Вы находитесь на странице: 1из 12

УДК 39 Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2012. Вып.

А. Г. Новожилов

ЭТНОГРАФИЧЕСКОЕ ИЗУЧЕНИЕ КОЛХОЗНОГО КРЕСТЬЯНСТВА


в 1930–1950-х годах

Обращение к этнографическому изучению колхозного крестьянства в 1930–1950-е


годы не было случайным ни с точки зрения определения места этнографии в системе
советской науки, ни с позиции объективного развития этой дисциплины. С одной сто-
роны, перед этнографами в ходе многочисленных кампаний и совещаний идеологами
советской науки ставилась задача участвовать в решении актуальных проблем, стоя-
щих перед обществом. Особенно актуализировалась эта задача после создания Инсти-
тута этнографии АН СССР (ИЭ АН СССР) и введения планирования научной работы.
С другой стороны, поиск этнографами новых объектов исследования осуществлялся
в условиях «уходящего поля», т. е. постепенного исчезновения (пусть неравномерного
и неодновременного) традиционной культуры народов СССР. Именно этим установ-
кам отвечало этнографическое изучение колхозного крестьянства (или, в других фор-
мулировках, этнография колхозов, изучение культуры и быта колхозников).
Однако спустя более чем полстолетия мы можем констатировать, что новое на-
правление не прошло проверку временем. Несмотря на многочисленные попытки,
колхозная этнография так и не сложилась ни институционально, ни тематически. Для
того чтобы понять, почему это произошло, необходимо рассмотреть начальный этап
развития этнографического изучения колхозов в 1930–1950-е годы.
Развитие колхозной этнографии в  1930–1950-е годы. Концепция этнографии
колхозов зародилась еще в период коллективизации. Однако П. И. Кушнер, возглавив-
ший изучение колхозов после войны, отрицал прямую преемственность, прежде всего
методическую, между работами рубежа 1920–1930-х и 1940–1950-х годов [1, с. 170–171].
Тем не менее исследовательские приемы, удачи и недостатки тех и других исследований
удивительно схожи.
Важным лозунгом 20-х годов прошлого века, который позволял создать общие
основания новой науки на стыке исторического материализма и  классических мето-
дов полевых исследований, было «осовременивание» этнографии. Именно под этими
знаменами выступали различные инициативные группы того времени, обращавшиеся
к полевому изучению деревни. Здесь можно отметить и создателей беллетризирован-
ных очерков советской деревни [2], и исследователей, работавших в русле социологии
крестьянства [3], и  участников комплексных научных экспедиций второй половины
20-х годов [4, с. 181–182].
Тематическим направлением осовременивания этнографии 20-х — начала 30-х го-
дов было смещение тематики этнографических работ в сторону социально-экономиче-
ских исследований, понимаемых как преимущественное изучение хозяйства и матери-
альной культуры крестьян [4, с. 182–183].
Истоки исследования колхозов следует искать и в  монографических описаниях
сельскохозяйственных артелей и  коммун, возникших накануне сплошной коллекти-

© А. Г. Новожилов, 2012

90
визации [5; 6]. В этих описаниях появляется новая тема — организация коллективного
труда и потребления.
Организационно скоординированное изучение этнографии колхозов начинается
с формирования Институтом по изучению народов СССР (ИПИН) в 1930 г., в разгар
коллективизации, экспедиций в нарождающиеся колхозы и публикации первого сбор-
ника статей по итогам полевых исследований [7; 8; 9]. После официального признания
этнографии исторической наукой, изучающей, в  частности, «формы перехода дока-
питалистического общества непосредственно к социализму, минуя капитализм… [и]
…строительство культуры национальной по форме и социалистической по содержа-
нию» [10, с. 12–14], обращение к исследованиям современности должно было, по мыс-
ли Н. М. Маторина и С. Н. Быковского, стать важнейшим направлением исследований.
Однако парадоксальным образом в  30-е годы тематика современности не полу-
чила никакого развития. Если в  шести номерах журнала «Советская этнография» за
1931 г. было опубликовано три статьи, которые с натяжкой можно отнести к этногра-
фии современности [11; 12; 13], то в следующем, 1932 г., не появилось ни одной. Затем
на протяжении пяти лет (1933–1937) вышло еще две работы, да и то скорее социально-
экономического, чем этнографического содержания [14; 15]. Это тем более странно,
что в планировании экспедиционной работы ИПИН’а, например на 1932 г., заявлялось
изучение «роста социалистической формации» и, более узко, «колхозного строитель-
ства» [16].
В 1938 г. в первом сборнике статей «Советская этнография» (пришедшем на сме-
ну одноименному журналу) был выделен специальный раздел «Народы СССР после
Октября» [17], включивший пять статей и сообщений. Однако во всех последующих
сборниках такой раздел не возобновлялся, и статьи на эту тему не публиковались. Во
многом это определялось обтекаемой формулировкой задач советской этнографии
в отношении современности — «изучение социализма в быту», выдвинутой директо-
ром Института этнографии Академии наук СССР (ИЭ АН СССР) В. В. Струве со ссыл-
кой на И. В. Сталина [18].
Таким образом, провозглашавшаяся не единожды борьба с  увлечением «живой
стариной» за преобладающее изучение современности в 30-е годы фактически и оста-
валась только декларацией. Подавляющее большинство этнографов продолжало за-
ниматься пережитками родо-племенного строя, этнографией бесписьменных народов
и угнетенных классов, народным искусством и другими привычными темами, попутно
дискутировало с  буржуазными теориями, используя, правда, при этом новую марк-
систскую терминологию.
Данная ситуация сохранялась и в первые послевоенные годы, когда новое руко-
водство Института этнографии ориентировалось на создание историко-этнографиче-
ских монографий по разным народам и  решение вопросов внедрения марксистских
философских идей в этнографию. В полевой этнографии упор делался на изучение тра-
диционной материальной культуры или фольклора Великой Отечественной войны1
[19, с. 21; 20, с. 132–135; 21. с. 135–139].

1 Нельзя не признать, что в 1947-1948 гг., как и в 1930-е годы, публиковались статьи, которые
можно отнести к этнографии современности. В частности, в «Советской этнографии» появилось
три подобных работы. Это очерки Л. П. Потапова и М. А. