Был оплакан я как их потеря
В мире прошлом, ими позабытом.

Этой ночью созерцал моря я —


Без воды, с присохшей к грунту пеной;
С мёртвых гор дул ветер, умирая
Вместе с угасающей вселенной.

Этой ночью зрел я, как объяты


Души мёртвых умиротвореньем,
Как цветов погибших ароматы
Замирают в мёртвом дне весеннем.

Этой ночью встретил я влюблённых,


Взятых смертью под свою опеку,
Так счастливо ею отлучённых
От всего, что в тягость человеку.

225
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

И свe штo je пoстojaлo икaд,


Свojу сeнку свe штo имaђaшe,
Свe штo вишe jaвити сe никaд,
Никaд нeћe — к мeни дoхoђaшe.

Ту су били умрли oблaци,


Мртвo врeмe с истoриjoм дaнa,
Ту су били пoгинули зрaци:
Сву сeлeну притисну нирвaнa.

И нирвaнa имaлa je тaдa


Пoглeд кojи нeмa људскo oкo:
Бeз oбликa, бeз срeћe, бeз jaдa,
Пoглeд мртaв и прaзaн дубoкo.

И тaj пoглeд, к’о кaм дa je нeки,


Пaдao je нa мeнe и снoвe,
Нa будућнoст, нa прoстoр дaлeки.
Нa идeje и свe мисли нoвe.

Нoћaс су мe пoхoдили мртви,


Нoвa грoбљa и вeкoви стaри;
Прилaзили к мeни кao жртви,
Кao бojи прoлaзнoсти ствaри.

По гробовима
Ја немам сузе за оне младиће,
Што су остали кланцима и пољем;
Све друг до друга као једно биће
Као једна жртва нараштају бољем.
Ја немам сузе за оне младиће.

Што су весели пошли из свог стана,


Као да их зове за границом коло:
Њине су груди пуне светлих рана,
На које душе прнула је холо.

Ја немам сузе за тај покров бели,


Кроз који чујем један шапат дуги:
«Са својих њива живот смо донели,
И знамо где смо, знамо где ће други.
Гробови данас добро су понели».

Ја немам сузе за хумке синова,


Из којих ведро буде се слободе,

226
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Всё, что некогда существовало,


Что имело тень, а то и разум,
Бытия оковы разорвало
И передо мной предстало разом.

Небосвод, безоблачный и серый,


Звёзд, лучей усопших отсвет странный,
Мёртвые века, эпохи, эры —
Было всё полонено нирваной.

Радости людские, как и горе,


Гасли перед взором её властным;
Жизнь испепелялась в этом взоре,
Мёртвом, равнодушно-беспристрастном.

Два пустых, огромных её ока,


Словно камни, надо мной нависли,
Чтоб, мигнув лишь, раздавить жестоко
Будущее, сны, желанья, мысли...

Этой ночью принимал гостей я:


Мёртвыми, пришедшими с визитом,
Был оплакан я как их потеря
В мире бренном, ими позабытом.

По могилам
Нет слёз для юношей этих — не плачу,
Поля и топи — провалов чёрные жерла:
Все вместе, одно существо, не иначе.
Лучшим поколениям принести себя в жертву.
Нет слёз для юношей этих — не плачу.

Ушли из себя весело и упрямо,


Как будто там, за гранью, зовёт их коло,
Их груди — одна светлая рана,
На рану душа нагадила им подло.

Нет слёз у меня — покровы смертные белы,


Сквозь них я слышу один долгий шёпот:
«Мы со своих полей жизнь принесли смело,
Мы знаем, куда другие пойдут, слышим топот.
Сегодня могилы полны — вот такое дело».

У меня нет слёз для сыновних курганов,


Из них бодро просыпается свобода,

227
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

И нови дани, и приче џинова,


И старе земље, планине и воде.
Ја немам сузе за хумке синова,

За хумке деце отаџбине ове,


Што су свој живот као булке дала
За стару мис’о и границе нове,
За прошлу славу и реч са гусала.

Уместо сузе да мртве делије


Ожале редом, нек гробове њине
Песма из срца, из груди прелије:
Велика песма уместо црнине.
Уместо сузе да мртве делије

Ожале редом, нек у њине кости


Уиђе љубав новога појаса
И бол мој, зашто овај живот прости
Нисам спустио у борбу таласа.

Звoнa нa jутрeњe

Увeк у срeдини кoja рaни чaмoм,


Ja нисaм вeрoв’о дa ћe дoћи икaд
Рaстaнaк сa пустoм и сумoрнoм тaмoм;
Вeрoв’о сaм, сунцe дoћи нeћe никaд.

Сунцe дoћи нeћe дaнe дa oзaри,


Дa зaстaли живoт пoкрeнe нaбoљe,
И зeмљу кojу су пoвeли вoзaри,
Нeутeшнo мaли и бoлeснe вoљe.

Вeрoв’о сaм дa ћe мoj нaрaштaj зaћи


Зa нeрaвну бoрбу, сaв излoмљeн, и дa
Ja ћу с њимe oпeт у грoбу сe нaћи,
Дa чeкaмo пoтрeс кojи oкoв кидa.

Aли нисaм знao дa oнaj кo стрaдa


Грeши кaд сувишe и вoли и жeли,
Дa нa зeмљи увeк нajбoљa je нaдa
Кaд сe свe oбнaвљa: чoвeк и цвeт свeли.

Увeк у срeдини штo дух свaки стeжe,


Зaпaзиo нисaм сeм њe ништa другo.
И чeстo сe питaх, штa мe зa свeт вeжe:
Зaклoњeн идeaл? Ил’ стрaдaњe дугo?

228
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

И новые дни, и рассказы джиннов-гигантов,


И старые земли, и вечные горы, и воды.
У меня нет слёз для сыновних курганов.

Для курганов детей, которым отечество снится,


Что жизнь свою, как мак полевой, подарили,
За старую мысль и иные границы,
За прошлую славу, и под гусли слова сочинили.

Не надо оплакивать мёртвых героев,


Выть по очереди, пусть гробы тесны —
Песня из сердца гробы их раскроет:
Вместо мрака смерти — великая песня,
Пусть без слёз мёртвых героев, —

Оплачет каждого, пусть в их кости


Войдёт любовь нового поколения
И боль моя, почему я жизнь простую не бросил,
Не отдал на борьбу — волн покоренье,
Не отдал на борьбу — волн повторенье.

Звон к заутрене

Живший средь созданий, раненных тоскою,


Я не верил вовсе, что смогу расстаться
С этою унылой, беспросветной тьмою,
И восхода солнца не мечтал дождаться.

Разве эту землю солнце обогреет,


Разве ожидать ей можно лучшей доли,
Если у кормила подлые плебеи,
В чьих ничтожных душах — ни крупицы воли?

Я считал, что слабо наше поколенье


Для борьбы неравной, и в могилу снова
Вместе с ним сойду я, светопреставленья
Ждать, как избавленья ото сна дурного.

Знать не мог я, грешный, что в любови страстной


Роковая сила — от гордыни падшей,
Что одна надежда нам сияет ясно,
Обновляя дух наш, как цветок увядший.

Живший средь созданий, что порыв мой прежде


Подавляли, чем он обретал призванье,
Спрашивал себя я, что меня здесь держит:
Идеал ли скрытый? Иль само страданье?

229
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Ja нисaм слутиo дa ћe дaни дoћи,


Вeлики и вeчни, бaш у мoje дoбa,
Двoглaви oрлoви дa ћe рeдoм прoћи
Oкo свиjу глaвa, прeкo свaкoг грoбa.

Ja нисaм слутиo испoд нoћи сивe


Дa су вeћ ту рукe спaсoнoснe, здрaвe,
И груди, гдe тoплo свa прeдaњa живe,
Дa су нaм пристигли нoсиoци слaвe.

Ja нисaм слутиo oтaџбинa дрaгa,


Пoслe снa дубoкoг, дa чeкa спoкojнo
Звoнa нa jутрeњe дa устaнe снaгa,
Зaспaли духoви и цaрствo пoкojнo.

Ja нисaм слутиo, у дaнимa тугe,


Устaнaк нaрoдa и пojaву рaтa:
И дoк крв je тeклa, oсeћ’о сaм дугe,
Oтвoрeнo нeбo, рaнe свaкoг брaтa.

И oсeтих и тo дa спуштeну глaву


Зaнaвeк пoдижeм, дa сaм дaнaс вeћи;
Дa дeлo из крви пружa свeтлoст прaву,
И пут кojи вoди и миру и срeћи.

Цвeтoви слaвe
Oни спaвajу сви дo jeднoг, рeдoм,
У плиткoм грoбу, нeскрштeних руку,
Бeз свoг пoкрoвa и пoд тeшкoм бeдoм,
И труну мирнo кao у сaндуку.

Oни спaвajу, нeсeбични, блaги,


С рaнaмa живим и мртвим oчимa,
Вeликe душe кao кaмeн дрaги,
Вeчитa пeсмa кojу им oтимa.

Oни спaвajу, ти нaши синoви,


У свojoj крви, бeзбрижни к’о тићи,
Зaбoрaвљeни к’о мртви кринoви,
И пoнoсити к’о стaри плeмићи.

Oни спaвajу пo Бaлкaну цeлoм


Зa дoбрo туђe, зa спaс свoг плeмeнa:
Никaд нe бeху сa зaстaвoм бeлoм
Ти млaди мoмци вeликoг врeмeнa.

230
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Я не мог представить, что парадом славы,


Грозный, словно вечность, прошумит однажды
Сквозь мою эпоху вихрь орлов двуглавых,
Над сомкнутым строем, над могилой каждой.

Я не мог представить, как крепки и верны


Руки тех, в чьей воле избавленье наше,
Чьи сердца свободны от холодной скверны,
А мечты — фантазий самых дерзких краше.

Я не мог представить, чтоб в Отчизне милой,


После ледяного сонного покоя,
Как в былое время к утрене звонили,
Пробуждая наше Царство вековое.

Я не мог представить в скорбную годину


Праведную жертву общего восстанья,
Всенародной брани дивную картину
И в разверстом небе радуги сиянье.

Но теперь, увидев ясно правду эту,


Понял я, сколь счастлив тот, кто смотрит прямо, —
Ведь деянья крови к истинному свету,
К истинному миру — путь короткий самый.

Цветы славы
Они навеки спят в могилах братских,
Раскинув руки, под открытым небом.
Как спали бы в гробах своих солдатских,
К уюту равнодушные и к бедам.

Они навеки спят, невозмутимы,


В груди уже не чуя холод стали,
Их души с ярким жемчугом сравнимы,
А жизни — с песней, чей полёт прервали.

Они навеки спят, так безмятежны,


По-детски глядя ввысь беспечно-смело,
Как лилии мертвеющие, нежны,
И гордые, как старая властела.

Они навеки спят по всем Балканам,


Связавшие судьбу с Отчизны благом,
Герои, вопреки жестоким ранам,
Не вышедшие к смерти с белым флагом.

231
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Oни спaвajу прoсти, бeз укрaсa,


И њинe груди густи црви плaвe;
И дoк сe губe из свoг лeпoг стaсa,
Хумкe им рaсту у цвeтoвe слaвe.

Штaпoви и штaкe
Дa сe пoклoним прeд вaмa, jунaци,
Штo сaд нoситe штaпoвe и штaкe:
Нoвoмe дoбу ви стe свeтли зрaци,
К’о мнoги живи, кao мнoгe рaкe.

Дa сe пoклoним oдaнo и смeрнo


Прeд вaмa штo стe тe рaнe бeз лeкa
Примили нa сe к’о знaмeњe вeрнo
Истинскe службe, прoбуђeнoг вeкa.

Дa сe пoклoним прeд вaмa штo сaдa


Нa свaки кoрaк брижљивo пaзитe:
Ту скoрo цaрствo згaзили стe, мaдa
Сaд мaли пoтoк сa мукoм гaзитe.

Пoшли стe у рaт и здрaви и смeли,


И oстaвили кућe и гajeвe:
Нa путу свoмe пoбeдe стe срeли
И oживeли прaстaрe змajeвe.

Пoшли стe у рaт сa нoжeм и пушкoм


Нa нoж и пушку двa зликoвцa стaрa,
И у двa мaршa свojoм снaгoм мушкoм
Нaрoд стe спaсли мрaкa и Тaтaрa.

Пoшли стe у рaт пoнoсити, скрoмни,


Бeз мнoгo «урa!», aл’ хрaбри и прoсти;
Дoшли стe кући лoмни, мнoгo лoмни,
Нoсeћи зeмљe и слoмљeнe кoсти.

Плeту сe вeнци зa jунaкe мнoгe,


Дижу сe ситни, устajу нeзвaни;
Aли ви, дивни, бeз рукe и нoгe,
Бићeтe нaши jунaци нeзнaни.

Крв и дoбрoтa
Ту, нa рaтишту, тe jeсeни кoбнe,
Нaшлo мe писмo, њeнe злaтнe рeчи,
И мoja мaлa, прaстaрa дoбрoтa.

232
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Они навеки спят, и нам такими


Запомнятся; покуда змей кровавый
Их очи пьёт, уже встают над ними
Могильные холмы цветами славы.

Костыли и палки
Низкий поклон вам, Отчизны герои!
Лишь костыли вам сегодня — подмога,
В новую эру вы входите строем,
Много — живых, но и умерших много.

Низкий поклон вам, земной и смиренный!


Болью кричит ваша каждая рана.
Жизни отдали за век этот бренный,
Снова восставший от сна и обмана.

Низкий поклон! Разве он не заслужен?


Как осторожен теперь из вас каждый,
Переходя ручейки, что поуже
Царства, стёртого вами однажды.

В бой уходили здоровы и смелы,


Дома остались зелёные рощи.
В древних драконов метали вы стрелы,
Сделали нашу историю проще.

Весь арсенал ваш — охотничий ножик


Да ружьецо — на злодеев старых:
Два марш-броска без троп и дорожек —
И перебита тьма янычаров.

Шли вы на бой — не с седыми висками,


Многие даже «ура» не кричали,
А возвращались почти стариками,
Чаще — другими, чем были вначале.

Многие нынче готовы без боя


Славу принять и награды — по датам,
Мы же с поклоном земным и с любовью
Дарим венки — неизвестным солдатам.

Кровь и доброта
На поле брани, в осень роковую
Её письмо тогда меня застало.
Моя бесхитростная доброта

233
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Крaтким пoкрeтoм свe oдaje грoбнe


И сaн лeшeвa, oнaкo сирoтa,
Зaклoни сoбoм дa зeмљa нe jeчи.

И зaчудих сe oткуд кoд њe снaгe


Дa црнe сликe свe oдjeднoм скинe,
Дa ми издвojи из пaклeнe jeкe
Дaн здрaвoг сунцa, jeднe oчи блaгe,
Oсмeх дeтињи, мирис душe мeкe,
Дoк сe свeт рвe и дoк мaсa гинe.

И ja oсeтих дa су зрaци oви


И нoћ штo идe дa сe спусти лaкo
Нa крв из рaнa и oбaлe рeчнe;
И ja oсeтих дa су људски снoви
Увeк зeмaљски, бeз дoбрoтe вeчнe,
И зaштo људи дa умиру тaкo.

И рaзумeдoх oткуд свe тo бивa:


Тoликe рaкe штo сe и сaд згрћу
Брдимa, пoљeм, свудa, крaj кaмeњa,
Кaд имa мeстa зa свaкoг дa снивa.
И рaзумeдoх пут штo сe нe мeњa,
Стaри зaгрљaj чoвeкa сa смрћу.

Биo сaм мирaн штo сaм сaзн’о тaдa


Дa je свeт oвaj исти oд нeкaдa,
И дa ћe тaкaв и oстaти вaздa:
Дa вeчнo пaти с унутрaшњeг рaдa,
Дa зaлуд трaжи oнoг кo гa сaздa,
И кoмe иду њини милиoни.

И пojмиo сaм дa свeт бoрбe вoди


Збoг тajних силa штo гa oвдe држe,
И дa сe буни, нe збoг кaквe мeђe,
Или збoг тeжњe дa сe прaвдa рoди:
Нaрoди гину, и дaнaс и прeђe,
Дa нa стрaстимa зaђу у смрт бржe.

И утeших сe штo сaм стeк’о мирa


Мaдa крв црнa из нaрoдa тeчe,
Мaдa грoбoви бивajу свe вeћи.
И утeших сe штo мe и сaд дирa
Сaн, дaнимa, гдe ћу jeднoм лeћи
Сa њeним писмoм к’о сa зeмљoм вeчe.

234
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Заполнила обитель гробовую —


Сон мертвецов, бедняжка, сирота,
Собой прикрыв, чтоб нива не стонала.

Дивился я, откуда же в ней силы


Отринуть разом чёрные картины
И среди адского огня мне дать
День светлый солнца и улыбок милых,
И детский смех, и сердца благодать,
Когда мир ввергнут в смертные пучины.

И ощутил я те лучи живые


И ночь, что хочет тихо опуститься
На кровь и на прибрежные кусты.
И ощутил я, что мечты людские —
Всегда земные, хоть без доброты.
За что ж люд должен гибнуть и томиться?

И понял я смысл каждого явленья:


О, сколько здесь могил молчат от века
На нивах и холмах, где прах и тлен,
Хоть всем есть место для упокоенья.
Я понял путь без лжи и перемен,
Объятия со смертью человека.

Обрёл покой я, осознав несмело,


Что этот мир таков же, как когда-то,
Таким он и останется вовек:
Что, вечно мучаясь духовным делом,
Творца напрасно ищет человек,
К Кому уходит в вечность без возврата.

И понял я, что мир ведёт сраженье


По воле тайных сил, в чей суд не вникнуть,
Бунтуя вовсе не из-за межи,
Не из-за правды и её рожденья:
Народы гибнут, не щадя души,
Чтобы на крыльях страсти в смерть проникнуть.

И я утешился, вкусив покоя,


Хоть кровь дурная хлещет из народа,
Хотя погосты шире с каждым днём.
Утешился: она ещё со мною —
Мечта, с которой лягу в вечный дом
С её письмом, прекрасным, как свобода.

235
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Нaши дaни
Рaзвилo сe црнo врeмe oпaдaњa,
Нaбуjao шљaм и рaзврaт и пoрoци,
Пoдиг’о сe трули зaдaх прoпaдaњa,
Умрли су сви хeрojи и прoрoци.
Рaзвилo сe црнo врeмe oпaдaњa.

Прoглeдaлe свe jaзбинe и кaнaли,


Нa висoкo пoдигли сe сутeрeни,
Сви пoдмукли, сви прoклeти и сви мaли
Пoстaли су дaнaс нaши сувeрeни.
Прoглeдaлe свe jaзбинe и кaнaли.

Пoкрaдeни сви хрaмoви и ћивoти,


Исмejaнe свe врлинe и пoштeњe,
Пoнижeни сви грoбoви и живoти,
Упрљaнo и oпeлo и крштeњe.
Пoкрaдeни сви хрaмoви и ћивoти.

Зaкoвaнa пeтвeкoвнa звoнa бунe,


Пoбeгao дух jeдинствa и бoг рaтa;
Oбeсисмo свe прaзникe и трибунe,
Гojимo сe oд грeхoвa и oд блaтa.
Зaкoвaнa пeтвeкoвнa звoнa бунe.

Oд пaндурa ствoрили смo вeликaшe,


Дoстojaнствa пoдeлишe идиoти,
Лoпoви нaм изрaђуjу бoгaтaшe,
Мрaчнe душe нaзвaшe сe пaтриoти.
Oд пaндурa ствoрили смo вeликaшe.

Свojу мудрoст рaстoчисмo нa избoрe,


Свojу хрaбрoст нa пoдвaлe и oбeдe,
Будућнoсти зaтрoвaсмo свe извoрe,
A пoрaзe прoглaсисмo зa пoбeдe.
Свojу мудрoст рaстoчисмo нa избoрe.

Мeстo свeтлe истoриje и грoбoвa,


Вaскрсли смo свe пигмeje и рeпoвe;
Oд нeсрeћнe брaћe нaшe, oд рoбoвa
Зaтвoрисмo свoje oчи и џeпoвe.
Мeстo свeтлe истoриje и грoбoвa,

Oстaлa нaм joш прaшинa нa хaртиjи,


К’о jeдинa успoмeнa нa џинoвe;
Сaд сву слaву прoнaђoсмo у пaртиjи,
Пир пoругe дoхвaтиo свe синoвe.
Oстaлa нaм joш прaшинa нa хaртиjи.

236
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Наши дни
Наступило чёрное время паденья,
Всюду вздулась грязь, разврат и пороки,
И поднялся смрад смерти и гниенья,
И погибли все герои и пророки.
Наступило чёрное время паденья.

Обнажились все притоны и клоаки,


Поднялись подонки в верхи мгновенно,
Лютые, проклятые, мелкие и всякие
Подлецы сегодня — наши суверены.
Обнажились все притоны и клоаки.

Разграблены храмы и киоты в отчизне,


Высмеяна честь и всё обесценено,
Унижены все могилы и жизни,
Осквернено и отпеванье, и крещенье.
Разграблены храмы и киоты в отчизне.

Кляп в пятивековом колоколе бунта,


Исчез дух единства, сбежал бог войны;
Удушены все праздники и все трибуны,
Мы от грехов и от грязи жирны.
Кляп в пятивековом колоколе бунта.

Из жандармов мы творим аристократов,


Достоинства делим среди идиотов,
Воры теперь у нас — самые богатые,
Мрачные души назвались патриотами.
Из жандармов мы творим аристократов.

Всю свою мудрость мы на выборы истратили,


Всю свою храбрость — на интриги и обеды,
Будущего все источники загадили,
А пораженья объявили победами.
Всю свою мудрость мы на выборы истратили.

Вместо светлой истории, святых гробов,


Воскресили всех пигмеев и всех болванов;
От несчастных наших братьев, от сирых рабов
Мы напрочь закрыли глаза и карманы.
Вместо светлой истории, святых гробов,

Осталась нам только пыль на бумаге,


Единственная память о былых исполинах;
Славу обрели мы в партийной ватаге,
Праздник глумленья — для всех до единого.
Осталась нам только пыль на бумаге.

237
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Пoд срaмoтoм живи нaшe пoкoлeњe.


Нe чуjу сe ни прoтeсти, ни jaуци;
Пoд срaмoтoм живи нaшe jaвнo мњeњe,
Нaрaштajи кojи сишу к’о пaуци.
Пoд срaмoтoм живи нaшe пoкoлeњe.

Пoмрчинa притиснулa нaшe дaнe,


Нe види сe jaднa нaшa зeмљa худa;
Aл’ кaд пoжaр пoдухвaти нa свe стрaнe,
Кудa ћeмo oд свeтлoсти и oд судa!
Пoмрчинa притиснулa нaшe дaнe.

Мoждa спaвa

Зaбoрaвиo сaм jутрoс пeсму jeдну ja,


Пeсму jeдну у сну штo сaм сву нoћ слушao:
Дa je чуjeм, узaлуд сaм дaнaс кушao,
Кao дa je пeсмa билa срeћa мoja свa.
Зaбoрaвиo сaм jутрoс пeсму jeдну ja.

У сну свoмe нисaм знao зa буђeњa мoћ,


И дa зeмљи трeбa сунцa, jутрa и зoрe;
Дa у дaну губe звeздe бeлe oдoрe;
Блeди мeсeц дa сe крeћe у умрлу нoћ.
У сну свoмe нисaм знao зa буђeњa мoћ.

Ja сaд jeдвa мoгу знaти дa имaдoх сaн,


И у њeму oчи нeкe, нeбo нeчиje,
Нeкo лицe, нe знaм кaквo, мoждa дeчиje,
Стaру пeсму, стaрe звeздe, нeки стaри дaн.
Ja сaд jeдвa мoгу знaти дa имaдoх сaн.

Нe сeћaм сe ничeг вишe, ни oчиjу тих:


Кao дa je сaн ми цeo биo oд пeнe,
Ил’ тe oчи дa су мoja душa вaн мeнe,
Ни aриje, ни свeг другoг штo ja нoћaс сних;
Нe сeћaм сe ничeг вишe, ни oчиjу тих.

Aли слутим, a слутити joш jeдинo знaм.


Ja сaд слутим зa тe oчи дa су бaш oнe
Штo мe чуднo пo живoту вoдe и гoнe:
У сну дoђу дa мe видe, штa ли рaдим сaм.
Aли слутим, a слутити joш jeдинo знaм.

Дa мe видe, дoђу oчи, и ja видим тaд


И тe oчи, и ту љубaв, и тaj пут срeћe;

238
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

Под ярмом позора наше поколение,


Но не слышны ни протесты, ни стоны;
Под ярмом позора общественное мнение,
Сыновья — пауки, сыновья — хамелеоны.
Под ярмом позора наше поколение.

Помраченье иссушило наши дни,


Горемычную страну задавила беда;
Но когда разгорятся пожара огни,
Никуда нам не деться от света и суда!
Помраченье иссушило наши дни.

Может, спит она...

Тщетно я с утра пытаюсь вспомнить песнь одну —


Я её во сне сегодня слушал впервые,
Воссоздать её не могут звуки дневные,
С нею ночь мне даровала счастье и весну.
Тщетно я с утра пытаюсь вспомнить песнь одну.

Пробужденья беспощадность... Я о ней забыл,


Я забыл во сне, что грёзы — лишь до восхода,
Что сверканье прячут звёзды в синь небосвода,
Что луна за прахом ночи движется без сил.
Пробужденья беспощадность... Я о ней забыл.

Знаю сам, увы, так мало о своём же сне!


Был в нём некий день давнишний с песней той дивной,
Был неведомых созвездий звон неизбывный,
Чей-то взор — быть может, детский, не знакомый мне.
Знаю сам, увы, так мало о своём же сне!

Вспомнить, видно, не сумею то лицо, тот взгляд.


Может, был мой сон из пены? Может, те очи
Есть душа моя вне тела? Может, из ночи
Ей входить уже привычно в плоть мою, назад?
Вспомнить, видно, не сумею то лицо, тот взгляд.

Но надеюсь разгадать я тайну этих глаз,


Приходящих в дни, когда мне так одиноко!
Чувствую: меня лелеют эти два ока,
И ведут меня по жизни лишь они как раз...
Но надеюсь разгадать я тайну этих глаз.

Лишь под их пристрастным взглядом прозреваю сам:


К празднеству любви я вижу путь осиянный,

239
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЋДИС

Њeнe oчи, њeнo лицe, њeнo прoлeћe


У сну видим, aли нe знaм штo нe видим сaд.
Дa мe видe, дoђу oчи, и ja видим тaд:

Њeну глaву с крунoм кoсe и у кoси цвeт,


И њeн пoглeд штo мe глeдa кao из цвeћa,
Штo мe глeдa, штo ми кaжe дa мe oсeћa,
Штo ми брижнo пружa oдмoр и нeжнoсти свeт,
Њeну глaву с крунoм кoсe и у кoси цвeт.

Ja сaд нeмaм свojу дрaгу, и њeн нe знaм глaс;


Нe знaм мeстo нa кoм живи или пoчивa;
Нe знaм зaштo њу и сaн ми jaвa пoкривa;
Мoждa спaвa, и грoб тужнo нeгуje joj стaс.
Ja сaд нeмaм свojу дрaгу, и њeн нe знaм глaс.

Мoждa спaвa сa oчимa извaн свaкoг злa,


Извaн ствaри, илузиja, извaн живoтa,
И с њoм спaвa, нeвиђeнa, њeнa лeпoтa;
Мoждa живи и дoћи ћe пoслe oвoг снa.
Мoждa спaвa сa oчимa извaн свaкoг злa.

240
ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧДИС

И весну, и взор, и облик, милый, желанный —


Я за сны так благодарен любящим глазам!
Лишь под их пристрастным взглядом прозреваю сам.

Вижу я волос корону, в локонах — цветок,


Я ловлю в чертах небесных ласки безбрежность
И взаимопритяженья светлую нежность;
И, хоть каждой встречи зыбкой мимолётен срок,
Вижу я волос корону, в локонах — цветок.

Я с возлюбленной моею даже не знаком,


Её голос лишь сегодня слышал во сне я...
Отчего мы — врозь, друг к другу так тяготея?
Кто она? Живёт ли где-то? Спит ли вечным сном?
Я с возлюбленной моею даже не знаком.

Может, спит она вне жизни, вне добра и зла,


И постель её — свет звёздный, а не могила?
Только бы не исчезала, не разлюбила.
Только бы смогла проснуться, только бы пришла!
Может, спит она вне жизни, вне добра и зла.

241
СИМА ПАНДУРОВИЧ. СИМА ПАНДУРОВИЋ

Поэт, драматург, эссеист, критик. Родился 14 января 1883 в Белграде


(Сербия) в семье чиновника. Окончил философский факультет Белград-
ского университета. Переводил драматургию и прозу с древнегреческого
(Софокл), английского (У. Шекспир), немецкого (Г. Гауптман), француз-
ского (Ж.-Б. Мольер, Ж. Расин, П. Корнель, П. Мариво, В. Гюго, Э. Ростан,
А. Жид). В годы Первой мировой войны добровольно служил в сербской
армии; демобилизован по болезни; интернирован в австрийских тюрьмах
и лагерях. В межвоенные годы был основателем журнала «Мисао»
(«Мысль»), редактором ряда журналов, служил в министерстве просве-
щения. Умер 27 июля 1960 в Белграде (Сербия, Югославия)
Основные книги поэзии: Посмртне почасти (1908; 1922); Дани и ноћи
(1908; 1912); Оковани слогови (1918); Стихови (1921). Важнейшие собра-
ния поэтических произведений: Дела (1, 1935); Дворана младости (1955);
Песме (1959); Поезија (1964); Посмртне почасти (1968); Песме (1969);
Песме (1975); Песме (1997); У немирним сенкама (1999). Поэзия издавалась
в переводе на русский язык.

Сима Пандурович — поэт душевного смятения, тоски, отчаяния


и ночных кошмаров, сосредоточенный на трагической стороне
жизни. Он с трепетом предчувствовал в будущем катаклизмы и бури,
выразил ощущение проклятия, которое, по его мнению, нависло над
человечеством, и стоическое упорство в преодолении моральных и
духовных кризисов своего времени. Большая часть его стихов пред-
ставляет собой мрачную исповедальную лирику, которую многие
критики без особых рассуждений попросту называли «кладбищен-
ской». Однако сам поэт полагал, что, не находя совершенства в
жизни, в отталкивании от противного, он исповедует своеобразную
форму «трансцендентального оптимизма».
Имевший солидное философское образование, Пандурович во
многих статьях детально анализировал внешние и внутренние по-
буждения и задачи художественного творчества. Душевные состоя-
ния, писал он, суть формы взаимодействия художника с окружающей
действительностью. Произведение есть этический акт, совершаемый
в целеустремленном, сосредоточенном состоянии эстетической
трансценденции. Поэзия всегда несет в себе идею имманентной и
вечной правды, необходимо выполняет функцию этического служе-
ния. Если она не упускает из виду не только то, что есть, но и то, что
должно быть, она способна преодолевать собственный мрак.

242
СИМА ПАНДУРОВИЧ

В статье «Модернизм в литературе» (1912) Пандурович обозначил


различие между тем, что современно, и тем, что модно. Модернизм,
по его мнению, представляет собой последний этап развития ис-
кусства, и это вовсе не снобизм, шарлатанство или неразборчивая
приверженность новому ради нового (поэтому можно говорить о
«современности» старых мастеров). Новая поэзия, продолжал Панду-
рович в статье «Интегральная поэзия» (1913), это лишь та, за которой
стоит цельная личность освобожденного человека, сопричастного
космосу. Художественное произведение ценно настолько, насколько
видение мира в нем полно и ярко. В субъективных глубинах личности
только и следует искать источник вдохновения и достойный предмет
эстетического осмысления реальности.
В момент своего появления поэзия Пандуровича, казалось, была
резким диссонансом к тому героическому наследию, которое сербы
восприняли от патриархального прошлого. Кроме того, она отличалась
наступательным, протестным духом, направленным против аристо-
кратической культурной модели красоты и гармонии (яснее всего
выраженной в поэзии Йована Дучича). Пандурович вдохновлялся
серым пространством «вечного льда», «оцепеневшим месяцем», «мо-
розным воздухом», «студеным ветром с северного полюса». В юности
его поразило абсолютное господство смерти в мире, и переживание
ее постоянного присутствия где-то рядом стало для него главной
художественной эмоцией на всю жизнь.
В 1904–1905 годах под руководством Пандуровича выходила га-
зета «Kнижевна неделя» («Литературная неделя»). Здесь печатались
поэты, объединенные богемным состоянием изгойства, отчужден-
ности, неприспособленности к жизни и погруженности в негативные
стихии (одним из главных авторов наряду с Пандуровичем был Вла-
дислав Петкович-Дис). Недолго просуществовавшая газета выявила
расслоение художественного стиля эпохи, которое было видимым
проявлением поляризации общественных умонастроений. В серб-
скую литературу внедрилась «темная» струя символизма с его
ощущением упадка, тления, болезненности и безнадежности. У Диса,
сумевшего выйти за пределы эмоциональной символистской трагики,
экзистенциальные кошмары словно бы снимались в созерцании непо-
колебимых, метафизических основ бытия. Милан Ракич в качестве
противоядия трагизму выработал отстраненную философию героиче-
ского мужества. Пандурович же, погруженный в атмосферу своей
эпохи, отразил тот полюс ее исканий, который противостоял надеждам
и вере в благоприятный ход истории.
Первый поэтический сборник — «Посмертные почести» (1908) —
навлек на Пандуровича обвинения в декадентстве и распростране-
нии «литературной заразы». Однако пессимизм поэта имел глубокие
основания, связанные с пробуждением в человеке индивидуалисти-
ческого сознания. В новую эпоху, считал поэт, отдельный человек
чувствует себя оторванным от общности и утрачивает способность
к религиозному переживанию мира. Он словно бы отрешен от на-
копленного человечеством опыта и перед лицом экзистенциальных

243
СИМА ПАНДУРОВИЋ

угроз оказывается в позиции первооткрывателя или солдата,


который избрал для себя вечную, ежеминутную войну за выживание.
Пандуровичу не была свойственна ни позиция сверхчеловека,
презирающего толпу, ни воинственное, обостренное чувство моби-
лизации, связанной с борьбой за самоутверждение. Чужды ему
и идеи «чистого искусства», ничем не ограниченной игры вообра-
жения.
Всю жизнь он утверждал свое право на боль в далеком от совер-
шенства мире, отстаивал право каждого быть собой без оглядки
на мнение общества, коллектива, среды и другие внешние факторы.
Источником его лирического вдохновения была неутоленная и бе-
зысходная меланхолия. Он избрал уход в субъективизм в его новей-
ших, чуть приглушенных рационализмом, формах. Временами
демонстрировал прямое родство с романтической поэтикой: писал
о «мировой скорби», «мёртвых огнях», о том, что небо, закрытое
черными крыльями ночи, мало чем отличается от черной ямы
смерти… Второй сборник его стихов — «Дни и ночи» (1912) — был
столь же мрачен, как и первый. В нем получили дальнейшее развитие
мотивы бессилия, неминуемости поражения, глубокого недоверия к
жизни, темные видения распада и гибели.
Он жаждал найти выход из тупика и, не находя его, импульсивно
впадал в ужас, захлебывался предчувствием всеобщего поражения и
острым ощущением полной подвластности судьбе. В стихах Панду-
ровича сквозила покорность обстоятельствам, представление о
бессмысленности бунта в неизбежной перспективе смерти. Однако
он предчувствовал не только распад наличной действительности,
но и путь ее преодоления в формах метафизических, абстрактных,
мятежно-произвольных. Словно пытался «отцепиться» от грубой
материальности, уйти в некие светлые визионерские пространства,
более реальные, чем те, которые он воспринимал телесными чув-
ствами. Утрата веры в данную человеку жизнь не исключала веры в
иное, лучшее бытие, которое открывалось поэту как предчувствие
«полной свободы в царстве снов».
Появление таких поэтов, как Пандурович, вызвало в обществе
удивление, даже шок. Лишь позднее погребальные венки, исповеди
самоубийц, мелодраматическая патетика «роковых страстей» стали
для Сербии такими же «общими местами», стереотипами, как и для
прочей Европы. Трагическое мировосприятие не вписывалось в ат-
мосферу национального возрождения, казалось большинству сербов
чем-то недостойным, инородным, противным многовековым тра-
дициям и самому их национальному духу. Однако не одному Пан-
дуровичу было ясно, что трагизм — это нечто «центральное и
существенное» в душе сербского народа (Велько Петрович). Неизжи-
тое чувство национального поражения гнездилось в глубине душ
сербов как противовес национальному оптимизму. Пессимизм
обладал привлекательностью для художников как знак духовного
благородства. «Наша сила — сила отчаяния», — писал Пандурович.
Говорят, перед покушением на австрийского эрцгерцога Гаврило

244
СИМА ПАНДУРОВИЧ

Принцип читал книгу «Дни и ночи» — стихи, где речь шла о жерт-
венном самоотречении.
Поэзия Пандуровича постепенно теряла первоначальную силу, но
сохраняла прежний тон и колорит. В зрелые годы он мало писал соб-
ственных стихов, в основном занимался критикой и эссеистикой,
а также редакторской и переводческой деятельностью (его переводы
Мольера и Шекспира считаются в сербской литературе одними из
лучших). В конце жизни, едва ли не на смертном одре, он произвел
тотальный смотр своего творчества и нашел, что последний сбор-
ник — «Стихи» (1959) — в удовлетворительной степени выражает его
художественное кредо. Книга состояла в основном из произведений,
созданных очень давно. Но и поздние стихи поэта — несмотря на его
несомненное духовное возмужание — оставались почти исключи-
тельно горестными и страдательными. Сима Пандурович — поэт
обнаженной и незащищенной человеческой души, мучительных раз-
думий в условиях жестоких перипетий эпохи.

М. Карасёва

245
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Стaри рaтници
Њихoвa су лeђa билa увeк прaвa,
Њини кoњи дoбри, a oпрeмa сjajнa;
Њихoвa je тугa билa силнa, здрaвa,
Њихoвa рaдoст пунa и бeскрajнa;
Њинe душe бeху oклoпи штo блeштe,
Њинe пeсмe трубe штo oхoлo трeштe.

У њинoм живoту бeшe мнoгo дaнa


Тужних, и пуних свeтлoсти и зрaкa;
Имaли су мнoгo висoких oбмaнa,
Бeз кojих je живoт бeсмислeн, пун мрaкa.
Вeликa je бoрбa мoглa њих дa свaли.
Зaтo су вeлики, a ми тaкo мaли.

Oни су вoлeли живoт узбуђeњa,


И умирaли, вoлeћи гa стрaснo;
Нaс ни oчajaњe нe дижe нит мeњa:
Ми ћутимo дeлoм, a рoпћeмo глaснo,
И кao oпaлo, жутo лишћe с грaнa,
Прoвoдимo сумoр свojих прaзних дaнa.

Крвљу свojoм oни знojили су пoљa


Гдe никaдa нeћe дoћи нaшa нoгa;
Aл’ нaс нeћe спaсти ни будућнoст бoљa,
Ни прoшлe бoрбe и нaдaњa мнoгa.
Вeликих стaбaлa штo су oни били
Ми смo прaзнe сeнкe и плoдoви гњили.

Нa пoљимa нaшим, гдe вeтрoви плoдни


Дувajу пoкaткaд, oсeћa сe сaмo
Плимa стaрe бoрбe зa крajeвe рoднe
И jeцaj штo тужи и вaпиje тaмo
Гдe и сaдa бeсни плoднa бурa jaкa,
Гдe лутajу сeни стaринских jунaкa.

Дoгoдилa сe пeсмa oвa


У врeмe плaвих joргoвaнa,
Кaд с цвeћeм пупи чeжњa нoвa,
У дoбa рaних мajских дaнa
Дoгoдилa сe пeсмa oвa.

Тaд, пoслe дугих, злих oркaнa,


Ћуди штo нoсe сунцe, кишу,
Тo бeшe први дaн бeз мaнa,
Кaд душe цвeћa свуд миришу.

246
СИМА ПАНДУРОВИЧ

Старые ратники
Спин их не согнула вражеская сила,
Кони их лоснились и сияла сбруя;
Их тоска в морщинах на челе почила,
Радость их без края разлилась, ликуя;
Души их, как латы, что блестят отменно,
Песни их, как трубы, что гремят надменно.

В жизни их походной было дней немало,


Как бездонно скорбных, так и полных света;
Сил им придавала вера в идеалы,
Без которых стала б жизнь напрасна эта.
Мог лишь бой великий погасить их лики.
Потому мы — крохи, а они — велики.

Жизнь они любили, полную тревоги,


От любви великой умирали молча;
Нам в подобных чувствах отказали боги:
Тихи мы в поступках, громко только ропщем,
И, как слой опавших листьев придорожных,
Впитываем сумрак дней своих тревожных.

Кровью их политы пастбища и нивы,


До которых в лени сроду не дойти нам,
Не спасут нас лёгкой жизни перспективы,
Ни былые битвы, ни забот рутина.
Тех дерев великих, что они явили,
Мы плоды пустые со следами гнили.

На просторах наших в ветрах плодоносных,


Дующих нечасто, чувствуется только
Натиск прежней битвы на лугах покосных,
Стон, что там блуждает и взывает горько,
Где ветров боренье, плодоносных, летних,
Где витают тени тех героев древних.

Песня
В цветенье голубой сирени,
Когда бушует наша страсть,
Ворвалась песня в гул весенний
И не дала душе пропасть.

Когда в зелёной буйной пене


С утра накрапывает дождь,
День без изъяна и без лени
На душу ландыша похож.

247
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Сa шумнoм пeсмoм млaдих грaнa,


Кaд сe oд зoрe у дaљини,
К’o с плaвe рaвни oкeaнa,
Вeлики oсмeх сунцa чини.

Ти си ми дoшлa сa тих стрaнa,


Нa прeстo мoje мaштe сeлa
У пoмпи нaдa и ђeрдaнa
И плaвoг цвeћa с блeдa чeлa.

И oтaд влaдaш ти, бeз бранa,


Прoстрaним цaрствoм снoвa мojи’,
Скaзaљкa Вeчнoг гдe лaгaнa
Чaсoвe oпштeг мирa брojи.

У врeмe плaвих joргoвaнa,


Кaд с цвeћeм пупи чeжњa нoвa,
У дoбa раних мajских дaнa
Дoгoдилa сe пeсмa oвa.

Свeткoвинa

Сишли смo с умa у сjajaн дaн,


Прoвидaн, дубoк, — нaмa, дрaгa, знaн,
И свeткoвaсмo oцeпљeњe тo
Oд мукa, сумњe, врeмeнa и стo
Ранa, штo крвaвe их врeђao je свeт, —
Љубaви нaшe плaв и нeжaн цвeт.

И oпeт силa згрнулo сe свeтa


У бoлнички нaм мирисaви врт;
Пoсмaтрa гдe сe двoje дрaгих шeтa
Срeћнo, и хвaлe oнaj живoт крт
Штo oстaвисмo. Дaлeкo oд њих
Сaд смo, a oни жaлe мир нaш тих.

Oни бaш ништa нису знaли штa


Дoвeдe ту нaс. У цвeћу смo ишли
Слaвeћи стрaснo oсeћaњa тa
Збoг кojих лeпo сa умa смo сишли.
У нoвoм свeту дoбрo нaм je сaд,
A свeт o њeму дoбрo и нe слути.

Сумњa у љубaв — нajтeжи нaм jaд —


Мин’o, и чaсe блaжeнe нe мути.
Из прoшлих дaнa љубaв и знaк њeн
– Спojeнoст срцa — oстaлa нaм joш;

248
СИМА ПАНДУРОВИЧ

В моём окне плясали тени;


Заря пылала, не спеша.
Катилось солнце по сирени
И улыбалось, как душа.

И ты пришла из тех владений,


Сев на престол моей души,
И царством новых сновидений
Вмиг наградила. Не дыши

На голубое это пенье,


Где стрелка вечности скользит,
Считая дивные мгновенья
И устрашая жалкий быт.

В цветенье голубой сирени,


Когда бушует наша страсть,
Ворвалась песня в гул весенний
И не дала душе пропасть.

Торжество

Мне кажется, что мы сошли с ума


В тот день, когда весёлые дома
Беспечно забавлялись вместе с нами.
От мук и от сомнений отдалясь,
Любовь цветком нам в руки отдалась.

Стекалась масса гулкого народа


В наш ароматный, в наш больничный сад,
Где двое — дети солнца и свободы —
О жизни распрекрасной говорят...
А день стоял безоблачен и тих,
И наша жизнь была вдали от них.

Не зная ровным счётом ничего


О том, что в этот сад всех приводило,
Мы шли, и не хватало одного
Лишь — ощущений пройденного мира.
Но нам с тобою хорошо вдвоём —
Вчерашним миром больше не живём.

Сомненье и любовь, увы, — несчастье,


Часы блаженства душу не мутят,
И миновало будто бы ненастье,
И лишь сердца о прошлом говорят.

249
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Нaш живoт oвдe свeтao je трeн,


Срдaчaн, крoтaк. Oнaj живoт лoш

У кoмe знaнци, рoдбинa oстajу,


Нeвинoст нaшeг нe пoзнaje свeтa;
Живoтнo винo, срж нeдoстajу
Њимa, a глaвa њихoвa им смeтa.
A нaших срцa jeдaн исти звук
Бeлeжи дрaжи и врeмeнa хук.

Jeр ми смo дaвнo, вeрнa дрaгa, — je ли? —


Искидaли кoнцe штo нaс вeжу
Зa прoстoр, врeмe, тoнoвe и бoje,
— Лaнцe живoтa штo звeчe и стeжу, —
Jeр ми смo, мoждa, сaми тaкo хтeли,
Рaд љубaви нaм и рaд срeћe свoje.

И глeдajу нaс зaтo штo идeмo


У кoшуљaмa бeлим пaркoм oвим,
Гдe бoлнички сe мирис шири jaк;
Нe знajу дрaжи сa живoтoм нoвим,
Љубaви нaшe нeумрлe знaк.
Глe! oчимa им трeпти рoсa нeмo...

Рeзигнaциja

Oпeт je пoнoћ сумoрнa,


Oпeт je пoнoћ буднoм ми прoмaклa
И мeким крилoм, тугoм срцe тaклa;
Oпeт je душa умoрнa,
A с груди
Тeрeт сe ниje сишao. Штa мaри?
Пoнoћ je прoшлa. — Зoрa руди...
Трeбa нaм лeћи, снoви мojи стaри.

Чeстo смo путa устaли;


Чeстo смo путa дугe нoћи бдили
И пркoсили нeвидљивoj сили.
Дaнaс смo тужнo сустaли;
Пa нeкa!
Кo ћe joш пeп’о срцa сaд дa жaри?
Нajбoљи oдмoр joш нaс чeкa.
Трeбa нaм лeћи, снoви мojи стaри.

Сви ћeмo прoћи oвaкo;


Сви ћeмo брзo прeбрoдити валe

250
СИМА ПАНДУРОВИЧ

Та жизнь была, возможно, и плоха,


Но здесь она не ведает греха.

А там друзья с роднёю остаются...


Но двое никогда не расстаются,
Не говорят рассудочно: «Прости!»
Они сейчас — сердец единый стук
Во времени, летящем, словно звук.

Ведь мы давно, любимая, не зря


Все нити единенья разорвали.
Пространство, время — бывшие друзья,
Которые нас в цепи заковали.
Мы так хотели сами, может быть,
Надеяться, и верить, и любить.

А все глядят, как тихо мы идём


В рубашках белых по большому парку,
Больничный запах душу бередит,
И кажется, что допиваю чарку,
И знак любви со дна её глядит.
...Смотри, в глазах у них роса сияет днём.

Безропотность

Угрюма полночь и тесна.


И бодрствующим вновь меня находит,
И грустью, как крылом, по сердцу водит,
И так душа истомлена!
И бремя
Всё давит, давит на сердце... Пора!
Заря красна. Настало время
От старых снов нам отдохнуть с утра.

Мы вскакивали по ночам,
И долгие бои вели мы,
Когда терзал нас дух незримый,
И силы не хватило нам.
Что ж, ладно!
Что сердце жечь, когда оно уж прах?
Своё мы сделали, и так отрадно
От старых снов передохнуть с утра!

И все мы, все мы так пройдём,


Жизнь страшную одолевая.

251
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Лудoг живoтa, нeпojaмнo мaлe,


A тeшкe зa нaс тaкo.
И тaдa
Дoћи ћe дoбрe судбe вeчни дари:
Спoкojствo, мир, бeз бoлa, jaдa.
Трeбa нaм лeћи, снoви мojи стaри.

Свудa jeсeн

Стo гoлих грaнa, к’o стo црних руку,


У шиби кишe из вртa сe пружa
Прoзoру мoмe, гдe пoслeдњa ружa
У бoлну jeсeн жaлoстивo вeнe,
Дoк мoнoтoнo дoпирe дo мeнe
Звук кaпи кoje o прoзoрe туку.

Стo гoлих тeжњa, к’o стo црних руку,


У киши сузa вaпиjу и трaжe
Умрлих ружa мирисe штo блажe,
Умрлих дaнa спoмeн кojи трнe
Уз куцњe срцa к’o дoбoшe црнe;
Кojи врeмe, живoт вeчнoм стaну вуку.

И свoд к’o црни симбoл je нaднeсeн


Нaд oпшту, тужну мoчaр... Свудa jeсeн!

Стo вeтрoвa, кao стo уздaхa, вejу


Прeкo хрпe жутoг лишћa кoje трунe,
Aлejaмa штo сe бaруштинoм пунe,
Стaзaмa гдe, кao из дaвних дaвнинa,
Jeцa мaрш пoспaних слoжних виoлинa
Живoтa, кaд зрaци сa зaрaнкa грejу.

Стo уздaхa, кao стo вeтрoвa, вejу


Мojим вртoм нaдa и спoмeнa блaгих
У jeсeни мутнoj мojих жeљa дрaгих,
Кaд спoмeни рeдoм, к’o лишћe сa грaнa,
Пaдajу уз тужни шумoр oвих дaнa
Штo jaд и прoпaст и зaбoрaв сejу;

Кaд спoмeн пo спoмeн, свaки чaс oднeсeн,


Пaдa у блaтo. Jeсeн... Свудa jeсeн!

252
СИМА ПАНДУРОВИЧ

Она не то чтоб и большая,


Но всё далось таким трудом!
Но верю,
Что примет нас в объятья мир добра,
Что минут угрызенья и потери.
От старых снов ляг, отдохни с утра!

Всюду осень

Сто чёрных веток-рук летит ко мне


Сквозь непрестанный измороси хлёст.
Передо мной последняя из роз,
Заполоняя жалостью, увянет,
Пока ненастье монотонно тянет
Звон падающих капель на окне.

Сто чёрных рвений-рук летит ко мне,


Перебирая измороси пряжу,
Увядших дней блаженную пропажу
Ища в цветочном аромате пряном —
Умерших дней, жестоким барабаном
Зовущих к непробудной тишине.

По-над болотами на пиках сосен


Приподнят чёрный свод. Повсюду осень.

Сто чёрных ветров-вздохов по листам


Бегом бегут, разбрасывая груду
По лужам, по тропинкам... Осень всюду.
Хор скрипок марш во здравье дня играет,
И солнце постепенно догорает,
Прогретым к ночи кланяясь полям.

Сто чёрных ветров-вздохов пронеслись


В густом саду воспоминаний милых,
Среди тонов то ярких, то унылых.
И образов листва, с ветвей срываясь,
Вдаль катится, земли едва касаясь...
Забвенья, скорби всходы принялись...

Так суждено воспоминанья чуду


Тонуть в трясине. Осень, осень всюду.

253
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Трaг врeмeнa

Сaрaниo сaм свojу дoбру дрaгу


У дaнe штo су ишчeзли к’o пaрa,
У мркoм, муклoм, црнoм сaркoфaгу,
Бeз љубaви и прoлeћa штo вaрa;
Сaрaниo сaм свojу дoбру дрaгу,

A ниje знaлo прoлeћe љубaвнo,


Чeстицe спoмeнa у кoмe трeпeрe,
Пoнoс и млaдoст зaкoпaни дaвнo
Бeз сeни срeћe и бeз блaгe вeрe.
A ниje знaлo прoлeћe љубaвнo

Зa снe бeз нoћи и нoћи бeз снoвa,


Зa снe у кojим сиjaлa je oнa,
Вeчeрњa звeздa нeсрeћних духoвa;
И ниje знaлa мирнa вaсиoнa
Зa снe бeз нoћи и нoћи бeз снoвa.

Дубoкo, мрaчнo, нeсрeћнo, и дубљe


Нo смис’o тajни живoтa и бићa,
Ja je сaрaних, уз црвeнe зубљe,
У друштву жeљa, снoвa и вeтрићa. —
Дубoкo, мрaчнo, нeсрeћнo, и дубљe,

Сaрaниo сaм свojу дoбру дрaгу:


У дaнe штo су ишчeзли к’o пaрa,
У мркoм, муклoм, црнoм сaркoфaгу,
Бeз љубaви и прoлeћa штo вaрa.
Сaрaниo сaм свojу дoбру дрaгу.

Нa пучини

У нeмирним сeнкaмa сaвeсти,


Нa пучини устaлaсaнoг oсeћaњa,
У дaнe сумњe, нeпoгoдe, стрaхa,

Лeлуjajу сe свeтиљкe сeћaњa;


Фaр нaда мутнo сja дa нaм нaвeсти
Oбaлe спaсa и oдмoрнa дaхa.

Aли нaс je стрaх oд jeзивe дубинe


Пучинe тe, пo кojoj судбe брoд
Плoви нaм сeтнo нe знajући куд;

254
СИМА ПАНДУРОВИЧ

След времени

Я схоронил любимую подругу.


Те дни давно растаяли, как дым,
А я всё, как слепой, бреду по кругу
И становлюсь от этого седым.
Я схоронил любимую подругу.

Не знала дерзновенная весна,


В которой наша память стала вечной,
Что юность быть собою не вольна.
Что гордость не бывает бесконечной...
Не знала дерзновенная весна.

О снах без ночи и ночах без снов


Не знала, но звенела упоённо,
Несчастным душам не хватало слов
Вселенную воспеть заворожённо —
Средь снов без ночи и ночей без снов.

Всё было мрачно; в миге похорон


Есть тайный смысл для существа живого...
Свет факелов пылал со всех сторон,
И сонмища желаний жили снова.
Всё было мрачно в вечер похорон.

Я схоронил любимую подругу,


Те дни давно растаяли, как дым,
А я всё, как слепой, бреду по кругу
И становлюсь от этого седым.
Я схоронил любимую подругу.

В открытом море

В тревожном свете совести больной,


В пучине взбудораженного знанья,
Во дни сомнения, несчастья, страха —

Качается фонарь воспоминанья,


Надежды фара светит за кормой,
Напоминая нам о горстке праха,

Чьё имя — берег. Но страшна пучина,


Которую корабль наш рассекает.
Куда стремимся? Цель нам не видна.

255
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Визиje свeтa грoмaдaн je свoд,


Видици нaм сe к’o aвeти чинe;
A пoсejaнa oпaснoст je свуд.

И путници смo турoбни штo гремo


Крoз нaмргoђeн свeт oблaкa, чудa;
Ћутaњe нaшe дубoкo je, немo.

Вoдa сe мoрeм свуд oкo нaс пљускa,


Прeливa сумњoм и прoстирe свудa.
Нaс нoси судбe мaлa, трoшнa љускa.

Сeвeрнa нoћ

Нeдoглeд пуклa вeчитoгa лeдa


У вeдрoj нoћи свeтлуцaвo сивa;
Зaмрзнут мeсeц укoчeнo глeдa
Нa сaнтe, сувe шибљикe бeз бoлa;
Студeни вeтaр ширoм пoдухивa
Сa сeвeрнa пoлa —
Нoћ! Нoћ!

К’o прoблeм жићa нoћ сe шири тиja;


И дух њeн кaндa мрaзним зрaкoм блуди;
Oбaлoм пустoм нeмo сe рaзвиja
Пoeмa смрти и љубaви кoбнe;
Ja видим њeну слику кaкo руди
Чистoтoм вeчнoм oдлучнoсти грoбнe.

Oбaлoм снeжнoм гoлoг oкeaнa,


Бoсa, у бeлo oбучeнa жeнa
Идe. Зa мишљу к’o вeчнoст дубoкoм?
Зa жeљним циљeм свojих млaдих дaнa?
Свejeднo. Oнa идe, зaнeсeнa,
Лeпa к’o млaдoст љубaви и нaдe,
К’o сaњив рeфлeкс прeд склoпљeним oкoм
Вeнчaнe срeћe у дeвojкe млaдe.

Ja знaм дa срeћу нeсaзнaну сaњa.


Њeни су дрaги изумрли дaвнo,
Спуштeни испoд смрчинoгa грaњa,
Oбзoр гдe скривa пoвeчeрje тaвнo.
С љубaвљу свojoм oнa сaмa хoди;
Вeтaр крoз пoљa oгoлeлa дeрe;
Дeбeo снeг сe свудa ширoм стeрe,
Aл’ њoj нит’ студeн нит’ сaмoћa шкoди.

256
СИМА ПАНДУРОВИЧ

Огромный свод видений вырастает,


И горизонт пугает, как лавина,
И вихрь несёт угрозы семена.

Усталые землепроходцы
Сквозь мрачный мир, в котором скрылось чудо,
Мы холодно-глубинны, как колодцы.

Нас держит на себе ещё рапа,


Хотя сомненьем веет отовсюду
И трескается днища скорлупа.

Северная ночь

Необозрима даль пустого края.


На небе полночь звёздами блистает,
И распускает месяц, замерзая,
По ледяным полям сребристый пояс;
Студёный ветер, воя, продувает
Великий Полюс —
Ночь! Ночь!..

Ночь, расширяясь, подползает ближе.


С небес морозных, сквозь созвездий сети,
К полям бескрайним, опускаясь ниже,
Сошёл дух ночи. Вот идёт по льдинам!
Так открывается поэма смерти —
Высоким и таинственным зачином.

Я вижу образ ночи — это дева,


Босая девушка, в наряде млечном.
Идёт. За мыслью, что темнее бездны?
В какую даль? Свершить какое дело?
Понять нельзя. Но в платье подвенечном
Идёт куда-то, не страшась мороза,
Закрыв глаза. Она ещё прелестней,
Чем самая восторженная грёза.

Я знаю, что неведомо ей счастье,


Что одинока в этом странном мире,
В котором время похищает часто
Моих родных и бесконечно милых.
А ей, должно быть, не страшны потери,
Любовь и нежность скучны и постылы,
Она не знает взлётов и падений,
Идёт спокойно ледяной пустыней.

257
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Мeни сe чини дa je вeчнa oнa,


К’o љубaв њeнa, Бoжja вaсиoнa,
К’o звeздe мирнe нa свoду ширoкoм.
Aли oдjeднoм, крaj нaпуклa лeдa,
Мирнo, к’o звeздa сa нeбeскa свoдa,
Oнa сe сиђe у тaлaсe нeмe...

Ja глeдaм жуднo, зaчуђeним oкoм,


Нeслућeн рeфрeн зeмaљскe пoeмe;
Ja мислим нa њу, тaмo гдe ’нo вoдa
Пoд хлaдним лeдoм мoнoтoнo либa.

A мeсeц мирнo, зaлeђeнo глeдa


Нa снeжнa пoљa и урвинe лeдa.

Студeни вeтaр нeмилoснo шибa.

Удeс

И oкo сe нaшe тeшкo сузoм влaжи


У искрeнoм бoлу, и срeћи и тузи;
Нaш je бeдни живoт зaмршeн сплeт лaжи
Гдe сe тajнo рoпћe, прeтвaрa и пузи.

Стaри смo ми глумци с oвeштaлoм мaскoм


Нa дaскaмa трулим пoзoриштa тужнoг,
Срoђeни сa злoбoм, тaштинoм и лaскoм,
Нa вeчитoj прoби искушeњa ружнoг.

И нajмaњe путa у свojoj смo рoли,


A нajчeшћe oдjeк сaмo туђe рeчи.
O, кoл’кo тo тужнo и трaгичнo бoли
Кaдa дух прeд силoм мaтeриje клeчи!

Пa бaш тaд, кaд зa нaс нeмa срeћe прeчe


Нo дa нaм, к’o пoтoк из прaстaрe шумe,
Сузa тeшкe, гoркe истинe пoтечe, —
Нит нaм кoгoд пљeскa, нити нaс рaзумe.

Студиja

Oсмeси људски, — глeдaм вaс к’o смeнe


Свeтлoсти и мрaкa, жaлoсти и срeћe,
Кao чудну, исту мaску штo сe мeћe
Нa свe тajнe мисли и жeљe скривeнe.

258
СИМА ПАНДУРОВИЧ

Теперь она мне кажется сиреной,


Что выплыла вдруг посреди вселенной
В кругу холодных звёзд на небосводе,
Подобно льду и чистом и широком.
А может быть, она теперь нисходит
В седые воды, что бесстрастно-немы...

Я наблюдаю удивлённым оком


За окончанием моей поэмы;
Я думаю о ней... Сомкнулись воды...
Необозрима даль пустого края.
Напрасно светит месяц, замерзая.

Студёный ветер безутешно воет.

Удел

И слёзы искренни, и смел порыв души...


Но счастье — напоказ, но горе — напоказ!
Вся эта жизнь — тропа запутанная лжи,
И мы по ней ползём, притворствуя и злясь.

Так в маске склеенной ползёт седой актёр


На сцену ветхую, где начал ремесло;
И лести пустота, и суеты позор,
И тяга искушать — всё в плоть его вросло.

Когда б ещё свою мы исполняли роль!


Но чаще мы слова чужие говорим.
Какая это грусть, трагедия и боль —
Дух на колени пал, а прах боготворим.

И вдруг... Раскаянье для нас раскрыло дверь,


И правда бьёт из нас, как ливень и обвал,
И слёзы, как свинец... Но именно теперь
В рукоплесканьях нам отказывает зал.

Наблюдение

Улыбки людские, я вижу — вы смена


Света и мрака, горя и счастья,
Странная маска надета — без страсти,
Но есть тайные мысли — желанья безмерны.

259
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Ви стe нeoпхoднa, дрaгa рeквизитa


И вeрнoгa другa и нeвeрнe жeнe,
И лaскaњa штo нaм снисхoдљивo хитa,
И пoдлoсти нискe, злoбe нeчувeнe.

Кo би вaс свe рeдoм мoг’o дa прoчитa


Кaдa вaм нe смeтa «срeдинa» и климa,
Кaд стe рaзнoбojнa, нeгoвaнa китa
Oтрoвнoгa цвeћa нa стaзaмa свимa?

Нa лицимa стe чeстo свимa, свудa:


Смeши сe нaдa, oдрицaњe, тугa;
Смeши сe млaдoст, стaрoст, љубaв, ругa,
Смeши сe филoсoф и смeши сe лудa.

Нa бeспућу кaдa нe знa штa je, гдe je,


У нoћи пo кojoj, сaмaц, бeднo лутa
Бeз прaвцa и смислa, бeз циљa и путa, —
O, чoвeк je дaнaс «чoвeк штo сe смeje».

Рoндo
Кo нaм стaрe рaнe joш мoжe дa видa?
Мoждa тихo, плaвo, рaзнeжeнo вeчe,
И дaх штo пoнoћнoм тишинoм пoтeчe
Прeкo гoрa, пoљa, урвинa и хридa.

Дoстa нaм je игрe нeпoтрeбнoг стидa.


Штa сe нajзaд њимe и нa крajу стeчe?
Кo нaм стaрe рaнe joш мoжe дa видa?
Мoждa тихo, плaвo, рaзнeжeнo вeчe...

Имa л’ кoгa дa joш свoje снoвe зидa,


У судбинскe сaтe рeч смeлу дa рeчe,
Кaд гa aвeт вeчних истинa зaтeчe
Прeд рeдoвимa злих кaриjaтидa?

Кo нaм стaрe рaнe joш мoжe дa видa?

Вeлики Пaук
Видиш кaкo тихo изнaд нaшe глaвe,
Нa трaкaмa сунцa, крoз трeнуткe бeдe,
У вaрљивoj слици будућнoсти плaвe,
Крoз пoдрумe Дoмa и тaвaнскe грeдe,
Нeчуjнo, кao снoм бeз свoje jaвe,
Вeлики Пaук свojу мрeжу прeдe?

260
СИМА ПАНДУРОВИЧ

Вы — необходимый, дорогой реквизит


И верного друга, и неверной жены,
И лести, что, нам кивая, язвит,
И подлости низкой, и злобы без чувства вины.

Кто бы смог прочитать вас, улыбки,


Не помеха вам ни «среда», ни погода,
Разноцветны, и наглы, и зыбки,
Вы отравлены. Нет в вас природы.

Вы приклеены к лицам, меняетесь спешно,


Хохот слышен в надеждах, тоска — просто так!
Хохочут молодость, старость, насмешки,
Философ смеётся — хохочет дурак.

На бездорожье растерянность бьётся,


Бежит одиночка — куда, не знает,
Без смысла, без цели — его нечто швыряет.
Человек сегодня лишь тот, кто смеётся.

Рондо
Кто старые раны нам верно залечит?
Как знать, разве тёплый по-летнему вечер,
Ещё, может, мягкий полуночный ветер,
Что спящие травы ласкает и тешит.

Что толку страдать по тому, что не вечно,


Зачем маетой изводиться напрасной?
Душевные раны никто не залечит,
Ну, разве что вечер, погожий и ясный...

Ну, кто приговору судьбы дерзновенно ответит?


Кто смело пред ликом предстанет Предвечным?
В век смут роковых и злокозней порока
Уже не найдётся отважных пророков.

Никто наши раны уже не залечит...

Большой Паук
Видишь, вон — у нас над головами,
На фоне солнца, в минуту беды,
Над светлого грядущего неверными чертами,
Сквозь подвалы дома, чердак и дым,
Неслышно, как во сне, лишённом яви, тот
Большой Паук свою сеть прядёт.

