Вы находитесь на странице: 1из 311

2

Леон Дегрелль

ВТОРАЯ МИРОВАЯ:
ВЗГЛЯД ЕВРОПЕЙЦА
Перевод с французского Виктории Ванюшкиной

3
СОДЕРЖАНИЕ
СЛОВО ПЕРЕД ПАНИХИДОЙ ПО ЛЕОНУ ДЕГРЕЛЛЮ ..................... 5
ПРЕДИСЛОВИЕ........................................................................
........................ 7
ИНТЕРВЬЮ КОРРЕСПОНДЕНТУ ЖУРНАЛА «ЭЛЕМЕНТЫ» .......... 9
ГИТЛЕР НА ТЫСЯЧУ
ЛЕТ ......................................................................... 14
Намордник на
побежденных .......................................................................
.. 15
Когда Европа была
фашистской ................................................................... 22
К власти в двадцать пять
лет......................................................................... 37
Расколотая
Европа.............................................................................
............. 51
Гитлер на тысячу
лет ...............................................................................
...... 77
Вместе с
немцами ...........................................................................
................ 86
Московские
трамваи ...........................................................................
........... 95
Русский
ад ................................................................................
..................... 105
Гитлер, каким он
был ...............................................................................
.... 115
От Сталинграда до Сан-
Себастьяна ........................................................... 136

Изгнанники ........................................................................
........................... 150
Если бы Гитлер
победил? ..........................................................................
.. 162
ЗАГАДКА
ГИТЛЕРА ...........................................................................
......... 211
ЭПОПЕЯ: ИСТОРИЯ ВАФФЕН-СС ........................................................
224
ПИСЬМО АДОЛЬФУ
ГИТЛЕРУ .............................................................. 261
ТЕКСТ РЕЧИ, ПРОИЗНЕСЕННОЙ В ПАРИЖЕ .................................. 264
ПИСЬМО ПАПЕ РИМСКОМУ ИОАННУ ПАВЛУ II .......................... 284
К МОЛОДЕЖИ ЕВРОПЫ. ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗАВЕЩАНИЕ. ........ 299

4
Слово перед панихидой по Леону Дегреллю

Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!


Сегодня мы поминаем Леона Дегрелля – сего образцового
национал-социалиста, образцового эсэсовца, образцового воина и
образцового христианина… Всем известны слова Фюрера о
Дегрелле, их излишне здесь повторять, - Фюрер тем самым
поставил Дегрелля как некий образец. И сии слова не были сказаны
всуе, ибо Дегрелль в полной мере соответствовал таковой
высочайшей оценке, данной Фюрером. Он явился образцом всех
преждеисчисленных нами качеств… Вот, на его качестве
«христианина» хотелось бы остановиться особо… Свою партию,
своѐ движение в довоенной Бельгии он назвал “Christus-rex”
(«Царь-Христос»), и в этом можно было бы усмотреть некую
чрезмерную притязательность: как так, политической партии
присвоить сугубо религиозное наименование? – но нам здесь
видится нечто большее. Вспомним, что слово «христианин»
применительно к последователям Исусовым появилось уже по
окончании земной жизни Спасителя. Как свидетельствуют
апостольские Деяния, «ученики в Антиохии впервые стали
называться христианами» (Деян. 2,26). И слово сие: «христианин»
(“christianos”) построено по подобию тогдашних политических
терминов арио-эллинистического мiра. Так, в греко-римском мiре о
ту пору употреблялся, например, термин “Kaisarianos” (т.е.
«человек партии Цезаря»), по аналогии: “Christianos” – это «человек
партии Христа». То есть, изначально в слове «христианин»
присутствует на равных как религиозный, так и политический
смысл. Христианин – это «человек партии Христа», «партии Бога»
(«верую Ему яко Царю и Богу», так свидетельствует свою
приверженность Христу сподобляемый Св.Крещения, что несѐт в
себе те же религиозно-политические, «партийные» смысловые
обертоны!). Возможно, Леону Дегреллю и неизвестны были в
полноте сии филологические аспекты (хотя не стоит недооценивать
степени его образованности, бывшей весьма высокой), но, всяко, в
избрании подобного имени для своей партии он проявил
замечательную религиозно-политическую интуицию… Напомним
далее, что до появления термина «христианин» самообозначением
«людей партии Христа» было: «верные». И сие имя приоткрывает
5
нам новые грани в этом удивительном человеке. Глубокая
христианская древность слышится нам в девизе того арийского
Ордена, доблестным рыцарем коего был Дегрелль: «Моя честь –
это верность!». И верность – это есть то качество, коего Царь-
Христос наипаче требует от верных Своих: «будь верен до смерти,
и дам тебе венец жизни» (Апок.2,10). И Леон Дегрелль, поистине,
сохранил эту непоколебимую верность до самой «непостыдной и
мирной» христианской кончины своей. Ни от одного из тех
идеалов, за кои он боролся – он не отрѐкся (тогда как, после
уничтожения Райха в 1945 г, «страха ради иудейска» отрекались
столь многие). Незадолго до того, как покинуть мiр сей, и
переселиться к своему вождю и своему Царю царей и Вождю
вождей, он ещѐ раз засвидетельствовал urbi et orbi, что доведись
ему начать свою жизнь сначала – он неуклонно прошествовал бы
тем же путем. И подобная верность, чаем, заслужила уготованный
небесный венец… И еще одно: имя «Леон» означает «лев».
Поистине, Леон Дегрелль был «подобен льву». А «Лев», яко
царственное животное, есть один из символов Царя-Христа.
Самоим именем своим Дегрелль являет нам образцового
христианина. Се – образец, достойный не токмо молитвенного
поминовения нашего, но и всяческого подражания его подвигу.
Уверены, что оный «льву-подобный» воитель духом своим
соприсутствует нам, здесь собравшимся в память его: Leon Degrelle
– Presente!

Иерей Роман Бычков


(31.03.2010)

6
Предисловие

Издатель и автор этой книги попросили меня предварить ее


вступлением, что и делаю с большим удовольствием… Я
согласился, так как Леон Дегрелль – мой старый боевой товарищ.
Это что-то особенное – фронтовая дружба Второй мiровой
войны. Когда сейчас по прошествии тридцати лет встречаюсь с
сержантом или полковником, знающим, как я, что за сражения
были в России, мы сразу же начинаем обмениваться
впечатлениями и воспоминаниями, хотя они почти всегда
связаны с погибшими друзьями, голодом, лишениями или с
перенесенным ужасным холодом. Каждый, кто воевал в России,
чувствует себя в неразрывной связи с другими товарищами. Мы
знали, за что боролись.
Сегодня почти забыли, что рядом с нами, немецкими
солдатами, сражались, страдали и умирали добровольцы из
практически всех европейских стран. Уже в сентябре 1941 г.
дивизия “Das Reich” встретилась под Смоленском с испанской
«Синей дивизией», маршировавшей на фронт. Несколькими
неделями позже, когда была видна Москва, мы натолкнулись на
раненых французских добровольцев.
Батальоны добровольцев входили в основном в Waffen-SS,
становясь позже полками, бригадами и дивизиями. У нас были
тысячи волонтеров из Норвегии, Дании, Голландии, Бельгии и
Франции, а также из нейтральных государств – Швейцарии,
Финляндии, Швеции, и даже мусульмане находились в наших
рядах. Все эти молодые люди рисковали жизнью, чтобы
предотвратить опасность, которая надвигалась с Востока на
Европу. Они забыли всѐ, что могло отделять их от Германии, и
видели европейское будущее в союзе с Германией. И только эти
причины и идеалы объединили сотни тысяч добровольцев в
нашем фронтовом общежитии.
Мой товарищ Леон Дегрелль был в те годы политическим
деятелем, снискавшим популярность, особенно в южной части
Бельгии среди франкоязычного населения. Он был убежден в
том, что, будучи волонтером в немецкой форме, выполнял свой
долг и служил своему Отечеству. Никто не может усомниться
7
или поставить под вопрос эту убежденность в Леоне Дегрелле. Я
уверен, что Леон Дегрелль хотел бороться со своими легионом
«Валлония» за получение права на самоопределение своей
Родины в будущей Европе.
В немецкой армии было мало добровольческих
подразделений, которые воевали так храбро, как бельгийцы под
командованием Леона Дегрелля. Этот отважный солдат получил
многочисленные ранения и справедливо удостоился самых
высоких германских военных отличий.
Между февралем и мартом 1945 г., когда я командовал
соединением в Шведте, к востоку от Одера, Леон Дегрелль вѐл в
бой свою дивизию в окрестностях Штаргарта, в нескольких
километрах на север от Шведта. Мы сражались на самых
продвинутых к Востоку позициях.
Я и вместе со мной все бывшие товарищи по Восточному
фронту ожидаем полного успеха новой книги Леона Дегрелля. Но
в особенности мы желаем, чтобы сейчас, двадцать пять лет
спустя после окончания войны, ему предоставилась возможность,
как свободному и почитаемому человеку, вернуться на Родину.
Храбрый солдат, который воевал и рисковал жизнью по
собственному благородному убеждению, достоин, на мой взгляд,
уважения, по крайней мере, сегодняшнего мiра.
Отто Скорцени
(текст дан по изданию:«Воспоминания фашиста».
Мехико, 1969).

8
ИНТЕРВЬЮ ЛЕОНА ДЕГРЕЛЛЯ
КОРРЕСПОНДЕНТУ ЖУРНАЛА
«ЭЛЕМЕНТЫ»

9
31 марта 1994 года в Малаге (Испания) в изгнании умер
последний Volksführer европейской истории, последний вождь
международного фашизма бельгиец Леон Дегрелль (15.06.1906 -
31.03.1994). Он был вождем бельгийского фашистского движения
"Рекс", отважным воином, ревностным христианином, ярким
деятелем международного воинского ордена СС. Это о нем
Гитлер сказал однажды: «Если бы у меня был сын, я хотел бы,
чтобы он был похож на Леона Дегрелля».
Фашизм Дегрелля был классическим примером фашизма
континентального, всеевропейского. Он резко и открыто
критиковал пангерманистские настроения Третьего Райха и
возглавлял внутреннюю оппозицию режиму в рамках СС. Он
настаивал на том, чтобы не только немцы, но все европейские
народы имели свои самостоятельные национально-политические
образования в грядущей Империи. Его престиж и харизма
позволяли ему открыто выдвигать свои требования
"интернационализации" национал-социализма.
За полгода до его смерти представителю "Элементов"
удалось лично встретиться с Леоном Дегреллем в Мадриде. Ниже
мы публикуем некоторые фрагменты нашей беседы.

Эл.: Г-н Дегрелль, Вы сражались в рядах дивизии «СС-


Валлония» на русском фронте. Каковы Ваши воспоминания об
этой войне и о русском народе?
Л.Д.: Русские - это великий народ. Когда мы пришли на вашу
землю, мы были уверены, что встретимся с марксистскими
"унтерменшами" азиатского типа и варварской культуры. Так нам
внушала наша пропаганда. Но очень скоро мы поняли, что это
была ложь. Русские и украинцы - великие народы, индо-
европейские народы: мужественные, благородные и
великодушные. Я восхищен ими. Столкнувшись с русскими, я
понял, что они должны войти в состав Райха на равных
основаниях. Как великий европейский народ. Идея колонизации
России очень скоро стала представляться мне опасной и
ненужной иллюзией. Я сразу же постарался высказать эту точку
зрения и Гиммлеру и Гитлеру. Но, Вы знаете, как сильны были
пангерманские предрассудки... Какого труда мне стоило

10
переубедить Гиммлера даже в отношении валлонцев и
французов, а также других европейцев негерманского
происхождения. Этот процесс шел, но у нас было страшно мало
времени, а потом война.
Я сражался не с русскими, я сражался с коммунистической
идеологией, которая отрицает Дух, религию, традицию,
национальные и расовые ценности. А русских я считаю
единственным молодым народом Европы, у которого есть еще
шанс к национальному возрождению. От них придет спасение и
самой Европе. Я хочу также сказать, что у меня гораздо лучшее
мнение, в чисто военном смысле, о русских солдатах, чем о
русских офицерах. Я убежден, что огромного числа жертв можно
было бы избежать, если бы в советской армии командовали более
подготовленные и более профессиональные офицеры. Меня
поражало, что они совершенно не заботятся о жизни солдат.
Сколько бессмысленных смертей! Быть может, это следствие
того, что Сталин как раз перед войной уничтожил наиболее
дееспособные и подготовленные кадры.
Эл.: Почему Гитлер напал на СССР?
Л.Д.: Он не мог не напасть. Молотов поставил Германии
невыполнимые геополитические условия: контроль СССР над
Румынией, Финляндией, частью Скандинавии. Это означало бы
самоубийство для Третьего Райха. Самое главное - Румыния.
Требование Молотова отдать Румынию под влияние СССР
означало отделение Германии от единственного серьезного
месторождения нефти в Европе, а следовательно, Средняя Европа
и Германия становились автоматически зависимыми от
неевропейских поставщиков нефти. Принять такие условия
раздела влияния Гитлер не мог ни при каких условиях, и сам факт
выдвижения таких требований он совершенно правильно
воспринял как объявление войны. После требования Румынии в
40-м году уже не имело значения, кто первым начнет военные
действия: Германия или СССР. Война была фактически
объявлена.
Эл.: Как Гитлер относился к Сталину?
Л.Д.: Однажды я спросил Гитлера в разгар войны: «Мой
фюрер, если бы Сталин попал вам в руки, что бы Вы с ним

11
сделали?» Он ответил: «Я предоставил бы в распоряжение этого
человека самый прекрасный замок Европы!»
Эл.: Каково Ваше отношение к генералу Власову?
Л.Д.: Это может показаться странным, но я всегда испытывал
к нему сильную антипатию. Я не доверял ему. Двум
национальным лидерам я никогда не доверял - французу Дорио и
Власову. В нем было слишком много от предателя. Разве можно
так быстро менять свою идеологию, да еще находясь в плену?
Другое дело - те русские, которые примкнули к фашизму
сознательно в эмиграции. «Белые» русские. И мое недоверие к
Власову подтвердилось, когда он предал Гитлера в случае с
Прагой. Предатель не может изменить своей природы. Но что
творилось тогда в Праге... Я никогда не видел таких зверств.
Несчастных немок, сестер милосердия в военных госпиталях
выбрасывали живыми из окон... Месть победителей была ужасна.
Об этом, естественно, умалчивает современная история.
Эл.: Вы изменили сегодня в изгнании свои убеждения?
Л.Д.: Нисколько. Гитлер был величайший человек
европейской истории. Он боролся за идеал, за идею. Он
развивался. Начав с узко национального, сугубо германского
лидера, он постепенно учился мыслить европейскими
категориями, и так вплоть до общепланетарного масштаба.
Однажды я набрался смелости спросить Гитлера: «Мой
фюрер! Откройте мне Вашу тайну. Кто же Вы, наконец, на самом
деле?» Гитлер улыбнулся и ответил: «Я – грек». Он имел в виду
«древний грек», человек, обладающей классической системой
ценностей, преданный красоте, естественности, законам духа и
гармонии. Он искренне ненавидел современный мир как в его
капиталистическом, либерально-космополитическом, так и в его
марксистском вариантах. Он считал эту материальную,
техническую, циничную цивилизацию верхом уродства и
патологии. Часто его изображают как истерика, психопата, с
трясущимися руками. Это все пропаганда. Он был удивительно
воспитанный и обаятельный человек, вежливый, внимательный,
сосредоточенный.
Проиграв эту войну, потеряла шанс своего великого
будущего не только Германия, но вся Европа, весь мир.

12
Посмотрите, какой мир построили сегодня победители, его враги.
Царство денег, насилия, смешения, вырождения, низменных,
недочеловеческих инстинктов. Все кругом продажно, низко и
материально. Нет высшей Идеи. Мы сражались за нечто Великое.
И, Вы знаете, духовно мы не проиграли. У них нет одного - Веры.
Она есть только у нас. Мы как истинные европейцы сражались за
Красоту, Гармонию, Духовность, Справедливость. Это была
война идеалистов и романтиков против двух типов материализма
- капиталистического и марксистского. Они могут отнять у нас
нашу жизнь. Нашей Веры у нас они не отнимут. Поэтому я и
написал книгу с таким названием: "Гитлер на тысячу лет".

***
Последний фольксфюрер умер как верующий христианин в
присутствии кюре, после последнего причастия. Он был верен
своей Идее до последнего часа.
"Элементы", 1994 г.

13
ГИТЛЕР НА ТЫСЯЧУ ЛЕТ

14
Намордник на побежденных

Нам, уцелевшим в 1945 году на Восточном фронте, нам,


измученным ранами, раздавленным обрушившимися на нас
бедами, нам, истерзанным горем, какие права оставили нам? Мы
– мертвецы. У нас есть руки и ноги, мы можем дышать, но мы –
мертвы.
Любое публичное выступление или десяток строк,
написанных тем, кто с оружием в руках сражался против
Советов, особенно, если он был так называемым «фашистским»
вождѐм, тотчас же расценивается «демократами» как
провокационное.
Обычных уголовников никто не лишает права слова. Он убил
своего отца? Свою мать? Банкира? Соседей? Он – рецидивист?
Десятки мировых журналов охотно предоставят ему место для
публикации своих «мемуаров», снабдив кричащими заголовками
рассказ о преступлениях, разукрашенный мельчайшими
подробностями.
Клиническое описание обычного убийцы, написанное
педантичным аналитиком, американцем Трумэном Капоте, стало
бестселлером и принесло автору миллионы.
Другие известные убийцы, такие как Бонни и Клайд, были
воспеты кинематографом и даже стали законодателями мод для
посетителей шикарных бутиков.
Судьба же преследуемых по политическим мотивам
складывается по-разному. Будут ли их оправдывать или
отвернутся от них с омерзением, зависит от политической
окраски их партии.
В Испании Кампесино1, неотѐсанный мужлан, бывший
главарѐм одной из банд «Народного фронта», без малейших
угрызений совести уничтоживший сотни националистов, может
позволить себе свободно разглагольствовать о своих кровавых
похождениях в крупнейшей мадридской газете, объясняя их с
«левых» позиций.

1
Валентин Гонсалес (или Гонзалес) по кличке «Эль Кампесино». – Прим. перев.
15
Вот именно – левых! Он – левый, поэтому – имеет право,
также как и прочие леваки. Какие бы злодеяния они не
совершали, пусть даже массовые убийства, к которым столь
тяготеют марксистские режимы, никто не окажет им дурного
приема; ни правые консерваторы, тупо гордящиеся своей
«открытостью к диалогу», ни левые, которые издавна привыкли
покрывать своих.
Революционный агитатор, вроде Режиса Дебре, может
рассчитывать на сколь угодно широкую аудиторию; сотни
буржуазных газет охотно растиражируют его слова. Папа и
генерал де Голль в случае неприятностей поспешат укрыть его;
первый – под своей тиарой, второй – под своим кепи.
Как не вспомнить здесь судьбу Робера Бразийака,
крупнейшего французского писателя периода Второй мировой
войны? Страстно влюбленный в свою страну, посвятивший ей без
преувеличения всѐ своѐ творчество и всю свою жизнь, он был
безжалостно расстрелян в Париже, 6 февраля 1945 г., и если при
этом поднялось хотя бы одно кепи, то только для того, чтобы
дать отмашку расстрельной команде…
В это же время еврейский анархист, уроженец Германии,
Кон-Бендит, вяло разыскиваемый, и, само собой, так и не
найденный парижской полицией в тот самый момент, когда он
был готов взорвать Францию, смог безо всяких затруднений и
купюр опубликовать свои сколь подрывные, столь и
посредственные разглагольствования в крупнейших
капиталистических издательствах, с ухмылкой положив в карман
солидную сумму, выплаченную этими издательствами за
авторские права!
Советы воздвигли свою диктатуру на шестнадцати с
половиной миллионах убитых; вспоминать об этих мучениках
сегодня считается совершенно неуместным.
Хрущѐв, этот потливый базарный шут, с бородавкой на носу,
одетый как будто из лавки старьѐвщика, со своей супружницей
под ручку с триумфом объехал Соединѐнные Штаты Америки,
сопровождаемый министрами, миллиардерами, танцовщицами
французского канкана и «сливками» клана Кеннеди, позволил
себе под конец выкинуть номер со стучанием стоптанным

16
ботинком по столу и демонстрацией своих потных носков на
сессии ООН.
Косыгин, с физиономией, напоминающей непропеченную
картошку, принимал цветистые почести от французов,
приходящих в ужас при упоминании Аушвица, но забывших о
польских офицерах, своих союзниках в 1940 г., методично
убитых в Катыни.
Сам Сталин, величайший убийца эпохи, безжалостный,
законченный тиран, уничтожавший в припадках яростного
безумия собственный народ, своих соратников, своих
военачальников, своих близких, получил великолепный золотой
меч в подарок от самого консервативного монарха мира,
английского короля, который даже не понял, какой мрачный
комизм заключается в самом выборе такого подарка такому
преступнику!
Но как только мы, «фашисты», пережившие Вторую
мировую войну, дерзнѐм хотя бы на мгновение разомкнуть уста,
как тут же сотни «демократов» поднимают истошный визг,
повергая в ужас даже наших друзей, которые умоляюще кричат
нам: «Берегитесь! Берегитесь!» Берегитесь кого?
Неужели содеянное Советами настолько священно? На
протяжении четверти века весь мир неоднократно мог убедиться
в их злодеяниях. Трагедия Венгрии, раздавленной советскими
танками в 1956 году, в искупление вины, состоящей лишь в том,
что они почувствовали вкус к свободе; Чехословакия,
поверженная и задушенная сотнями тысяч коммунистических
захватчиков в 1968 году, только за то, что она дерзнула слегка
ослабить железный ошейник, в который она, как китайский
каторжник, была закована Москвой; протяжный стон народов,
угнетаемых СССР, раздающийся от Финского залива до берегов
Чѐрного моря, наглядно свидетельствует о том, какой ужас
обрушился бы на всю Европу, если бы Сталин смог – а он смог
бы, если бы не героизм солдат Восточного фронта – добраться в
1943 году до набережных Шербура и скал Гибралтара.
От Сталинградского ада (ноябрь 1942 г.) до ада Берлина
(апрель 1945 г.) прошло 900 дней, 900 кошмарных дней
непрерывных боѐв, становившихся с каждым разом всѐ более

17
отчаянными, исполненных неописуемыми страданиями,
оплаченных жизнью многих миллионов отважных молодых
людей, которые добровольно бросались в эту мясорубку,
пытаясь, несмотря ни на что, сдержать красные полчища,
катящиеся с Волги на запад Европы.
В 1940 году со дня пересечения немцами французской
границы около Седана до дня их вторжения на Северное море
прошла всего одна неделя. Если бы европейские солдаты
Восточного фронта, среди которых было полмиллиона
добровольцев из двадцати восьми стран, удирали бы с такой же
скоростью, если бы они на протяжении трѐх лет жесточайших
боѐв, ценой нечеловеческого и сверхчеловеческого напряжения,
не оказывали бы сопротивления безудержно накатывающей
волне советского наступления, Европа была бы потеряна,
затоплена без остатков в конце 1943 или в начале 1944 года,
задолго до того, как генерал Эйзенхауэр впервые увидел
цветущие яблони Нормандии.
Прошедшая четверть века всѐ расставила по своим местам.
Все европейские страны, захваченные Советами – Эстония,
Латвия, Литва, Польша, восточная Германия, Чехословакия,
Венгрия, Румыния, Болгария – продолжают оставаться под их
неумолимым владычеством.
При малейшем отклонении, в Будапеште или в Праге,
строптивца ждет удар кнута в современном исполнении – то есть
советские танки.
С июля 1945 г., западные деятели, столь неосмотрительно
поставившие на Сталина, начали разочаровываться.
«Мы прирезали не ту свинью» - прошептал Черчилль
президенту Трумэну в Потсдаме, когда они вдвоѐм уходили после
встречи со Сталиным, настоящим победителем во Второй
мировой войне.
Запоздалое и жалкое раскаянье…
Тот, кто раньше казался им «той свиньѐй», благодаря их
помощи, похрюкивая от удовольствия, развалился всей тушей на
два континента – хвостом во Владивостоке, дымящимся рылом в
двухстах километрах от французской территории.

18
Спустя четверть века, это рыло по-прежнему там, еще более
грозное, чем когда бы то ни было, грозное настолько, что никто
не рискует сегодня противопоставить ему что-либо, кроме
дипломатических реверансов.
В 1968 г. на следующий день после подавления восстания в
Праге Джонсон, де Голль и Киссинджер ударились в
платонические протесты, робко и сдержанно высказав свои
сожаления.
Тем временем под брюхом этой свиньи задыхается пол-
Европы.
Неужели этого не достаточно?
Разве справедливо то, что с теми, кто вовремя разглядел
происходящее, с теми, кто в 1941-1945 гг., несмотря на свой
юный возраст, невзирая на привязанность к семейному очагу и
личные интересы, бросили все свои силы на то, чтобы преградить
кровавый натиск советских армий, продолжают обращаться как с
париями до самой их смерти и даже после смерти?... Париями,
которым затыкают рот, прежде чем они осмеливаются
произнести: «Но, всѐ же»…
Но, всѐ же… Мы жили счастливо и в достатке, у нас были
прекрасные дома и нежно любимые дети…
Но, всѐ же… Мы были молоды, сильны и красивы телом, мы
жадно вдыхали свежий воздух весны, напоенный ароматом
цветов, самой торжествующей жизнью…
Но, всѐ же… Мы ощущали своѐ предназначение, мы
стремились к идеалу…
Но, всѐ же… Нам пришлось принести в жертву наши мечты,
подвергнуть наши двадцати-, тридцатилетние жизни
неимоверным страданиям и непрестанным мукам; почувствовать,
как наши тела пожирают морозы, как нашу плоть терзают раны,
как наши кости ломаются в фантастических рукопашных
схватках.
Мы видели своих товарищей, агонизирующих в липкой
грязи, и на снегу, окрашенном их кровью.
Чудом мы вышли живыми из этой бойни, почти обезумев от
страданий и пережитого ужаса.

19
Спустя четверть века, когда самые дорогие нам люди умерли
в тюрьмах или были убиты, а мы сами оказались в далѐком
изгнании, почти исчерпав свои силы, желчные злобные
«демократы» продолжают преследовать нас с неистощимой
ненавистью.
Когда-то у Бреды2, как это можно увидеть на незабываемой
картине Веласкеса в мадридском музее Прадо, победитель
протягивает руку побежденному, даря ему своѐ сочувствие и
сострадание. Гуманный жест! Быть побеждѐнным, как это горько
уже само по себе! Видеть, как рухнули твои планы и твои усилия;
до самого последнего вздоха оставаться в полном одиночестве, с
руками, опущенными перед навсегда исчезнувшим будущим, где
теперь зияет пустота!
Какая жестокая кара для того, чье дело было неправедно!
Какая несправедливая мука для того, чьи помыслы были
чисты!
В такие моменты понимаешь, что в менее жестокие времена
победитель по-братски относился к побежденному, понимая
тайное бескрайнее страдание того, кто, хотя и сохранил свою
жизнь, потерял всѐ, что придавало ей смысл и ценность…
Что значит жизнь для художника, которому выкололи глаза?
Для скульптора, которому отрубили руки?
Что она значит для политика, поверженного роком, который
с верой носил в себе пылающий идеал, который обладал волей и
силой, чтобы перенести его в действительность, воплотить его в
жизни своего народа?...
Отныне он никогда не реализует себя, отныне он больше не
творец…
Отныне самое важное для него осталось в прошлом.
Что же было этим «важнейшим» для нас в великой трагедии
Второй мировой войны?

2
Имеется в виду картина «Сдача Бреды» (1634, Прадо, вошедшая в ансамбль Зала
Королевств мадридского дворца Буэн-Ретиро) – одно из самых значительных
произведений европейской живописи исторического жанра, в котором с глубокой
человечностью охарактеризована каждая из враждующих сторон. Передача испанцам
ключей от нидерландской крепости Бреда – смысловой узел композиции,
утверждающей за побежденным право на уважение, а за победителем – на великодушие
– Прим. перев.
20
Как возникли «фашистские» движения – важнейшее в нашей
жизни? Как они развивались? Как они погибли?
И главный вопрос, который встаѐт перед нами спустя
четверть века – каков итог этого великого дела?

21
Когда Европа была фашистской
Современному молодому человеку Европа, называемая
«фашистской», кажется неимоверно далеким миром, с трудом
поддающимся воображению.
Этот мир потерпел крах. Он не смог защитить себя.
Сегодня остались только те, кто одолел его в 1945 г. С тех
пор они истолковывают все факты и намерения, как им угодно.
Спустя четверть века после поражения «фашистской»
Европы в России, если и появилось несколько полуправдивых
работ о Муссолини, до сих пор не написано ни одной
объективной книги о Гитлере.
Сотни посвященных ему трудов представляют собой либо
явную халтуру, либо пропитаны животной ненавистью к
описываемому персонажу.
Мир всѐ ещѐ ждѐт появления взвешенной и нелицеприятной
работы, которая подвела бы итоги жизни одного из главных
политических персонажей первой половины ХХ-го века.
Случай Гитлера – не единственный. История – если еѐ можно
так назвать! – с 1945 г. пишется крайне односторонне.
Невозможно даже помыслить себе, чтобы на огромной
территории в полмира, находящейся под владычеством СССР и
красного Китая, кто-нибудь решился бы предоставить слово
писателю, не согласному с этими режимами или не желающему
им льстить.
Хотя в Западной Европе такого фанатизма нет, там
действуют тоньше, но, одновременно, и лицемернее. Никогда ни
одна крупная французская, английская или американская газета
не опубликует статьи, в которой подчѐркивались бы
привлекательные или хотя бы просто созидательные – с точки
зрения здравого смысла – аспекты фашизма или национал-
социализма.
Даже сама идея такой публикации кажется ересью. Тотчас
поднимается крик о кощунстве.
Предметом особо ревностной опеки стала одна область – с
гигантской шумихой была опубликована сотня репортажей,
зачастую изобилующих преувеличениями, а нередко и
22
откровенно лживых, где повествуется о концентрационных
лагерях и печах крематориев. Похоже, это единственная тема,
которая по общепринятому мнению заслуживает внимания из
всего необъятного творения, которое представлял собой
гитлеровский строй на протяжении нескольких лет.
До конца света они не перестанут совать под нос миллионам
перепуганных читателей смерть евреев в гитлеровских лагерях,
не особо озабоченным наличием точных, строго исторически
подтверждѐнных доказательств.
Эта область также ещѐ ждѐт серьѐзного исследования с
описанием реальных событий, подтверждѐнных методично
выверенными достоверными цифрами; беспристрастного
исследования, а не пропагандистского сочинения, основанного на
слухах и измышлениях «свидетелей», или, тем более, на
написанных под диктовку «признаниях», изобилующих
ошибками и нелепицами, которые при помощи пыток и под
угрозой смерти, – что была вынуждена признать американская
сенатская комиссия – выбивали следователи из обвиняемых
немцев, готовых подписать что угодно, дабы избежать виселицы.
Эта бессвязная, исторически неприемлемая чушь,
несомненно, произвела сильное впечатление на чувствительную
публику. Но эта карикатура на серьезную и страшную проблему,
к сожалению, столь же древнюю, как и само человечество.
Ещѐ только предстоит написать такое исследование, -
впрочем, его не опубликует ни один издатель! – где были бы
приведены точные факты, собранные в соответствии с научным
методом, оцененные, исходя из соответствующего политического
контекста, и честно сопоставленные с теми событиями, которые,
к сожалению, до сих пор остаются под запретом для обсуждения:
работорговля, которую вели Франция и Англия в XVII-XVIII вв.,
оплаченная ценой трех миллионов жизней африканцев,
скончавшихся во время жестоких облав и транспортировки;
истребление из алчности краснокожих, загнанных до смерти на
землях, сегодня принадлежащих США; концентрационные лагеря
в южной Африке, куда, подобно животным, англичане сгоняли
оккупированных буров под снисходительным взором г-на
Черчилля; ужасающие экзекуции сипаев в Индии,

23
осуществленные тем же прислужниками его милостивого
Величества; истребление турками более миллиона армян;
уничтожение более 16 миллионов не коммунистов в России;
сожжение союзниками в 1945 г. сотен тысяч женщин и детей в
двух величайших печах крематория – Дрездене и Хиросиме;
серии убийств мирного населения, которые росли и
приумножались после 1945 г.: в Конго, Вьетнаме, Индонезии,
Биафре.
Поверьте, придется еще долго ждать появления таких
объективных и всеохватных исследований, которые разберутся
во всех этих вопросах и дадут им беспристрастную оценку.
И даже говоря не о столь горячих политических событиях,
затрагивающих тех, кому не посчастливилось оказаться на
правильной стороне, по-прежнему сложно рассчитывать на
историческую объективность.
Неудобно говорить о самом себе. Но, в конце концов, из всех
так называемых «фашистских» вождей, принимавших участие во
Второй мировой войне, я – единственный, кто остался в живых.
Муссолини был убит, а затем повешен. Гитлер пустил себе пулю
в лоб и затем был сожжѐн. Муссерт, голландский лидер, и
Квислинг, глава Норвегии, были расстреляны. Пьер Лаваль,
после короткой пародии на суд, отравился во французской
тюрьме. С трудом спасенный от смерти, наполовину
парализованный, десятью минутами позже он также был убит.
Генерал Власов, глава русских антикоммунистов, выданный
Сталину генералом Эйзенхауэром, был повешен на московской
площади.
Даже в изгнании последние из уцелевших подверглись
преследованиям – глава хорватского государства, Анте Павелич,
был нашпигован пулями в Аргентине, я сам, повсюду
преследуемый, едва избежал многократных попыток похищения
и убийства.
Тем не менее, им по сей день не удалось уничтожить меня. Я
жив. Я существую. Значит, я ещѐ могу предоставить
свидетельства, представляющие определенный исторический
интерес. Я близко знал Гитлера, я знал, каким он был на самом
деле, то, что он думал, чего хотел, его намерения, пристрастия,

24
его настроения, предпочтения, мечты. Хорошо я знал и
Муссолини, столь переменчивого с его латинской пылкостью, с
его сарказмом, с его страстями, слабостями и порывами, также
бывшего чрезвычайно интересным человеком.
Если бы существовали объективные историки, я должен был
бы представлять для них довольно ценного живого свидетеля.
Кто из политических деятелей, переживших 1945 г., лучше знал
Гитлера или Муссолини? Кто точнее меня может рассказать,
какими они были на самом деле, что они представляли собой как
обычные люди?
Однако у меня есть лишь одно право – молчать.
Даже в своей собственной стране.
Невозможно даже представить себе – и это спустя двадцать
пять лет! – чтобы мне позволили опубликовать в Бельгии работу
о своей политической деятельности.
А ведь до войны я возглавлял оппозицию в своей стране и
был вождѐм движения рексистов, законного движения, которому
с соблюдением всех норм всеобщего избирательного права
удалось добиться поддержки широких политических масс и сотен
тысяч избирателей.
В годы Второй мировой войны, в течение четырех лет я
командовал бельгийскими добровольцами на Восточном фронте,
число которых пятнадцатикратно превосходило количество
наших соотечественников, сражавшихся на стороне англичан.
Героизм моих солдат неоспорим. Тысячи из них отдали свои
жизни. И отдали они их не только за Европу, но, главным
образом и прежде всего, ради спасения своей страны, ради еѐ
грядущего возрождения.
Однако для нас закрыта всякая возможность объяснить
нашему народу, в чѐм состояла политическая деятельность
РЕКСа до 1941 г. и его военная активность после 1941 г. Особым
законом мне строго запрещено опубликовать хотя бы строчку
там, в Бельгии. Этот закон запрещает продажу и распространение
любых книг, которые я мог бы написать на эту тему!
Демократия? Диалог? В течение четверти века бельгийцы имеют
возможность слышать только одну сторону. Что же до другой

25
стороны – представителем которой являюсь я! – бельгийское
государство тратит все силы, чтобы заставить еѐ замолчать.
В других странах не лучше. Во Франции моя книга
«Кампания в России» была запрещена властями сразу после еѐ
выхода в свет.
Совсем недавно то же самое случилось и с моей книгой
«Пылающие души». Это чисто духовная книга. Но, несмотря на
это, она была изъята из оборота во Франции, и это спустя
двадцать лет после прекращения моей политической
деятельности!
Таким образом, под прицелом оказываются не только идеи
отлученных авторов, но само их имя, которое подвергается
неумолимому преследованию со стороны демократической
инквизиции.
В Германии происходит то же самое.
Издатель моей книги “Die Verlorene Legion”, после ее
публикации стал объектом таких угроз, что спустя несколько
дней после еѐ выхода, был вынужден лично уничтожить тысячи
экземпляров, приготовленных для распространения по книжным
магазинам. Но рекордсменом здесь стала Швейцария, где
полиция не просто конфисковала тысячи экземпляров моей книги
«Сумятица 1940 года» спустя два дня после еѐ выхода, но
позаботилась и о том, чтобы в типографии под их наблюдением
был уничтожен весь набор, дабы исключить всякую техническую
возможность еѐ переиздания.
Итак, издатель был швейцарцем! Типография была
швейцарской! И если отдельные лица посчитали, что я опорочил
их в своѐм тексте, они легко могли бы привлечь к суду моего
издателя и меня самого. Само собой, никто не пожелал так
рисковать!
Сложности возникают не только с книгами, но и с устными
выступлениями. Я бросил вызов бельгийским властям,
предложив им позволить мне объясниться с моим народом,
выступив в брюссельском «Дворце Спорта», или – всего лишь! –
выдвинуть свою кандидатуру на выборах в Парламент. Пусть
решение вынесет суверенный народ. Что может быть более
демократичным? Министр юстиции лично заявил, что если я

26
осмелюсь появиться в Брюсселе, то буду незамедлительно
выслан из страны. Чтобы окончательно убедиться в том, что я
никогда не вернусь в Бельгию, был придуман особый закон,
названный Lex Degrelliana, продлевающий на десять лет
истекший к тому времени срок моего изгнания! Но как тогда
люди могут оценить факты и намерения, составить своѐ
мнение?... Как в этой путанице молодые смогут отличить истину
от лжи, если учесть, что Европа до 1940 г. не была чем-то единым
целым? Напротив, каждая страна имела свои особенности. И
каждый «фашизм» развивался по-своему.
К примеру, итальянский фашизм существенно отличался от
немецкого национал-социализма. Так, в социальном плане немцы
занимали более решительные позиции, и, напротив, в отличие от
немцев, итальянский фашизм не был по сути своей юдофобским.
Ему скорее была близка христианская направленность. Точно так
же он был более консервативен. Гитлер уничтожил последние
остатки Империи Гогенцоллернов, тогда как Муссолини, хотя и с
видимым неудовольствием, продолжал следовать за плюмажем
полуметровой высоты, реющим над беззубым личиком короля
Виктора-Эммануила.
Более того, фашисты могли выступить как за Гитлера, так и
против него. Муссолини был прежде всего националистом. После
убийства австрийского канцлера Дольфуса в 1934 г., он
сосредоточил несколько дивизий на границах Райха. В глубине
души, он недолюбливал Гитлера. Он не доверял ему.
- Будьте осторожны! Особенно по отношению к
Риббентропу! – неоднократно твердил он мне.
Создание Оси Рим – Берлин было вызвано в основном
оплошностями и провокациями со стороны жѐлтой прессы и
амбициозных отставных политиканов типа парижского
горохового шута Поль-Бонкура, потасканного донжуана с
набережных Женевы, лощѐной жерди из Лондона Энтони Идена
и, в первую очередь, Черчилля. Мне доводилось встречать его в
Палате Общин в то время, когда он совершенно не пользовался
там доверием и уважением. Почти никто не обращал внимания на
этого типа с кривыми зубами и обвислыми щеками разжиревшего
бульдога, отличавшегося крайней желчностью в те моменты,

27
когда он был трезв (что, впрочем, случалось крайне редко).
Только война могла дать ему последний шанс, чтобы прийти к
власти. И он остервенело уцепился за этот шанс.
Муссолини, вплоть до своего убийства в апреле 1945 г. в
глубине души сохранял антинемецкие и антигитлеровские
настроения, несмотря на то, что Гитлер неоднократно
предоставлял ему свидетельства своей дружбы. Чѐрные глаза,
блестящие как агат, череп, гладкий, как мрамор крестильной
купели, осанка, как у дирижѐра духового оркестра – казалось, он
был рождѐн для демонстрации своего превосходства. По правде
говоря, Муссолини здорово бесило то, что Гитлер имел в своѐм
распоряжении лучший человеческий материал (серьѐзный,
дисциплинированный немецкий народ, не слишком склонный
требовать объяснений), нежели тот, который достался ему
(очаровательные итальянцы, охотно критикующие всѐ и вся,
ветреные, как кувыркающийся в небе звонкоголосый жаворонок,
при каждом порыве ветра меняющий направление своего полѐта).
Это недовольство незаметно переросло в странный комплекс
неполноценности, только усиливающийся по мере новых побед,
одерживаемых Гитлером, который вплоть до начала 1943 г.,
несмотря на исключительную рискованность своих начинаний,
неизменно одерживал победу. Муссолини же, хотя и был
превосходным главой государства, в отличие от Гитлера был
наделѐн не большим талантом военачальника, чем деревенский
полицейский.
Короче говоря, Муссолини и Гитлер были очень разными
людьми.
Итальянцы и немцы тоже были разными народами.
Доктрины фашизма и национал-социализма также имели
немало отличий.
Безусловно, многое их сближало как в идеологическом, так и
в тактическом плане, но были и различия, которые, поначалу
смягченные созданием Оси Рим – Берлин, позднее усиливались и
нарастали из-за военных неудач Италии, глубоко ранивших
гордость и расовое достоинство итальянцев.
Если два основных европейских «фашистских» движения,
пришедших к власти в Риме и в Берлине и правивших

28
континентом от Штеттина до Палермо, были столь различны, что
говорить о других «фашистских» движениях, возникавших по
всей Европе – в Голландии, Португалии, Франции, Бельгии,
Испании, Венгрии, Румынии, Норвегии или любой другой
стране!
Румынский «фашизм» был по своей сущности почти
мистическим. Его вождь, Кодряну, облачѐнный в белоснежные
одеяния, появлялся верхом на лошади перед огромными толпами
румынского народа. Его появление казалось чем-то почти
сверхъестественным. Настолько, что его называли Архангелом.
Его военная элита именовалась «Железной Гвардией». Жѐсткое
слово удачно отражало жѐсткие условия борьбы и методов
действия. Крылья Архангела нередко были припорошены
динамитом.
В отличие от румынского, португальский «фашизм» был
бесстрастным, подобно своему наставнику, профессору Салазару,
интеллектуалу, который не пил, не курил, жил в монастырской
келье и одевался как протестантский пастор. Он разрабатывал
пункты своей доктрины и этапы действия столь же хладнокровно,
как если бы писал комментарии к Пандектам3.
В Норвегии «фашизм» также имел свои отличительные
черты. Квислинг был жизнерадостен, как служащий похоронного
бюро. Я как будто снова вижу его одутловатую фигуру,
угрюмый, сумрачный взгляд, когда он, будучи премьер-
министром, принимал меня в своем дворце в Осло,
расположенном рядом с Дворцом Правосудия, где бронзовая
статуя короля, позеленевшая, как пожухлый капустный лист,
надменно вздымала свой высокий лоб, усеянный птичьим
пометом. Квислинг, напоминающий своим чопорным видом
главного бухгалтера, недовольного состоянием своей кассы, был
столь же воинственен, как и Салазар. Он опирался
преимущественно на милицию, чьи сапоги отличались гораздо
более ярким блеском, чем созданная им доктрина.
Даже в Англии были свои «фашисты», возглавляемые
Освальдом Мосли.

3
Древнеримский сборник постановлений юрисконсультантов, составленный по
приказу императора Юстиниана. – Прим. перев.
29
В отличие от пролетарского «фашизма» Третьего Райха,
английские фашисты по преимуществу были выходцами из
аристократической среды.
Их митинги посещали тысячи представителей поместного
дворянства, стремившихся понять, что представляет собой это
далекое и загадочное явление, которое называют рабочими
(некоторое количество которых всѐ же состояло в движении
Мосли).
Аудитория пестрела яркими нарядами молодых модниц в
изящных обтягивающих шелковых платьях; и содержимое, и
упаковка были крайне привлекательны. Очень возбуждающий и
очень аппетитный фашизм! – особенно для страны, где
преобладают худощавые, жердеобразные женские особи!
Мосли пригласил меня на обед в здание бывшего театра,
расположенное над Темзой, где он принимал своих гостей за
некрашеным деревянным столом. Обстановка на первый взгляд
была суровой и аскетичной. Но вымуштрованные слуги
обслуживали нас с исключительной быстротой, а сервируемая
посуда была из золота!
Рядом с Гитлером-пролетарием, театральным Муссолини,
Салазаром - профессором, Мосли выглядел паладином довольно
фантастичного фашизма, который, однако, несмотря на свою
своеобычность, вполне соответствовал британским нравам.
Самый упѐртый англичанин всегда стремится подчеркнуть свою
исключительность, как в области политики, так и в манере
одеваться. Мосли, подобно Байрону или Брюммелю, или позднее
тем же «Битлз», стал законодателем нового стиля. Даже Черчилль
пытался выделиться на свой лад, принимая важных посетителей,
полностью обнаженный, как этакий англизированный Бахус,
прикрытый лишь дымом своих гаванских сигар. Сын Рузвельта,
посланный с миссией в Лондон во время войны, едва не
поперхнулся при виде Черчилля, вышедшего к нему навстречу в
одеждах Адама, с жирным, сальным брюхом, как у разжиревшего
кабатчика, только что закончившего своѐ субботнее омовение в
банной лохани.
Другую крайность воплощал собой Мосли до 1940 г.;
впрочем, этот безукоризненный фашист, в сером котелке вместо

30
стальной каски, вооружѐнный шѐлковым зонтиком вместо
дубинки, также не был чем-то исключительным на фоне типично
британской эксцентричности.
Но уже сам тот факт, что англичане, чопорные, как
министерские привратники, и консервативные, как моторы
Роллс-Ройса, также поддались пьянящему очарованию
европейского фашизма, свидетельствует о том, насколько это
явление соответствовало общей атмосфере, царившей в
предвоенной Европе.
Впервые после французской революции мир был
взбудоражен новыми идеями и очарован новым идеалом,
вызвавшим повсюду похожий отклик, несмотря на разнообразие
местных националистических движений.
Одновременно, от одного до другого края старого
континента, от Будапешта до Бухареста, от Амстердама до Осло,
в Афинах, Лиссабоне, Варшаве, Лондоне, Мадриде, Брюсселе,
Париже, повсюду вспыхнула одна и та же вера.
В Париже, помимо характерных особенностей, свойственных
французскому фашизму в целом, существовали его
многочисленные подвиды: догматическое направление во главе с
Шарлем Моррасом, глухим, как тетерев, бородатым старцем,
мужественной и цельной натурой, интеллектуальным отцом всего
европейского фашизма, который, однако, ревниво ограничивал
своѐ движение рамками Франции; близкое к армии движение
бывших фронтовиков 1914-1918 гг., трогательно вмешивающихся
в каждую заварушку, но лишенных каких-либо идей; движение
«средних классов» - «Огненные кресты» во главе с полковником
де ла Роком, который обожал устраивать многолюдные манѐвры
с привлечением гражданских лиц и инспектировать казармы;
пролетарское движение «Народной французской партии»,
возглавляемое Жаком Дорио, бывшего «коммуняки», очкарика, в
пропагандистских целях обряжающегося в тяжѐлые башмаки,
подтяжки и кухонный фартук своей жены, чтобы выглядеть
«своим» в глазах народа, который, однако, несмотря на довольно
успешное начало, не пошѐл за ним; боевое, пропахшее порохом
движение кагуляров под руководством решительно настроенных
Эжена Делонкля и Жозефа Дарнана, с энтузиазмом взрывавшее

31
синдикаты, принадлежавшие крупным капиталистам, дабы
заставить тех пробудиться от золотого сна. Делонкль,
гениальный выпускник Политехнической школы, был убит
немцами в 1943 г., а Жозеф Дарнан – французами в 1945 г.,
несмотря на то, что он был одним из самых отважных героев
двух мировых войн.
Этот переизбыток парижских «фашистских» движений,
теоретически преследующих единые цели, но на практике
соперничающих между собой, разделял и дезорганизовывал
французскую элиту. В результате, после кровавой трагедии,
разыгравшейся вечером 6 февраля 1934 г. на площади Согласия в
Париже, никто из «правых» победителей не сумел взять в свои
руки власть, готовую пасть в обстановке всеобщей паники.
Своим предводителем в ту ночь они выбрали Жана Кьяппа,
префекта парижской полиции, тремя днями раньше смещенного
со своего поста левым правительством. Это был словоохотливый,
краснолицый корсиканец, с розеткой Почѐтного Легиона,
размером с помидор, очень маленького роста, несмотря на
накладные каблуки, которые при разговоре с ним создавали
впечатление как будто он стоит на скамеечке. Отличаясь
отменным здоровьем, он, тем не менее, неустанно заботился о
себе; 6 февраля, сославшись на приступ ревматизма, он даже не
вышел на улицу, чтобы присоединиться к демонстрантам. Ведь
он только что принял горячую ванну и уже облачился в пижаму,
собираясь лечь в постель. Несмотря на всѐ более настойчивые
уговоры своих сторонников, он отказался переодеться, хотя ему
достаточно было всего лишь перейти через улицу, чтобы занять
пустующее кресло в Елисейском дворце!
В 1958 г. генерал де Голль в подобных обстоятельствах не
заставил себя упрашивать!
Между всеми этими парижскими «фашистскими» партиями
накануне 1940 г. было очень мало общего.
Испанский генерал Примо де Ривера, более чем кто-либо
другой, был «фашистом» на свой лад, фашистом-монархистом,
немного напоминая этим Муссолини. Во многом именно его
привязанность к трону стала причиной его гибели. Вокруг него
роилось слишком много пустых и скользких, как угри,

32
придворных, готовых при любом удобном случае подставить
подножку другому. Слишком мало было рядом пролетариев,
пролетариев с простыми сердцами и сильными руками, которые с
таким же успехом могли бы пойти за Примо де Риверой,
взявшимся за социальные реформы в своей стране, вместо того,
чтобы пополнить ряды боевиков и поджигателей из «Народного
Фронта». По вине дворцовых заговорщиков его реформы увязли
в попытках преодолеть предрассудки, свойственные салонной,
тщеславной и уже издавна политически бесплодной
аристократии.
Хосе Антонио, сын генерала, умершего в Париже несколько
дней спустя после своего изгнания, был вдохновенным оратором.
Несмотря на своѐ дворянское происхождение, он сумел понять,
что в наше время главная политическая битва шла в социальной
области. Его программа, этика, личное обаяние помогли ему
привлечь миллионы испанцев, которые жаждали обновления
своей страны, которые желали не только восстановить еѐ величие
и навести порядок, но также, и, прежде всего, добиться
социальной справедливости. К несчастью для него, «Народный
Фронт» уже успел основательно раскачать ситуацию, сбить с
толку массы, разделив испанцев баррикадами ненависти, огня и
крови. Хосе Антонио мог стать молодым Муссолини в Испании
1936 г. Но в том же году мечта этого замечательного светлого
юноши была оборвана пулями расстрельной команды в
Аликанте. Однако его идеи оставили сильный отпечаток в душах
его соотечественников. Они воодушевляли сотни тысяч бойцов и
фронтовиков. Они возгорелись с новой силой, возрождѐнные
героями «Голубой дивизии», сражавшимися в залитых кровью
снегах Восточного фронта, вносящих свой вклад в создание
новой Европы.
Очевидно, что Испания 1939 г. не походила на Германию
1939 г.
Парижский полковник ла Рок, несгибаемый, как метроном,
тугодум, процесс мышления для которого был похож на ходьбу
по расплавленному асфальту, столь же мало походил на доктора
Геббельса, яркого, ослепляющего своими внезапными идеями,
как ослепляет вспышка фоторепортѐра, сколь мало Освальд

33
Мосли, утончѐнный лондонский фашист, походил на своего
берлинского «двойника» - неповоротливого, сизого от пьянства
доктора Лея.
Однако одна и та же сила двигала их народами, одна и та же
вера воодушевляла их, и идеологическая основа была повсюду
сравнительно одинаковой. Их роднило неприятие старых,
одряхлевших партий, коррумпированных и
скомпрометированных грязными сделками, лишенных
воображения и не способных к масштабному и революционному
решению социальных проблем, которого с нетерпением и тоской
ждал от них изнеможенный тяжѐлой работой и нищенской
зарплатой (шесть песет в день в период правления «Народного
Фронта»!) народ, почти целиком лишѐнный всяких гарантий в
случае потери трудоспособности, болезни и старости, жаждущий
того, чтобы с ним наконец начали обращаться по-человечески, не
только в материальном, но и в моральном плане.
Я часто вспоминаю разговор, который мне довелось
услышать в своѐ время в угольной шахте, куда спустился
бельгийский король:
«Чего вы хотите?» - несколько напыщенно, хотя и
исполненный самых лучших намерений, спросил суверен у
старого шахтѐра, чѐрного от угольной пыли.
«Сэр, - отвечал тот без обидняков. - Мы хотим, чтобы нас
уважали!»
Это уважение народа и стремление к социальной
справедливости соединялись в «фашистском» идеале с волей к
восстановлению порядка в государстве и преемственности
власти.
Кроме того, существовала и сильная духовная потребность.
Молодежь всего континента отвергала посредственных
профессиональных политиканов, болтливых, ограниченных,
невоспитанных и бескультурных, опиравшихся в качестве
электората на представителей полусвета и завсегдатаев кабаре, с
молодости повесивших себе на шею некрасивых жѐн, отставших
от жизни и подрубающими под корень всякую идею и любое
дерзание мужа.
Эта молодѐжь хотела жить ради чего-то великого и чистого.

34
Спонтанный расцвет самых разнообразных «фашистских»
движений по всей Европе был продиктован общей и насущной
потребностью в обновлении: в обновлении государства, сильного
и авторитарного государства, имеющего в своем распоряжении
достаточно времени для восстановления компетентного
правительства, которое не допустило бы скатывания в
политическую анархию. В обновлении общества,
освобожденного от удушающего консерватизма ограниченных
буржуа, в белых перчатках и туго накрахмаленных воротничках,
лоснящихся от деликатесов и побагровевших от дорогого вина,
чей ум, чувства и, прежде всего, кошелѐк противились самой
идее реформ. Европа нуждалась в социальном обновлении, а
точнее – в социальной революции, должной ликвидировать
патернализм, столь милый обеспеченным людям, которые с
выгодой для себя, с отрепетированной дрожью сострадания в
голосе, разыгрывали щедрых благотворителей, предпочитая,
вместо признания права на социальную справедливость,
отделываться скупыми подачками, обставляя свои «благодеяния»
с огромной помпой. Европа нуждалась в социальной революции,
которая должна была поставить капитал на его место, место
материального строительства, тогда как народ, как живая
субстанция, должен был вновь стать первичной основой,
первичным элементом в жизни Отечества. Наконец, Европа
нуждалась в нравственном обновлении, благодаря которому
нация и, прежде всего, молодѐжь вновь научилась бы
самоопределению и самоотдаче.
В Европе 1930-1940 гг. не было ни одной страны, не
откликнувшейся на этот призыв к обновлению.
Несмотря на наличие определенных незначительных
расхождений, все «фашистские» движения Европы имели схожие
общественно-политические основания, что и объясняет
стремительно растущую солидарность: французские «фашисты»,
которые поначалу испытывали некоторое неудобство, вскоре с
энтузиазмом стали принимать участие в шествиях «Коричневых
Рубашек» в Нюрнберге; португальские фашисты распевали

35
«Джовинеццу»4, в то время как севильцы пели «Лили Марлен»
северных германцев.
В моей стране, как и повсюду, «фашизм» имел свои
отличительные черты, которые за несколько лет сгладились под
влиянием того духа единства, который в ходе Второй мировой
войны сплотил представителей различных европейских стран. Я
был тогда молодым человеком. На обороте одной фотографии я
написал (я тогда уже был скромным):
Вот более-менее верные черты моего лица.
Бумага не может передать пылающий во мне благородный огонь,
Который сжигает меня сегодня, который сжигал меня вчера,
Который завтра обернѐтся всепожирающим пожаром.
Пожар я носил в себе. Но кто знал об этом? За границей меня
никто не знал. Во мне пылал священный огонь, но мне не на кого
было опереться, чтобы осуществить свои замыслы. Несмотря на
это, мне хватило одного года, чтобы привлечь сотни тысяч
последователей, чтобы взорвать сонный покой старых партий и
одним махом провести в бельгийский парламент группу,
состоящую из тридцати одного моих молодых соратников.
Весной 1936 г. название нашей партии – РЕКС – за несколько
недель стало известным всему миру. В 29 лет, в возрасте, когда
большинство предпочитает проводить время, сидя с бокалом
вина на террасе и поглаживая пальчики смущѐнной молоденькой
девушки, я уже стоял на пороге власти. Это было необычное
время, когда нашим отцам оставалось лишь следовать за нами,
когда повсюду молодые люди с волчьим взглядом и волчьей
хваткой, готовые изменить мир, бросались в бой – и побеждали!

4
Гимн итальянских фашистов. – Прим. перев.
36
К власти в двадцать пять лет
В тридцать восемь лет я пережил крушение своей карьеры и
как политический вождь, и как военачальник (генерал, командир
армейского корпуса).
Каким же образом четверть века назад такому молодому
человеку удалось столь рано и столь стремительно прорваться на
вершину политической власти?
Совершенно очевидно, что успех зависит от эпохи, в которую
вам довелось родиться. Бывают такие времена, когда одарѐнные
люди изнывают от скуки, не в силах реализовать своѐ призвание.
Другие времена открывают возможность для появления, развития
и роста исключительных людей. Родись Бонапарт на пятьдесят
лет раньше, он, несомненно, закончил бы свою карьеру в
должности разжиревшего гарнизонного коменданта в
провинциальном городишке. Не будь Первой мировой войны,
Гитлер, скорее всего, остался бы озлобленным мелким буржуа,
прозябающим в Мюнхене или Линце. Муссолини, в сонные
времена папских государств, до конца своей жизни остался бы
учителем в Романье или провѐл бы остаток жизни в тюрьме
Мамертин, как закоренелый заговорщик. Страстные духовные
поиски, охватившие Европу к началу 30-х годов, открыли
невиданные горизонты для амбициозных и целеустремлѐнных
людей. Весь мир пришѐл в брожение.
Старый мир рушился. В Турции царил Ататюрк – здоровяк,
отличающийся отменным здоровьем, проводящий ночи в удалых
пирушках как грубый солдафон, а днѐм властвующий как
абсолютный диктатор, единственный диктатор, которому
посчастливилось умереть в положенный срок, в собственной
постели. В это же время в Италии к власти приходит Муссолини,
этот Цезарь нашей моторизованной эпохи. Всего несколько лет
понадобилось Дуче, чтобы навести порядок в стране, уставшей от
анархии. «Если бы я был итальянцем, я стал бы фашистом» -
воскликнул однажды Уинстон Черчилль.
Однажды вечером, когда мы ужинали в ресторане палаты
Общин, он лично повторил мне те же слова.

37
Однако Италия раздражала его тем, что она осмелилась
выйти из той скромной роли, которая была уготована ей
великими державами, возжелав стать имперской страной;
последнее же до тех пор было дозволено только Англии,
отличавшейся отменным аппетитом и не меньшей гордыней.
Именно пример Муссолини более всех прочих завораживал
Европу и мир.
Его фотографировали с обнаженным торсом, жнущим
пшеницу на осушѐнных понтийских болотах. Эскадрильи его
самолетов в безукоризненном строю пересекали Атлантику. Одна
англичанка даже примчалась в Рим, но не для того, чтобы,
подобно множеству других женщин, разразиться истерическими
признаниями в любви, а чтобы весьма нелюбезно выпустить в
него пулю, слегка поцарапавшую ему крылья носа. Повсюду с
песнями маршировали юные «балиллы». В построенных для
итальянских рабочих великолепных общественных зданиях –
самых прогрессивных для Европы того времени – кипела жизнь.
Итальянские поезда больше не останавливались в чистом поле,
как это было в 1920 г., для того, чтобы силком согнать
священника, который имел дерзость сесть в поезд! По всей
стране царил порядок. По всей стране ключом била жизнь.
Страна развивалась спокойно и без социальных конфликтов.
Рождалась индустриальная Италия, Италия Национальной
Нефтяной Компании и концерна «Фиат», на котором Аньелли, по
распоряжению Дуче, спроектировал народный автомобиль.
Позднее, в 1941 г. он также ушѐл на русский фронт с другими
итальянскими добровольцами и сражался рядом с нами в
бассейне Донецка.
Эту индустриальную Италию, которая после смерти Дуче
достигла серьѐзных успехов в мировой экономике, создал именно
Муссолини, пусть даже многие хотели бы это забыть.
За несколько лет он создал великую африканскую Империю,
– протянувшуюся от Триполи до Аддис-Абебы – не позволив
запугать себя лицемерными протестами со стороны сытых
колониальных государств, которым казалось невиданной
наглостью само стремление жителей бедных стран есть дома
досыта, вместо того, чтобы от нищеты ежегодно сотнями тысяч

38
эмигрировать в трущобы Бруклина или в малярийные пампасы
Южной Америки.
Во всех странах тысячи европейцев следили за Муссолини,
изучали фашизм, восхищаясь порядком, блеском, дерзостным
порывом и достижениями в общественно-политической области.
«Хорошо бы и у нас было так!» - задумчиво повторяли они.
Множество недовольных, и, прежде всего, молодѐжь,
истосковавшаяся по идеалу и действию, жаждали того, чтобы
кто-нибудь поднял и повѐл их так же, как это сделал Муссолини
на своей Родине.
Даже в Германии итальянский пример отчасти способствовал
победе Гитлера. Конечно, Гитлер был самодостаточен. Он умел
безошибочно угадывать настроение масс и направление действия,
он обладал неоспоримой отвагой. Он ежедневно кидался в бой,
рискуя своей шкурой. Формулируя понятные всем принципы, он
зажигал массы, с каждым днѐм впадавшие всѐ в больший раж. Он
был хитѐр, и вместе с тем обладал исключительными
организаторскими способностями. Отец Гитлера умер очень
рано, однажды утром, разбитый ударом, он упал, уткнувшись
головой в опилки на полу кафе. Его мать спустя несколько лет
угасла от туберкулѐза. В 16 лет он остался сиротой. Никто
больше не помогал ему. Он должен был пробиваться сам. У него
не было даже германского гражданства. Тем не менее, за
двенадцать лет он стал главой одной из крупнейших партий
Райха, а затем его канцлером.
В 1933 г., придя к власти демократическим путѐм, -
подчеркнѐм это особо – с одобрения абсолютного большинства
немецких граждан и парламента, избранного с соблюдением всех
демократических норм, где и христианские демократы, и
социалисты высказались за доверие его новому правительству, он
стал полновластным хозяином Германии.
Периодически проводимые плебисциты подтверждали
народную поддержку со всѐ более впечатляющими результатами.
И это была искренняя поддержка. Позднее, стали утверждать
обратное. Но это ложь. В Сааре, немецкой провинции,
оккупированной союзниками с осени 1918 г., референдум был
организован и проходил под наблюдением иностранных

39
наблюдателей при поддержке иностранных войск. Гитлеру даже
не разрешили появляться в этом регионе во время избирательной
кампании. Тем не менее, он получил в Сааре то же триумфальное
большинство (более 80% голосов), как и на остальной территории
Германии. Такое же количество голосов было отдано за него в
Данциге и Мемеле, немецких городах, также находившихся под
иностранным контролем.
Правда есть правда: подавляющее большинство немцев
добровольно примкнули к Гитлеру либо ещѐ до его победы, либо
с непрерывно возрастающим энтузиазмом пополняли ряды его
партии, как миллионы бывших социалистов и коммунистов,
убедившись в пользе его энергичной деятельности. Он вернул
работу миллионам безработных. Он влил новую силу во все
области экономической жизни. Он восстановил повсюду
социальный и политический порядок, строгий, но благотворный
порядок. Каждый немец Райха лучился гордостью за то, что он
был немцем. Патриотизма перестали стыдиться, им стали
гордиться.
Утверждать обратное, твердить о том, что Гитлер не имел
поддержки у своего народа, означает исказить тогдашнее
состояние духа и отрицать очевидные факты.
В то же самое время Испания, оказавшаяся под властью
«Народного Фронта», являла взгляду прямо противоположную
картину, поражая стороннего наблюдателя бессмысленным и
бесплодным насилием. Задолго до военного поражения
испанский «Народный фронт» проиграл социально. Невозможно
накормить народ расстрелами ограниченных буржуа и пузатых
кюре, ни тем более выкопанными из могил скелетами
кармелиток, выставленных напоказ на улице Алкала.
«Народный фронт» - и именно это важнее всего – не смог
достичь в Испании даже видимости социальных реформ. Об этом
никогда не должны забывать молодые испанские рабочие: с 1931
по 1936 гг. их отцы под властью красных вожаков – оглушѐнные
постоянной пальбой и ослепленные видом пылающих
монастырей – не знали ничего, кроме нищенских зарплат,
постоянной угрозы безработицы, полной беззащитности перед
болезнями, несчастными случаями и старостью.

40
«Народный фронт» – которому в кои-то веки выпала
возможность доказать, что левые политики защищают народ! –
был обязан дать рабочим Испании зарплату, соответствующую
нормальному прожиточному уровню, социальные гарантии,
должные обеспечить им материальное выживание, которому
угрожал эгоизм капиталистов, забастовки и кризисы, и защитить
семью рабочего в случае потери трудоспособности или смерти
кормильца.
В социальном плане кровавый «Народный Фронт» был
полным нулѐм. Перед лицом постоянно растущих социальных
достижений фашизма и гитлеризма, его социальное и
политическое банкротство бросалось в глаза всем объективным
наблюдателям.
Это только подчѐркивало правильность ориентации на
восстановление политического и социального порядка и
вредоносность демагогических, коммунистических или
социалистических лозунгов, будь то в Москве, подавленной
беспрерывными сталинскими чистками, или в погружѐнном в
анархию Мадриде, где деятели «Народного Фронта», храбрые,
как зайцы, докатились до того, что глубокой ночью вытащили из
постели и расстреляли из пулемета главу оппозиции Кальво
Сотело.
Подобная атмосфера только усиливала кризис во всех
европейских странах. Безусловно, это помогло мне стремительно
водрузить своѐ знамя на крепостной стене одряхлевшей
политической системы, рушившейся в моей стране, как она
рухнула до этого в других странах континента.
Несомненно, я был рождѐн для этой битвы.
Конечно, бывает, что счастливый случай или удачное
стечение обстоятельств способствуют устранению препятствий с
вашего пути, но самого по себе этого не достаточно. Необходимо
обладать политическим чутьѐм, умением действовать в нужную
минуту, использовать обстоятельства, и при необходимости
менять свою тактику по ходу действия, нужно обладать
изобретательностью, никогда ничего не бояться и, самое главное,
хранить верность своим идеям – тогда ничто вас не остановит.

41
Никогда за всѐ время моей политической деятельности я ни
на секунду не сомневался в своѐм конечном успехе. Меня
удивлял любой, кто высказывал по этому поводу хотя бы
малейшие сомнения.
Располагал ли я хоть какой-нибудь могущественной
поддержкой или значительными средствами?
Никоим образом. Совершенно нет. Меня никто не
проталкивал, у меня не было ни одного союзника даже среди
второстепенных общественных деятелей. Я добился триумфа на
выборах 1936 г., выдвинув кандидатов, набранных с бору по
сосѐнке, без финансовой помощи со стороны каких-либо
влиятельных лиц или промышленных групп.
Я родился в глубинке бельгийских Арденн, в небольшом
городишке, насчитывающем менее трѐх тысяч жителей. Мои
родители, добрые провинциальные буржуа, и мы, семеро братьев
и сестѐр, жили замкнутой и спокойной семейной жизнью в нашей
горной долине. Река. Леса. Поля.
В пятнадцать лет я поступил в иезуитский колледж Намюра.
С тех пор я начал писать и даже иногда выступать на публике. Но
сколько других писали и выступали с речами! В двадцать лет,
изучая право и политические науки в университете Лувена, я
опубликовал несколько работ. Я выпускал еженедельную газету.
У меня был свой читатель. Но во всѐм этом не было ничего
необычного.
Затем события ускорились.
Я возглавил издательство «РЕКС» (Christus-REX, от
латинского rex = царь, т.е. Христос-Царь), принадлежащее
«Католическому Действию», и затем начал выпускать
еженедельник «РЕКС», который за десять лет достиг поистине
сказочных для Бельгии того времени тиражей: 240 000
проданных экземпляров каждого номера.
Мне пришлось проявить недюжинную расторопность. Все
считают, что для организации крупного политического движения
по все стране требуются миллионы. Но денег у меня просто не
было.
Я начал с публикации брошюр, в которых мгновенно
реагировал на любое мало-мальски сенсационное событие.

42
Текст я писал за одну ночь. Я шумно рекламировал их
выпуск, словно это был новый сорт мыла или сардин, покупая
целые полосы объявлений в массовой прессе. Мне быстро
удалось сколотить команду из четырнадцати моторизованных
пропагандистов (мотоциклы были приобретены за счѐт рекламы,
которую я размещал в своих изданиях). Они разъезжали по всей
стране, продавая мои брошюры руководителям школьных
учреждений, которые зарабатывали на них приличные
комиссионные, поручая их распространение детворе. Водители
моих ревущих болидов также получали деньги, исходя из
количества проданных изданий. Мне удалось достичь очень
высоких тиражей: ни разу не меньше 100 000 экземпляров, а
однажды даже 700 000.
Итак, всѐ шло как по маслу.
Когда я начал выпускать еженедельник «РЕКС», в моѐм
распоряжении, помимо моих моторизованных агентов, было уже
несколько групп убеждѐнных пропагандистов. Они сами
окрестили себя рексистами. Они начали завоѐвывать внимание
общества, выступая повсюду, у входа в церкви и в кинотеатры.
Все пропагандистские центры РЕКСА жили за счѐт
комиссионных с продаж еженедельника, и благодаря им
покрывали все свои издержки. Вскоре наша пресса стала
источником значительных доходов, покрывавших все издержки
нашей деятельности.
Можно сказать, что своим стремительным развитием РЕКС
обязан периодическим печатным изданиям, которые мы
оперативно выпускали и столь же быстро распродавали;
покупавшие их читатели сами полностью финансировали
великий прорыв рексизма.
Наша борьба заставила меня создать ежедневную газету
«Настоящая страна». В моѐм распоряжении было десять тысяч
франков. Ни сантимом больше. Этой суммы хватило бы на
оплату только трети стоимости первого выпуска. Надо было
вкалывать. В невозможных условиях я сам писал большую часть
материалов для газеты – около трехсот страниц дважды в месяц.
Но газета прорвалась к читателю, и после нашей победы ее
тираж достиг потрясающей цифры: в октябре 1936 г. в среднем

43
более 200 000 экземпляров ежедневно, эта цифра заверялась
официальным протоколом, составляемым судебным приставом
каждую ночь5.
Но политическое завоевание страны должно опираться на
устное слово в той же мере, как и на письменное. Никогда ни в
Бельгии, ни в любой другой стране не было политического
движения, которое сумело бы собрать слушателей без
значительных затрат со стороны организаторов. Но мои
материальные возможности не позволяли мне тратить такие
суммы. Поэтому мне надо было найти слушателей, готовых
самих платить за возможность меня выслушать, как я уже нашѐл
читателей, готовых платить за возможность меня читать. Я искал
аудиторию, которая не стоила бы мне ничего.
Плакаты, зазывающие на марксистские собрания,
приглашали к выступлению своих противников, хотя никто не
рисковал сунуться туда для этого, опасаясь за целостность своих
костей. Я стал приходить туда регулярно. Каждый вечер я был
там.
«Это Леон!» - перешѐптывались в толпе. Вскоре меня уже
знала значительная часть публики. Даже драки, затеянные с
целью прекратить мои визиты, шли мне на пользу, поскольку они
подробно освещались в прессе. Мои кости, если не считать
проломленного в 1934 г. черепа, остались целыми. Тем временем,
ряды наших пропагандистов, вдохновленных нашими идеями,
раззадоренные прямыми действиями и связанным с ними риском,
росли: в них тысячами вливались самые пылкие юноши, самые
красивые и великолепно сложенные девушки. Таков был Rex-
Appeal6, как сказал бы король Леопольд.
Теперь я мог проводить собственные собрания. Собрания,
которые с самых первых дней стали платными. Это было
неслыханно, но я твѐрдо стоял на своѐм. До последнего дня
каждой избирательной кампании, бельгийские слушатели
выкладывали ежедневно, самое малое, по пять франков, чтобы
5
В Бельгии и во Франции тираж газеты проверяет судебный пристав,
откомандированный рекламодателями (которые проверяют, чтобы их реклама была
опубликована в стольких экземплярах, в скольких они рассчитывали). – Прим. перев.
6
Игра слов по аналогии с sex-appeal (сексуальная привлекательность). Буквально –
«привлекательность РЕКСа». – Прим. перев.
44
послушать меня. Объяснял я это просто: аренда зала стоит
столько, реклама – столько, отопление – столько, освещение –
столько, общая сумма – столько, каждый платит свою долю; всѐ
просто и ясно.
Таким образом, за три года я провѐл несколько тысяч
собраний, по несколько за каждый вечер, каждое по два часа или
больше, всегда в присутствии оппонентов. Однажды мне
пришлось выступать четырнадцать раз, с семи утра до трѐх часов
ночи следующего дня.
Я выбирал как можно более вместительные залы, такие как
Дворец Спорта в Антверпене (35 000 мест) и Дворец Спорта в
Брюсселе (25 000 мест). Получалось более 100 000 франков за
каждое выступление! Я также провѐл шесть крупных собраний
подряд за шесть дней, назвав эту кампанию «Шесть дней» (по
аналогии со знаменитым бельгийским велотуром) и собрав
рекордную сумму из когда-либо ранее полученных от
мероприятий, проводившихся под крышей крупнейшего
велотрека Бельгии – 800 000 франков прибыли! Я арендовал
заброшенные заводские корпуса. В Ломбеке, на окраине
Брюсселя я провел митинг на открытом воздухе, который собрал
более 60 000 слушателей: 325 000 франков прибыли!
Эти деньги ничего не значили для меня. Будучи главой
РЕКСа, я не взял себе ни сантима. Деньги важны лишь как
средство для действия. Но у нас было и другое средство, не
требующее ни гроша, но, тем не менее, могущественное.
Недостаток денег мы компенсировали фантазией. Наши
пропагандисты расписывали мосты, деревья, дороги. Они
использовали для этого даже стада коров, бродящих вдоль линий
железных дорог, украсив их бока тремя огромными красными
буквами REX, подняв настроение пассажирам, восхищенных
неожиданным зрелищем. За год, безо всякой поддержки,
благодаря нашему упорству, готовности к самопожертвованию и
вере, силами нескольких тысяч юношей и девушек мы
перевернули всю Бельгию. Согласно предвыборным прогнозам
старых политиков, мы не должны были получить ни одного места
в парламенте: мы получили сразу тридцать одно! Некоторые из
нас были ещѐ совсем детьми. Наш кандидат, обошедший в Рэне

45
министра юстиции, только в день выборов достиг возраста,
позволяющего принимать участие в них! Мы доказали на деле,
что воля и, прежде всего, великий идеал, ведущий вас вперѐд,
могут всѐ преодолеть и всѐ победить. Победа достаѐтся тому, кто
стремится и верит.
Я говорю это для того, чтобы ободрить тех пылких молодых
людей, которые сомневаются в своѐм успехе. На самом деле, тот,
кто сомневается в успехе, никогда не добьется его. Тот, кто
вступает в бой с судьбой, носит в себе неведомые силы, которые
наверняка когда-нибудь откроют проницательные и пытливые
ученые, но которые не имеют ничего общего с физическим и
психическим устройством обычного существа.
«Если бы я был таким же, как и другие, я бы по сей день
продолжал пить пиво в Коммерческом Кафе» - сказал мне как-то
Гитлер в ответ на моѐ шутливое замечание, что для гения
нормально быть ненормальным человеком. Муссолини также не
был «нормальным» человеком. Не был «нормальным» и
Наполеон. Когда поддерживающие его анормальные силы
покинули его, его политическая карьера рухнула столь же
стремительно, как падает на землю орѐл с перебитыми крыльями.
Муссолини в последние годы своей жизни – это было
заметно и производило трагическое впечатление – метался, как
судно, плывущее без компаса по бурному морю, готовому в
любой момент поглотить его. Когда же его, наконец, накрыла
смертельная волна, он без сопротивления погрузился в пучину.
Его жизнь кончилась тогда, когда неведомые силы, сделавшие
его Муссолини, перестали питать его тайной кровью. Тайная
кровь. Всѐ дело именно в ней. В жилах других людей течѐт
обычная кровь, анализ которой позволяет распределить еѐ по
группам. При удачном стечении обстоятельств они становятся
неплохими генералами вроде Гамелена, хорошо разбирающимися
в штабных интригах и охотно участвующими в них, или
прилизанными политиками, вроде Пуанкаре, аккуратными,
прилежными и дисциплинированными, как налоговый сборщик.
Они ничего не ломают. Человечество, состоящее из нормальных
людей, для решения высших задач выдвигает из своих рядов
лучших специалистов, идѐт ли речь о государстве, об армии или

46
строительстве небоскрѐба, автострады или создании компьютера.
Уровнем ниже этих умов, наделѐнных высшими способностями,
но, тем не менее, нормальных, пасѐтся огромное стадо обычных
существ, не отличающихся никакими талантами. Именно они
составляют человечество – несколько миллиардов человеческих
существ, наделѐнных средним умом и средней душой, живущих
средней жизнью.
Но вдруг однажды небо страны озаряет яркая молния –
появляется человек, не похожий на других, исключительный
человек, хотя не сразу можно точно понять, в чѐм состоит его
исключительность. Эта молния пробуждает в огромной массе
людей прежде дремавшие силы родственной природы, которые в
ответ на испытанный удар приходят в движение и, хотя и в
меньшем масштабе, также способствуют преображению жизни.
Люди начинают действовать под влиянием сил, с которыми они
никогда ранее не сталкивались в своей нормальной жизни и о
существовании которых они даже не подозревали.
Гениальный человек, как бы его ни звали – Александром или
Чингисханом, Магометом или Лютером, Виктором Гюго или
Адольфом Гитлером, - служит своего рода мощным
передатчиком и приемником этих сил. Гениальные вожди
народов, гениальные волшебники цвета, звука или слова, все они
в той или иной мере следуют неотвратимому року. Вероятно,
некоторые безумцы также являются гениями, но гениями,
которые, не выдержав напряжения, сорвались, поскольку какие-
то шестерѐнки в загадочном механизме гениальности то ли
сломались, то ли с самого начала были поставлены неправильно.
О внутренней природе гениев учѐные, медики, психологи пока
ещѐ не знают почти ничего. Гения нельзя создать искусственным
образом, никакой, даже самый напряжѐнный труд, не сделает
человека гением. Гениальность представляет собой до сей поры
неизученное физическое и психическое состояние, особый
случай, встречающийся один на сто тысяч или миллион, или даже
сто миллионов людей. Именно поэтому его появление всегда
ошеломляет окружающих. И именно поэтому столь
смехотворными выглядят суждения обычных людей об
исключительном человеке, во всѐм их превосходящем. Когда я

47
слышу, как примитивные людишки с уверенностью небожителей
высказывают своѐ мнение о Гитлере или Ван Гоге, Бетховене или
Бодлере, я иногда с трудом удерживаюсь от смеха.
– Что они в этом понимают?
Главное ускользает от них, поскольку они не обладают той
таинственной силой, которая составляет сущность гения, будь то
гений абсолютный, в котором эта сила достигает наибольшего
напряжения, или гений частичный, гениальность которого
ограничена либо более слабой и недостаточно развитой волей к
экспансии, либо направленностью на какую-либо узкую область.
Гений, добрый или злой, хотим мы того или нет, является
закваской для пассивного и однообразного человеческого теста.
Без этой стимулирующей добавки тесто осядет и не поднимется.
А Природа отпускает еѐ крайне скупо. К тому же, чтобы этим
семенам высшей жизни удалось оплодотворить однородную,
инертную и саму по себе бесплодную массу, в тысячи раз
превосходящую их в количественном отношении, необходимо
благоприятное стечение обстоятельств. Без гения, время от
времени, подобно удару молнии, пронзающему мир, он навечно
остался бы миром безликих служащих. Только гений иногда
позволяет миру убежать от посредственности и преодолеть самое
себя. Когда молния угасает, мир вновь погружается в серость, и
только новая вспышка сможет когда-нибудь вывести его из этого
состояния.
Именно поэтому эпоха фашизма, озарѐнная вспышками
подлинной гениальности, была столь пленительной. В
исключительных обстоятельствах появлялись преобразователи
народов исключительного масштаба, благодаря которым мир
готовился испытать один из самых необычных поворотов в своей
Истории.
- Всѐ кончилось плохо?
Можем ли мы быть уверенными в этом?
После краха Наполеона всем также казалось, что всѐ
кончилось плохо, однако сделанное им навеки наложило свой
отпечаток на нынешний лик человечества. Смогли бы мы без
Гитлера хотя бы приблизиться сегодня к использованию атомной
энергии? Существовала бы сейчас реактивная техника? А ведь

48
именно эти изобретения положили начало коренному изменению
нашей эпохи.
Если проанализировать всю ситуацию целиком, то надо
признать, что если гений по имени Гитлер, с одной стороны,
спровоцировал катастрофы, то с другой, он, безусловно, привѐл
также к коренному изменению того пути, которым идѐт
человечество. Новый мир, родившийся из гитлеровской трагедии,
за несколько лет привѐл к необратимым и крупнейшим за
последние пять веков переменам в условиях жизни, в
индивидуальном и общественном поведении, в науке и
экономике, в методах и способах производства.
Возможно, Гитлер был всего лишь детонатором, который
спровоцировал гигантский взрыв нашей эпохи и потряс
современный мир. Как бы то ни было, мир испытал встряску.
Возможно, не будь Гитлера, мы ещѐ на протяжении сотни лет
оставались бы теми же степенными мелкими буржуа, которыми
мы были в первой четверти нашего века.
С 1935 г. взлѐт Гитлера был неизбежен. Гений не
останавливается. Начался обратный отсчѐт перед стартом, в
котором должны были принять участие все страны; каждая на
свой лад и иной раз неосознанно вносила свой вклад в сборку
механизма, из которого должен был возникнуть новый мир. Одни
– отрицательный, как, например, Франция и Британская Империя,
другие – положительный.
Но какой ясновидящий мог в 1936 г. представить себе, что
одряхлевший мир, в котором мы тогда жили, движется к столь
коренному изменению? Сам Гитлер, в котором клокотали
неведомые силы, движущие его подлинной жизнью, понимал ли
он, какая судьба ждѐт всех нас и лично его?...
Я, как и другие, думал тогда только о своѐм народе, который
надо было вытащить из политического болота, спасти морально и
политически. В 1936 г. родная страна повсюду ещѐ оставалась
альфой и омегой для каждого гражданина. Французский премьер-
министр Пьер Лаваль ни разу в своей жизни не бывал в Бельгии,
находящейся в двухстах километрах от Парижа! Муссолини
никогда не видел Северного моря. Салазар не знал, какого цвета
Балтийское море.

49
Правда, мне довелось побывать в Азии, Африке, Латинской
Америке. Я был в Канаде и в США. Но я не особо
распространялся об этом, побаиваясь прослыть легкомысленным
непоседой.
На самом деле, тогда не существовало ни международного,
ни даже европейского духа. Единственный международный орган
того времени, Лига Наций, расположенная в Женеве, походила на
болтливую и бестолковую старуху, о которой воспитанные люди
говорят со снисхождением. Примерно на протяжении двадцати
лет она объединяла главных государственных мужей Европы.
Один лишь Бриан предугадывал в ней неясные черты будущей
единой Европы, но его концепция была слишком расплывчатой.
И это был практически единичный случай. Несомненно, не будь
Гитлера, Европа ещѐ долгое время оставалась бы в прежнем
состоянии, когда каждая страна действовала исключительно в
пределах своей собственной территории.
Менее чем за три года старый континент претерпел полное
изменение. В мгновение ока Гитлер вознѐсся над Европой,
словно атомный гриб, грандиозный и ужасающий, заполнив
собой всѐ небо, рассеяв свою радиацию вплоть до самых дальних
океанов.

50
Расколотая Европа
- Если бы мы вовремя взяли власть в Бельгии, смогли бы мы
остановить Вторую мировую войну?
На первый взгляд, этот вопрос кажется совершенно нелепым,
ведь Бельгия – это небольшой лоскуток земли, расположенный на
северо-западе континента. Что могла бы сделать страна,
площадью всего в тридцать тысяч километров, учитывая масштаб
тех интересов, которые преследовали как итало-германская
сторона, так и франко-английская… Так что?...
И, тем не менее, это «так что…» звучит не столь однозначно,
как могло бы показаться на первый взгляд. Между двумя
западноевропейскими блоками, готовыми схватиться в
рукопашной, стояла только одна страна, способная
воспрепятствовать им – Бельгия, и она же могла стать полем
битвы этих двух великих противников.
Будучи главой государства и обладая единственным на то
время средством международной пропаганды – радио, при
помощи ежедневных передач, можно было остановить
французских милитаристов из «Народного Фронта», которые
подталкивали Париж к прямому столкновению с Третьим
Райхом.
Сторонники войны во Франции составляли меньшинство,
причѐм крайне незначительное меньшинство. Это стало понятно,
когда после подписания мюнхенских соглашений в сентябре 1938
г. министр Даладье, приземлившись на аэродроме Бурже, вместо
ожидаемых им помидоров и тухлых яиц, был встречен
парижским народом с исступлѐнным восторгом, настолько
поразившим его, что этот просвещѐнный добрый пропойца начал
запинаться от изумления.
Это стало ещѐ понятнее во время войны в Польше. Франция,
несмотря на щедрую выпивку, полагающуюся во фронтовых
условиях, неохотно взялась за оружие. Она сражалась плохо в
1940 г. не только потому, что гитлеровская стратегия на уровень
превосходила стратегию неповоротливого и отставшего на век
французского генштаба, но поскольку она совершенно не
понимала целей этой войны и не обладала духом для еѐ ведения.
51
Если бы удалось ежедневно просвещать французский народ с
1936 г., возможно, он понял бы проблему воссоединения единого
Райха, столь неосмотрительно разделѐнного после 1918 г.
Французы обладают живым умом. В политике они способны
прислушаться к разумным доводам. Они смогли бы понять, что
для них же было бы лучше самим вовремя выступить с
предложением об окончательном и справедливом
урегулировании проблемы немецких границ и особенно Данцига,
города, произвольно отсоединенного от Райха. Города, где 99%
жителей проголосовало за Гитлера, но которому во имя
«демократии» и вопреки сделанному им выбору, было запрещено
воссоединиться со своим Отечеством, с которым его роднила
общность истории, расы, языка.
Но в чѐм тогда состоит право народов распоряжаться
собственной судьбой?
С другой стороны, Данциг представлял собой узкое
горлышко, через которое новая Польша получала доступ к морю.
Понятно, что было совершенно немыслимо, чтобы такая
великая страна, как Германия, оставалась навечно разделѐнной
пополам, чтобы еѐ жители могли встречаться, лишь пересекая
чужую территорию в пломбированных вагонах.
Польша, со своей стороны, имела право свободного
продвижения вплоть до Балтики.
И, тем не менее, эта сложная проблема польского коридора
имела довольно простое решение.
Оно состояло в проведении совместного польско-
германского плебисцита, который гарантировал бы обеим
странам, как победившей, так и проигравшей в ходе
избирательного состязания, свободу перемещения по автостраде,
соединяющей две части Райха, если бы немцы проиграли, или
обеспечивающей полякам выход к Балтийскому морю, если бы
они выиграли.
Несомненно, найти решение, подобное предложенному здесь,
или какое-либо другое, также равно удовлетворяющее все
стороны конфликта, было бы гораздо проще, чем воплотить в
жизнь экстравагантные планы по сосуществованию, которые
были навязаны в 1919 г. столь разным народам, соперничающим

52
и даже нередко враждующим между собой – миллионам чехов,
словаков, галицийцев и венгров, делившим между собой древние
склоны Богемии; миллионам поляков, украинцев, евреев и
немцев в разнородной Польше, где ни один народ не имел
национального большинства. Или Югославии, населѐнной
ненавидящими друг друга хорватами, сербами и болгарами,
которые чаще мечтают о том, как порвать друг друга в клочья,
нежели о том, чтобы слиться в дружественных объятиях.
Чтобы найти приемлемое решение проблемы Данцигского
коридора, не было никакой необходимости дожидаться 30
августа 1939 г., когда всѐ пространство Восточной Пруссии, от
Померании до Силезии, уже огласилось рокотом моторов
нескольких тысяч танков!
Франция предоставила яркие доказательства своего
дипломатического мастерства накануне 1914 г., когда сумела
уладить англо-французские разногласия и заключила франко-
русский союз; она подтвердила эти способности вновь уже во
времена де Голля, по сути отказавшись занять ту или иную
сторону в борьбе двух непримиримых блоков. Равным образом
она могла бы применить это умение и в 1936 г. для мирного
решения этой немецкой головоломки.
К тому же, Гитлер в 1936 г. еще не был рычащим Гитлером
1939 г. Я встречался с ним на протяжении всего этого времени,
поскольку интересы моей страны, зажатой между несколькими
европейскими государствами, требовали налаживания ясных и
разумных отношений со всеми ведущими игроками европейской
политики. Поэтому я конфиденциально встречался со всеми
основными государственными деятелями европейских стран – с
французами Тардье и Лавалем, итальянцами Муссолини и Чиано,
немцами Гитлером, Риббентропом и Геббельсом, испанцами
Франко и Серрано Суньера, и англичанами Черчиллем и
Сэмюэлем Хором.
В августе 1936 г. я имел продолжительный разговор с
Гитлером. Встреча прошла великолепно. Он был спокоен и
уверен в себе. У меня же за плечами было мои двадцать девять
лет, плюс смелость и отвага.

53
«Никогда ещѐ мне не доводилось встречать такого человека
среди людей его возраста» - несколько раз повторил Гитлер
Риббентропу и Отто Абецу после нашего разговора. Я
воспроизвожу эту оценку не для того, чтобы по-павлиньему
распустить хвост, но чтобы показать, что мы быстро угадали друг
в друге родственные души, и он с интересом выслушал всѐ, что я
говорил ему на протяжении нескольких часов в присутствии
Риббентропа.
Так что же я ему предложил? Ни много, ни мало, как
устроить встречу между Леопольдом III и Гитлером в Эйпен-
Мальмеди, другой земле, которая, в соответствии с Версальским
договором, также была отчуждена от Германии, но в этот раз в
пользу Бельгии по результатам откровенно
сфальсифицированного плебисцита – те, кто был не согласен с
этим решением, должны были публично подтвердить своѐ
несогласие в письменном виде, тем самым рискуя добровольно
внести себя в список будущих подозрительных лиц!
Кто в таких условиях решился бы на это?
Напрасно по всей Бельгии радостно ударили в колокола,
празднуя так называемое присоединение! Это было
недальновидным решением, вся несостоятельность которого не
замедлила бы сказаться в ближайшее время. Поэтому, на мой
взгляд, необходимо было постараться упредить возможные
претензии и закопать топор войны в том самом месте, где
существовала опасность, что он будет пущен в ход.
Гитлер сразу согласился с моим предложением – провести
плебисцит, подготовительная кампания к которому должна была
ограничиться совместным выступлением двух государств перед
собранием местных жителей, где каждый из них вежливо и
публично изложил бы свою точку зрения по этому вопросу; после
проведения плебисцита должно было состояться второе собрание
на тех же условиях, где, независимо от результата, главы обеих
стран скрепили бы примирение двух их народов.
Если Гитлер – даже больше, чем Леопольд III, которому я
сделал аналогичное предложение – был склонен пойти на это
мирное решение, то в 1936 г. у него было ещѐ больше оснований
согласиться с планом по совместному мирному решению

54
проблемы австрийских, чешских, датских и прочих границ, не
говоря уже о дружеском соглашении с Польшей, которая с 1933
г. примирилась с Райхом, и, с другой стороны, состояла в
дружеских отношениях с Францией, каковая в этом случае могла
бы стать прекрасным посредником для достижения
окончательного урегулирования.
Учитывая, что незадолго до этого маршал Петэн и
рейхсмаршал Геринг уже встречались, и именно в Польше, в
подобном развитии событий не было ничего невозможного.
С 1920 г. не было ни одного государственного деятеля,
который сомневался бы в неразумности решений, принятых по
результатам Первой мировой войны по поводу Данцига,
польского коридора и Силезии.
Решения, принятые тогда, были несправедливы, так как
основывались либо на принуждении, либо на результатах
сфальсифицированных плебисцитов.
Ещѐ до того, как возник вопрос об аншлюсе и Судетах,
следовало принять иное, тщательно продуманное и разумное
решение, поскольку тогдашняя обстановка, как в Польше, так и в
Германии, способствовала высокому уровню сотрудничества.
Дошло до того, что когда президент Гаха, отвергнутый
словаками, доверил Гитлеру 15 марта 1939 г. решить судьбу
Богемии, Польша под командованием полковника Бека приняла
участие в военном вторжении, захватив Тешинский край в Чехии.
Тогдашней Польше было бы трудно отказаться от серьѐзных
переговоров со своим весенним союзником.
Без провокационного вмешательства англичан в конце апреля
1939 г., посуливших полковнику Беку – человеку физически и
финансово испорченному – «банку варенья и ящик печенья»,
подобное соглашение вполне могло бы состояться.
Достаточно было воззвать к здравому смыслу французов.
Гитлер публично навечно отказался от Эльзаса-Лотарингии. У
него не было ни малейшего намерения скрестить шпаги с
непригодной для ассимиляции Францией, то есть, говоря
другими словами, не представляющей никакого интереса для
захватчика.

55
Со своей стороны, Франция также не могла ничего выиграть
от этого столкновения. Насколько плодородные восточные земли
искушали Гитлера – искушение, которое Западу, желающему
избавиться от немецкой угрозы на ближайшие сто лет, стоило бы
скорее поощрять, побуждая его двигаться в этом направлении –
настолько же заведомо бесплодная война с Францией не
пробуждала в нѐм ни малейшего желания.
Глава бельгийского правительства – сын, внук и правнук
французов – объясняющий французам всю жизненную
значимость их роли как посредников, как это неустанно делал бы
это я, сидя перед микрофоном в радиостудии, смог бы оказать
влияние на умы французов.
Как бы то ни было, я бы попытался сделать невозможное.
До самой смерти я не перестану жалеть о том, что мне не
удалось успеть захватить власть вовремя, пусть даже она давала
мне лишь минимальный шанс сохранить мир. Я бы использовал
этот шанс с максимальной эффективностью. Моѐ страстное
стремление к миру продиктовало бы мне необходимые слова.
Французский народ хорошо чувствует звучание слов. И он был
достаточно зрел для понимания того языка, на котором я бы к
нему обратился.
И можете мне поверить, самое удивительное здесь
заключается в том, что именно Гитлер виновен в том, что добыча
ускользнула из моих рук, в том, что мне не удалось вовремя взять
власть железной рукой; власть, которую я бы уже никому не
отдал. Его стремительное вторжение в Австрию, в Судеты, в
Чехию и начавшийся вслед за этим раздрай с Польшей напугали
бельгийское общество и оборвали моѐ восхождение к вершине
власти. Но, несмотря на это, в тогдашней прессе обо мне
постоянно писали как об орудии Гитлера, как о марионетке
Гитлера. Я никогда не был ничьей марионеткой, ни Гитлера, ни
кого-либо ещѐ, даже во время войны, когда я сражался бок о бок
с немецкими войсками на Восточном фронте. Это подтверждают
все тайные архивы Третьего Райха. Никогда, ни в 1936 г., ни
позднее я не получал от Гитлера ни одного пфеннига, ни одного
приказа. Да и сам он никогда и ни в чѐм не пытался повлиять на
меня.

56
Напротив, позднее, обеспокоенный смутными
политическими перспективами войны, я без обидняков высказал
ему свои сомнения. Его основной переводчик, доктор Шмидт,
обычно присутствовавший в этом качестве при наших беседах,
уже после войны сам рассказывал в прессе о том, что я
разговаривал с Фюрером так смело и резко, как не осмеливался
никто другой перед лицом этого собеседника.
Он относился к этому терпеливо, иногда подшучивая надо
мной.
- Леон, - говорил он мне во время войны, когда я отстаивал
интересы своей страны, в чѐм бы они ни заключались, - в конце
концов, это не Вы сотрудничаете со мной, а я сотрудничаю с
Вами!
И это действительно было похоже на правду.
Наша маленькая страна легко могла утратить свою
идентичность в Европе, не имеющей четких границ. Я всегда
настаивал на необходимости соблюдать уважение ко всем
аспектам жизни, характерным для нашего народа – к его
единству, к его обычаям, его вере, его двуязычию,
национальному гимну и флагу. Во время кампании в России я
никогда не допускал того, чтобы какой-нибудь немец, пусть даже
лично мне симпатичный, командовал моими подразделениями
или даже просто обращался к нам по-немецки. Сначала мы
должны были отстоять свою самостоятельность. А что будет
потом – посмотрим.
Даже с Гитлером я разговаривал исключительно на
французском (которого Гитлер не знал), что, говоря между нами,
давало мне время поразмыслить, пока мне переводили то, что я
уже понял. Конечно, Гитлера это не могло обмануть.
- Fuchs!7 – однажды, смеясь, сказал он мне, заметив
хитринку в моих глазах. Но он не возражал против этих увѐрток,
давая мне время на обдумывание каждой моей реплики.
Впрочем, в 1936 г. ситуация была совсем другой. Тогда
Гитлер был для нас неизвестным немцем. Время крупных
операций по объединению немецких земель ещѐ не наступило.
Реоккупация левого берега Рейна, который должен был отойти
7
(нем.) – хитрец, дословно – «лисица». – Прим. перев.
57
немцам задолго до этого, выглядела логично и не вызывала
особого беспокойства. Быстро перешли к подсчѐту доходов и
потерь, поэтому эту проблему быстро списали со счѐта.
На момент победы РЕКСа (в мае 1936 г.), европейский
барометр показывал прекрасную погоду. В ходе нашей
избирательной кампании имя Гитлера ни разу не было упомянуто
ни одним конкурентом. Все бельгийские партии, вступившие в
сражение, были погружены в проблемы внутренней политики. В
нашей программе того времени – тексты которой, пожелтевшие
от времени, всѐ ещѐ можно найти – подробно и жѐстко
критиковались старые политические партии, обсуждалась
реформа государства (власть, ответственность, сроки правления),
необходимость построения социализма и обуздания крупных
финансовых воротил. Но там не было ни слова о международной
политике.
Даже в течение долгих месяцев после нашей победы в 1936
г., наша позиция ограничивалась одобрением политики
нейтралитета, позволяющей нашей стране уклониться от участия
в каких-либо опасных союзах – и разве не так же действовал
позднее де Голль перед лицом двух «блоков», сформировавшихся
после войны? – и держаться в стороне от начинавшей разгораться
ссоры между демократиями старого образца (Франция, Англия) и
новыми демократиями (Германия, Италия). Под нашим
давлением эта политика нейтралитета быстро стала официальной
политикой Бельгии.
Это явно свидетельствует о том, что в международной
политике рексизм совершенно не ориентировался в
прогитлеровском направлении. Безусловно, нас живо
интересовали великие реформы, проводимые национал-
социализмом и фашизмом. Но мы оценивали их исключительно
как наблюдатели, и не более того.
По правде говоря, меня больше притягивала Франция. Моя
семья была родом оттуда, так же, как и моя жена, сохранившая
французское гражданство. Мои дети могли выбирать страну
проживания. И они все единодушно высказались за Францию. С
1936 по 1941 гг. я только один раз побывал в Берлине, но сотни
раз в Париже.

58
Думаю, этого достаточно, чтобы покончить со всеми
разговорами о руке Германии, деньгах Германии, приказах из
Германии! Мы были нейтральны. Ни с немцами, ни с французами
– строжайший нейтралитет по отношению к завязавшейся
схватке, от которой наша страна не выигрывала ничего, и
вмешательство в которую сулило нам только тумаки от обеих
разгорячѐнных противников.
И всѐ же весной 1936 г. вероятность этого столкновения ещѐ
не стояла столь чѐтко в европейской повестке дня. Мы получили
несколько недель отсрочки. Но уже летом лавина обрушилась.
Сначала во Франции, где на выборах победил Народный
Фронт. Власть перешла к вожаку левой коалиции. Леон Блюм,
благодаря своим марксистским убеждениям и еврейскому
происхождению, был заклятым врагом всего, связанного с
именем Гитлера. Его ненависть к нему – ослепляющая ненависть
– доходила до того, что он предрекал поражение Гитлера
буквально накануне того, как тот пришѐл к власти!
Часть министров из его команды, как мужчины, так и
женщины, также были евреями. Их любовь к Франции вряд ли
можно было назвать особенно страстной – один из них, по имени
Жан Зей (Zay), этакий Мефистофель в очках, как-то раз даже
назвал французский флаг подтиркой для задницы. Но их
страстная ненависть к Гитлеру была воистину неистовой и
безграничной. Мгновенно возросла напряжѐнность.
Под их вдохновенным руководством кампания ненависти,
сопровождаемая антигитлеровскими провокациями, быстро
набирала обороты.
Горячо поддерживаемый еврейской пропагандой Народный
Фронт яростно набрасывался на всех правых, как за границей, так
и во Франции. Так мне, только потому, что я придерживался
политики нейтралитета, они приписали поддержку Гитлера. Они
натравили на меня свору тайных агентов французской разведки,
активно действующих в Бельгии, которые обильно тратили
миллионы, заработанные на коррупции, на обнищавших и
жадных до денег журналистов и светских деятелей.

59
Спустя месяц ситуация ещѐ более накалилась – национальная
Испания поднялась против испанского Народного Фронта,
родного брата французского Народного Фронта.
Испании и Бельгии, не имевшим общих границ, делить было
совершенно нечего. Восстание было необходимым,
справедливым и священным, как в том же году было заявлено
сначала испанским епископатом, а затем и Ватиканом.
Гражданская война была крайним средством, но ужасы
правления Народного Фронта заставили национальную Испанию
прибегнуть к нему.
Фаланга, как организация католического толка, была очень
близка к рексизму, как политически, так и духовно. Хосе
Антонио Примо де Ривера даже назначил меня в 1934 году
фалангистом номер один за рубежом. Восставшая испанская
армия отстаивала те же патриотические и моральные идеалы, что
и рексизм.
И всѐ же, всѐ же, - если французский Народный Фронт,
Советы и весь марксистский Интернационал встал на сторону
поджигателей и душителей, если они яростно поддержали их, в
изобилии поставляя им французские самолѐты и советские танки,
если они послали тысячи добровольцев, - безумцев вроде
Мальро, кровавых мясников вроде Марти и прочих тюремных
подонков – так почему же мы, патриоты и христиане, не должны
были испытывать симпатии к таким же патриотам и христианам,
как мы, травимым и преследуемым на протяжении пяти лет
террора, и вынужденным взяться за оружие ради собственного
выживания?..
Итак, первый очаг европейской войны вспыхнул. Никто не
спешил затушить разгорающийся костѐр. Немцы и итальянцы,
русские и французские коммунисты перешли от обмена словами
к обмену взрывчаткой, пытаясь использовать испанское поле
битвы, чтобы в кровавой схватке решить свои споры.
1936 г. заканчивался плохо для мира. Нервы были на волоске
– 1937 г. должен был стать поворотным в судьбе Европы.
С этого времени Гитлер, которому не должно было быть
никакого дела до избирательных планов рексизма, начал
регулярно ставить нас в глупое положение, каждый раз, когда

60
нам требовалось усилить наше влияние, чтобы, благодаря новым
завоѐванным голосам, мирным путѐм прийти к власти.
Это была моя хорошо продуманная позиция – никакого
насильственного захвата власти. Никогда в мирное время я не
носил с собой оружия. Меня можно было встретить в любом
месте Брюсселя безо всякой охраны. Я ходил на мессу, в ресторан
или в кино со своей женой – она была моей единственной
защитой, полной обаяния и любезности.
Вместе с детьми мы совершали многокилометровые
прогулки по лесу. Я всегда испытывал физическое отвращение к
любым телохранителям. Я всегда верил в свою звезду. Со мной
никогда ничего не случится. Да, к тому же, где гарантии того, что
я успею выхватить пистолет из кармана прежде, чем нападающий
нанесѐт свой удар?
Народ недолюбливает телохранителей, поскольку они
повсюду привносят с собой атмосферу подозрительности. Надо
искренне доверять ему. Я в одиночку, на трамвае отправлялся на
красные сборища самого худшего толка. Конечно, инцидентов
хватало, и нередко они носили довольно комичный характер. Но
избранный мною способ был верен. Народ прямодушен сердцем.
А поэтому лучше обращаться к его чувству гостеприимства и
дружелюбия, чем оскорблять его запугиванием.
Настолько же, насколько я стремился завоевать массы
сердцем, никогда не прибегая к демонстрации силы, настолько
же всѐ моѐ существо противилось идее прибегнуть к
вооружѐнной силе для захвата власти в моей стране.
А у меня была эта сила; в октябре 1936 г. самый известный и
любимый народом глава бельгийской армии генерал Шардон
письменным приказом перевѐл все свои войска в моѐ подчинение
и предложил перебросить их поездами особого назначения в
Брюссель. За час путь был бы расчищен силами элитного
подразделения арденнских стрелков. Король – как объяснил его
секретарь писателю Пьеру Дайе (Daye), нашему депутату –
распорядился бы не оказывать сопротивления.
Я поблагодарил генерала, но отказался от его предложения.
Несомненно, если бы я мог предугадать, что международные
события застанут меня врасплох, я принял бы его. Вряд ли можно

61
было ожидать заметного сопротивления со стороны
обеспеченных людей. Как бы то ни было, единожды приняв
решение, я одолел бы все препятствия, не особо стесняя себя: для
меня спасение моей страны и сохранение мира в Европе стоили
гораздо больше, чем истерические вопли нескольких
марксистских вожаков, которым быстро заткнули бы рот. Но в
глубине души я был уверен, что смогу справится с ситуацией, не
прибегая к насильственным мерам. Мне больше нравилось
убеждать, привлекать на свою сторону по свободному согласию,
заражая их своим энтузиазмом.
Мне было всего двадцать девять лет, но тысячи людей были
готовы поддержать меня. Спустя несколько месяцев,
руководители фламандских националистов поддержали
предложенную мной концепцию федеративной Бельгии. Их
депутаты и сенаторы, обладавшие почти таким же количеством
мест в парламенте, что и мои, сблокировались с рексистами.
Почему же это мирное развитие не могло привести нас к
окончательной победе безо всякого насилия? Ещѐ одна-две
избирательных кампаний, сопровождаемых мощными
пропагандистскими акциями, и я пришѐл бы к власти без единого
выстрела, опираясь исключительно на согласие и любовь
абсолютного большинства моих соотечественников.
Мне не хватило совсем немного. И, повторю, в том, что мне
это не удалось, прежде всего и более всего виноват Гитлер,
который перешѐл от стадии внутреннего переустройства Райха к
стадии выдвижения международных требований, что заставило
многих наших избирателей испуганно вернуться под крыло
старорежимных партий. В начале 1937 г. напряжение в Европе
опасно возросло благодаря непрерывно усиливающейся браваде
со стороны французского Народного Фронта. Гитлер отвечал на
выпады своих врагов всѐ более яростными проклятиями, всѐ
более жѐстким сарказмом, всѐ более прямыми угрозами.
За шесть месяцев Европа разделилась на два лагеря. Это был
не добровольный, а вынужденный выбор. Нас, не имевших
никаких, ни политических, ни финансовых связей с Третьим
Райхом, чуть ли не силой заставили встать на сторону немцев,
несмотря на всѐ наше нежелание присоединяться к ним.

62
Я до сих пор помню, как, покидая митинг левых зимой 1936-
1937 гг., впервые услышал фразу, брошенную мне в спину одним
красным манифестантом: «Убирайся в свой Берлин!». Это была
абсолютная клевета. Тем не менее, обеспокоенный, я обратился к
присутствующим там моим друзьям: «Это плохой знак, этот
крик». На следующий день вся марксистская пресса повторяла то
же самое. С тех пор, несмотря на наши непрекращающиеся
протесты, нас занесли в список людей Берлина!
Но настоящая катастрофа состояла в том, что Гитлер,
разозлѐнный проводимой против него кампанией, начал терять
терпение, злиться, нападать первым!
И каждый очередной его бросок, будь то в сторону
австрийского Дуная, судетских гор или прекрасных барочных
мостов Праги, словно автоматически приходился на самый разгар
избирательной кампании РЕКСа, что плохо способствовали тому,
чтобы окончательно перетянуть бельгийцев на нашу сторону.
По вполне понятным причинам Бельгия сохранила ужасные
воспоминания о несправедливом и жестоком вторжении 1914 г.
Поэтому каждое военное вторжение Новой Германии в соседнюю
страну, даже мирное, даже воспринятое с восторгом, как это
было, например, в Австрии, повергало бельгийских избирателей в
состояние транса.
«Убирайтесь в Берлин!» - хором кричали нам крайне-левые
пропагандисты, прекрасно понимая силу воздействия этого
лозунга как на валлонских, так и на фламандских избирателей! И
они трусливо бросали нам в лицо эту клевету, уверенные в своей
безнаказанности. «Убирайтесь в Берлин!» - в то время, как этот
самый Берлин своими военными действиями неизменно ввергал в
панику наших потенциальных избирателей в самый решающий
момент избирательной кампании.
Когда в 1937 г. я уговорил бельгийского премьер-министра
Ван Зеланда провести избирательный плебисцит в Брюсселе,
яростный вопль «Убирайтесь в Берлин!» преследовал нас на
протяжении всей кампании. А завершилась она чудовищным
ударом, который нанѐс мне малинский архиепископ, использовав
свой архиепископский посох как приклад ружья, настроенный

63
против Гитлера ещѐ более решительно, чем даже Леон Блюм и
все вместе взятые еврейские организации.
Кардинал Ван Рей был здоровым, грубо отѐсанным
фламандским крестьянином, «молчуном» и упрямцем, из-под
облачения которого доносился густой, стойкий запах. Кто-то из
недолюбливающих его прихожан окрестил его Носорогом. Лига
защиты животных скромно промолчала по этому поводу.
Его архиепископский дворец, наводящий удручающую тоску,
наводняла горбатая, косая, хромая, мрачная и молчаливая челядь,
нанятая за гроши. Перед начищенной воском деревянной
парадной лестницей кудахтала разношѐрстная домашняя птица.
«Мои цыпочки» - угрюмо бормотал архиепископ без какой-
либо задней мысли.
Это было единственное зрелище, которое он позволял себе в
качестве развлечения.
Он обращался со своей паствой как фельдфебель армии
Фридриха Великого с нерадивыми новобранцами. При малейшем
нарушении дисциплины он заставлял своих братьев-монахов с
покаянным видом простираться ниц перед столом своего
начальника, своей священной туфлей отпихивая всякого, кто
осмеливался предстать перед ним иначе, как со склонѐнной
головой и глазами, опущенными долу. Сегодня из него сделали
бы чучело и, предварительно обработав, чтобы отбить присущую
ему вонь, поместили бы в музей. Но тогда он царил.
Помимо его каменной непробиваемости по отношению к
неверующим, которая, с духовной точки зрения, казалась мне
чудовищно-карикатурной, мы с ним повздорили по поводу одной
курочки, курочки не простой, а золотой; причѐм, судя по размеру
тех золотых яиц, которые она несла, это была уже не курица, а
целый страус.
Речь шла о миллионах франках, украденных у бельгийского
государства. Я в высшей степени настроил против себя Его
Высокопреосвященство, разоблачив – среди многих других –
финансово-политическую афѐру, в которую с самого начала была
замешана одна гнусная мелкая банковская акула по имени
Филипс (Philips), гном с багровым лицом и огромным сизым,
бугорчатым носом, увенчанным фиолетовой бородавкой.

64
Этот Филипс щедро подкармливал церковных иерархов
(шесть миллионов франков в 1934 г.), используя их для рекламы
собственного банка. Его щедрость была вызвана тем, что
благодаря коррупции правящей католической партии, ему
удалось добиться согласия Штатов на астрономические
финансовые «вливания» (их коллеги социалисты в то же время
добились аналогичных субсидий в пользу своего «Рабочего
Банка», стоявшего на грани банкротства). Я разоблачил эту
грабительскую афѐру. Я заставил этих «банкстеров» плюхнуться
носом в собственные нечистоты, вываляв их в грязи на глазах у
всей Бельгии.
Филипсу не оставалось ничего другого, как попытаться
привлечь меня к суду. Я выиграл дело. Я заставил его уйти из
политической жизни Бельгии, буквально пинками вытолкав его
за дверь Сената. Он очутился на улице со своим бесчестьем,
своей фиолетовой бородавкой и отчѐтливым отпечатком моих
сапог на дрожащих ягодицах.
«Вонючее дерьмо!» – крикнул я ему вслед, выпихнув эту
кардинальскую подстилку на потеху зевакам. Однако этот
прогоревший мошенник пользовался открытой защитой и
покровительством кардинала-примаса Бельгии. Как болтали
некоторые нескромные языки за стенами архиепископского
дворца, они были неразлучной парочкой. Никогда ни с кем не
обменявшийся улыбкой кардинал при виде этого безобразного
прохвоста расцветал в улыбке, как будто ему явился сам ангел.
Их отношения была настоль близки, что архиепископ, этот
заядлый домосед, ради него ночевал вне своего дома, проводя
уикенд в роскошном замке банкира, расположенном в
прекрасной долине. В моѐм распоряжении оказались фотографии,
запечатлевшие этих двух пройдох, с набожным видом
прогуливающихся по грабовой аллее, и кто знает, читали ли они
вместе библейские псалмы, или менее ангельски обсуждали
растущие проценты, полученные епархией за счѐт торговли
церковными должностями.
Несколькими годами раньше, когда этот банкир ещѐ не
пользовался известностью в политических кругах, кардинал Ван
Рей приказал католическими парламентариям переизбрать его

65
сенатором на место уже выбранного выдающегося правого
интеллектуала Фермена ван ден Босха (Firmin van den Bossche).
Естественно, с учѐтом всех этих обстоятельств, схватить
Филипса за шкирку и пинком под зад отправить его кувыркаться
в воздухе, пока он не плюхнулся на груду своих отныне
бесполезных миллионов, было с моей стороны настоящим
святотатством!
Я совершил поистине неслыханное преступление. Никаких
небесных молний не хватило бы на то, чтобы наказать меня за
этот кощунственный поступок.
Моя «дерзость» возросла настолько, что я не ограничился
расправой над этим любимым избранником Его Преосвященства.
Я пошѐл дальше, и с тем же священным пылом разделался с
несколькими коллегами вышеупомянутого сенатора, такими же
ханжами, ворами и распутниками, которые шлялись по дорогим
притонам с таким видом, будто они совершают святое таинство.
Я нацелился на вожаков, нанеся первый сногсшибательный
удар по главе католической партии, государственному министру
Полю Сегерсу, тщеславному и крикливому прислужнику, с
мертвенно-бледным лицо ханжи, который в перерыве между
молитвами охотно запускал свою руку в государственную кассу
и, в том числе, в «Сбербанк», где хранили свои сбережения
простые люди.
Со стороны главы католической партии крупных буржуа,
чванящихся своей высокой нравственностью, такое лицемерие
выглядело особенно гнусным. Это были типичные представители
прогнившей элиты, которые, с напыщенным видом, разыгрывают
высокую добродетель. И я ударил по Сегерсу. Во время
ежегодного собрания его партии, на котором он
председательствовал, я буквально ворвался на трибуну. Это
случилось – боги иногда проявляют чувство юмора – 2-го ноября,
в день поминовения усопших.
Я привѐл с собой триста молодцов, готовых на всѐ.
За полчаса моего выступления министр Сегерс превратился в
кусок дерьма.
Это стало самым громким скандалом в довоенной Бельгии.
Так же как и Филипс, Сегерс подал на меня в суд, потребовав

66
выплаты в три миллиона франков на восстановление «своей
чести и достоинства». Восстановления чего?! Какой чести? Кто
из этих политиканов и финансовых мошенников мог иметь хоть
какое-то представление о чести?
Суд состоялся. Я был только триумфально оправдан (хотя,
видит Бог, тогда я совершенно не разбирался в «тонкостях»
правосудия!), а Сегерс, государственный министр, был осуждѐн
как заурядный прохвост.
«Вы знамя католической партии!» – воскликнул, обращаясь к
нему, накануне процесса сенатор по имени Струйе (Struye),
смахивающий телосложением на провинциального парикмахера,
с жабьей физиономией, украшенной очками. Эта очкастая жаба,
после «Освобождения», обретя на старости лет призвание к
мясницкой работе, отомстила за приговор, вынесенный в своѐ
время его «знамени», приговорив к расстрелу более сотни наших
товарищей.
Предвоенная бельгийская демократия практически ничем не
отличалась от других демократических режимов того времени,
слабых и подверженных всем искушениям.
Все они были замешаны в скандалах того времени –
достаточно вспомнить дело Бармата (Barmat) в Германии,
Ставиского во Франции (оба, к слову сказать, были евреями).
Но каждый раз полицейские власти спешно заметали все
следы этих грязных делишек. Бармат ранним утром был найден
мертвым в своей камере. Ставиский другим ранним утром был
застрелен в упор сыщиками, взявшими накануне ночью в осаду
его виллу в Шамони, которые, тем самым, сняли тяжкий груз
ответственности с орды левых политиканов, щедро осыпавших
его деньгами Франции в обмен на собственную безопасность.
В Бельгии – и никто никогда мне этого не простит – я не
спасал Стависких, будь они валлонцами или фламандцами, и не
позволил бы никому спасти их. Напротив, я держал их грязные
головы под водой до тех пор, пока на поверхности не появлялся
последний пузырѐк.
Но всякий раз, когда я устранял очередного прогнившего
политика, прикрывающегося своим «католичеством» – что меня

67
возмущало больше всего! – моѐ новое «преступление»
вписывалось в чѐрную книгу кардинала.
Боже мой, но ведь именно он должен был с треском
выкинуть их из церквей!
Однако нет, виновником был я, честный католик, который
выкидывал прочь этих финансово-политических прохвостов,
трусливо прячущихся в исповедальнях!
В декабре 1936 г. кардинал обратился в Ватикан, пытаясь
добиться осуждения рексизма. Он потерпел поражение.
Схоронившись за спинами своей хромой, горбатой и косой
прислуги в своѐм епископском дворце, он пристально следил за
каждым моим шагом. Он поджидал своего часа.
Выборы-плебисцит Ван Зеланд против Дегрелля,
состоявшиеся 11 апреля 1937 г., наконец, предоставили ему
возможность исподтишка нанести мне удар из-за угла. Буквально
в последние минуты избирательной компании, когда предпринять
ответные меры было просто технически невозможно, он внезапно
выкинул трюк, достойный времѐн средневековья.
Человек, носящий митру на голове, со свирепостью и
крайней нетерпимостью, которых сегодня более не может
позволить себе ни один публичный католический деятель,
бросился в чисто выборные склоки, где католичеству было
совершенно нечего делать, выступив urbi et orbi с грозным
заявлением, откровенно запрещающим голосовать за меня!
Но и это ещѐ не всѐ. Вдобавок ко всему, он открыто,
пригрозив осуждением в грехе, запретил верующим
воздерживаться от голосования или голосовать против всех, к
чему были склонны многие бельгийские католики, которые, даже
не будучи сторонниками РЕКСа, тем не менее, не хотели
отдавать свои голоса кандидату, выдвинутому крайне левыми
партиями, который, к тому же, по слухам, также был замешан в
очень грязной финансовой афѐре.
Скандал разразился уже летом того же года. Стало известно,
что кардинальский протеже с несколькими своими сообщниками
не постыдился втайне присвоить жалования крупных чиновников
«Национального Банка», которые числились умершими по
спискам гражданского состояния, но которых Ван Зеланд и его

68
клика продолжали числить в живых в списках жалованья
государственного банка Бельгии!
Ван Зеланд и его шайка прозвали эту чѐрную кассу
«кубышкой». Они бесстыдно опустошали еѐ каждый месяц,
обворовывая государство, и, вдобавок к этому, благодаря этим
махинациям, утаивая налоги!
Политико-финансовые нравы демократов до 1940 г. были
таковы, что человек, использовавший мертвые души чиновников,
чтобы набить свои карманы за счѐт государства, мог стать
премьер-министром!
Ван Зеланд – губы гузкой, с рукой, прижатой к сердцу, –
клялся своим избирателям-католикам, что он защитит Отечество
и Честь перед лицом рексистской угрозы! Надо было слышать,
как этот плаксивый и чопорный лже-апостол, более острый на
язык, чем миллионы бритвенных приборов «Жилетт»,
разыгрывал из себя мученика за демократию: «Я спокойно и
безмятежно иду своим путѐм, невзирая на все козни, его
затрудняющие!».
Попробуйте-ка с десяток раз быстро повторить эту
тарабарщину: «Я спокойно и безмятежно иду своим путѐм,
невзирая на все козни, его затрудняющие!». Затем он возводил
умилѐнный взор к небесам, населѐнным праведниками и
архиепископами!
И что же! Этот торговец «мѐртвыми душами» банковских
чиновников, несомненно, был чемпионом среди борцов с
«фашизмом» накануне Второй мировой войны!
Чтобы спасти его от поражения, которое, судя по результатам
опроса общественного мнения, проведѐнного министерством
внутренних дел за три дня до выборов, было неизбежно,
кардинал за несколько часов до выборов принялся размахивать
своим пастырским посохом, как троглодит - своей дубиной.
Угрожая осуждением в грехе, он вынудил сто тысяч
брюссельских католиков проголосовать за этого карманного
воришку, который, как выяснилось в том же 1937 г., был по уши
замешан в скандале, связанном с упомянутой «кубышкой», и
должен был – навсегда! – покинуть свой пост главы бельгийского
правительства, тогда как многие из его коллег-некрофилов из

69
«Национального банка» – во главе с министром – покончили
жизнь самоубийством с интервалом в несколько дней; казалось,
что от Брюсселя до Антверпена прозвучала настоящая канонада
револьверных выстрелов!
Но тогда, 11 апреля 1937 г., хранитель «кубышки», Ван
Зеланд, осыпанный благословениями, взошѐл победителем на
подмостки антинацизма. Понятно, что принадлежность к
католической церкви серьѐзно осложняла мою политическую
жизни. Будь я неверующим, мне не пришлось бы испытать на
себе это отвратительное давление, этот шантаж верующих со
стороны лица, принадлежащего к высшему духовенству, которое
использовало свой пастырский посох как дубину. Или я просто
дал бы пинка этому политиканствующему прелату, заставив его
кувыркаться в воздухе, вместе с его митрой, его туфлями и его
золоченым посохом!
Я был бы менее связан условностями, менее изолирован и не
сталкивался бы с такими трудностями, поскольку католичество
того времени было довольно узколобым, мстительным,
нетерпимым и нередко даже провоцирующим. Повсеместно оно
ставило нам преграды. Оно исказило наш облик. Оно оттолкнуло
от нас миллионы честных людей. И оно подвергало нас
неслыханным унижениям, подобным тому, что пришлось
испытать мне накануне 11 апреля 1937 г., благодаря этому
безумцу, налетевшему на меня со своим посохом, который, веря в
своѐ божественное право, считал себя всемогущим владыкой
всего, включая свободу избирателей.
На следующий день после избрания Ван Зеланда парижская
«l’Intransigeant» вышла с огромный заголовком на всю страницу –
«Крест победил Свастику!». Подобный заголовок в
франкмасонской газете говорил о многом! Он вполне
соответствовал настроению бельгийских коммунистов, которые в
день своей победы приветствовали итоги выборов криками:
«Чѐрт побери, да здравствует кардинал!». Леон Блюм пригласил
триумфатора в Париж. Его приняли там, как бельгийского
Баярда, поднявшегося против Гитлера.
Здесь стоит упомянуть один забавный факт, о котором
узнали только позднее, а именно то, что основным кредитором

70
этого епископа-антигитлеровца, был тот же человек, который
финансировал гитлеровские организации в Германии – причѐм в
обоих случаях речь шла об одинаковой сумме в шесть миллионов
франков.
Это был некий магнат по фамилии Сольвей (Solvay), который
будучи крупным капиталистом, одновременно финансировал оба
соперничающих, по его мнению, клана, с расчѐтом
контролировать как один, так и другой, и при любом исходе
обеспечить свою безопасность!
Благодаря этим интригам и сотням бочек святой воды,
приправленной желчью, вылитых на меня, благодаря клевете и
подстрекательским крикам «Убирайтесь в Берлин!», безустанно
звучащим из уст разжигателей войны в Лондоне и Париже, я
проиграл Ван Зеланду, хотя и набрал на 40% голосов больше, чем
в предыдущем году.
Спустя шесть месяцев я скинул Ван Зеланда, разоблачив
перед бельгийской общественностью его афѐру с знаменитой
«кубышкой». Но зло было сделано, ложь о моѐм сотрудничестве
с Берлином затормозила моѐ продвижение к власти.
Почуяв, как сильно этот лозунг действует на публику, орда
бельгийских марксистов, затеявших на меня охоту, разукрасила
всю Бельгию плакатами, на которых я был изображѐн в
остроконечной каске, наподобие той, которую носили немцы в
1914 г., то есть в то время, когда я был ещѐ мальчишкой!
От одних выборов до других моим изображением в этой
каске оказались заклеенными чуть ли не все стены в Бельгии.
Марксистская пресса не останавливалась ни перед чем, даже
перед самой чудовищной ложью. Левацкие газеты опубликовали
поддельные фотографии, на которых глава нашей парламентской
фракции стоял на почѐтной трибуне во время одного из
нацистских собраний в Нюрнберге в окружении знамѐн со
свастикой!
В архивах новостных агентств мы обнаружили оригинал этой
фотографии, где, вместо нашего депутата, был запечатлѐн сам
Гитлер! И это фото в качестве доказательства наших связей с
Германией демонстрировали в бельгийском парламенте! Но уже
не было никакого смысла ни возмущаться этой подделкой, ни

71
протестовать. Парламентарии либо притворялись глухими, либо
хоронили документы. Всѐ было пропитано ненавистью к немцам.
Нас заклеймили немцами! Немецкими марионетками! Передовым
отрядом немцев, которые с нашей помощью со дня на день
захватят Бельгию!
Вторая мировая война закончилась. Все архивы Третьего
Райха были захвачены и изучены. Никому не удалось обнаружить
ни малейшего следа, свидетельствующего о наличии каких-либо
связей РЕКСа или лично меня с дипломатией или пропагандой
Третьего Райха до немецкого вторжения 10 мая 1940 г.
С 1937 г. мы намеренно избегали всяких контактов как с
итальянцами, так и с немцами – о чѐм сегодня можно только
пожалеть, поскольку полезные контакты с этими странами могли
бы очень пригодиться. Но их не было. Вместо того, чтобы
набирать новые голоса, нам пришлось отступить, с нарастающей
тревогой наблюдая за тем, как Бельгию, вслед за остальной
Европой, охватывает антигитлеровская истерия, и как вместо
того, чтобы проявить осторожность и сдержанность, она в
ослеплении несѐтся к готовой еѐ поглотить пропасти.
В сентябре 1939 г., после захвата Польши и объявления
войны Райху со стороны Франции и Германии, ещѐ оставалась
слабая надежда на то, что Бельгия, сохранив политику
нейтралитета, останется вне конфликта.
Но спустя несколько недель эти шансы испарились. В начале
ноября 1939 г. между главнокомандующим французской армии
Гамеленом и бельгийским военным атташе в Париже, генералом
Делвуа (Delvoie), было заключено соглашение, секретное
соглашение!
Французский подполковник по фамилии Откѐр (Hautecoeur) с
согласия вышестоящего начальства был отправлен с секретной
миссией в Бельгию, как доверенное лицо союзнических войск.
Гамелен с давних пор был решительным сторонником ввода
французской армии в Бельгию; в своѐм письме премьер-министру
Даладье от 1-го сентября 1939 г. он говорил о том, что это
«единственный путь» для развития наступательных действий,
который, к тому же, «позволит отодвинуть войну от границ
Франции, особенно от наших богатых восточных границ».

72
Как позднее, оправдываясь, объяснял Гамелен: «Высшие
интересы требовали попытаться привлечь на сторону союзников
двадцать бельгийских дивизий, поскольку падение рождаемости
на нашей родной земле не могло обеспечить нас равным
количеством солдат» (Servir, t.III, p. 243). «Естественно, –
продолжает он. – я держал в курсе этих официальных и тайных
переговоров президента Даладье и британские власти».
«Бельгийцы всегда выказывали согласие с моими
предложениями», – пишет он в заключении (Servir, t.I, p.89).
Со стороны главнокомандующего Гамелена этот манѐвр был
вполне оправдан. Он был главой союзнической коалиции и
стремился выиграть войну самым надѐжным способом и с
наименьшими потерями. Он действовал в соответствии с этими
императивами. «20 сентября мы приняли решение вступить в
контакт с бельгийским правительством» (Servir, t. I, pp. 83 et 84).
Мы – это Даладье, английский министр промышленности, лорд
Хенки (Hankey) и военный министр, Хор Белиша (Hore Belisha),
по совпадению еврей.
Это решение было выполнено. «В начале ноября, –
продолжает Гамелен, исключительно искренний в своих
признаниях, – мы пришли к согласию с бельгийским высшим
командованием» (Servir, t.I p. 84). Никто не рискнул опровергнуть
эти столь недипломатичные высказывания. «Генерал Гамелен вел
тайные переговоры с бельгийцами», – уточняет Черчилль
(«L’Orage approche» («Буря приближается»), стр.89). «Ему
придали в распоряжение бельгийских офицеров связи для
обеспечения совместных действий франко-британских войск во
время их вступления на бельгийскую территорию», что восьмью
годами позже открыто признал Пьерло (Pierlot) на страницах «Le
Soir» от 9 июля 1947 г., добавив: «Вступление союзнических
войск в Бельгию было предварительно оговорено по взаимному
согласию».
В политике почти всѐ оправдано. Но тогда не стоило
разыгрывать из себя пламенных сторонников нейтралитета, как
это лицемерно делало бельгийское правительство! И, в первую
очередь, нужно было позаботиться о том, чтобы эти хитроумные
манѐвры не были раскрыты! В политике роскошь обмана может

73
позволить себе только тот, кто твѐрдо уверен, что никто не
сможет его на этом поймать. Между тем, с самого начала 1939 г.
Гитлер был полностью в курсе происходящего: «Наши тайны, –
как меланхолично признается Гамелен, – не были большим
секретом для немецкой разведки» (Servir, t.I, pp. 96 et 97).
В частности, это касалось соглашения о секретном
сотрудничестве, заключѐнном с бельгийским правительством. 23
ноября 1939 г. Гитлер во время совещания в Канцелярии
проинформировал об этом своих генералов, командующих
армиями: «На самом деле бельгийского нейтралитета не
существует. У меня есть доказательство тайного соглашения
между бельгийцами и французами» (Документ 789 P.S. из
Нюрнбергских архивов.). У него было ещѐ одно доказательство
этого сотрудничества. В годы войны, во время одной
доверительной беседы Гитлер сказал мне: «На той же неделе я
узнал об этом из двух разных источников». Он получил два
донесения о соглашении, заключѐнном с главнокомандующим
Гамеленом, одно – от своего информатора из Генштаба
союзников, другое – от своего доверенного лица в самом
французском правительстве!
Конечно, Гитлер в любом случае оккупировал бы Бельгию.
Маленькая страна не могла стать препятствием на пути его
военной машины в час решительного наступления. Но если тогда
у него ещѐ сохранялись угрызения совести, то в ноябре 1939 г. он
смог отбросить их без особого труда, поскольку бельгийский
нейтралитет был чистой ложью и обманом.
Мы, рексисты, не зная об этих тайных и, откровенно говоря,
довольно грязных интригах, продолжали, жертвуя всем,
сражаться за сохранение нейтралитета, каковой, по нашему
мнению, оставался последней возможностью сохранить мир. И
эта возможность существовала, подтверждением чему служит то
затруднительно положение, в которое попало во Франции
правительство Рейно, которое в самый разгар этой «странной
войны», удержалось в самый последний момент благодаря
преимуществу всего лишь в один голос («и даже тот был
подтасован» – как заметил позднее президент Эррио). Лаваль,

74
который наверняка должен был сменить его, был готов пойти на
переговоры.
Однажды вечером я отправился к королю Леопольду III в его
дворец в Лекене. Меня сопровождал генерал Жак де Дисмюд
(Jacques de Dixmude). Монарх принял меня в непринужденной
обстановке, облачѐнный в рейтузы для верховой езды. Мы вместе
набросали основы для проведения рексистской кампании в
прессе, целью которой была пропаганда сохранения нейтралитета
среди бельгийской общественности.
Однако я почти не сомневался, что буквально накануне в том
же кресле, где сидел теперь я, сидел секретный представитель
французского высшего командования в Бельгии, также как и я,
явившийся к королю тайком! Что сказали бы бельгийцы, если бы
на месте этого агента Гамелена оказался бы полковник Вермахта
в роли тайного посланника Гитлера при правительстве,
объявившем о своѐм нейтралитете? Двойная игра была налицо.
Двойная, а точнее, тройная игра, поскольку в марте 1940 г.,
поняв, что дело пахнет жареным, король Леопольд III, сделав
крутой поворот, пошѐл на новую тайную сделку, послав в Берлин
к министру Геббельсу своего доверенного человека, бывшего
министра социалиста де Мана. В августе 1940 г. он сам
рассказывал мне, что его миссия у нацистского министра
состояла в том, чтобы подтолкнуть немцев к вторжению на юг
Бельгии с целью стремительного передвижения к Седану, Сомме
и Аббевилю. Но Гитлер сам уже продумал этот вариант развития
события! Как бы то ни было, эта история многое объясняет. В
частности то, почему 28 мая 1940 г. Леопольд III не сбежал в
Лондон. Он был уверен в том, что не пройдѐт и нескольких часов,
как Геббельс в своѐм выступлении по радио раскроет эту сделку!
Короче говоря, всѐ было кончено! Игра началась!
Благодаря провокациям и намеренному нежеланию
договариваться, сторонники войны на Западе достигли своих
целей, заставили доведѐнного до крайности Гитлера высунуться
из своего логова. Между тем, в 1956 г. (в Будапеште) и в 1968 г.
(в Праге) с Советами они вели себя совершенно иначе!
Таким образом, «ненужная и глупая» (по словам Cпаака)
война началась.

75
10 мая 1940 г. мощная бронированная армада Гитлера выбила
двери Запада, раздавив под своими гусеницами на протяжении
более тысячи километров дискредитировавшие себя, продажные
и неисправимо прогнившие демократические режимы.

76
Гитлер на тысячу лет
Никогда ни один народ не был так ошеломлѐн и охвачен
паникой и растерянностью, как французы, бельгийцы, голландцы,
люксембуржцы, когда 10 мая 1940 г. войска Третьего Рейха
вторглись в их страны. Хотя, естественно, все должны были
понимать, к чему идѐт дело. Польские события сентября 1939 г.
были достаточно красноречивы. «Через пять дней наши войска
войдут в Берлин» – за неделю до начала первого действия этой
драмы заявил человечек с усами а-ля Дали и налитыми кровью
глазами.
Поляки могли бы потянуть время, охладить горячие головы в
своей стране, поймать Гитлера на слове, и, пусть только для вида,
пойти на переговоры, которые он предлагал им за день до начала
вторжения. В Польше наступала осенняя распутица: по меньшей
мере, можно было отсрочить стремительный натиск, грозивший
поглотить их страну. В дипломатии, время – царь. У хорошего
дипломата всегда должно быть наготове множество доводов,
позволяющих отсрочить угрозу.
Но Польша, вплоть до самой катастрофы, находила странное
удовольствие в том, чтобы пренебрегать Гитлером, в сговоре с
которым она ещѐ совсем недавно отхватила от обобранной
Чехословакии жирный кусок в виде Тешина.
Англичане, видя, как на всех Балканах исчезают их пешки,
вместо того, чтобы высказать своѐ неудовольствие по поводу
участия поляков в разделе чехословацких земель, поспешили
вскружить им голову безумными обещаниями. Британские
интересы перевесили моральные соображения. Но в сентябре
1939 г., когда поляки, распалѐнные Лондоном, оказались
захваченными, соблазнившие их англичане не появились ни в
Данциге, ни в Варшаве, и Польша потерпела сокрушительный
крах.
Свидетелем этой катастрофы стал весь мир. Но
союзнический штаб не предпринял никаких ответных действий.
Главнокомандующий Гамелен, не пожелавший 1 сентября 1939 г.
выполнить свои обязательства, поспешил торжественно заявить о
поддержке поляков, но тут же оговорился, что ему понадобится
77
ещѐ двадцать три дня, чтобы его штабисты успели доварить
«кашу из топора», необходимую для подготовки французского
наступления.
Что до англичан, то прошло несколько недель, прежде чем
они выгрузили в порту Кале первый груз сигарет для своих
будущих сил вторжения… во Франции. «Мы просушим наше
исподнее на линии Зигфрида» – хвастливо заявляли они тогда,
когда это английское исподнее ещѐ лежало на лондонских
складах в нафталине! Как бы то ни было, ни тогда, ни потом ни
один британский солдат не появился на Висле.
Советские войска, а не англичане, спустя почти шесть лет
вышибли немцев из Польши, присоединив еѐ к себе!
Пока же ефрейтор Гитлер обвѐл вокруг пальца всех
хвастливых западных штабистов, включая своих собственных.
Все эти блестящие высокопоставленные профессионалы в
погонах, увешанные звенящими железками, считали, что им, как
обычно, будет достаточно стряхнуть пыль с вытащенных из
сейфов пухлых папок, в которых хранились загодя
приготовленные и педантично разработанные планы. Но
ефрейтор-«бродяга» оставил без дела этих гениальных
бумагомарателей.
Эти стратеги-болтуны в 1939 г. даже не могли помыслить ни
о чѐм ином, кроме проведения локальных операций на севере
польской территории. Само собой, они всѐ знали. Но именно
ефрейтор, простой ефрейтор, сумел своим умом дойти до тактики
блицкрига: совместного использования огня танковых дивизий
при массированной поддержке авиационной артиллерии.
Поляки даже не успели наполнить чернилами ручки, чтобы,
как они обещали, после захвата Берлина, послать победоносные
открытки своим восхищенным подружкам, как с неба на них
обрушились «Штуки», уничтожившие все жизненно
необходимые для обороны объекты, разделав их в пух и в прах и
открыв путь для танкового наступления.
С первого же дня вторжения все возможности коммуникации
внутри Польши были уничтожены или обречены на уничтожение.
В первую же неделю гигантские клещи бронетанковых
соединений Гитлера, действующих под прикрытием авиации,

78
сжали польскую армию, образовав ловушку, в которой отчаянно
бились миллионы обречѐнных польских рыбѐшек, уже готовых
всплыть брюхом кверху.
В конце сентября 1939 г., полковник Бек, который ещѐ
недавно намеревался в эти дни поить своего коня из Шпрее и
опустошать погреба Horcher, бежал в Румынию, бросив свой
обескураженный народ под властью оккупантов.
Это была настоящая революция в методах ведения войны,
которая происходила на глазах у сотен миллионов зрителей двух
континентов. Но что с того! Разве это заслуживало хоть
малейшего внимания?! Ведь генерал на то и генерал, чтобы знать
всѐ! Ефрейтор же по определению не знает ничего! Пусть с
военной точки зрения весь опыт, накопленный за века штабными
специалистами, оказался никчѐмным, они по-прежнему не
желали учиться ничему, особенно у нижестоящего, у какого-то
нищего бродяги!
Поэтому 10 мая 1940 г. главнокомандующему Гамелену в его
ставке в Венсенне пришлось читать донесения, доставленные
голубиной почтой, в окружении умолкнувших и ставших
бесполезными телефонов, в то время как мощная армейская
группировка наземных сил в сопровождении авиации с
ужасающей скоростью и эффективностью во второй раз
применяла революционную стратегию, разработанную
ефрейтором-недоучкой и ранее использованную при вторжении в
Польшу, которую военная бюрократия континента отвергла с
ледяным презрением.
За одиннадцать дней немецкой армии удалось овладеть
половиной континента – от Седана до Дюнкерка, – даже
четвѐртой частью которого на протяжении четырѐх лет – с
августа 1914 по июль 1918 гг. – не могли овладеть при помощи
классического штурма и ценою нескольких миллионов
погибших.
Сто тысяч молодых немцев, – во французской кампании 1940
г. принимали участие только немцы – использовав стратегию,
разработанную командующим ими ефрейтором, заткнули рот
двум тысячам французских генералов, ещѐ недавно исполненных

79
самодовольства, и двум миллионам их солдат, поверженных и
разбитых в прах благодаря новой военной науке.
За польской кампанией сентября 1939 г., которая должна
была стать уроком для остряков, последовала норвежская
кампания апреля 1940 г. В берлинской канцелярии в течение
восьми часов ефрейтор Гитлер держал в напряжении перед
огромной настенной картой Скандинавии командующих всех
частей, включая батальонных командиров, которые должны были
принять участие в беспрецедентно дерзкой высадке, излагая им
свой план, разработанный им в обстановке полной секретности.
Только вообразите себе эту картину! Вручив нескольким
крупным генералам, носящим монокль как знак отличия,
приказы, отпечатанные в нескольких экземплярах,
главнокомандующий без золотых погон, самолично объяснял
каждому офицеру, задействованному в операции, поставленную
перед ним задачу, указывая ему расположение его части на карте,
и заставляя вслух повторять отданные распоряжения и точно
пересказывать тот манѐвр, который он должен будет выполнить.
Это было нечто! В зале был установлен богатый буфет, где
каждый проголодавшийся, без церемоний, мог выбрать себе
бутерброд по вкусу и съесть его, стоя в двух шагах от Фюрера!
Предварительно Гитлер сам втайне обследовал на корабле
всѐ побережье, где должно было состояться вторжение. Он знал
каждую бухту, предназначенную для высадки. Сам агент 007 не
мог бы справиться лучше! Молодые офицеры покидали
канцелярию, ошеломлѐнные простотой приѐма у
главнокомандующего.
Они были исполнены решимости. Они видели, что операция
была тщательно подготовлена знатоком, настоящим мастером
своего дела. Операция была завершена за несколько дней, в то
время как англо-французскому экспедиционному корпусу,
выдвинувшемуся раньше войск Гитлера, связанному своими
обозами, пришлось морозить ноги в снегу и чесать в затылке под
бомбами «Штук». Все блестящие планы и прогнозы западных
штабных суперспециалистов пошли коту под хвост. Спустя
шесть месяцев после падения Варшавы, генштабисты Гамелена
опять выставили себя на смех, погребѐнные под завалами

80
останков старой военной науки, столь же монументальной и
мѐртвой, как египетские пирамиды.
И что же! Они продолжали подшучивать в салонах Венсенна
над забавным ефрейтором, который притязал на то, что знает
больше специалистов в военной науке, в теории и на практике!
Через месяц после начала кампании во Франции этим
специалистам пришлось либо, подобно генералу Жиро, свалится
в изнеможении на травку в лагере для военнопленных, либо,
распластавшись на брюхе, пыхтя проползти тысячи километров с
мокрыми штанами, срывая свои портупеи, едва отдышавшись,
только добравшись до последних укреплений в Пиренейских
горах.
Миллионы беженцев, охваченных безумием, за восемь дней
проделали тот же путь, который велосипедисты «Тур де Франс» с
гораздо большим трудом одолевали за месяц. Растерянные и
изнурѐнные, они бросали за собой груды чемоданов, каракулевых
шуб и умерших от изнеможения стариков, чьи трупы разлагались
на солнце среди почерневших туш лошадей и коров.
Они были живым, – а точнее агонизирующим – образом
старого одряхлевшего мира, который поглощал новый мир,
новый телом и новый духом. Это было не просто поражение, это
были похороны Европы, Европы отцов, дедов и прадедов, это
было вторжение нового поколения, взирающего на мир чистыми
глазами, как в начале Творения.
Молодые немцы также могли оказаться в один день
поверженными – и так оно и произошло. Но они совершили
необратимое, они уничтожили целую эпоху, возможно, добрую
для зажиточных людей, вроде Бони де Кастеллана (Boni de
Castellane) или для педерастов типа Пруста, но злую для других,
трупную эпоху, над которой уже кружили тысячи мясных мух,
когда старый маршал Петэн, пожевав усы, в конце июня 1940 г., в
последнюю неделю авантюры, поднял белый флаг,
Гитлер впервые в жизни задрал голову к куполам парижской
Оперы и склонил голову перед порфирной могилой Наполеона,
розовой ладье, застывшей в сером мраморе. Свастика
распростерла свои огненные крылья от Арктического океана до
Бидасоа. Разгромленный и оглушенный своим поражением, Запад

81
ещѐ не успел ничего толком осознать, как всѐ было потеряно;
весь проржавевший механизм старых стран – партии, режимы,
газеты – упокоился в могильном рву, подобно груде
металлолома, оставшегося от военной техники, раздавленной
танковыми гусеницами и обугленной огнѐм. Казалось, что ни
одна страна никогда уже не выберется из этой пропасти.
Только мало тогда кому известный де Голль со своего
лондонского балкона склонялся к старой даме Франции, с
задравшейся нижней юбкой и измятым шиньоном скатившейся
на самое дно чѐрной пропасти. Не считая спасительных
поползновений этого пожарного, оставшегося без пожарной
лестницы, не было ни одного француза, бельгийца,
люксембуржца или голландца, который верил бы в воскрешение
демократического мира, разлетевшегося в прах за несколько
недель.
«Все думали, что Германия стала госпожой Европы на
тысячу лет», – непрестанно твердил бельгийский министр Спаак,
который с побагровевшей физиономией, блестящим черепом и
мокрыми штанами в июле 1940 г. в унынии перекатывал свои
жирные телеса из гостиницы в гостиницу по овернским долинам.
Каждый по-своему пережил случившееся. Этот месяц стал
одним из самых чудовищных для нас, рексистов. Поскольку во
Франции, как и в Париже, крупная пресса неустанно твердила,
что мы – гитлеровцы, французская полиция набросилась на нас в
первые же часы начала военных действий. Они схватили тысячи
наших сторонников, бросив их в тюремные застенки и
концентрационные лагеря. Нас перебрасывали из тюрьмы в
тюрьму, с варварской жестокостью расправляясь с нами в
залитых кровью камерах пыток – тяжѐлой связкой ключей
ломали челюсти, насильно удерживали открытым рот, пока туда
мочились тюремщики. Я говорю о том, что пережил лично. Я был
приговорѐн к смерти в Лилле в первую же неделю. 20 мая 1940 г.
двадцать моих товарищей с юга Франции были, как собаки,
убиты в тюремном фургоне, возле музыкального киоска в
Аббевиле. Никто из палачей – которыми были, увы, французские
военные! – даже не знал их имѐн. Среди них были женщины:
молодая девушка, еѐ мать и бабушка. Прежде, чем их

82
расстрелять, им нанесли более тридцати ударов штыком в грудь!
Вместе с остальным был убит и молодой священник, которому за
два дня до этого озверевший охранник-садист кулаком выбил
глаз.
Никто, кроме меня, из этой партии заключѐнных не избежал
жуткой бойни, меня же оставили в живых только потому, что мои
палачи воображали, что под пыткой – десять выбитых зубов
только за одну ночь – я раскрою им наступательные планы
Гитлера, о которых я не имел ни малейшего представления! Мне
временно сохранили жизнь, поскольку разведслужбы сочли меня
значимой персоной. Но развязка военного конфликта наступила
столь стремительно, что, благодаря судьбе, я здравствую и по сей
день. Однако, когда я наконец выбрался из французских
застенков, у меня, как и у других, опустились руки. Что ждало
нас в будущем? Старая политическая, социальная, экономическая
система Запада полетела на землю, как затрепанная карточная
колода, более не пригодная к использованию. Что же теперь?
Войска Райха были расквартированы повсюду. Везде царил
немецкий режим. Вишистская Франция летом 1940 г.
представляла собой жалкое сборище выхолощенных бывших
политиков и невежественных отставных генералов, которые
собирались за обеденным столом в сомнительных гостиничных
ресторанах города, знаменитого своей водой, и это было
поистине символично, поскольку сама Франция расползлась, как
лужа, у ног победителей. На севере, голландцы оторопело
смотрели вслед своей королеве, которая, задрав юбки,
стремительно улепетывала в Лондон, чтобы позднее перебраться
в Канаду. Великая герцогиня Люксембурга, будто сошедшая с
гравюр, изображавших институток 19-го века, также удалилась
на отдых в недоступную английскую деревню.
Король Бельгии, Леопольд III, неврастеник,
расплачивающийся за наследственный сифилис, заперся в своем
замке в пригородах Брюсселя. Единственный из оставшихся
рядом с ним, бывший министр Анри де Ман, ещѐ действующий
председатель бельгийской социалистической партии,
громогласно заявил о своей поддержке Гитлера, что, впрочем, не
принесло каких-либо видимых результатов. Поскольку в 1940 г.

83
на своих местах остались только реки, де Ман довольствовался
ловлей пескарей, вместо того, чтобы заниматься политическими
делами. Государственный строй, социальное законодательство,
экономика, даже простейшие возможности заработать на жизнь -
всѐ полетело к чертям. Наступил настоящий праздник для
уголовников, которые с бритыми черепами под арестантской
шапкой, в массивных башмаках на босу ногу, заполонили все
дороги, весело грабя обывателей. Сотни машин скорой помощи,
под завязку набитые гражданскими беженцами, с их матрасами и
канарейками, разгружались в школьных дворах Лангедока и
Руссильона. На всѐм протяжении между Фризом и Марной не
осталось больше ни полицейских, ни пожарных, ни могильщиков.
Они отирали пот со лба, сидя на скамейках публичных садов в
Ниме или Каркассоне. Миллионы взволнованных беженцев
прибывали со всех концов.
И пред всеми неотступно стоял вопрос: что будет дальше с
нашей страной? Что думает, что хочет Гитлер? Аннексирует ли
он нас? Посадит ли он нам на шею гауляйтеров? Но самом деле,
большинство людей согласились бы на всѐ, лишь бы им дали
возможность заработать кусок хлеба и вновь обрести кров над
головой. Но для тех, для кого смыслом существования было
спасение своей страны, вопрос о еѐ выживании и будущей судьбе
был как заноза в сердце, неотступно терзающая их при каждом
его новом ударе.
Судьба оккупированных стран в 1940 г, будь они большими и
богатыми, как Франция, или маленькими, как великое герцогство
Люксембург с его тремя городами, расположенными на четырѐх
скалах, была в руках Гитлера и никого другого. Ещѐ
сохранявшую свободу территорию Франции можно было
захватить за сорок восемь часов. Маршал Петэн, семенящий из
своего гостиничного номера в лифт, обладал меньшей властью,
чем кондуктор в метро или сторож, жадно лакающий свой
кальвадос.
Возродиться ли когда-нибудь Бельгия? Не будет ли она в
открытую присоединена к Райху? Не будет ли она расколота на
две, три части, и без того соперничающие между собой? Немцы
Эйпена и Мальмеди? Фламандцы, поощряемые оккупантами,

84
готовые удариться в местечковый национализм? Валлоны, не
знающие ни того, кем они были, ни, тем более, того, кем они
будут – прежними бельгийцами или будущими французами?
Немцами второго сорта? Колонизируемой территорией, которая
достанется фламандцам как жизненное пространство?
Наконец, распростившись с французскими тюрьмами,
истощѐнный, заросший и изнеможенный, я вернулся в Брюссель,
охваченный глубоким отчаянием. Для широкой публики, на
которую в течение двух предвоенных лет выливались потоки лжи, я
был человеком Гитлера. Однако я не имел ни малейшего
представления, что он собирается делать с моей страной. Не знал я
и где найти пристанище. Мое прекрасное имение было
оккупировано немцами. Меня считали их человеком. Но они
захватили мой дом без каких-либо объяснений. В нѐм
расположилось пятьдесят лѐтчиков. Из любопытства поднявшись в
свою комнату, я обнаружил, что на моей кровати развалился
голышом огромный полковник Люфтваффе, красный, как
гигантский омар, специально изготовленный для какого-нибудь
фантастического фильма. В первые дни у меня не было другого
выхода, кроме как спать на походной кровати, вместе с одной из
моих сестѐр.
Я говорил об этом десяток раз: у нас не было никаких дел с
немцами. И этот громадный военный, развалившийся на моей
кровати, лоснящийся от пота, был красноречивым свидетельством
нестабильности моей судьбы и опровергал все разговоры о неких
планах, существующих на мой счѐт в Великом Райхе. Мы были
националистами, но бельгийскими националистами. А Бельгия на
тот момент была в глубокой заднице. Еѐ будущее было совершенно
непредсказуемым, тѐмным, как туннель, оказавшись в котором, вы
даже не знаете, не замурован ли выход из него, и настанет ли то
день, когда он откроется вновь.
Такова была моя личная трагедия, как главы националистов,
вернувшегося в свою страну, оккупированную армией чужого
государства, возглавляемого человеком, с которым, согласно молве,
я был тесно связан. Но на самом деле я долгое время даже не знал,
какое политическое устройство готовит он для новой Европы,
создаваемой им железной рукой, и на каких условиях должны
войти в неѐ наши страны. Какую судьбу уготовил он моему народу?
Это было для меня абсолютной загадкой.
85
Вместе с немцами
Последние месяцы 1940 г. и начало 1941 г. не принесли
ничего нового для большинства европейских стран, включая
Бельгию. С голландцами всѐ было ясно. Они, безусловно,
должны были стать частью Великой Германии. То же самое со
всей очевидностью относилось к великому герцогству
Люксембург. Что касается французов, то они докатились до того,
что под насмешливым взглядом захватчиков грызлись между
собой с таким ожесточением, которое, несомненно, принесло бы
им гораздо больше пользы, если бы они проявили бы его,
сопротивляясь немцам в июне 1940 г.
Маршал Петэн, решившийся пойти на сотрудничество с
Гитлером, не слишком высоко ставил своего премьер-министра
Пьера Лаваля, которого немцы недолюбливали, и чей внешний
вид – грязные ногти, пожелтевшие зубы, иссиня-чѐрные волосы –
вызывал неприязнь у Гитлера, хотя посол Абетц, бывший тогда в
милости в Берхтесгадене, ценил его за свойственные ему
ловкость, добродушие, чисто овернское умение торговаться и
приспосабливаться. Саркастичный Лаваль, с неизменной
сигаретой под подпаленными усами, отвечал Петэну тем же, и
обращался с маршалом как со старым солдатским мундиром,
выброшенным на свалку.
Короче говоря, это был полный бардак. Он длился до
последнего дня пребывания вишистского правительства во
Франции и даже за пределами Франции, когда они, оказавшись в
изгнании, бродили по мрачным коридорам замка Зигмаринген,
единственными обитателями которого были огромные и
зловещие рыцарские статуи, закованные в тяжѐлые доспехи.
Оставались мы, бельгийцы, и наше положение было самым
сложным. Я восстановил связь с королѐм Леопольдом, который
был взят под стражу Гитлером, но вскоре освобождѐн… Его
секретарь, барон Капель, стал нашим посыльным. Он передал
мне настоятельный совет короля – я сразу позаботился о том,
чтобы зафиксировать его предложения в письменном виде –
предпринять шаги для налаживания контактов с победителем.
86
Посол Абетц, мой колоритный друг, в гостях у которого на
юге Германии я провѐл неделю отдыха в 1936 г., чья жена, как и
моя, была воспитанницей французского пансиона Сакре-Кѐр, был
крайне курьѐзным типом. Особенно ему нравились
нонконформисты. После завершения моей тюремной одиссеи, он
неоднократно приглашал меня на завтрак или обед в немецкое
посольство в Париже, расположенное в очаровательном дворце
Королевы Ортанс (Hortense) на улице Лилль.
Мы восседали за обеденным столом, а внизу, в саду, духовой
оркестр Вермахта в полном составе оглашал своей музыкой
левый берег Сены, ради услаждения слуха двух молодых людей.
Вдвоѐм мы изучили все варианты возможного будущего Бельгии.
Он отправился в Берхтесгаден, чтобы обсудить эту проблему с
Фюрером. Он рассказал ему о нашей встрече, состоявшейся в
1936 г., и о том впечатлении, которая она произвела на него. Он
посоветовал Гитлеру пригласить меня. Он предупредил меня о
том, что в Брюссель за мною со дня на день должна прибыть
машина, попросив меня быть готовым в любой момент
отправиться в Берхтесгаден.
Я ждал.
Мне пришлось ждать три года, прежде чем я, наконец,
встретился с Гитлером. Четырежды раненный в семнадцати боях,
вырвавшийся накануне из окружения под Черкассами на
Украине, я оказался ночью в сумрачном еловом литовском лесу,
где меня пригласили в личный самолѐт Гитлера, и тот
собственноручно надел мне на шею ленту с «Рыцарским
Крестом». Но три года были потеряны безвозвратно. Как я узнал
позднее, всѐ рухнуло в октябре 1940 г., поскольку фламандские
руководители, подстрекаемые немецкой службой безопасности,
мечтавшей о разделе Бельгии на две части, заявили, что договор
Гитлера с валлонцем толкнет фламандскую часть Бельгии в
оппозицию. Это было абсолютной глупостью и полностью
противоречило истине. На выборах в 1936 г. я получил почти
равное количество голосов как во Фландрии, так и в Валлонии.
Более того, в 1937 г. мы достигли согласия с вождями
фламандских националистов относительно наших политических
программ и планов по дальнейшим действиям. Но поскольку

87
немецкие разведслужбы утверждали, что договоренность со мной
приведѐт к вспышке вражды между двумя разноязычными
группами в зоне боевых действий, служившей главной базой для
воздушной войны Германии против Англии, Гитлер решил
перенести переговоры на более позднее время. Мы оказались в
тупике.
После отмены запланированной встречи со мной, король
Леопольд, вопреки уговорам, попытался сам встретиться с
Гитлером. Его сестра, наследная принцесса Италии, жена
Умберто, бывшего в то время привилегированным союзником
Райха, молодая, длинноногая, светлоглазая женщина, с твердым
взглядом, стала преследовать Фюрера в Берхтесгадене с той
настойчивостью, которую умеют проявлять женщины; иногда
крайне некстати. Гитлер, наконец, принял Леопольда III, но
принял холодно. Ничего конкретного он ему не сказал. Он
предложил ему чашку чая. Встреча ограничилась переливанием
из пустого в порожнее, не более продуктивным, чем гадание на
кофейной гуще. Это был полный провал. Всѐ, сделанное нами за
зиму 1940-1941 гг., чтобы растопить немецкий айсберг, прочно
осевший на наших берегах, закончилось ничем. Наши
предложения – особенно сделанные мною во время крупного
митинга, состоявшегося во «Дворце Спорта» после Нового года –
не принесли никаких результатов, кроме нескольких строчек
банального отчѐта в «Фѐлькише Беобахтер».
А, в сущности, знал ли сам Гитлер, чего он хотел? Как
говорил генерал де Голль в мае 1968 г., во время революции
студентов Сорбонны, требовавших его отставки, «ситуация была
непредсказуемой». Продолжалась бы война против Англии? Или,
как верил и говорил о том генерал Вейган: «Великобритания в
любой момент могла пасть на колени, раздавленная сталью и
огнѐм»?
А Советы? Проныра Молотов, с бегающим взглядом из-под
очков, одетый как мелкий торговец, в мешковатых штанах,
пузырящихся на коленях, в ноябре 1940 г. прибыл в Берлин,
привезя Гитлеру перечень обильных блюд, которые в ближайшее
время Сталин желал видеть на своѐм столе. Армии Третьего
Райха едва начали занимать половину Европы, как Советы

88
вознамерились получить без затрат и без риска другую половину
континента! Сталин, этот ненасытный обжора, уже извлекший
выгоду из польской компании 1939 г., в один присест заглотил
три балтийские страны. Ситуация повторилась в июне 1940 г.,
когда он сожрал Бессарабию. Теперь он требовал ни больше, ни
меньше, как полного контроля над Балканами.
Гитлер был врагом номер один для Советов. Крайне
неохотно, чтобы избежать с самого начала войны на два фронта,
в августе 1939 г. он объявил передышку в своей борьбе против
коммунизма. Но уж, конечно, он не собирался дать Советам
возможность закрепиться даже на краю континента, который он
только начал объединять.
Угроза была очевидной. Опасность была серьѐзной и
совершенно прозрачной. Гитлер не мог допустить скопления
русских армий на границах Райха, рискуя однажды получить
удар в спину с Востока. Необходимо было быть готовыми
опередить этот подлый удар, в возможности которого не
оставляли ни малейшего сомнения угрозы, сыпавшиеся из
зловонной пасти Молотова, этого грязного хорька. Чтобы
выиграть время, Гитлер втайне начал подготовку операции
«Барбаросса», разработка которой была доверена генералу
Паулюсу, позднее потерпевшему сокрушительное поражение под
Сталинградом. Тем временем в Европе ситуация оставалась по-
прежнему неопределѐнной. Внутренние разногласия между
французами и стремительный отказ от политики сближения с
Петэном показали Гитлеру, что необходимо выждать некоторое
время, чтобы утрясти дела на Западе. Мораль различных
западных народов исчезала. Их подтачивали расовые, языковые,
племенные различия, и не было никакого великого дела или хотя
бы великой надежды, которые могли бы заставить их воспрянуть
духом.
Но для меня было очевидно – ещѐ два-три года подобного
застоя, и Бельгия созреет для исчезновения, фламандцы более-
менее очевидным образом растворятся в объединѐнной
Германии, а валлонцы, эти бесполые европейцы, ни французы, ни
немцы, будут просто вычеркнуты из истории; и тихое устранение
короля Леопольда, практически ставшего невидимкой,

89
изолированного от своего народа, слоняющегося между своей
пустой библиотекой и чуть более оживлѐнной детской, тем не
менее, с политической точки зрения не могло изменить
ситуацию.
Что мне оставалось делать? Надеяться на новую встречу с
Гитлером? Но о ней больше не было речи. Договариваться с
мелкими сошками в Брюсселе? Но они ничего не решали.
Помимо прочего, они пыжились от самодовольства, присущего
победителям в войне, свысока смотрящими на побежденных
штафирок. Мы испытывали обоюдную неприязнь. Нужно было
добиться того, чтобы в один день на равных говорить с Гитлером
и победоносным Райхом. Но как это сделать? На тѐмном
политическом горизонте не виднелось ни малейших проблесков.
Именно в это время, внезапно, 22 июня 1941 г., началась
превентивная война против Советов, сопровождаемая призывом
Гитлера к добровольцам всей Европы принять участие в битве,
которая должна была стать уже войной не только немцев, но
войной, общей для всех европейских солдат. Впервые с 1940 г.
возник общеевропейский план.
Отправиться на Восточный фронт?
Несомненно, скромный бельгийский контингент, который мы
сумели собрать вначале, не мог бы заставить обратиться в
бегство Сталина! Среди миллионов сражающихся, мы были лишь
горсткой.
Но наше мужество могло компенсировать нашу
малочисленность. Никто не мешал нам сражаться, подобно
львам, проявляя исключительное мужество, что доказало бы
нашим вчерашним врагам силу их теперешних боевых
товарищей, а, тем самым, и то, что народ, к которому они
принадлежат, заслуживает уважения и достоин того, чтобы
однажды стать признанным народом в Новой Европе.
Наконец, другого решения просто не было.
Конечно, могли победить и союзники.
Но, скажем честно, сколько европейцев верили в эту победу
осенью 1940 г. и в начале 1941 г.? Пять, десять процентов? Были
ли эти пять процентов более проницательны, чем мы? Сложно
сказать. Американцы, без участия которых поражение Третьего

90
Райха в 1941 г. казалось немыслимым, продолжали
придерживаться политики, выраженной в пословице: «И волки
сыты, и овцы целы». В своѐм большинстве они явно желали
остаться в стороне. Это подтверждали многократные опросы
общественного мнения в США. Что до Советов, кто в 1941 г. мог
представить себе, что их сопротивление окажется столь
упорным? Сам Черчилль в близком кругу говорил о том, что
поражение России – это дело нескольких недель.
Для европейца 1941 г. победа Гитлера была почти
несомненной, почти все были уверены в том, что он
действительно станет «господином Европы на тысячу лет», как
заявил нам Спаак. Но тогда не в Брюсселе, Париже или Виши,
увязших в мутном болоте политики выжидания, не сулящей
никаких результатов, надо было искать заслуг, которые
позволили бы побежденным в 1940 г. принять участие в
строительстве будущей Европы, заняв положение,
соответствующее в Истории достоинствам и возможностям их
родного Отечества.
Необходимо было показать пример. Мне даже не приходило
в голову отправить своих сторонников воевать где-то между
Мурманском и Одессой без меня, не разделив с ними страдания и
опасности битвы! И хотя я был отцом пяти детей, я отправился с
ними как простой солдат, чтобы даже самые недоверчивые из
наших товарищей увидели мою готовность разделить с ними все
горести и неудачи. Я даже не предупредил немцев о своѐм
решении.
Спустя два дня после того, как я публично заявил о своѐм
решении отправиться добровольцем на Восточный фронт, Гитлер
прислал телеграмму о моѐм назначении офицером. Я сразу
отказался. Я отправлялся в Россию, чтобы завоевать права,
которые позволили бы мне однажды с честью и на равных
обсудить условия будущего моей страны, а не для того, чтобы
ещѐ до первого крещения огнѐм заработать опереточные погоны.
Впоследствии – за четыре года изнурительных боѐв – я стал
сначала ефрейтором, потом сержантом, затем офицером, старшим
офицером, и каждое новое звание я получал «за отвагу,
проявленную в бою», приняв участие в семидесяти пяти

91
сражениях, обмыв свои погоны кровью семи полученных
ранений. «Я не увижусь с Гитлером до тех пор – заявил я своим
близким перед отправкой на фронт – пока он не наденет мне на
шею ленту с Рыцарским Крестом». Именно это и произошло,
спустя три года. Многократно раненный, неоднократно
награждѐнный, вырвавшийся из окружения, прорвав линию
фронта, где было сосредоточено одиннадцать дивизий, я отныне
считал себя вправе говорить с ним откровенно. Я намеревался
добиться от Гитлера – это подтверждено документально – такого
статуса для моей страны в новой Европе, который обеспечивал
бы ей территорию и возможности, превышающие все
существовавшие ранее, даже в самые славные годы нашей
истории, времѐн герцогов бургундских и Карла Пятого. Никто не
может оспорить существование этих соглашений. Французский
посол Франсуа-Понсэн, не питавший ко мне никаких тѐплых
чувств, опубликовал их в «Фигаро», приведя в подтверждение
карту будущей Бельгии.
Гитлер потерпел поражение. Поэтому наш договор,
заработанный ценою стольких страданий и крови, для
заключения которого потребовалось преодолеть множество
помех, потерял силу. Но всѐ могло сложиться иначе. Эйзенхауэр
пишет в своих воспоминаниях, что даже в начале 1945 г. у
Гитлера оставались шансы на победу. На войне, до тех пор, пока
не сложена последняя винтовка, всѐ остаѐтся возможным.
Впрочем, мы не возражали и против того, чтобы другие
бельгийцы, верившие в силу Лондона, также жертвовали собой
ради того, чтобы в случае победы другого «блока», обеспечить
обновление и возрождение нашей страны.
Безусловно, им, также вынужденным лавировать среди
всевозможных интриг и подводных камней, приходилось не
намного легче нашего. Достаточно вспомнить де Голля, который
подвергался тайной слежке со стороны англичан и, главным
образом, американцев; ему также приходилось терпеть те же
унижения и неприятности, которые нам постоянно доставляли
немцы, прежде чем мы сумели добиться гарантий и успеха
нашего дела.

92
Как нам, так и тем, кто оказался в Лондоне, было необходимо
сохранять стойкость, не позволить запугать себя, постоянно
отстаивать интересы своего народа. Несмотря на определѐнный
риск, было полезно, и даже необходимо, чтобы националисты с
обеих сторон попытали своего счастья, чтобы, независимо от
того, как кончится война, спасти свою страну.
И, тем более, это не оправдывает поведения тех, кто,
оказавшись на стороне победителей в 1945 г., бросился
перерезать глотки другим.
Самые разные мысли и цели воодушевляли наши умы и
сердца, когда, забросив за спину вещевой мешок, мы
отправлялись на Восточный фронт. Нашей первой, официальной
целью была борьба с коммунизмом. Но эта война могла легко
обойтись и без нас. Нашей второй и главной целью была не
просто война на стороне немцев, нашей целью было заставить
возгордившихся немцев, опьяненных многочисленными
победами, перестать третировать нас, жителей оккупированных
стран. Некоторые из них не упускали случая, чтобы выразить нам
своѐ презрение, и это продолжающееся лицемерие, естественно,
не могло не оскорблять нас. Но после совместных боѐв на
русском фронте они уже не смогли бы позволить себе
пренебрежительно относиться к представителям тех народов,
которые отважно сражались вместе с ними; эта битва сплотила
всех нас. Именно это и было основной причиной принятого нами
решения – переломить судьбу, заставить немцев-победителей нас
уважать, приняв участие в строительстве единой Европы, здание
которой было сцементировано также нашей кровью.
Мы пережили в России ужасные годы, пройдя через
неслыханные физические и моральные испытания. Человеческая
история не знала столь жестокой войны, в бескрайних снегах, в
бесконечной грязи. Часто голодные, никогда не знавшие отдыха,
израненные, раздавленные всевозможными бедами и
страданиями, мы закончили катастрофой, поглотившей нашу
юность и уничтожившей наши жизни… Но в чем состоит смысл
жизни? Новый мир рождается только благодаря
жертвоприношению. Да, мы пожертвовали собой, но жертва,
даже кажущаяся бессмысленной, никогда не является таковой

93
полностью. Однажды, она обязательно обретѐт смысл.
Чудовищное мученичество миллионов солдат, долгий,
предсмертный хрип молодежи, пожертвовавшей собой на
русском фронте, дало Европе духовную компенсацию,
незаменимую для еѐ обновления.
Европы лавочников было недостаточно. Нужна была также
Европа героев. И именно она, в первую очередь, была создана за
четыре года ужасающих битв.

94
Московские трамваи
Война Гитлера против СССР, начавшаяся 22 июня 1941 г.,
началась одновременно и хорошо, и плохо. Она началась хорошо,
поскольку огромный механизм немецкой армии сработал с
исключительной точностью. Хотя то там, то здесь возникали
небольшие помехи, отдельные воинские колонны сбивались с
маршрута, некоторые мосты проваливались под тяжестью танков,
всѐ это были мелочи. В первые же часы Люфтваффе на месяц
вывело из строя советскую авиацию и сделало невозможной
концентрацию противника. За десять дней Вермахт победоносно
продвинулся вглубь территории противника. Полный провал
русского фронта и крах советского режима казались
неизбежными в самое ближайшее время. Уинстон Черчилль
более других опасался этого, о чѐм свидетельствуют его
секретные депеши.
Но одновременно война началась плохо. И она закончилась
плохо именно потому, что плохо началась.
Прежде всего – и это было решающим фактором – она
началась поздно, очень поздно, слишком поздно, спустя пять
недель после даты, изначально запланированной Гитлером,
поскольку безумная авантюра Муссолини на греческой границе в
октябре 1940 г. торпедировала гитлеровские планы на Востоке.
Не в Сталинграде, не у Эль-Аламейна, не на берегах
Нормандии и не на мосту через Рейн у Ремагена, захваченном в
целости и сохранности в марте 1945 г американским генералом
Паттоном, но именно в горах, отделяющих Грецию от Албании,
во многом окончательно решилась судьба Второй мировой
войны.
Победы Гитлера стали для Муссолини самой настоящей
навязчивой идеей. Он, отец фашизма, был отодвинут на задний
план серией молниеносных – и неизменно победоносных –
военных кампаний, с барабанным боем осуществлѐнных
Гитлером от Данцига до Лемберга, от Нарвика до Роттердама, от
Антверпена до Биарицца. Немецкий орѐл раз за разом всѐ шире
раскидывал свои крылья над странами, захваченными почти в
мгновения ока, а миллионы пленных бесконечной колонной
95
ползли в лагеря для военнопленных Райха, всѐ более уверенного
в своих силах. Сам же Муссолини в военном плане только
проигрывал. Его вторжение in extremis во французские Альпы
завершилось унизительным провалом. Маршал Бадольо,
корыстный пьяница, прихвативший с собой из Аддис-Абебы
золотые сокровища, похищенные из дворца бежавшего негуса, в
июне 1940 г., продемонстрировал такую же тактическую
бездарность, как и его соперник, генерал Гамелен.
Франция была повержена, танки Гудериана и Роммеля почти
без боя продвинулись вплоть до Прованса, в этих условиях
десант в Ниццу должен был стать для итальянцев короткой
военной прогулкой по фруктовому саду с уже созревшими
плодами, но Бадольо, и так имевший в своѐм распоряжении
несколько месяцев для подготовки операции, запросил у
Муссолини еще двадцать один день для того, чтобы надраить до
блеска пуговицы на мундирах своих солдат. Операция быстро
позорно провалилась. Французы крепко врезали
припозднившимся агрессорам, нанесли им серьѐзный ущерб и
заставили их извалять в земле свои роскошные позолоченные
плюмажи.
В Африке вторжение в Ливию также шло не самым
блестящим образом; в первый же день в плен был захвачен один
итальянский генерал. Когда итальянской артиллерии, наконец,
посчастливилось сбить самолѐт, летящий безо всякого
прикрытия, оказалось, что это самолѐт маршала Бальбо. Его
подбили, как куропатку. Так самым знаменитым летчиком,
сбитым итальянцами в 1940 г., стал их прославленный
военачальник.
Шло время, но ничего не менялось. Итальянское вооружение,
шумно расхваливаемое на протяжении двадцати лет, было
дефицитным. Морякам не хватало усердия. Пехоте не хватало
нормального командования. Бестолковый маршал Грациани,
дрянной командир, предпочитал отдавать приказы, отсиживаясь в
пятнадцати метрах под землѐй, вместо того, чтобы находиться на
пятнадцать метров впереди своих войск, как это делал позднее на
итальянском фронте отважный ландскнехт, генерал Роммель.
Муссолини приходил в ярость и бешенство от этих провалов.

96
Он надеялся поправить свои дела благодаря легкому захвату
Греции, в подготовку которого были вложены миллионы, втайне
розданные афинским политиканам. Таким образом, победу
собирались просто купить, без особых проблем одолев врага,
заранее готового уступить и оказывать сопротивление только для
видимости. «Я купил всех! Эти подлецы греки прикарманили мои
миллионы и кинули меня!». Об этой удивительной сделке
конфиденциально поведал мне сам граф Чиано, министр
иностранных дел Италии, остроумный пройдоха, в июне 1942 г.,
когда во время нашей случайной встречи, оказавшейся
последней, на борту самолѐта, летящего в Рим, я спросил об этой
странной войне в Греции, проваленной столь экстраординарным
образом.
По словам Чиано (зятя Муссолини), в октябре 1940 г.
Муссолини решил резко ускорить события. Он не сказал ни слова
Гитлеру о планируемом вторжении. Когда немецкий канцлер,
находившийся во Франции, в Андае, куда он прибыл для встречи
с генералом Франко, услышал об этом проекте, он тотчас же
отправился специальным поездом в Италию, где через день на
перроне вокзала во Флоренции торжествующий Муссолини
приветствовал его словами: «Мои войска этим утром высадились
в Греции!». Гитлер приехал слишком поздно! Он мог только
пожелать успеха своему коллеге.
Но его пробрала дрожь. И не без оснований. Через несколько
дней вторгшиеся в Грецию через горы Пинд итальянские войска
были дезорганизованы и изгнаны из Эпира. Разгром приобретал
всѐ более трагические черты. Поведение итальянских
военачальников, хвастливых и самонадеянных в первый день, и
впавших в панику на второй, было достойно сожаления. Солдаты
были морально раздавлены. Они видели, как итальянский
экспедиционный корпус почти в полном составе был сброшен в
Адриатическое море, а всю Албанию наводнили белые юбки
греков8. Исполненным унижения, им пришлось обратиться к
Гитлеру, который в срочном порядке направил к Тиране
резервные немецкие силы.

8
Белые юбки – элемент парадной одежды греческих гвардейцев. – Прим. перев.
97
Положение было восстановлено, но главное заключалось не в
этом. Не было особой трагедии в том, что греки захватили
Албанию, довольно бесполезный придаток итальянской
Империи. В том, что у короля Виктора-Эммануила стало одним
владением меньше, не было ничего особо страшного.
Страшнее было то, что вступление греков в войну привело к
высадке в Греции англичан, автоматически ставших их
союзниками. Теперь, когда англичане закрепились в подбрюшье
Балкан, можно было почти не сомневаться, что они закроют все
пути на Восток, когда Гитлер проникнет вглубь бесконечного
советского пространства.
К этому можно добавить налѐты британской авиации с новых
баз, расположенных в большом количестве в Греции. Их
массированные бомбардировки могли привести к возгоранию
румынских нефтяных скважин, необходимых для снабжения
двадцати дивизий «Пантер», которые Гитлер готовился бросить
на пересечение двух тысячи километровой советской границы.
Риск возрос неимоверно.
Ситуация стала ещѐ более рискованной, когда той же зимой
Югославия короля Петра, подстрекаемая английскими агентами,
выступила против Германии. С этого момента возможность
начать наступление на СССР в ранее назначенные сроки была
потеряна окончательно. Молотов с особым цинизмом направил
югославскому королю поздравления от Сталина и заверения в его
моральной поддержке.
В результате этой глупой муссолиневской авантюры Гитлер,
прежде чем приступить к воплощению своих замыслов на
Востоке, был обречѐн предварительно расчистить Балканы,
прокатившись своими танками через всю Югославию и Грецию, а
также овладеть островом Крит, к тому моменту превратившимся
в своего рода английский авианосец. Это был чувствительный
удар.
За десять дней Югославия была побеждена и полностью
оккупирована. Затем пришло время Афин и Спарты. Свастика
засверкала над позолоченным мрамором Акрополя.
Парашютисты Геринга осуществили героическую победоносную
высадку на острове Крит, и за сорок восемь часов обратили

98
англичан в бегство. Корабли союзников, отступающие к Египту,
оказались столь же беспомощными, как утки в городском пруду.
Превосходно. Английская угроза была ликвидирована. Но
пять недель были потеряны, пять недель, которые Гитлер никогда
уже не смог наверстать.
Солдат, шаг за шагом – поскольку мы пешком прошли всю
Россию – я узнавал все детали этой трагедии. Одного месяца не
хватило Гитлеру, чтобы война на русском фронте закончилась в
1941 г., того самого месяца, который потеряли страны Оси из-за
раненного самолюбия Муссолини, которое подтолкнуло его к
этой плачевной и безрассудной авантюре на греческой границе.
Время было потеряно. И точно так же было потеряно нечто куда
более важное – техника.
Дело даже не в крупных потерях танков в ходе боѐв под
Белградом и на Коринфском канале. Но тяжѐлая танковая
техника серьѐзно пострадала в ходе трѐхсоткилометровых
маршей по горам и каменистым долинам.
Сотни танков нуждались в ремонте. Они не смогли принять
участие в наступлении 22 июня 1941 г., в момент грандиозного
рывка. Я говорю о том, что видел собственными глазами:
бронированные дивизии фон Клейста из группы армий «Юг» под
командованием фельдмаршала Рундштедта, шедшие через
Украину, насчитывали всего шестьсот танков, цифра, в которую
трудно поверить! Шестьсот танков против миллионов советских
солдат, тысяч советских танков, сумели, несмотря ни на что,
дойти до Ростова, до самого берега Чѐрного и Азовского моря до
наступления зимы, при том, что значительная часть этих
танковых подразделений была переброшена на соединение с
генералом Гудерианом, наступающим с севера, чтобы вместе с
ним осуществить крупнейшее окружение в мировой военной
истории в двухстах километрах к востоку от Киева.
Усиленная пятьюстами танками, группа немецких армий
«Юг» смогла бы до наступления холодов достичь Сталинграда и
Баку. Но эти танки были потеряны по вине Муссолини.
Сколь бы катастрофической ни была пятинедельная задержка
в графике наступления, дополнительная немецкая военная
техника с высокой долей вероятности могла бы компенсировать

99
это отставание во времени. Но еѐ не было, и в этом смысле война
также началась плохо.
Быстро выяснилось, что добытая информация о
боеспособности СССР оказалась ошибочной. Советы имели в
своем распоряжении не три тысячи танков, как об этом доносила
Гитлеру немецкая разведка, но десять тысяч, то есть их
количество в три раза превосходило число танков, выдвинутых
против них Германией. К тому же, некоторые виды русских
танков, такие, как Т-34 и КВ-2, были почти неуязвимы, обладали
повышенной надѐжностью и были специально сконструированы
для войны в условиях распутицы и зимы.
Ошибочными оказались и карты, составленные для
продвижения по русскому пространству: главные дорожные
артерии, по которым должны были пойти танки, вообще
отсутствовали, а имевшиеся просѐлочные дороги годились разве
что для езды на лѐгких тройках. На них увязали даже легковые
машины.
Но, несмотря на это, благодаря чудесам энергии, наступление
прошло успешно. За двадцать пять дней было пройдено и
захвачено шестьсот километров. 16 июля 1941 г. пал Смоленск,
последний крупный город на пути к Москве. От крайней точки,
достигнутой немцами при наступлении, – излучины реки Ельня –
до столицы СССР оставалось всего 298 километров!
Если бы наступление продолжалось бы в прежнем темпе,
через две недели цель была бы достигнута. Сталин уже готовился
эвакуировать дипломатический корпус за Волгу. Повсюду царила
паника. Демонстранты освистывали коммунизм. Кто-то даже
видел вывешенное на улицах Москвы наспех сделанное знамя со
свастикой.
Но устремиться к Москве, не представлявшей особого
стратегического интереса, означало бы отказаться от разгрома
огромного «котла», в который должно было попасть более
миллиона советских солдат, беспорядочно бежавших на юге по
направлению к Днепру и Днестру. Война ведѐтся не ради
уничтожения городов, но ради уничтожения боевой силы
противника. Если бы этот миллион русских оставили в покое, они
бы произвели перегруппировку в тылу. Поэтому Гитлер был

100
прав. Всю живую силу вместе с тяжѐлой техникой необходимо
было срочно взять в окружение, которое по своим масштабам
настолько превосходило все прежние, что по сравнению с ним
«котлы» в Бельгии и Франции 1940 г. казались детской
игрушкой. Одновременно с этим решалась экономическая задача
по обеспечению нормальной работы богатейших рудников
Донецка.
К несчастью, Гудериану не хватило сил, чтобы одновременно
продолжить наступление на Москву и разгромить противника на
другом краю России, под Донецком. В любом случае, вторая
операция почти наверняка началась бы слишком поздно.
Если бы Гитлер имел в своѐм распоряжении дополнительные
три тысячи танков, он мог бы, вместо того, чтобы временно
отложить захват Москвы, остановив свои танковые силы в
окрестностях Смоленска, вовремя и одновременно провести обе
эти операции – по взятию Москвы на востоке и по окружению
советских войск на юге. И даже начать третью операцию по
взятию нижней Волги и Кавказа до наступления зимы 1941 г.
Часто спрашивают, как мог Гитлер совершить такую ошибку
– недооценив силы противника, двинуться в наступление на
гигантскую советскую империю, имея в своѐм распоряжении
всего 3 254 танков, чуть больше того, чем он располагал при
вступлении во Францию в мае 1940 г.? Не стал ли он также
жертвой иллюзии, введшей в заблуждение многих стратегов,
после провальной кампании СССР в Финляндии зимой 1939-1940
гг.? Ничего подобного!
«Когда я отдавал приказ своим войскам войти в Россию, -
сказал он мне однажды – у меня было ощущение, что я ударом
плеча выломал дверь, за которой находится абсолютно тѐмное
пространство, о котором я не знаю ничего!».
А значит?.. Значит, нужно было дождаться открытия архивов
Heerswaffenamt9, чтобы узнать истину. Эти документы
свидетельствуют о том, что сразу после французской кампании
1940 г., Гитлер, видя растущую советскую угрозу, потребовал
увеличить производство танков с 800 до 1000 штук в месяц. В
этой цифре не было ничего безумного, и она была в несколько
9
(нем.) – управление вооружения сухопутных войск. – Прим.перев.
101
раз превышена годом позже. Заводы Райха могли бы выпустить
лишь половину танков, затребованных тогда Гитлером, чтобы
прорыв гитлеровских бронетанковых войск через СССР уже
нельзя было остановить.
Но уже тогда крупные генералы из Управления, которым
было поручено наладить тыловое производство, вели тайный
саботаж, закончившийся покушением на Гитлера 20 июля 1944 г.
Под предлогом того, что эти танки обойдутся в миллиард марок
(какая разница!) и потребуют привлечения сотни тысяч рабочих
(в Германии их было в избытке, в Вермахт ещѐ их не призывали),
Heerswaffenamt уменьшил заказы на их производство.
Саботажники пошли гораздо дальше. Гитлер потребовал,
чтобы на танки Т-III, ранее оснащаемые 37-мм пушками,
поставили новые 50-мм орудия со стволом 60 калибра, способные
пробивать даже самую мощную броню. Только к концу зимы,
когда было уже слишком поздно, Гитлер узнал, что вместо
предусмотренных им орудий L-60, на Т-III были установлены 50-
мм пушки со стволом лишь 42 калибра.
Как рассказывает Гудериан: «Когда Гитлер в феврале 1942 г.
заметил, что его указания не выполнены, хотя технические
возможности это позволяли, он впал в ярость, и никогда не
простил ответственным за это офицерам того, что они предпочли
действовать по собственному разумению».
Но зло уже было сделано.
Усилия по производству нового вооружения были крайне
несущественными. При наличии желания, за эти месяцы Третий
Райх мог бы легко выпустить пять, шесть тысяч новых, более
мощных танков, хорошо приспособленных к климатическим
условиям и сложностям рельефа, с которыми они должны были
столкнуться в грядущих сражениях.
И вот тогда наступление на СССР стало бы неудержимым.
Но этого не произошло. 22 июня 1941 г., вместо десяти
танковых дивизий, завоевавших Бельгию, Голландию и Францию
в мае предыдущего года, в наступление в России пошли двадцать
дивизий. Но это двукратное увеличение было чисто
теоретическим. Число дивизий возросло вдвое, но количество
танков в каждой дивизии также сократилось вдвое.