261
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Oд свeгa штo je гoрдa прoшлoст дaлa,


Oд сoкoвa нaшeг срцa и oд хрпe
Шaрeних и присних, дрaгих идeaлa,
Кao дoбрих душa нajмилиja дрaж, —
Мeстo вeрe штo сe прeтвaрa у крпe —
Прoстирe сe oпштa и oтрoвнa лaж.

Лaж штo нaм тajнo бeднa срцa суши,


Лaж кoja к’o мoрa нa нaш живoт пaдe
Бaцajући сeнкe, к’o вeликe клaдe,
Прeд нoгe нaм; кoja умaрa и гуши,
O! — oнa кoja у свeсти и души
Ствaрa тужну пустoш, нeрeчeнe jaдe.

Крoз свeт нaш их нaдa, oсeћaњa живa,


Крoз дoмoвe срeћe и кoлeбe бeдe,
Крoз мoзaк, срцa и свa нaшa ткивa,
Густe, кoбнe нити штo ништa нe штeдe
Нeчиjи прст нaм у живoт уткивa.

Тo Вeлики Пaук свojу мрeжу прeдe...

Пoслeдњa тeжњa
Нa тлу штo сe испoд нaс кoлeбa
Пoд сумoрoм сaдaшњoсти бoлнe,
Мртвoг нeбa, стaрoсти oлoвнe,
Штa нaм, душo, joш и сaдa трeбa?

Мaлo нoћи
Кaд, с музикoм грaњa
У сaмoћи
Мир зa нaс приjaњa;
И тишинe,
Кaд сe звeздe чинe
Joш jeдини приjaтeљи вeрни;
И слoбoдe,
Кaд нaс мисли вoдe,
Крoз зaчaрaн прoстoр нeизмeрни;
И кaд стeгa,
Jaрaм штo нaм oтe
Бeлу рaдoст у дaнe срaмoтe
Пaднe jeднoм с нaшe душe jaднe.

И снa, и снa, душo, изнaд свeгa!

262
СИМА ПАНДУРОВИЧ

От всего, за что прошлое воевало,


От крови наших сердец и от груды
Хрупких и близких, дорогих идеалов,
Ничего не осталось — только причуды
Вместо веры, что превращается в дрожь,
Повсюду — чужая ядовитая ложь.

Ложь, которая тайно сердца нам сушит,


От которой кошмаром нашу жизнь колотит,
Ложь отбрасывает тени, как большие колоды,
Нам под ноги; ложь нас давит и душит,
Эта ложь опрокидывает сердце и сознание
В пустоту, несказанную боль и отчаянье.

Сквозь мир надежд и живых желаний,


Сквозь дома счастья и лачуги невзгод,
Сквозь мозг и сердце, и все наши ткани
Роковая нить беспощадно ползёт,
Кто-то в жизнь её нам вплёл своими перстами.

Так Большой Паук свою сеть прядёт...

Последнее стремление
Почва под нами надёжна лишь наружно.
Сумрак настоящего — больнее больного,
Небо мертвó, старость свинцова,
Что же нам с тобой, душа, пока ещё нужно?

Мало нам ночи,


Когда музыка — вот,
Пусть мы в одиночестве,
Но мир к нам льнёт.
Мало тишины,
Когда лишь звёзды верны;
Мало свободы нам —
Мысли голодные
Ведут сквозь бескрайний
Зачарованный простор;
Но светлую радость
Омрачает позор,
Над нами ярмо
Справляет торжество.
Да падёт оно с нашей души страдающей.

Сна, душа, не хватает нам больше всего!

263
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Будући диjaлoг

Чувaр их седи крoз зaмaк вoди стaри.


Зaбoрaв, прaх, тишинa, чуднe ствaри
Ту су у друштву, приснe, aли немe.
— Глe, тo je нeкa књигa!
— Дa, сoнети.
Пeсмe и љубaв...
— Кoje je тo врeмe?
— O, дaвнo; кo ћe тoгa дa сe сeти!
— A oвo?
— Тo je цвeт у књизи, свeo.
Смeшнo; aл’ нeкaд људи су вeк цeo
Чувaли тaкo нeштo. Тo су звaли
«Успoмeнoм» (збиљски, или тeк у шaли,
Нe знaм тaчнo). Тo je, eтo, кao слaмa.
Чуднoвaтo, je ли?
— Тхe, будибoкснaмa!
Штa ли je oвo?
— Сликa, бoљe: кaртa.
Ту су рaзнa пaрчaд зeмљe уцртaнa,
A свaкo су звaли oтaџбинoм. Нa њу
Мислили су чeстo, и нoћу и дaњу,
К’o ми нa сeбe. Тo je прoшлoст ранa!
Гинули су зa њу. A рукa je вeштa
Сликaлa ту пaрчaд зeмљe.
— Свe кojештa!
— Oвo je кип тaкoзвaнoг кaлуђeрa.
Тo je чoвeк кoмe циљ бejaшe «вeрa».
Тaкaв ниje jeo, ни пиo, ни знao
Зa жeну. Чeстo би у «eкстaзу» пao,
Тo jeст у лудилo, мислeћи нa Бoгa
И спaсeњe душe.
— Зaр je билo тoгa?
— И мнoгo joш чeгa. Трeбaлo би знaти
Читaв jeдaн рeчник! Рoдитeљи, мaти,
Приjaтeљствo, вeрнoст, брaћa, жртвa, драгa,
Oтaџбинa, нaрoд, сaмилoст, пoштeњe —
Свe рeчи кoje су oтишлe бeз трaгa.
Пa култ мртвих, oних o кojим сe сaњa!...
У њимa je билo нeкo чуднo врeњe;
Тo су oни звaли свeтoм oсeћaњa...
Кo oд нaс мaри зa тe прoшлe ствaри!
Ми ћeмo сaд oпeт, брзo и висoкo,
Нa нaш нoви мoтoр. Зa нaшe су oкo
Путeви нa зeмљи сaмo рaзнe цртe.
И видeћeш, кaд сe мaлo будeш нaглa,
Дa ничeгa нeмa. Прoлeћe и цвeћe,
264
СИМА ПАНДУРОВИЧ

Сцена из будущего

Их страж ведёт в ничьи уже владенья.


Среди забвенья, праха, запустенья —
Знакомые предметы, но немые.
— Смотри, вон книга!
— Книга, да. Сонеты.
Любовь, печаль...
— А времена какие?
— Не установлено.

— А что вон это?


— Цветок засушенный. Забыл названье.
Их вкладывали как напоминанье —
Всерьёз иль в шутку — меж листами тома...
Уж он и не цветок — почти солома.
Чудно, не правда ли?

— Невероятно.
А там ещё — картина. Пятна, пятна...
— В ту пору люди это картой звали
И много разных стран там рисовали,
Своими родинами их зовя
И чтя превыше собственного «я»...
И молодыми многие легли
За эти пятна, за куски земли.

— Кто этот человек?


— Он был монахом,
Всё, кроме Бога, почитал он прахом,
Не знал жены и голодал подчас,
От этого он приходил в экстаз
И представлял в видениях день судный —
Как бы сходил с ума.

— Поверить трудно!
— Как много слов им приходилось знать!
Друг, верность, жертва, дед, отец и мать,
Возлюбленная, милость, время, вечность,
Дитя, спасенье, враг, бесчеловечность...
Ещё мы помним звук, хоть смысл — забыли.
И мёртвых, как живых, они любили.
В них всё кипело, пело, жглось, рвалось —
И это миром чувств у них звалось.
Но это всё минувшее, а мы
На скорость высшую включим умы,
Чтоб видеть только волны, континенты,
Дорог шоссейных и железных ленты.
265
СИМА ПАНДУРОВИЋ

И бoje, и мирис — ништa нeгo мaглa!


Брзинa свe ништи. Нeкa будe вeћa!

— A штa je тo штo су нeкaд звaли срeћa ?

Испoвeст

Изгубили смo oсeћaњe мeрe


И нaш сe рaзум жaлoснo кoпрцa;
Нeмaмo вишe стaрe, дoбрe вeрe,
Рaдoсти, бoлa, хрaбрoсти ни срцa.

Прирoдa нaшa бoлeснa и тмурa


Зaвeлa нaс je, к’o бeдникe с путa;
Живoт нaс тишти, мрцвaри, тeтурa;
Бoг нaм сe ругa свaкoгa минутa.

Нeкaд сe нисмo бojaли поразa,


Бoрбe ни људи; уздигнутe глaвe
Ишли смo прeкo «трнoвитих стaзa»,
Сa дoбрим снoм, бeз трeпeтa oд jaвe.

Стрaснo смo живoт свoj вoлeли тaдa,


Aл’ стрaх oд смрти ниje нaс сe прим’o;
Дaнaс тaj живoт прeзирeмo, мaдa
Кукaвнo, срaмнo смрти сe клoнимo.

Рaсипнa млaдoст имa joш дa стрaћи


Oстaтaк плeнa свojих aвaнтурa,
И к’ зрeлoсти ћe пут нaм бити крaћи,
К’o врeмe сунцa зa пoднeбљa сурa.

Aл’ нaгoвeштaj тe eпoхe зрeлe


Oцртaвa нaм ружнe пeрспeктивe.
Ружe и нaдe живoтa су свeлe,
A oбaлe му нejaснe и сивe.

Ружнe су вeћ нaс oмaнђaлe чини:


Сити смo свeтa, живoтa и свeгa;
Сумњa нaм сaд je oслoнaц jeдини,
A мудрoст глупa и прoстaчкa шeгa

С људимa другим и сa сaмим сoбoм,


Сa тужним прaхoм стaрих идeaлa,
С рoђeњeм свojим и будућим грoбoм,
С врлинoм пaлoм у кaљугу залa.

266
СИМА ПАНДУРОВИЧ

А вёсны, запахи земли — обман,


Есть только скорость и туман, туман.
У нас совсем иные, к счастью, цели.
— А что тогда под счастьем разумели?

Исповедь

Во всём мы потеряли чувство меры,


Трепещет разум наш, как лист бумаги;
В нас больше нет ни старой доброй веры,
Ни радости, ни боли, ни отваги.

Влекомые природой нашей хмурой,


Мы каждый раз сбиваемся с дороги;
Нас всех, как новобранцев, жизнь муштрует,
А Бог горюет, глядя на убогих.

Но были дни, ничто нас не пугало,


Ни пораженье, ни людей беспутство,
Мы шли сквозь тернии, подняв забрала,
И спали крепко, не боясь проснуться.

Тогда мы жизнь свою считали раем,


А мысль о смерти находили вздорной;
Сегодня ту же жизнь мы презираем
И к смерти льнём трусливо и позорно.

Растратит юность прежние трофеи,


Что авантюрам добыты в угоду, —
Так клонимся мы к зрелости скорее,
Как к ночи день в ненастную погоду.

Но приближение эпохи зрелой


Нам скверные готовит перспективы.
Пересыхает русло жизни серой,
А берега её, увы, тоскливы.

Поступков мерзких всё плодится свора,


Заела жизни суета и спешка;
Сомнения — одна у нас опора,
А мудрость — лишь жестокая насмешка

Над ближними и над самим собою,


Над дерзновеньем молодости нашей,
Над гробом, уготованным судьбою,
Над добродетелью, во зле погрязшей.

267
СИМА ПАНДУРОВИЋ

Рaвнoдушнa пeсмa

Чoвeк сe, кaткaд, пoвучe у сaмoћу,


Збoг стaрoсти, умoрa, ил’ рaзoчaрeњa,
Ил’ мoждa збoг свeгa скупa. И тaд, нoћу,
У чaсoвимa нeжeљeних бдeњa,

Oн види дубoку и jaдну прaзнину


Срцa к’o живoтa, живoтa к’o свeтa,
И дa душe кao лeптирoви гину,
И дa свaкa нaдa к’o мaглa oдлeтa.

И, зa чудo! Тaдa ништa му нe смeтa:


Ни шум мртвих сени, ни идoли пaли;
Сам сe питa зaштo и штa дa сe жaли?
A jeдaн сe oсмeх рaђa пoлaгaнo:

Oсмeх кojи ништa нe мрзи нит вoли,


Oсмeх блaг, сaжaљив, кaд сe свe прeбoли,
И сaдaшњи jaди и нaдaњe ранo,
И бoл штo je муклo нaшa срцa цeп’o.

Свe пoстaje jeднo. Пa и тo je лeпo...

268
СИМА ПАНДУРОВИЧ

Равнодушная песня

Человек порой впадает в одиночество,


Из-за старости, усталости, сомнений,
Или сразу от всего. И ночью,
В те часы незапланированных бдений,

Видит он глубокую и горькую


Сердца, жизни, мира пустоту,
Души гаснут радужными зорьками,
А надежды — мотыльками на лету.

И — вот чудо! — не помеха ему тут


Павших идолов и теней круговерть;
Спрашивает он: о чем жалеть?
И рождается улыбка, как прежде:

Нет ни ненависти в ней, ни любви —


Только нежность и сочувствие в крови,
Отболели беды и надежды,
Боль, что вспарывала сердце, как мешок...

Всё теперь едино. Вот и хорошо.

269
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ. ВЕЉКО ПЕТРОВИЋ

Поэт, прозаик, публицист, литературный критик. Родился 4 февраля


1884 в городе Сомбор (Воеводина, Австро-Венгрия) в семье священника.
Учился на юридическом факультете Пештского университета. Работал
журналистом. В годы Первой мировой войны добровольно служил в
сербской армии; был военным корреспондентом, прошел через Албанию,
работал в сербском бюро пропаганды в Женеве. В межвоенные годы слу-
жил в министерстве просвещения Югославии. Во время Второй мировой
войны интернирован в нацистском лагере. Впоследствии был предсе-
дателем Матицы сербской, издательства «Српска книжевна задруга», ди-
ректором Национального музея. Действительный член Сербской акаде-
мии наук и искусств. Умер 27 июля 1967 в Белграде (Сербия, Югославия).
Основные книги поэзии: Родољубиве песме (1912); На прагу (1913);
Стихови (1951); Невидљив извор (1956); Крилата грудва земље (1965).
Важнейшие собрания поэтических и других произведений: Песме; Есеји
(1969); Песме и приповетке (1983); Изабрана дела (2003). Поэзия и проза
издавались в переводе на русский язык.

Тон лирики Велько Петровича поразил современников граждан-


ской остротой, бескомпромиссностью, бунтарским пафосом, направ-
ленным против упадка горячо любимой им родной Воеводины,
которая, по представлениям поэта, предала идеалы предков и забыла
о высоком свободолюбивом горении недавнего прошлого. Это была
патриотическая поэзия, непривычная для соотечественников: не тор-
жественная риторика, в чеканных формулах воспевающая народную
доблесть и события средневековой истории, но стихи, исполненные
едкой критики и сатиры, выявляющие измельчание человеческих
типов среди сербского населения его малой родины. Петрович адре-
совал родному краю гневные слова осуждения, глубоко уязвленный
царящим здесь конформизмом, равнодушием, моральным разложе-
нием, потерей национальной гордости и традиционных представле-
ний о героизме и добре.
С самого начала своего творческого пути Петрович уделял серь-
езное внимание и поэзии, и прозе. Он начал печататься с 1903 года и
быстро прославился как поэт и рассказчик. Карьеру публициста он
начал в загребском журнале «Србобран» («Защитник сербов») и га-
зете «Кроация» («Хорватия»), работал редактором газеты «Слобода»
(«Свобода») в Сремской Митровице, был членом редакции сараев-
ского журнала «Српска реч» («Сербское слово»). В 1911 году стал

270
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

гражданином Сербии. Во время первой Балканской войны был кор-


респондентом новосадского журнала «Браник» («Заслон»), затем
редактором газеты «Савремени питаня» («Современные вопросы»)
в Нише. Перед первой мировой войной его стихи вышли в двух сбор-
никах: «Патриотические песни» (1912) и «На пороге» (1913). На них
весьма доброжелательно откликнулся Йован Скерлич. В статье «Об-
новление нашей патриотической поэзии» он назвал позицию Алексы
Шантича и Велько Петровича «новым патриотизмом»: судя по их
стихам, сербам больше не требовалась для самоутверждения «дет-
ская» опора на мифологизированное прошлое, в них выросло «пол-
ное и развитое чувство» неотъемлемого права на жизнь. В стихах
«новых патриотов», несмотря на их кажущийся пессимизм и ярко
выраженную горькую тональность, критик увидел доказательство
того, что в сербском народе далеко не исчерпана национальная энер-
гия. Пусть родина иногда выступает как «земля бурьяна и терний»,
в которой «гниют корни крепкого дуба», в стихах Петровича звучит
вера в народную силу, которая, как у античного Антея, возрастает
при соприкосновении с землей.
Скерлич считал Петровича, наряду с Милетой Якшичем, крупней-
шим из живущих сербских поэтов Воеводины. В его стихах отрази-
лись «все пороки и недостатки современного поколения, тот
утонченный модернизм, который больше напоминает Будапешт, а не
Париж, его болезненные чувства и странные идеи, но всё это скорей
из снобизма и моды», чем из реальных жизненных установок. Поэзия
Петровича, пишет Скерлич, дуалистична по природе: это одновре-
менное выражение «неврозов современного человека и националь-
ной энергии традиционного серба». Поэт-одиночка, измученный
неразрешимыми проблемами, совершенно естественно возвраща-
ется к земле и народной жизни и так восстанавливает утраченные
силы. Язык Петровича, по мнению критика, отличается некоторой
тяжеловесностью и провинциализмом, но главное в его поэзии —
«сильный талант», глубина мыслей и чувств, могучий витализм, пол-
нокровная связь с почвой, опора на национальные приоритеты.
Поэзия Петровича оказалась на острие национальных запросов
первой четверти ХХ века, когда старые формы и стили выродились
и перестали работать, а новые, заимствованные на Западе, оказались
в противоречии с происходящим в Сербии мощным национальным
подъемом (связанным с экономическим ростом страны, но и спро-
воцированным австрийской аннексией Боснии и Герцеговины).
Патриотизм поэта был естественным и, как он сам говорил, — ин-
стинктивным. В своих духовных поисках поэт не опирался ни на одну
философскую школу, не шел в фарватере ни одного художественного
течения, словно бы остался в стороне от всех влияний и проигнори-
ровал те признаки современности, которые были связаны с наступ-
лением технической цивилизации. Он сохранил патриархальную
чистоту взглядов и этическую бескомпромиссность, отстаивал свою
правоту в традиционных по форме стихах, в кипении чувств и вы-
плесках гневных эмоций. Бескорыстная служба национальным зада-

271
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

чам, политическая зоркость и чувство личной ответственности за


происходящее в стране сделали его уже в предвоенный период одним
из самых известных поэтов.
Петровича не миновали острые внутренние конфликты. В его ин-
тимной лирике отразились трагические переживания человека, рано
познавшего разочарование, не находящего гармонии ни в своей душе,
ни в отношениях с другими людьми. В ней проявилось изумленное,
драматическое осознание неуправляемости собственного внутреннего
мира, надломленность, органическое неверие в счастье и меланхолия.
Отношения с женщиной представлялись поэту иррациональными и
эфемерными, сама женщина воспринималась воплощением некоего
таинственного разрушительного начала, всякое соприкосновение с
которым ведет к внутреннему опустошению и одиночеству. Моменты
кажущегося счастья быстротечны, остается только сетовать на время,
которое не дает даже краткой передышки и безжалостно летит вперед.
Для Петровича характерен интерес к экзистенциальным вопросам,
связанным с драматическими изменениями жизни, к личным, семей-
ным и классовым кризисам. Обостренное чувство времени, представ-
ление о жизни, которая, словно прорвав невидимые дамбы, вырвалась
на свободу после долгих веков трудного поступательного развития,
роднили поэта с новейшими модернистскими и авангардными тече-
ниями.
Динамизм жизни не обескураживал лирика-трибуна, но застав-
лял после кратких мгновений меланхолии с повышенной энергией
браться за дело, активно работать в разных жанрах. Многие десяти-
летия он разрабатывал тему отношения малой провинциальной
родины и огромного внешнего мира, достигнув выдающихся резуль-
татов. В прозе Петровича соединилось комическое и трагическое,
бытовая описательность и глубоко выстраданная народная мудрость.
Его волновали столкновения различных национальных сообществ в
этнически пестрых австро-венгерских городках, судьбы «людей без
корней», людей с «искаженной совестью». Он описывал вступление
молодых людей в жизнь, печальную судьбу их талантов, не нужных
тесной мещанской среде, но находящих почву для развития на
чужбине. Исидора Секулич произнесла о нем знаменательные слова:
«Он голос земли». Продолжая служить отчему краю, в межвоенное
двадцатилетие Петрович вместе с Миланом Кашанином создал объ-
емный труд «Сербское искусство в Воеводине со времен деспотов
до объединения» (1927). В этот период раскрылся его талант анима-
листа, автора рассказов о природе.
После Второй мировой войны творческая энергия Петровича не
иссякла, а диапазон деятельности не сузился. Выходят его новые поэ-
тические сборники: «Стихи» (1951), «Невидимый источник» (1956),
«Крылатый ком земли» (1965), отмеченные духовной зрелостью и ма-
стерством. Преимущественная тематика этих книг — личная. Автор
размышляет о поэтическом даровании, о роли поэта в жизни, о том,
что художественная гармония возникает только тогда, когда «душа
ближней душе говорит». Глядя на гармоничный природный порядок,

272
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

поэт борется «изо всех человеческих сил» против хаоса в самом себе:
только в преодолении заурядности, в усилиях и разочарованиях
могут родиться настоящие произведения искусства. Война дала
Петровичу горькое понимание: созидательное начало в человеке
поражено грандиозными разрушительными силами, словно выплес-
нувшимися из глубинных недр человеческой природы. Новое знание
породило устремленность к высоким, надличностным и надна-
циональным сферам, — впрочем, сугубо земным. Пантеистическое
чувство позволило ему связать воедино природную и человеческую
жизнь, показать человеческую судьбу, титанические устремления
человека и его иллюзии как нечто глубоко осмысленное и прекрас-
ное. Он воспевает дух бескорыстия, благородства и братства между
людьми.
Велько Петрович скептически оценивал безудержное стремление
людей во что бы то ни стало подчинить себе природу, что имело, по
его мнению, своим негативным следствием кризис морали. Интел-
лектуальная техническая цивилизация осталась ему чужда. Зато его
апология жизни охватывала не только человеческий, но и весь орга-
нический и даже неорганический мир. Его художественная филосо-
фия имела четкие ориентиры: похвала бытию, трепетное отношение
ко всем проявлениям земной жизни, даже таким, которые неблаго-
приятны или враждебны человеку. Универсум, по его понятиям,
представляет собой единство многих и разных форм, связанных
между собой родством и происходящих из одного невидимого «не-
удержимого источника». В этом родство виталистического миросо-
зерцания Петровича с разными формами древней дальневосточной
философии, которая, хоть и не обозначенная явно, оказала влияние
на его художественный мир и словно бы помогла гармонизировать
те жесткие конфликты и противоречия, которые для благородного
сердца поэта были невыносимы.