102
Несмотря на это, происходившее походило на чудо. Гудериан
форсированным маршем прорвался до Донецка, ведя бои с
неслыханной отвагой. В двух фантастических битвах – у Умани
под Киевом, без участия Гудериана, и под Полтавой – были
разгромлены советские силы на Днепре. Только после
последнего, самого крупного за всю войну окружения (665 000
человек, 884 единицы бронетехники и 3 718 захваченных
орудия), Гитлер отдал приказ Гудериану на бросок в северном
направлении для того, чтобы попытаться не только взять Москву
с тыла, то есть с юго-востока, но и продвинуться до Нижнего
Новгорода (сегодня Горький) на четыреста километров вглубь на
восток, до самой Волги!
Если бы эта операция завершилась успехом, она стала бы
величайшим танковым броском всех времен: от Польши до
Смоленска, затем от Смоленска до Донецка, от Донецка снова к
Москве, и, наконец, «80 лье над водой», на другой берег Волги!
Тысячи километров, пройденные за пять месяцев в непрерывных
боях! С изношенной техникой, с измотанным экипажем!
Гудериан прошѐл длинный путь назад, иногда преодолевая
до 125 километров за день. Одновременно с ним, все немецкие
танковые силы «Севера» отошли от находящегося прямо перед
ними Смоленска к советской столице. Москва должна была быть
взята в результате манѐвра, разработанного с совершенной
стратегической точностью. Война была бы выиграна!
Пять недель, потерянные до начала кампании, и нехватка
двух-трѐх тысяч танков, которые позволили бы удвоить натиск
ударных колонн, свели на нет этот последний невероятный
рывок, захлебнувшийся буквально в нескольких километрах от
цели. В конце октября 1941 г. танковые подразделения Райха
увязли в ужасной грязи. Ни один танк не мог продвинуться
вперѐд. Ни одну пушку невозможно было сдвинуть с места.
Всякое снабжение армии завязло на дорогах: не только питание
солдат, но и боеприпасы для артиллерии и бензин для танков.
Мороз доделал остальное. В ноябре и в начале декабря 1941 г. он
рос катастрофическим образом, от минус 15 до минус 20, до
минус 35, достигнув, наконец, минус 50! Таких жестоких морозов
в России не было более полутора веков!

103
Танки встали. У сорока процентов солдат были обморожены
ноги, в результате отсутствия зимнего обмундирования, о
котором даже не позаботилось военное интендантство в период с
1940 по 1941 гг. Одетые в лѐгкую летнюю униформу, нередко
даже без шинели и без перчаток, полуголодные, они неотвратимо
теряли последние силы. Между тем, у Советов были танки,
способные преодолевать грязь, мороз и холод. Первые
английские поставки начали прибывать в пригороды Москвы. Из
Сибири прибыли многочисленные свежие войска, которые до
этого удерживала в Азии опасность японского вторжения – также
не состоявшегося.
С каждым днѐм битва становилась всѐ более ожесточѐнной.
Тем не менее, немецкие ударные силы продолжали свой натиск,
невзирая на сложности. Выдвинувшиеся вперѐд фланги даже
обошли Москву с севера, в районе Красной Поляны. Другие
достигли пригородов Москвы и заняли трамвайное депо. Перед
ними, в искрящемся льду, которым было покрыто всѐ вокруг,
сверкали купола столицы Советов.
Именно там, в нескольких километрах от самого Кремля,
наступление захлебнулось окончательно. От армии остался один
скелет. В большинстве частей осталось меньше пятой части
прежнего состава. Солдаты падали на снег, не в силах подняться
вновь. Замѐрзшее оружие отказывалось служить.
Между тем, советские войска, закрепившиеся в нескольких
километрах от своих баз, в избытке получали питание,
боеприпасы и подкрепление в виде новых танков, которыми
сотнями выпускали на заводах Москвы. Они перешли в
контрнаступление. Выжившие в этой страшной эпопее немцы
были снесены этой волной. Битва за Москву была проиграна.
Более того, Сталин выиграл относительное спокойствие на шесть
зимних месяцев, шесть месяцев, которые позволили ему спастись
от непосредственной угрозы, и стали залогом его спасения в
будущем.

104
Русский ад
С декабря 1941 г. по апрель 1942 г. по всему русскому
фронту, растянувшемуся на три тысячи километров, от Петсамо
до Азовского моря, разыгрывалась одна и та же жестокая драма.
Мы, иностранные добровольцы, вместе с немцами затерянные в
этих страшных степях, терпели те же лишения – умирали от
холода и от голода, но, несмотря на это, продолжали сражаться. Я
со своими бельгийскими товарищами сражался в снегах Донецка.
Со всех сторон слышалось дикое завывание северного ветра,
доносившего до нас голоса врагов. Наши окопы были выложены
ледяными блоками. Приказы стали чистой формальностью,
главным было – не отступать. Страдания были невыразимыми.
Неописуемыми. Низкорослые лошадѐнки, доставлявшие нам
совершенно серые, замѐрзшие яйца и боеприпасы, промѐрзшие
настолько, что обжигали пальцы, раскрашивали снег каплями
крови, сочившейся из ноздрей. Раненые, упавшие в снег,
замерзали мгновенно. Поражѐнные конечности за две минуты
приобретали мертвенно-бледную пергаментную окраску. Никто
не рисковал выйти наружу, чтобы помочиться. В иные дни струя
мочи замерзала на воздухе твѐрдой жѐлтой дугой. Тысячи солдат
отморозили себе половые органы и анус. Носы, уши раздувались,
как огромные абрикосы, из которых сочился липкий кровавый
гной.
Это был кромешный ужас. Только на нашем участке фронта,
среди донецких сопок, за несколько месяцев умерло более
одиннадцати тысяч раненых, которых разместили в убогом
помещении школы, где, отрезанные от мира четырѐхметровыми
сугробами, военные врачи, падающие с ног от усталости,
ежедневно ампутировали сотни ног и рук, заштопывали
вспоротые животы, откуда из сгустков крови и замѐрзших
экскрементов вываливались покрытые поблѐскивающей
красновато-зеленоватой коркой внутренности, подобно
спутанным водорослям, засохшим на краю аквариума.
Ничем не защищенных раненных эвакуировали с передовой в
этот чудовищный госпиталь на тачках русских крестьян. Их тела

105
были едва прикрыты соломой, надѐрганной из крыш уцелевших
изб. Иногда перевозка растягивалась на несколько дней.
Мѐртвых уже давно не хоронили. Их едва забрасывали
снегом. Ждали потепления, чтобы предать их земле. Паразиты
пожирали нас заживо. В грязной форме плотно, как зѐрна в
кукурузном початке, теснились блестящие, как жемчужины,
яйца, отложенные кишевшими серыми вшами. Однажды, на
грани отчаяния, несмотря на холод, я разделся догола – я убил на
себе более семисот этих тварей.
Наша одежда превратилась в лохмотья. Почерневшее
исподнее ветшало с каждым днѐм. В конце концов, оно пошло на
срочные перевязки для раненых. Солдаты сходили с ума, и,
обезумев, с криками убегали в бескрайние снега, не разбирая
дороги. После каждого нового боя от четырех до шести человек
из батальона исчезало подобным образом. Степь мгновенно
поглощала их. Думаю, никогда, ни на одном краю земли, столько
людей не испытывало таких страданий.
Но, несмотря на это, они держались стойко. Общее
отступление через бескрайнюю, всепожирающую белую
пустыню было бы самоубийством. Отказ Гитлера, пославшего к
чѐрту запаниковавших генералов, требовавших отступить на сто,
двести километров, спас армию; об этом никогда нельзя
забывать. В сорока-пятидесяти градусные морозы, в снежных
бурях, сметающих всѐ на своѐм пути, чем могло закончиться это
отступление? Большинство погибло бы в пути, как погибла армия
Наполеона, которая предприняла отступление даже не в разгар
зимы, а в октябре и ноябре, то есть осенью. К тому же, Наполеон
отступал по одной главной дороге, а нам пришлось бы отступать
всем трѐхтысячикилометровым фронтом через степи, тонувшие в
гигантской ледовой мистерии. Из сотен тысяч людей, увлеченных
Наполеоном в отступление, выжило только несколько тысяч.
Что же тогда стало бы с немецкой армией, растворившейся в
бескрайней снежной пустыне, в январе и феврале 1942 г., когда
стояли самые ужасные морозы?..
Однажды, в январе 1942 г., чтобы просто наладить связь, нам
понадобилось семнадцать часов, чтобы преодолеть четыре
километра, лопатами и топорами расчищая проход в глубоком

106
снегу. Единственный снегоочиститель, имевшийся на нашем
участке фронта, не смог проломить ледяные стены, несмотря на
яростные усилия.
Но даже если бы нам удалось, ценой неимоверных
страданий, за две-три недели отойти на двести-триста
километров, что бы это изменило? Разве в нескольких
километрах от наших позиций было меньше снега? Разве там
было теплее? Большая часть армии погибла бы во время
отступления. Оставшиеся оказались бы в ещѐ более плачевном
положении, истощив этим усилием последние физические и
моральные силы, и вдобавок к этому понеся потери в
необходимой для обороны технике, часть которой пришлось бы
оставить на месте, а часть которой неизбежно была бы потеряна
по дороге. Прав был Гитлер, а не его генералы. Важно было
закрепиться любым способом, выстоять любой ценой.
Перетерпеть, выдержать все испытания, но выжить! А в случае
потери связи с тылами, наступать на врага, чтобы обеспечить
себя едой и найти хоть какое-то укрытие от непогоды.
Русские, выросшие в снегах, были не только физически
крепче нас и привычнее к суровым морозам, но на протяжении
веков научились выживать в этом ужасном климате. Они
мастерски сооружали укрытия от холода, защищающие их куда
надѐжнее, чем жалкие и неуклюжие импровизированные
убежища, построенные нами.
Некоторые их зимние лагеря напоминали полуподземные
поселения монгольских племен. Низкорослые энергичные
лошадки ютились среди этих крепких, коренастых вооружѐнных
мужиков, с прищуренными от постоянного вида сверкающего
снега глазами, со скулами, пожелтевшими от жира, которым они
обильно смазывали себя, чтобы защититься от мороза. На ноги,
обмотанные несколькими слоями тѐплых портянок, они надевали
валенки. Их многослойная форма была со всех сторон
непроницаема для северного ветра. Они жили так веками. И эта
суровая зима не стала для них особым сюрпризом. Надѐжно
защищенные от враждебной природы, они даже смогли перейти в
наступление на севере и на юге.

107
Нам пришлось начать контрнаступление, чтобы вернуть
потерянные степи. Мы вернули разрушенные деревни. Перед
почерневшими стенами изб мы возводили брустверы из ледяных
блоков. Километры снежного пространства разделяли наши очаги
сопротивления. Враг просачивался повсюду. Рукопашные были
ужасающими. 28 февраля 1942 г., в полуразрушенном селе под
названием Громовая Балка (Долина Грома!), где наш батальон
более восьми часов противостоял четырѐм тысячам наступающих
русских, за один только день мы потеряли в ужасающей схватке,
длившейся с шести часов утра до ночи, половину наших
товарищей. Мы отчаянно бились среди горы замѐрших
лошадиных трупов, которые звенели, как стекло, при попадании
в них пуль. Красные наступали плотными рядами, закутанные в
длинные лиловатые шинели. Мы косили их ряды, без передышки
накатывающие волна за волной.
Такова была русская зима. В течение семи месяцев вокруг
простиралась слепящая белизна. Холод терзал тела. Бои
подтачивали последние силы. Затем, однажды утром, над белыми
от снега холмами, взошло совершенно багровое солнце. Снег
стал постепенно сходить, обнажая увенчанные пучками соломы
длинные шесты, которые служили нам вешками, пока не были
окончательно погребены снегом. Коричневатые воды бурными
потоками стекали с холмов, собираясь в ложбинах. На фоне
голубого неба снова завертелись крылья мельниц. Подошѐл к
концу крѐстный путь сотен тысяч немецких и не немецких
солдат. Зимняя драма завершилась.
Но необходимо было начинать заново завоѐвывать Россию.
Военная тактика Гитлера строилась не только на новой стратегии
– массовом совместном наступлении танковых войск и авиации –
но и на эффекте внезапности.
В 1942 г. на этот эффект уже нельзя было рассчитывать.
Сталин был уже знаком с этой тактикой. Таким образом,
инициатива была потеряна. Со стратегической точки зрения,
гитлеровское вторжение было продумано гениально: Blitzkrieg,
то есть молниеносная война, стремительное вторжение в тылы
противника, массированные прорыв его линий обороны в
ключевых точках, на которые неожиданно обрушивались

108
основные силы. Таран составляла огромная масса танков, путь
которым предварительно расчищал массированный огонь
«Штук», разносящий всѐ вдребезги и сеющий страх в рядах
врага.
В Польше, Голландии, на севере Франции и в Югославии эта
новая формула войны оказалась успешной, поскольку во всех
этих странах она применялась впервые, что позволило сомкнуть
гигантские клещи из железа и огня за спиной сломленного,
деморализованного и мгновенно рассеивающегося противника.
За несколько дней в плен попало сто, двести тысяч солдат.
Ту же формулу Гитлер применил в 1941 г. при вторжении в
Россию, одним ударом добившись того же успеха, но в
несравненно большем масштабе, особенно на Украине и в
Донецке. За четыре месяца в плен попали несколько миллионов
солдат, были захвачены тысячи пушек и огромное количество
танков. Но Урал был гораздо дальше Пиренеев! Необходимо
было прорваться туда гораздо быстрее. Или, воспользовавшись
значительным превосходством в бронетехнике, провести в два-
три раза больше операций по окружению вместо того, чтобы
вынужденно ограниченными танковыми силами двигаться с
севера на юг и с юга на север. Холод опередил Гитлера,
обрушившись на него сорока-пятидесятиградусными морозами,
более сильными, чем сталь его танковых дивизий и воля его
отважных полководцев. Таким образом, в 1942 г. необходимо
было начинать всѐ заново, при этом более не рассчитывая застать
врасплох отныне предупреждѐнного противника.
Кроме того, Сталин также был гением в своѐм роде,
элементарным гением, который ежедневно закалял и обновлял
свою волю в чужой крови. У него было время не только на то,
чтобы раскрыть тайну гитлеровской стратегии, но и чтобы найти
защиту против неѐ. Для этого ему надо было просто выиграть
время; выиграть месяцы, годы, которые позволят ему
сформировать новые армии, безжалостно черпая новые людские
резервы из двухсотмиллионного населения СССР, создать
десятки танковых дивизий, количество которых, в конце концов,
станет просто подавляющим – двадцать тысяч танков против
нескольких тысяч – сравнительно с танковыми силами, которые

109
обеспечили молниеносные победы Гитлера с осени 1939 по осень
1941 гг.
Летом 1942 г. Гитлер одержал ещѐ несколько очень
зрелищных побед на Дону, Волге и Кавказе. Но попытки
организовать крупное окружение больше не приносили
желаемого результата. Как бык, которого можно застать врасплох
только единожды, советские, поняв, где могут крыться
подводные камни, каждый раз вовремя избегали их.
Последнюю ошибку Советы совершили в мае 1942 г. Она
заставила Сталина держаться настороже. Его войска поплатились
за преждевременную инициативу. Возможно, они пытались
прежде всего расстроить готовящееся крупное немецкое
наступление, торопясь собраться с силами на южном
направлении? Как бы то ни было, в начале мая 1942 г. в Донецке
нас едва не накрыло огромной лавиной советских войск,
хлынувших из района Харькова к Днепру и Днепропетровску.
Прорвав немецкий фронт, они ринулись вперед. Но их бросок
оказался безрезультатным. Чтобы разбить противника, прорвать
линию фронта ещѐ недостаточно. Красные пока до конца не
поняли, как работает механизм клещей окружения. Мы
позволили им раствориться в пустоте. Немецкие дивизии и
иностранные добровольцы, бельгийцы, венгры, румыны,
хорваты, итальянцы не растерялись. Все держались, как
привязанные к флангам вражеского прорыва. В результате
противник сам попал в клещи, поскольку продвинулся слишком
далеко, и сам бросок был организован слишком примитивным
образом. Снова, как в 1941 г., сотни тысяч русских оказались в
плену. Ни одной из советских частей, принявших участие в
операции, не удалось уйти. Мы сосредоточились по обе стороны
и за спиной советской массы, попавшей в наши сети.
Для русских это стало крупным поражением, которое
окончательно довершил Гитлер, использовав к своей выгоде эту
ужасную мясорубку, чтобы перейти в наступление на Орѐл, тем
самым открыв своим армиям дорогу к равнинам Дона,
Сталинграда и Кавказа.
Сталин окончательно понял, что он не может равняться в
тактике со своим победителем. Он больше не рисковал атаковать,

110
пока его силы не достигли значительного перевеса над силами
Райха.
Только тогда они смогли, за счѐт численного превосходства,
компенсировать тактическое превосходство бронетанковых войск
Гитлера, всѐ ещѐ остающееся подавляющим весной 1942 г., но
сокращавшееся по мере того, как молодые командиры Красной
Армии, свободные от рутинного невежества своих старших
коллег, благодаря настойчивости и толковом анализу поражений,
овладевали той стратегией, которая поначалу приносила Гитлеру
победы, но, в конце концов, обернулась его поражением.
Летом 1942 г. легко верилось в то, что Гитлер, устремившись
к южным границам советской России, в самом деле сумеет на
этот раз одолеть русского колосса. Прорывы июля и августа 1942
г. произвели сильнейшее впечатление. Даже мы, сами в них
участвовавшие, были опьянены собственными успехами. Мы
мчались по прекрасным равнинам Дона, по полям, засеянным
кукурузой и подсолнечниками трѐхметровой высоты,
простиравшимся до края золотистого неба. С автоматом на шее,
мы пересекали зелѐные реки километровой ширины, разлитые у
подножья холмов, возвышающихся над древними татарскими
захоронениями и увитых гирляндами зрелой виноградной лозы.
Мы делали по тридцать-сорок километров в день. За несколько
недель правый фланг наступления продвинулся до окрестностей
Сталинграда.
На правом фланге именно мы, переправившись через Дон,
вышли к озѐрам Маныча, которые ночами, благодаря
причудливой игре лунного света на поверхности воды,
напоминали поля, усыпанные миллионами призрачных ромашек.
Верблюды вздымали свои облезлые горбы, стѐртые, как старая
кожа. Облако пыли длиной в десятки километров тянулось за
танковыми колоннами, за которыми двигались тысячи молодых
пехотинцев с горлом нараспашку, распевающих во всѐ горло под
лучами жгучего летнего солнца. В начале августа на другом
берегу стремительных вод реки Кубани нашему взору открылись
ослепительные гигантские пики Кавказских гор, с белоснежными
вершинами, сверкающими, как хрусталь. На лесных прогалинах,
перед деревянными хижинами на сваях – для защиты от волков

111
зимой – армянки доили огромных буйволиц, с шеями,
свисающими серыми складками, как боа. Мы продвинулись
более чем на тысячу километров! Мы достигли границ Азии! Кто
мог нас остановить?
Однако, на самом деле, мы не достигли ничего, поскольку,
хотя мы и захватили землю, мы не сумели схватить за шиворот
противника. Он ускользнул прежде, чем мы смогли взять его в
окружение. Он испарился. Нам даже казалось, что его больше
нет. Он объявился только тогда, когда мы оказались в ужасной
дали от наших баз, почти достигнув конца нашего похода со
значительными потерями – большое число раненых,
искалеченных, больных дизентерией пришлось оставить по
дороге. Лето кончалось. И только тогда, когда заморосили первые
проливные осенние дожди, появились красные. Трагедия русской
зимы должна была повториться во второй раз? И мы опять
должны были всѐ потерять?
Осознав, наконец, что мясорубка, подобная 1941 г., приведѐт
его к окончательному поражению, Сталин серьѐзно позаботился о
том, чтобы его войска больше не попадали в ловушку. Ему лучше
было потерять тысячу километров, чем пять миллионов людей,
как в прошлом году. На войне пространство подобно гармони.
Оно растягивается и сжимается.
Нам удалось захватить лишь золотистый воздух лета и голую
землю. Рельсы железных дорог были разобраны на каждом
участке в десять метров. С заводов было эвакуировано всѐ
оборудование вплоть до последнего станка и последнего болта.
Повсюду горели угольные шахты, причудливые всполохи
пламени сводили с ума наших лошадей. В деревнях остались
только согбенные от возраста старики, набожные и
простодушные крестьянки, да пара светловолосых карапузов,
играющих возле деревянных колодцев. На городских и сельских
площадях нас встречали только ужасные статуи, всѐ время одни и
те же, сделанные из бетона – Ленин с азиатским прищуром глаз,
одетый, как мелкий буржуа, да грудастая спортсменка с
массивными бѐдрами – два бетонных истукана.
С серьѐзным сопротивлением мы столкнулись только гораздо
позднее, как раз в тот момент, когда понадобилось отстоять

112
завоѐванное, овладеть нефтяными скважинами у персидской
границы – подлинной целью нашего наступления на юг – в то
время как Паулюс должен был окончательно отбросить русских
на другой берег Волги, ставшей границей Европы. Но и там
советские войска внезапно упѐрлись.
В эти последние недели, когда мы впервые почувствовали,
что победа, то есть Россия, ускользает из наших рук, мною, как и
многими другими, нередко овладевали приступы отчаяния. В ста
километрах от турецкой Азии мы достигли высоких диких гор,
неизведанных дубрав, сквозь которые можно было пробраться
только с топориком, полных препятствий и затопленных
осенними дождями. Танки остановились. Даже звери не могли
пробраться сквозь чащу и околевали от голода под резкими
ударами шквалистого ветра. Мы с огромным трудом пробирались
сквозь этот насыщенный влагой лес, с вековыми деревьями,
продираясь сквозь густые колючие кусты дикого терновника.
Здесь царили советские, которые вовремя подготовили себе
потайные убежища в густых зарослях или наверху в ветвях
огромных деревьев. Повсюду они расставили нам сотни
незаметных ловушек, из которых обстреливали нас.
Дожди, смешанные с первым снегом, перешли в настоящую
бурю. Они разрушили за нашими спинами все переправы,
возведѐнные по дороге. Эти мосты были нашей последней
надеждой получить пищу и боеприпасы. Оставшись в
одиночестве, мы питались жѐстким мясом лошадей, околевших
неделю-две назад, трупы которых приносили бурлящие воды.
Ножами мы измельчали их в нечто вроде черноватой кашицы.
От желтухи солдаты превратились в призраки, только на
нашем участке, напротив Адлера и Туапсе, за несколько недель
были эвакуированы двенадцать тысяч больных желтухой. От
нашего Легиона, как и от многих других подразделений, осталась
лишь бледная тень – седьмая часть прежнего состава!
Изнеможенные, мы обосновались на высоте в более чем тысяча
метров, на горных вершинах, выметенных ураганами, под
деревьями, скрученными осенними ураганами. Красные
подбирались ночью, ползком от пня к пню, приближаясь к нашим
залитым водой окопам, служившим нам разделительной полосой.

113
Мы позволяли приблизиться им на два-три метра. В темноте мы
сходились в жестокой рукопашной. Днѐм стоял такой плотный
заградительный огонь, что трупы погибших за ночь оставались
висеть на проволоке, пока через две-три недели у них не начали
отваливаться головы, и нашим глазам открылось сводящее с ума
зрелище высыпавшихся из гимнастѐрок белѐсых позвонков.
Почти все были ранены. У меня была дыра в желудке и
прободение печени. Что мог я сделать, кроме как оставаться с
моими людьми на грани депрессии? Оголодавшие, обросшие, мы
были лишь человеческими обломками. Как в таком состоянии мы
переживѐм вторую зиму, когда под снегом окажется вся горная
цепь и все окрестности?
Именно тогда, 19 ноября 1942 г. в пять часов утра, на другом
краю южного фронта, на северо-западе Сталинграда, перед
мостом у Кременской, на Дону, загрохотали тысячи советских
пушек, тысячи танков пошли в наступление на позиции Третьей и
Четвѐртой румынских армий. Спустя неделю двести тридцать
тысяч немецких солдат попали в окружение под Сталинградом.
На самом деле, положение было не более тяжѐлым, чем те
двадцать котлов, в которые до этого попадали Советы, и
вырваться из него не составляло особого труда, если бы
некомпетентность и безволие этого ничтожества, которым был
генерал Паулюс, не превратили его за несколько недель в
катастрофу. Вторая мировая война приблизилась к большому
перелому. Прежде непобедимая, Германия Гитлера впервые
потерпела сокрушительное поражение. С этого момента она
покатилась по наклонной плоскости. Падение длилось почти
тысячу дней, пока последний труп, труп Гитлера, не сгорел в
Берлине, облитый двумястами литрами бензина, в почерневшем
от гари саду Канцелярии.

114
Гитлер, каким он был
Гитлер, этот человек, даже об обгоревших останках которого,
спустя десятки лет после его смерти, никто не может точно
сказать, сохранились ли они, или что с ними случилось, каким он
был? Кем был этот человек, перевернувший мир и навсегда
изменивший его судьбу? Каков был его характер? Какие чувства
он испытывал? О чѐм он думал? Что волновало его сердце? Было
ли у него вообще сердце? И каков был его внутренний путь,
приведший его к тому дню, когда в сотне метров от
торжествующих победу русских он вышиб себе мозги?
Я знал его, мы были знакомы на протяжении долгих десяти
лет, я видел его вблизи и в моменты его торжества, и в тот
момент, когда вокруг него рушился мир, созданный его руками и
его мечтами. Я знаю. Я знаю, каким он был – как политический
лидер, как военачальник, как простой человек со всеми
потрохами. Конечно, очень легко пинать труп мѐртвого врага;
можно говорить, писать, придумывать всѐ, что угодно, благо
публика примет всѐ, лишь бы это не противоречило
общепринятому представлению о Гитлере, – как о неком
чудовище! – а редкие свидетели, которые могли бы опровергнуть
это мнение, предпочитают помалкивать из опасения быть
подвергнутыми тому же позорному поруганию, что и мѐртвый
Гитлер.
Но меня совершенно не волнует ни то, что говорят публике,
ни то, что говорит она. Для меня важна истина, то, что я знаю.
Поистине нужно обладать тупоумием стада, чтобы поверить
в то, что человек, увлекший за собой сотни миллионов немцев, за
которого умирали миллионы молодых людей, был новым
Сарданапалом или Нероном, с утра до вечера пьющим кровь в
своѐм безумии.
Я вновь вижу его в Берлине, 1 мая 1943 г., на вершине
огромной трибуны, на аэродроме Темпельхоф. Стотысячная
толпа ревела от восторга под его взором. Однако я был
разочарован. Он был красноречив, но его речи не хватало
нюансов, она была слишком простой, слишком прямой и
115
довольно монотонной. Латинская публика была бы более
требовательной. Даже его ирония была грубовата. Это было
красноречие, как сила, а не красноречие, как искусство.
Не произвѐл на меня особого впечатления и его сверкающий
взгляд. Вопреки тому, что говорят, он вовсе не пронизывал
собеседника. В блеске его красивых голубых глаз не было ничего
непереносимого. Конечно, в его живом взоре чувствовалась сила,
но он не стремился ни запугать, ни подчинить, ни тем более
обольстить. Можно было пристально смотреть ему прямо в лицо,
не чувствуя себя подавленным, и это ничуть не раздражало его.
То же самое можно сказать и о знаменитых флюидах.
Безумная старуха, румынская принцесса Елена дописалась до
того, что, якобы, при рукопожатии от пальцев Гитлера исходил
некий электрический разряд, несомненно, дьявольского
происхождения!
Между тем, рукопожатие Гитлера было не крепким, но
скорее мягким. Обычно, особенно при встрече с близкими
друзьями, Гитлер даже не подавал руку, а пожимал вашу руку
обеими своими. Никогда я не чувствовал в этом прикосновении
ничего особенного, как эта спятившая от старости румынская
принцесса. Никогда я не подпрыгивал от него, как от разряда
тока! Это было самое обычное рукопожатие, ничем не
отличающееся от рукопожатия арденнского лесника.
Гитлер был прост и очень аккуратен. Меня всегда поражали
его уши, блестящие, как раковины. Поверьте мне, он не
разыгрывал из себя плейбоя. Его одежда была всегда тщательно
вычищена, но не более того. Он носил одну и ту же военную
форму безо всяких изысков. У него был 43-ий размер обуви:
когда, однажды ночью я заявился к нему, обутый в русские
валенки, он вытащил из своего гардероба пару ботинок и отдал
их мне, предварительно набив в носок несколько кусков газеты,
чтобы моя нога не болталась в них, так как я носил 42-ой. Эта
подробность свидетельствует о том, насколько прост был он в
общении.
Единственное, в чѐм он испытывал потребность, это в
красивых вещах. На деньги, полученные им как обладателем
авторских прав на «Майн Кампф», он купил прекрасную картину

116
Боттичелли и повесил еѐ над своей кроватью. Это были
единственные деньги, которые он потратил на себя. Он умер, не
оставив ни пфеннига. Его не волновал вопрос личного состояния.
Я уверен, что в последние годы своей жизни он ни разу не
задумывался о деньгах.
На еду у него уходило десять минут. Это было довольно
ошарашивающее зрелище. Этот человек, ложившийся спать в
пять-шесть часов утра, и уже к одиннадцати бывший на ногах, с
очками в руках, склонившись над документами, едва питался,
причем такой едой, которая, по мнению широкой публики, «не
даѐт сил». Он переносил громадное напряжение войны, ни разу
не съев ни кусочка мяса. Он не ел яиц. Он не ел рыбы. Только
макароны и овощи. Пара пирожных и вода. Всегда и только вода.
На этом кулинарные пиршества Гитлера заканчивались!
Он питал просто поразительную страсть к музыке. У него
была потрясающая музыкальная память, которой, по слухам,
отличался и де Голль. Однажды услышав какую-нибудь
мелодию, он запоминал еѐ навсегда. Он без единой ошибки
насвистывал еѐ, сколь длинной бы она ни была. Вагнер был для
него богом. Он знал все его произведения до самых мелких
деталей. Он мог перепутать Изабеллу-Католичку (XV в.) и
Изабеллу II (XIX в.), но никогда не спутал бы двух нот из всего
мирового музыкального репертуара.
Он любил свою собаку. Во время Первой мировой войны у
него украли собаку. Это было одним из наиболее печальных
событий его молодости. Да, именно так. Я знал Блонди, его
собаку последних лет. Это отважное животное расхаживало из
угла в угол по своей конуре, словно бы так же, как и он, ощущало
на себе бремя трагических событий на русском фронте. Гитлер
сам готовил ей еду, и в полночь покидал на некоторое время
посетителей, чтобы накормить своего друга.
А подружки? В этом вопросе его недоброжелатели поистине
превзошли все границы безумной фантазии, вплоть до садизма.
Если уж и был человек, почти целиком равнодушный к женской
любви, так именно Гитлер.
Он никогда не говорил о женщинах. Он приходил в ужас,
слыша скабрезные шутки, к которым склонны многие мужчины,

117
особенно мелкие натуры. Скажу больше, он был стыдлив. И
особенно стыдился проявлять свои чувства.
Но его приводила в восхищение женская красота. Однажды
он вспылил, когда выяснилось, что сопровождавший его офицер
не спросил адреса у одной изумительно прекрасной девушки,
пробившейся к машине, чтобы поприветствовать его. Нет, он не
собирался назначить ей свидание, как это сделала бы сотня
мужчин, оказавшихся на его месте. Он просто хотел послать ей
букет.
Ему нравилась женская компания. Я очень хорошо знал
Зигрид фон Вельдсек (Siegried von Weldsek), одну из
красивейших женщин Райха – высокую, светлоглазую, с
удивительно мягкой кожей и небольшой красивой грудью.
Многие были без ума от неѐ. Я провѐл с ней последние
спокойные часы войны, когда она приехала на мой участок
фронта на Одере как раз для того, чтобы разыскать связку писем,
написанных еѐ другом, Фюрером.
И что же! Как она сама поведала мне, все их отношения, по
сути, сводились к тому, что каждый вторник она приходила к
нему, - приходила не одна – чтобы наслаждаться музыкой! Для
Гитлера не было тайной, каким успехом он пользуется у женщин.
Миллионы немецких – и не только немецких – женщин были
влюблены в него. У него был целый шкаф, набитый письмами от
женщин, которые умоляли его стать отцом их ребѐнка, хотя он
даже не ухаживал за ними! Добавлю, что любовь не принесла ему
ничего хорошего. Все его привязанности были отмечены
ужасным роком.
Всѐ начиналось невинно. Героиню звали Стефания. Гитлеру
было тогда шестнадцать. Каждый вечер он проводил на мосту
Линца, чтобы увидеть, как она проходит по нему. И что же! За
все эти долгие месяцы наблюдений он ни разу не осмелился
сказать ей ни слова. Это покажется невероятным, но Гитлер был
робок. Да, робок, как девушка на первом причастии. Два года он
чахнул от этой любви на расстоянии. Он рисовал дворец,
естественно, в вагнеровском стиле, в котором они должны были
прожить счастливую жизнь. Он писал ей из Вены безумные
письма, написанные нервным почерком и пестрящие множеством

118
исправлений. Но подпись была неразборчива и обратный адрес
не указан.
«Да, правда, я помню. Но как давно это было. Пятьдесят лет
назад. Да, я получала письма, о которых вы говорите. Что? Вы
утверждаете, что это были письма Гитлера?». Это слова
Стефании. Никогда влюбленный в неѐ Гитлер не осмелился
представиться ей. Она вышла замуж. Она живѐт в Вене, совсем
пожилая дама, вдова подполковника. Она была первой любовью
Гитлера. В свои двадцать лет, полностью поглощѐнный этой
немой любовью, он ещѐ оставался девственником. Именно так.
Это правда. Полная правда.
Само собой, ходят сотни глупейших историй о любовницах
Гитлера – венских проститутках, естественно, еврейках, и даже о
сифилисе, которым якобы одарили его эти дамы. Но всѐ это ложь.
За всю свою юность Гитлер любил только одну женщину –
Стефанию. И он ни разу даже не заговорил о ней.
Если любовь к Стефании закончилась ничем, то остальные
влюблѐнности Гитлера имели катастрофические последствия.
Для всех женщин, которых сжимал в своих объятиях человек,
безусловно, бывший самым обожаемым мужчиной в Европе, их
роман заканчивался ужасной трагедией. Первая повесилась в
гостиничном номере. Вторая, его племянница Гели, застрелилась
из собственного револьвера в своей квартире в Мюнхене. Гитлер
едва не обезумел от отчаяния. В течение трѐх дней он расхаживал
из угла в угол по своей маленькой баварской квартире на грани
самоубийства. Он никогда не забывал Гели. Она была повсюду.
Еѐ бюст всегда был украшен цветами.
Третьей любовью была Ева Браун, личность, окружѐнная
множеством баснословных – часто нелепых, иногда гротескных –
легенд.
Я был свидетелем их отношений. Я знал о ней всѐ. Она
работала мелкой служащей у лучшего друга Гитлера,
мюнхенского фотографа Хоффмана, с которым мы также
дружили. Она была безумно влюблена в красивого, но тогда
весьма дурно одетого Гитлера, в его ужасном, вечно мнущемся
светлом габардиновом плаще, с чѐлкой, свисающей как хвост
мѐртвой птицы, с крупноватым носом, громоздящимся над

119
мелкой щѐточкой его усов. Но прекрасная, пухленькая,
розовощѐкая Ева была влюблена в него безоглядно. Она пыталась
хитростью выманить у него поцелуй. Однажды, в новогоднюю
ночь она уговорила Хоффмана позвонить Гитлеру и пригласить
его присоединиться к их празднику. Тот редко бывал в гостях. И
даже новогоднюю ночь проводил в одиночестве в своей
двухкомнатной квартире. Но в конце концов он позволил
уговорить себя и приехал к ним. Когда, не замечая того, он
проходил под веткой омелы, Ева, поджидавшая этого момента,
бросилась ему на шею и поцеловала, следуя старинному обычаю.
Гитлер резко остановился, покраснел как новобранец,
развернулся на каблуках, сорвал с вешалки свой габардиновый
плащ и, не сказав ни слова, выскочил на улицу. Уверяю вас, с
женщинами он был невероятно робок. Один-единственный
поцелуй заставил обратиться в бегство того, от кого спустя
десять лет спасалась бегством целая Европа!
Но на этом дело не кончилось. Бедная Ева влюбилась ещѐ
больше. И вновь разразилась трагедия. Когда она окончательно
поняла, что дорогой Адольф неприступен, она также взяла
миниатюрный револьвер и разрядила его себе прямо в сердце.
Вспоминать об этой попытке самоубийства не принято. Но за
десять лет до того, как покончить с собой в Берлине, вместе с
Гитлером, Ева Браун из любви к Гитлеру попыталась впервые
совершить самоубийство в Мюнхене. С учѐтом двух предыдущих
смертей, ему было чего испугаться. Ева не умерла. Гитлер
захотел узнать, было ли это настоящим самоубийством или она
просто хотела произвести на него впечатление, разыграв
маленькую комедию. Заключение, данное по его запросу
профессором из мюнхенского университета, категорически
гласило, что от смерти Еву спасли всего несколько миллиметров.
Она действительно была влюблена в него до конца, она,
предпочетшая умереть, чем быть лишѐнной возможности
принести себя в дар своему возлюбленному. Именно тогда Ева
Браун вошла в жизнь Гитлера. Но еѐ присутствие в его жизни
было скромным. Их никогда не видели наедине. Еѐ приглашали в
Берхтесгаден, но всегда в компании других молодых женщин,
работавших у Фюрера. Они сидели на освещенной солнцем

120
террасе, выходящей на серые, голубые и белые Альпы, и не было
в мире дружбы – а это была прежде всего дружба – более
сдержанной, чем эта любовь. Все истории о детях Гитлера –
чистая фантазия. Гитлер обожал детей, он любил возиться с ними
на своей террасе. Но никогда у него не было детей – ни от Евы,
ни от других женщин. Женщины были для него не более, чем
проблеском красоты, освещавшим тяготы его политической
деятельности, составлявшей для него смысл жизни. Но женские
лица, на которые падал его взгляд, каждый раз омрачала
смертельная тень.
История с револьверными выстрелами на этом не
закончилась. Очередная женская бомба взорвалась под балконом
Гитлера в первый день Второй мировой войны. На этот раз
покончить жизнь самоубийством попыталась одна англичанка.
Это была чудесная девушка. Я хорошо знал еѐ и восхищался ей,
как и еѐ сѐстрами, одна из которых была женой Освальда Мосли,
вождя английских фашистов. Все они были красивы. Но Юнити –
Юнити Митфорд – была подобна греческой богине, стройная,
светловолосая, она была живым воплощением совершенного
германского типа. Она надеялась, что вместе с Гитлером они
станут воплощением англо-германского союза, о котором всегда
мечтал Гитлер, и о котором он говорил буквально за несколько
дней до своей смерти. Она повсюду следовала за Гитлером.
Преображѐнная, сияющая, она стояла среди толпы, через
которую он проходил, направляясь к трибуне. И каждый раз при
виде еѐ лѐгкая улыбка на краткий миг освещала суровое лицо
Гитлера. Но и только. Гитлер любовался еѐ прекрасным лицом и
совершенным телом, что особенно было заметно в доме Вагнера
в Байрете, но этим и ограничивалась вся идиллия. Гитлер был
тогда накануне войны, и вряд ли отливающие золотом волосы
прекрасной Юнити могли стать единственным предметом его
забот.
Но для Юнити Гитлер был всем. Когда 3 сентября 1939 г.
началась война с Англией, Юнити, поняв, что еѐ любовь
разбилась, перебралась через розовые кусты, цветущие под
окнами кабинета Фюрера и вытащила револьвер из своей
сумочки. Она получила тяжѐлое пулевое ранение в голову, но

121
осталась в живых. И тогда произошло нечто совершенно
необычное. После того, как лучшие хирурги Райха, которым он
доверил еѐ жизнь (несмотря на разгар войны в Польше, он
каждый день посылал ей розы), спасли еѐ, он организовал еѐ
возвращение в Великобританию. На дворе уже стояла зима 1939-
1940 гг., когда все основные страны континента включились в
конфликт. Но Гитлер позаботился о том, чтобы раненную
перевезли на специальном поезде не только через Швейцарию, но
и через всю французскую территорию, вплоть до Дюнкерка,
откуда на корабле, в сопровождении выделенных для защиты
самолѐтов Люфтваффе еѐ доставили к берегам Родины. Но это не
помогло. Юнити, опустошѐнная горем, прожила только до конца
войны. После того, как 30 апреля 1945 г. труп Гитлера сгорел в
языках пламени в саду Канцелярии, она также позволила себе
умереть.
Итак, с 1939 г. рядом с Гитлером оставалась только Ева. Еѐ
роль в его жизни до самого конца оставалась более чем
скромной. Я говорю об этом, так как в это время я провѐл почти
целую неделю рядом с Гитлером в его генеральной Ставке. Ева
Браун не появлялась там никогда. Впрочем, и ни одна другая
женщина не удостоилась его близости на протяжении этих
четырѐх лет войны, которые он провѐл затворником. Ева писала
ему письма. Она звонила ему вечером, около десяти часов. Этим
и ограничивалась их неторопливая любовь, сколь романтичная,
столь и сдержанная. Только в конце войны она завершилась
грандиозным финалом. Когда Ева поняла, что всѐ рушится, что
человек, которого она любит больше всего, стоит на пороге
гибели, она срочно на самолѐте отправилась в пылающий Берлин,
чтобы умереть рядом с ним.
И только тогда, в последний день своей жизни, в знак
почтения к мужеству немецкой женщины и жертвенности
любящей женщины, предпочитающей скорее умереть, чем
продолжать жить после смерти своего возлюбленного, Гитлер
взял еѐ в жѐны. Он не женился раньше, поскольку единственной
его женой была Германия. Но в этот день он покидал Германию
навсегда. Поэтому он взял в жѐны Еву. По сути, это было жестом
почтения. Свою последнюю ночь он провѐл один, без неѐ. Он был

122
сдержанным героем. Он остался таким и на пороге смерти.
Трагической была жизнь, трагической стала смерть. Когда, рядом
с облитым керосином трупом Гитлера, в огне стало потрескивать
тело Евы, она внезапно приподнялась из огня. На мгновение всех
охватил ужас. Но затем оно вновь рухнуло в языки пламени. Так
сгорела последняя любовь Адольфа Гитлера.
Несмотря на фантастичность любовной истории вождя
Третьего Райха, на самом деле, она играла незначительную роль в
его жизни в целом. Его целиком поглощала борьба. Ни один
политик на Земле никогда не сумел так поднять народ, как это
сделал Гитлер. Однако сегодня надо основательно потрудиться,
чтобы отыскать среди широкой немецкой публики бывшего
гитлериста, бесстрашно признающего себя таковым!
Правда, однако, состоит в том, что почти все немцы были
гитлеристами, кто с самого начала, кто – позднее. Каждые новые
выборы, каждый новый плебисцит прибавлял Гитлеру
потрясающее количество новых сторонников, в этом Германия
достигла почти полного единодушия. Люди голосовали за него
по собственной воле. Никто их к этому не принуждал. Никто их
не контролировал. Будь то территория Райха или регионы, пока
ещѐ находящиеся под чужеземным владычеством (Саар, Данциг,
Мемель) – результаты были одинаковы. Утверждать обратное –
ложь. С каждыми новыми выборами немецкий народ
подтверждал свою преданность Фюреру. И почему бы он не
должен был этого делать? Он вытащил страну из экономического
застоя. Он дал работу миллионам отчаявшихся безработных.
Сотни новых социальных законов гарантировали трудящимся
работу, медобслуживание, досуг, достоинство. Гитлер придумал
для них народный автомобиль Фольксваген, продаваемый в
долговременную рассрочку на условиях незначительных выплат.
Тысячи рабочих могли совершить круиз от фьордов Норвегии до
Канарских островов. Он оживил промышленность Райха,
ставшую самой модернизированной и самой эффективной на
всѐм континенте. За четверть века до того, как Франция решилась
пойти по тому же пути, он обеспечил Германию прекрасными
автострадами. Он воссоединил нацию, он вернул армию стране,
которая до этого имела право строить только картонные танки.

123
Из побеждѐнной, обескровленной Первой мировой войной
страны (три миллиона погибших!) он воссоздал сильнейшее
государство Европы!
Но прежде всего – об этом крепко забыли, но именно это
было главным достижением Гитлера, политически изменившим
Европу – он примирил рабочую массу с Родиной.
Интернациональный марксизм – и различные космополитические
течения – за пятьдесят лет повсюду оторвали народ от
национального государства. Красные рабочие выступали против
своих стран – и не без причин – поскольку Родина для
обеспеченных людей, для них нередко была мачехой.
В Бельгии они шли за красными знаменами, с изображением
сломанного ружья. Во Франции они устраивали бунты в армии,
как Марти. В Германии коммунисты срывали погоны с офицеров.
Отечество – это для буржуа. Марксизм был анти-Отечеством.
Гитлер, благодаря своей революционной программе
социальной справедливости, и благодаря значительному
улучшению жизни трудящихся, вернул в лоно национальной
идеи миллионы пролетариев, прежде всего, шесть миллионов
немецких коммунистов, которые, казалось, были навсегда
потеряны для своей Родины, более того, сознательно наносили ей
вред, и даже могли бы стать еѐ могильщиками.
Настоящей победой – долговременной и обещавшей стать
окончательной победой – которую Гитлер одержал над
марксизмом, стало примирение национализма и социализма,
отсюда и возникло название партии – национал-
социалистическая, поистине прекраснейшее во всѐм мире из
имѐн, когда-либо данное партии. К естественной любви к своей
земле, которая, однако, сама по себе была бы слишком
ограниченной, он присоединил универсальный дух социализма,
не на словах, а в реальной жизни ведущий к социальной
справедливости и к уважению к трудящимся. Раньше, до Гитлера,
национализм слишком часто становился вотчиной буржуа и
средних классов. И напротив, социализм был почти всегда
исключительной собственностью рабочего класса. Гитлер
синтезировал обе идеи. Но разве стареющий де Голль не пытался
сделать то же самое?

124
Хуже всего дело обстоит с признанием достижений Гитлера в
области военной стратегии. Не считая Картье, который в своей
книге «Военные тайны, рассекреченные в Нюрнберге», опираясь
на документы, доказал весь масштаб военного гения Фюрера,
среди людей, мнящих себя великими умами, остаѐтся хорошим
тоном с иронической снисходительностью говорить о
неуместном вмешательстве Гитлера в военные операции. Однако
прав именно Картье.
Рано или поздно история признает, что самым сенсационным
в Гитлере был его военный гений. В высшей степени творческий
гений. Ошеломляющий гений. Он стал творцом современной
стратегии. Его генералы, с большей или меньшей степенью
согласия, воплотили его теории в жизнь. Но сами по себе они
стоили не больше, чем итальянские или французские генералы,
принадлежащие к тому же поколению. Как и те, они готовились
воевать по старинке, и до 1939 г. с трудом понимали значение
комбинированных действий авиации и бронетанковых войск, на
необходимости которых настаивал Гитлер.
То же де Голль, которого принято считать первопроходцем в
этой области, является таковым лишь отчасти. Он понял, что для
прорыва фронта нельзя использовать танки как обычные пушки
на колѐсах, равномерно распределив их между пехотными
батальонами. В этом смысле он упразднил устаревшие теории
французского Генштаба. Но, в отличие от Гитлера, обладавшего
гибким умом, он не сумел додуматься до необходимости
поддержки наземного наступления – осуществляемого крупными
бронетанковыми соединениями, наносящими удар в заданном
направлении – одновременной массированной воздушной атакой
при помощи авиационных эскадрилий, волна за волной
обрушивающихся на участок фронта, предназначенный для
прорыва, тем самым сводя на нет почти всякую возможность
организованного сопротивления. Без поддержки «Штук»
танковый прорыв у Седана 13 мая 1940 г. был обречѐн на
неудачу. Именно массированный налѐт тысяч «Штук» на левый
берег Мааса расчистил путь танкам для дальнейшего
продвижения.

125
Некоторые немецкие военные, такие как Гудериан, Роммель
и Манштейн, уже в 1934 г. сумели оценить значение новой
стратегии, разработанной Гитлером. Но, по правде говоря, речь
шла о малоизвестных офицерах, к тому же невысокого звания. Их
также открыл Гитлер, почувствовавший в них людей, способных
усвоить его идеи. Он же поспособствовал их продвижению по
служебной лестнице, доверив им командование и обеспечив
необходимыми средствами. Но таких было немного.
Большинство же немецких генералов, упрямо не желавших
признавать эти новшества вплоть до 1940 г., оставались
высококвалифицированными специалистами по устаревшей
стратегии, которая никоим образом не смогла бы обеспечить ни
полный захват Польши в трѐхнедельный срок, ни тем более
фантастический танковый бросок от Седана к Нанту и Лиону в
мае-июне 1940 г.
В военной области Гитлер был первооткрывателем. Обычно
говорят о допущенных им ошибках. Но в тех условиях, когда ему
приходилось непрестанно изобретать в этой области, было бы
удивительно, если бы он не совершил ни одной. Помимо
стратегии совместного использования наземных
механизированных и воздушных сил, – которую будут изучать в
военных академиях до Конца Света – он разработал такие
разноплановые операции, как высадка в Норвегии, захват Крита,
применение танковых подразделений для войны в пустынях
Африки – о чѐм ранее никто даже не мог подумать – и так далее,
вплоть до воздушных мостов. Воздушный мост в Сталинград был
столь же трудным, сложным и опасным, как и тот, что
организовали американцы для снабжения Берлина спустя
несколько лет.
Гитлер досконально знал устройство каждого мотора,
преимущества и недостатки любых артиллерийских орудий, все
виды подлодок и кораблей и состав флота каждой страны. Его
познания и память в этой области были просто потрясающими.
Никто ни разу не смог поймать его на ошибке. Он разбирался в
этих вопросах в тысячу раз лучше, чем крупнейшие специалисты.
Но кроме этого надо было обладать ещѐ сильной волей. И он
всегда обладал ею в избытке. Только его стальная воля позволяла

126
ему преодолевать все препятствия в политике, побеждать в таких
фантастических обстоятельствах, которые сломили бы любого
другого. Именно она позволила ему прийти к власти с
соблюдением всех законов, добившись признания в Райхстаге,
где его партия, хотя и самая многочисленная в Райхе, была в
меньшинстве в тот день, когда фельдмаршал Гинденбург
назначил его канцлером.
Сила сочеталась с хитростью, Гитлер был ловок и хитроумен.
И, одновременно, он отличался жизнерадостностью. Его рисуют
диким животным, в ярости катающимся по полу и вырывающим
зубами куски из ковра. Говоря между нами, я с трудом
представляю, какими же челюстями надо обладать, чтобы
осуществить этот подвиг! Я провѐл несколько дней и ночей
рядом с Гитлером. И ни разу мне не доводилось наблюдать
подобных приступов ярости, столь многократно описанных.
Впрочем, даже если бы такие приступы и случались, в этом
не было бы ничего необычного. Найдется ли человек, который,
неся на своих плечах в тысячу раз меньший груз забот, нежели
Гитлер, ни разу не выходил из себя? Найдѐтся ли хотя бы один
муж, ни разу не устраивавший своей жене бурной сцены, ни разу
не хлопнувший дверью, ни разу не разбивший тарелки?.. Если бы
Гитлер иногда выходил из себя, в этом не было бы ничего
неправдоподобного. Тем более, что поводов для раздражения у
него обычно было более чем достаточно: тупые генералы,
которые ничего не понимали, тянули время, отказывались
повиноваться, саботировали отданные приказы; соратники,
постоянно норовящие обмануть; не соблюдавшиеся темпы
производства; удары судьбы, сыпавшиеся со всех сторон;
роковые предательства в ближайшем окружении. Но, несмотря на
всѐ это, Гитлер умудрялся сохранять полное спокойствие.
Мне вспоминается один очень типичный случай. Однажды
осенним полуднем 1944 г. я был у Гитлера, куда мы приехали
вместе с Гиммлером на его длинной зелѐной машине. Мы пили
чай, когда на нас обрушилась обескураживающая новость об
успешной высадке английского парашютного десанта в
Голландии в тылу у немцев в Арнеме, рядом с Нимегом. Под
ударом оказалась вся оборонительная система Гитлера на

127
Западном фронте, не говоря уже о прямой угрозе Руру! Позднее
охотно рассказывали, что некий предатель из голландского
Сопротивления заранее сообщил немцам об этой операции, что и
позволило им за несколько дней уничтожить эти британские
подразделения. Но это ложь, одна из множества лживых историй,
сфабрикованных после 1945 г. Я могу это утверждать, поскольку
был свидетелем того, как приняли эту новость Гитлер и Гиммлер.
Сначала они остолбенели от удивления. Но я видел и то, что
было потом. Я видел, как Гитлер, за пару минут овладев собой,
вызвал старших офицеров, и в течение двух часов обдумывал
сложившееся положение, оценивал данные, а затем в полной
тишине, спокойно, не повышая голоса, диктовал приказы. Его
поведение было безукоризненно и великолепно. Закончив, он
распорядился подать чай. И до самой ночи, закрыв тему войны,
он говорил со мной о либерализме. Уверяю вас, за всѐ это время
он не сгрыз ни единого кусочка ковра! Он даже немного шутил, а
потом ушѐл, спокойный, слегка сутулый, на прогулку под
соснами со своей собакой Блонди.
Несмотря на все эти сказочные истории о чрезвычайной
вспыльчивости Гитлера, он был крайне деликатным и
внимательным человеком. Я видел, как он своими руками
готовил бутерброды для своих сотрудников, отправлявшихся в
дорогу с поручением. Однажды, когда мы беседовали с
фельдмаршалом Кейтелем, он, абсолютный трезвенник, принѐс
нам бутылку шампанского, чтобы оживить наш разговор.
Вопреки общераспространенному мнению, он был терпимым
человеком. Его отношение к религии было своеобычным. Он не
одобрял вмешательства священства в политику, и в этом не было
ничего предосудительного. Но его мысли по поводу будущего
религий производили сильное впечатление.
С его точки зрения, борьба против религий, преследование за
религиозные убеждения не имели смысла; научные открытия,
раскрывающие тайны бытия – бывшие важнейшей
составляющей, определяющей влияние Церкви – повышение
уровня жизни, избавляющее людей от нищеты, которая на
протяжении двух тысячелетий заставляла несчастных в поисках

128
утешения обращаться к Церкви – всѐ это, по его мнению, должно
было постоянно снижать влияние религий.
– Через двести, триста лет, – говорил он мне, – одни из них
угаснут окончательно, другие будут едва живы.
Надо сказать, что тот кризис, который в последние годы
испытывают все религии, и особенно католичество, которое
почти окончательно утратило своѐ влияние среди цветных
народов и было вынуждено отступить в белую Европу – с его
«адаптацией» вероучения, сдачей позиций перед иудаизмом, до
этого считавшимся извечным врагом, коего некогда без
колебаний отправляли на костѐр, с его запоздалой демагогией, с
упадком дисциплины, с ростом анархизма и сомнительными
новшествами – отчасти подтверждает правоту Гитлера. Его
взгляд на развитие религии, казавшийся тогда столь
невероятным, оказался во многом, если так можно выразиться,
пророческим.
Религиозная практика его не волновала. Я без труда получил
от него разрешение на продолжение службы католических
капелланов среди наших солдат, после того, как мы
сформировали сначала бригаду, а позднее дивизию в составе
войск Ваффен-СС. Нашему примеру последовали многие. Самой
оригинальной фигурой во французской дивизии Ваффен-СС
«Шарлемань» был католический прелат мсье Майоль де Люпе,
колоритный гигант, командор Почѐтного Легиона, награждѐнный
Железным Крестом первой степени. Ни этот прелат Его
Преосвященства, ни наша религиозная практика никоим образом
не беспокоили Гитлера.
Однажды, гостя у Гитлера, я шѐл на утреннюю мессу – тогда
я был более набожным, чем сегодня – и столкнулся с ним в
еловой аллее. Он собирался ложиться, ранним утром заканчивая
свой день. Мой день только начинался. Мы приветствовали друг
друга, обменявшись пожеланиями «доброго утра» и «спокойной
ночи». Затем он, внезапно повернувшись ко мне своим мясистым
носом, спросил: «Но Леон, куда вы направляетесь в такую
рань?». «Я иду причаститься» - без обидняков ответил я. В его
глазах промелькнуло лѐгкое удивление. Затем он ласково сказал

129
мне: «Что ж, будь жива моя мать, она составила бы вам
компанию».
Никогда я не чувствовал в нѐм ни малейшего подозрения или
недоверия ко мне из-за того, что я был католиком. Неоднократно
я говорил, в том числе и самому Гитлеру, что после войны, после
восстановления моей страны, я бросил бы политику, чтобы
способствовать нравственному и духовному расцвету нового
европейского союза. Политика – это только одна из областей
деятельности. Душа также нуждается в собственной жизни и в
развитии. Необходимо, чтобы новая Европа позволила ей
расцветать легко и свободно.
В любом случае, именно христианам предстояло утвердить
свой идеал в новом мире, возникавшем на наших глазах. Даже
если отдельные руководители Третьего Райха проявляли
враждебность к их религиозным убеждениям, христиане должны
были сами отвоевать своѐ место под солнцем, точно так же, как
это делали верующие при Бисмарке или при французской
Республике времѐн Комба. Они не снимали с себя политической
ответственности при режимах, которые изгоняли верующих из
монастырей или навязывали им светское обучение. Чтобы
бороться, надо оставаться на своѐм месте, бросаться в самый
разгар схватки, а не отсиживаться в стороне, тщетно жалуясь на
судьбу.
Гитлер был таким, каким он был. Гениям свойственны свои
крайности. Но они наделены также исключительными
способностями к творчеству и предвидению. Если бы Гитлер
победил, для Европы, объединѐнной его армиями, открылись бы
огромные возможности. И, бесспорно, ей грозили бы столь же
великие опасности. Дабы воспользоваться первыми и
предотвратить вторые, необходимо было оставаться на своѐм
месте. Именно таким был мой выбор. Полностью отвернувшись
от Третьего Райха в случае его победы (а он мог победить; в
1940-1941 гг. большинство европейцев верило в то, что он уже
победил!) мы оказались бы лишены будущего.
Отличившись на поле боя, в той единственной сфере
деятельности, которая была нам открыта, мы укрепили бы свои
позиции в нарождающемся Райхе, и, безусловно, приняли бы

130
участие в будущем строительстве. Гитлер, сам солдат, был очень
чувствителен к солдатской отваге. Многие руководители
оккупированных стран несколько ревновали ко мне, поскольку
Гитлер открыто высказывал мне почти отцовскую привязанность.
Постоянно повторяли его слова, сказанные во время вручения
мне в 1944 г. рыцарского креста с дубовыми листьями: «Если бы
у меня был сын, я хотел бы, чтобы он походил на Вас». Но что
мешало политическим лидерам этих стран, вместо того, чтобы
киснуть от безделья, отправиться, подобно мне, на Восточный
фронт и завоевать те права и уважение, которых добился я
годами сражений, двумя дюжинами наград, заработанных потом
и кровью, и длинным списком ранений, оставивших отметки на
моей шкуре и в моѐм военном билете?
Как бы то ни было, Европа солдат была создана. Именно она
силой овладела континентом, объединила его солидарностью,
выстроила его согласно своим идеалам. Как известно, на
Восточном фронте воевало полмиллиона добровольцев.
Все добровольцы, отправившиеся на русский фронт, были
исполнены подозрений и набиты комплексами. Немцы захватили
наши страны. Поэтому у нас не было никаких причин их любить.
Многие из них, в Берлине и в оккупированных странах, здорово
раздражали нас спесью, присущей покорителям. Та Европа, о
которой мечтали мы, была не той Европой, какой хотели видеть
еѐ они, вытягивающиеся с руками по швам перед каким-нибудь
генерал-полковником или гауляйтером. Наша Европа должна
была создаваться на условиях равенства, без того, чтобы какое-
либо всемогущее государство по-фельдфебельски требовало бы
повиновения от второсортных иностранцев.
Или все европейцы равны, или никакой Европы! Даже в
разгар войны, в пылу сражений, когда мы ежечасно рисковали
своей шкурой, сражаясь рядом с немцами, или даже вместо них –
ведь им также не хватало людей! – агенты СД (знаменитой
Sicherheitsdienst) не стеснялись внедрять к нам стукачей. Я
обнаружил нескольких из них. Я разоблачил их перед солдатами,
потребовал официальных извинений от немецких властей и
заставил отдать их под военный трибунал, сам выступив в роли

131
обвинителя. Я добился того, чтобы они получили по несколько
лет тюремного заключения.
В гигантской административной машине Райха хватало
подсадных уток и стукачей. Лицемерно сгибающиеся в низком
поклоне, важные немцы из Брюсселя, чувствуя нежелание
подчиняться их воле, бомбардировали Берлин поносящими нас
докладами с пометкой “geheim” (секретно!). Все их маневры
были видны мне, как на ладони. Они дошли до того, что сделали
семь фотокопий с моих фронтовых писем семье!
Когда я вернулся в Бельгию, с лентой рыцарского Креста,
полученной за прорыв окружения под Черкассами, все немецкие
«важные шишки» Брюсселя, видевшие фотографии моей встречи
с Гитлером, где он принимал меня с бросавшейся в глаза
симпатией, и державшие нос по ветру, явились ко мне в Древ де
Лоррен с поздравлениями. Там же был глава СД, некий
полковник Канарис – однофамилец известного адмирала, главы
немецкой контрразведки и предателя, закончившего свою
карьеру в апреле 1945 г., действительно достигнув довольно
высокого положения, которого он, впрочем, не сумел предугадать
– подвешенным на мясницком крюке. Когда настал его черѐд, и
мой брюссельский Канарис подошѐл ко мне, сочась
подобострастием, я намеренно громко спросил его, указывая
присутствующим на буквы СД на его рукаве: «Полковник, знаете
ли Вы, что означают эти буквы?».
Он побагровел. Он не понимал. Для него СД естественно
значило Sicherein Dienst (Sicherheitsdienst). Но подобный вопрос,
заданный в присутствии немецких генералов, не позволил ему
так ответить. Что я, собственно, хотел сказать?..
«Вы не знаете? Что ж, я вам это объясню, полковник; СД
означает «Слежка за Дегреллем!»». Если бы он мог, этот бедолага
провалился бы под землю от стыда. Всем стало понятно, что коса
нашла на камень, и лучше прекратить попытки подставить меня.
С немцами такая резкая реакция приносила свои плоды.
Наши темпераменты также часто различались. Немцы
нередко бывают напыщенными, чопорными, крайне обидчивыми.
Мы же не лишены чувства юмора, и хорошая шутка доставляла
нам больше удовольствия, чем высокопарные речи.