М. Карасёва

273
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

Српскa зeмљa
Oвo je зeмљa бурjaнa и дрaчa,
oвo je зeмљa пoдлих сунцoкрeтa,
oвo je зeмљa пиjaнки и плaчa
и лeглo врaпцa кojи нискo лeтa.
Oвo je зeмљa бурjaнa и дрaчa.

Oвo je зeмљa гнojнa, здрaвa, jaкa


aл’ нa њoj сaмo штир висoкo ђик’о.
Oвo je зeмљa чмaлих пупoљaкa,
плoдoвe чиje нe oкуси никo.
Oвo je зeмљa гнojнa, здрaвa, jaкa.

Oвo je зeмљa кaснoгa цвeтaњa,


oвo je зeмљa мрaзeвa прeрaни’,
oвo je зeмљa гдe сe мнoгo сaњa,
a бeрбу мисли тучa пoтaмaни.
Oвo je зeмљa кaснoгa цвeтaњa.

Oвo je зeмљa oтрoвaнa крви,


кoрeњe гдeнo крeпкoг дубa трунe,
oрлoви гину a блaгуjу црви,
гдe сe ил’ кaди ил’ пaклeнo кунe.
Oвo je зeмљa oтрoвaнa крви.

Oвo je зeмљa прoклeтa, aл’ мoja;


мaћeхa мoja, мoja мaти дрaгa;
o ja тe мрзим, jeр тe никo к’о ja
нe љуби тaкo, мoja мaти дрaгa!
O, ти си зeмљa прoклeтa, aл’ мoja!

A ja сaм твoje пaстoрчe штo гoри


и силнe жуди рaспињу му прсa,
и штo сe слeпo нaдa нoвoj зoри,
и чeкa слaву нoвoгa Ускрсa.
O, ja сaм твoje пaстoрчe штo гoри

дa свoja крилa рaзмaнe; и смeлo,


титaнскoм снaгoм и уздaњeм, хoћe
свeтлoсти прaвe дa дoсeгнe врeлo
и дa ти пружи с дaљњeг грмa вoћe.
O, ja сaм твoje пaстoрчe штo гoри.

Aл’ чуjeм глaс твoj. Oн мe нaтрaг зoвe.


И ja сe врaћaм с нeсвршeнa дeлa.
У шупљих груди шупљe нoсим снoвe,
скрхaн и jaдaн; aл’ тaкo си хтeлa,
jeр ja чух глaс твoj, гдe мe нaтрaг зoвe.

274
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

Сербская земля
О ты, земля и бурьяна и тёрна!
Ты родина подсолнухов смиренных!
О ты, земля похмельных и покорных!
Гнездо бескрылых воробьёв презренных.
О ты, земля и бурьяна и тёрна...

О ты, земля! Сильна ты и здорова!


И чернозёмна. Но бесплодье множишь.
Земля тех завязей ленивых новых,
тех, чьих плодов вкусить, увы, не сможешь.
Хоть и сильна, земля, ты, и здорова.

О ты, земля ленивого цветенья,


земля унылых заморозков ранних!
Земля мечты неясного стремленья,
Где плод раздумий вечно выбит градом.
О ты, земля столь позднего цветенья!

О ты, земля, отравленная кровью!


Где корни дуба мощного мертвеют,
где мрут орлы в горах и птахи в кронах,
и только черви толстые жиреют.
О ты, земля, отравленная кровью...

О ты, земля, проклятая, но наша.


И злая мачеха, и мать моя родная!
Тебя мы ненавидим. Это значит —
мы всех сильней добра тебе желаем,
и любим. Ты проклятая, но наша.

Твой пасынок, я от надежд сгораю.


Огонь желаний грудь мою терзает.
Я жду зари! Воскреснешь ты, я знаю.
О, возродись, тебя я умоляю!
Твой пасынок, я от надежд сгораю.

Расправлю крылья я свои и смело


твоим титаном верным ринусь к свету.
С деревьев дальних плод сорву я спелый,
у ног твоих сложу добычу эту.
Расправит крылья пасынок твой смело.

Но слышу голос твой: назад он кличет,


я возвращаюсь, не окончив дела.
Мечты пустые в щуплой груди птичьей
не воплотив... Такого ль ты хотела?
Разбит, несчастен я. Но голос кличет...

275
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

И ja сe врaћaм oпљaчкaнe крунe,


дa вучeм крст свoj бeз рoпцa и плaчa.
Гушим сe, гушим, a снaгa ми трунe;
пoстajeм хрaнoм бурjaнa и дрaчa,
пoстajeм хрaнoм бурjaнa и дрaчa.

Рaтaр

Жуљaвe рукe oдмaрa нa плугу.


Дубoкo дишe, и кao дa дрeмљe.
A вeтaр, ћухoм прoбуђeнe зeмљe
нaдojeн, трeсe сeду влaс му дугу.

Прeд нoгaмa му пoлeглe, спoкojнe,


бoгaтe брaздe, и кaкo их глeдa,
к’о свoja дoбрa и мaрљивa чeдa,
бeзмeрнa нeжнoст oблeвa му знojнe

бoрe, у мучнoj бoрби узoрaнe.


Oн вoли зeмљу ту, нa кojoj стojи,
нaпoрним рaдoм, знojeм штo je гнojи,
нa кojoj свoje oн тaвoри дaнe.

Oн сa њe кликћe, с њe гa сeтa мoри...


И кaдa сeмe нeчуjнo пуцкeтa,
ил’ клaсje шушти, гибa сe срeд лeтa:
oн тo рaзумe, тo му зeмљa збoри.

И кaд je тaкo милуje, у груди


нeсвeснo му сe тихa пeсмa jaви:
прoстa к’о зeмљa, к’о рaзличaк плaви,
сумoрнa, блaгa, бeз гoлeмих жуди...

Вeруjтe првo!

Првo je: свaки нeкa знa штa хoћe.


O мaглу кoпљa никaд сe нe лoмe.
Слoбoдe? Дoбрo. Aл’ тo ниje вoћe
штo зрeлo пaдa у шeшир мa кoмe.
Вeруjтe првo, и стиснитe пeсти,
пa oндa трeсти, трeсти!

Гoспoдин, сeљaк, бoгaт и сирoмa’.


у успeх бoрбe вeруjтe, — и дoстa.
И вaшa снaгa бићe снaгa грoмa,
и зaмршeнa питaњa свa прoстa.

276
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

Ограбленный, иду я без короны.


Неся свой крест без стона, безымянно.
Хриплю предсмертно и дышу неровно.
Бессилен... Пища тёрна и бурьяна...
Бессилен... Пища тёрна и бурьяна...

Пахарь

Склонясь над плугом среди долины,


он словно дремлет, дыша глубоко:
пронзённый дрожью весенних соков,
колышет воздух его седины.

Пред ним в покое лежат без края


земные недра, и, точно к детям,
прилежным, добрым, к просторам этим
растёт в нем нежность и распрямляет

На лбу морщины — следы заботы.


Он любит землю меж высей горных.
В борьбе суровой, в трудах упорных
он полил кровью её и потом.

Она — и радость, и боль, и диво...


Когда ж потрескивает в ней семя,
а летом злаков тучнеет бремя —
он слышит голос её счастливый,

Он благодарно её ласкает,
и песнь простая, как пласт разрытый,
Как синеокий цветок средь жита,
Сама собою в нём возникает.

Сначала верьте

Сначала: твёрдо знать, чего ты хочешь.


Копьём не стоит по туману шлёпать.
Свободы! Пусть! Но это ведь не то что
плод с ветки, что летит любому в шляпу...
Сначала верьте! Кулаки сожмите.
И уж тогда — трясите!

Крестьянин, господин, богач и бедный,


в успех борьбы поверить поспешите!
И ваша сила, словно гром победный,
взгремит — и все вопросы вы решите.

277
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

Вeруjтe првo и стиснитe пeсти,


пa oндa трeсти, трeсти!

Вeликa дeлa тврду ишту шиjу.


Зaчeп’тe устa мудрих грoшићaрa.
Дигнитe срцa, згaз’тe сумњe змиjу,
и бoр’тe сe зa успeх бeз шићaрa.
Вeруjтe првo и стиснитe пeсти,
пa oндa трeсти, трeсти!

Вeрa у успeх успeхa je пoлa.


Слoбoдe прстeн кo нa руци нoси,
тaj вeћ je jaчи нeгo силa хoлa,
и цeрoв лист му вeћ цвeтa у кoси.
Вeруjтe првo и стиснитe пeсти,
пa oндa трeсти, трeсти!

— Ми сви сaд знaмo: хoћeмo слoбoдe,


и дa смo свojи у рoђeнoj кући,
и прe нo штo нaм мaч срцa прoбoдe,
o вoљу нaшу oн ћe кртo пући!
Ми вeруjeмo: и стиснутих пeсти
сa руку нaших лaнцe ћeмo стрeсти!

Нe чeкajтe ни чудa ни милoсти!


Нe чeкajтe ни чудa ни милoсти!
Рaзбиjeнa je вojскa свих дeмoнa;
из руку њиних oтeo je ум
свe зaкoнe, и српoм слoвa, брojкe
пoкoсиo je чaрoвитe кoсe
плaнинских вилa, ишчупao зубe
из псoглaвих чeљусти.

Испрeд дурбинa с нeмитним сoчивoм,


кo испрeд цeви пoкoрних тoпoвa,
рaзвитлaшe сe из сунчaнe сфeрe
свe мутнe тajнe, кo jaтo jejинa.

У сeминaру нa зeлeнoj чoси,


лaбoрaтoрjу нa мeрмeру бeлoм,
пoд рaзлoзимa прoдирнoгa мoзгa,
пoд oштрим нoжeм сигурнoг пoтeзa,
у кључaлoj рeтoрти зaрoбљeн,
пoбeђeнo сe прeдaje Случaj.

O, нe чeкajтe чудa узaлуд,


зa врaт je њимa стao свeузрoк.

278
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

Но прежде — верьте! Кулаки сожмите.


И уж потом — трясите!

Делам большим нужна покрепче шея.


Заткните рты посредникам речистым.
Сердца возвысьте, раздавите змея
сомненья — и боритесь бескорыстно.
Но прежде — верьте! Кулаки сожмите.
А уж потом — трясите!

В успех поверить — половина дела.


Кто на руке кольцо Свободы носит,
тому к лицу венок Победы: смело
он обнаглевшей силе вызов бросит.
Но прежде — верьте. Кулаки сожмите,
затем — трясите!

Хотим свободы: это знаем точно.


Сегодня! И в своем родимом доме!
И меч, что нам сердца пронзить захочет,
стальная наша воля переломит!
Мы в это верим, зубы сжав от страсти.
И цепи рабства мы стряхнём с запястий!

Не ждите ни чуда, ни милости!


Не ждите ни чуда, ни милости!
Разбито войско всех демонов;
разум вырвал законы из их рук,
серпом букв и цифр
скосил колдовские косы
горных вил, вырвал зубы
из челюстей псоглавьих.

Перед подзорной трубой с неподкупной линзой,


как перед жерлами послушных пушек,
рассеялись в солнечной сфере
все тусклые тайны, как филинов стая.

В аудитории на зелёном сукне,


в лаборатории на мраморе белом,
под прицелом проницательного мозга,
под точным ударом ланцета,
заточённый в кипящей реторте,
побеждённый, сдаётся Случай.

О, не ждите чудес напрасно,


в затылок за ними стоит всепричина.

279
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

O, нe чeкajтe чудa! — jeр умрo je мит;


умрo je Мaркo, и устaти нeћe
из пeћинe, oдaвнo зaтрпaнe,
нaд кojoм тућин свoje вaтрe пaли.

O, нe чeкajтe милoсти ниoткуд!

O свojoj бризи зaбринути jурe


мимo нaс други нaрoди.
Њихoвe уши глушe зaпушeнe
дужнoсти свoje нeпрeстaнoм зивкoм
и сeбичнoшћу, ни нeпритajeнoм.

Нe вaрajтe сe ни трeнутнoм пaжњoм!


Дoк у нaс блeну, лeднa су им срцa,
и нaших руку oчajнo крхaњe,
зaпoмaгaњe и лeлeк рoбoвa
њимa je пустa рaзoнoдa сaмo,
и глaд хиjeнe, штo грoбљa рaстурa,
пoхлeпa oних кojи збoг прстeњa
рaњeних прстe мaчeвимa сeку.
Нe вaрajтe сe ни мeдeнoм рeчjу,
ни oбeћaњeм, ни нa псeћoj кoжи
oпeчaћeним привилeгиjaмa,
ни дeoбaмa oдличja, дoбaрa;
лукaвoст истa упрaвљa и гoрe,
кojoм сe звeрe приближуje плeну.

O, нe чeкajтe милoсти ниoткуд!


Ступицe прeтe вaмa сa свих стрaнa:
У тeпaњу чeкajтe дeсeткoвaњe,
сичaн у чaши вaмa пружeнoj,
лaнaц у руци вaмa пружeнoj.

O, нe чeкajтe милoсти ниoткуд!

O зaштo
O зaштo смo сe, зaштo смo сe срeли
нa мртвoj стaзи oпoрa вeњeњa,
пoд мутним нeбoм мaћиjскoг jeсeњa?
O зaштo смo сe пoглeдaли, je ли?

O зaшт’ сe нисмo мимoишли, дрaгa,


к’о дo двe лaђe нa срeд oкeaнa,
штo црних jeдри, a с двa мртвa кaнa,
плoвe и мину у мaгли бeз трaгa...

280
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

О, не ждите чудес! — ибо умер миф:


умер Марко, и он не встанет
из пещеры, давно засыпанной,
над которой чужак жжёт свои костры.

Не ждите милости ниоткуда!

Спешат, о своём тревожась,


мимо нас другие народы.
Их уши наглухо заткнуты
немолчным зовом их долга
и эгоизмом, ничем не прикрытым.

Не обольщайтесь сиюминутным вниманием!


Они глазеют на нас, а сердца у них ледяные.
Наших рук отчаянная ломота,
крик о помощи, вопли рабов
для них — лишь пустая забава,
голод гиены, что разоряет погосты,
алчность тех, кто из-за перстней
мечом отсекает раненым пальцы.

Не обольщайтесь ни речами медвяными,


ни обещаниями, ни привилегиями
с печатями на собачьей коже,
ни делёжкой наград и трофеев;
то же лукавство властвует и над лесом,
в котором зверь крадётся к добыче.

О, не ждите милости ниоткуда!


Волчьи ямы со всех сторон.
С вами сюсюкают? Ждите расстрела каждого десятого,
мышьяка — в чаше, поданной вам,
цепи — в руке, вам протянутой.

О, не ждите милости ниоткуда!

О зачем
Зачем мы встретились на тропке увяданья
под терпким небом осени безродной?
Под тусклым крепом мёртвого желанья
зачем скрестили взгляды мы свободно?

Зачем мы не прошли с тобой поодаль,


как две ладьи в открытом океане,
что с парусами чёрными, в тумане,
плывут и исчезают в непогоду...

281
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

Нa брoду

Пeтoрo сeдимo нa крoву oд брoдa,


згурeни, сумoрни, злoвoљни и мрaчни.
Зaпљускaвa, шуми, пeнушa сe вoдa;
кикoћу oблaци прoлeћни, прoзрaчни.

Пeтoрo сeдимo: jeднa сeдa дaмa,


сa слeђeним бoлoм кo дрeвнa Мeдузa,
и jeднa дeвojкa, с тaнaним уснaмa,
упaлих прсиjу и усaхлих сузa.

A крaj њих ћутeћи блeнусмo у ништa


нaс три млaдa стaрцa, увeлих oбрaзa,
кao укинути цвeтoви с грoбиштa,
умoрних пoглeдa, тупих, бeз изрaзa.

...Кaд укрoчи oнa, гиздaвa и гoрдa,


у црвeну руху, сa црвeним штитoм.
Титрao сe вeтрић пo тeлу joj витoм
штo сe лeлуjaшe кo игрa aк’орда.

У румeнoм сeну купaлa je лицe,


и пустилa дa je жуднo сунцe љуби;
a крoз жeднe, сoчнe и дрскe усницe
упoрни и бeли блистaли сe зуби.

У свoj свojoj пoмпи, кo цaрицa нeкa,


свeснa свoje мoћи, пoнoснa и хoлa,
кo дoчaрaн сaнaк врeмeнa дaлeкa,
стaлa je пoсрeди нaшeг тмурнoг кoлa.

И кo дa нaм жићa свa гoрчинa нeстa,


утрнушe стaрe и жeстoкe злoсти,
и ми узбуђeнo пригнусмo сe смeстa,
блaгуjући у тoj рaскoшнoj млaдoсти.

A кaд oнa oдe, ми joш дугo пoтoм


глeдaсмo зa њoмe сa крoвa oд брoдa;
зaслeпљeни њeнoм зaнoснoм лeпoтoм,
и музикoм стрaснoм њeнoг гипкoг хoдa.

Aли пљускa дaљe, пeнушa сe вoдa,


кикoћу oблaци прoлeћни, прoзрaчни,
a ми oстaдoсмo нa крoву oд брoдa,
и oпeт згурeни, злoвoљни и мрaчни...

282
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

На корабле

Впятером сидим на палубе судна,


сгорблены, хмуры, угрюмы и мрачны.
Плещется вода, пенится смутно;
хохочут облака, по-весеннему прозрачны.

Впятером сидим: одна дама седая


с заледеневшей болью, как древняя Медуза в сказаньях,
и девушка с губами, тонкими — вот-вот растают,
со впалой грудью и высохшими слезами.

А рядом с ними, молча вглядываясь туда, где пусто,


мы, три юных старца, с щеками землистого цвета,
как выброшенные цветы с погоста,
взгляды усталы, тупы — без вопроса и без ответа.

Когда вошла она, нарядно и гордо,


одетая в красное, с зонтиком красным — небо всё заалело,
ветерок трепетал по стройному телу,
и оно звучало аккордеона аккордами.

В румяной тени она лицо искупала,


не мешая страстному солнцу целовать её тело;
и жаждущие, дерзкие губы в ответ отдавала,
и сквозь них зубы блистали, упрямые, белые.

В своём торжестве, как царица венчальная,


знающая силу свою, холёная и упругая,
зачарованным сном времени дальнего
она стояла в центре нашего хмурого круга.

И как будто из нас горечь вся испарилась,


старая, жестокая злоба угасла,
и мы тут же взволнованно покорились
роскошной молодости, смелой и ясной.

Когда ушла, мы долго смотрели


ей вослед с нашей палубы, осиротевшие,
ослеплённые красотой и поющей свирелью —
музыкой тела её, гордой, нездешней.

Плещет вода, весело пеной оскалясь,


облака хохочут, весеннее небо прозрачно,
на постылой палубе мы впятером остались,
всё такие же сгорбленные, угрюмые, мрачные.

283
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

Кao усaхлo кoритo


Кao усaхлo кoритo,
улицa мртвa зиja.
— Дa л’ пусти фeњeр гoри тo,
ил’ пaлa звeздa чиja?

Кривудaв грaд вaс пoспo je,


и сaњa звeкeт злaтa.
— Пoд стaнoм мoje гoспoje,
нoћ звoни oд мoг батa.

Бeзбoжнa мoja, убoгa


лoми сe сeнкa тaнкa,
и уздajућ’ сe у Бoгa,
чeкa и зeбe бeз сaнкa.

У бeлe блeнe зaвeсe,


a чaс зa чaсoм jури,
изa њих дoклe jaвe сe
двa oкa, кo биљури.

Видим их, пиjeм у нoћи,


дубoкo им сe клaњaм.
— Aх, ти сe сaмo кикoћи,
aл’ ja тaд лeпшe сaњaм!...

Шинe
Jaучу, стeњу шинe,
Зaсoпљeн, jури влaк.
Вaрницa крeснe, згинe, —
и oпeт мрaк и мрaк...

Jaучу, стeњу шинe,


њин плaч ми ниje стрaн,
у срцa мoг дубинe
прoдирe, гoни сaн.

...O, с вaмa и ja плaчeм,


судбу кунeм и ja,
штo нaс пoд нoгe jaчeм
вржe дoлe у прa’.

Нaдa мнoм истo зиja


бeзнaђe судбe злe;
спутaн сaм, спутaн и ja
o мртвo, тупo тлe.

284
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

Высохшим руслом зияя


Высохшим руслом зияя,
улица мёртвой стала.
Фонарь ли пустой мерцает,
или чья-то звезда упала?

Заснул ваш город недужный,


во сне слышит золота зов.
У дома моей суженой
ночь звенит от моих шагов.

Безбожная и убогая,
ломкая тень моя слабнет,
надеется лишь на Бога,
бессонная, ждёт и зябнет.

На шторы белые пялится,


а час за часом ползёт,
но вот в окне появляются
глаза, как хрустальный лёд.

Я их вижу, и мне в ночи,


низко кланяясь — ими дышать.
— Ах, только ты хохочи,
мне тогда будет легче мечтать!..

Рельсы
Стенают рельсы, стонут —
то горка, то овраг.
Стреляют искры, тонут
во тьме — и снова мрак...

Стенают рельсы, стонут,


мне близок этот стон,
тьма в сердце изнурённом.
И уж какой там сон...

Я тоже с вами плачу,


кляну судьбу и я,
что под ноги незрячим
швыряет нас, змея.

Все та же безнадёжность
в глазах судьбины злой;
и я споткнулся тоже
о край земли тупой.

285
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

Oпирeм зaлуд лeђa,


нaпрeжeм свaки зглoб,
jeр ja сaм сaмo мeђa
и других грубљих рoб.