132
Однако спустя два года совместных сражений, общих
страданий и общих побед, наши предрассудки рассеялись,
завязались дружеские отношения, выяснилась идейная близость
наших политических взглядов.
После войны молодѐжь заставила бы старых ретроградов
принять своѐ, фронтовое видение европейского единства, и,
невзирая на звания и особо не церемонясь, решительно
отодвинула бы в сторону любого из них, если бы этого
потребовала необходимость или польза дела.
На Восточном фронте действительно существовала Европа.
Но не Европа лавочников, для которых объединение Европы
означало бы исключительно увеличение их личных доходов. Не
Европа консервативных военных, которые с исключительной
нетерпимостью распоряжались своими западными вотчинами в
период оккупации. Нет, это была Европа солдат, Европа молодых
идеалистов, спаянных совместно пережитыми испытаниями и
достигших единства своих политических убеждений и общности
своих представлений о будущем.
Сплочѐнные фронтовым братством в Европе, созданной
руками молодых солдат-победителей, мы сохранили бы наше
фронтовое равенство и солидарность, и выбросили бы за борт
некогда всесильных старцев, ставших заложниками собственного
прошлого.
Солдаты Ваффен-СС, подвергшиеся глупой и
несправедливой дискредитации, были настоящей аристократией
Героизма, заслужившей всеобщее признание благодаря
исключительной отваге и мужеству, с которыми они бросались в
бой во имя торжества своего идеала, прошедшего испытание
железом и огнѐм.
А их превратили в обслугу концентрационных лагерей.
Солдаты Ваффен-СС, сражавшиеся за тысячи километров от
своей земли, ничего не знали о концлагерях. Иногда нам
приходилось целый месяц ждать писем из дома. Присланная
газета становилась целым событием. Фронтовики не имели ни
малейшего представления о том, что делали евреи, как и о том,
что делали с ними в тогдашней Европе.

133
Когда мы отправлялись в Россию, мы не слышали о том,
чтобы в какой-либо западной стране евреев задерживали бы
только за то, что они были евреями. Влиятельные иудеи имели
достаточно времени, чтобы убраться, и они не упустили своего
шанса.
Фронтовики из Ваффен-СС ничего не знали о судьбе евреев
после 1942 г., о повторившейся в который раз древней трагедии;
но ведь ни святой Луи, изгнавший их из Франции, ни Изабелла-
Католичка, изгнавшая их из Испании, насколько мне известно, не
были гитлеристами.
Войска Ваффен-СС представляли собой великолепную
когорту, которой не знал ни Рим, ни наполеоновская Империя,
где были собраны лучшие солдаты не только из Германии, но со
всей Европы. Немцы и другие европейцы жили в боевом братстве
и были совершенно равны. Иногда европейцы оказывались даже
более равными, чем немцы! Ни к кому из немцев Гитлер не
относился с такой теплотой и привязанностью, как ко мне, ко мне
– иностранцу, возглавлявшему иностранную дивизию Ваффен-
СС.
Так почему же мы должны были опасаться будущего? Мы,
своими глазами видевшие европейское единение, сплотившее
миллионы молодых людей из двадцати восьми разных стран,
миллионы самых отважных, самых стойких и лучше
вооружѐнных солдат во всей Европе. Кто осмелился бы нами
пренебречь? Кто решился бы оказать нам сопротивление?
Будущее принадлежало не старым интриганам, завтрашним
обитателям дома престарелых, но нам, молодым волкам.
Я очень хорошо знал Гитлера.
Я больше не опасался того, что в единой Европе мне
придѐтся действовать вместе с этим политическим гением,
мечтавшим объединить Европу, стоящим выше всех
региональных и национальных предрассудков.
- После войны, - говорил он мне, - я переименую Берлин,
чтобы он стал уже не столицей только немцев, но общей
столицей.
Он умел созидать, мечтать, объединять.

134
Могли ли мы перед лицом этого величайшего – и,
безусловно, рискованного – творения, этого воплощения
высочайшей мечты, предпочесть возврат к прежней Европе
мелкобуржуазных режимов, вечно грызущихся между собой, не
знавших ни великих пороков, ни великих добродетелей, под
властью которых разрозненная Европа в лучшем случае, как и до
войны, продолжала бы прозябать в посредственности? Да, мы
рисковали, но на фронте риск был не меньше. Да, с Гитлером мы
рисковали, но рисковали по-крупному.
Именно в этот момент, когда мы, справившись с самыми
серьѐзными сомнениями, вынашивали возвышенные замыслы,
раздался первый зловещий треск, и на нас обрушился удар
чудовищной силы – весть о капитуляции Паулюса на Волге, в
Сталинграде, под белѐсым морозным небом.

135
От Сталинграда до Сан-Себастьяна
Что можно сказать о немецком фельдмаршале Паулюсе,
который, потерпев поражение в Сталинграде в конце января 1943
г., увлѐк за собой в пучину Гитлера и Третий Райх? Неудачей, а
точнее ошибкой Гитлера, поскольку именно Гитлер доверил ему
этот пост, стало то, что в критический момент он назначил на
ключевой участок русского фронта командующим Шестой
армией человека, не обладавшего качествами, необходимыми для
того, чтобы выдержать удар или хотя бы смягчить его
катастрофические последствия.
Это поражение стало настоящей катастрофой, как с военной,
так и с моральной точки зрения. Паулюс не просто проиграл, он
проиграл вчистую. И его тотальное поражение не могло не иметь
широкомасштабных последствий. Впрочем, потеря 300 000
человек ещѐ не означала конца света – Советы за полтора года
потеряли в двадцать раз больше. У Гитлера ещѐ оставалось
довольно широкое пространство для манѐвра, как на территории
СССР, так и на территориях Восточной Германии, которое он и
использовал вплоть до конца апреля 1945 г. В 1943 г. Германия
по-прежнему обладала значительными материальными ресурсами
и промышленными мощностями, рассредоточенными по всей
площади оккупированной Европы. В те времена Днепропетровск,
находящийся за тысячи километров от Рура, ночами ещѐ светился
огнями заводов, производящих вооружение для Вермахта.
Эстонские заводы Гитлера, под защитой аэростатов, продолжали
извлекать из сланцев топливо, столь необходимое для
Люфтваффе. Но Сталинград стал началом падения. Верѐвка
оборвалась, и хотя казалось, что еѐ ещѐ можно связать вновь, это
был необратимый обрыв, за которым последовало всѐ более
стремительное и неудержимое падение в пропасть.
Поставив Паулюса во главе Шестой армии, Гитлер даже не
подозревал, что именно этому мелочному и нерешительному
штабному службисту (которого он отозвал от высшего
командования на Украине), придѐтся взять на себя величайшую
ответственность. Во время летнего наступления 1942 г. его
армейскому корпусу удалось без особого риска продвинуться
136
вглубь территории противника. Казалось бы, совершить бросок к
Кавказу, пройдя более тысячи километров, через горы, ущелья,
бурные реки, которые преграждали доступ к нефти, было гораздо
рискованнее, нежели пройти с уже закалѐнными в боях войсками
несколько сотен километров от Днепра и Дона по практически
равнинной местности до Волги, реки, которая уже благодаря
самой своей ширине могла стать крупнейшим естественным
защитным рубежом по всей линии русского фронта. Однако
именно там всѐ затрещало и рухнуло.
Любой немецкий военачальник Вермахта или Ваффен-СС –
Гудериан, Роммель, Манштейн, фон Клейст, Зепп Дитрих,
Штайнер или Гилле – дошли бы до Сталинграда за несколько
недель и закрепились бы там. Паулюс был крупным чином
Генштаба, кабинетным генералом, компетентным до тех пор,
пока он составлял свои планы на карте, тщательно выверяя
статистические данные. Такие люди необходимы, но их нужно
использовать строго по специальности. Ведь у него полностью
отсутствовал опыт командования крупными войсковыми
соединениями в реальности. До этого самым крупным
подразделением, из бывших под его прямым командованием, был
один батальон, то есть одна тысяча человек! К тому же, это было
почти десять лет тому назад! Его бывший шеф, генерал Гейм
(Heim), так оценил его краткий опыт командования: «Недостаток
решительности». Теперь же Гитлер внезапно решился отдать ему
в подчинение триста тысяч людей!
Почти всю свою жизнь Паулюс провѐл среди штабной
бюрократии. Но он был честолюбив. Его жена, румынка, носящая
комичное прозвище Кока, бурлящая, как и пойло с тем же
названием, была ещѐ более честолюбива, чем он. Она отличалась
раздражающим самодовольством и хвастовством. По еѐ словам,
она принадлежала к высшей балканской знати и даже имела в
своих венах королевскую кровь. Но на самом деле она носила
малопоэтичную фамилию Солеску (Solescu), свидетельствующую
о еѐ происхождении из простонародья, а еѐ отец, полный простак,
давно бросил еѐ мать. Она кривлялась во всех салонах. Своими
беззастенчивыми просьбами она донимала всех высших лиц

137
Генштаба, упорствуя в своѐм желании видеть мужа – ни много,
ни мало – как преемником фельдмаршала Кейтеля!
Гитлер доверял, таким образом, тем людям, которых он знал
лично. Перед его глазами постоянно стояло строгое лицо
Паулюса, склонившегося над документами и разрабатывающего
очередную операцию. Как раз в этот момент он намеревался
начать срочные перестановки на русском фронте, отозвав
слишком старых и утративших хватку генералов, и заменив их
теми, кто лучше всех проявил себя во время успешного летнего
наступления. В частности, ему срочно требовалось заменить
командующего Шестой армией, фельдмаршала фон Рейхенау,
разбитого апоплексическим ударом в снегах Донецка при
сорокаградусном морозе. Гитлер, застигнутый врасплох,
назначил на его место Паулюса, который всегда был у него под
рукой. Но это был абсолютно никудышный человек. В июле 1942
г., во время наступления на Волге, он должен был совершить
бросок, стремительно прорываться вперѐд, как рвались все мы.
Но он еле тащился, постоянно застревая на месте, спотыкаясь о
каждую мелкую кочку, отменяя свои едва принятые решения, и,
ко всему прочему, обуреваемый своими личными, поистине
смехотворными проблемами, самой значительной из которых на
протяжении всей кампании были проблемы работы его
кишечника! Тягостно было смотреть, как командующий армией в
самый разгар сражений буквально целиком погружался в
разговоры о своих болячках. Нас всех мучил понос, что с того!
Бог мой, добежать до ближайшего редкого в степи куста, и все
дела! Спустя минуты три, облегчившись и затянув ремень на
одну лишнюю дырку, напевая, встаѐшь обратно в строй! Но
Паулюс наводнял свои письма жалобами о своих кишечных
затруднениях. Сотни тысяч солдат, кому довелось выпить
слишком жирного куриного бульона, или глотнуть стоячей воды,
тем не менее, не считали это поводом взывать к Небесам и Богам!
Корреспонденция Паулюса сохранилась по сей день. Она
переполнена скорбными описаниями мучающего его поноса,
старыми историями о гайморитах и жалобами на материальные
затруднения, с которыми ему пришлось столкнуться, как и
любому командиру крупного армейского подразделения, и

138
которых в его армии было ничуть не больше, чем в любой другой
части! Напротив, ему выпала более лѐгкая доля. Его поход не был
длительным, и препятствия, встречающиеся ему на пути, были
незначительными, либо, во всяком случае, не такими, которые
требовали серьѐзных усилий для их преодоления. Ему достаточно
было достигнуть своей цели, Волги, чтобы получить в своѐ
распоряжение прекрасное укрепление в виде огромного водного
барьера, шириной в десять километров и глубиной в десяток
метров.
Вместо этого, погрязший в мелочах, подточенный
переживаниями и печалями по поводу состояния своего брюха,
Паулюс затормозил перед форсированием последней излучины
Дона, дав противнику время перегруппироваться. Через реку
переправились, но с опозданием на две недели. Больше ничто не
мешало нанести последний сокрушительный удар. Ударные
отряды вышли на берег Волги. Через два-три дня
форсированного наступления Паулюс с высоты правого берега
видел перед собой только пустынную реку, а за своей спиной –
массу последних советских войск, оказавшихся в окружении.
Советский маршал Ерѐменко оказался зажатым в своѐм
последнем убежище на Волге шириной в восемьсот метров.
И вновь Паулюс из-за своей нерешительности позволил
остановить себя за несколько сотен метров до окончательной
победы, погрязнув в мелкомасштабных, неоправданных и
гибельных операциях, как будто в его памяти сохранились
воспоминания исключительно о боях на местности, не
превышающей площадью одного квадратного метра, как под
Верденом в 1917 г.
Всѐ шло во вред этому бюрократу, оказавшемуся не на своѐм
месте. Оборона северного участка сталинградского фронта,
неосмотрительно порученная румынским и итальянским частям,
была прорвана в первый же день ноябрьского наступления 1942 г.
под Кременской, которое красные готовили в обстановке полной
секретности. Однако немецкой разведке удалось обнаружить их
приготовления, и были приняты незамедлительные меры для
усиления этого участка. Но, как было сказано, ни одна беда не
обходила стороной злосчастного Паулюса.

139
10 ноября 1942 г., т.е. за девять дней до советского
наступления, Гитлер приказал перебросить машины 22-ой
немецкой танковой дивизии, находящиеся в резерве, для
укрепления этого наиболее слабого участка фронта,
обороняемого Третьей румынской армией. Эти резервные танки
больше месяца стояли укрытыми в целях маскировки под стогами
сена. И никто даже не подозревал, что за это время крысы – да,
да, крысы! – перегрызли и сожрали сотни метров проводов и
кабелей электропроводки!
Когда пришло время снять маскировку и выступить в поход,
тридцать девять из ста четырѐх танков даже не завелись, а ещѐ
тридцать семь других пришлось бросить по дороге. В конце
концов, после девяти дней технических работ, не более чем
двадцати танкам удалось вступить в бой под ураганным огнѐм
наступающих русских, которые уже более тридцати часов назад
прорвали румынский фронт. Такова война. Иногда, чтобы
проиграть, достаточно такого смешного или даже потешного
инцидента. Стая оголодавших крыс стала одной из причин
крупнейшего поражения на Восточном фронте! Если бы не они,
сто четыре машины двадцать второй танковой дивизии смогли бы
выстроить оборонительную линию до советской атаки.
Проклятые зубы грызунов уничтожили нервную систему танков.
Сопротивление советскому натиску было оказано лишь спустя
тридцать часов после прорыва. Сопротивление всего из двадцати
танков, которым удалось ускользнуть от аппетита этих
прожорливых морд! За это время погибло более семидесяти пяти
тысяч румынских солдат!
Другой естественной преградой на западном участке фронта
был Дон. И опять невероятное везение: когда советские танки, со
всех сторон форсировавшие эту реку, появились вблизи главного
моста у Калача, немцы, обороняющие мост, приняли их за своих!
Мост не был взорван. За пять минут Дон был преодолѐн! С этой
минуты Паулюс окончательно потерял голову. Он даже
попытался укрыться в расположении резервных войск,
дислоцированных в Нижне-Чирской на западе Дона, вылетев туда
на аэроплане и потратив понапрасну решающие часы,
изолированный от своего штаба, но был вынужден вернуться по

140
телефонному приказу разгневанного Гитлера, более чем когда-
либо обескураженный, колеблющийся и не знающий, на что
решиться. Он не сумел помешать колоннам советских танков,
идущих с севера и юга, соединиться у себя в тылу10.
Однако, несмотря на всѐ это, дело ещѐ не было проиграно.
Гитлер срочно отправил к Сталинграду запасную танковую
колонну под командованием генерала Гота, подчиненного
фельдмаршала Манштейна. Сотни раз писали о том, что Фюрер
бросил Паулюса. Ничего подобного. Танки дошли до реки
Мышковая, расположенной в сорока восьми километрах на юго-
запад от Сталинграда. Они подошли настолько близко к
Паулюсу, что удалось наладить радиосвязь между попавшими в
окружение и их освободителями. Сохранились сообщения,
которыми обменивались Паулюс и фон Манштейн. Их читаешь с
горечью. Паулюс мог спасти своих людей за сорок восемь часов.
Ему надо было прорываться к своим спасителям, и он мог бы это
сделать с теми людскими силами и сотней танков, которые ещѐ
оставались в его распоряжении. Спустя год, когда мы, так же, как
и он, оказались в окружении одиннадцати дивизий под
Черкассами, мы сначала ожесточѐнно сопротивлялись двадцать
три дня, а когда узнали, что идущие к нам на выручку танки
генерала Хубе, находятся в двадцати километрах от нас,
бросились к ним навстречу, прорвав окружение. Мы потеряли
восемь тысяч человек в ужасающей схватке, но пятьдесят четыре
тысячи воспользовались образовавшейся брешью и были
спасены.
Если бы при прорыве Паулюс потерял бы вдвое или даже
впятеро больше людей, это всѐ равно было бы лучше, чем обречь
свою армию, как это сделал он, на ужасную смерть в полном
окружении, или, что ещѐ хуже, на капитуляцию, так как позднее
из двухсот тысяч солдат Шестой армии, попавших в плен к
Советам, более ста девяноста тысяч умерли в лагерях от
изнеможения и голода. Из всех, попавших в плен в Сталинграде,
только девять тысяч вернулись на Родину, спустя много лет
после войны.
10
23 ноября в районе Калача встретились 4-й и 26-й танковые корпуса, наносившие
удары с северо-запада, и 4-й механизированный корпус Вольского, шедший с
плацдарма южнее Сталинграда. – Прим.перев.
141
Таким образом, всѐ было лучше, чем оставаться в ловушке.
Надо было прорываться. Паулюс не мог ни на что решиться. Фон
Манштейн вѐл с ним переговоры по рации, он посылал к нему
своих штабных офицеров на самолѐте в самое сердце
Сталинграда, чтобы, наконец, подтолкнуть его принять хоть
какое-то решение. Его танковые колонны под командованием
Гота, выдвинувшиеся вперѐд, как стальное копьѐ, рисковали
сами, в свою очередь, попасть в окружение, если Паулюс не
перестанет тянуть время. И именно в этот момент этот
педантичный штабист, с его маниакальной привычкой не делать
ни единого шага без того, чтобы предварительно не исписать
гору бумаг, и, на самом деле, в глубине души мечтавший только о
том, чтобы его оставили в покое, сообщил своим спасителям, что
ему нужно шесть дней, чтобы завершить подготовку к прорыву!
Шесть дней! За шесть дней 1940 г. Гудериан и Роммель
преодолели расстояние от Мааса до Северного моря! Паулюс и
его Шестая армия потерпели разгром под Сталинградом,
поскольку у еѐ командующего не было ни силы, ни воли, ни
решимости. Спасение было у него под самым носом, всего в
сорока восьми километрах. Неслыханное усилие танкистов,
пробившихся почти вплотную к нему ради освобождения его
армии, с которыми он смог бы соединиться за два дня, пропало
даром. Паулюс, этот теоретик-размазня, неспособный к
практическим действиям, сдавшийся прежде, чем было принято
формальное решение, заставил своих спасителей попусту терять
время, ожидая его. Он не появился. Он даже не намеревался
появиться. Танкам фон Манштейна, после затянувшегося и
крайне опасного ожидания, пришлось сдаться и повернуть назад.
Паулюс сдался месяцем позже и гораздо более жалким
образом. Как минимум, он должен был умереть в бою, возглавив
остатки своих войск. Он же лежал на своей койке в подвале, где
располагался его штаб, ожидая, пока снаружи его офицеры не
закончат переговоры с советскими эмиссарами. С отвратительной
настойчивостью он требовал, чтобы после сдачи за ним прибыл
его автомобиль, который должен был доставить его в главную
штаб-квартиру врага. Его армия агонизировала, а он думал

142
только о машине для транспортировки. В этом был весь этот
человек.
Спустя несколько часов, приглашѐнный на завтрак советским
командованием, он попросил водки и поднял стакан перед
ошеломлѐнными советскими генералами, произнеся тост в честь
только что одолевшей его Красной Армии! Текст этой небольшой
застольной речи, сразу же застенографированный советской
разведывательной службой, сохранился по сей день в
изначальном виде. Его невозможно читать без отвращения.
Двести тысяч солдат Паулюса были мертвы или готовились к
отправлению в лагеря, где их ожидала страшная смерть. А он с
водкой в руке приветствовал коммунистов-победителей!
Его отправили в Москву на поезде особого назначения, в
спальном вагоне. Уже тогда этот вечно нерешительный военный
был живым трупом, как политически, так и морально. Он созрел
для измены. Благодаря ей, он сумел избежать виселицы в
Нюрнберге. Он вернулся на жительство в Восточную Германию.
Он прозябал там ещѐ несколько лет. Но он уже давно был мѐртв.
Этот посредственный, малодушный и безвольный военный
подорвал дух армии своей страны. Как кошка с переломанным
позвоночником, Вермахт ещѐ в течение двух лет, несмотря на
поражения, стойко оказывал героическое сопротивление. Но
битва была проиграна в тот день, когда, благодаря трусости
Паулюса, в глазах всего мира рухнул миф о непобедимости
Третьего Райха.
Той же зимой фельдмаршал фон Манштейн, к которому так и
не рискнул пробиться Паулюс, когда он мог – и был обязан – это
сделать, если бы бросил все свои силы, попавшие в окружение,
на прорыв к спасателям, доказал, что в подобной ситуации можно
продолжать сопротивляться, вырваться из окружения и даже
выиграть сражение. Три месяца он держался под непрерывным
артиллерийским огнѐм русских, которые, избавившись от армии
Паулюса в тылу, сумели стремительно продвинуться вперѐд на
сотню километров, форсировав Дон, пройдя Донецк и заняв часть
Украины. Когда красные откатились на запад, он взял их в клещи
и наголову разгромил их, отвоевав Харьков, и частично, на время
оттянув катастрофу на Волге.

143
Если бы Паулюс прорвался к Манштейну, чтобы затем
сражаться вместе с ним, или хотя бы смог продержаться в руинах
Сталинграда до полного наступления весны – это было вполне
осуществимо – война, возможно, ещѐ могла бы быть выиграна,
или, по меньшей мере, нам удалось бы максимально отсрочить
советское наступление.
Несмотря на всю жестокость Сталинградской битвы,
возможность сопротивления оставалась. В захваченном
Сталинграде в руки русским попали склады со значительным
запасом боеприпасов и продовольствия. Воздушный мост
обеспечивал если и не полную, то существенную поддержку. Не
говоря уже о двадцати трѐх тысячах лошадей и вьючных
животных, попавших в окружение вместе с войсками, которые
были равноценны миллионам килограммов мяса, пригодного для
пищи. Статистика по снабжению, предоставленная Паулюсом,
была ложной; так делают все командиры воюющих соединений,
которые обычно вдвое занижают цифру того, что у них есть, и
удваивают цифру того, что запрашивают. В Ленинграде,
советские, обладая в тридцать раз меньшими запасами
продовольствия, два года держали оборону, и, в конце концов,
выстояли.
В любом случае, продолжать сопротивление даже в худших
условиях в Сталинграде было лучше, чем послать двести тысяч
уцелевших солдат на голодную смерть в советских лагерях.
Для освобождения осаждѐнных спешно перебрасывались
танковые дивизии из Франции. Счѐт шѐл на месяцы. За это время
могло появиться новое оружие, способное всѐ изменить. Уже
тогда в Третьем Райхе изобрели реактивные истребители и
самолѐты с переменной геометрией, о которых союзники даже не
мечтали. К 1944 г. могли появиться первые действующие
немецкие ракеты. Если бы удача не изменила Гитлеру, особенно,
когда взлетел на воздух завод по производству тяжѐлой воды в
Норвегии, то атомная бомба, подобная той, что была сброшена на
Хиросиму, могла бы упасть до 1945 г. на Москву, Лондон или
Вашингтон. С другой стороны, не было ничего невероятного в
том, что Черчилль и Рузвельт успели бы понять, пока ещѐ не
стало слишком поздно, что им придѐтся отдать СССР полмира.

144
Они могли бы вовремя отказаться от поставок Сталину
четырѐхсот пятидесяти тысяч грузовиков, тысяч самолѐтов и
танков, сырья и боевой техники, которые обеспечили Советам их
господство от Курильских островов до Эльбы. Поэтому имело
смысл стоять до конца – на берегу Волги, на Днепре, на Висле, на
Одере. Каждое сражение, затрудняющее и замедляющее
продвижение красных армий, возможно, спасло миллионы
жизней свободных граждан Европы, оказавшихся в смертельной
угрозе.
После Сталинграда, когда способность Третьего Райха к
сопротивлению была восстановлена, и немцы вновь захватили
Харьков, ещѐ несколько месяцев теплилась надежда на то, что
можно будет снова, в третий раз, перехватить инициативу. После
первой зимней кампании потребовались невероятные усилия для
восстановления боеспособности европейских армий, так как
Сталин приспособился к молниеносной войне, разгадав еѐ тайну.
Бросок на Кавказ состоялся, но, по правде говоря, он был
неудачным, так как основным силам противника удалось
ускользнуть. После второй зимней кампании и сталинградской
катастрофы, имевшей не столько военное, сколько моральное
значение, начать третье наступление стало ещѐ труднее,
поскольку за это время изменилась обстановка на Западном
фронте.
Союзники высадились в Северной Африке, закрепились на
всѐм протяжении южного Средиземноморья, от Орана до
Суэцкого канала. Потерпевший поражение Роммель ощущал себя
уже не древнеримским проконсулом, но исполненным желчи и
озлобленным исполнителем, следующей жертвой интриганов.
Европейский континент мог быть захвачен, когда угодно, что и
произошло в том же году с приходом янки, жующих свою жвачку
под апельсиновыми деревьями Палермо и гоняющихся за
девушками по тѐмным улочкам Неаполя, пропахшим жасмином и
мочой.
Тем не менее, была предпринята последняя попытка. В июле
1943 г. огромная масса оставшихся танковых дивизий вновь
устремилась к Курску, в направлении Орла, чтобы принять
участие в крупной операции по уничтожению советской техники,

145
в случае успеха которой нам, наконец, после стольких
наступлений, удалось бы овладеть крупными реками и равнинами
вплоть до самой Азии. Наступил час решающего испытания.
Советы прошли хорошую школу. Они усвоили уроки 1941 и 1942
гг., преподанные им немецкими учителями. Их заводы,
восстановленные под прикрытием Уральских гор, изготавливали
для них тысячи и тысячи танков. Американцы тупо доделали
остальное, безвозмездно снабжая их гигантским количеством
техники и новейшим вооружением. В нашем тылу англо-
американская авиация уничтожила всѐ, тем самым облегчив
Советам путь к европейской добыче.
Дуэль Курск-Орѐл была фантастической. Гитлер
задействовал на этом узком отрезке земли столько же танков и
авиации, что и на всѐм протяжении линии русского фронта во
время генерального наступления в июне 1941 г. В течение многих
дней шла битва русских и немецких танков – сталь против стали.
Но первоначальный двойной натиск армий Райха изо дня в день
ослабевал, был остановлен и нейтрализован. На этот раз немецкая
армия действительно была разбита. Ей не удалось прорваться.
Пришлось убедиться в том, что русская техника стала сильнее.
Именно там была проиграна Вторая мировая война, в Курске и
под Орлом, а не в Сталинграде, так как триста тысяч потерь из
одиннадцати миллионов солдат ещѐ не означают необратимой
катастрофы. Но необратимой катастрофой стала эта дуэль
танковых армий Гитлера и Сталина на поле битвы Курск-Орѐл, в
самом центре России в июле 1943 г.
С этого момента огромный русский каток неумолимо
покатился в сторону западных стран. Единственное, что ещѐ
можно было предпринять, так только попытаться несколько
затормозить его движение, в надежде остановить его прежде, чем
он достигнет сердца Европы. Чтобы спасти то, что ещѐ можно
было спасти, мы продолжали сражаться ещѐ два года, два
страшных года, когда за неделю мы теряли больше людей, чем
раньше за три месяца. Мы вгрызались в землю, мы позволяли
взять себя в окружение, чтобы на десять, двадцать или более дней
задержать врага. Мы отступали, вырываясь ценой
апокалиптических схваток, оставляя за собой в ночных снегах

146
умирающих, которые провожали нас отчаянными криками:
камраден, камраден… Несчастные наши товарищи, тела которых
медленно заваливал снег, тот снег, который иной раз был нашей
единственной пищей. Нам приходилось прорываться сквозь
пылающие русские деревни, среди раненых, корчащихся от боли
на побагровевшем от крови льду, среди бьющихся в агонии
лошадей, из распоротого брюха которых, подобно коричнево-
зелѐным змеям, выползли кишки. Последние танки отчаянно
бросались в бой, их экипажи сознательно приносили себя в
жертву, а точнее отдавались на заклание. Целыми
подразделениями они отправлялись в кровавую мясорубку.
Но линия фронта трещала повсеместно, повсюду зияя
провалами. Десятки тысяч танков, миллионы монголов и киргиз
затопили Польшу, Румынию, Венгрию, Австрию, затем Силезию
и Восточную Пруссию. Мы без передышки вновь и вновь
отбивали и отвоѐвывали немецкие деревни, за несколько часов до
этого захваченные советскими войсками: кастрированные
старики агонизировали на земле в лужах крови, женщины, от
старых до малых, изнасилованные по пятьдесят, восемьдесят раз,
неподвижно лежали распростѐртые на земле, с руками и ногами,
ещѐ привязанными к колышкам.
Именно это мученичество Европы мы хотели остановить -
или хотя бы уменьшить его до минимально возможного
масштаба. Наши юноши готовы были умирать тысячами ради
того, чтобы предотвратить эти ужасы, дав время беженцам за
нашей спиной найти убежище во всѐ более сужающейся Европе.
Когда Гитлера упрекают за то, что он затягивал окончание
войны, не понимают того, что без его неистовой воли, без его
драконовских приказов сражаться до последнего, без экзекуций и
отправки на виселицу отступивших генералов и дезертировавших
солдат, десятки миллионов западных европейцев точно так же
были бы накрыты наступающей волной и познали бы удушающее
рабство, в котором оказались сегодня прибалтийцы, поляки,
венгры и чехи.
Пожертвовав остатками своей армии в отчаянных схватках,
один солдат против ста, Гитлер, какова бы ни была его
ответственность за начало Второй мировой войны, спас

147
миллионы европейцев, которые без него, без его энергии и без
всех наших несчастных товарищей, павших в боях, на долгое
время стали бы рабами.
Когда Гитлер выстрелом из пистолета выбил себе мозги, то,
что можно ещѐ было спасти, было спасено. Только тогда, когда
страждущие колонные последних беженцев добрались до
Баварии, Эльбы, Шлезвиг-Гольштейна, дым от трупа Гитлера
поднялся над расщепленными артиллерийским огнѐм деревьями
его сада. Орудия смолкли. Трагедия закончилась.
После официального объявления о капитуляции оставались
только разрозненные группы последних бойцов, зачастую
лишѐнные всякой связи с командованием. Окружавшие меня
товарищи, так же, как и я, не желали сдаваться. На нашем участке
фронта, который обороняли норвежские части, к которым мы, в
конце концов, присоединились, пройдя в непрерывных боях от
Балтийского моря через Эстонию до Дании, мы нашли
брошенный самолѐт. С трудом мы раздобыли для него топливо.
Чтобы добраться до какой-нибудь нейтральной страны,
например, Испании, нам нужно было пролететь две тысячи
триста километров.
Наши шансы почти равнялись нулю? Несомненно! Полѐт на
две тысячи километров над территорией противника, под огнѐм
вражеской зенитной артиллерии, над авиабазами, где
располагались эскадрильи истребителей, несомненно, был
рискованной затеей, так как нас могли сбить сотню раз. Но мы
предпочли рискнуть, но не сдаться.
Мы поднялись в небо глубокой ночью и пересекли всю
Европу, почти оглохнув от непрерывного огня союзников. На
рассвете мы достигли Бискайского залива. Моторы фырчали,
захлѐбываясь, бензобаки были пусты. Неужели нам суждено
погибнуть в нескольких минутах лѐта до Испании?.. Мы были
исполнены решимости приземлиться где угодно; если после
приземления нас сразу не убьют, мы захватим первую
попавшуюся машину. У нас было с собой шесть пулемѐтов, так
что, в случае чего, мы надеялись отстреляться и добраться до
границы. Но нет, самолѐт продолжал держаться в воздухе. Нам
удалось выровнять его в последний раз, залив последние капли

148
топлива, остававшиеся в баках, в оба двигателя. Мы падали. У
нас уже не оставалось времени на то, чтобы осмотреться. Мы
подрезали крыши, покрытые красноватой черепицей, и
спикировали на открытый рейд. Затем перед нашими глазами
вздыбилась громадная скала. Слишком поздно! На скорости
триста километров в час мы затормозили корпусом машины.
Двигатель буквально взорвался. Обезумевший самолѐт,
расколовшись надвое, нѐсся по готовым поглотить его морским
волнам.
Перед нами, за блестящими на солнце волнами, просыпался
Сан-Себастьян. С мола над нами двое guardias civiles11 махали
своими чѐрными кепи. Вода хлынула в расколовшийся самолѐт,
заполнив его почти доверху, но оставшиеся по счастью двадцать
сантиметров всѐ же позволяли нам дышать. Мы разбились в
лепѐшку – сломанные кости, разорванная плоть. Но не было ни
мѐртвых, ни умирающих. К нам подплыли лодки, нас вытащили
из самолѐта и переправили на берег. Меня увезла скорая помощь.
Тяжелораненый, я провѐл пятнадцать месяцев в военном
госпитале Мола. Моя политическая жизнь закончилась. Моя
фронтовая жизнь закончилась. Началась новая жизнь,
неблагодарная жизнь ненавистного и преследуемого изгнанника.

11
(исп.) – жандармы. – Прим. перев.
149
Изгнанники
Meine Liebe Degrelle… Так обратился ко мне Гиммлер
глубокой ночью 2 мая 1945 г., когда мы утопали в грязи посреди
погружѐнного в темноту поля. Впереди, в пяти километрах от
нас, тысячи самолѐтов союзников заканчивали уничтожать город
Киль. Далѐкие взрывы окатывали наши съѐжившиеся тела
волнами света, подобно расплавленному металлу, от чего
окружающая нас ночь становилась ещѐ темнее. Meine Liebe
Degrelle, вы должны выжить. Скоро всѐ изменится. Вам надо
выиграть шесть месяцев. Шесть месяцев. Он пристально
всматривался в меня своими маленькими глазками из-под очков,
в стѐклах которых при каждой новой порции взрывов полыхали
отблески пламени. Его круглое лицо, обычно мертвенно-бледное,
как луна, стало ещѐ более бледным в этой обстановке
стремительно надвигающегося Конца Света.
Несколькими часами раньше, ближе к концу дня, мы
потеряли Любек. Преследуемые английскими танками и
обстреливаемые Tieffliegers12, мы выбрались на главную
автостраду Дании, когда я заметил большой чѐрный автомобиль
Гиммлера, сворачивающий на просѐлочную дорогу. Чуть раньше
я уже столкнулся носом к носу со Шпеером, бывшим министром
вооружений, талантливым архитектором и самым славным
парнем в мире. Мы успели перекинуться парой шуток. В этом
огненном потопе он вѐл себя так же весело, как обычно. Теперь
появился Гиммлер. Этот шутил редко. И даже когда шутил, делал
это весьма натужно. В сумерках 2 мая 1945 г. – Гитлер, умерший
уже более пятидесяти часов назад, не оставил ему ничего в
наследство – тусклое лицо Гиммлера, выглядевшее ещѐ более
суровым, чем обычно, блестело от пота со свисавшими на лоб
оставшимися редкими волосѐнками. Он попытался улыбнуться
мне, но улыбка получилась сквозь зубы, мелкие зубы грызуна, за
которыми уже была спрятана маленькая капсула с цианистым
калием, которая убьѐт его несколькими днями позже.

12
(нем.) – «штурмовики». – Прим. перев.
150
Я сел к нему в машину. Мы остановились на привал во дворе
одного хутора. Он сообщил, что несколько дней тому назад мне
было присвоено генеральское звание. Генерал, ефрейтор, всѐ это
уже не имело никакого значения! Наш мир рушился. Скоро все
мы останемся без мундиров и без погон. А большинство из нас
будут мертвы.
Ночью мы вместе вернулись на главную дорогу, ведущую к
порту Киля. На самом въезде союзническая авиация встретила
нас зрелищем фантастического фейерверка окончательного
уничтожения. Весь Киль содрогался от взрывов, поджариваясь в
пылающем огне. На дорогу, по которой мы ехали, как орехи,
градом сыпались бомбы, одни взрываясь, другие отскакивая. Нам
хватило времени только на то, чтобы, выпрыгнув из машины,
укрыться на заболоченном поле. Одна из двух секретарш
Гиммлера, длинная, некрасивая девушка, тотчас потеряла в грязи
свои туфли на высоких каблуках. Стоя на одной ноге, с
обнажившимися тощими, костлявыми икрами, она, громко
жалуясь, шарила в болотной грязи, в тщетных попытках отыскать
свои туфли. Но у каждого из нас были свои заботы.
Гиммлер продолжал говорить о своих. Meine Liebe Degrelle,
шесть месяцев, шесть месяцев…. Я часто шокировал его своей
бескомпромиссностью. Наделѐнный средними
интеллектуальными способностями, в обычное время этот
человек стал бы прилежным учителем. Он отличался узостью
взглядов, и не способен был мыслить в общеевропейском
масштабе. Но под конец он смирился с моими взглядами и моими
манерами. В этот момент, когда наш мир рушился, ему стало
важно, чтобы я выжил.
Ещѐ 21 апреля 1945 г., после Одера, он предложил мне стать
министром иностранных дел в правительстве, которое должно
было сменить команду Гитлера, и даже послал ко мне генерала
Штайнера, чтобы заручиться моим согласием.
Я думал, что это шутка. Я был последним из тех, кто мог бы
в качестве министра иностранных дел вести переговоры с
союзниками, которые только и ждали того, чтобы как можно
быстрее отправить меня на виселицу! Перемазанный грязью
Гиммлер настойчиво повторял: «Всѐ изменится через шесть

151
месяцев!». Наконец, при очередной вспышке от взрыва я,
пристально взглянув в его усталые глазки, ответил: «Не через
шесть месяцев, Рейхсфюрер, через шесть лет!». Мне надо было
сказать, через шестьдесят лет! Сегодня я думаю, что даже через
шестьдесят лет шансы на моѐ политическое воскрешение будут
ещѐ меньшими. Единственным воскрешением, на которое я могу
отныне надеяться, станет воскрешение в день Страшного Суда
под рѐв труб, возвещающих Апокалипсис.
Конечно, для изгнанника естественно надеяться на то, что у
него еще появится шанс. Он внимательно всматривается в
горизонт. Малейший признак перемен в его потерянном
Отечестве приобретает в его глазах исключительную важность.
Он приходит в лихорадочное волнение от результатов новых
выборов, от любого, даже самого ничтожного скандала в газетах.
Всѐ изменится! Ничего не меняется. Проходят месяцы, проходят
годы. Вначале видный изгнанник пользуется известностью. За
его передвижениями следят. Сегодня же сотни глаз скользят по
нему с безразличием: случайно столкнувшаяся с ним на улице
толстуха думает о покупке лука-порея к обеду; медленно идущий
перед ним человек с любопытством разглядывает прохожих;
мальчишка, который с топотом обгоняет его, не имеет ни
малейшего представления о том, кто это такой, и, тем более, кем
он был. Он всего лишь незнакомец в толпе. Его жизнь кончена,
всѐ прошлое смыто, существование изгнанника стало совершенно
бесцветным.
В мае 1945 г., когда я очнулся на узкой железной койке в
госпитале Сан-Себастьяна, закованным в гипс от шеи до левой
ноги, я ещѐ был звездой. Ко мне явился крупный военный
губернатор, украшенный, как ѐлка, развевающимися и
шуршащими орденскими лентами, перевитыми через плечо! Он
ещѐ не сообразил, что я был из тех, кто проиграл, и кого не
рекомендовалось посещать. Но он быстро это понял! Все быстро
поняли это.
Через пятнадцать месяцев, когда мои кости срослись,
однажды ночью я очутился на тѐмной улице, далеко от
госпиталя, сопровождаемый к тайному убежищу. Для меня,
единственного выжившего, - двенадцать пуль в шкуре! - в

152
обстановке, когда со всех сторон раздавались требования о моей
экстрадиции, единственным решением осталось спрятаться в
глухой дыре. В первый раз я просидел в таком убежище два года.
И это был далеко не последний раз! Меня поселили в тѐмной
комнатушке, прилегающей к служебному лифту. Я не мог ни с
кем встречаться. Я не мог подойти к окну. Ставни всегда
оставались закрытыми.
Приютившая меня пожилая пара были моим единственным
миром. Он весил около ста пятидесяти килограмм. Первой
вещью, встречавшей меня по утрам, было ведро мочи, стоящее в
коридоре. За ночь он производил четыре литра. Интенсивная
работа. Его единственная работа. Ещѐ до обеда он переодевался в
широчайшую пижаму, с большим вырезом на груди,
открывавшим треугольник бледного тела.
Она, с копной всклокоченных жидких рыжих волос,
слонялась по тѐмному дому (свет горит зря!), обмотав ноги двумя
старыми тряпками – обувь изнашивается!
По вечерам они вдвоѐм усаживались в плетѐные кресла,
чтобы послушать радиопостановку. Через пять минут они
засыпали; он, склонившись вперѐд и громко храпя, она,
запрокинув голову назад и пронзительно посвистывая. В час ночи
их будил смолкнувший приѐмник, молчание которого означало
окончание передач. Тогда она брала птичью клетку, он –
большую размалѐванную статуэтку св. Георгия, с зелѐной
пальмовой ветвью в руке. Семеня, они отправлялись в путь к
своей спальне. Храп и посвистывание возобновлялись. Утром я
вновь находил под дверью ведро, наполненное четырьмя литрами
мочи.
Такова была моя жизнь на протяжении двух лет:
одиночество, молчание, темнота, два пожилых человека,
наполнявших ведро до краѐв и перетаскивающих статуэтку
св.Георгия и клетку с двумя попугайчиками. За всѐ это время я ни
разу не видел ни одной улыбки. Ни пары изящных ножек на
тротуаре. Ни даже силуэта дерева с пожелтевшими листьями на
фоне неба.
Потом мне пришлось выйти. Лопнули швы на моей старой
ране – подарке с Кавказа. За шесть месяцев я потерял тридцать

153
два килограмма. В укромной клинике мне вспороли живот от
пищевода до пупка, оставив шрам длиною в семнадцать
сантиметров.
К концу третьего дня меня опознал один санитар. Глубокой
ночью меня пришлось срочно выносить на носилках. Меня
подняли по узкой лестнице на четвѐртый этаж. Я истекал потом и
кровью, так как при переноске от тряски опять разошлись все
швы! Что за жизнь! Бесполезно прятаться, не показываться
никому на глаза, чтобы тебя не опознали. Всѐ равно вас
опознают, всѐ равно вас где-то найдут, даже если вы были в этот
момент за десять тысяч километров от того места, где вас якобы
видели.
Я собрал очень смешное досье, повествующее о моѐм
пребывании в двадцати разных странах. В один день журналист
видит меня в Лиме! На следующий день, другой, уже в Панаме!
Или в аргентинских пампасах! Или на вилле полковника Насера,
расположенной на берегу Нила! Всякий раз эти встречи
расписывались в таких мельчайших деталях, что я невольно
приходил к мысли, а уж не ошибся ли я, уж не был ли я там на
самом деле. Крупная французская газета под огромным
заголовком опубликовала исчерпывающие подробности моего
пребывания в Бразилии, тщательно расписав, как я одеваюсь, что
ем, и как говорю. И, само собой, автор, парижский репортѐр,
долго распространялся о моих возлюбленных. Конечно, я был
влюблѐн! Конечно, я был влюблѐн в негритянку! И, конечно,
плодом этой любви стал чѐрный карапуз! Читатель всѐ же
сомневается? Сомневается? Но вот же, в газете фотография! Фото
моего сына, негритѐнка, малыша трѐх-четырѐх лет, с глазами
навыкат, с пучками курчавых волос, покрывающих его череп
ворсистым ковром! Тоя тѐща, святой человек, живущая в
Перигоре, вздрагивала, читая за завтраком в своей любимой
ежедневной газете эти довольно неожиданные разоблачения.
Этот левый внук решительно не нравился ей. Мне пришлось
немало потрудиться, чтобы доказать ей, что никогда за всю
жизнь ноги моей не было в Бразилии, и что никакой негритѐнок
не вошѐл в нашу семью.

154
Плевать! Тридцать, пятьдесят раз мне приходилось слышать
о своѐм пребывании в Каракасе, в Вальпараисо, на Кубе – где
какого-то бедолагу, перепутав со мной, упекли в кутузку! - и
даже в трюмах судна “Monte Ayala”, остановленного
американцами для досмотра в открытом море в августе 1946 г., -
то есть спустя пятнадцать месяцев после окончания войны! –
которое заставили вернуться в порт Лиссабона, где его несколько
дней перерывали сверху донизу; а один американский
полицейский даже прочистил пароходную трубу, дабы убедиться
в том, что я не прячусь там среди сажи.
В одном отчѐте разведывательной службы описывается, как я
пробирался сквозь леса с португальским полковником! ЦРУ
засекло меня в Гибралтаре! Одни журналисты шли за мной по
пятам в Ватикане! Другие – в одном из портов на Атлантике, где
я покупал пушки! Меня видели даже в Антверпене, куда я, по
всей видимости, отправился, чтобы подышать воздухом любимой
Родины!
Правда, время от времени, меня действительно отыскивал
какой-нибудь оторопевший от нежданной встречи верный
сторонник, который со слезами бросался в мои объятия. После
расставания с ним мне приходилось собирать манатки и
смываться куда-нибудь в другое место. Встречался я и с врагами.
Это всегда были забавные встречи. Они упорно охотились за
моей головой, и вот, внезапно сталкивались со мной лицом к
лицу. Первой реакцией было изумление. Затем их охватывало
любопытство. Обычно хватало пары шутливых замечаний, чтобы
разрядить обстановку.
Однажды, в одном известном ресторанчике я совершенно
неожиданно для себя самого оказался за одним столиком вместе с
одним из наиболее видных партийных лидеров бельгийских
социалистов, неким Лежуа (Liegeois). Я не обратил на него
внимания. Он точно так же не обратил внимания на меня. Рядом с
ним сидела крупная, прекрасно сложенная блондинка. Я читал
газету, и когда поднял глаза, наши взгляды пересеклись. На
мгновение он застыл. Затем улыбнулся и подмигнул мне. Нет, он
тоже не горел желанием отправить меня на виселицу!

155
Единственные, кто травил меня с поистине дьявольской
ненавистью, были евреи. Конечно, бельгийское правительство
также злобно преследовало меня на протяжении долгих лет.
Двадцать раз оно требовало моей экстрадиции. Но, тем не менее,
Спаак, министр иностранных дел, не осмелился зайти слишком
далеко. У него тоже был свой «скелет в шкафу». В июне-июле
1940 г. он сделал всѐ, чтобы добиться от немцев права на
возвращение в оккупированный Брюссель. Он бомбардировал их
телеграммами, используя свои связи в Европе. Я был в курсе этих
манѐвров.
Его приятель, президент и бывший министр-социалист де
Ман, как-то передал мне содержание писем, которые слал Спаак
своей жене в Брюссель, прося еѐ, при его помощи, добиться от
Гитлера разрешения на своѐ возвращение. «Анри де Ман всегда
питал слабость к тебе!» - писал Спаак своей супруге, побуждая еѐ
отправиться к вышеупомянутому Анри, который с
сардоническим хохотом зачитывал мне за обедом эти просьбы!
Десять раз Спаак подавал прошение, но Гитлер снова и снова
отказывал ему. Поэтому Спаак бежал в Лондон. Но если бы не
отказ Гитлера, он легко бы приспособился к режиму, как это
сделал де Ман в мае 1940 г.
Что касается евреев, это совсем другое дело. Никогда в
довоенном РЕКСе не было сильных антисемитских настроений.
Правда, меня возмущали воинственные манѐвры евреев. Правда и
то, что я не питаю к ним особой любви. Они мне не по душе. Но я
их не трогал. Как и любой другой, еврей мог стать членом нашего
движения. Главой брюссельского отделения РЕКСа во время
нашей победы на выборах в 1936 г. был еврей. Даже в 1942 г., в
самый разгар немецкой оккупации, секретарѐм моего
заместителя, Виктора Матти, был еврей с самой за себя
говорящей фамилией Кан (Kahn)!
Я ничего не знал ни о концлагерях, ни о крематориях. Но
почему-то после войны евреи вбили себе в голову, что я являюсь
главой возродившегося по всему миру антисемитского движения.
Во-первых, я не был его главой, во-вторых, нравится это
кому-либо или нет, такого движения просто не существовало.

156
Таким образом, не было никакой речи ни о преследовании
евреев, ни об антиеврейской организации.
Вот уже четверть века, как христиане живут мирно. Это не
мешает еврейским руководителям самого высокого уровня, в
частности, входящим в руководство израильской службы
госбезопасности в попытках ликвидировать меня, как главу
совершенно несуществующей организации, снаряжать одну за
другой экспедиции для моего похищения.
Было продумано всѐ: большой чѐрный «Линкольн» с
переделанным багажником, в котором планировалось вывезти
меня в бессознательном состоянии, предварительно накачав
наркотиками; судно, стоящее возле берега, для перевозки меня в
Тель-Авив; пять револьверов, чтобы пристрелить меня в случае
сопротивления; шесть миллионов на оплату сообщникам; точный
план моего жилища, с подробным описанием способов
проникновения в него. За ночь до моего похищения были
перерезаны телефонный кабель и линии электропередачи, и
отравлены все соседские собаки.
В это раскалѐнный от солнца июньский день им не хватило
совсем немного, чтобы схватить меня. Вооружѐнные до зубов
израильские охотники под предводительством знаменитого
журналиста-еврея Цви Альдуби (Zwij Aldouby) были схвачены в
тот момент, когда они уже приготовились праздновать успех.
Их приговорили к восьми, десяти и двенадцати годам
тюремного заключения. Почти одновременно была разработана
другая операция с целью моего похищения при помощи
вертолѐта, который должен был вылететь из одного
марокканского порта. Спустя несколько лет была предпринята
ещѐ одна похищения или убийства. На этот раз еврейские
охотники прибыли морем из Антверпена. Но именно одна
еврейка сообщила одной из моих сестѐр о готовящемся заговоре,
тем самым, по еѐ словам, желая отблагодарить меня за то, что я
спас еѐ во время войны. В то время я, как и многие другие,
пытался спасти многих людей, которые опасались за свою жизнь.
Но я не составлял списков, чтобы предъявить их после войны!
Так что я даже не помню этой еврейки, которую я спас тогда, и
которая спасла меня позднее!

157
Еѐ предупреждение подоспело вовремя, троица была
арестована сразу после высадки на берег. Но досадно, что
каждый раз мне приходилось переезжать, прятаться в сельских
домах моих старых друзей, в пивной, а однажды несколько
долгих месяцев мне пришлось скрываться даже в келье одного
бенедиктинского монастыря. Поверьте, я не шучу. Я надолго
запомнил возглас “Benedicamus Domino”, раздающийся в пять
часов утра, которым будили монахов к утренней службе! Но
постоянная смена места жительства означает также отсутствие
возможности заработать себе на хлеб, найти хоть какую-либо
стабильную работу, или просто иметь крышу над головой для
человека, вынужденного постоянно бежать, преследуемого
смертельной угрозой.
Журналистские интервью также значительно затрудняли мою
жизнь изгнанника, частыми упоминаниями моего имени
привлекая ко мне нежелательное внимание. Были опубликованы
десятки интервью, столь же правдоподобных, как и детективные
романы. Как-то давно, я дважды принял в своѐм убежище
«специальных корреспондентов», которые впоследствии
полностью переврали мои слова, несмотря на данное обещание
прислать текст для получения предварительного согласия на
публикацию! С тех пор я бежал от журналистов, как от чумы!
Они перевирали сказанное мною, поскольку преследовали
другую цель: им нужна была сенсация для скорейшей
публикации в ближайшем номере. Но спешка - не лучший
помощник для выявления истины. Только однажды в одном
журнале появилось настоящее интервью со мной. Они этого
хотели. Мне же хотелось убедить всех в том, что в это время я
находился в Буэнос-Айресе. Поэтому, хотя я находился за тысячи
километров от этого места, я передал им полностью
собственноручно написанное интервью, от вопросов до ответов,
где всѐ действие происходило в одной из больниц этого города.
Текст был напечатан без поправок. В журнале прекрасно знали,
что ни один их репортѐр меня не видел, и что я находился вовсе
не в Буэнос-Айресе. Но кого это волнует? Главное, чтобы
публика, читая, охала и ахала!

158
Ей подробно рассказывали, чем занимаются мсье Онассис и
бывшая мадемуазель Кеннеди в своей постели, описывали с
иллюстрациями состояние яичников королевы Фабиолы, хотя ни
один журналист не служил камердинером у четы Онассис или
санитаром у постели королевы! Журналист отправляется в
командировку, желая прокатиться за казѐнный счѐт и получить
приличную сумму на дорожные расходы. Там он расслабится,
отдаст должное местным достопримечательностям, а затем
небрежно, на скорую руку состряпает материал. После этого ему
остаѐтся только получить «гонорар».
Но изгнанник, как он видит публику? Со временем у него
возникает несуществующий в реальности образ читателя. Он
приписывает ему тот образ мыслей, которым тот более не
обладает. Сам же он потерял нить развития событий. Всѐ
меняется, но он не знает, что всѐ изменилось. Мир больше не
таков, каким он был, люди не такие, какими он их знал. Подобно
какому-нибудь старому промышленнику, отставшему от
современной жизни, он должен заново приспособиться к ней. Он
продолжает верить, что старые методы не утратили своей
действенности, что они могут по-прежнему выглядеть
привлекательными для публики, так же, как и он сам.
Но кто будет интересоваться им через несколько лет? Люди
исчезают из поля зрения. События сменяют одно другое. Все мы
хороним прошлое в могиле забвения. Изгнанник сохраняет веру в
то, что он ещѐ не сошѐл со сцены. Однако занавес давно уже
опустился. Он ждѐт, что вот-вот вновь раздадутся аплодисменты,
как будто публика всѐ это время продолжала ждать его нового
выхода на подмостки, не понимая, что прошедшие годы давно
вытолкнули его за кулисы. За это непонимание нередко
приходится дорого платить. Кто скажет изгнаннику, что его
время прошло? Сам он этого не понимает главным образом
потому, что просто не желает понимать этого. Он вымученно
улыбается, но это лишь последний способ, чтобы убедить себя в
том в том, что будущее ещѐ не окончательно закрыто перед
ним…
Я сам долгое время верил в то, что не всѐ ещѐ кончено. Я был
достаточно молод. Нет, я не собирался в тридцать восемь лет

159
похоронить себя навсегда! Но, увы, это произошло! Далеко, один
за другим умирали друзья. Прошлое растворялось в туманной
дымке, как удаляющийся берег, постепенно исчезающий из глаз
моряков. Кто мы такие для нынешних двадцатилетних
мальчишек, которые ещѐ не родились на свет, когда мы
превратились в тени… Они всѐ путают. Они не знают ничего из
нашей истории, которая интересует их не более, чем истории о
колючих усах или гнилых зубах Людовика XIV.
Но и это еще не всѐ; среди изгнанников существует своя
конкуренция. Изгнанники сменяют друг друга, их количество
непрерывно растѐт. Перон, Трухильо, Батиста, аббат Фульбер
Юлу (Fulbert Youlou), потерпевшие крах уже после нас, также
уже превратились в еле различимые силуэты. Такие имена, как
Лагайярд (Lagaillarde), Ортиц (Ortiz), или даже Бидо (Bidault) и
Сустель (Soustelle), две последние звезды времѐн алжирских
событий, спустя всего пять лет уже ничего не говорят девяноста
процентам французов. Мы живѐм в век скоростей. И
исчезновение из поля зрения публики также происходит очень
быстро…
Даже для хорошо осведомлѐнных людей политический
деятель, проведший более четверти века в изгнании, становится
почти нереальной фигурой. Они считают его исчезнувшим или
умершим.
Однажды меня пригласили на обед к одному всемирно
известному медицинскому светилу, близкому знакомому главы
той страны, где я жил в то время. Там собрались очень известные
лица. Всем приглашѐнным доводилось встречаться со мной на
различных этапах моей жизни в изгнании, и все они знали меня
под разными именами. Для одного я был поляком, Энрике
Дюраном (дурацкое имя для поляка!), для другого – французом,
Люсьеном Демѐре, для третьего – Хуаном Санчесом, для
четвѐртого – просто Пепе. Я устал при каждом новом
рукопожатии припоминать весь арсенал этих псевдонимов.
Когда вошѐл один крупный банкир, с которым я до этого ни
разу не встречался, я без колебаний представился своим
настоящим именем – Леон Дегрелль. Тот с ироничной улыбкой
посмотрел на меня: «А я – Бенито Муссолини»! Мне пришлось

160
попотеть, чтобы убедить его в том, что я не шутил, и
действительно есть тот, кто я есть!
Так, со временем, изгнанник скользит в пустоту или
забвение. Из мощного «Мерседеса» он пересаживается в
зловонную подземку изгнания. Чтобы это осознать, даже самым
умным людям требуется время. Изгнанник предпочитает
цепляться за прошлое. Он верил в нечто такое, что в некий
момент его жизни казалось чем-то исключительным. Он ужасно
страдает от перехода от этой исключительности к обыденности,
он мучается от необходимости питаться комплексными обедами,
носить бельѐ стоимостью в четыре су. Великая мечта разбилась,
рассеялась, это мучит его. Нередко он снова начинает верить,
что, может, не всѐ ещѐ потеряно, что однажды что-то вернѐтся.
Что-то – да. Но мы – нет. Мы – конченые люди.
Достаточно найти в себе мужество, чтобы осознать это, и
подвести итоги. Фашистские движения наложили отпечаток как
на своѐ время, так и на будущее. Именно это имеет значение. Что
они оставили? Что они изменили?
Независимо от того, как сложилась наша личная жизнь, столь
бурная и яркая в прежние времена и столь унылая и тоскливая
сегодня, настоящий вопрос, на который мы должны ответить,
звучит так: что осталось и что останется в будущем от этой
великой фашистской Авантюры или Эпопеи?

161
Если бы Гитлер победил?
Это серьѐзный вопрос: «А если бы Гитлер победил?»
Поскольку долгое время это казалось вполне вероятным,
предположим, что это бы случилось. В октябре 1941 г. Гитлер
был близок к тому, чтобы захватить Москву (его войска достигли
еѐ пригородов), и взять под свой контроль Волгу от истока (куда
он дошѐл) до устья (оно было в его досягаемости). В Москве
ждали только появления танков Райха на Красной площади,
чтобы начать восстание. Сталин был бы свергнут, и на этом всѐ
было бы кончено. Несколько немецких колонн быстро достигли
бы Сибири, как это сделал Колчак в 1919 г., или высадили бы там
десант. Представим себе, что на Тихом океане, во Владивостоке,
за десять тысяч километров от Рейна, реет свастика.
Как отреагировал бы на это мир? Англия в 1941 г. могла
сдаться в любой момент. Черчиллю было достаточно однажды
перебрать виски, чтобы, разбитому апоплексическим ударом,
упасть в кресло, пуская слюну. Как этому закоренелому пьянице
удалось протянуть так долго, остаѐтся медицинской загадкой,
хотя его личный врач, после его смерти, опубликовал крайне
комичные подробности, касающиеся вакхической стойкости
своего знаменитого пациента.
Но даже живой Черчилль зависел от настроения своих
избирателей. В 1941 г. англичане ещѐ пытались проявить
стойкость. Но они устали. Захват Гитлером России, который
освободил бы руки Люфтваффе, сломил бы их окончательно. Да
и к чему вела эта война? Более того, к чему она привела? После
пяти лет этого недостойного стриптиза Англия закончила войну
голышом, потеряла свою Империю и в мировом масштабе
перешла в ранг второстепенных государств. Чемберлен, на месте
Черчилля, давно нацепил бы белый флаг на кончик своего зонта.
В любом случае, оставшись наедине с победившей
Германией – Империей, не знавшей себе равных,
протяженностью в десять тысяч километров, от англо-
нормандских островов в Северном море до берегов Сахалина на
Тихом океане – Англия оказалась бы в положении жалкого
судѐнышка, потрѐпанного ураганом и готового затонуть в любой
162
момент. Черчилль, а ещѐ раньше англичане, быстро устали бы
вычерпывать воду из погружающегося в воду судна. Укрыться
где-нибудь подальше? Но где? В Канаде? Черчилль, не
выпускающий бутылки из рук, годился на роль тапѐра или
трактирщика, но не спасителя. В Африке? В Индии? Но
Британская Империя была бы уже потеряна. Она не смогла бы
стать последним трамплином для отныне бессмысленного
сопротивления.
Мы никогда бы не услышали о де Голле, который стал бы
профессором в Оттаве, и вечерами перечитывал бы Сен-Симона
или держал моток пряжи в руках, помогая вязать трудолюбивой
тѐтушке Ивонне.
Победа Англии была поистине неслыханным везением для
упрямого старикашки, работающего на алкоголе, в растерянности
вцепившегося в зловеще потрескивающую расколотую мачту, к
которому боги, покровительствующие пьяницам, проявили
исключительную снисходительность.
И всѐ же! Окажись СССР осенью 1941 г. в руках Гитлера,
английское сопротивление провалилось бы, с Черчиллем или без
него.
Что до американцев, то к этому времени они ещѐ не вступили
в войну. За ними следила Япония, готовая напасть на них в
любой удобный момент. Если бы Гитлер завоевал Европу, он не
стал бы вмешиваться в дела Японии, как Япония не вмешивалась
в немецкое наступление в июне 1941 г. на СССР.
Соединенные Штаты, надолго увязшие в Азии, не захотели
бы взвалить на себя тяготы новой войны в Европе. Несмотря на
воинственный зуд старого Рузвельта, бледно-зеленого как труп, в
своѐм плаще извозчика, несмотря на возбуждение его супруги
Элеонор, с лошадиными зубами, выпирающими наружу, как
крюки на гусеничной цепи, военного конфликта между США и
Гитлером не состоялось бы.
Итак, предположим, что в конце осени 1941 г. Гитлер вошѐл
бы в Кремль – от которого он находился на расстоянии в четверть
часа поездки на трамвае – как он вошѐл в Вену в 1938 г., в Прагу
в апреле 1939 г., в Компьен в июне 1940 г.
Что стало бы с Европой?

163
Гитлер объединил Европу силой, это неоспоримо.
Но всѐ великое, что свершается в мире, сделано силой. Это
печально, скажут некоторые. Конечно, было бы куда
благопристойней, если бы храбрые приходские дамы-патронессы
и бесстрашные весталки из Армии Спасения, благоухающие
шоколадом, мимозой и святой водой, демократично, мирным
путѐм объединили бы наши страны. Но так не бывает.
Капеты стали королями Франции не благодаря выборам и
системе всеобщего равного избирательного права. Не считая
пары провинций, запрыгнувших в королевскую постель, прежде
чем король успел разоблачиться, подобно ерзающей от
нетерпения юной супруге, остальная Франция схватилась за
мушкеты и пищали. На севере, захваченном королевскими
войсками, жители бежали из своих городов, как крысы с
тонущего корабля, особенно из Арраса. На юге в альбигойских
землях против Луи VIII восстали катары, которых жестоко
разбили крестоносцы Короля, заживо поджарив их в собственных
замках, своего рода печах крематориев, изобретѐнных задолго до
Гитлера. Повешенные протестанты Колиньи пачками болтались
на шпилях церкви Святого Варфоломея. Во время революции
Мараты и Фуко-Тинвии предпочли для утверждения своей власти
блестящую сталь гильотины, исправно наполняющую корзину
отрубленными головами, вместо того, чтобы поить своих
избирателей красным вином в ближайшей кофейне.
Тот же Наполеон штыками, а не уговорами расширял
границы своей Империи. Католическая Испания не пожелала под
звук кастаньет сделать из мавров испанцев. Она жѐстко
преследовала их в течении семи веков Реконкисты, пока
последний из них не собрал свои манатки и не умотал к родным
африканским пальмам и кокосам. Арабы также и не мечтали о
мирном объединении южной Испании, они приколачивали
сопротивляющихся испанцев к дверям их домов, распиная их
между собакой и заходившейся визгом свиньей. Ещѐ в прошлом
веке Бисмарк приковывал к пушкам немецкие части при Садовой
и при Седане. Гарибальди собирал итальянские земли не с розой
в руках, но взяв приступом Рим. Те же Американские Штаты
стали Соединѐнными только после почти полного истребления

164
краснокожих, старых хозяев континента, и после четырех лет
массовой бойни, названной войной за независимость, мало что
имевшей с демократией. Но и это не всѐ! Двадцать миллионов
чѐрных, завезенных в Америку вопреки их желанию, живут под
властью нескольких миллионов белых, которые ещѐ в прошлом
веке продолжали клеймить калѐным железом их отцов и матерей,
как жеребцов и мулов. И хотя им уже тогда было позволено
голосовать, они могли это сделать только после окончания
процесса клеймения!
Только швейцарцам удалось более-менее мирно создать своѐ
маленькое государство, славящееся своими кофейнями,
стрелками из арбалета, горничными и молочной продукцией. Но,
не считая известной истории с яблоком Вильгельма Телля, их
уютные кантоны ничем не прославились на мировой арене
политической истории. Великие Империи, великие державы, все
они были основаны силой. Это достойно сожаления? Это – факт.
Гитлер, оккупируя строптивую Европу, делал то же самое,
что и Цезарь, обуздавший галлов, Луи XIV, захвативший Артуа и
Руссильон, англичане, покорившие и ограбившие ирландцев,
американцы, направлявшие орудийные дула своих крейсеров на
Филиппины, Пуэрто-Рико, Кубу, Панаму и при помощи своих
ракет расширившие свои военные границы до 37-ой параллели.
Демократия, то есть общенародное согласие, приходит только
потом, тогда, когда всѐ уже кончено.
Массы смотрят на мир сквозь замочную скважину своих
мелких личных интересов. Никогда бретонец, фламандец или
каталонец из Руссильона не сделали ни одного шага к
объединению Франции. Житель каждой области, будь то Бретань
или Вюртемберг, желает остаться бретонцем или
вюртембержцем. Отец одного моего друга из Гамбурга предпочѐл
эмигрировать в Соединенные Штаты после 1870 г., поскольку не
пожелал жить под властью Империи Вильгельма I. Миром
управляют элиты. Сильные, пинком под зад, гонят слабых
вперѐд. Не будь их, раздробленные народы вечно топтались бы
на месте.
Даже если в 1941 или 1942 гг. Гитлер одержал бы полную и
окончательную победу в Европе, даже если бы, по пророчеству

165
Спаака, Германия стала «госпожой Европы на тысячу лет»,
ворчуны не умолкли бы. Каждый по-своему продолжал сходить с
ума, цепляясь за свой клочок земли, несомненно ставя его выше
всех прочих! С изумлением я слышал, как мои соратники из
дивизии «Шарлемань» голосили над своими кружками пива:

Страна Шарлеманя
Ты моя любимая!
Ты, да, ты –
Прекраснейший край земли!

Итак, этот уродливейший край, с его нескончаемыми


почерневшими от сажи кирпичными шахтѐрскими посѐлками и
сотней покрытых угольной пылью замков, они считали
прекраснейшим! Даже цветы там были неизменно припорошены
чѐрной пылью! Однако глаза загорались, каролингские земляки
пылали энтузиазмом! Каждый был привязан к своей деревне, к
своей области, к своему королевству или к своей республике!
И эта европейская местечковость и мелочность только
возрастали. Сколько было примеров объединения различных
европейцев, казалось бы, столь далеких друг от друга, но по сути
своей очень похожих. Сотня тысяч протестантов, вынужденных
покинуть свою страну после провозглашения Нантского Эдикта,
легко смешались с приютившими их пруссаками. В ходе боѐв
февраля-марта 1945 г., в деревнях, расположенных как на
восточном, так и на западном берегу Одера, нам повсюду
встречались известные французские фамилии, явно указывающие
на выходцев из Анжуа и Аквитании.
Точно так же обстояло дело и на фронте, среди
добровольцев. Точно так же сотни тысяч немецких поселенцев на
протяжении долгих веков селились в балтийских землях, на
землях Венгрии и Румынии, и даже – в количестве пятидесяти
тысяч! – на берегах Волги. Фламандцы, значительная часть
которых переселилась на север Франции, подарили ей сильные
промышленные элиты. Выгоды от совместного проживания
несложно заметить и в латинских странах. Левые испанцы,
вынужденные бежать во Францию после своего поражения в

166
1939 г., уже через поколение смешались с принявшими их
французами – Мария Касарес (Casares), дочь премьер-министра
«Народного фронта» стала одной из знаменитейших актрис
Французского Театра! Сотни тысяч итальянцев, которых в
прошлом веке заставил бежать во Францию голод, также
ассимилировались там с необычной лѐгкостью. Достаточно
вспомнить одного из величайших писателей Франции
итальянского происхождения – Золя. В наше время их стало ещѐ
больше.
Та же наполеоновская империя объединяла европейцев, не
испрашивая на то их согласия. Тем не менее, их элиты
объединились с необычайной быстротой – немец Гѐте стал
кавалером Почѐтного Легиона; польский князь Понятовский стал
маршалом Франции; картины Гойи, испанского художника,
украсили музей Лувра; Наполеон на отчеканенных монетах
провозглашал себя Rex Italicus (Королѐм Италии). Солдаты
наполеоновской армии, рекрутированные из десятка различных
стран Европы, нередко находившиеся в напрягах друг с другом,
сдружились между собой так же, как сдружились мы в рядах
Ваффен-СС во время Второй мировой войны. Но всякий раз
толчком к такому объединению становились или преследования,
или война, или голод и нищета, или воля сильной личности. В
обычном состоянии народы Европы предпочитают держаться
своих границ. Они преодолевают их – и преодолевают всякий раз
успешно – лишь при наличии внешнего толчка.
Эти плодотворные и многовековые попытки по объединению
разнородных европейцев, предпринимаемые Пруссией и
Аквитанией, Фландрией и Андалузией или Сицилией, можно
было бы легко возобновить, усилив и расширив их масштаб.
Выигранная или проигранная, Вторая мировая война стала
бы сильнейшим толчком к объединению. Она заставила бы всех
европейцев, и особенно таких, казалось бы, непримиримых
противников, как немцы и французы, объединиться. Несмотря на
их сопротивление, несмотря на взаимные подножки, они волей-
неволей, были бы вынуждены признать друг друга. Четыре года
обоюдных сражений, попыток наладить совместную жизнь, по
необходимости понять друг друга, не прошли бы даром.

167
Победителям или побеждѐнным, им пришлось бы взглянуть друг
другу в лицо. Такой опыт не забывается. Плохое забывается,
помнится то, что имеет значение. С конфронтацией европейских
народов было бы покончено.
За двадцать пять лет, прошедших после войны, начавшееся
тогда сближение пошло со скоростью, свойственной нашей
эпохе. Сегодня миллионы европейцев спокойно путешествуют по
всей Европе. Иностранец больше не является существом, на
которого смотрят с боязнью или ненавистью, или предметом
насмешек. Житель Бретани уже не сморит на мир сквозь дыры в
своѐм голубом сыре или сквозь кольцо, надетое на лапу
доморощенной курицы. Нормандцы уже не считают лучшим в
мире свой сидр, а бельгийцы - своѐ крепкое пиво. Тысячи шведов
живут на побережье Малаги. Французская компания «Мишлен»
объединяется с итальянской «Аньелли», а немец Гюнтер Закс
берѐт себе в жены актрису «мейд ин Париж», и от этого не
рушится Французская Республика.
Даже генерал де Голль не стесняется рассказывать
французам, что в его жилах течѐт немецкая кровь, благодаря
двоюродному дедушке, пожирателю кислой капусты,
рожденному в стране, где обрѐл популярность нацизм!
Молодежь стала во многом космополитичной. Она создает
для себя мир дерзких и смешных идей, с длинными волосами,
потѐртыми штанами, широкими рубашками, девушками, не
отворачивающимся от юношей другой национальности!
Французский петушок 1914 г. и большой сумрачный Орѐл,
парящий над городом, перестали задирать друг друга, задиристо
кукарекая и клекоча от негодования. Со своим оперением и
клювом они кажутся новому поколению странными предметами
из доисторической эпохи, место которым - в заброшенном музее.
Это европейское и даже мировое сближение, которое за
четверть века поглотило тысячелетия былых обид, произошло
без политических стимулов, исключительно благодаря тому, что
миллионы стали путешествовать из страны в страну, смотреть
фильмы и телепрограммы, созданные в других странах и другими
нациями. Нравы смешиваются столь естественно, что в

168
образовавшемся коктейле оказываются самые разнородные
элементы.
Безусловно, при Гитлере этот процесс объединения шѐл бы
ещѐ более стремительно, но куда менее анархично. Великое
политическое строительство ориентирует и концентрирует все
тенденции. Прежде всего, миллионы молодых людей, как немцев,
так и нет, сражавшихся вместе на берегах Вислы и Волги,
благодаря пережитым трудностям и страданиям, объединились
бы в братство, спаянное насмерть. Они друг друга знали. Они
друг друга уважали. Прежние европейские разногласия,
вызванные мелкими страстишками тупых буржуа, показались бы
нам смехотворными. В 1945 г. «мы» были только косточкой. Но
принцип жизни состоит в том, что в сердцевине каждого зрелого
плода находится косточка. Именно этой косточкой, этим ядром
мы и были. В прежней Европе, представляющей собой
расплывшуюся, желеобразную массу, такого ядра не было.
Теперь оно существовало, и в нѐм было заложено будущее.
Молодежь должна была создать новый мир, новую Европу,
рождѐнную силой гения и силой оружия. Миллионы молодых
европейцев, которые во время войны спокойно жили, питаясь
запасами своих папаш или пробуя себя на чѐрном рынке, должны
были, в свою очередь, пройти серьѐзное испытание. Вместо того,
чтобы прозябать в своих забытых Богом краях, торгуя до
старости копчѐной селѐдкой и мочеными яблоками, миллионы
юношей и девушек должны были отправиться осваивать
бескрайние восточные земли. Там они смогли бы начать новую,
достойную жизнь, став организаторами, творцами, вождями!
Вся Европа пришла бы в движение, благодаря этому потоку
юной энергии. Идеал, который всего за несколько лет овладел
сердцами молодѐжи Третьего Райха, поскольку он значил для них
мужество, самопожертвование, честь, стремление к высокому,
точно также овладел бы сердцами молодежи всей Европы. Конец
серой жизни! Конец жизни, навечно привязывающей к родному
стойлу и обеспеченной кормушке, полной родительских
предрассудков, погрязших и заплесневевших в ничтожестве!
Перед ними открылись бы широчайшие, блестящие перспективы!

169
Новый мир без границ, раскинувшийся на тысячи
километров, звал молодежь. В этом огромном мире можно было
вздохнуть полной грудью, в нѐм хотелось бы жить на полную
катушку, трудиться с полной самоотдачей, в радости и в вере!
За ними последовали бы и старики.
Вместо того, чтобы топтаться долгие часы на скучных до
оскомины сборищах, железная воля вождя при помощи
ответственной, исполненной решимости элиты, созданной им для
реализации своей миссии, за двадцать лет построила бы
настоящую Европу, представляющую собой не старое, вечно
колеблющееся и сомневающееся, сборище статистов,
подтачиваемое недоверием друг к другу и желанием личной
выгоды, но великое политическое, социальное, экономическое
единство, включающее в себя все сферы жизни.
Надо было слышать, как Гитлер в своѐм бункере рассказывал
о планах на будущее! Громадные каналы должны были
соединить все крупные европейские реки, так чтобы можно было
проплыть по ним от Сены до Волги, от Вислы до Дуная.
Двухэтажные поезда – внизу багаж, наверху путешественники –
по подвесным дорогам, проложенным на четырехметровой
высоте, позволяли бы с удобством пересекать всю бескрайнюю
восточную территорию, на которой вчерашние солдаты
налаживали бы сельское хозяйство и возводили бы самые
современные заводы в мире.
Разве сравнятся с этим жалкие попытки объединения под
эгидой Общего Рынка экономических сил – разрозненных,
враждующих и соперничающих между собой, анархичных и
эгоистичных, так и норовящих подставить подножку друг другу,
– которые предпринимаются сегодня и воплощаются в жизнь со
скоростью, достойной хромого, еле ковыляющего на своих
костылях? Сильная власть мгновенно заставила бы их
подчиниться закону, требующему разумного
взаимосотрудничества и соблюдения общих интересов.
Общественность на протяжении двадцати лет всячески
ворчала, брюзжала и фыркала. Но хватило бы одного поколения,
чтобы сплотить еѐ вновь. Европа впервые за всю свою историю
стала бы мощнейшей экономической державой мира и

170
величайшим очагом творческих сил. Европейские массы смогли
бы вздохнуть свободно. В случае военной победы, прежнюю
дисциплину можно было бы ослабить.
Поглотила бы Германия Европу?
Такая опасность существовала. Этого не стоит отрицать. Эта
опасность существовала и ранее. Наполеоновская Франция также
могла поглотить Европу. Но лично я в это не верю. Тот же
Император не стал подавлять национального духа различных
европейских стран.
Несомненно, немецкое стремление к господству также
угрожало гитлеровской Европе. Немцы – приличные обжоры.
Некоторые из них смотрели на Европу как на лакомый кусок,
приготовленный исключительно для них. Они умели хитро
подставить подножку. Да, да, мы это прекрасно понимали. Мы
этого опасались. В ином случае мы были бы дураками или
наивными простаками, что с политической точки зрения
совершенно равнозначно. Мы предпринимали определѐнные
предосторожности, стремясь, насколько это возможно, закрепить
за собой контролирующие и престижные позиции, с которых мы
могли бы обороняться, негодовать или блокировать перегибы.
Действительно, опасность существовала. Отрицать это глупо.
Но были не менее серьезные причины, позволяющие довериться
немцам.
Прежде всего, Гитлер был человеком, смотрящим далеко в
будущее, и которого совершенно не волновала немецкая
исключительность. Он был австрийцем, затем он стал немцем и,
ещѐ позднее, великогерманцем. С 1941 г., пройдя все эти ступени,
он стал европейцем. Планы гения выходят за пределы
государственных границ и рас. Наполеон поначалу также был
только корсиканцем, более того, враждебно настроенным к
французам корсиканцем! В конце, оказавшись на острове Святой
Елены, он говорил о «французском народе, который он так
любил», как об одном из наиболее ценимых им народов, но не
являющихся для него единственным из всех. К чему стремится
гений? К максимальному преодолению. С чем большей массой
приходится ему работать, тем больше он ценит каждый еѐ
элемент. В 1811 г. Наполеон уже мечтал о завоевании Индии.

171
Для Гитлера строительство Европы было задачей,
соответствующей его масштабу. Германия была для него хорошо
выстроенным зданием, вид которого доставлял ему удовольствие.
Но его взор уже устремился дальше. С его стороны ждать угрозы
онемечивания Европы не было никаких причин. Это полностью
противоречило тому, что диктовали ему его амбиции и его
гордость, к чему стремился его гений.
Но ведь были и другие немцы? Да, но были и другие
европейцы! И эти другие европейцы обладали собственными
исключительными достоинствами, независимо от немцев, без
которых Европа так и осталась бы грубой бесформенной массой.
Прежде всего, я имею в виду французский гений. Чтобы вдохнуть
новый дух в Европу, немцы никогда не обошлись бы без
французского гения, как бы некоторым из них этого не хотелось,
как бы, как это было в отдельных случаях, они его не презирали.
Никогда ничего в Европе не совершалось и не может
свершиться без тонкости и изящества, свойственных
французскому характеру, живости и ясности французского ума.
Французский народ обладает самым живым умом. Он легко
схватывает, легко усваивает, легко передает другим и осмысляет
схваченное. Он – гибок, и он – лѐгок. Французский вкус –
совершенен. Никто не создаст ничего равного куполу Дома
Инвалидов. Никогда никто не сможет превзойти очарования
Лувра. Никогда, ни в одном городе земли, вы не найдѐте того
шика и шарма, как живя в Париже.
Европа, создаваемая Гитлером, поначалу была сырой, грубой
заготовкой. Рядом с Герингом, сеньором времѐн Возрождения,
питающим пристрастие к искусству и роскоши, рядом с
Геббельсом, с его отточенным до блеска умом, многие немецкие
вожди выглядели туповатыми, вульгарными и безвкусными, как
деревенские пастухи; они излагали свои взгляды и идеи с тем же
изяществом, с которым мясник разделывает мясную тушу.
Но именно эта сырость и грубость делали столь
незаменимым для новой Европы французский гений. Это стало
бы настоящим чудом. За десять лет он всему бы придал свой
блеск. Столь же противоположным тяжеловесному германскому
гению был итальянский дух. Над итальянцами часто

172
посмеиваются. Но за годы войны мы увидели, на что они
способны. Они с той же лѐгкостью наводнили бы всю огромную
гитлеровскую Европу своими безукоризненными ботинками,
элегантной модой, автомобилями, несущимися как борзая, как и
сегодняшнее тесное пространство Общего Рынка.
У меня нет ни малейших сомнений в том, что русский гений
также внѐс бы значительный вклад в процесс преобразования
слишком немецкой Европы, в которую должны были влиться
двести миллионов восточных славян. Четыре года жизни,
проведѐнные рядом с русским народом, научили всех
антисоветских бойцов уважать его, любить его, восхищаться им.
Ужасно, что уже почти более полувека эти двести миллионов
вынуждены вновь томиться за железным занавесом советского
режима, и ещѐ ужаснее, что это может затянуться ещѐ надолго.
Этот мирный, чуткий, умный и творческий народ одарѐн
также математическими способностями, что и не удивительно,
поскольку закон чисел лежит в основе всех искусств.
Попав в Россию, немцы, прошедшие очень поверхностную
нацистскую индоктринацию, поначалу воображали себя
единственными существами во Вселенной, достойными звания
арийцев, которые обязательно должны были выглядеть как
светловолосые, крепко сложенные великаны, с глазами
голубыми, как тирольское небо в августе.
Это выглядело достаточно комично, особенно, если учесть,
что Гитлер, как и Гиммлер, были среднего роста и тѐмно-русыми,
Геббельс – коротконогим коротышкой со жгуче чѐрными
волосами. Зепп Дитрих походил на коренастого содержателя
марсельского бара, а Борман горбился, как бывший чемпион по
велосипедному спорту, ушедший на покой. Не считая нескольких
великанов, подававших аперитивы на террасе в Берхтесгадене, в
окружении Гитлера редко можно было встретить бодрых
голубоглазых здоровяков, с румянцем во всю щѐку.
Каково же было изумление немцев, которые, по мере
продвижения вглубь России, постоянно встречали голубоглазых
блондинов, воплощающих именно тот тип совершенного арийца,
которым их учили восхищаться! Блондинов. И блондинок! И
каких блондинок! Крепкие, великолепно сложенные, прекрасные

173
крестьянки, с глазами цвета небесной лазури, более естественные
и более здоровые, чем весь женский состав Гитлерюгенда.
Невозможно было представить себе более типично арийской
расы, исходя из священного канона гитлеризма!
За полгода вся немецкая армия заболела русофилией.
Повсюду братались с населением. И особенно с женским
населением! Позднее, во время отступления эти прекрасные
русские девушки, созданные для любви и семейного счастья,
бесстрашно последовали сквозь ужасы жестоких сражений за
своими Эриками, Вальтерами, Карлами, Вольфгангами, с
которыми они познакомились в свободное время, убедившись на
своѐм опыте, что волшебная сила любви побеждает даже
пришельцев с Запада.
Нацистские теоретики исповедовали откровенно
антиславянские теории, но хватило бы менее десятка лет
совместного русско-германского проживания, как они
развеялись бы в прах. Русские обеих полов быстро осваивали
немецкий язык. Многие знали его и раньше. Мы находили
учебники немецкого во всех школах. Языковых проблем в России
было гораздо меньше, чем где бы то ни было в Европе.
Немцы обладают прекрасными качествами как техники и
организаторы. Но русские, мечтатели по натуре, обладают более
богатым воображением и более живым умом. Одно прекрасно
дополняет другое, кровные связи доделали бы остальное.
Естественно, несмотря на все пропагандистские усилия,
множество молодых немцев вступало в браки с русскими. Они
нравились друг другу. Создание Европы на Востоке шло самым
удачным образом. Русско-германский союз принѐс бы чудесные
плоды.
Это была поистине грандиозная задача: сплотить пятьсот
миллионов европейцев, поначалу не имевших почти никакого
желания сотрудничать, объединить их силы, гармонизировать
существующие различия в характере и темпераменте. Но Гитлер
обладал необходимым гением и могуществом для решения этой
задачи, на которой споткнулись сотни политиков благодаря своей
посредственности и ограниченности.

174
Миллионы солдат из всех уголков Европы, испанская
«Голубая дивизия» и формирования стран Восточной Балтии,
Фламандская дивизия и солдаты балканских стран, дивизия
«Шарлемань» и сотни тысяч их товарищей из тридцати восьми
дивизий Ваффен-СС были привлечены к решению этой задачи!
На небольшом европейском островке, уцелевшем на Западе
после потопления Третьего Райха, стали потихоньку
складываться первые торговые союзы, пока ещѐ слабые и
неустойчивые, объединенные под эгидой Общего рынка. Но
настоящая Европа, вдохновленная героико-революционным
идеалом, устремлѐнная к величию, имела бы совсем другой
облик!
Европейской молодежи открылся бы иной смысл и другое
разнообразие, нежели те, которые стали привычны бродячим
битникам и бунтующей молодежи, восстающей как раз против
демократических режимов, которые за все годы, прошедшие
после окончания войны, так не смогли предложить ей нечто
воодушевляющее, но, напротив, гасят в них всякий энтузиазм.
Разные европейские народы, немного поупрямившись, с
удивлением для себя увидели бы, как они похожи. Народные
плебисциты того времени наглядно доказали нам возможность
свободной Европы, от Пиренеев до Урала, возможность единого
Сообщества, основанного на взаимном согласии пятисот
миллионов европейцев.
Жаль, что в XIX веке Наполеон потерпел неудачу. Созданная
им Европа, прошедшая через горнило испытаний, смогла бы
избежать позднейших бед, в частности, двух мировых войн. Она
взяла бы в свои умелые руки управление общим мировым
процессом вместо того, чтобы погрязнуть в колониальных
распрях, чаще всего продиктованных элементарной жадностью,
которые, к тому же, в конце концов, окончились ничем, не
принеся существенной выгоды ни одной из европейских стран.
Точно так же жаль, что в XX веке неудачу потерпел Гитлер.
Если бы он победил, коммунизм был бы повержен. Соединенные
Штаты не смогли бы установить по всему миру диктатуры
потребительского общества. И тогда, после двадцати веков
взаимных разногласий и провалившихся попыток объединения,

175
потомки пятисот миллионов европейцев, объединенных вопреки
начальному желанию, достигли бы, наконец, политического,
социального, экономического и интеллектуального единства,
стали бы самой могущественной державой на планете.
Стала бы эта новая Европа Европой концлагерей?
Сколько уже можно твердить эту чушь! Как будто в
строящейся Европе ничего другого не было! Как будто после
поражения Гитлера, люди перестали убивать друг друга в Азии, в
Америке, в самой Европе, на улицах Праги и Будапешта!
Можно подумать, что войны, нарушения территориальной
целостности других стран, злоупотребления властью, заговоры,
политические похищения навсегда исчезли с лица планеты, и все
уже окончательно забыли о событиях во Вьетнаме, в
Доминиканской республике, в Венесуэле и на Кубе, вплоть до
дела Бен Барка (Ben Barka) в Париже! Не говоря уже о том, что
творится на границах Израиля. Почему бы не поговорить об
этом?! Ведь это не Гитлер двинул свои танки к горе Синай и
силой захватил чужие земли на Ближнем Востоке!
Да, надо выступать против насилия, но тогда уж против
насилия, применяемого любой из сторон. Не только против
насилия со стороны Гитлера, но и против насилия со стороны Ги
Молле, организовавшего высадку тысячи парашютистов в зоне
Суэцкого канала в 1956 г., продемонстрировав тем самым не
столько предусмотрительность, сколько лицемерность своей
политики; против насилия со стороны американцев, за тысячи
километров от родного Массачусетса или Флориды охотящихся
на вьетнамцев, которых они с какой-то стати вздумали поучить
тому, как им следует жить; против насилия англичан,
снабжавших оружием нигерийцев, чтобы за счѐт гибели
миллионов мирных жителей установить свой контроль над
нефтяными шахтами; против насилия со стороны Советов,
давивших гусеницами танков венгров и чехов, не желающих
жить под их тиранией!
То же самое можно сказать и по поводу военных
преступлений.
В них обвинили побеждѐнных в Нюрнберге, заключив их в
клетки, как обезьян, запретив их защитникам использовать

176
свидетельства, способные опровергнуть слова обвинителей, в
частности, касающиеся массового убийства в Катыни пятнадцати
тысяч польских офицеров, поскольку представитель Сталина, их
палача, вместо того, чтобы оказаться на скамье подсудимых,
входил в состав Трибунала по военным преступлениям. Если уж
вы прибегаете к подобным процедурам, то должно быть само
собой разумеющимся, что подобное обвинение должно
распространяться на всех военных преступников, не только на
немецких, но и на английских, уничтоживших двести тысяч
невинных в Дрездене, на французских, расстреливавших без суда
и следствия беззащитных немецких военнопленных, на
американских, поджаривавших на допросах по делу Мальмеди
половые органы заключенных эсэсовцев!
Подобную процедуру необходимо применить и к советским
военным преступникам, отличившихся во время Второй мировой
войны ужасающими жестокостями в оккупированной Европе и
загубивших миллионы людей в своих концлагерях на Белом море
и в Сибири.
Эти концлагеря, в отличие от концлагерей Третьего Райха, не
закрылись после Второй мировой войны, тем не менее, нам уже
прожужжали уши именно нацистскими концлагерями. Советские
концлагеря существуют и продолжают действовать по сей день.
Туда по-прежнему отправляют тысячи людей, которые имели
несчастье не понравиться тов. Брежневу или Косыгину или
другим таким же демократическим овечкам! Об этих лагерях,
работающих на полную мощность, куда Советы запихивают всех
противников своей диктатуры, вы не услышите ни слова от левых
крикунов! Ни одного из них ни малейшим образом не смущает их
существование!
Так что же?! Где же правда? Где справедливость? Где
добросовестность? Или это только фарс?
Кто более отвратителен? Убийца? Или тот, кто,
прикидываясь добродетельным, замалчивает убийство?
Полная безнаказанность военных и иных преступников,
единственное достоинство которых состояло в том, что они не
были немцами, пришлась по душе послевоенным бандитам,
которые с легким сердцем запытали до смерти Лумумбу,

177
погибшего в страшных мучениях; изрешетили Че Гевару; на
глазах у прессы, в самом центре Сайгона расстреливали пленных
из револьверов; с согласия самых высоких властей организовали
устранение сначала старшего, а затем и младшего Кеннеди, –
расстреляв их публично, как в тире, где в качестве мишеней
выступили живые люди, – которые мешали истинным
властителям Америки, крупной финансовой буржуазии и
спецслужбам, скрывающимся под маской демократии.
Всех преступников под суд! Всех, кем бы они ни были!
Сколько возмущенных воплей добродетельных судей
раздаѐтся, как только речь заходит о Гитлере, и сколь
стремительно смолкают они, как только речь заходит о ком-то
другом. Эта гнусная комедия разыгрывается лишь для того,
чтобы замаскировать дух мщения духом справедливости, а
извращѐнное лицемерие – критикой насилия.
Мир праху убитых во времена Гитлера! Но лжепуритане от
демократии, окончательно утратившие всякое чувство приличия,
продолжают колотить над их могилами в свои адские тамтамы!
Этот скандальный, одновременно предвзятый и циничный,
шантаж длится уже более четверти века! Одностороннее
движение хорошо только на узких улицах. Для истории оно не
годится, поскольку неизбежно заводит в тѐмный тупик, где среди
почерневших от времени гробов прячутся в ожидании новой
жертвы разжигатели вечной ненависти, фальсификаторы и
обманщики.
Надо быть честными. Несмотря на поражение в СССР,
несмотря на то, что Гитлер закончил свою жизнь в языках
пламени, несмотря на то, что Муссолини был повешен,
«фашизм», наряду с установлением Советов в России, был
величайшим событием эпохи.
Некоторые из проблем, волновавших Гитлера в 1930 г.,
рассеялись сами собой. Идея жизненного пространства осталась в
прошлом. Западная Германия, уменьшившаяся на треть по
сравнению с территорией Великого Райха, сегодня богаче и
сильнее, чем гитлеровская Германия в 1939 г. Развитие дешѐвого
международного и морского транспорта изменило всѐ. Сегодня

178
даже на голой скале можно выстроить мощнейшее производство
мира, лишь бы она была расположена в удачном месте.
Крестьянство, так поощряемое «фашизмом», сегодня отошло
на второй план. Одна разумно устроенная ферма сегодня
приносит больше, чем сотни старых крестьянских хозяйств, не
обладавших современной техникой и способами обработки
земли. Составляющие некогда большинство, сегодня крестьяне
оказались всѐ более сокращающимся меньшинством.
Скотоводство и пахота уже не являются единственным средством
для пропитания для народа, не имеющего других средств
заработка. И самое главное - остались в прошлом социальные
доктрины, оперировавшие исключительно такими понятиями, как
труд и капитал.
Сегодня всѐ более ценным становится третий элемент – серое
вещество. Экономика стало делом уже не двоих, но троих.
Нередко даже грамм творческого интеллекта оказывается важнее,
чем вагон угля или пирита. Научно-исследовательская
лаборатория имеет большую ценность, чем целая горная цепь.
Над капиталистом и над рабочим стоит исследователь!
Без него, без команды сильных специалистов, без их
компьютеров и вычислений, Капитал и Труд превращаются в
трупы. Те же Круппы и Ротшильды были вынуждены отойти в
тень перед более ясными головами.
Такой ход развития не застал бы Гитлера врасплох. Он много
читал и был в курсе всего происходящего. Его атомные
лаборатории были первыми в мире. Свойство гения в том, что он
постоянно обновляется. Гитлер, обладавший богатым и
неисчерпаемым воображением, предвидел эти изменения.
Но его главная задача состояла в формировании человека.
Даже потерпев поражение, Германия и Италия (в 1945 г.
Третий Райх представлял собой фантастическую груду руин)
быстро встали на ноги и стали одними из наиболее развитых
европейских стран. Почему? Потому что великая школа
гитлеризма и фашизма воспитывала характер. Она воспитала
тысячи молодых руководителей, сформировала личности тысяч
людей, в исключительных условиях она дала им такие навыки

179
организации и руководства, которым в прежней буржуазной
школе они не научились бы и за тысячу лет.
Немецкое послевоенное чудо состояло в следующем – почти
уничтоженное в материальном смысле поколение, благодаря
доктрине, базирующейся на авторитете, ответственности, духе
инициативы, обладало превосходной подготовкой для занятия
руководящих должностей; пройденное испытание огнѐм придало
характерам поистине стальную закалку, проявившуюся тогда,
когда пришло время восстанавливать разрушенное.
Но не только Германия и Италия были затронуты
пронѐсшимся по Европе ураганом по имени Гитлер. Он потряс
нашу эпоху до самых оснований, перевернув наши представления
обо всѐм, начиная с представлений о государстве, об
общественных отношениях, кончая экономическими и научными
воззрениями.
Именно с Гитлера – если вам не нравится, вы можете
заткнуть уши, но это именно так! – началось активное
использование современных научных открытий; он начал
внедрять их в практику ещѐ тогда, когда сонная Европа
довольствовалась своей ежедневной похлѐбкой, не решаясь
оторвать своего носа от края тарелки.
Кем стал бы без Гитлера фон Браун, этот молодой немец,
совершенно никому неизвестный и не обладавший никакими
материальными средствами? На протяжении долгих лет он
оказывал ему поддержку, подталкивая и стимулируя его к новым
свершениям. Помогал ему и Геббельс, даря свою дружескую
поддержку. В 1944 г. этот министр – самый умный из
гитлеровских министров – бросил все свои дела, чтобы ободрить
впавшего в отчаяние фон Брауна.
И это только один из множества примеров. Талантливых
людей было много. Но что они смогли бы сделать только со
своим талантом?
Американцы хорошо понимали, что научное будущее мира
создавалось там, в лабораториях Гитлера. Хотя они охотно
корчили из себя королей науки и техники, в мае 1945 г. они
первым делом поторопились прибрать к свои рукам сотню

180
учѐных, вылавливая их среди ещѐ дымящихся руин Третьего
Райха.
Советы действовали точно так же. Они перевозили ученых
Райха в Москву целыми поездами.
Но именно американцы отхватили в этом соревновании
главный приз. Во главе их атомных разработок встал фон Браун,
взращенный Гитлером, тем самым Гитлером, перед которым
современная Америка в долгу, поскольку именно он, в августе
1939 г., то есть ещѐ до начала войны в Польше, запустил первый
в мире реактивный снаряд в небо Пруссии. Именно в этот момент
родился современный мир.
Так же, как изобретение пороха изменило свою эпоху,
атомная эра, открытая Гитлером в 1939 г., преобразила грядущие
тысячелетия. Как и в социальной области, современники Гитлера
были лишь его запоздалыми подражателями. Разве французский
центр ядерных исследований, основанный с опозданием на
двадцать пять лет, не является «подражанием» гитлеровской базе
в Пеенмюнде?
Гитлер – мѐртв, демократический мир демонстрирует свою
неспособность к созиданию нового в политической и
общественной области или даже к минимальному ремонту той
старой рухляди, которая досталась ему в наследство от старых
демократий.
Но напрасны попытки поднять на дыбы загнанную старую
кобылу, сколько не погоняй еѐ бичом, она всѐ равно рухнет на
грязную землю.
От Насера до де Голля, от Тито до Кастро, повсюду, как в
старых государствах, пытающихся порвать с прошлым, так и
молодых государствах Третьего мира, вновь звучит лозунг –
национализм плюс социализм, олицетворением которого был
сильный человек, вождь народа, как магнит, притягивающий к
себе волю других, творец идеала и веры.
Старомодный демократический миф, напыщенный,
трескучий, безграмотный и бесплодный, сегодня интересен лишь
кучке пустоголовых болванов, но уже не способен никого
обмануть, и попросту смешон для молодежи.

181
Кого сегодня волнуют старые партии и их старые бонзы,
списанные со счетов и всеми забытые? Но разве забудут когда-
нибудь имена Гитлера и Муссолини?… Миллионы наших
юношей погибли в страшной одиссее. Мы даже не знаем, что
сталось с их бедными могилами, оставшимися там, вдалеке…
Жизни нас, уцелевших, разбиты, разрушены, уничтожены. Но те
фашистские движения, которым мы отдали свои жизни, навсегда
сформировали нашу эпоху. В наших несчастьях, эта мысль
продолжает составлять нашу величайшую радость.
Бесполезно соскребать татуировки с наших солдатских рук!
Слишком поздно! Мы не доверяем новоявленным инквизиторам.
Гитлер, как и Муссолини, уже ушли за занавес Истории, как это
раньше сделал Наполеон. Карлики уже ничего не изменят.
Великая революция XX века свершилась.

182
183
«РЕКС»

184
185
186
187
Политические карикатуры на Леона Дегрелля

188
Валлонский легион

189
190
191
Восточный фронт

192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
В изгнании

206
207
208
209
210
ЗАГАДКА ГИТЛЕРА

211
"Гитлер - Вы знали его - что это был за
человек?"
Тысячу раз меня спрашивали об этом, начиная с 1945 г., и ни
на один вопрос не было так трудно ответить. О Второй Мировой
войне и ее центральной фигуре, Адольфе Гитлере написано около
двухсот тысяч книг. Но был ли реальный Гитлер описан хоть в
одной из них? "Загадка Гитлера находится по ту сторону всякого
человеческого понимания", как заметил однажды немецкий
левый еженедельник Die Zeit. Гениальный живописец Сальвадор
Дали в одной из своих полных драматизма картин пытался
проникнуть в эту загадку. Высокие горные ландшафты почти
полностью заполняют полотно, оставляя всего лишь несколько
залитых светом метров пляжа, на котором вкраплены
деликатные, миниатюрные человеческие фигурки: последний
уголок уходящего мирного времени. Огромная телефонная
трубка, с которой капают кровавые слезы, свисает с ветви
засохшего дерева. Там и сям развешаны зонтики и летучие мыши,
которые, несомненно, предвещают одно и то же. Как сказал сам
Дали, "зонтик Чемберлена выступает на этой картине в зловещем
свете, что подчеркивают летучие мыши, и он меня поразил, когда
я работал над картиной, как нечто, олицетворяющее огромные
страдания". Тогда же он признался: "Я чувствовал, что эта
картина была глубоко пророческой. Но я также признаю, что
тогда не разгадал загадку Гитлера. Он привлек меня лишь как
объект моих безумных воображений и потому еще, что казался
уникальным человеком, способным к перевертыванию вещей с
ног на голову". Какой урок смирения для ревущих критиков,
бросившихся печатать, начиная с 1945 г., тысячи "категоричных"
книг, в большинстве своем презрительных по отношению к
человеку, так волновавшему самосозерцательного Дали, что и
сорок лет спустя он все еще чувствовал мучения и неуверенность,
глядя на свою собственную галлюцинаторную картину. Кроме
Дали, кто еще когда-либо пробовал объективно изобразить этого
экстраординарного человека, определенного Дали как "наиболее
взрывная фигура в человеческой истории"?
212
Как по звонку Павлова
Горы книг о Гитлере, основанных на слепой ненависти и
невежестве, не заботятся о том, чтобы описать или объяснить
наиболее мощного человека, когда-либо виденного миром. Как,
думаю я, тысячи этих несообразных портретов Гитлера походят
на человека, которого я знал? Гитлер, сидящий рядом, стоящий,
разговаривающий, слушающий. Стало невозможно объяснить
людям, на протяжении десятилетий питавшимся
фантастическими историями, что прочитанное ими, или
услышанное по ТВ не соответствует правде. Люди принимают
фикцию, повторенную тысячу раз, за действительность. Хотя
сами они никогда не видели Гитлера, никогда не говорили с ним,
не слышали от него ни слова. Имя Гитлера немедленно вызывает
образ гримасничающего дьявола, фонтан всяческих
отрицательных эмоций. Как и в случае со звонком Павлова,
упоминание о Гитлере, как предполагается, не должно
подкрепляться реальной сутью вопроса и фактами реальной
жизни. Со временем, конечно, история потребует большего,
нежели эти поверхностные суждения.

Странная притягательность
Гитлер - всегда перед моими глазами: как миротворец в 1936-
ом, как воин в 1944-ом. Невозможно быть личным свидетелем
жизни такого экстраординарного человека без того, чтобы не
быть отмеченным этим навсегда. Не проходит и дня, чтобы образ
Гитлера не возникал в моей памяти - не как давно умершего, но
как реального человека, меряющего шагами пол своего кабинета,
садящегося на стул, поправляющего тлеющие поленья в камине.
Первое на что обращал внимание любой, кто видел Гитлера,
были его маленькие усы. Бесчисленное количество раз ему
советовали их сбрить, но он всегда отказывался: ведь люди уже
привыкли к такому образу. Он не был высок - не выше чем
213
Наполеон или Александр Македонский. У него были темно-синие
глаза, которые многие находили околдовывающими, хотя мне так
не казалось. Не чувствовал я и электрического тока, который, как
считают, вырабатывали его руки. Я пожимал их несколько раз, и
ни разу меня не ударило молнией. На его лице выражались какие-
то эмоции или безразличие в зависимости от того пребывал ли он
в данный момент в апатии или во власти страстей. Время от
времени он был словно парализован, не произносил ни слова, в то
время как его челюсти двигались, словно размалывая в пыль
некое препятствие. Или же он внезапно становился энергичным и
произносил речь, обращенную только к вам, но как если бы он
обращался к толпе в сотни тысяч на летном поле где-нибудь в
Темпельхофе, возле Берлина. Тогда он будто преображался. Даже
его лицо, обычно бледное, зажигалось во время произнесения
речей. И в такие моменты, что и говорить, Гитлер был странно
притягателен, как будто обладал магической силой.

Исключительная энергия
Все, что могло показаться в его замечаниях слишком
торжественным, он быстро разбавлял мазком юмора.
Живописный мир, жалящее слово - он мастерски пользовался
ими. Он мог мгновенно нарисовать слово-картину, которая
вызывала улыбку, или дать неожиданное и обезоруживающее
сравнение. Он мог быть строгим и даже непримиримым в своих
суждениях, но почти в то же время удивительно уступчивым,
чувствительным и теплым. После 1945 года Гитлера обвиняли во
всех возможных жестокостях, но жестокость была ему
несвойственна. Для него было совершенно естественно
остановить машину и поделиться едой с молодыми
велосипедистами у обочины дороги. Однажды он отдал свой
плащ старику, ковылявшему под дожем. Он мог прервать работу
в полночь и приготовить еду для своей собаки Блонди. Он не мог
есть мяса, так как это означало смерть живого существа. Он не
хотел, чтобы ради пищи в жертву приносили даже кролика или
форель. Он допускал на столе только яйца, поскольку это
214
означало, что курицу не убили. Отношение Гитлера к еде было
для меня постоянным источником удивления. Как мог человек, у
которого такая насыщенная деловая программа, который
принимал участие в десятках тысяч утомительных массовых
митингов, с которых он приходил мокрым от пота, часто теряя
при этом 1-2 килограмма веса; человек, который спал ночью
всего 3-4 часа - как мог такой человек, думал я, физически
выживать на одном вареном яйце, нескольких помидорах, 2-3
блинах и тарелке лапши. А он к тому же еще набирал вес! Он пил
только воду. Он не курил и не терпел, когда курили в его
присутствии. В час или два ночи он все еще мог говорить, не
обращая внимания на время, у камина, оживленный, часто шутил.
Он никогда не проявлял признаков усталости. Его слушатели
могли быть чертовски усталыми, но не Гитлер. Его описывали
как усталого старого человека. Нет ничего более далекого от
истины. В сентябре 1944 года, когда он, как сообщалось, уже едва
передвигал ноги, я провел неделю у него в гостях. Его
умственная и физическая энергия были все еще
исключительными. Покушение, которое было совершено на него
20 июля, только придало ему новые силы. Он пил чай в своей
комнате с таким спокойствием, как если бы мы сидели в его
маленькой личной квартирке в канцелярии до войны или
любовались снежным пейзажем и ясным синим небом, стоя у
большого эркерного окна в его доме в Берхтесгадене.

Железная выдержка
Под конец жизни, что и говорить, спина его стала согнутой,
но разум остался ясным как вспышка молнии. Завещание,
которое он с невероятным самообладанием диктовал накануне
смерти, в три утра 29 апреля 1945 г., служит тому неоспоримым
доказательством. Наполеон в Фонтенбло пережил минуты
смятения перед сложением полномочий. Гитлер просто
обменялся в тишине рукопожатием со своими товарищами,
позавтракал как в любой другой день, а затем отправился
навстречу смерти, как будто на прогулку. Когда еще история
215
знала столь огромную трагедию, завершенную с таким железным
самообладанием? Наиболее известной чертой характера Гитлера
была его простота. Самая сложная задача решалась им в уме, в
несколько простых ходов. Его действия были увязаны с идеями и
решениями, которые были бы поняты любому. Чернорабочий из
Эссена, крестьянин из глухого села, рурский промышленник и
университетский профессор с легкостью могли следовать за
ходом его мысли. Сама ясность его рассуждений делала все
очевидным. Его поведение и стиль жизни оставались
неизмененными, даже когда он стал правителем Германии. Он
скромно одевался и жил. Во времена своей молодости в Мюнхене
он тратил не более марки в день на еду. Ни в один из периодов
своей жизни он не потратил что-нибудь на себя. В течение 13 лет
своего канцлерства никогда не носил бумажника и не имел
собственных денег.

Исключительный ум
Гитлер был самоучкой и никогда не пытался это скрыть.
Самодовольное тщеславие интеллектуалов, их блестящие идеи,
красиво упакованные, словно батарейки для фонаря, время от
времени раздражали его. Собственные знания он приобрел путем
выборочного и упорного учения, и знал гораздо больше, чем
тысячи украшенных дипломами академиков. Не думаю, что кто-
либо читал столько, сколько он. Обычно он прочитывал одну
книгу в день, всегда начиная с заключения и оглавления, чтобы
оценить для себя важность книги. Гитлер умел извлекать суть
каждой книги и затем хранить ее в своем компьютерном уме. Я
слышал, как он обсуждал сложные научные книги с безупречной
точностью даже в разгар войны. Пытливость его ума была
безгранична. Он был прекрасно знаком с работами абсолютно
разных авторов, и ничто не было слишком сложным для его
понимания. Он прекрасно знал и понимал учения Будды,
Конфуция и Иисуса Христа, также как Лютера, Кальвина и
Савонаролы; литературных гигантов вроде Данте, Шиллера,
Шекспира и Гете; аналитиков, таких как Ренан и Гобино,
216
Чемберлен и Сорель. Гитлер изучил философию, читая
Аристотеля и Платона. Мог цитировать наизусть отрывки из
Шопенгауэра, и в течение долгого времени носил с собой
карманное издание этого философа. Ницше же научил его
многому относительно силы воли. Его жажда к знаниям была
неутолима. Он потратил сотни часов, изучая работы Тацита и
Моммзена, военных стратегов вроде Клаузевица, и создателей
империй, таких как Бисмарк. Ничто не ускользнуло от него:
мировая история или история цивилизаций, изучение Библии и
Талмуда, философия томизма и все шедевры Гомера, Софокла,
Горация, Овидия, Тита Ливия и Цицерона. Он знал труды
Юлиана Отступника, словно был его современником. Его знания
также простирались и на механику. Он хорошо представлял себе,
как работают механизмы; разбирался в баллистике различных
видов оружия; и приводил в изумление лучших врачей знанием
медицины и биологии. Универсальность познаний Гитлера может
удивлять или вызывать недовольство у незнающих об этом, но,
тем не менее, это - исторический факт: Гитлер был одним из
наиболее просвещенных людей двадцатого столетия. Во много
раз более просвещенным чем интеллектуальная посредственность
Черчилль; или чем Пьер Лаваль, с его поверхностным знанием
истории; Рузвельт; или Эйзенхауэр, никогда не продвинувшийся
дальше детективных романов и комиксов.

Молодой архитектор
Даже в самом раннем детстве Гитлер отличался от других
детей. Он обладал внутренней силой и был движим духом и
инстинктом. В одиннадцать он уже прекрасно рисовал. Его
наброски, сделанные в тот период, демонстрируют нам
замечательную твердость руки и живость восприятия. Его первые
картины и акварели, созданные в пятнадцать, полны поэзии и
чувственности. Одна из наиболее поразительных ранних работ -
"Крепость Утопия" - показывает его как художника редкого
воображения. Его культурные интересы принимали различные
формы. С детства он писал стихи. Он надиктовал целую пьесу
217
своей сестре Пауле, и та была потрясена его самомнением. В
шестнадцать, в Вене, он принялся за создание оперы. Он
разработал даже конструкцию сцены, также как и все костюмы и,
конечно, героями были вагнеровские персонажи. Гитлер был не
только художником, но прежде всего архитектором. Сотни его
работ стали известны именно в области архитектуры, а не
собственно живописи. По памяти он мог воспроизвести купол
церкви или замысловатые завитки кованой ограды во всех
деталях. И, как мы знаем - в начале столетия Гитлер поехал в
Вену, чтобы осуществить свою мечту стать архитектором. Когда
кто-либо видит сотни картин, эскизов и рисунков, созданных им
в то время и демонстрирующих его мастерство в изображении
трехмерных объектов, кажется поразительным, как он мог не
сдать два последовательных экзамена профессорам Академии
Искусств. Немецкий историк Вернер Мазер, не будучи
поклонником Гитлера, упрекнул этих профессоров так: "Все его
работы демонстрируют экстраординарные способности и
познания в архитектуре. Создатель Третьего Райха служит
причиной позора для старой венской Академии Искусств". В
своей комнате Гитлер всегда держал старую фотографию матери.
Память о матери, которую он любил, была с ним до дня смерти.
Перед тем, как покинуть этот мир 30 апреля 1945 г., он поставил
фотографию перед собой. У нее были голубые глаза, такие же как
и у ее сына, и такая же форма лица. Ее материнская интуиция
подсказывала, что сын отличается от других детей. Она вела себя
так, будто знала судьбу своего сына. Когда она умирала, то
чувствовала муку от огромной тайны, окружавшей его.

Выходец из народа
В молодости Гитлер вел практически затворническую жизнь.
Его великой мечтой было скрыться от людей. В душе он был
отшельником, он любил бродить, привык мало есть, но
"проглатывал" книги из трех публичных библиотек. Он не любил
праздные беседы, и у него было мало друзей. Трудно представить
другого человека, который начинал бы практически с нуля и
218
достиг таких высот. Александр Великий был сыном царя,
Наполеон, выходец из зажиточной семьи, стал генералом в 24
года. Через пятнадцать лет после Вены Гитлер был все еще
никому не известным капралом. Тысячи других людей имели в
тысячу раз больше возможностей оставить в жизни свой след.
Гитлер мало заботился об устройстве личной жизни. В Вене он
снимал комнату в убогом переполненном постояльцами
домишке. Но, несмотря ни на что, он взял напрокат пианино,
которое занимало половину его комнаты, и весь ушел в работу
над своей оперой. Он жил на хлебе, молоке и постном супе. Это
была настоящая нищета. У него не было даже пальто. Чтобы
заработать, он убирал снег с улиц, работал грузчиком на
железнодорожном вокзале. Много недель он провел в приютах
для бездомных. Но он никогда не прекращал писать картины или
читать. Несмотря на крайнюю нищету, Гитлер каким-то образом
умудрялся сохранять опрятный внешний вид. Хозяева квартир в
Вене и Мюнхене вспоминали его обходительность и
приветливость. Его поведение было безупречным. В его комнате
всегда было идеально чисто, скудные пожитки все находились на
своих местах, а одежда была аккуратно сложена или повешена.
Он сам стирал и гладил свою одежду, что в то время мужчины
делали редко. Для выживания ему почти ничего не было нужно, и
денег, вырученных от продажи немногих картин, было
достаточно, чтобы покрыть все его расходы.

В поисках своей судьбы


Впечатленный красотой церкви при бенедиктинском
монастыре, где он пел в хоре и служил алтарщиком, Гитлер
захотел стать монахом. И, что интересно, именно в это время,
всякий раз при посещении мессы он проходил под первой когда-
либо виденной им свастикой, вырезанной под каменным сводом
входа в аббатство. Отец Гитлера, таможенник по профессии,
надеялся, что мальчик пойдет по его стопам и станет
государственным служащим. Учитель же поощрял юного
Гитлера стать монахом. Вместо этого он поехал, или скорее
219
сбежал в Вену. И там, будучи остановлен в своих артистических
стремлениях бюрократическими посредственностями из
Академии, он обратился к уединению и раздумью. Затерянный в
огромной столице Австро-Венгрии, Гитлер искал свою судьбу. В
течение первых 30 лет жизни Гитлера, дата 20 апреля 1889 г. ни
для кого ничего не значила. Именно в этот день он и родился в
городке Браунау, в долине реки Инн. Во времена венских
скитаний он часто думал о своем скромном доме, а особенно о
матери. Когда она заболела, он вернулся из Вены, чтобы за ней
ухаживать. Неделями он просиживал рядом с ней, делал всю
работу по дому, и поддерживал ее, как самый любящий сын.
Когда она, в конце концов, умерла в канун Рождества, его горе
было невыразимым. Сломленный горем, он похоронил свою мать
на маленьком деревенском кладбище. "Никогда не видел людей,
так раздавленных горем" - сказал лечащий врач его матери,
который, кстати, был евреем.

Сильная натура
Гитлер еще не занимался политикой, но, хотя он этого не
осознавал, она была его подлинным призванием. В конце концов,
политика должна была слиться с его страстью к искусству. Люди,
массы - это глина, которой скульптор придает бессмертную
форму. Человеческая глина станет для него прекрасным
произведением искусства, таким как мраморная скульптура
Мирона, картина Ганса Макарта или трилогия "Кольцо
нибелунгов" Вагнера. Его любовь к музыке, искусству и
архитектуре не отдалили его от политической и общественной
жизни Вены. Чтобы выжить, он работал разнорабочим плечом к
плечу с другими рабочими. Он был молчаливым наблюдателем,
но ничто не ускользало от его внимания: ни тщеславие и эгоизм
буржуазии, ни моральная и материальная нищета народа, ни
сотни тысяч рабочих, наполнявших широкие бульвары Вены, с
гневом в сердцах. Его также неприятно удивляло растущее
присутствие в Вене бородатых евреев в сюртуках – зрелище,
невиданное в Линце. "И это тоже немцы?" - спрашивал он себя.
220
Он знал статистику: в 1860 г. в Вене проживало 69 еврейских
семей; сорок лет спустя их было уже 200000. Они были повсюду.
Он наблюдал их вторжение в университеты, юридическую и
медицинскую сферу, оккупацию ими газет. Гитлер был открыт
для страстной реакции рабочих на этот приток пришельцев, но не
только рабочие были недовольны таким положением. В Австрии
и Венгрии было много выдающихся людей, которые не скрывали
своего недовольства, как они считали, нашествием иноземцев на
их страну. Гитлер жадно прислушивался к словам мэра Вены,
христианского демократа и отличного оратора. Гитлер также был
обеспокоен судьбой восьми миллионов австрийских немцев,
которые находились за пределами Германии и были, таким
образом, лишены законного права на ее гражданство. Он считал
императора Франца-Иосифа злобным и мелочным стариком, без
устремлений к лучшему будущему, не способным справляться с
текущими проблемами. Тихо и спокойно, молодой Гитлер
обдумывал эту ситуацию. Во-первых, австрийцы были частью
Германии, общей Родины. Во-вторых, евреи были чужаками
внутри германского сообщества. В-третьих, патриотизм имеет
смысл только в том случае, если его разделяют все классы.
Простые люди, с которыми Гитлер разделял горести и унижения,
являлись такой же частью Отечества, как миллионеры из
высшего общества. В-четвертых, классовая война рано или
поздно приведет к краху как рабочих, так и хозяев в любой
стране. Никакая страна не может пережить классовую войну;
только сотрудничество между рабочими и хозяевами может
принести пользу Родине. Рабочих надо уважать, они должны
вести достойную, почтенную жизнь. Никогда нельзя удушать
творческий подход, инициативу. Когда впоследствии Гитлер
сказал, что сформировал социал-экономическую доктрину
именно в Вене, это было абсолютной правдой. Десять лет спустя
наблюдения, сделанные им в Вене, стали каждодневной нормой.
Так Гитлер жил в течение нескольких лет в многолюдной Вене
как настоящий изгой, но, в то же время, постоянно наблюдая за
всем, что происходило вокруг него. Его сила проистекала
изнутри. Он был против того, чтобы кто-то думал за него.
Исключительные личности всегда чувствуют себя одинокими в

221
шумной толпе. Гитлер считал, что одиночество - это
замечательная возможность предаться размышлениям, не будучи
поглощенным бездумным людским морем. Чтобы не потеряться в
глубинах вымершей пустыни, сильная душа ищет приюта внутри
себя. Гитлер был такой душой.

Слово
Слово Гитлера было подобно молнии. Весь его
артистический талант выливался в мастерство красноречия и
взаимодействия с аудиторией. Гитлер никогда бы не решился на
свои преобразования в социальной сфере, не обладай он силой
слова. Его речь очаровывала публику и его самого. Он добивался
полного выполнения задач, когда волшебство его слов
вдохновляло сердца и умы масс, с которыми он общался. Он
чувствовал себя заново рожденным каждый раз, когда с поистине
мистической красотой передавал знание, приобретенное в
течение жизни. Волшебное красноречие Гитлера останется
обширной областью для психологического изучения на долгое
время. Мощь слова Гитлера - это ключ. Без него гитлерианская
эра никогда бы не наступила.

Необыкновенная вера
Верил ли Гитлер в Бога? Он глубоко верил в Бога. Он
называл Бога Всемогущим, Повелителем всего видимого и
невидимого. Пропагандисты обычно изображали Гитлера
атеистом. Он им не был. Он презирал лицемерных и
материалистичных клерикалов, но был в этом не одинок. Гитлер
верил в необходимость стандартов и теологических догматов, без
которых, как он неоднократно повторял, великое учреждение
Христианской церкви разрушится. Эти догматы входили в
противоречие с его образованием, но он также признавал, что для
человеческого ума было бы крайне трудно охватить все
проблемы мироздания, его безграничные возможности и
222
захватывающую дух красоту. Гитлер всегда подчеркивал, что
каждый человек имеет духовные потребности. Соловьиная песня,
или форма и раскраска цветка постоянно возвращали его к мысли
о великих проблемах мироздания. Никто в мире не говорил со
мной так красноречиво о бытии Бога. Он придерживался таких
взглядов не потому, что воспитывался как христианин, а потому
что его аналитический ум привел его к концепции Бога. Вера
Гитлера была превыше любых формулировок и случайных
обстоятельств. Бог был для него основой всего, пастырем всех
вещей, его собственной судьбы и судеб всех остальных людей.