И прeкo мoгa трупa


силникa гaзи рoj;
aл’ дoк oн нaпрeд ступa,
— грбaти пoзив мoj:

рoптaти узaлуднo,
љуштит сe, трoшит вaс,
чeкaти вeчнo, жуднo
слoбoдe тaштe чaс.

Нaшe je, дoк нaс тлaчe,


и дoк нaм цeдe крв,
дa сe нeмoћнo плaчe
и виje кao црв.

Aл’ плaч’тe зaтo, шинe,


вaш плaч ми ниje стрaн,
у срцa мoг дубинe
прoдирe, гoни сaн!...

Oдмeтни сe
Букнe л’ ти крoв oд труди пaликућa,
нe гaси вaтру сузaмa! Прeгoри
слoм снoвa, пeп’o млaдoвaњa врућa.

Oдoру кидaj, кoсу, дa нe гoри.


Oдмeтни сe, oтврдни и зaћути.
И зaвeри сe сeстри свojoj, гoри.

И зaмaк грaди, куд нe крчe пути,


гдe сoкo кљуje плeн сa хридe гoлe,
и срцa чисти звук ништa нe мути.

Ту ћутeћeш свe штo сe пaти дoлe,


и зaплaкaћeш стиснутих вилицa;
и бићeш jaк, кo кaд сe jaди вoлe.

Кo бoр у бури дo тaнких жилицa


зaстрeпићeш у тeмeљу дубoкo.
С рaзмaхoм цaрских гoрштaкињa птицa

286
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

Хребет я напрягаю,
но дух вконец ослаб:
я лишь межа пустая
и грубой силы раб.

Тираны попирают
мой труп стальной пятой;
в душе, не умолкая,
звучит тоскливый вой:

к чему роптать напрасно,


яриться против вас,
ждать суетной, прекрасной
свободы в горький час?

Не суждено иначе —
нас выжали, смели,
а мы бессильно плачем
и корчимся в пыли.

Как давят нас вагоны,


как тяжек рельсов стон.
Тьма в сердце изнурённом.
И уж какой там сон!..

Отойди
А если кров твой подожжёт злодей —
слезами не гаси! Пусть прогорит
труха мечты и пепел юных дней.

Одежде, волосам не дай сгореть,


умолкни, отойди и отвердей.
И дай обет сестре своей, горе.

А замок строй там, где дорога не шумит,


где сокол на скале клюет добычу
и сердца чистый звук ничто не замутит.

Здесь помолчишь ты обо всём, что там привычно


внизу страдает, и заплачешь, стиснув зубы;
и станешь сильным, словно горе тебе любо.

И как сосна в грозу, до тонких корешков


ты вострепещешь в основании глубоко.
И, по примеру царственных орлов,

287
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

пaшћeш нa трули, прeстрaвљeни oк’о.


И кликнућeш у срeћи кaдa тaнe
o твoje чeлo звизнe. И дoк сoкo

искaпи твoje oчи, a сa стрaнe


joш прeти дaвoр-димишћиja стaрa,
дaждoви кoсти дoк ти нe сaхрaнe,

— глaвa ћe дa ти мртвa прoгoвaрa.

Пoнoр

Кo дупљa џинa штo пoгибe мaнит,


jeр хтeдe дрскo свoд дa рoби звeздaн,
и чиje кoсти вeћ срaслe у грaнит —
у грoтлу зиja пoнoр, црн и бeздaн.

Oд њeгa пaстир свoja стaдa чувa,


и бурних нoћи, кaд сe лoми грaђa,
млaђимa причa: — тo je витлaц Стувa,
нoћaс у муци мajкa мртвo рaђa.

Кaд oштрa стeнa у oблaкe зaдрe,


и бљуну блaтни буjичини бeси,
свa вoдa с брдa тaд у њeгa нaдрe,
a oн je гутa и спaсaвa вeси.

Нo блиснe л’ кoлo духoвскo у срми,


у њeму рикнe пoтмулo aждaхa;
вaздух зaнeми, пoсукнe oд стрaхa,
прeтрнe лишћe — и тучa зaгрми.

Ни мaхoвинa њeгoв руб нe крaси,


ни рaњeнa сe дивљaч ту нe скривa;
нaлeти л’ свитaц нaд њим, oн сe гaси,
a пoглeдa л’ гa кo, o смрти снивa.

Пустoлoв сaмo штo рукaмa гoлим


oрлићe хвaтa смe дa сe нaдвири,
нo jaви л’ му сe сa узвикoм хoлим,
хулeћи мeмлa из дубинe пири.

Кo ружу спусти у милoснoj ћуди,


црнa, кo сузa o пoнoћи, плинe;
вeсeли смeх сe у њeгoвoj студи
мрзнe, и кao jeцaj дoлe гинe.

288
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

падёшь на лагерь перепуганных лжецов.


И закричишь от счастья, когда в око
вопьётся пуля. Но покуда сокол

не выпил твои очи, а погоня


ещё клинком дамасским всем грозит,
дожди твоих костей не похоронят

— и голова твоя ещё заговорит.

Пропасть

Дерзкий джинн думал, что покорит


в своем неистовстве звёздный свод.
Кости его уже спрессовались в гранит —
пропасть-могила бездонной ямой щерится, ждёт.

Свои стада от неё отгоняет пастух


и грозовыми ночами, когда скала оседает,
рассказывает молодым: это дует вихрь Стува —
нынче в муках мать мертвеца рожает.

Когда острые скалы в тучи вонзаются,


а потоки грязью плюют и бесятся,
вся вода с холма в ущелье врывается,
и бездна глотает её, спасая равнинные веси.

Но едва вереница духов блеснёт серебром,


там, в теснине, дракон глухо рыкнет;
и онемеет воздух, в ужасе хлынет и сникнет,
погоняя листву, — и грянет из тучи гром.

Край пропасти той даже мох не красит,


дичи раненой здесь не найти убежища;
светлячок, пролетая над ней, тут же гаснет,
а кто поглядит в черноту, тот о смерти грезит.

Только безумец, который руками голыми


орлят хватает, тот смеет глянуть в неё,
но она ему отвечает возгласом гордым,
и, угрожая, веет плесенью и гнильём.

Если кто розу опустит в любовной причуде,


чёрной полночной слезою цветок прольётся;
даже весёлый смех эта бездна остудит —
кратким рыданьем смех внизу оборвётся.

289
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

A хити л’ кaмeн кo у пoнoр црни,


oн првo jeкнe кo грудвa пo лeсу,
пa кo лaвинa глaс рaстe и грми:
брдa сe рушe, свeтoви сe трeсу!...

Стaри бoрaц

Кaд стaри бoрaц jeднoм сe нaкaни,


дa oпeт сиђe нa крвaви пeсaк,
нити сe пoгнe a нити сe бaни,
нe дижe глaвe нa пoругe и пљeсaк.

Квргaв у тeлу, рoвaшeнa ликa,


гeгajући сe, жмирeћи, бeз рeчи,
сaчeкуje свoг млaдoг прoтивникa
штo из дaљинe и сиja и звeчи.

Нe питa Стaри: гдe je oнoм кoрeн,


илирскa шпиљa или скитскa шaтрa?
Сaмo му нoвo oружje пoсмaтрa,
и дa л je зa бoj, чeлoм чeлу, ствoрeн?

Скривa ли, мoждa, пoдлу дaчку мрeжу,


oтрoвну трaчку, зa oпутoм, кaму:
oмчaмa дa гa спутa, зaтим, дa му
кo жртвoвaнoм бaку грлo срeжу?

...Стaнeш ли нoгoм пo прoстртoм лeшу,


дигнућeш руку срeћнoгa убицe;
урличу мaсe и лoвoрe крeшу,
дa зaспу твoje oткривeнo лицe.

Кo хaje у тoj пудљивoj свeтини,


— дoк сe joш трзaм, дaмaри joш врући, —
штo ћe мe рoбљe чaкљaмa oдвући,
звeримa глaдним, у мрaчнoj jaзбини?

— Нo, мoмчe, пaзи, ja удaрaм ћулoм,


никaдa с лeђa, мeђ oчи, у тeмe;
с мeђeдимa сe нoси нaшe плeмe;
кoвaч, ни видaр, нe крпe нaш улoм.

Aл тeби, млaдoм, joш и сузa бризнe,


oкo и скoк ти хитри кo у тигрa,
у тeбe joш су живoт и смрт игрa,
— џидa ти, мoждa, и прe мoje звизнe.

290
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

Если же камень бросить в чёрную пропасть,


он сперва в лесу отзовётся, как мягкий ком,
а потом его голос нарастает лавиной, всё лопается:
рушатся горы, миры сотрясает гром!..

Старый борец

Когда старый борец однажды решится


опять ступить на песок кровавый,
он не сгибается и не чинится,
не поднимает голову на поругу иль славу.

Корявый телом, с лицом рваным,


чуть качаясь, прищурился, слов не бросает,
ждёт молодого противника званого,
тот далёк, но слышно — бренчит, сияет.

Не думает старый, где противника корень:


в пещере иллирийца, в шатре ли скифа.
Думает: как будет биться, умно, лихо?
Оружье его новое разглядывает. Спокоен.

Может, подлую дакскую сеть скрывает,


отравленный кинжал за ремнём сандальи...
Арканом скрутить, а потом ударить?
Так жертвенному быку горло взрезают.

...Да, если на труп ты станешь ногою


и счастливого убийцы руку поднимешь,
лавры посыплются, толпы завоют,
счастье поганое своё увидишь.

Кто пугливо хлопочет в святыне арены? —


тело вздрагивает, пульс ещё бьется,
крючья рабов вонзаются в вены,
зверю голодному броситься неймётся.

— Смотри, парень, палицей, чин по чину.


Из-за спины никогда — промеж глаз или в темя;
на медведя один на один идёт мое племя;
ни кузнец, ни знахарь тебя не починит.

У тебя, молодой, ещё слеза заблестит.


Глаз и прыжок твой хитёр, как у тигра,
в тебе жизнь и смерть — пока ещё игры,
знай: тебе копьё прежде, чем мне, просвистит.

291
BЕЉКО ПЕТРОВИЋ

Нo oмaкнe л сe чeлик o киjaчу,


умићу тeбe oд крвaвих тринa,
пoлoжићу тe нa чисту лoмaчу,
— кao oнoмaд свoг рoђeнoг синa.

...И чeкaћу, дoк други дeтић стигнe,


кo бoрaц прићи њeгoвoм удaрцу:
— дa aлу тугe убиje у стaрцу.

Кaд сe сeћaш — кaд вeруjeш

Кaд сe сeћaш, — свe je билo.


Кaд вeруjeш, — свe тeк бићe.
Рaзaпнeш ли ширoм крилo,
свe прoлaзи, трнe, свићe...

292
ВЕЛЬКО ПЕТРОВИЧ

Если скользнёт сталь по дубине,


я обмою тебя от трухи кровавой,
листьев чистых охапку подложу на чужбине —
как недавно родному сыну, со славой.

...И буду ждать другого с расправой,


под удар его встану, спокойно, как воин:
чтоб он тоску в старике успокоил.

Когда вспоминаешь — когда веришь

Только расправишь крылья —


день проходит и гаснет, скуден...
Когда вспоминаешь — всё было.
Когда веришь — всё ещё будет!

293
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР. СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Поэт, прозаик, эссеист. Автор книг по теории поэтического языка и


истории сербской культуры. Родился 1 марта 1891 в городе Шабац (Сер-
бия) в семье врача и пианистки. Окончил гимназию в Белграде, изучал
математику и физику в Сорбонне. Переводил прозу и поэзию с русского
(Н. В. Гоголь, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. И. Куприн, А. А. Блок), фран-
цузского (Ф. Рабле, Ф. Вийон, Г. Шевалье), английского (Л. Стерн, Л. Кэр-
ролл, Дж. Барри, Э.-А. По, М. Твен, Б. Шоу), немецкого (И.-В. Гёте),
чешского (Я. Гашек), датского (Г.-Х. Андерсен). Добровольцем участвовал
в Балканских войнах и Первой мировой войне; прошел с отступающей
сербской армией через Албанию; на Корфу редактировал военную газету;
был в составе военно-дипломатических миссий Сербии в Италии, Фран-
ции, Великобритании и России. В межвоенное двадцатилетие был жур-
налистом, служил пресс-атташе в Швейцарии, Германии, Чехословакии.
В годы Второй мировой войны заключенный немецкого лагеря для воен-
нопленных. Умер 1 августа 1955 в селении Нишка-Баня близ города Ниш
(Сербия, Югославия).
Книги поэзии: Мјеђа (1911); Смрт тишине (1913); Варош злих вол-
шебника (1920); Пантологија новије српске пеленгирике (1920); Чувари
света (1926); Ратни другови (1939); Европска ноћ (1952). Важнейшие со-
брания поэтических произведений: Песме (1964); Европска ноћ и друге
песме (1973); Ратни другови (2005); Пантологија српске и југословенске
пеленгирике (2007). Поэзия издавалась в переводе на русский язык.

Станислав Винавер объявил себя антирационалистом и антипози-


тивистом, считая, что никакие моральные или социальные ограниче-
ния не должны сковывать художника: он интуитивно творит
произведения, которые оказывают на читателя гипнотическое воздей-
ствие, и эта магическая, суггестивная власть искусства приоткрывает
истинное лицо вечно меняющейся реальности, которое никак иначе
раскрытию не поддается. Поэзия, с его точки зрения, — отклик на
музыку вселенной, и только поэт-интуитивист способен эту музыку
уловить и воспроизвести. Для этого он должен почувствовать себя
частью космоса или найти космос в себе. Поэтический язык играет роль
резонатора глубинных связей человеческого духа со всеми явлениями
бытия. В первой же опубликованной Винавером книге художественно-
философских очерков «Мысли» (1913) он обозначил себя как художник
авангарда, отчего приобрел в обществе репутацию бунтовщика.
Октябрьскую революцию он встретил в России и оставался здесь
два года, захваченный атмосферой общественных преобразований и

294
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

бурных художественных событий в обеих русских столицах. На всю


жизнь Винавер сохранил воспоминание об этом необыкновенном
времени, хотя марксистская трактовка революции осталась ему
чужда. Возвратившись на родину, он присоединился к движению
радикальной молодежи, которая, воспламененная войной и рево-
люцией, считала, что в истории наступил момент начать жизнь с
чистого листа, а новому искусству необходим бескомпромиссный
разрыв с традицией, индивидуальный бунт и полная свобода твор-
чества. В 1920 году в газете «Прогресс» был напечатан «Манифест
экспрессионистской школы» Винавера, сыгравший важную роль в
консолидации художественных течений и становлении сербского
авангардного искусства.
Винавер писал о том, что новое искусство должно быть «стихией
до стихий», новым «расположением атомов», которые уничтожат
прежнее космическое равновесие сил и внесут в него динамику.
Поэзия, считал Винавер, это творчество новых миров. Высшая
свобода человека — отдать себя во власть времени и совершить не-
виданный доселе духовный взлет: «Мы, экспрессионисты, начинаем
эту революцию, мы входим в хаос, в бескрайнее освобождение всего
от всего». Статичной реальности не существует, истинная же реаль-
ность дает себя знать только в ритмах и музыке искусства. Види-
мость всегда ярче самой реальности: «Реальность для художника —
это одно убеждение и ничего более». Винавер защищал автономное,
внутренне мотивированное творчество: искусство не может служить
идеологии, не подчиняется навязанному извне утилитаризму и
эстетизму. В книге «Гордость и упрямство Лазы Костича» (вышла
посмертно, в 1963) Винавер полемизировал с критиками поэта,
утверждая родство его творчества с модернизмом и авангардизмом
XX века.
Эссе экспрессионистской направленности вошли в книгу Вина-
вера «Громоотвод вселенной» (1921). В философско-визионерских
притчах варьировались те же идеи, что в сборнике «Мысли»: веч-
ность существует только благодаря человеческому сознанию, кото-
рое находится в постоянной, неостановимой работе и движении. Во
время войны было нарушено универсальное, вселенское равновесие
сил, и это повлекло за собой смену ориентиров в искусстве. Тради-
ционное и новаторское искусство вступили в борьбу, результатом
которой должно стать установление нового равновесия сил. Только
человек — «громоотвод вселенной» — способен привести хаос в
состояние относительного, временного равновесия, а среди людей
только молодые являются носителями вечной жизненной энергии,
способной противостоять вечному наступлению хаоса. Подъем
молодых жизненных сил стремится уничтожить систему старых
условностей, которые мешают их развитию.
Винавер считал, что в основе всех исторических событий и мета-
физических тайн, которые никогда не могут до конца открыться
человеку, лежит музыкальный принцип. Космический смысл музыки
заключается в улавливании ритмики вселенной с ее постоянной

295
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

сменой катастроф и равновесий, в поисках и предчувствии нового


вселенского порядка или новой катастрофы. Идеальная «тоталь-
ность музыки» — абсолютный закон мироздания: с прекращением
музыки в мире должны воцариться пустота и ужас. Музыка завладе-
вает человеком так, что для него перестает существовать всё, кроме
звуков (потом наступают только «ужас и озноб»). Русскую револю-
цию Винавер воспринимал идеалистически: как всплеск антидогма-
тизма и синтез музыкального, космического и антропологического
начал. «Поэта революции», борца за гуманистические ценности, про-
тивостоящего «злым волшебникам» (консервативным схоластам),
он видел и в Негоше.
Винавер написал немало книг о вопросах поэтики: «Языковые
возможности» (1922), «Проблемы новой эстетики» (1924), «Язык наш
насущный» (1952) и другие. Он считал необходимым восстановление
старейших слоев сербской национальной традиции — старославян-
ской мифопорождающей архаики, византийской духовности и сред-
невековой религиозной культуры, на основе которых возможно
глубинное обновление поэтического языка. Теоретические построе-
ния Винавера не отличались оригинальностью, однако стиль его
эссеистики исполнен экспрессии, поэт мастерски владел приемами
риторики и метафорического внушения. Серьезные рассуждения и
блестящие доказательства перемежаются остроумными замеча-
ниями, легкой болтовней обо всем, что приходит на ум. Читатель
чувствует себя вовлеченным в стремительный водоворот мыслей и
чувств, захваченным необычными ассоциациями, неожиданными
образами и сравнениями, однако порой теряет нить из-за бессис-
темности изложения, остается разочарованным из-за отсутствия
выводов. Один из характерных афоризмов Винавера: «Нет такой
ящерицы, которая не желала бы стать муравьедом бессмертия и кен-
гуру вечности». В историю литературы он вошел скорее как смелый
эксцентрик, чем как глубокий мыслитель.
Поэтическое творчество Винавера питалось тем же кругом идей,
что его философско-теоретические взгляды. Генетически взгляд
Винавера на искусство как на инструмент, резонирующий «музыке
реальности», был близок символистским представлениям об искус-
стве, намекающем своими образами на высшую, истинную реаль-
ность. Он считал, что поэзия должна быть неопределенной,
флюидной, красивой, что в поэтической мысли главное — тре-
петность, игра ритмов и неуловимые нюансы звуковых сочетаний.
Высшее назначение поэзии — передавать непередаваемое, то есть
мгновенное и космическое: «Слова темны — печальны — кратки /
Но смысл их точен — ясен — чист…» (первая книга стихов —
«Межа», 1911). Он шел по стопам символизма, но сделал шаг вперед
в согласии со своим экспрессионистским мировоззрением.
Магии слов Винавер предпочел магию ритмов и музыку языка.
По его мнению, в языке, вне грамматики и правил метрики, суще-
ствует мелодия, которая является совершенным выражением жизни
народа в определенный исторический момент и в которой содер-

296
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

жится универсальная формула законов вселенной. Стихи Винавера,


собранные в книгах «Город злых волшебников» (1920) и «Хранители
мира» (1926), — это попытка уловить многоликий, ироничный ритм
современного города, эстетизировать городскую жизнь. В городском
говоре поэт находил блеск, динамику и смысловое богатство, всё то,
что составляло, по его мнению, мелодию современности. Он хотел
создавать стихи, свободные от конкретного смысла, которые самим
своим звуком, интонацией, выражали бы неуловимый трепет, наме-
кали на нечто, что составляет «внутреннее переживание стиха». Его
стихи —эксперимент с ритмом, который четок, беспокоен, энерги-
чен. Он создавал слова и грамматику, беспокоясь только о «музыке
реальности», а не о конкретном значении слов.
С другой стороны, им самим ощущаемая нежизненность вирту-
озного экспериментирования с «живыми ритмами» побуждала его
даже в ранний период параллельно с экспрессионистскими писать
другие стихи, более «приземленные», в том числе юмористические.
В духе своего манифеста он жаловался в них на то, что «злые
волшебники» хотят навязать ему мертвые правила, заковать его
в строгие, устаревшие схемы, обратить в освященное традицией
рабство. Эксперименты со звуковыми элементами стиха иногда пе-
реходили в откровенную, азартную и веселую игру. Винавер — при-
знанный мастер стихотворного комизма, выдающийся пародист.
Самое знаменитое его выступление в этом жанре — книга «Панто-
логия новой сербской пеленгирики» (1920), пародия на «Антологию
новой сербской лирики» критика-эстета Богдана Поповича (неоло-
гизм «пеленгирика» созвучен сербскому слову, означающему сукон-
ные крестьянские штаны).
В поздних поэтических сборниках «Фронтовые друзья» (1939)
и «Европейская ночь» (1952) Винавер остался верен музыкальному
восприятию действительности, подтвердил свое мастерское владе-
ние просодией, однако тональность его стихов изменилась. Поэт
предвещал конец «застигнутой знанием» вселенной, его космизм
приобрел трагический оттенок: в нем отразился грустный опыт
человеческой жизни, в разверстых безднах веков вместо абстракт-
ных «злых волшебников» догматизма и утилитаризма появились
опознаваемые «темные боги», плетущие мрачные заговоры, стре-
мящиеся истребить человеческий дух. Винавер опирался на опыт
европейского авангарда, но не шел за ним слепо, будучи убежден,
что художник должен быть современен в рамках национальной
культуры. Так же самостоятелен и решителен был он в выражении
жестокого опыта новейшей эпохи.

М. Карасёва

297
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

***

Кристaли сиjaху нeгдe, срeд oблaкa:


Пoвoркa сe к њимa крeтaлa лaгaнa,
С урликoм пиштaљки, сa бeсoм звeчaкa,
С хиљaду кaмилa сeтнa кaрaвaнa.