223
ЭПОПЕЯ:
ИСТОРИЯ ВАФФЕН-СС

224
Представлено на ревизионистской конференции Института
по пересмотру истории в 1982 году

Дамы и господа!
Меня попросили рассказать вам о великом незнакомце
Второй Мировой Войны: Ваффен-СС.
Поистине удивительно, что организация, являвшаяся
одновременно и политической, и военной, и которая во время
Второй Мировой Войны объединяла в своих рядах более
миллиона сражавшихся добровольцев, по-прежнему официально
игнорируется.
Почему?
Почему официальная история по-прежнему фактически
игнорирует эту необычайную добровольческую армию? Армию,
которая была в центре вихря самой гигантской борьбы,
повлиявшей на весь мир?
Возможно, ответ заключается в том, что самой поразительной
особенностью Ваффен-СС было участие в нѐм добровольцев из
тридцати различных стран.
Что собрало их всех вместе, и почему они решили
добровольно пожертвовать своими жизнями? Было ли это
немецким явлением?
Вначале - да.
Первоначально, Ваффен-СС составлял менее двухсот
человек. Его численность постоянно росла до 1940 года, когда он
вступил во вторую фазу своего развития: германский Ваффен-
СС. Кроме немцев из Германии, в его состав вошли северо-
западные европейцы и потомки немцев по всей Европе.
Затем, в 1941 году, во время великой схватки с Советским
Союзом, развился европейский Ваффен-СС. Молодые люди из
самых отдаленных стран вместе сражались на Восточном фронте.
До войны мало кто знал что-нибудь о Ваффен-СС. Самим
немцам потребовалось время, чтобы признать выдающееся
значение Ваффен-СС.
Гитлер дошѐл до поста канцлера демократическим путѐм,
победив на выборах. Он вѐл избирательные кампании подобно
любому другому политику. Он выступал на митингах,

225
агитировал, используя плакаты на рекламных щитах, его речи
привлекали огромные аудитории. Всѐ больше и больше людей
соглашались с тем, что он говорил, и всѐ больше и больше людей
голосовали за членов его партии на выборах в парламент. Гитлер
не пришѐл к власти насильственным путѐм, он был должным
образом выбран народом и должным образом назначен
канцлером президентом Германии генералом фон Гинденбургом.
Его правительство было легитимное и демократическое.
Фактически, в Кабинет были включены только два его
сторонника.
Позднее он постоянно увеличивал большинство голосов,
получаемых на выборах. Когда на выборах Гитлер получал 90%
голосов, то каждый голос он зарабатывал лично своими
заслугами.
Во время его избирательный кампаний Гитлеру
противостояли могущественные враги: правящие круги, которые
без малейшего зазрения совести вмешивались в избирательный
процесс и подтасовывали результаты. Ему противостояли
веймарский истэблишмент, и хорошо финансируемые левые и
либеральные партии, и высокоорганизованная шестимиллионная
Коммунистическая партия. Только самая бесстрашная и
неутомимая борьба, чтобы убедить людей голосовать за него,
позволила Гитлеру демократически путѐм получить
большинство.
В те дни Ваффен-СС не имел существенного значения. Был,
конечно, СА с его тремя миллионами человек. Были рядовые
члены Национальной Социалистической Рабочей Партии, но
отнюдь не армия.
Их главной задачей было защищать партийных кандидатов от
коммунистического насилия. А насилие было поистине
смертоносным: свыше пятисот национальных социалистов было
убито коммунистами. Тысячи были тяжело ранены.
СА был добровольческой, негосударственной организацией,
и когда Гитлер пришѐл к власти, он уже больше не мог
пользоваться его помощью.
Ему приходилось работать внутри системы, служить которой
он был избран.

226
Он пришѐл во власть в весьма неблагоприятных условиях.
Ему приходилось бороться с глубоко окопавшейся бюрократией,
назначенной старым режимом. Когда в 1939 году началась война,
70% немецкого государственного аппарата было назначено
старым режимом, и не принадлежало к партии Гитлера. Гитлер не
мог рассчитывать на поддержку церковных иерархов. И большой
бизнес, и Коммунистическая партия были одинаково резко
враждебны к его программам. В довершении всего, существовала
вопиющая нищета, а шесть миллионов рабочих были
безработными. Ни одна страна в Европе не знала такого
количества безработных.
Он был совершенно изолирован. Три миллиона партийных
членов СА не состоят в государственных органах. Они голосуют
и помогают победить на выборах, но они не могут заменить
окопавшихся на государственных постах чиновников. СА также
был неспособен оказывать влияние на армию, поскольку высшие
военные чины, опасающиеся конкуренции, были настроены
враждебно к СА.
Эта враждебность достигла такой степени, что Гитлер
столкнулся с мучительной дилеммой. Что делать с миллионами
его сторонников, которые помогли ему прийти к власти? Он не
мог оставить их.
Армия была высокоорганизованной структурой власти. Хотя
она насчитывала только 100.000 человек, как диктовалось
Версальским договором, армия оказывала огромное влияние на
государственные дела. Президентом Германии был фельдмаршал
фон Гинденбург. Армия была привилегированной кастой. Почти
все офицеры принадлежали к высшим классам общества.
Гитлеру было невозможно повести фронтальную атаку на
могущественную армию. Гитлер был избран демократически, и
он не мог сделать то, что сделал Сталин: расстрелять весь
военный руководящий состав. Сталин убил тридцать тысяч
старших офицеров. Это был сталинский способ освободить место
для своих доверенных комиссаров.
Подобные свирепые методы не могли иметь место в
Германии, и к тому же, в отличие от Сталина, Гитлер был
окружѐн международными врагами.

227
Его избрание вызвало международное бешенство. Он
обратился прямо к избирателям без посредничества партий
истэблишмента. Его партийная платформа включала призыв к
расовой чистоте в Германии, а также возврат власти народу. Эта
программа действий настолько взбесила всемирное еврейство,
что оно в 1933 году официально объявило войну Германии.
Вопреки распространѐнной молве, у Гитлера была весьма
ограниченная власть, и он был одинок. Уму непостижимо, как
этот человек выжил в эти первые годы. Только исключительный
гений Гитлера может объяснить тот факт, что он выжил,
несмотря ни на что. И дома, и за рубежом Гитлер беспрестанно
демонстрировал свою добрую волю.
Но, несмотря на все его усилия, Гитлер постепенно был
загнан в угол. Вражда между СА и армией вышла наружу. Его
старый товарищ Эрнст Рем, начальник СА, хотел последовать
примеру Сталина и физически уничтожить руководство армии.
Раскрытие этого плана привело к самоубийству или убийству
Рема, и многих его сторонников. В результате армия заняла
главенствующее положение, отодвинув СА на задний план.
В то время единственным СС в Германии была личная охрана
канцлера Гитлера в количестве ста восьмидесяти человек. Это
были молодые люди исключительных качеств, но без всякой
политической роли. Их обязанности заключались в охране
резиденции канцлера и выстраивании почѐтного караула для
приезжающих высокопоставленных лиц.
Именно из этой небольшой группы 180 человек спустя
несколько лет возникла армия в миллион солдат. Армия
беспримерной доблести, бросившая клич на всю Европу.
После того как Гитлеру пришлось признать превосходство
армии, он понял, что высшие армейские чины никогда не
поддержат его революционных социальных программ. Это была
армия аристократов.
Гитлер был человеком народа, человеком, которому удалось
ликвидировать безработицу, подвиг, не превзойдѐнный по сей
день. В течение двух лет он обеспечил работой шесть миллионов
немцев и положил конец широко распространѐнной нищете. За
пять лет в отсутствии инфляции немецкий рабочий удвоил свой

228
доход. За минимальную стоимость для рабочих были построены
сотни тысяч прекрасных домов. При каждом доме был сад для
выращивания цветов и овощей. Заводские цеха имели
привлекательный и достойный рабочего человека вид. На всех
заводах и фабриках были оборудованы спортивные площадки и
плавательные бассейны.
Впервые были введены оплачиваемые отпуска. Коммунисты
и капиталисты никогда не предлагали оплачиваемые отпуска; это
было гитлеровское создание. Он организовал знаменитые
программы "Сила через радость", означавшие, что рабочие могли
отправиться в морское путешествие и посетить любой уголок
Земного шара по доступной цене. Все эти социальные новшества
пришлись не по вкусу правящим кругам. Магнаты крупного
бизнеса и международные банкиры были обеспокоены. Но
Гитлер стоял на своѐм. Бизнес может получать прибыль, если
только люди живут и работают в достойных условиях, и
получают достойную зарплату. Люди, а не прибыли, должны
стоять на первом месте.
Это была лишь одна из реформ Гитлера. Он положил начало
сотням других. Он буквально перестроил Германию. За
несколько лет было построено свыше пяти тысяч миль шоссе.
Для рабочих был создан доступный "Фольксваген". Любой
рабочий мог получить этот автомобиль, выплачивая пять марок в
неделю. Подобного ещѐ не было в Европе. Благодаря этим шоссе
рабочий впервые мог посетить любую часть Германии в любое по
его желанию время. Такие же программы существовали для
крестьян и среднего класса.
Гитлер осознавал, что для успешного осуществления его
реформ и недопущения их саботажа, ему нужен был мощный
рычаг, рычаг, внушающий уважение.
Не обостряя отношений с армией, Гитлер начал искусно
строить СС. Он отчаянно нуждался в СС, поскольку прежде всего
Гитлер был человеком политики; для него война была последним
прибежищем. Его целью было убедить людей, добиться их
поддержки, особенно молодого поколения. Он знал, что высшие
военные чины будут противодействовать ему на каждом шагу.

229
И он был прав. Через высших офицеров истэблишмент
составил заговор с целью свержения демократически избранного
правительства Гитлера. Известный под названием Мюнхенский
Заговор, он был вовремя раскрыт. Это было в 1938 году.
20 июля 1944 года Гитлер чуть не лишился жизни, когда
аристократические офицеры подложили под его рабочий стол
бомбу замедленного действия.
Чтобы не возбуждать подозрений у армии, Гитлер, увеличив
СС, придал ему функции охраны правопорядка. Конечно, в
Германии была полиция, но Гитлер не был уверен в еѐ
надѐжности. 150.000 полицейских были назначены веймарским
режимом. Гитлер нуждался в СС не столько для того, чтобы
обнаруживать заговоры, но главным образом, чтобы защитить
свои реформы. По мере роста первоначального "Лейбштандарта"
(Leibstandarte) из 180 человек, были созданы другие полки, такие
как "Дойчланд" (Deutschland) и "Германия" (Germania).
Армейские чины изо всех сил пытались помешать
комплектованию СС. Гитлер обошѐл эти препятствия, сделав
ответственным за это комплектование министра внутренних дел,
а не министра обороны. Армия отреагировала на это своим
отрицательным отношением к вербованию мужчин в возрасте от
18 до 45 лет. Под предлогом обороны страны рядовым было
приказано отслужить четыре года, сержантам - двенадцать лет и
офицерам - двадцать пять лет.
Эти приказы имели целью остановить набор в СС. Но
произошло обратное. Несмотря на длительный срок службы,
тысячи молодых людей подавали заявления о приѐме, более чем
могло быть принято.
Молодѐжь чувствовала, что СС был той вооружѐнной силой,
которая олицетворяла их идеалы. Сформированные части
молодых эсэсовцев заворожили публику. Одетый в красивую
чѐрную форму, СС всѐ больше и больше привлекал внимание
молодых людей.
Потребовалось два года, с 1933 по 1935 год, непрерывной
борьбы нервов с армией, чтобы укомплектовать отряд СС
численностью 8.000 человек.

230
В то время название "Ваффен-СС" даже не существовало.
Только после французской кампании в 1940 году СС был
официально назван "Ваффен-СС". В 1935 году он назывался
просто СС. Однако с восьмитысячным СС не много сделаешь в
80-миллионной стране. И Гитлеру пришлось придумать ещѐ один
способ обойти армию. Он создал охранный корпус "Тотенкопф"
(Totenkopf). Это был в действительности замаскированный СС,
но его официальной обязанностью была охрана
концентрационных лагерей.
Что представляли собой эти концентрационные лагеря?
Это были просто трудовые лагеря для закоренелых
коммунистов, в которых они должны были работать. С ними
обращались хорошо, потому что считали, что рано или поздно
они обратятся к патриотизму. Всего имелось два
концентрационных лагеря с общей численностью три тысячи
человек. Три тысячи из шести миллионов членов
Коммунистической партии. Это составляет один к двум тысячам.
Вплоть до войны число заключѐнных оставалось менее десяти
тысяч человек.
Таким образом, уловка с "Тотенкопф" дала четыре полка. В
нужный момент они должны будут присоединиться к СС.
"Тотенкопф" держался в тени благодаря сложной системе набора
рекрутов, чтобы не привлекать к себе внимания.
В начале войны "Тотенкопф" насчитывал 40.000 человек. Они
должны были направиться в 163 воинские части. Тем временем,
первоначальный полк "Лейбштандарт" достиг численности 2.800
человек, и четвѐртый полк был сформирован в Вене во время
аншлюса.
Молодых людей, вступивших в СС, готовили как ни одну
армию в мире. Военное и общеобразовательное обучение было
весьма напряжѐнным, но особенно суровой была физическая
подготовка. Они достигали высокого уровня совершенства во
многих видах спорта. Каждый из них мог с успехом выступить на
Олимпийских Играх. Необычайная физическая выносливость
эсэсовцев на советском фронте, столь изумившая мир, была
обязана этой интенсивной подготовке.

231
Имела место также и идеологическая подготовка. Им
объясняли, за что они сражаются, какая именно Германия
возрождается у них на глазах. Им показывали, как Германия
объединялась духовно, через классовое примирение, и физически
- через возвращение утерянных немецких земель. Они
проникались чувством родства со всеми немцами,
проживающими в зарубежных странах: в Польше, России,
Судетах и других частях Европы. Их учили, что все немцы
представляют собой этническое единство.
Молодые эсэсовцы проходили обучение в двух военных
академиях: одна в Бад Тольц (Bad Toelz), другая в Брауншвейге
(Braunschweig). Эти академии были совершенно не похожи на
мрачные казармы прошлого. Они располагались на сотнях акров
в живописной сельской местности, где сочетались принципы
эстетики с последними достижениями техники.
Гитлер выступал против любой войны, особенно в Западной
Европе. Он даже не предусматривал участия СС в такой войне.
СС, прежде всего, был политической силой. Гитлер рассматривал
западные страны как индивидуальные культуры, которые можно
было объединить в федерацию, но, конечно, не завоевать. Он
полагал, что конфликт между западными странами стал бы
войной, в которой не будет победителей.
Гитлеровская концепция Европы намного опережала
концепции его соседей. Мышление 1914-1918 гг., когда одни
малые страны воевали с другими малыми странами из-за клочка
земли, всѐ ещѐ преобладало в Европе 1939 года. Совершенно не
так обстояло дело в Советском Союзе, где интернационализм
заменил национализм. Целью коммунистов никогда не было
служение интересам России. Коммунизм не ограничивается
приобретением кусков территории, а стремится к полному
мировому господству.
Это совершенно новый фактор. Эта политика завоевания
мира сегодня проводится во Вьетнаме, Афганистане, Африке и
Польше. В то время это была совершенно новая концепция.
Среди всех мировых лидеров Гитлер один считал, что эта
концепция представляет одинаковую угрозу для всех стран мира.

232
Гитлер хорошо помнил, какой хаос устроили коммунисты в
Германии в конце Первой Мировой Войны. В Берлине и Баварии
коммунисты, следуя иностранным приказам, образовали
государство внутри государства, и почти одержали верх. Всѐ
указывало Гитлеру на Восток. Угрозой был коммунизм. Помимо
своего нежелания покорять Западную Европу, Гитлер сознавал,
что он не мог вести войну на двух фронтах.
В этот момент, вместо того, чтобы дать Гитлеру сражаться с
коммунизмом, Союзники приняли роковое решение напасть на
Гитлера.
Так называемые западные демократии объединились с
Советским Союзом с целью окружить и уничтожить
демократическое правительство Германии.
Версальский договор уже ампутировал Германию со всех
сторон. Его предназначением было держать Германию в
состоянии постоянного экономического коллапса и военной
беспомощности. Союзники ратифицировали ряд договоров с
Бельгией, недавно созданной Чехословакией, Югославией,
Польшей и Румынией, чтобы оказывать давление на Германию со
всех сторон.
Летом 1939 года правительства Британии и Франции вели
секретные переговоры с Советским Союзом о всеобъемлющем
военном союзе. Переговоры велись в Москве, а протоколы
подписывал маршал Жуков.
Эти протоколы находятся у меня. Они поразительны. В них
можно прочесть о гарантиях советского участия на стороне
Британии и Франции против Германии. После ратификации
соглашения Советский Союз должен был немедленно
предоставить англо-французским силам 5.500 боевых самолѐтов
плюс поддержку всех советских военно-воздушных сил. Кроме
того, в распоряжении союзников предоставлялось от 9.000 до
10.000 танков. В обмен Советский Союз потребовал
прибалтийские государства и свободный доступ к Польше. План
предусматривал скорейшее совместное нападение.
На той стадии Германия была вооружена на самом
минимальном уровне. Французы понимали, что 10.000 советских
танков быстро уничтожат 2.000 немецких танков, но не сознавали

233
того, что они вряд ли остановятся на французских границах.
Британское правительство также было готово отдать Европу
Советам.
Столкнувшись с полным окружением, Гитлер решил ещѐ раз
заключить мир с одной из сторон советско-британского
партнѐрства.
Он обратился к правительствам Британии и Франции с
предложением мирных переговоров. На его мирное предложение
ответили потоком оскорблений и обвинений. Международная
пресса развязала беспрецедентную в истории оргию ненависти к
Гитлеру. Очень поучительно перечитать эти газеты сегодня.
Когда Гитлер сделал аналогичное мирное предложение
Москве, он был удивлѐн тем, что Советы сразу выразили
готовность подписать мирный договор. На самом деле Сталин
подписал мирный договор не для целей мира. Он подписал его,
чтобы дать Европе истечь кровью в войне на взаимное
уничтожение, а самому выиграть время, требуемое ему для
увеличения своей военной мощи.
Подлинные намерения Сталина выражены в протоколах
советского Верховного Командования, также находящихся в
моѐм распоряжении. Сталин констатирует своѐ намерение
вступить в войну в тот момент, когда Гитлер и западные страны
истребят друг друга. Сталин был очень заинтересован переждать
и позволить сначала воевать другим. Я читал его военные планы
и видел, как они осуществлялись. К 1941 году сталинские десять
тысяч танков увеличились до 17.999, а в следующем году их
должно было быть 32.000, в десять раз больше, чем у Германии.
Военно-воздушные силы также были бы 10 к 1 в пользу Сталина.
На той же самой неделе, когда Сталин подписал мирный
договор с Гитлером, он приказал построить 96 аэродромов на
западной советской границе, а ещѐ 180 планировалось на
следующий год. Его стратегия была неизменной: "Чем больше
будут воевать западные страны, тем слабее они станут. Чем
дольше я буду ждать, тем сильнее я буду". Именно при этих
невыносимых условиях началась Вторая мировая война. Война,
которая была предложена советам на блюдечке с серебряной
каѐмочкой.

234
Зная о сталинских приготовлениях, Гитлер понимал, что ему
придѐтся столкнуться с коммунизмом, рано или поздно. А чтобы
сражаться с коммунизмом, он должен был опираться на
абсолютно преданных людей, которые будут сражаться за
идеологию против другой идеологии. Гитлеровская политика
всегда противопоставляла идеологии классовой войны
идеологию классового сотрудничества.
Гитлер видел, что марксистская классовая война не принесла
процветания русскому народу. Русские рабочие были плохо
одеты, так же, как и сейчас, жили в плохих жилищных условиях,
плохо питались. Товаров всегда не хватает, и по сей день
жилищные условия в Москве столь же кошмарные, как и до
войны. Гитлер полагал, что фиаско классовой войны делало
классовое сотрудничество единственно справедливой
альтернативой. Чтобы она работала на деле, Гитлер следил,
чтобы ни один класс не злоупотреблял другим. Именно то
обстоятельство, что новые классы богачей, возникшие из
промышленной революции, невиданно злоупотребляли своими
привилегиями, являлось причиной того, почему Национальные
Социалисты были социалистами.
Национальный Социализм был народным движением в
подлинном смысле этого слова. Огромное большинство
национал-социалистов были рабочими. 70% членов гитлеровской
молодѐжи были детьми рабочих. Гитлер побеждал на выборах,
потому что огромные массы рабочих непоколебимо стояли за
него. Часто удивляются, почему шесть миллионов коммунистов,
голосовавших против Гитлера, отвернулись от коммунизма после
избрания Гитлера в 1933 году. Этому есть только одно
объяснение: они собственным глазами видели и испытывали на
практике блага классового сотрудничества. Некоторые говорят,
что их заставили измениться; это неправда. Подобно другим
преданным немцам они четыре года храбро сражались на
советском фронте.
В отличие от высших классов, рабочие никогда не предавали
Гитлера. Гитлер сформулировал свои принципы классового
сотрудничества, как ответ коммунизму, такими словами:
"Классовое сотрудничество означает, что капиталисты уже

235
никогда не смогут обращаться с рабочими как с обычным
экономическим компонентом. Деньги представляют собой лишь
одну часть нашей экономической жизни; рабочие - это больше,
чем машины, которым бросают еженедельную зарплату.
Настоящее богатство Германии - это рабочие".
Гитлер заменил золото трудом как основанием своей
экономики. Национальный социализм был полной
противоположностью коммунизму. За выборами Гитлера
последовали невиданные прежде достижения.
Мы постоянно слышим о Гитлере и лагерях, Гитлере и
евреях, но никогда не слышим о его огромной социальной
деятельности. Именно эта его социальная деятельность породила
лютую к Гитлеру ненависть международных банкиров и
услужливой прессы. Совершенно очевидно, что такое подлинно
народное движение как национальный социализм должно было
столкнуться с эгоистическими интересами денежного капитала.
Гитлер дал ясно понять, что контроль над деньгами не даѐт права
на хищную эксплуатацию всей страны, поскольку в ней живут
люди, миллионы людей, которые имеют право на достойное и
безбедное существование. То, что Гитлер говорил и осуществлял
на практике, завоевало ему сердца немецкой молодѐжи. Именно
эту социальную революцию СС чувствовал себя обязанным
распространять по всей Германии, и, в случае необходимости,
защищать еѐ своими жизнями.
Война 1939 года в Западной Европе случилась вопреки всем
доводам разума. Это была гражданская война между теми, кто
должен был объединиться. Это была чудовищная глупость.
Молодые эсэсовцы готовились, чтобы возглавить
Национальную Социалистическую революцию. Через пять-десять
лет они должны были заменить выдвиженцев прежнего режима.
Но с началом войны для этих молодых людей стало
невозможным оставаться дома. Как и другие их молодые
соотечественники, они должны были защищать свою страну, и
защищать еѐ лучше, чем это делают другие.
Война превратила СС из внутренней политической силы в
национальную армию, а затем в наднациональную армию.

236
Мы сейчас в начале войны в Польше с еѐ далеко идущими
последствиями. Можно ли было избежать этой войны?
Безусловно, да! Даже после того, как война пришла в Польшу.
Данцигский конфликт не имел существенного значения.
Версальский договор отделил немецкий город Данциг от
остальной Германии и отдал его Польше, вопреки желанию его
граждан.
Эта акция была настолько возмутительной, что была
осуждена всем миром. Значительная часть Германии была
рассечена посредине. Чтобы проехать из Западной Пруссии в
Восточную Пруссию, надо было пересечь польскую территорию
в опечатанном вагоне поезда. Жители Данцига на 99%
голосовали за возврат их города Германии. Их право на
самоопределение неизменно игнорировалось. Однако война в
Польше началась по другим причинам, нежели самоопределение
Данцига или даже самоопределение Польши.
Всего за несколько месяцев до этого Польша напала на
Чехословакию, в то же самое время, когда Гитлер вернул Судеты
Германии. Поляки были готовы сотрудничать с Гитлером. Если
Польша повернулась против Германии, то это поэтому, что
британское правительство делало всѐ, что в его силах, чтобы
отравить немецко-польские отношения. Почему?
В значительной степени это объясняется давним комплексом
неполноценности британских правителей, который они
испытывали по отношению к Европе. Этот комплекс проявлялся
в навязчивом желании британского истэблишмента держать
Европу слабой посредством войн и раздоров.
В то время Британская Империя контролировала 500
миллионов человек за пределами Европы, и, однако же, основное
внимание уделяла своему традиционному хобби: сеянию
раздоров в Европе. Эта стратегия никогда не позволять
возникнуть сильной европейской стране была образом действий
британского истэблишмента в течение столетий.
Были ли это Карл V в Испании, Луи XIV или Наполеон во
Франции, или Вильгельм II в Германии, британские правящие
круги всегда относились нетерпимо к любой объединяющей силе
в Европе. Германия никогда не хотела вмешиваться в британские

237
дела. Однако британские правящие круги стремились
вмешиваться в европейские дела, особенно в Центральной
Европе и на Балканах.
Вступление Гитлера в Прагу вызвало лихорадочную военную
деятельность англичан. Прага и Богемия являлись частью
Германии в течение столетий, и всегда находились в сфере
влияния Германии. Английское вмешательство в этот регион
мира было абсолютно неоправданным.
Для Германии режим в Праге представлял серьѐзную угрозу.
Бенеш, чешский сатрап и холоп Сталина, получил приказание от
своих кремлѐвских хозяев открыть свои границы в нужный
момент для коммунистических армий. Прага должна была стать
советским трамплином в Германию.
Для Гитлера Прага была сторожевой башней Центральной
Европы и передовым постом для задержания советской
интервенции. Прага также имела исторические экономические
связи с Германией. У Германии всегда были экономические связи
с Центральной Европой. Румыния, Болгария, Венгрия и
Югославия издавна имели взаимно дополняющие с Германией
хозяйства, которые продолжают функционировать по сей день.
Европейская экономическая политика Гитлера основывалась
на здравом смысле и реализме. Именно нарождающийся
центрально-европейский Общий Рынок Гитлера, а вовсе не
забота о чешской свободе, приводил в бешенство правящие круги
Британии. Однако английский народ испытывал к Гитлеру
чувство восхищения. Я помню, как Ллойд Джордж обратился к
немецкой прессе вне дома Гитлера, куда он был приглашѐн в
качестве гостя. Он сказал: "Вы должны быть благодарны Богу,
что такой замечательный человек является вашим
руководителем!". И это сказал Ллойд Джордж, враг Германии во
время Первой Мировой Войны!
Английский король Эдуард VIII, который незадолго перед
тем отрѐкся и был теперь герцогом Виндзорским, также приехал,
чтобы встретиться в Гитлером в его доме в Берхтесгадене, в
сопровождении своей супруги, которая, кстати, использовалась,
чтобы принудить его к отречению. Когда они вернулись домой,
герцог послал Гитлеру телеграмму. В ней говорилось: "Какой

238
прекрасный день мы провели с Вашим Превосходительством.
Это незабываемо!". Герцог отражал то, что знали многие
англичане, далее отметив: "Как хорошо обеспечены были
немецкие рабочие". Герцог говорил правду. Немецкий рабочий
зарабатывал в два раза больше, без инфляции, чем он
зарабатывал до Гитлера, и, соответственно, его уровень жизни
был высок.
Даже Черчилль, самый фанатичный ненавистник немцев, за
год до войны направил Гитлеру письмо в 1938 году, в котором
писал: "Если когда-нибудь Великобритания ввергнется в
катастрофу, сравнимой с той, что поразила Германию в 1918
году, то я буду просить Бога, чтобы он ниспослал нам человека с
силой воли и характером Вашего Превосходительства". Об этом
необычном заявлении сообщила "Лондон таймс".
Друзья и враги, все признают, что Гитлер был человеком
исключительной гениальности. Его достижения вызывали
зависть у всего мира. Всего за пять лет он перестроил
обанкротившуюся страну с грузом миллионов безработных в
мощнейшую экономическую державу в Европе. Эта
экономическая мощь была столь значительна, что небольшая
страна, которой была Германия, смогла в течение шести лет
противостоять в войне против всего мира.
Черчилль признавал, что никто в мире не был способен на
такой подвиг. Незадолго перед войной он констатировал: "Нет
никаких сомнений, что мы можем выработать мирное
соглашение с Гитлером". Но Черчилль получил другие
инструкции. Правящие круги, боящиеся, что успехи Гитлера в
Германии могут распространиться и на другие страны, были
полны решимости уничтожить его. Они бередили старые обиды и
сеяли ненависть к Германии по всей Европе. Они также
эксплуатировали зависть, которую некоторые европейцы
испытывали к Германии.
Высокий уровень рождаемости сделал Германию самой
густонаселѐнной страной Западной Европы. В науке и технике
Германия была впереди Франции и Британии. Гитлер перестроил
Германию в могучий экономический локомотив. В этом состояло

239
преступление Гитлера, и британские правящие круги решили
уничтожить Гитлера и Германию любыми средствами.
Англичане манипулировали польским правительством,
натравливая его на Германию. Сами поляки ничего большего не
желали, как жить в мире с немцами. Вместо этого, англичане
подвели и ввергли в войну несчастных поляков. Не следует
забывать, что в то время в Польше жило полтора миллиона
немцев, что приносило весомую пользу польской экономике.
Помимо экономических связей с Германией, поляки усматривали
возможность с помощью Германии вернуть свои польские
территории у Советского Союза, которые они безуспешно
пытались вернуть с 1919 года.
В январе 1939 года Гитлер предложил Беку, польскому
руководителю, компромиссное решение данцигского вопроса:
решение жителей Данцига вернуть город Германии будет
уважаться, а Польша будет по-прежнему иметь свободный,
гарантированный договором, доступ к порту и его сооружениям.
Превалирующая в то время точка зрения, что каждая страна
должна иметь морской порт, не имеет смысла. Швейцария,
Венгрия и другие страны без морских портов вполне неплохо без
них обходятся. Гитлеровские предложения основывались на
принципах самоопределения и взаимности. Даже Черчилль
признавал, что такое решение может решить проблему Данцига.
Это признание, однако, не помешало ему направить ультиматум
Германии: вывод войск из Польши или война. Мир недавно
видел, что случилось, когда Израиль оккупировал Ливан. Такие
густонаселѐнные города как Тир и Сидон, а также Западный
Бейрут, были разрушены. Все призывали к выводу израильских
войск, но никто не объявил войну Израилю, когда он
проигнорировал эти требования.
Проявив немного терпения, можно было бы найти мирное
решение для Данцига. Вместо этого, международная пресса
развязала массированную кампанию откровенной лжи и нападок
на Гитлера. В прессе его предложения умышленно искажались и
представлялись в неверном свете.
Когда говорят о преступлениях Второй Мировой Войны, то
почему-то никогда не говорят о массовых убийствах,

240
происшедших в Польше непосредственно перед войной. В моѐм
досье есть подробные отчѐты, документирующие массовую
бойню беззащитных немцев в Польше.
Тысячи немецких мужчин, женщин и детей были зверски
убиты толпами поляков, натравленных на них прессой.
Невозможно смотреть без содрогания на фотографии этих
чудовищных убийств. Гитлер решил остановить эту бойню и
ринулся на помощь.
Польская кампания показала Гитлера как военного гения.
История уже начала признавать наиболее выдающуюся
характеристику Гитлера: его редкий военный гений. Все
успешные военные операции Третьего Рейха были разработаны и
осуществлены лично Гитлером, а не Генеральным штабом. Под
влиянием духа Гитлера находился ряд генералов, которые в
последующих кампаниях стали его наиболее способными
исполнителями.
В польской кампании Генеральный штаб планировал
наступление вдоль балтийского побережья, чтобы взять Данциг -
план, обречѐнный на неудачу с точки зрения материально-
технического обеспечения. Вместо этого, Гитлер изобрѐл
блицкриг, или молниеносную войну, и в кратчайшие сроки
захватил Варшаву. На польском фронте появился Ваффен-СС,
чьи действия изумили мир.
Вторая кампания во Франции также была быстрой и
гуманной. Англо-французские войска кинулись в Голландию и
Бельгию, чтобы упредить немецкое наступление, но были
перехитрены и обойдены с фланга под Седаном. В течение
нескольких дней всѐ было кончено. Согласно распространѐнной
версии, Гитлер ничего не имел общего с этой операцией; что это
была работа генерала фон Манштейна. Это абсолютная неправда.
Эта идея действительно пришла в голову фельдмаршалу фон
Манштейну, но когда он доложил своѐ предложение
Генеральному штабу, то получил выговор, понижен в должности
и отправлен в отставку в Дрезден. Генеральный штаб не довѐл
данный инцидент до сведения Гитлера. Независимо Гитлер
провѐл операцию, основанную на тех же идеях, и обратил в

241
бегство англо-французские войска. Лишь в марте 1940 года фон
Манштейн вошѐл в контакт с Гитлером.
Гитлер также планировал балканскую и русскую кампании. В
тех редких случаях, когда Гитлер позволял Генеральному штабу
действовать самостоятельно, например, под Курском, сражение
проигрывалось.
В польской кампании 1939 года Гитлер полагался не на
военные учебники, написанные пятьдесят лет назад, на чѐм
настаивал Генеральный штаб, а на собственный план захвата в
клещи и быстрого окружения. За восемь дней польская война
была выиграна и завершена, несмотря на то, что Польша по
размеру равна Франции.
Три полка СС участвовали в боевых действиях в этой
восьмидневной кампании: "Лейбштандарт", "Дойчланд" и
"Германия". Имелись также мотоциклетный батальон СС,
инженерная часть и часть радиосвязи. В целом это была
укомплектованная, но небольшая по численности сила в 25.000
человек.
Зепп Дитрих и его "Лейбштандарт", выступив из Силезии,
одни расчленили Польшу пополам за несколько дней. С менее
чем 3.000 человек, он разбил польские войска численностью
15.000 человек и взял в плен 10.000 человек. Такие победы не
достигались без потерь.
Трудно себе представить, что из общей численности один
миллион СС, 352.000 было убито в боевых действиях, 50.000
пропало без вести. Это мрачная цифра. Четыреста тысяч лучших
молодых людей Европы. Без колебаний они пожертвовали собой
за свои убеждения. Они были впереди всех на передовой линии
фронта, защищая свою страну и свои идеалы.
В победах и поражениях Ваффен-СС всегда стремился быть
олицетворением лучших представителей своего народа.
СС был демократическим выражением власти: люди,
собравшиеся вместе по своей собственной воле.
Согласие избирательных бюллетеней - это ещѐ не все; есть
ещѐ согласие человеческих сердец и помыслов. В боях Ваффен-
СС проводил всенародный референдум: будет ли немецкий народ
гордиться ими, удостоит ли их своей любовью и уважением.

242
Такая возвышенная мотивация делала добровольцев Ваффен-СС
лучшими бойцами в мире.
СС доказал это в боевых действиях. Они не были
пустопорожними политиками, они были первыми, кто
поднимался в атаку, являя образцы подлинного товарищества.
Этот дух товарищества был одной из самых отличительных черт
СС: командир СС был товарищем всех эсэсовцев.
Особенно заметны были результаты физической подготовки
СС на передовой линии. Эсэсовский офицер проходил такую же
напряжѐнную подготовку, как и солдаты. Все офицеры и рядовые
состязались в одних и тех же спортивных соревнованиях, и
побеждал только лучший, независимо от звания. Это создало
настоящее братство, которое буквально заряжало энергией весь
Ваффен-СС. Только совместная деятельность свободных людей,
объединѐнных высоким идеалом, могла объединить Европу.
Взгляните на сегодняшний Общий Рынок. Это фиаско. Там
отсутствует объединяющий идеал. В основе всего лежит купля-
продажа и споры о ценах на помидоры, сталь, уголь или пиво.
Плодотворные союзы основываются на нечто более высоком, чем
это.
Отношения равноправия и взаимного уважения между
солдатами и офицерами присутствовало всегда. Половина всех
дивизионных командиров была убита в боях. Половина! Такого
не было ни в одной армии мира. Эсэсовский офицер всегда
возглавлял свои войска в бою. Я участвовал в семидесяти пяти
рукопашных боях, потому что как эсэсовский офицер, я должен
был первым встречать врага. Солдатов СС не слали на бойню
находящиеся в задних рядах офицеры, солдаты шли за своими
офицерами с самоотверженной преданностью. Каждый
эсэсовский командир знал и обучал своих солдат, и часто
получал неожиданные ответы.
После прорыва Черкасского окружения, я разговаривал с
каждым из моих солдат один на один, а их были тысячи. В
течение двух недель каждый день от рассвета до заката я задавал
им вопросы и выслушивал их ответы. Порой случается, что те из
солдат, которые склонны немного прихвастнуть, получают
медали, в то время как другие - герои - молчат, и их не получают.

243
Я беседовал со всеми из них, потому что я хотел знать из первых
рук, что произошло, и что они сделали. Чтобы быть
справедливым, я должен был знать правду.
Именно в то время двое из моих солдат неожиданно вынули
свои удостоверения личности Бельгийского Движения
Сопротивления. Их послали убить меня. На передовой очень
просто застрелить кого-нибудь в спину. Но необычайный
товарищеский дух СС покорил их. Эсэсовские офицеры могли
ожидать преданности от своих солдат, подавая личный пример.
Средняя продолжительность жизни эсэсовского офицера на
фронте была три месяца. В Эстонии я получил десять новых
молодых офицеров из академии в Бад-Тольце в понедельник; к
четвергу в живых остался один, и тот был ранен.
В обычных армиях офицеры разговаривают с солдатами как
начальники с подчинѐнными, и редко, как братья по оружию и
братья по идеологии.
Таким образом, к 1939 году Ваффен-СС завоевал всеобщее
восхищение и уважение. Это дало возможность Гитлеру
потребовать увеличения их численности. Вместо полков, теперь
будет три дивизии.
И снова армейское руководство выставило драконовские
условия набора: срок службы в СС должен был составлять не
менее четырѐх лет боевых действий. Военные чины полагали, что
никто не будет брать на себя такой риск. И снова они
просчитались. В одном только феврале 1940 года в СС вступило
49.000 человек. От 25.000 в сентябре 1939 года, их число выросло
до 150.000 в мае 1940 года.
Итак, от 180 человек до 8.000, до 25.000, до 150.000, и,
наконец, до миллионной армии, вопреки всем препонам.
Гитлер не имел никакого интереса к войне с Францией, войне
ему навязанной.
150.000 эсэсовцев должны были служить под армейским
командованием, и им давали самые опасные и трудные задания.
Несмотря на то, что им предоставили устаревшее стрелковое
оружие и технику. У них не было танков. В 1940 году в
распоряжение "Лейбштандарта" было предоставлено всего
несколько лѐгких разведывательных танков. СС предоставили

244
колѐса, и это всѐ. Но на грузовиках, мотоциклах, и обладая
ограниченными средствами, они совершали подвиги.
Полки "Лейбштандарт" и "Дер Фюрер" были посланы в
Голландию под командованием Зеппа Дитриха. Им предстояло
пересечь голландские водные пути. Для захвата и удержания
мостов Люфтваффе сбросило парашютистов на 120 миль вглубь
голландской территории, и для СС было абсолютно необходимо
достичь этих мостов на максимальной скорости.
"Лейбштандарт" совершил этот беспримерный подвиг:
прошѐл 120 миль за один день. В то время это было неслыханно,
и мир был потрясен. С такой скоростью немецкие войска
достигнут Испании за неделю. За один день эсэсовцы на лѐгких
резиновых плотах пересекли все голландские каналы. Здесь опять
эсэсовцы понесли тяжѐлые потери. Но благодаря их героизму и
скорости немецкая армия достигла Роттердама за три дня. Все
парашютисты рисковали быть уничтоженными, если бы СС не
осуществил свой молниеносный бросок.
В Бельгии эсэсовский полк "Дер Фюрер" встретился лицом к
лицу с французской армией, которая, угодив в седанскую
ловушку, бросилась в направлении Бреда, Голландия. Там
впервые можно были увидеть, как небольшая, вооружѐнная идеей
армия разгромила большую армию целой страны. Потребовался
один полк СС и несколько немецких воинских частей, чтобы
обратить в бегство всю французскую армию от Бреда в
направлении Антверпена, Бельгия, и Северной Франции.
Полки "Лейбштандарт" и "Дер Фюрер" совместно наступали
на крупные Зеландские острова, между реками Эскаут и Рейн.
Через несколько дней они были взяты под контроль.
"Лейбштандарт" быстро пересѐк Бельгию и Северную
Францию. Вторая главнейшая битва эсэсовских полков
происходит совместно с армейским танковым дивизионом. СС со
своими танками находятся под командованием генерала Роммеля
и генерала Гудериана. Они на острие удара в направлении
Северного моря.
Зепп Дитрих и его войска теперь пересекли французские
каналы, но были настигнуты врагом на топкой местности и едва
сумели избежать истребления. Но, несмотря на потери многих

245
солдат, офицеров и одного батальонного командира, всех убитых
в боях, немцы достигают Дюнкерка. Гитлер гордится ими.
На следующей неделе Гитлер размещает их вдоль реки Сомм,
через которую они будут наступать на Францию. И там снова СС
доказывает, что он является лучшей военной силой в мире. Зепп
Дитрих и 3-я дивизия СС "Тотенкопф" продвигаются так далеко и
так быстро, что они даже теряют связь на три дня с остальной
армией. Они достигли Лиона, Франция, города, который они
должны были покинуть после подписания мирного франко-
немецкого договора. Зепп Дитрих и небольшая группа эсэсовцев
на грузовиках совершили невозможное.
Дивизия СС "Дер Фюрер" прорвала Линию Мажино. До этого
все считали, что эта линия неприступна. Война во Франции была
окончена. Гитлер приказал трѐм дивизиям СС пройти
торжественным маршем через Париж. Берлин также оказал
почести героям. Но армия была настолько заражена ревностью,
что не представила к награде за доблесть и храбрость ни одного
эсэсовца. И только лично Гитлер перед немецким парламентом
торжественно отдал дань уважения героизму СС. Как раз в связи
с этим обстоятельством Гитлер официально ввѐл в обращение
название Ваффен-СС.
Но это было больше, чем просто смена названия. Ваффен-СС
стал германским, так как добровольцев принимали из всех
германских стран. СС сам обнаружил, что народы Западной
Европы тесно связаны с ним: норвежцы, датчане, голландцы,
фламандцы - все принадлежали к одной и той же германской
семье. На эти германские народы большое впечатление произвѐл
СС, и на французов, между прочим, тоже.
Народы Западной Европы были восхищены этим совершенно
необычным немецким войском, стиль и образ действий которого
был столь отличен от других: если два эсэсовских разведчика на
мотоциклах достигали города раньше других, то перед тем, как
представиться городским властям, они прежде всего чистили и
приводили в безукоризненный порядок свой внешний вид. На
людей это производило очень большое впечатление.
Восхищение, которое молодые европейцы германской ветви
народов испытывали к СС, было совершенно естественным.

246
Тысячи молодых людей из Норвегии, Дании, Фландрии и
Голландии благоговели от удивления и восхищения. Они
ощущали непреодолимую тягу к СС. Не Европа, а их собственная
германская раса мощно говорила в их душах. Они олицетворяли
себя с победоносными немцами. Для них Гитлер был самым
великим человеком. Гитлер понимал их и нашѐл замечательную
идею открыть для них двери СС. Это было довольно рискованно.
Никто об этом не думал прежде. До Гитлера, немецкий
империализм заключался лишь в продаже товаров другим
странам, совершенно отсутствовала сама мысль создать
идеологию, называемую "сообществом" - общего со своими
соседями идеала.
Неожиданно, вместо наживы и торгашества, появился
человек, предложивший великий идеал: подлинная социальная
справедливость, которую они тщетно жаждали все эти годы.
Широкий Новый Порядок вместо бесформенного
космополитизма так называемых "демократий" довоенного
периода. Призыв Гитлера получил широчайший отклик. Были
сформированы легионы из добровольцев Норвегии, Дании,
Голландии и Фландрии. Теперь уже тысячи молодых людей
носили форму СС. Специально для них Гитлер создал
знаменитую дивизию "Викинг" (Wiking), которой предстояло
стать одной из самых сокрушительных дивизий Ваффен-СС.
Армия по-прежнему делала всѐ возможное, чтобы
воспрепятствовать набору в СС в Германии. Учитывая этот
обструкционизм дома, было вполне нормальным и понятным, что
СС приветствовал добровольцев, проживавших за пределами
Германии. Немцы, живущие за границей, являлись богатым
источником добровольцев. Есть миллионы немцев в Америке,
миллионы немцев во всех частях Европы - в Венгрии, Румынии,
России. Была даже Советская республика поволжских немцев.
Все они были потомками немцев, эмигрировавших более двухсот
лет назад. Другие европейцы, подобно французским гугенотам,
переселившимся в Пруссию, также разделяли с немцами этот тип
эмиграции. Таким образом, Европа была усеяна германскими
поселениями. Победы Третьего Рейха преисполнили их гордости
за принадлежность к германской семье народов. Гитлер всех

247
приветствовал. Он рассматривал их, во-первых, как источник
элитных эсэсовцев, а также как важный фактор, идеологически
объединяющий всех немцев.
Ответом было удивительное воодушевление. К СС
присоединилось 300.000 добровольцев немецкого происхождения
со всей Европы. 54.000 из одной только Румынии. Для
обстановки той эпохи эти цифры примечательны. Предстояло
преодолеть многочисленные проблемы. Например, большинство
германских добровольцев уже не говорило по-немецки. Их семьи
поселились в чужих землях 200 лет назад. В Испании, например,
я вижу, как дети моих легионеров ассимилируются с испанцами -
и их внуки уже не говорят по-французски. Немцы следуют тому
же образцу. Когда первоначально германские добровольцы
прибывали в СС, они говорили на многих языках, имели
различные образы жизни и потребности.
Как найти офицеров, говорящих на всех этих языках? Как
координировать такое разнообразное собрание? Успешное
решение всех этих проблем было чудом ассимиляционной
программы Ваффен-СС. Возвращение отделившихся "племѐн"
рассматривалось в Ваффен-СС как фундамент реального
европейского единства. СС приветствовал 300.000 германских
добровольцев как братьев, и они отвечали взаимностью, являясь
такими же верными, надѐжными и героическими, как и немецкие
эсэсовцы.
В течение года всѐ изменилось для Ваффен-СС. Казармы
были полны, академии были полны. Самые строгие требования и
правила приѐма одинаково применялись к германским
волонтерам. Они должны были быть лучшими во всех
отношениях, как умственном, так и физическом. Одни должны
были быть лучшей частью германской расы.
Германский расиализм был умышленно искажѐн. Он никогда
не был расиализмом против "другой расы". Это был
прогерманский расиализм. Он стремился сделать германскую
расу сильной и здоровой во всех отношениях. Гитлер не был
заинтересован иметь миллионы дегенератов, если в его силах
было не иметь их. Сегодня можно найти безудержный
алкоголизм и наркоманию повсюду. Гитлер заботился, чтобы

248
немецкие семьи были здоровыми, заботился, чтобы они
воспитывали здоровых детей для возобновления здоровой нации.
Германский расиализм означал новое открытие творческих
ценностей их собственной расы, новое открытие их культуры.
Это было стремление к совершенству, благородная идея.
Национал-социалистический расиализм не был против других
рас, он был за свою собственную расу. Он был направлен на
защиту и усовершенствование своей расы, и желал, чтобы все
другие расы делали то же самое для себя.
Это было продемонстрировано, когда увеличившийся
Ваффен-СС включил в свои ряды 60.000 исламских СС. Ваффен-
СС уважал их образ жизни, их обычаи и их религиозные
верования. У каждого исламского батальона СС был имам, у
каждой роты - мулла. Нашим общим желанием было, чтобы их
качества нашли своѐ наивысшее выражение. Это был наш
расиализм. Я присутствовал в то время, когда каждый из моих
исламских товарищей получил личный подарок от Гитлера на
новый год. Это была подвеска с томиком Корана. Гитлер
показывал им своѐ уважение этим небольшим символическим
подарком. Он показывал им своѐ уважение к тому, что для них
было самой важной стороной их жизни и их истории. Национал-
социалистический расиализм был верен германской расе и
уважал другие расы. Здесь можно услышать: "Как насчѐт
антиеврейского расизма"? На это можно ответить: "А как насчѐт
еврейского расизма"?
Несчастием еврейской расы является то, что она никогда не
могла ужиться ни с какой другой расой. Это необычный
исторический факт и явление. Когда изучаешь историю - и я
говорю это совершенно бесстрастно - еврейского народа, его
эволюцию на протяжении столетий, то замечаешь, что везде и во
все времена евреев ненавидели. Их ненавидели в древнем Египте,
их ненавидели в древней Греции, их ненавидели во времена Рима
до такой степени, что 3.000 евреев депортировали на Сардинию.
Это была первая еврейская депортация. Их ненавидели в
Испании, Франции, Англии (им запрещали въезжать в Англию в
течение столетий) и Германии. Добросовестный еврейский автор
Лазар написал очень интересную книгу про антисемитизм, в

249
которой он спрашивал себя: "Мы, евреи, должны спросить себя,
почему везде и всегда нас ненавидят? Дело здесь не в наших
гонителях, очень разных в различные времена и в различных
местах. Дело здесь в том, что в нас самих есть что-то очень
неприятное". Это неприятное то, что евреи всегда и везде хотели
жить в качестве привилегированного, избранного класса и быть
вне критики. За это их везде не любили. Еврейская раса,
следовательно, является уникальным случаем. У Гитлера не было
намерения уничтожать его. Он хотел, чтобы евреи обрели свою
идентичность в свойственных им окружающих условиях, но без
ущерба для других. Борьба - если это можно так назвать -
национал-социализма против евреев была полностью ограничена
одной целью: чтобы евреи оставили Германию в покое.
Планировалось дать им их собственную страну. Рассматривался
Мадагаскар, но эти планы пришлось оставить, когда
Соединѐнные Штаты вступили в войну. Тогда временно Гитлер
решил позволить жить евреям в их собственных традиционных
гетто. У них были свои собственные организации, они сами
управляли своими делами и жили так, как им хотелось. У них
была собственная полиция, собственные трамвайные пути,
сообщение, собственный флаг, собственные фабрики,
построенные для них, между прочим, немецким правительством.
Все расы приветствовались в Германии в качестве гостей, но не в
качестве привилегированных жителей.
За один год Ваффен-СС собрал под свои знамена большое
число германцев из стран Северной Европы и сотни тысяч
немцев за пределами Германии, Фольксдойче, или германский
СС. Именно тогда конфликт между коммунизмом и национал-
социализмом прорвался наружу. Этот конфликт существовал
всегда. В "Моей борьбе" Гитлер ясно формулирует свою цель:
"уничтожить мировую угрозу коммунизма", и, кстати, требует
часть земель в Восточной Европе! Эта экспансия в восточном
направлении породила много возмущения: как немцы могли
претендовать на земли в России! На это можно ответить: а как
американцы могли претендовать на земли индейцев от Атлантики
до Тихого океана? Как Франция могла требовать Южную
Фландрию и Руссильон у Испании? А что можно сказать об

250
Англии и многих других странах, которые претендовали,
завоѐвывали и селились на других территориях. Почему-то в
разное время для всех этих стран было нормальным осваивать и
селиться в чужих землях, но только не для Германии. Лично я
всегда решительно защищал русских, и мне, наконец, удалось
убедить Гитлера, что немцы должны жить с русскими как
партнѐры, а не как завоеватели. Для достижения такого
партнѐрства надо было, прежде всего, уничтожить коммунизм.
Во время советско-немецкого пакта Гитлер пытался выиграть
время, но Советы наращивали свою агрессию от Эстонии до
Буковины. Я зачитаю выдержки из советских документов. Они
очень откровенны. Вот высказывание маршала Ворошилова:
"У нас теперь есть время подготовиться к тому, чтобы стать
могильщиком агонизирующего капиталистического мира. Мы,
однако, должны проявлять осторожность. Немцы не должны
подозревать, что мы готовим им удар в спину, пока они воюют с
французами. В противном случае, они могут изменить свои
планы и атаковать нас".
В том же документе маршал Шапошников писал:
"Сосуществование между гитлеровской Германией и Советским
Союзом является временным. Мы позаботимся, чтобы оно не
затянулось". Маршал Тимошенко, со своей стороны, не хотел
проявлять поспешности: "Не будем забывать, что боеприпасы и
военная техника с сибирских заводов поступят лишь к осени".
Это было написано в начале 1941 года, а техника должна была
поступить к осени. Доклад комиссариата оборонной
промышленности констатировал: "Полное производство может
быть развѐрнуто лишь в 1942 году". Маршал Жуков сделал
следующее необычайное признание: "Гитлер торопится напасть
на нас; у него для этого есть веские основания".
Действительно, у Гитлера были веские основания атаковать
Советский Союз, потому что он осознал, что в противном случае
он будет уничтожен. Жуков добавил: "Нам требуется несколько
месяцев, чтобы исправить недостатки до конца 1941 года. Нам
требуется 18 месяцев, чтобы завершить модернизацию наших
сил".

251
Приказы совершенно чѐткие. На четвѐртой сессии
Верховного Совета в 1939 году был принят закон, по которому
офицеры в армии должны будут служить три года, солдаты -
четыре года, а личный состав ВМФ - пять лет. Все эти решения
были приняты менее чем через месяц после подписания советами
мирного договора с Германией.
Таким образом, Советы, заявляя о приверженности к миру,
лихорадочно готовились к войне. Между 1939 и 1940 гг. было
построено свыше 2.500 новых железобетонных укреплений. Было
приведено к боевой готовности 160 дивизий. 60 танковых
дивизий находились в полной боевой готовности. У немцев было
только 10 танковых дивизий. В 1941 году у Советов было 17.000
танков, а к 1942 году их было 32.000. У них было 92.578 стволов
артиллерии. А их 17.545 боевых самолѐтов в 1940 году
превосходили немецкие военно-воздушные силы.
Легко понять, что перед лицом таких военных
приготовлений, Гитлеру оставался лишь один выбор: немедленно
атаковать Советский Союз или ожидать полного уничтожения.
Русская кампания Гитлера была кампанией "последней
возможности". Гитлер шѐл в Россию безо всякого оптимизма.
Позднее он говорил мне: "Когда я вошѐл в Россию, я был подобен
человеку, стоящему перед закрытой дверью. Я знал, что мне
предстоит выбить еѐ, не зная, что меня ожидает позади неѐ".
Гитлер был прав. Он знал, что Советы сильны. Но он также знал,
что они будут намного сильнее. 1941 год был единственным
временем, когда у Гитлера была некоторая передышка.
Англичанам пока ещѐ не удалось расширить войну. Гитлер
никогда не желал войны с Англией и по-прежнему надеялся
заключить мир. Он пригласил меня провести неделю у него в
доме. Он хотел обсудить создавшееся положение и выслушать
мои соображения. Он говорил очень просто и ясно. Атмосфера
была расслабленной и неформальной. Мы чувствовали себя как
дома, потому что ему нравилось быть гостеприимным. Он
непринуждѐнно намазывал маслом гренки и передавал их, и, хотя
он не пил, каждый раз после обеда он доставал бутылку
шампанского, потому что он знал, что я люблю выпить бокал в
конце обеда. Всѐ было без суеты и с настоящим дружелюбием.

252
Одной из особенностей его гения было то, что он был человеком
простых манер без малейшего намѐка на притворство, и очень
скромным. Мы говорили об Англии. Я прямо спросил его:
"Почему Вы не прикончили англичан под Дюнкерком? Все знали,
что Вы могли их уничтожить". Он ответил: "Да, я остановил мои
войска, чтобы дать возможность англичанам убраться назад в
Англию. Унижение от поражения затруднило бы впоследствии
поиски мира с ними".
Тогда же Гитлер сказал мне, что он не хотел разубеждать
Советы в их вере, что он собирается нападать на Англию. Он
упомянул, что он даже раздал среди своих войск в Польше
небольшие англо-немецкие словари. Тамошние советские
шпионы сообщили Кремлю, что присутствие Германии в Польше
- блеф, и что они собираются отправиться на Британские острова.
22 июня 1941 года Германия атаковала Советский Союз, а не
Англию. Первоначальные победы были быстрыми, но
доставались дорого. Я прошѐл через эту эпическую борьбу на
русском фронте. Это была трагическая эпопея; это было также
мученичество. Бесконечные тысячи миль русских степей
ошеломляли. Нам пришлось добираться до Кавказа пешим ходом,
всегда в экстремальных условиях. Летом - зачастую по колено в
грязи, зимой - при температурах намного ниже нуля. Однако,
если бы не роковые несколько дней, Гитлер выиграл бы войну в
России в 1941 году. До битвы под Москвой Гитлер сумел
разгромить Советскую Армию и взять большое количество
военнопленных. Танковая дивизия генерала Гудериана, одна
окружившая под Киевом свыше миллиона советских войск,
достигла трамвайных линий на окраинах Москвы. И именно
тогда неожиданно ударили небывало сильные морозы: 40, 42, 50
градусов ниже нуля по Цельсию! Это означало, что на месте
замерзали не только люди, но и техника. Ни один танк не мог
сдвинуться с места. Вчерашняя грязь замѐрзла, превратившись в
твѐрдые глыбы льда высотой полметра, покрывшие гусеницы
танков.
За 24 часа все наши тактические возможности изменились на
противоположные. И именно в это время крупные силы
сибирских войск, прибывших с русского Дальнего Востока, были

253
брошены против немцев. Этими несколькими роковыми
ледяными днями, превратившими победу в поражение, Гитлер
был обязан итальянской кампании в Греции осенью 1940 года.
Муссолини завидовал успехам Гитлера. Это была глубокая и
молчаливая ревность. Я был другом Муссолини, я хорошо его
знал. Это был замечательный человек, но Европа его заботила
мало. Ему не нравилось оставаться наблюдателем, смотрящим,
как Гитлер повсюду одерживает победы. Он ощущал
необходимость сделать что-нибудь самому и быстро. Под
влиянием этого импульса он начал бессмысленное наступление
против Греции.
Его войска были сразу же разбиты. Однако это дало
англичанам предлог оккупировать Грецию, которая до сих пор
стояла в стороне от войны. Из Греции англичане могли бомбить
румынские нефтяные промыслы, имевшие жизненно важное
значение для обороноспособности Германии. Греция могла также
использоваться, чтобы отрезать немецкие войска, двигавшиеся в
Россию. Гитлер был вынужден вмешаться и решительным
ударом упредить эту угрозу. Ему пришлось потратить на
Балканах пять недель. Его победы были невероятным
достижением военного искусства, но они задержали начало
русской кампании на пять критических недель.
Если бы Гитлеру удалось начать кампанию вовремя, как
планировалось, то он вошѐл бы в Москву на пять недель раньше,
в солнечную пору ранней осени, когда земля была всѐ ещѐ сухая.
Война была бы окончена, а Советский Союз стал бы достоянием
прошлого. Сочетание неожиданных морозов и прибытие свежих
войск из Сибири посеяло панику среди некоторых старых
армейских генералов. Они хотели отступить на 200 миль от
Москвы. Трудно вообразить подобную бессмысленную
стратегию. Морозы поразили всю Россию, с востока на запад, и
отступление на 200 миль по открытой степи только бы ухудшило
положение. В это время я командовал моими войсками на
Украине, и там были морозы 42 градуса ниже нуля по Цельсию.
Такое отступление означало, что надо было бросить всю
тяжѐлую артиллерию и танки, замерзшие во льду. Это также
означало подвергнуть полмиллиона солдат сильному огню

254
советских снайперов. Фактически, это означало обречь их на
верную смерть. Стоит лишь вспомнить отступление Наполеона в
октябре. Он достиг реки Березины в ноябре, а к 6 декабря все
французские войска покинули Россию. Было достаточно холодно,
но это была не зимняя кампания.
Только представьте себе в 1941 году полмиллиона немцев,
окружѐнных завывающей пургой, отрезанных от путей
снабжения, атакуемых со всех сторон тысячами казаков. Мне
приходилось отражать атаки казаков, и я знаю, что только
сильнейшая огневая мощь может остановить их. Чтобы не
допустить этого безумного отступления, Гитлеру пришлось за
несколько дней отправить в отставку более 30 генералов.
Именно тогда он обратился к Ваффен-СС, чтобы заполнить
брешь и поднять дух. И СС сдержал московский фронт. На
протяжении всей войны Ваффен-СС никогда не отступал.
Эсэсовцы предпочитали лучше умереть, чем отступить. Нельзя
забыть такие цифры. Во время зимы 1941 года Ваффен-СС
потерял под Москвой 43.000 человек. Полк "Дер Фюрер"
сражался буквально чуть ли не до последнего человека. Из всего
полка в живых осталось только 35 человек. Солдаты "Дер
Фюрер" стояли насмерть и не пропустили советские войска. Тем
пришлось обходить их по снегу. Именно так дивизия СС
"Тотенкопф" захватила в плен знаменитого русского генерала
Власова. Без их героизма Германия была бы уничтожена к
декабрю 1941 года.
Гитлер никогда этого не забыл: он оценил силу воли,
которую Ваффен-СС проявил под Москвой. Они показали
несгибаемый характер и отвагу. То, что Гитлер ценил превыше
всего: отвагу. Для него было недостаточно иметь умных и
толковых партнѐров. Часто эти люди рассыпаются на части, как
это случилось с генералом Паулюсом в следующую зиму в
Сталинградской битве. Гитлер знал, что только энергия и отвага,
отказ сдаваться, воля стоять несмотря ни на что, смогут выиграть
войну.
Бураны русских степей показали, что иметь лучшую армию в
мире, немецкую армию, с тысячами высоко подготовленных
офицеров и миллионами дисциплинированных солдат, ещѐ не

255
достаточно. Гитлер понял, что немецкая армия будет бита, что
необходимо было что-то другое, и что только непоколебимая
вера в высокий идеал могла переломить ситуацию. У Ваффен-СС
был этот идеал, и Гитлер отныне использовал их на полную
мощность.
Со всех частей Европы добровольцы спешили на помощь
своим немецким братьям. Именно тогда родился третий великий
Ваффен-СС. Первый был немецкий, второй - германский, и
теперь был европейский Ваффен-СС. Тогда вызвались спасать
Западную культуру и цивилизацию 125 000 человек. Вступавшие
добровольцы полностью сознавали, что СС нѐс самые высокие
потери. Свыше 250.000 из одного миллиона погибли в боях.
Несмотря на постоянное присутствие смерти, Ваффен-СС был
для них рождением Европы. Наполеон сказал на о. Св. Елены:
"Европы не будет, пока не появится вождь".
Молодые европейцы заметили две вещи: первое, что Гитлер
был единственным вождѐм, способным построить Европу, и
второе, что Гитлер и только Гитлер мог уничтожить мировую
угрозу коммунизма.
Для европейского СС Европа мелкой ревности, шовинизма,
приграничных конфликтов, экономического соперничества не
представляла интереса. Это было слишком мелким и
унизительным; для европейского СС та Европа уже утратила своѐ
значение. В то же время, они, несмотря на своѐ восхищение
Гитлером и немецким народом, не хотели становиться немцами.
Они были сыновьями своих народов, и для них Европа была
местом сбора европейских народов. Европейское единство
должно было достигаться через гармонию, а не через
доминирование одного над другими.
Я подробно обсуждал эти вопросы и с Гитлером, и с
Гиммлером. Гитлер, подобно всем гениальным людям, перерос
национальные рамки. Наполеон сначала был корсиканцем, затем
французом, затем европейцем, а затем вселенским человеком.
Аналогично Гитлер был австрийцем, затем немцем, затем
великим немцем, затем германцем, затем он увидел и объял
значение строительства Европы.