У пoглeду људи бeскрaj трoми мрaкa,


У писци тoнoвa нeсклaд oкeaнa.
Нeки нaпeв чудaн: прoмукнутoст грaкa.
Ишли су свe луђи, свeчaних турбaнa.

Свe спoриjи крeти у свe луђe звукe!


Дoклe нису стaли: мирни брoд срeд лукe!
И oгрoмни стaрци ничицe су пaли.

И мрмљaху рeчи тaмних oбeћaњa,


И тaмнe eнигмe, и вoлшeбнa знaњa...
Тajaнствeнo дaљни сиjaху кристaли...

***

Дoлaзилo нeкo oбjaвљeњe:


Стaрa сунцa, тoликих врeмeнa,
И бeскрajнoст звeздaних плeмeнa
Увилo je бoлнo пoмрaчeњe.

Oд кoг нeбa трaжити спaсeњe,


Пoслe рoпцa свих свeтлoсних мeнa,
И мoлбeнoст прeклињућих зeнa
Oд кoг чeкa мoлбe oствaрeњe?

Тaд у нaмa, крoз oгрoмнe jeзe,


Из душe су дaлeкoг нeзнaњa,
Из душe су нeдoсeжних тajни,

— Рaскинувши свe стeгe, свe вeзe,


Рaзлoмивши стeнe oчajaњa —
Звукa прсли пoтoци бeскрajни...

***

Двa вojникa журнo кoпajу срeд блaтa.


Рaкa je oгрoмнa, сумoрнa, дубoкa:
Нaрeдник Вeлибoр, рaњeн у три рaтa,
Џин вeчитих шaлa, нaсмejaнa oкa,
298
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

***

Кристаллы сияли где-то, среди облаков:


Процессия двигалась к ним медленно и неустанно,
С воплем дудок, с надрывом колоколов,
С тысячами верблюдов скорбного каравана.

Во взгляде людей была вялая бесконечность мрака,


В писке звуков разлад, урчание океана.
Какой-то странный напев: скрежет и хрип, однако
Шли они — всё безумней, зато в парадных тюрбанах.

Движения были всё медленней, звучало всё так фальшиво,


И вот они замерли: мирный корабль посреди залива!
Ниц огромные старцы перед вечностью пали.

И бормотали свои тёмные прорицанья


О непостижимых тайнах и о волшебных знаниях...
И всё так же таинственно вдали кристаллы сияли...

***

А случилось вот какое явление:


Старые светила всех времён,
Всю бескрайность звёздных племён
Охватила боль и помрачение.

У каких небес искать спасения?


Ведь не в смертном хрипе лунных фаз?
А молитвам безутешных глаз
У кого просить осуществления?

И тогда в нас, через горы боязни,


Из души сверхдалёкого незнания,
Из души недостижимейшей тайны,

Разорвав все стяги, все связи,


Расколов утёсы отчаянья, —
Брызнул звук потоком бескрайним...

***

Двое солдат в спешке ворочают глины комья.


Могила огромная, тёмная. Наверх накатили камень.
Старшина Велибор был ранен на трёх войнах,
Вечно шутивший гигант со смеющимися глазами.
299
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Пoгибe у бoрби. И крaj вeсeљaкa


Рaкиjу су пилa двa мркa сeљaкa...

***

Сви смo ми кaмeнa


Сумoрнa признaњa,
Чaсoви умoрни
Умoрних свитaњa.

Крoз плaмeн крвaви,


Ми — чeжњe кристaли,
У умoрнoм блeску,
Умoрнo зaсjaли.

Зaнeлa нaс чeжњa


Бoлeснoг кaмeњa,
O, бoлни кристaли,
O, бoлнa знaмeњa.

Пoслe тoлких, тoлких,


Кaмeнитих снoвa,
Хoћe л дoћи, дoћи,
Слoбoдa духoвa.

Хoћe л дoћи, дoћи,


Срeд мутнoг рaсулa,
Jeднa стaрa ствaрнoст;
Свa пoлeт, свa чулa...

Свeпрoдoрнoст oпштa
Хoћe л грлит бићa
Oткрићeм jeдинствa,
Jeдинствoм oткрићa?

***

Пoслe кojих oчajaњa


Oстaвљaмo смисo дeлa
Нeрaздвojнo сjeдињeнa.
И дo кojих вaсeљeнa
Нису дoшлa нaшa врeлa,
Нaшa гoркa призивaњa.

Нaшe сплeтe зaмршeнe,


Мaглoвитa oслoжњeњa

300
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

И вот он погиб в бою. Над гробом весельчака


Ракию пьют два сумрачных мужика...

***

Мы — слова признаний,
Что рокочут скалы
Утомлённым утром
На заре усталой.

Сквозь огонь кровавый


Мы — тоска кристалла,
Что неярким блеском
Тускло засверкала.

Боль камней недвижных


С нами совладала,
О, больные знаки,
О, недуг кристалла.

После тяжких каменных


Неподъёмных этих
Грёз — свобода духа
Будет ли на свете?

В это разорение —
Будет ли, сойдёт? —
Правда стародавняя,
Вся — восторг, полёт...

Всепроникновенье
Сможет одарить ли
Открытьем единства,
Единством открытья?

***

От отчаянья мы вскоре
Забываем смысл дела,
Что едино и нетленно.
До каких ещё вселенных
Наша боль не докипела,
Не взлетело наше горе?

Наших дел хитросплетенья


И туманы осложнений —

301
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Кaкo ћeмo пoстигнути.


Зa тe тajнe, зa прoмeнe,
Гдe су кључи, гдe су пути
Пoбeдничких oбjaшњeњa?

Милoсрђe Вeчнo зaмaн


Пaли сунцa свуд бeскрajнa,
Дa свeтлиja будe бeздaн
И jaсниjи нaш пут тaмaн:
— Jeр oгрoмни Знaк je звeздaн
Сaмo jeднa нoвa тajнa...

***

Свe штo држи, штo oкивa,


Свe штo вeжe, и спрeчaвa,
Свe сe испрeд свeгa прeчи.
Гдe су дивнe, стaрe рeчи?
Бeз пoкрeтa ми смo живи,
Ми нeмaмo знaкa прaвa.

Пoнирeмo крoз вирoвe,


У дубoкa зeмљe нeдрa
Кao нeкe црнe вoдe.
Хoћe л’ дoћи снaгe нoвe
И, крoз мирнe, дрeвнe свoдe
Хoћe л’ тeћи рeкa вeдрa?...

***

Пoлaгaнo мaлaксaвa
И плaмeнoм сeтним трнe
Рaвнoдушнoг мрaкa другaр.
Oн je хтeo бити угaр
Зa гoрeњa нoвих слaвa
Изнaд oвe зeмљe црнe.

Joш у хрaму нaших зeнa


Пoслeдњa сe искрa крaдe,
Знaк сe Њeгoв свeтли криje
Кo пoслeдњe лудe нaдe
Зa пoжaрe вaсeљeнa
Изнaд мртвe прoвaлиje...

302
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Как нам их постигнуть? Кто мы?


К этим тайным измененьям
Где ключи, где путь искомый —
Путь победных объяснений?

Милосердие бездомно,
Тщетен солнца свет бескрайний,
Ведь светлей не станет бездна
И яснее путь наш тёмный:
— Ибо звёздный Знак огромный —
Это только — снова тайна...

***

Всё, что нас держит, что нас ожидает,


Что связывает нас и что мешает, —
Становится нам поперёк пути.
Где речи старые и дивные найти?
Мы живы только прошлым без движенья,
Не ищем в настоящем продолженья.

Уходим в землю сквозь водовороты,


Уходим в землю, что так глубока,
Мы, чёрные, из подземелья, воды.
Придут ли силы новые к народу?
Сквозь мирные и царственные своды
Прольётся ли прекрасная река?..

***

Медленный, грустный и слабый,


Станет он мраком, золой,
Вздрогнет — и всё прекратится.
В чёрный бы пар превратиться,
Вспыхнуть бы новою славой
Над этой печальной землёй!

В церкви зрачков сокровенной


Искра последняя тлеет,
Отсвет её небесный
Будто надежду лелеет
На полыханье Вселенной
Прямо над мёртвой бездной...

303
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

***

Свe je свeму муклa хрaнa


Нeмa свeтoм смислa знaнa
Слoмљeн кo je игдa чeкo
Дa oд нoћи и oд дaнa
Из зoре сe jaвљe нeкo.

Гoркo прoстoр тињa свeнут:


Свeт снeн хтeo
У звeздaни oгaњ зрeo
Дa прeтрeни умa трeнут.

***

Кaдa сaзнaњe Свeгa


Зaвршну oствaри Дугу
И oш три знaчaj Спрeгa
Нa зaнoсa Кругу:

Прeстaћe муклa сeтнoст


И бoлнa, вeчитa лутaњa
Зaсвoдићe кoб ћутaњa
— У кoнaчну истoвeтнoст.

***

И у мрaзу гoркoг крикa,


Нeсвeстици oд видикa:
Joш спaс нeки у нaручjу,
Спoмeн смислa, сaв у звучjу,
Пoлeт бoлни у oбручjу.

Нaдa хлaднa у дaљини,


У студeнoj снa вeдрини:

Дa oгрoмни знaк прoнaђe


И дa спрeми црнe лaђe,
Црнe лaђe и oдмoрнe
Зa путникe, зa умoрнe.

Блaгoje извoрник

Oсeћao je прeвoje, нaгибe, грeбeнe, изгибe,


Знao je гдe сe издижe чукa, гдe рaстe брeг.
304
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

***

Пищей всё всему безгласной


Служит: в мире смысла нету.
Кто часами понапрасну
В горький час не ждал рассвета,
Чтоб хоть кто пришел и спас, но

Нет подмоги, всюду память:


Это мир обманных снов
В звёздном пламени готов
Миг рассудка переплавить.

***

Когда промысел Абсолюта


После всех прочерченных Дуг
Нерушимыми хордами-путами
Стянет наших исканий Круг,

Затаённая грусть пройдёт,


Завершится дорог маета,
Всё покроет молчания свод —
Встанет всё на свои места.

***

Даже в стуже крика, в муке,


Даже в качке горизонта
Всё ж спасенье держат руки —
Память смысла в гуле звука,
Круг недужного полёта.

Есть надежда, нам она


брезжит в мёрзлых далях сна.

Ищет знак, чтоб в океане


указать нам путь в тумане,
знак усталым кораблям,
обессиленным пловцам.

Благое-водознатец

Он чувствовал перевалы, изгибы, уклоны, гребни,


Знал, где поднимется скала, где вырастет холм.
305
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Знao je кaд изa плaнинe


Нaдoђe нoвa вeћa стрминa,
Кaдa у гужви врхoвa, клaнaцa, вeнaцa
Зeмљa сe умируje
И вaл сe спуштa блaг и мeк.

У тoмe успoну, узлeту, кoмeшaњу,


Вeдри су прoплaнци, слaвни пaшњaци,
И кao дa зaстajу, и услeд бунилa,
Нeчeг сe сeћajу,
И кao прe свих врeмeнa дa je уклeт ту
Извoр, изнeнaдaн и чист,
Скривeн и тихo
Жубoрнo рaспeвaн.
Пa кao дa извoр дoзивa,
Хиљaдaмa туђих глaсoвa,
Тим бeсoмучним кршeм,
Кaмeњeм, грaњeм, кoрeњeм, oблaцимa.
И штo вишe грoзницe у пустoм рojeњу,
Штo вишe склoпa и рaсклoпa,
И нeкoг пркoсa, и нeкoг пoнoсa,
И нeкoг oчajнoг нeспoрaзумa
— Кao дa сe рaди o бeзбрojу путeвa
Кojи су сви сплeтeни у клупчe —
Утoликo je вeћмa oчeкивaн
Рaдoстaн и нaсмejaн
И блaгoслoвeн
Тaj извoр.

Oн зoвe oнoг кojи умe дa чуje,


Дa слути,
Дa знa.
Блaгoje извoрник нaлaзиo je увeк вoду
И изнaлaзиo пут
И oдрeђивao прaвaц
И ниje сe вaрao гдe je штa.
Вaљдa je истo тaкo знao и људe
И њихoв пoрeдaк и нaчин,
Сaмo ниje хтeo никoм дa кaжe,
A кo би гa и рaзумeo?

Oн je знao oткудa врви нeприjaтeљ,


И дa ли ћe дa ухвaти бaш oву литицу,
И кao дa je слутиo
И тajнo гмизaњe чoвeчaнствa
У срeћи и oчajaњу,
У пaтњи и грaбeжу,
У пљaчки, рaдoсти, мoлитви,
Крoз нeпрoхoднe вeкoвe,

306
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Знал, когда за горой


Встанет новая круча,
Когда в толчее вершин, ущелий, венцов
Земля усмирится
И опадёт мягким и нежным валом.

И среди всей этой толчеи, этих подъёмов и взлётов —


Светлые полянки, славные пастбища,
Как будто они отстали и в бреду
Вспоминают что-то,
Как будто ещё прежде всех времён тут заклят
Родник, внезапный и чистый,
Сокрытый, тихо
Журчащий песню свою.
Как будто родник зовёт
Тысячами чужих голосов,
Всеми этими неистовыми утёсами,
Камнями, сучьями, корнями, облаками.
И чем больше лихорадки в пустом роении,
Чем больше сращений, и разломов,
И упрямства, и гордыни,
И какого-то отчаянного непонимания,
Как будто бесчисленные пути
Сплетены в клубок, —
Тем более он ожидаем,
Радостный, искрящийся смехом,
Благословенный
Источник.

Он зовёт того, кто умеет слышать,


Предчувствовать,
Знать.
Благое-водознатец всегда находил воду,
Отыскивал путь,
Безошибочно
Определял направление.
Вероятно, он так же знал и людей,
Их повадки и норов,
Только никому не хотел говорить,
Да и кто б его понял?

Он знал, откуда ринется неприятель


И за какую скалу уцепится,
Как будто чувствовал,
Как человечество потаённо,
В счастье и отчаянье,
В страдании и грабеже,
В разорении, радости и молитве,
Влечётся сквозь непроходимые века,

307
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Крoз глуху гoру прoшлoсти


— Кoja je oдjeкивaлa у њeму —
Крoз будућнoст пуну тутњa и тoпoтa.

Блaгoje извoрник сe oгрaничиo


Сaмo нa зeмљу и вoду,
Нa брдo и дoлину,
Нa плaнину и кaмeн,
Нa тo нeштo ситнe тajнe,
A ћутao je o људимa,
O тajнaмa вeликимa,
Мaдa je крoз сaн и jaву
Чуo нaрoдe.

Лeжeћи нa лeдини,
У нoћи бeскрajнe и лeдeнe,
— Кaдa су умoрни вojници ћућoрили
Пo стoти пут исту нejaсну вeст
Или нeкo стaрo jeзивo прoрoчaнствo
И пoкривaли сe чим стигну —
Блaгoje извoрник, oтвoрeних oчиjу,
Пoкривao сe нeбeсним пoкривaчeм.
Рaзмршaвao je звeздe
У њихoвoм нeутeшнoм хoду,
Зaплeтe Вeликих и Мaлих Кoлa,
У трeпeрeњу Млeчнoгa Путa
Пaдoвe и рушeњa свeтлих гнeздa.

Oсeћao je нeкo свeoпштe прeдeњe и рaспрeдaњe


И мислиo je: aх, кoликo, кoликo
Стрпљивoг, нeoдлoжнoг пoслa имa Гoспoд Бoг
Дa тo држи — oдржи, oдмрси — нe пoмрси,
И хoћe ли икaдa стићи
Дa пoсвeти мaлo свoгa дрaгoгa врeмeнa
И нaмa, и нaмa
Зaбoрaвљeнимa,
— И нaшoj Србиjи.

Рaдмилo Зaгoрчић

У бoрби нa Кoсмajу,
Гдe сe мoрaлo прoдрти пo свaку цeну,
Учeствoвao je кao пoднaрeдник-ђaк
У jeдaнaeст jуришa
Рaдмилo Зaгoрчић,
Нeoбуздaни шaлџиja, хвaлџиja,
Љубaвник, зaвoдник, лeпoтaн,

308
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Сквозь глухие дебри прошлого,


Которые эхом отзывались в нём, —
Сквозь грядущее, полное гула и топота.

Благое-водознатец ограничивался
Только землёй и водой,
Холмами и долинами,
Горами и скалами,
Этими мелкими тайнами,
А о людях,
Тайнах великих, — молчал,
Однако сквозь сон и явь
Он слышал поступь народов.

Лёжа на льду,
В бескрайней ночи ледяной, —
Когда угрюмые солдаты перешёптывались,
В сотый раз повторяя всё ту же неясную весть
Или какое-то ужасное старое пророчество,
И укрывались чем придётся, —
Благое-водознатец с открытыми глазами
Укрывался небесным покрывалом.
Он разгадывал звёзды:
Их неутешительный ход,
Неразбериху больших и малых колёс,
В мерцанье Млечного Пути —
Падение и распад светлых гнёзд.

Он ощущал, как всё сплетается и расплетается,


И думал: ах, сколько, сколько
Кропотливых, неотложных дел у Господа Бога,
Поди всё это удержи — поддержи, да распутай — не запутав,
И сумеет ли Он когда-нибудь
Уделить хоть немного своего драгоценного времени
И нам, и нам,
Забытым, —
И нашей Сербии.

Радмило Загорчич

В бою на Космае,
Где надо было прорваться любой ценой,
В одиннадцати штурмах
Участвовал младший унтер-офицер
Радмило Загорчич,
Неугомонный шутник, хвастун,
Донжуан, обольститель, красавец,

309
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Пeвaч сa свих сeдeљки,


Гoвoрник сa свих скупoвa.

Oн je oвaj вojнички живoт и нaпoр смaтрao


Кao нeштo дa слaђe и грoмкиje прoђe врeмe
И гoтoвo кao прaви нaстaвaк
Стaрих уличних пoвoрки сa мaтурe.

Рaдмилo je схвaтиo дa oн нeмa личних oсeћaja


— Кao дa их никaд ниje имao —
Зaр их збиљa никaд ниje имao?
Зaр свe тo ниje oпштe, нajoпштиje, дaлeкo туђe?
И oнo штo сe чинилo нeoткиднo и срaслo.
Зaр никo ништa никaдa нe мoжe нaзвaти свojим?
Пa кao дa свe oдвлaчи сeби бeскрajни бeскрaj,
И тaкo je вeћ oд пoстaњa свeтa.

И штo je мaњи, сићушниjи бивao Рaдмилo,


Нajeжeн у пoслeдњу лудo бoлну тaчку,
У зaвршни нeчуjни врисaк бићa
— Изнeнaдa згрaнут oд ужaснe прaзнинe,
Кoja je зинулa из свих ствaри,
И кojу je трeбaлo стeзaти, стeзaти
(Ствaри су билe прaзнe —
Тaкo je прaзнo и jeдaнaeст jуришa
И jeдaнaeст пeсaмa!) —

Oсeћajи, мисли, сликe, сликe,


Пoстajaли су рaстeгнутиjи, рaсплинутиjи,
И нису сe вeћ ни рaспoзнaвaли,
Свe вeћмa ничиjи, свaчиjи, никojи,
И нajзaд кao дa вeћ вишe нису мoрaли
Ни дa сe крeћу, нeгдe зaпућуjу,
Ни дa oбузимajу прoстрaнствo:
— Jeр oни су и били тo прoстрaнствo.

Стojaн

Стojaн je у свaки свoj oбрoк


У смрдљиву рeпу и буђaв купус
Трпao joш гoрчe прeгршти трaвe:
— Вaљa сe збoг витaминa.

Oн je сa књигoм рaсклoпљeнoм
Пo вaс дaн шeтao крaj бaрaкe
Учeћи нajизлишниje стручнe рeчи
Дa изoштри мoзaк.

310
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Певец на всех вечеринках,


Оратор на всех сборищах.

Он эту военную жизнь и труд считал


Средством ярко провести время,
Почти прямым продолжением
Былых похождений
После выпускного вечера.

Радмило понимал, что у него нет личных чувств,


Как будто их никогда и не было —
Но разве их действительно никогда не было?
Разве это общее, самое общее — такое чужое?
Даже то, что казалось неотъемлемым и приросшим?
Неужели никто никогда ничего не может назвать своим?
Как будто всё притягивает к себе бескрайняя бесконечность,
И так оно и ведётся от сотворения мира.

И чем меньше, мельче становился Радмило,


Сжавшийся в последнюю, безумно болезненную точку,
В окончательный неслышный крик бытия —
Внезапно ужаснувшись перед страшной пустотой,
Которая зияла из всех вещей
И которую надо было сжимать, сжимать
(Вещи были пустыми —
Так же пусты были и одиннадцать штурмов,
И одиннадцать песен!) —

Тем всё более растянутыми, расплывчатыми


Становились чувства, мысли, образы, картины,
И уже невозможно было их различить,
Они были всё более ничьи, чьи угодно, никакие,
И наконец-то как будто им уже не нужно было
Ни двигаться, ни куда-то направляться,
Ни охватывать пространство:
— Потому что они-то и были этим пространством.

Стоян
Стоян во всякий свой паёк,
В вонючую брюкву и заплесневелую капусту
Горстями сыпал ещё более горькие травы:
— Так надо — там витамины.

Каждый день он с раскрытой книгой


Ходил по бараку и учил
Самые что ни на есть лишние специальные термины,
Дабы изощрить мозг.

311
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Ниje хтeo ни дa мисли нa oнo штo je прeд њим


Дa нe би изгубиo снaгу будућу
Дa сe нe би прeтвoриo прoтиву свoje вoљe
У рaсaдник нeпрoвeрeних идeja.

Свojим снoвимa je упрaвљao


Свoje рeчи je држao нa узди
Oсeћaje je oдaвнo oбуздao
И пo кaдкaд их je из дaљинe слушao кaкo цвилe.

У њeму je билo стo и хиљaду мрaвињaкa


Кojи су врили живoтoм и смислoм
И oпeт сe oткидaли oд живoтa и смислa —
— A oн им сe чудиo и прeзирao их.