256
После разгрома коммунизма у Ваффен-СС была священная
обязанность объединить все свои силы для построения
объединѐнной Европы, и при этом не было речи, что не-немецкая
Европа будет доминироваться Германией.
До вступления в Ваффен-СС мы прошли через очень
сложные конфликты. Первоначально, при направлении на
Восточный фронт, нас придали немецкой армии. Но во время
Сталинградской битвы мы увидели, что Европе грозит
смертельная опасность. Необходимы были огромные совместные
усилия. Однажды ночью я провѐл 8-часовую дискуссию с
Гитлером и Гиммлером о статусе не-немецких европейцев в
новой Европе.
В данное время мы ожидали обращения как с равными,
сражающимися за общее дело. Гитлер это полностью осознавал,
и отныне у нас был наш собственный флаг, наши собственные
офицеры, наш собственный язык, наша собственная религия. У
нас был совершенно равный статус.
Я был первым, кто имел католического священника в
Ваффен-СС. Позднее священники всех вероисповеданий имелись
для всех, кто их хотел. Исламская дивизия СС имела своих
собственных мулл, а у французов был даже епископ! Мы были
удовлетворены тем, что с Гитлером европейцы объединятся в
федерацию на равноправных началах. Мы чувствовали, что
лучший способ заслужить наше право быть равными - это
защищать Европу в этот критический час на равных с нашими
немецкими товарищами.
Для Гитлера важнее всего была храбрость. Он создал новое
рыцарство. Те, кто заслуживали орден Риттеркройц, что означает
рыцарский крест, были действительно новыми рыцарями. Они
заслужили это дворянство храбрости и доблести. Каждая из
наших частей, направляющаяся домой после войны, должна была
стать силой для защиты прав народа в соответствующих странах.
Все эсэсовцы осознавали, что европейское единство
подразумевает всю Европу, в том числе и Россию.
Многие немцы знали очень мало о русских. Многие считали,
что все русские - коммунисты, в то время как в действительности
представительство русских в коммунистической иерархии было

257
менее чем незначительным. Они также считали, что русские
диаметрально отличаются от европейцев. Однако у них
аналогичный семейный уклад, у них древняя цивилизация,
глубокая религиозная вера и традиции, что схоже с другими
европейскими странами.
Европейский СС видел Европу в виде трѐх великих
составных частей: центральная Европа как индустриальный
центр Европы, западная Европа как культурное сердце Европы, и
восточная Европа как потенциал Европы. Таким образом, та
Европа, которую предусматривал СС, была живой и реальной.
Шестьсот миллионов еѐ жителей проживали бы от Северного
моря до Владивостока. На этом протяжении 8.000 миль Европа
достигла бы своего предназначения. Пространство для молодых
людей начать новую жизнь. Эта Европа стала бы маяком для
всего мира. Замечательный расовый ансамбль. Древняя
цивилизация, духовная сила и самый развитой технологический и
научный комплекс. СС готовился к высокому Предназначению
Европы.
Сравните эти цели, эти идеалы с "Союзниками". Рузвельты и
черчилли продали Европу в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Они
трусливо капитулировали перед Советами. Они отдали половину
европейского континента в коммунистическое рабство. Они дали
Европе распасться морально, без всякого поддерживающего
идеала. Эсэсовцы знали, чего хотят: идеальная Европа была
спасением для всех.
Эта вера в высшие идеалы вдохновляла четыреста тысяч
немецких эсэсовцев, триста тысяч Фольксдойче, или германских
эсэсовцев, и триста тысяч других европейских эсэсовцев. Все
добровольцы, один миллион строителей Европы.
Ряды СС росли пропорционально с расширением войны с
Советским Союзом. Чем ближе было поражение Германии, тем
больше добровольцев прибывало на фронт. Это было небывалое
явление: за восемь дней до окончательного поражения, я видел,
как сотни молодых людей вступали в СС на фронте. Вплоть до
самого конца они знали, что они должны совершить
невозможное, чтобы остановить врага.

258
Итак, от ста восьмидесяти человек "Лейбштандарта" в 1933
году к полкам СС до 1939 года, к трѐм полкам в Польше, к трѐм
дивизиям во Франции, к шести дивизиям в начале войны с
Советским Союзом, к 38 дивизиям в 1944 году, Ваффен-СС
достиг 50 дивизий в 1945 году. Чем больше погибало одних
эсэсовцев, тем больше спешило других, чтобы заменить их. У
них была вера, и они несгибаемо стояли до самого конца.
Совершенно противоположное произошло в январе 1943 года под
Сталинградом. Поражение было предрешено одним человеком
без храбрости. Он был неспособен решительно смотреть в лицо
опасности, недвусмысленно сказать: «Я не сдамся, я
непоколебимо буду стоять до победы». Он был морально и
физически слаб и безволен, и он проиграл.
Спустя год дивизии СС "Викинг" и "Валлония" были
окружены аналогичным образом под Черкассами.
Сталинградская катастрофа ещѐ была свежа в памяти наших
солдат, и они могли легко поддаться деморализации. В
довершении ко всему, я лежал с глубоким боковым ранением и
температурой 39 градусов. Являясь командиром СС "Валлония",
я знал, что всѐ это отнюдь не способствует высокому боевому
духу. Я встал, и в течение 17 дней возглавлял атаку за атакой для
прорыва блокады, участвовал в многочисленных рукопашных
схватках, был четыре раза ранен, но никогда не прекращал
сражаться. Все мои солдаты делали то же самое, и даже больше.
Кольцо было прорвано беспредельной эсэсовской отвагой и
духом.
После Сталинграда, когда многие считали, что всѐ потеряно,
когда советские войска устремились на Украину, эсэсовцы
стояли насмерть, ни шагу назад и остановили Советы. Он вновь
взяли Харьков и нанесли Советской армии тяжѐлое поражение.
Это стало закономерностью; снова и снова СС превращал
поражения в победы.
Та же самая неустрашимая энергия присутствовала и в
Нормандии. Генерал Паттон называл их "гордые дивизии СС".
СС был становым хребтом сопротивления в Нормандии.
Эйзенхауэр отмечал, что "эсэсовцы, как всегда, сражались до
последнего человека".

259
Если бы не было Ваффен-СС, Европа была бы захвачена
Советами к 1944 году. Они бы достигли Парижа задолго до
американцев. Эсэсовский героизм остановил советскую
колесницу под Москвой, Харьковом, Черкассами и Тернополем.
Советы потеряли свыше 12 месяцев. Если бы не эсэсовское
сопротивление, Советы были бы в Нормандии раньше
Эйзенхауэра. Народы выказывали глубокую благодарность этим
молодым людям, жертвовавшим свои жизни. Подобного
бескорыстного идеализма и героизма не было со времѐн великих
религиозных орденов средневековья. В век материализма, СС
стоит особняком как яркий луч духовности.
У меня нет никаких сомнений, что жертвы и беспримерные
подвиги Ваффен-СС найдут своих эпических поэтов подобных
Шиллеру. Величие в несчастии является отличительной чертой
СС.
После войны занавес молчания опустился на Ваффен-СС, но
сегодня всѐ больше и больше молодѐжи узнает о его
существовании, о его достижениях. Его слава растѐт, и молодые
люди хотят знать о нѐм больше. Через сто лет почти всѐ
забудется, но величие и героизм Ваффен-СС будут помниться. И
в этом награда этой эпохальной эпопеи.

260
ПИСЬМО ЛЕОНА ДЕГРЕЛЛЯ
АДОЛЬФУ ГИТЛЕРУ С
ПРОСЬБОЙ ОТПРАВИТЬСЯ НА
ФРОНТ В СОСТАВЕ
ГЕРМАНСКОЙ АРМИИ

261
10 апреля 1941 г.
Фюрер!
Прошли месяцы с того момента, как я вернулся из
французских тюрем, и с этого времени я мало и неактивно
участвую в героических и замечательных усилиях молодой
Германии по созданию самой великой эпопеи всех времен.
Фюрер, Вы должны понимать, что происходит в моей душе. Пока
война не закончится, я прекрасно отдаю себе отчѐт в этом,
никакого решения о будущем Бельгии принято не будет. После
шести лет жестокой битвы, после месяцев хаоса я вынужден
прозябать без работы. А это для меня гораздо страшнее, чем
предыдущая борьба и злоключения в тюрьмах. Я послушен, я
буду ждать со спокойствием того часа, когда Ваша мудрость
урегулирует будущее Запада. Что для меня тяжело, так это не
ожидание, а полное бездействие, в котором я пребываю, в то
время, как вся Ваша молодая борьба и сражения покрыты
жертвами и славой. Я хотел бы сражаться вместе с Вами на
одном дыхании, самоотверженно и целеустремлѐнно.
Я пишу Вам, Фюрер, для того, чтобы выбраться из этого
бездействия, чтобы заслужить у Вас иметь честь и возможность
сражаться по-братски, бок о бок с Вашими солдатами. Во время
войны я не могу принести никакой политической пользы. В
таком случае, позвольте мне, Фюрер, отдать в Ваше
распоряжение мою силу и молодость, применив их на полях
сражений.
Я знаю, что иностранцы не могут служить в вашей армии. Но
разве я недостаточно страдал во благо Третьего Рейха, чтобы Вы
не сделали для меня исключение? Призовите меня, куда хотите. В
авиацию, в танковые войска, на самый скромный, самый
мизерный пост в СС. Не имеет значения куда, но я был бы
счастлив и горд отдать свою жизнь в распоряжение ваших
идеалов. Фюрер, я уверен, что Вы не откажете мне в этой
радости. Вы вспомните о молодом человеке, который в 1936-м
приезжал в Берлин, чтобы приветствовать Вас от имени REX’a.
Вы вспомните о той страстности, с которой в течение долгой
борьбы мы в REX’e защищали право Германии на жизнь и

262
принципы Национал-социализма. Вы вспомните, наконец,
Фюрер, о моих бедных соратниках, REX’истах, убитых в 1940-м,
и о тысячах, которые познали вместе со мной лишения и тяготы
тюрем. Вы мне позволите, я в этом уверен, соединить мои усилия
с усилиями Третьего Рейха, и вступить добровольно в Ваши
войска. Я был бы бесконечно счастлив, несмотря на свою
привязанность к дому и четырѐм маленьким детям, познать
военную судьбу в Вашем геройском Рейхе.
Пусть Бог, Фюрер, приведѐт Ваши знамѐна к Победе и миру.
REX победит!

Дегрелль

263
ТЕКСТ РЕЧИ, ПРОИЗНЕСЕННОЙ В
ПАРИЖЕ КОМАНДИРОМ
ШТУРМОВОЙ БРИГАДЫ СС
«ВАЛЛОНИЯ»
ЛЕОНОМ ДЕГРЕЛЛЕМ

264
5 марта 1944 г.

Я пришѐл к вам как солдат. Где бы мы ни были в Европе, мы


– ОДИН вооружѐнный народ. Прибыв сюда, в Париж, после того,
как я видел суровые драмы во время русской зимы, я могу
смотреть в лицо любому из вас; на том посту, где вы находитесь,
враг следит за вами. На русском фронте, на итальянском фронте,
на внутреннем фронте нам всем угрожают одни и те же враги или
одни и те же убийцы. И это объединяет нас с таким ревностным
трепетом.
До войны можно было говорить о Европе. Поэты и пророки
предсказывали еѐ. Годами мы могли протягивать друг другу руки
между национальностями всех стран. Всѐ это, однако, отдавало
условностью и литературой.
В эту минуту нас объединяет сила, которую ничто не может
сокрушить. Нас объединяют наши погибшие: молодые люди
Германии, молодые люди Франции, молодые люди моей Родины,
молодые люди всех стран Европы.
Мы видели, как умирают наши товарищи, и оттого, что они
погибли бок о бок, будет жить наша дружба и будет создана
Европа. Без этих погибших, без этих великих призывов крови
Европа шла бы к своему единству пятьдесят лет, сто лет, и
достигла бы его слишком поздно.
Мы живѐм в век, когда все великие первоначальные силы
Вселенной соединяются: великие силы дикой мистической Азии,
объединяющей сотни миллионов людей; великие силы Америки
и этот чудовищный конгломерат разнородных рас с ужасными
материальными силами, которые в силах раздавить нас однажды.
И с той, и с другой стороны огромные массы обретают единство.
И Европа здесь, как полуостров Солнца, полуостров слабости:
Европа садов, Европа соборов, Европа цивилизованных народов,
жизнь которых легка, но и Европа гражданской войны.
С нами века общей цивилизации, у нас одни и те же церкви,
стоящие в городах Баварии, Прованса, Боса, одни и те же языки и
одни и те же песни, одни и те же поэты и одни и те же
музыканты. Нас всего лишь несколько десятков миллионов

265
человек от Балтийского до Средиземного моря, и нас сумели
бросить друг против друга. Даже наши национальные движения
были движением назад. Мы смотрели друг на друга
беспокойными глазами, враждебными глазами. И мы давали
управлять собою тем, кто был заинтересован в том, чтобы мы
всегда были разделены: международное жидовство, способное
расширяться только на развалинах Европы; марксизм буржуазии,
проигравший все сражения и помышлявший только о том, чтобы
вернуть своѐ превосходство в крови молодѐжи; и денежные
силы, державшие все наши столицы. И мы, молодые люди
Европы, в жилах которых ещѐ была жизнь, мы смотрели на то,
как наши старые народы изображают поджигателей войны. Мы
видели вашу страну, Францию солдат, крестьян и моряков,
отданной кучке старых каналий, которые сами зависели от
других, международных каналий. Францию изящества,
чувствительности, грациозности представляло это огромное
толстокожее животное Эррио. Французский Юг, трепетный, с его
чутким светом, с его культурой, Юг, давший смысл вашему
языку, представляла эта мелкая ласка Леон Блюм. А Париж
красоты представлял Поль Рейно, это китаец, которого переехал
автобус. Какая трагедия, что такой старый народ, как ваш, на
котором была столь великая ответственность, был отдан этим
канальям, которые, в конце концов, загнали нас в такую бойню!
Если бы вы не были Францией легкодоступной и слабой, вы бы
уже тогда имели вождями французов, которых вы восславляете
сегодня: Дорио и Дарлана.
Мне сказали: «Надо будет всѐ же польстить французам, они
это любят». Я солдат, я не буду вам льстить. Я буду говорить
истину всем. Истина в том, что на Франции была огромная
ответственность, в том, что, когда пробил час для Европы,
Франции не было. Истина в том, что Франции пора прийти.
Когда я смотрю на сегодняшнюю молодѐжь Франции, я
вижу, что в этой стране всѐ-таки есть кое-что иное, нежели то,
что нам показывали до войны. Когда я думаю о крови, пролитой
столькими юными французами, павшими в России, я говорю
себе, что в этом старом рыцарственном народе всѐ-таки есть
порыв, и он возрождается и стремится к жертве и славе.

266
Мы не должны сегодня кричать о победе Европы. Годами
Европа была в смертном грехе, и сегодня она платит за свои
преступления. Она достигла той минуты, когда должна спросить
себя, спасѐт ли она свою цивилизацию, сохранит ли она жизнь,
или варварство поглотит еѐ. Вот что гнетѐт всех солдат на
фронте.
Когда мы видим наших юных товарищей, полегших в грязь и
снега в России, мы знаем, что за их угасшим челом сиял разум
всего наиболее трепетного и нежного на Земле. Но мы знаем, что
против этих качеств – количество, что против разума – дикость, и
что эти примитивные силы обладают огромной мощью.
Когда, возвращаясь с фронта, мы глядим на наши старые
города, восхищаемся их гармонией, созерцаем эти несравненные
сокровища, и когда мы вспоминаем орды, выходящие из лесов,
эти тысячи жѐлтых лиц с узкими глазами, с всклокоченными
бородами, когда мы думаем об их огромной материальной силе, о
сотнях чудовищных танков, выползающих отовсюду, мы
спрашиваем себя: «Выдержит ли Европа? Сможет ли она
противостоять этой реке, этим животным вожделениям?». Мы
возвращаемся на фронт не со словами мира и оптимизма. Мы
возвращаемся на фронт – и возвращаемся туда очень скоро, -
говоря себе, что вся Европа может нас спасти. Советская Россия
ужасно сильна. Годами вся молодѐжь Германии стоит, как
преграда. Будет ли в наших душах столько бесчувственности,
чтобы оставаться безразличными к этой великой драме?
Мы достигли того момента, когда все разграничения
вчерашней Европы, Европы гражданских войн, умерли. Или
народы открыли в своих жилах великую силу юности, дух
жертвенности и величия, и составляют единый блок социалистов
и революционеров, или же они сохранили бесплодие и
упадочность ничего более не понимающих стариков.
Годами молодые националисты страдали от союза всех
зловредных сил. Франкмасоны были едины, это никак не мешало
их так называемому патриотизму. Марксистская шушера была
единой, ухмыляясь, она говорила: «Трудящиеся всех стран,
объединяйтесь». Денежные силы были едины: банкиры Парижа,
Нью-Йорка, Брюсселя и Лондона превосходно понимали друг

267
друга. Но мы, патриоты, должны были презирать и ненавидеть
друг друга. Мы, увлекаемые революционным пылом, должны
были игнорировать друг друга. Но вот со всем этим покончено.
Против жидовского, промосковского и финансового
интернационала ныне создан интернационал революционной
молодѐжи. ОНИ БЫЛИ ГОСПОДАМИ ВЧЕРА, С НАШИМ
ОРУЖИЕМ МЫ БУДЕМ ГОСПОДАМИ ЗАВТРА.
Это сделалось возможным, надо сказать прямо, только
потому, что молодая Германия была готова вести Европу в этом
деле. Победоносная Германия 1940 года могла бы поддаться
дурману своей победы. Однако, как только она пришла в наши
города, она протянула нам братскую руку.
Я вспоминаю ещѐ, как будто бы это было вчера, эти
небольшие легионы предшественников и первопроходцев,
которые от нас уходили в казармы Рейха, небольшие легионы,
состоявшие из молодѐжи и ветеранов, небольшие легионы,
которые спрашивали себя: «Что выйдет из этой затеи?». И мы
прибывали в Германию. Перед нами были вчерашние
победители. Против нас была эта демократическая
распущенность всех солдат наших старых народов, у которых
считалось, что товарищеские отношения в армии должны
выражаться в расхлябанности, сигарете на нижней губе, шарфе,
повязанном кое-как, в неотдании чести офицерам: товарищеские
отношения с эти не имеют ничего общего. Народ не просит того,
чтобы ты унижался для того, чтобы тебя уважали. Народ
прекрасно понимает, что на Земле должны быть вожди и хозяева.
Хлеба, справедливости, уважения – вот чего просит народ. Народ
презирает вождей, которые играют в праздношатающихся. Лишь
будучи гордыми вождями, мы заставим уважать себя, ибо народ
уважает лишь тех, кто сам себя уважает. Французы, равно как и
бельгийцы, мы все были изъедены этой демократической дрянью,
у всех была эта расхлябанность, этот вид шушеры. И так мы
встречались с этой строгой прусской дисциплиной, с этими
превосходно подготовленными офицерскими кадрами. Любому
немцу легко было заметить наши недостатки и, однако, несмотря
ни на что, нас приняли как настоящих товарищей. НАМ ДАЛИ
ПОПЫТАТЬ УДАЧУ.

268
Спустя год мы чувствовали себя непринуждѐнно. У нас был
наш Командир, наши офицеры, наш собственный язык. Мы
представляли нашу живую Родину. И всю эту зиму мы на Днепре
несли полную ответственность за фронт шириной пятьдесят
километров. И сегодня мы чувствуем себя не только равными со
всей молодѐжью Германии, но Германия сама даѐт нам право
подняться на самый высокий уровень. Этот, столь символичный,
Железный Крест, который представляет собою для Германии
столько войн и столько крови, мы, иностранцы, можем давать его
нашим бойцам. Я, валлонец, вручаю Железный Крест первого
класса моим солдатам. Я вручаю его даже немецким солдатам,
состоящим под моей командой.
Какой народ мог бы явить за три года такие знаки
товарищества молодѐжи всей Европы, настежь открыть нам
двери славы, дать нам свободно войти в великолепие своей
революции, позволить нам командовать его солдатами, - теми
солдатами, что три года назад юными победителями вступали в
наши города, и сегодня, чувствуя необходимость создания
Европы, соглашаются с этим. Молодые немецкие офицеры,
покрытые славой, приходят получить приказ на наш командный
пункт; немецкие солдаты, проделавшие все кампании, смешались
со всеми нашими товарищами. Ибо на фронте царит полное
равенство. Там люди отличаются только одним: смелостью.
Там создано здоровое единство народа, и победит только это
единство. Европа создаѐтся не только потому, что она в
опасности, но потому, что у неѐ есть душа. Нас объединяет не
только нечто отрицательное, вроде спасения нашей шкуры. На
Земле важно не столько жить, сколько жить хорошо. То есть не
пятьдесят лет серого бездействия, но год, восемь дней гордой и
торжествующей жизни!
Интеллектуалы могут развивать свои теории. Так надо. Это
невинные игры, впрочем, зачастую это упаднические игры.
Сколько французов наслаждаются этими тонкостями! СКОЛЬКО
ФРАНЦУЗОВ ДУМАЮТ, ЧТО ОНИ СОВЕРШИЛИ
РЕВОЛЮЦИЮ, НАПИСАВ КРАСИВУЮ СТАТЬЮ О
РЕВОЛЮЦИИ! Европа – старый умный край, и великие законы
разума необходимы для общеевропейской гармонии. Но всѐ же

269
наш век отмечен не только пробуждением мыслительной
деятельности. Было столько разумных людей, сущность которых
была бесплодной. Пробуждая все бурлящие силы инстинкта
человеческой природы, напоминая, что в теле есть красота и
гармония, что народы не ведут карлики, недомерки и уроды,
напоминая, что нет действия без радости, ни радости без
здоровья, расизм, пробуждая эти великие силы, идущие из глубин
мира, возводит во главу Европы здоровую и неодолимую юность,
юность любящую, юность желающую. Поэтому, если мы
смотрим на мир, то уже не для того, чтобы его анализировать…
но для того, чтобы взять его!
Германия оказала эту неоценимую услугу упаднической
Европе – дала ей здоровье. Когда мы глядели на предвоенную
Европу, когда мы ходили в эти зверинцы, какими были наши
парламентские ассамблеи, когда мы видели эти гримасничающие
физиономии этих старых отупевших господ, их висящие животы,
словно бы эти люди страдали от частой беременности, их
усталые лица, мешки у них под глазами, мы спрашивали себя: «И
это наш народ?». Французский народ умел ещѐ быть
остроумным, что, по сути, было своего рода ухмылкой и бунтом,
но в нѐм не было больше этой великой невинной радости силы, в
то время как Германия обладала этим безграничным хранилищем
сил. Что удивляло вас, мужи и жѐны Франции, когда вы увидели
их в 1940 году? То, что они были прекрасны, как боги,
гармоничны и гибки телом, то, что они были чистыми. Вы
никогда не видели и вы не увидите сейчас в России ни одного
юного воина с демократической щетиной. Всѐ чисто, всѐ бодро,
породисто, шикарно.
Через расизм, это пробуждение здоровой силы, Германия
вернула здоровье сначала своему народу, а затем всей Европе.
Когда мы уходили сражаться в Россию, нам говорили: «Ах, вы
будете там страдать, вы состаритесь преждевременно». Когда,
вернувшись с фронта, мы смотрим на других, это мы видим у
всех старческие физии, а сами чувствуем в наших жилах силу,
которую ничто не остановит.
Поэтому солдаты на фронте так уверены. Армия Европы,
там, в грязи и снегу, - это прекраснейшая армия в мире, самая

270
гордая, самая единая, какую когда-либо знала Европа. У этой
армии есть вера, чего никогда не видели в Европе со времѐн
Крестовых походов. Сотни тысяч европейцев, шедших за
Наполеоном, следовали за славой одного человека. Вся
молодѐжь, что борется в России, сражается ради спасения
Европы, ради того, чтобы остановить коммунизм, но главное –
потому что у неѐ есть революционная вера. БОРЬБА С
СОВЕТАМИ – ЭТО НЕ ТА БОРЬБА, О КОТОРОЙ МЕЧТАЮТ
ДОВОЕННЫЕ БУРЖУА. Они хотели борьбы с коммунизмом,
потому что они боялись. Чего же бояться нам? Нам нечего
защищать, сейфов у нас нет. Смерти? Мы смеѐмся над ней. Это
старый волчок, который мы останавливаем каждый день. Те, кто
столь легко носит только оружие, не дрожат. А буржуа дрожат
всегда, и дрожат по сей день. Двадцать лет назад им уже была
нужна молодѐжь, чтобы сражаться с Советами. Мы должны были
все бежать туда, чтобы крупные банкиры по-прежнему владели
банками, чтобы крупная буржуазия по-прежнему страдала от
несварения, чтобы титулованные шлюхи по-прежнему посещали
г-на Деладье и г-на Рейно. Такой была Европа, не правда ли,
такой была до войны Европа, которую надлежало защищать и
охранять от большевизма. Если Европа должна ещѐ раз быть
такой, если она должна вновь стать Европой банкиров, этой
растленной крупной буржуазии, лѐгкой и расхлябанной жизни,
вот, мы говорим прямо: МЫ ПРЕДПОЧТЁМ, ЧТОБЫ ПОБЕДИЛ
КОММУНИЗМ И ВЗОРВАЛ ВСЁ НА ВОЗДУХ, МЫ ХОТЕЛИ
БЫ СКОРЕЕ, ЧТОБЫ ВСЁ ВЗЛЕТЕЛО НА ВОЗДУХ, ЧЕМ
ВИДЕТЬ, КАК ОПЯТЬ РАСЦВЕТАЕТ ЭТА ГНИЛЬ.
ЕВРОПА БОРЕТСЯ В РОСИИ ПОТОМУ, ЧТО ОНА
СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ. МОЛОДЁЖЬ ЕВРОПЫ, ВЗЯВШАЯ
АВТОМАТЫ, ПОСТУПИТ НЕ ТАК, КАК МОЛОДЁЖЬ 1918 Г.
ОНА НЕ СМЕНИТ ИХ НА ДОМАШНИЕ ТАПКИ. МЫ
СОХРАНИМ ОБОЙМЫ И, РАЗДАВИВ
КОММУНИСТИЧЕСКОЕ ВАРВАРСТВО, МЫ ТОЧНО
ПРИЦЕЛИМСЯ В ПЛУТОКРАТОВ, В КОТОРЫХ МЫ
ПОШЛЁМ НАШИ ПОСЛЕДНИЕ ПУЛИ.
Можно ли требовать от миллионов молодых людей таких
страданий, можем ли мы видеть, как гибнут лучшие из наших

271
товарищей, ради того, чтобы этот чудовищный мир плутократии
существовал и дальше?
Я вспоминаю ещѐ новогоднюю ночь. В одиннадцать часов
мы уходили на приступ. Я командовал молодой ротой. В нашей
бригаде есть одна рота, в которой одна только молодѐжь, парни
по шестнадцать, семнадцать лет. У нас там даже три солдата,
которым ещѐ меньше. Им только пятнадцать. (Они стѐрли свой
возраст в удостоверениях личности перед тем, как
завербоваться). В четыре часа утра я возвращался с этими
ребятами в наши траншеи и нѐс на своих плечах одного из этих
восемнадцатилетних ребят, которому перебило ноги автоматным
огнѐм. Видя его кровь, стекавшую по моей зимней белой
униформе, я думал о праздновании Нового года. Четыре часа
утра! Везде в мире, должно быть, шли эти чудовищные
пиршества для тех, кто мог есть, с визгом доступных женщин,
весь этот старый мир обжирался, в то время, как мы, молодѐжь
Европы, мы были там, вместе с нашими погибшими, нашими
раненными, нашими страданиями. Поверите ли вы в то, что в эти
часы мы не поклялись построить когда-нибудь чистый и
справедливый мир?
Солдаты, воевавшие в России, перенесли столько страданий,
сколько до них не испытывал ни один солдат. Все ветераны
Великой войны, которые находятся на русском фронте, говорят
это в один голос. Эти люди доходят до полной душевной
опустошѐнности. Недели за неделями они живут в окопах в грязи
и в снегу. Годами они видят безнадѐжные пейзажи рядом с этими
саманными избами. Годами сотни тысяч молодых людей
приносят эту огромную жертву, отдавая свою молодость, свой
комфорт, все свои надежды. Какую большую жертву можно
принести своей вере, чем жить в том мокром ландшафте или на
этих летящих со свистом снегах, никогда не видя ничего
прекрасного, ни одного собора, поющего в небе, ни одного
улыбающегося лица; отказаться полностью от того, чтобы
дышать сладостью нашего неба и знать, что смерть беспрестанно
подстерегает нас? Поверите ли в то, что мы вынесли всѐ это ради
того, чтобы те же десятки магнатов эксплуатировали миллионы
тружеников, ради того, чтобы молодѐжь не могла ни дышать, ни

272
жить? Но вспомните, чем была Германия до Гитлера, эта
прогнившая Германия «христианских» демократов и марксистов,
чем была вырождающаяся Франция, народ которой был
предметом самых постыдных мошеннических сделок, где
миллионы трудящихся не знали ни уважения, ни радости жизни,
и получали оплату отпусков как милостыню, чтобы они поиграли
в мелких буржуа.
Везде в Европе народ был несчастлив, везде счастье было
монополизировано несколькими десятками безымянных чудовищ
– материальное счастье заперли в банковских сейфах, духовное
счастье задушили растлением всякого рода. Европа была старою,
потому что она не была счастлива; народы больше не улыбались,
потому что больше не ощущали себя живыми.
И это то, что происходит и в эту самую минуту? Взгляните на
Париж, взгляните на Брюссель, вы найдѐте в пригородах всѐ тот
же униженный народ с голодной зарплатой, питающийся, как
прокажѐнные. Придите на бульвары, и вы найдѐте этих толстых
апашей, ожиревших от бифштексов и тысячных купюр, которые
скажут вам: «Это обычай войны: мы наживались до войны,
наживаемся во время войны, и будем наживаться после войны».
Раз так, пусть они хорошо считают, в конце они наживут себе
расстрел из наших автоматов, они наживут себе верѐвку, чтобы
их повесить!
Что нас больше всего заинтересовало в войне, это
последующая революция, это возможность вернуть этим
миллионам рабочих семей радость жизни, это то, что миллионы
трудящихся европейцев наконец почувствуют себя свободными,
гордыми, уважаемыми, то, что во всей Европе капитал перестанет
быть орудием власти над народами и станет орудием на службе
счастья народов.
Война не может закончиться без торжества национал-
социалистической революции, без того, чтобы труженик на
заводе и труженик в полях были спасены революционной
молодѐжью. Ведь платит народ, народ страдает. Огромный опыт
русского народа ещѐ раз доказывает это. Народ показал, что он
способен совершить свою революцию без интеллектуалов. В
наших рядах восемьдесят процентов добровольцев – рабочие.

273
Они показали, что их головы светлее, и что они видят дальше
тысяч интеллектуалов, у которых есть только чернила в ручках,
ничего в голове, и главное, ничего в сердце, интеллектуалов,
претендующих быть элитой. Со всем этим крепко покончено.
Настоящие элиты создаются на фронте, рыцарство создаѐтся
на фронте, юные вожди родились на фронте. Настоящая элита
завтрашнего дня – вот она, вдали от сплетен больших городов,
вдали от лицемерия и бесплодия масс, утративших понимание.
Она создаѐтся в грандиозных и трагических боях, подобных
окружению под Черкассами. Для нас было наивысшей радостью
оказаться там, среди юношей со всех концов Европы. Там были
тысячи немцев из старой Германии, народ из Прибалтики, а
именно латыши легиона «Нарва», были высокие светловолосые
парни из скандинавских стран, датчане, голландцы, наши братья
по оружию фламандцы, венгры, румыны. Там были также
несколько французов, в этой схватке представлявшие вас, в то
время, как столько ваших соотечественников были заняты на
других участках Восточного фронта. И там между нами
утверждалось полное братство, ибо всѐ изменилось после начала
войны. Когда мы видим у себя на Родине старого расхлябанного
буржуа, мы не считаем, что этот человек принадлежит к нашей
расе, но когда мы смотрим на юного революционера из Германии
или откуда-нибудь ещѐ, мы думаем, что он – из нашего
Отечества, потому что мы – с юностью и революцией.
Мы – солдаты политики, вывеска Европы, говорящая о том,
где находится политическая истина, где находится общественная
истина, и, вливаясь отовсюду в эту политическую армию
Фюрера, мы готовим политические кадры для послевоенного
времени. Европа завтра будет иметь такую элиту, какой она ещѐ
никогда не знала. Армия юных апостолов, юных мистиков,
увлекаемых верой, которую ничто не остановит, выйдет однажды
из этой фронтовой семинарии. ВОТ ЧТО ТАКОЕ, ФРАНЦУЗЫ,
ЗНАЧИТ БЫТЬ ЗДЕСЬ.
Если такой малый народ, как наш, дал немецкой армии такое
подкрепление живой силой, если валлонцы были легионерами,
отдавшими делу Европы больше всех убитыми и раненными,
если более двух тысяч наших товарищей погибли или пропали

274
без вести, лежат в госпиталях, если, став бригадой, мы поклялись
друг другу в тот же год стать дивизией (одной дивизией на
четыре миллиона валлонцев!), то это потому, что мы знаем, что
соразмерно тому, сколько нас будет задействовано на фронте,
столько нас будет задействовано после войны. И ВЫ,
ФРАНЦУЗЫ, ДОЛЖНЫ ПОСТУПИТЬ ТАК ЖЕ. Народы не
живут только своим прошлым. ФРАНЦИЯ НЕ ДОЛЖНА СТАТЬ
ВТОРОЙ ГРЕЦИЕЙ, СТАТЬ РИМОМ ЭПОХИ УПАДКА. У ВАС
ЕЩЁ ЕСТЬ ВОСХИТИТЕЛЬНАЯ МОЛОДЁЖЬ, СИЛЬНАЯ
РАСА. И Я СМЕЮ СКАЗАТЬ ВАМ, ЧТО НЕОДОСТАТОЧНО
ГОВОРИТЬ НЕМЦАМ РЕЧИ, НЕДОСТАТОЧНО ОБЪЯСНЯТЬ,
ЧЕМ БЫЛИ БАЯРД, ЛЮДОВИК XIV И НАПОЛЕОН. Ваше
прошлое налагает на вас ДОЛГ быть достойными того, что
пережила Франция.
У ФРАНЦИИ ЕСТЬ СОТНИ ТЫСЯЧ МОЛОДЫХ ПАРНЕЙ,
СПОСОБНЫХ ДЕРЖАТЬ ЕЕ ЗНАМЯ, СПОСОБНЫХ
ПОКАЗАТЬ, ЧТО ВЫ – СТАРЫЙ НАРОД-СОЛДАТ. ПРОШЛО
ВРЕМЯ, КОГДА НУЖНО БЫЛО СИМВОЛИЧЕСКОЕ
ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО. СИМВОЛЫ ХОРОШИ ДЛЯ
ПОЭТОВ. ДЛЯ НАС ЖЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ ТОЛЬКО
ДЕЙСТВИЕ. СТАРАЯ СТРАНА, ТАКАЯ, КАК ФРАНЦИЯ, НЕ
МОЖЕТ ДОВОЛЬСТВОВАТЬСЯ СИМВОЛАМИ. НА ФРОНТ
НЕ ПОСЫЛАЮТ ДЕЛЕГАЦИИ, КАК ПОСЫЛАЛИ
ПАРЛАМЕНТСКИЕ ДЕЛЕГАЦИИ. ФРАНЦИЯ НЕ МОЖЕТ
ДОВОЛЬСТВОВАТЬСЯ ПОСЫЛКОЙ НЕСКОЛЬКИХ
ФРАНЦУЗОВ, ЧТОБЫ ОНИ ПРЕДСТАВЛЯЛИ ЕЁ ПЕРЕД
ВСЕМ МИРОМ. Мы переживаем момент, когда не только
надлежит показать, что ты вместе с Германией, и, следовательно,
вместе с Европой, но в этот момент каждый народ должен
закрепить своѐ место своими жертвами. Время литературы
прошло. Чернила на перьях высыхают быстро. Вам выбирать
между этим потоком жизни и засухой бесплодных народов.
Уже разрешены все надежды касательно нашего выбора. Тот
факт, что столько французов надели эти славные мундиры, вчера
немецкие, сегодня – европейские, тот факт, что столько молодых
французов преодолели эту баррикаду из предрассудков и
глупости, пойдя служить в ту же армию, что и наши товарищи из

275
Рейха, доказывает, что в вашей стране еще есть пыл и живость
разума. Опыт множества юных французов показывает, что они
ищут не только способ сделаться полезными, но и способ
превзойти самих себя: есть юные французы из Легиона SS, юные
французы из Ваффен-СС, юные французы, которые были даже в
наших рядах. Я был удивлѐн несколько месяцев тому назад,
застав на Днепре с нами нескольких французов. Эти французы в
трудовых лагерях в Германии завязали дружеские связи с
молодыми франкоговорящими бельгийцами, и таким образом, в
самые трагические минуты наша бригада насчитывала ребят из
департамента Нор, ребят из Парижа, у нас был даже один парень
из Марселя… Ему было трудно уверить нас в том, что он
брюсселец! И эти молодые французы, бывшие вместе с нами в
бою, и на которых мы смотрели, как на настоящих товарищей,
испытывали волнительную необходимость показать, что они с
нами.
Я вновь возвратился бы в один из наших тяжелейших боѐв в
лесу под Черкассами. Это было за день до Рождественского
сочельника, 23 декабря, триста бойцов, мы должны были ночью
пройти через русские позиции, и, преодолев советские
заграждения, атаковать большое село в семи километрах в их
тылу. Оставалось проскочить ещѐ около двадцати метров. Нам
надо было одним прыжком достичь большой возвышенности, а
рядом со мной был молодой рабочий из Парижа. В тот момент,
когда совсем было необходимо идти, он крикнул мне: «Я покажу
вам, что у парижан есть кое-что за душой». Мы достигаем
возвышенности, и тут падает снаряд, отрывает ему руку и
распарывает живот. Когда я хотел отнести этого малыша-
парижанина в тыл, он сказал эту великолепную фразу: «Нет, мне
крышка, но я всѐ-таки хочу видеть, как вы победите». Затем,
дотащившись до стога соломы, он поднялся, чтобы видеть, как
мы дерѐмся. Когда после боя я пошѐл за ним, малыш-парижанин
был там, с распоротым животом и без руки. Стоя на своѐм стогу,
он смотрел, как мы побеждаем! Итак, этот малыш-парижанин,
погибший там, в лесу под Черкассами, будет образцом для вас.
ФРАНЦИЯ ДОЛЖНА ВСТАТЬ, ФРАНЦИЯ ДОЛЖНА ОТДАТЬ
СВОЮ КРОВЬ. Завтрашняя Европа будет солдатской Европой.

276
И всѐ же, вопреки этим примерам, среди вас есть
недостойные люди, которые ожидают, люди, которые
занимаются нечистоплотными расчѐтами: «Неизвестно, как это
обернѐтся», говорят они, «будем на пятьдесят процентов за
немцев, на пятьдесят процентов за американцев. Мы будем точно
с первыми, но всѐ-таки мы провернѐм кое-какие делишки со
вторыми в Северной Африке. В любом случае, надо устраиваться
так, чтобы быть с победителем». Это расчѐты банкиров, расчѐты
авантюристов. КОГДА ТЫ – СТАРЫЙ НАРОД ФРАНЦИИ, ТЫ
РАССЧИТЫВАЕШЬ ТОЛЬКО, ГДЕ НАХОДИТСЯ ДОЛГ И
ЧЕСТЬ, И НИЧТО ИНОЕ.
И потом, есть старый ограниченный национализм, который
признаѐт «только Францию». В двадцать лет обнять розовые
колонны Акрополя, в двадцать лет прокричать: «Я римлянин»,
быть из Афин и из Рима, быть из Прованса или из Парижа, всѐ
это должно было привести к тому, что ты – из Европы. Француз
не может быть сегодня только из Франции. Француз – из Европы.
Он солидарен с цивилизацией Баварии, Афин, Мадрида,
Нидерландов или Пруссии. Мы - одна часть, и одна и та же
опасность ожидает нас. Пусть Советы нахлынут завтра, и что
станет с одной Францией? Кипы старых пожелтевших газет не
остановят московские орды! ФРАНЦИЯ ДОЛЖНА ПОНЯТЬ,
ЧТО ЭТОТ ОГРАНИЧЕННЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ – ЭТО
КАРИКАТУРА НА НАЦИОНАЛИЗМ. ИЛИ ФРАНЦИЯ
ОКАЖЕТСЯ ВМЕСТЕ С ЕВРОПОЙ, ИЛИ ОНА ПОГИБНЕТ
ВМЕСТЕ С НЕЙ, НО ФРАНЦИЯ НЕ ОСТАНЕТСЯ СОВСЕМ
ОДНА. НИКТО БОЛЬШЕ НЕ МОЖЕТ ОСТАВАТЬСЯ ОДИН.
Ибо теперь превыше всех Отечеств есть великое Отечество
Европа, наша цивилизация, наша кровь, наша жизнь. Сыны
Парижа или сыны Брюсселя, мы сыны всей Европы от Балтики
до Гибралтара.
Настоящая радость для нас, возвращающихся с фронта,
видеть здесь, во Франции, тысячи понимающих людей,
французских националистов, которые показывают, что они
сильны и которые превзошли узкую стадию высокомерного и
злоспесивого довоенного национализма. Это де Бринон, который,
оказавшись в министерских командах, сотрясавшихся сильнее

277
даже, чем корабль на гербе Парижа, имел мужество со времени
перемирия быть за всецелое и открытое сотрудничество, а не за
сотрудничество при закрытых ящиках столов, ключи от которых
кладут в свой карман.
Это Дорио, который столь ясно понял, что в такую
историческую эпоху, как наша, что, вступив в войну и примкнув
к страданиям народа, в ожидании времени героического величия,
Дорио пробыл два года в России. Эти два года зачтутся вдвое
позднее. Франция, как и прочие страны Европы, будет
принадлежать солдатам, и мне больше нравится лейтенант Дорио
с Железным Крестом, чем Дорио с монументальным
министерским портфелем после войны. Как солдаты, мы будем
трудиться рука об руку. Как политики, мы всегда бы исподтишка
оставались противниками.
СЕЙЧАС У ВАС ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК, ЗНАЮЩИЙ, ЧТО
ЖИЗНЬ КАНАЛИЙ НЕ ИМЕЕТ АБСОЛЮТНО НИКАКОГО
ЗНАЧЕНИЯ. КОГДА ЕСТЬ ЛЮДИ, ОТРАВЛЯЮЩИЕ
НАРОДЫ, КОГДА ЕСТЬ УБИЙЦЫ, НЕ ТО ПРИШЛО ВРЕМЯ
РАСШАРКИВАТЬСЯ, ИЛИ ЗАПУСКАТЬ В ХОД ВСЮ
СТАРУЮ ПЫШНУЮ МАШИНУ ПРАВОСУДИЯ, КОТОРАЯ
БЫЛА ПРИБЕЖИЩЕМ ПРЕСТУПНИКОВ, ВМЕСТО ТОГО,
ЧТОБЫ БЫТЬ КАРОЙ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЕ. ПРИШЛО ВРЕМЯ
ПРИГОВОРА ЭТИМ УБИЙЦАМ, И НЕТ НУЖДЫ В
ПОЖИЛЫХ ПОТРЁПАННЫХ ГОСПОДАХ, ГОДАМИ
ИЗУЧАВШИХ ЮРИСПРУДЕНЦИЮ И УЖЕ НЕ
РАЗБИРАЮЩИХСЯ В СТАТЬЯХ ЗАКОНА. ДОСТАТОЧНО
НЕСКОЛЬКИХ КРЕПКИХ МУЖЧИН, ЗНАЮЩИХ, ГДЕ ДОБРО
И ГДЕ ЗЛО. ДАРЛАН ПОНЯЛ, ЧТО ТАКОЕ ЕВРОПЕЙСКАЯ
РЕВОЛЮЦИЯ. ОН НЕ БОИТСЯ СКАЗАТЬ СЕБЕ: «ЕЁ СИЛЫ
ВО ФРАНЦИИ ПРОБУЖДАЮТСЯ НЕ ДЛЯ
ПОВЕРХНОСТНОГО И МИМОЛЁТНОГО ПРАВОСУДИЯ; ОНИ
ПРОБУЖДАЮТСЯ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ БУРЖУА МОГЛИ
СПАТЬ, И ДАЖЕ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ИМ ЭТО
НРАВИЛОСЬ».
ТЕПЕРЬ, КОГДА ДАРЛАН ДАВИТ В ЛЕПЁШКУ
ТЕРРОРИСТОВ, БУРЖУА ГОВОРЯТ СЕБЕ: «СКОРО МОЖНО
БУДЕТ ОПЯТЬ ЕЗДИТЬ В ПОЕЗДАХ, МОЖНО БУДЕТ ОПЯТЬ

278
УЕЗЖАТЬ В ПРОВИНЦИЮ, ПРИВОЗИТЬ ЦЫПЛЯТ, СЫР,
ЗАРАБОТАЕТ ЧЁРНЫЙ РЫНОК. АХ, КЛАССНЫЙ ПАРЕНЬ
ЭТОТ ДАРЛАН». Я ДОСТАТОЧНО ЗНАЮ МОЛОДЫХ
ЕВРОПЕЙСКИХ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ
БЫТЬ УВЕРЕННЫМ В ТОМ, ЧТО МАКИ ОЧИЩАЮТ НЕ
РАДИ ЦЫПЛЯТ И СЫРА ДЛЯ БУРЖУА, ЭТИ СИЛЫ
ПОДНЯЛИСЬ ДАЖЕ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОДАВИТЬ
ТЕРРОРИЗМ, ПОСКОЛЬКУ ЭТО ТОЛЬКО
ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ УБОРКА. Эти силы поднялись во
Франции для того, чтобы совершить бок о бок со всей
революционной молодѐжью Европы великую национал-
социалистическую революцию, которой ожидает народ.
ВПРОЧЕМ, НАРОД НЕ БУДЕТ ДОЛГО ЖДАТЬ. ОН
ДОВОЛЬНО ЖДАЛ ОТ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «ПРАВЫХ»
ДВИЖЕНИЙ, ДВИЖЕНИЙ ОБУРЖУАЗИВШИХСЯ, ЗАБИТЫХ
ПОЛКОВНИКАМИ, ОБРЕМЕНЁННЫХ ПОДАЧКАМИ ОТ
КРУПНЫХ БАНКОВ. ГОЛЛИЗМ ХОРОШ ТЕМ, ЧТО ОН
ИЗБАВИЛ ВАС ОТ ЭТОГО МЁРТВОГО ГРУЗА И ОТ КУЧИ
ДАМ С ПРЕТЕНЗИЯМИ, КОТОРЫЕ ДЕЛАЛИ ВАС
СМЕШНЫМИ. ТЕПЕРЬ ОЧЕВИДНО, НЕТ БОЛЬШЕ
НЕВЕРОЯТНЫХ ТОЛП БЕЗ ГОЛОВЫ И СЕРДЦА,
ПОТРЕБЛЯВШИХ МНОГО ГОРЮЧЕГО И НИКУДА НЕ
ЕХАВШИХ. ТЕПЕРЬ ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ОСОБОГО ЗНАЧЕНИЯ,
ПОТОМУ ЧТО ЭТО НАЧАЛО, НО ВЫ – УЖЕ КОЕ-ЧТО. ВЫ
ВИДИТЕ, Я ГОВОРЮ С ВАМИ ПРЯМО. ВЫ – НЕСКОЛЬКО
ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК В НАЧАЛЕ: В НАЧАЛЕ В СВОЕЙ СТРАНЕ,
ПОЛОЖИВШИХ НАЧАЛО НА ФРОНТЕ, КОТОРЫМ НАДО
СДЕЛАТЬ БЕСКОНЕЧНО БОЛЬШЕ, ЕСЛИ ВАС ПО-
ПРЕЖНЕМУ БУДЕТ НА ФРОНТЕ ДВЕ ИЛИ ТРИ ТЫСЯЧИ,
ЭТОГО НЕ ДОВОЛЬНО. ТАКОЙ НАРОД, КАК ФРАНЦИЯ, НЕ
СРАЖАЕТСЯ ДВУМЯ-ТРЕМЯ ТЫСЯЧАМИ БОЙЦОВ. Каждый
народ должен заслужить своѐ место.
В национальных партиях сейчас во Франции есть люди,
понявшие, что надо работать со всей Европой.
За год или два на фронте видели Францию. И теперь
Францию видят у неѐ дома: Францию де Бринонов, Деа, Дорио,
Дарланов, и самое главное – Францию юности. Здесь видят не

279
только субчиков по углам баров, с сигаретой на губе и стаканом
«перно» перед глазами. Видят высоких, хорошо сложенных
парней, способных совершить революцию, и после этого выбрать
во Франции красивых девушек, которые дадут им сильных детей.
За несколько лет вы соответственно родили в три раза
меньше детей, чем русские, в два раза меньше, чем немцы. Право,
стоит задать вопрос, почему это, в этой стране любви? Любовь
невозможна без детей! Не в них ли поэзия и воскресение любви?
Это понижение рождаемости было одним из симптомов
общего бессилия демократических народов, бессилия думать
вперѐд, бессилия быть отважными, бессилия перед
революционным трепетом и бессилия перед лишениями, даже
страданиями. Надо сказать вам, французы, что вы потеряли
пятьдесят лет в Европе солдат, борющейся, являющей своѐ
мужество, нуждающейся в том, чтобы быть героической, но
готовящей социальную революцию и нравственные устои для
каждого народа. Больше невозможно этим сотням тысяч бойцов
умирать, будучи движимыми высочайшими доблестями, ради
того, чтобы потом возвратиться в навозную кучу
посредственности, низости, безволия. Фронт не только создаѐт
силы спасения на поле боя, революционные силы, которые завтра
пройдут сквозь всѐ, но он готовит самую необходимую для
Европы революцию: духовную революцию. Нам нужны чистые и
прямые люди, знающие, что самые чистые радости человека – в
душе. Мы не допустим больше, чтобы люди жили для
нечистоплотной радости, для своего эгоизма, в душной
атмосфере. Мы хотим возвысить народы, вернуть им аппетит к
жизни, величие. Мы хотим, чтобы народы имели эту наивысшую
радость возноситься над повседневной жизнью.
Вот почему, мои дорогие товарищи, мы должны быть едины.
Европа, вставшая против коммунизма на защиту нашей
цивилизации, нашего духовного достояния и наших старинных
городов, должна быть единой, и каждый народ – заслужить своѐ
место, не подсчитывая своѐ прошлое, но отдавая свою кровь,
которая омоет его и очистит. Европа должна быть единой, чтобы
осуществить под знаком Свастики национал-социалистическую
революцию, и чтобы принести душам революцию душ.

280
И над этой громадной волной молодѐжи, повелевая этой
молодѐжи и высматривая эту революцию, перед лицом сил
варварство, возвышается один крепкий человек, рождѐнный в
народе, плоть и кровь от народа, но горящий неодолимым огнѐм
– это Фюрер. Без него чем была бы Европа? Если бы Фюрер не
собрал свой народ, где был бы сегодня большевизм? Кто из
ваших полковников остановил бы его, кто был бы способен
поставить заслон этому омерзительному потоку? Уже сейчас
Европа должна сказать себе, что без Гитлера она погибла бы,
Европа должна сказать себе, что она, тем не менее, сделала всѐ,
чтобы Гитлер не смог остановить Советы. Гитлер видел эту
отвратительную опасность коммунизма, он был готов принести в
жертву свою лучшую молодѐжь ради того, чтобы спасти весь
мир. И в тот момент, когда он должен был напрячь всю свою
энергию для этого дела спасения Европы, грязные мелкие
провокаторы, Блюмы и Мандали, Даладье и Рейно, лондонские
плутократы, жиды Нью-Йорка, все эти люди готовили ножи,
чтобы ударить ему в спину в 1939 г. Омерзительный год, год, в
который Франция совершила смертный грех. Франция, которая
стояла за Германией, чтобы поддержать еѐ, воодушевить еѐ,
смешать свою кровь с еѐ кровью, дала вести себя продажной
шушере, полагавшей, что всѐ можно всегда устроить, и что
Франция позволит им всѐ. Сегодня настал момент исправить это.
Невозможно, чтобы этот восхитительный человек был вынужден
сказать себе, что его народ должен страдать один, это было бы
страшной несправедливостью, если бы вся Европа спаслась
кровью только немецкого народа. В любом случае, в том, что
касается моего народа, я никогда не потерплю этого. Мы отдадим
всю кровь, которая потребуется. Германия имеет на это право.
Мы хотим, чтобы кровь наших товарищей смешалась с немецкой
кровью. Равенство в крови, справедливость в крови, если мы
хотим справедливости завтра в победе.
Гитлер каждый день спасает нас всех, немцев, французов или
бельгийцев. Без его столь спокойного гения, без этого
чрезвычайного самообладания кто в этот час был бы способен
удержать и спасти все силы Европы? Я буду всю жизнь
вспоминать это противостояние: вот уже три недели, как мы

281
пересекли позиции красных на восемьдесят километров. Мы
расстроили советские планы. Целая армия прорвала полосы
заграждений красных и пришла к освобождению. И в тот момент,
когда мы были на новых позициях после победы, небольшой
«Физелер» спустился на снег и увѐз меня туда, где был самолѐт
Фюрера, и в одиннадцать часов вечера я был в том огромном
лесу, где находятся здания ставки Главнокомандующего. Утром я
был среди гнусного варварства, я видел всѐ то, что угрожает
Европе, в моих глазах ещѐ стояли эти ужасные лица, виденные
каждый день в рукопашных, и поздней ночью, сквозь еловые леса
и озѐра, я вдруг оказался у большого дощатого барака – барака
чертѐжника, с большими столами из полированного дерева,
железными лампами, и этот человек был там, один, склоняясь над
картами, этот кроткий и добрый человек. Толпы видят Фюрера
издалека, и за границей вовсе не знают этого сердечного
человека, этого человека, который берѐт вас за руки, словно член
вашей семьи, чьи глаза полны кротости, чей голос вдохновляется
вдруг, чей взгляд пылает, этого человека, который тут день и
ночь безмолвно работает, зная, какую партию он разыгрывает.
Видят других: Сталина, его усатую рожу дикаря, Черчилля,
старого пьянчугу, развалину в мундире не по мерке, хромающего
Рузвельта с всклокоченными волосами с его Эгерией рядом. Всѐ
это – беспорядок, всѐ это представляет интересы чудовищ.
Окружѐн всеми этими опасностями наш большой цветущий
полуостров, его солнце и его золочѐные камни, его человеческие
лица, его белокурые и темноволосые дети, и, защищая его
тысячелетние сокровища, этот добрый человек кажется
посланцем Неба. Без него всѐ погибло бы, без него сегодня всѐ
было бы невозможным. И самые ваши первые усилия, как бы вы
могли их сделать, если бы ваш подлый «Народный фронт»
сохранял свою демагогическую диктатуру, если бы над вами по-
прежнему были орды ваших политиканов? Гитлер дал каждому
народу шанс спастись. Без него националисты погибли бы в
своих Отечествах. Гитлер спас Европу от коммунизма, Гитлер
готовит национал-социалистическую революцию, которая
освободит народы по всей Европе.

282
Без этого человека, ниспосланного Свыше, наши жизни были
бы погублены. Если мы сегодня на фронте, то для того, чтобы
спасти наши Отечества, это для того, чтобы защититься от
коммунизма, это для того, чтобы построить революцию, но ещѐ и
потому, что мы любим Фюрера, потому, что мы знаем, что
спасение Европы будет его делом. Молодые люди всей ясно
мыслящей Европы, видя революцию, видя встречающее нас
величие, мы знаем, что этим освобождением душ мы обязаны
Фюреру. Благодаря ему наша юность не пройдѐт впустую,
благодаря ему Европа вновь обретѐт однажды улыбку и доброту.
Будем, дорогие товарищи-французы, признательны, как надлежит
прямодушным. Поскольку мы обязаны Фюреру лучшим в нашем
будущем, обратимся к нему и скажем ему, что вся юность
Европы рядом с ним, что он получит кровь, что он получит
дисциплину, что он получит дар душ.
Французы, Хайль Гитлер!

283
ПИСЬМО ЛЕОНА ДЕГРЕЛЛЯ
ЕГО СВЯТЕЙШЕСТВУ
ПАПЕ РИМСКОМУ
ИОАННУ ПАВЛУ II

284
20 мая 1979 г.

Святой Отец!
Мое имя – Леон Дегрелль. Я был главой бельгийских
рексистов перед Второй мировой войной. Во время Второй
мировой войны командовал бельгийскими добровольцами на
Восточном фронте и воевал в 28-й Валлонской дивизии частей
СС. Конечно, не для всех это явится рекомендацией. Однако, я
католик, как и Вы, и потому считаю, что у меня есть право
написать Вам как брату по вере.
Меня встревожило сообщение в прессе о том, что во время
Вашего предстоящего визита в Польшу со 2-го по 12-е июня 1979
г. Вы собираетесь отслужить совместную мессу со всеми
польскими епископами в бывшем концлагере в Освенциме.
Позвольте мне прежде всего заявить, что я нахожу очень
поучительным молиться о мертвых, кем бы они ни были и где бы
то ни было, даже у новехоньких печей крематория из
безупречного огнеупорного кирпича.
Однако меня мучают некоторые опасения. То, что Вы – поляк
и патриот своей Родины, постоянно подчеркивается Вашими
поступками на посту первосвященника. Это по-человечески
понятно. В юности Вы были вовлечены в тяжелое военное
противостояние. Но если старые обиды произвели на Вас
чересчур сильное впечатление, то теперь, став Папой, Вы можете
поддаться соблазну принять участие в мирских спорах, на
которые историей пролито еще недостаточно света.
Например, какую ответственность несет каждая из воевавших
сторон за развязывание Второй мировой войны? Какую роль
сыграли определенные подстрекатели? Всем известно, что Ваш
тогдашний премьер-министр, полковник Бек, был весьма
неоднозначной личностью. Действовал ли он достаточно
уравновешенно в 1939 г.? Не отверг ли он тогда с чрезмерным
высокомерием имевшуюся возможность достичь компромисс с
немецкий правительством?
А что было потом? Действительно ли война происходила так,
как ее изображают? Какие ошибки и даже преступления были
совершены с обеих сторон? Всегда ли объективно оценивались
285
преследуемые ими цели? Быть может, доктрина противника была
представлена в искаженном виде либо по причине недостатка
должного внимания, либо преднамеренно по требованию
пропаганды. Противнику могли быть приписаны планы и
совершение действий, реальность которых никогда не была
подтверждена фактами.
Церковь всегда была лучше информирована, чем кто-либо
другой. Однако, вот уже две тысячи лет она ведет очень
осмотрительную политику и остерегается занимать
опрометчивые позиции. Она берется судить только на основании
свидетельств, причем спокойно и после того, как время остудит
пыл страстей и отделит зерна от плевел.
В частности, чрезвычайная сдержанность отличала ее во
время Второй мировой войны. Она всячески стремилась не
распространять фантастические измышления, господствовавшие
в то время. Находясь на родной земле, Святой Отец, и особенно в
Освенциме, где на Вас, возможно, нахлынут отрывочные
воспоминания из прошлого, уже ставшие символами слепой
веры, будете ли Вы только молиться?
Больше всего я боюсь того, что Ваши молитвы и просто сам
факт Вашего присутствия в таком месте могут быть немедленно
лишены их глубинного смысла и использованы в качестве
дымовой завесы беспринципными пропагандистами для
развязывания новой кампании ненависти под Вашим
прикрытием. Подобные кампании основаны на лжи и уже более
четверти века отравляют само понятие Освенцима.
Да, я подчеркиваю, на лжи. Миф о массовых уничтожениях в
Освенциме развил коллективный психоз, который из-за
неконтролируемых слухов выбил из колеи многих заключенных
времен Второй мировой войны. Начиная с 1945 года, эти
вымыслы заполонили весь мир. Сотни лживых утверждений
были повторены в тысячах книг со все возрастающей злобной
яростью. Они воспроизведены в цвете в апокалиптических
фильмах, вызывающих возмущение тем, как они насилуют не
только правду, но и здравый смысл, элементарную арифметику и
сами факты.

286
Я слышал, Святой Отец, что во время войны Вы сражались в
Сопротивлении и подвергались всем опасностям военного
времени. Говорят также, что Вы были заключенным в
Освенциме. Как и многие другие, Вы вышли оттуда целым и
невредимым и даже стали Папой Римским – Папой, который, по
всей видимости, не слишком много нюхал газ "Циклон Б"!
Поскольку Вы лично были там, то должны знать лучше, чем кто-
то другой, что массовых отравлений миллионов людей в газовых
камерах не было и быть не могло. Фанатики-пропагандисты
часто обращаются к этим коллективным убийствам, но Вы,
будучи очевидцем, видели ли Вы сами хотя бы один случай
подобного массового уничтожения?
Конечно, люди в Освенциме страдали, но в других местах
люди страдали не меньше. Все войны жестоки. Сотни тысяч
женщин и детей были превращены в прах по непосредственному
приказу Объединенного командования союзников в Дрездене и
Гамбурге, Хиросиме и Нагасаки. Их число не меньше числа тех,
кто мучился и погиб в концлагерях Третьего Рейха (из всех
заключенных 25% были политическими и участниками
Сопротивления, а 75% составляли саботажники, половые
извращенцы и обычные уголовн