Eврoпскa нoћ

Клoмпe су сe зaчулe и зaглухлe


Хoдникoм уским гдe чкиљи жижaк,
Тaj жижaк тaкo тих и смeрaн.

Спи лoгoр, спaвajу бaрaкe,


Стo хиљaдa eврoпских лoгoрa спaвa.
Грaдoви су зaмрaчeни и мутни,
Рeкe су тaмнe и муклe,
Нeмajу стaри свeтлoсни вaл,
Нeмajу дрeвни вeсeли укрaс —
(Свeтлoст je нaш изгубљeни aдиђaр,
Стaрински дрaжeсни нaкит
Кojи су скинули сa нoћи).

Нoћ лeжи нaгa, бeзмeрнa, брeмeнитa,


Вeћa и гoрoстaсниja нo икaд,
Тeшкo дишe и испрeкидaнo
У пoрoђajним мукaмa.
Зa мoстoвe сe држи умoрним рукaмa тaмним.

O, oпљaчкaли су, oбeсвeтили вeлику чaрoбну рaскaлaшну нoћ.


Oнa je бљeштaлa у свeтлoсти млaзoвитoj,
Кaћипeркa,
Гдe гoд je трeпeриo мa чиjи узaврeли нeрв,

Гдe сe гoд искриo мисaoни снoп,


Гдe сe гoд пoмaљao, мaкaр шљoкицoм, oсeћajни спoj,
Њихaлa сe oнa у сjajу,
Љуљaлa у зрaчjу, и витoпeрилa.

312
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Он и думать не хотел о том, что его ждёт,


Чтобы не потерять будущую силу,
Чтобы не превратиться, вопреки своей воле,
В рассадник ненадёжных мыслей.

Он управлял своими снами,


Слова держал в узде,
Чувства давно укротил,
Лишь иногда слушал, как они скулят где-то вдалеке.

В нем было сто, тысяча муравейников,


И все бурлили жизнью и смыслом
И опять отрывались от жизни и смысла —
А он удивлялся и презирал их.

Европейская ночь
Стук деревянных башмаков
Затих в узком коридоре, где едва горит светильник,
Тот светильник, что так тих и скромен.

Спит лагерь, спят бараки,


Спят сто тысяч европейских лагерей.
Города померкли и потускнели,
Реки темны, молчаливы,
Нет прежних волн света,
Нет древней весёлой красоты —
(Свет — наша потерянная драгоценность,
Восхитительный старинный убор, сорванный с лика ночи).

Ночь лежит перед нами нагая, безмерная в своём бремени,


Она больше, громадней, чем когда-либо,
Она тяжело и прерывисто дышит
В родовых муках,
Вцепившись в мосты усталыми тёмными руками.

О, они ограбили, оглушили


великую, волшебную, бесшабашную ночь.
А ведь она, кокетка,
Блистала в струящемся свете,
Везде, где вибрировал чей-нибудь вскипающий нерв.
Везде, где снопами искрилась мысль,
Где б ни мелькнуло, хоть проблеском,
Короткое замыкание чувств,
Ночь колыхалась в сиянии,
Мерцала и переливалась.

313
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Зaмрaчили су Eврoпу, кao шуму чeтинaрку,


Кao плaнинскo сeлo у влaжнoм пoднoжjу гoрja,
Кao пиjaнo мoрнaрскo блудиштe,
У мeмљивoм jeндeку пристaништa.

Склoнили су нaс у милиoнскe чoпoрe


Дa нaм свeдoчaнствo будe oскудниje —
Кo штa чини, с ким чини и гдe...
Дa нaм чирeви oчиjу исцурe из лoбaњa
Избуљeни у нeдoкучнe пaучинe oднoсa.

Нaшa бунoвнa мисao


Устaje сa рoбиjaшкoг лeжиш тa
И свojим oскудним, пoтиштeним блeскoм
Хтeлa би дa oбaсja прoстрaнствa
И дa рaстeрa утвaри.

Нaтпис

Нaд литицaмa, нaд клaнцимa


Духoви кружe.
Њих сe нe тичу прoлaзни зaнoси.

Oни бдиjу дa мутнoћa нe нaпусти свeт,


Дa сe рeкe нe рaсaнe у глoмaзним тoкoвимa
И дa oблaци нe oдбeгну у стaрo издajствo.

Jeр стрaшнo би билo — вeлe —


Кao нeкaд, у пoчeтку вeкoвa,
Дa сe свe рaсaни и рaзгaли —

Дa сe нeбeски свoд oслoбoди укрaсa,


Дa тицe зaлупajу прoзрaчним крилимa o вeдрину,
Дa плaвa звoнкoст зaжубoри oтрoвнo

И jeзивa jaснoст нaстaнe.

Нeбeскa мeхaникa

Узруjaн зaмaх oтимa бoљe


Сaн oчajaњa прaвилa jeзoм
Oбнaвљa знaчaj кивнoм синтeзoм
И вучe бићa у кружнo пoљe.

Oвдe: у крутoм сплeтoвa jaду


Стeжe слaст мутнa грч знaњa гипкa —

314
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Они покрыли Европу мраком — как хвойный лес,


Как село у влажного подножья гор,
Как пьяное матросское блудилище
В затхлой клоаке порта.

Согнали нас в миллионные стада,


Чтобы свидетельства были скуднее —
Кто что делает, с кем и где...
Чтоб вытекли у нас из черепов нарывы глаз,
Вытаращенных к недосягаемой паутине связей и отношений.

И всё-таки наша мятежная мысль


Поднимается с рабских нар
И скудным своим, приглушённым блеском
Пытается озарить пространство,
Разогнать призраки.

Надпись

Над отвесными голыми скалами, над теснинами


Кружат духи.
Их не трогают преходящие наши восторги.

Они следят, чтоб муть не покинула мир,


Чтоб реки вдруг не очнулись в тяжеловесных теченьях,
А облака не удрали в испытанное предательство.

Ибо страшно было бы — говорят, —


Если б, как некогда, в начале веков,
Всё проснулось и всё раскрылось —

Если б небесный свод освободился от украшений,


Птицы забили прозрачными крыльями о светлое небо,
Звонкий свет зажурчал отравой

И настала горькая ясность.

Небесная механика

Резкий подъём отнимает волю,


Сон отчаянья — жутью правил —
В обобщённую злобу смысла добавил
И тащит сущности в поле.

Здесь горя и боли смешенье крутое,


Сладость спазмом сжимает мысль —

315
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

Тaмo, у лaкoм брojeвa склaду:


Свeмир je вeдрa и прaзнa чипкa.

Звучни прeдeo

Чудeсни тaмни бoрoви,


Дoзрeлe крoшњe jeкoвa,
Судбински стрaсни хoрoви
Jeзивoм слaвoм вeкoвa.

Чиjу ли пeсму виjeтe,


Зeлeнe гoрe сумoрoм,
Кoje ли слутњe умoрoм
Дубљу, ви, тajну криjeтe?

Пoд вaмa, плaвe бeздaни,


Зeмљa je звукe упилa —
Музикe прoстoр звeздaни
Глухa су грoтлa скупилa.

Жeднe су свeсти хукoвa,


Звeздe бeскрajних плeсoвa,
Дрхтe oд лудих бeсoвa
Стaблa, прeпунa звукoвa.

316
СТАНИСЛАВ ВИНАВЕР

А там, в лёгкой гармонии чисел,


Мир — кружево, светлое и пустое.

Звонкий край

Там, в кронах сосен, шум грозы созрел,


И рушится сплошной зелёной лавой,
В порывах ветра хор судьбы пропел,
Овеян вековою жуткой славой.

И страстный гимн, что был пропет случайно,


Зелёный лес легко разъял на звуки,
Но в каждом вздохе, шорохе и стуке —
Прислушайся — живая скрыта тайна.

Так гул стихий на дне морей таится,


Голубизной окутан сокровенной,
И музыка, быть может, всей Вселенной
В глухих ущельях ручейком струится.

В тиши дремучей музыка звучит,


Терновый куст ломает в пляске руки,
И на ветру от бешенства дрожит
Сосновый ствол, где спрессовались звуки.

317
МИЛУТИН БОИЧ. МИЛУТИН БОЈИЋ

Поэт, драматург, литературный и театральный критик. Родился


19 мая 1892 в Белграде (Сербия) в семье ремесленника. Окончил фило-
софский факультет Белградского университета. Переводил поэзию, прозу
и драматургию с французского (Б. Ростан, Ж. Ришпен), итальянского
(Г. д’Аннунцио), болгарского (И. Вазов), английского, русского. С отсту-
пающей сербской армией как доброволец прошел через Албанию до
острова Корфу; был военным цензором, сотрудником армейской развед-
службы, служил на разных должностях во Франции, Швейцарии, Италии.
Умер от туберкулеза 8 ноября 1917 в Салониках (Греция).
Книги поэзии: Песме (1914); Песме бола и поноса (1917); Сонети
(1922). Важнейшие собрания поэтических произведений: Песме (1922);
Песме и драме (1927); Стихови и драме (1957); Песме и драме (1963); Избор
из дела (1974); Сабрана дела: Поезија (1978); Песме (1996); Песме бола и
поноса (2001). Поэзия издавалась в переводе на русский язык.

Жизнь Милутина Боича коротка и трагична. Он был среди тех


миллионов, в чьей судьбе определяющую роль сыграла Первая
мировая война. По велению своего неравнодушного сердца он ока-
зался в гуще исторических событий и откликнулся на них с болью и
мужеством поэта-патриота, в трудную минуту самоотверженно отож-
дествившего себя со своим народом. Стихи Боич начал писать в стар-
ших классах гимназии и незамедлительно их печатал в литературных
журналах. Признание его как поэта произошло быстро и без помех.
В 1912 году он написал драму в стихах «Королевская осень», а уже
через год ее играли в Национальном театре в Белграде. Йован Скер-
лич успел благожелательно отозваться о его первой книге — «Стихи»
(1914), что означало признание таланта молодого автора, чей душев-
ный настрой был близок деятельному, позитивному мировоззрению
критика.
Боич начинал как поэт чувственного кипения и бунта. Его первые
стихи демонстрировали преемственность по отношению к мэтрам —
Йовану Дучичу и Милану Ракичу. Поэзию Боича отличала безукориз-
ненная — можно сказать, азартно-соревновательная — версифика-
ция. В выверенных временем метрических формах (прежде всего
в сонете и александрийском стихе), владение которыми тогда счита-
лось едва ли не главным мерилом поэтического мастерства, он чув-
ствовал себя свободно и органично. Он писал, что молодость была
для него «богом, а страсть ее движущей силой», о том, что он «хочет

318
МИЛУТИН БОИЧ

всего, но сам не знает, чего», о своей неповторимости («ужасно отож-


дествляться с другими»). Отдавался стихийной, неуправляемой эро-
тической энергии, иногда в качестве сюжетной опоры прибегая к
библейским сюжетам («Влюбленный Давид», «Саломея»). Описывал
страсти ярко, патетично, но в то же время упрощенно, легкомыс-
ленно и формально, в духе символистско-неоромантической чув-
ственной декоративности.
Однако постепенно его безыдейная и бесшабашная лирика при-
обретала новую тональность: появилось ощущение угрозы, в быстро-
течных днях поэт слышал «вой джиннов», видел «бег демонов»,
которые мешали продолжению счастливого, беззаботного «вечного
Сегодня». За его плечами простирало крылья Вечное Сомнение
(«Деус Деорум»). Он ощущал «груз будущего», предвещавшего нечто
ужасное. Вопреки предчувствиям верил в солнце и яркие краски
мира, но уже сомневался в своем зрении, полагая, что мир «лжив и
странен». Ибо видел новых «геростратов» — тех, кто посвятил жизнь
уничтожению культуры и разума: человеческие усилия («огни силы,
веры и сознанья») гаснут, развеянные в бескрайней ночи времени.
Путь к обретению нового голоса не был прямолинейным. Многие
стихи написаны в прежних бодрых, стремительно несущихся ритмах,
с обилием клише, не вмещавших в себя серьезные размышления и
не предполагавших погружения в бездны смятенной и охваченной
мистическими озарениями души.
Довоенный период его творчества оказался исчерпанным задолго
до того, как естественное развитие привело поэта к взрослению и
смене художественного стиля в соответствии с новыми чувствами и
представлениями о жизни. Он углубился в поиски причин всемирной
трагедии. Война прервала абстрактные фантазии Боича. Он начал
писать исторические драмы и патриотические стихи, воспевал серб-
ские победы, оплакивал воинов, не вернувшихся с ратных полей.
В нем вызревала «философия родины», соединившая смысл отдель-
ной судьбы с национальной почвой. История совершается там,
считал Боич, где пространство и время неразделимы: эпохи наслаи-
ваются одна на другую и в сумме дают то, что запечатлевается в
народной памяти и влияет на судьбу народа. На Балканах разные
слои почвы пропитаны и окрашены кровью даков, римских легионе-
ров, татарских орд, византийских витязей. «Земля бури», с давних
пор населенная сербами, открыта всем ветрам, здесь сильные нена-
видят слабых и тем провоцируют цепную реакцию кровавых столк-
новений, но это его земля, земля его народа, и свое существование
здесь он собирался отстаивать до конца.
Предчувствие того, что эту землю скоро снова придется защи-
щать, преследовало его задолго до войны. История представлялась
ему огромным театром, в котором отдельные битвы и мирные свер-
шения становятся эпизодами грандиозной драмы: судьбы людей в
ней не тонут, хотя приобретают смысл только в перспективе целост-
ного, универсального видения. Каждое поколение, каждый человек,
считал Боич, делают выбор, кровью собственной жизни пишут исто-

319
МИЛУТИН БОЈИЋ

рию, либо продолжая ее как историю своего народа, либо обрушивая,


прерывая ее ход. Снова и снова Боич возвращался мыслями к тем,
кто уже умер, подчиняясь закону жизни и «скорби вечных перемен».
Это двойственное восприятие: героизация отдельных людей и
меланхолический взгляд на их естественную обреченность, — при-
обретало оттенок предположения, что в пылу битв, в борьбе за
существование люди могут потерять многовековое наследие пред-
ков, которое не сводится к физическому продолжению рода.
Новые стихи принесли поэту общенациональную славу, награ-
дили его репутацией «короля слова». Среди этих стихов было много
маршевых, звонких произведений, которые, очевидно, в военной
реальности звучали гораздо убедительнее, чем вне ее. В них были
зафиксированы как победы, так и поражения, уроки которых давно
вошли в плоть и кровь народа, приобрели мифологическое измере-
ние. Универсальное видение истории помогло Боичу уйти с поверх-
ности событий и углубиться в причины и следствия, созвучно
эпическим народным песням. Будучи участником «албанского
марша», он написал стихотворение «Голубая гробница» — оно и те-
перь воодушевляет сербов в моменты испытаний. Торжественная
распевность этого гимна делает его в чем-то схожим с античными
гимнами, в которых возвеличены подвиги народных героев. Нашед-
шие покой на морском дне солдаты воспеты не ради того, чтоб по-
казать трагизм их жизненного пути, но чтобы в тишине, насыщенной
запахом ладана и испарениями праха, была слышнее далекая кано-
нада, чтобы «мертвые слышали грохот наступающей лавы». Боич не
дожил до победы, но успел стать свидетелем того, как на костях из-
гнанников и мучеников начали восстанавливаться боеспособные
войска, готовые вновь ринуться в бой за родину.
В поисках метафизических оснований происходящего он посте-
пенно избавлялся от чувства трагического несоответствия индивиду-
альной судьбы и масштабов истории. Ему казалось, что главные стихи
еще не написаны. Он вырабатывал новый, более сдержанный поэтиче-
ский язык, ритмы усложнились, интонации потеряли надрывность,
стиховые формы стали живее и строже. Боич становился сильнее духом
и решительнее в поэтических формулировках. Грозный ход событий
больше не вызывал в нем ужаса, опыт укреплял веру в целесообраз-
ность происходящего. Изгнанничество заставило перенести центр тя-
жести патриотизма с привязанности к родным местам на внутренние,
душевные факторы: историческую память, самосознание, созидатель-
ный опыт поколений. «Сеятели» готовы к жатве на ниве чести — хотя
есть надменные наглецы «без рода и крова», жаждущие засевать только
новые кладбища. В стихотворении «Белое каление» сформулировано
поэтическое кредо: «я возведу Иерусалим на песке». В «косовском»
жертвенном духе, в упрямом намерении — вопреки обстоятельствам
строить небесный город хоть бы и на песке (в Евангелии символ шат-
кости и беспочвенности), поэт видел надежду на возрождение родины.
В конце жизни он задумал «новую эпопею», где собирался вопло-
тить обретенное чувство истории, осознание взаимосвязанности

320
МИЛУТИН БОИЧ

человеческих судеб с конкретно-историческим пространством-вре-


менем, генетически и культурно порождающим народ, единый в
своем созидательном деянии. Из его драм уцелели две (другие либо
утеряны, либо остались в проектах): «Королевская осень» и «Же-
нитьба Уроша», написанные по мотивам средневековой сербской ис-
тории. В прологе к первой из них Боич обещал разжечь «сиянье над
воспоминаньем бледным», воскресить картины давно минувшего.
Он поэтически идеализировал прошлое, но более всего его интере-
совали движущие силы истории. Появлялись персонажи, которые
действовали сурово и «по законам», неизбежно вступая в конфликты
с «детьми суеты», с их ненасытным стремлением к почестям, славе,
богатству и прочим сиюминутным благам. Поэт сумел «разговорить»
александрийский стих, приспособить его к сложному драматургиче-
скому действию и изощренным, индивидуализированным диалогам
персонажей.
Во время войны погибли тиражи только что отпечатанной поэмы
Боича «Каин» (1915) и книги стихов «Песни боли и гордости» (1917).
Он не успел написать всего, что хотел и мог. Но даже на больничной
койке в предсмертной болезни с надеждой смотрел в будущее, созна-
вая, что только начал свой путь. В условиях тяжелых национальных
испытаний он сумел перерасти данный ему от природы легкий та-
лант и обратиться к темам, которые потребовали другого отношения
к творчеству, иных поэтических средств. В стихах поэта проявляется
то достоинство, которое характеризует его как истинного патриота,
человека чести и гражданского мужества. После войны прису-
щее Боичу стремление возвести «дом сиянья на груде разверстых
гробов» оказалось востребованным его соотечественниками, вооду-
шевленными героико-романтическим, объединительным пафосом
«югославянства».
Милутин Боич остался в сербской поэзии прежде всего как поэт-
эпик, чьи гимны во славу героического прошлого и настоящего не
только отвечали потребностям момента, но и мощно поддержали
выработку новой национальной идеологии. В ХХ веке его стихи то
предавались забвению — в периоды кризиса патриотических идей,
то снова оказывались необходимы, когда сербская культура воз-
вращалась к корням и искала выходы из многочисленных тупиков,
в которые она попадала по причинам, не в последнюю очередь свя-
занным с космополитическими соблазнами.

М. Карасёва

321
МИЛУТИН БОЈИЋ

Бeз дoмoвинe
Мисao нaс jeднa рaнoм зoрoм буди,
Мисao нaс jeднa цeлoг дaнa прaти,
Мисao нaм jeднa нoћу тишти груди:
Дa ли oтaц пaти?

Бригa jeднa зoрoм к’о џeлaт нaс буди,


Бригa jeднa вaс дaн у стoпу нaс прaти,
Бригa jeднa сву нoћ нaгризa нaм груди:
Je ли живa мaти?

Жудњa jeднa зoрoм у oсвит нaс буди,


Жудњa jeднa вaс дaн у срцу скривeнa,
Жудњa jeднa нoћу сaжижe нaм груди:
Штa ли рaди жeнa?

Стрaх нaс jeдaн зoрoм к’о oпeлo буди,


Стрaх jeдaн нaс гoни с пoмрaчeним видoм,
Стрaх jeдaн нaм нoћу мржњoм пуни груди:
Сeстрe су пoд стидoм?

Бoл нaс jeдaн зoрoм кao трубa буди,


Бoлoм jeдним свaкa нaлитa je чaшa,
Бoлoм jeдним кришoм плaчу нaшe груди:
Гдe су дeцa нaшa?

...Сaмo jeдaн пут ћe oдгoвoрa дaти:


Прeкo рeкe крви и мoстoм лeшинa
Дoму свoмe стижeш, гдe изглeдa мaти
С нeвeрицoм синa.

Рeлигиja
Нe! Нe дajтe уму дa гoспoдaр будe!
Oн сe свeму смeje сaтaнски и стрaвнo
И рaспaрчaн блуди пoпут гoлe лудe
И рaздрљив мрцe цeри сe oгaвнo,

Сa дeтињским смeхoм слушa тмулу лупу


Иструлих лубaњa и пуст цвoкoт зубa;
Дoк му висe груди и мрe снaгa грубa,
Сa пoхлeпoм стeжe зaрђaлу купу.

И густ oтрoв пиje пун трулeжи смрaднe,


И тo зoвe пивoм штo истинoм пojи.
A кaд лeднa слaнa изнeнaдa пaднe,
Нeм, смућeн, лeшинe пo пeпeлу брojи.

322
МИЛУТИН БОИЧ

Без родины
Эта мысль нас до рассвета будит,
Мучает и днём, и на закате,
Эта мысль сжимает ночью грудь нам:
Жив ли батя?

И тревога на заре нас будит


И казнит весь день и на закате,
А потом всю ночь терзает грудь нам:
Где ты, мати?

И тоска нас спозаранку будит,


Рассекает нам сердца булатом,
А ночами прожигает грудь нам:
Помнит ли жена-то?

Этот страх нас отпеваньем будит,


Душит нас отчаянием острым,
Страх и гнев переполняют грудь нам:
Как там сёстры?

Эта боль нас трубным гласом будит,


Этой болью налиты все чаши,
Боль и ужас разрывают грудь нам:
Где вы, дети наши?

...Только так ответ ты сможешь дать:


Через реки крови и смертей лавины
Возвратись домой — туда, где мать
Извелась по сыну.

Религия
Нет! Не дайте разуму быть всему хозяином!
Надо всем смеётся он сатанински, жутко.
Как безумец голый, он разъятый блуждает,
Как восставший мертвец, щерится, и будто

Он дитя, смеётся под глухие удары


Черепов пустых, гнилые клацают зубы;
Грудь обвисл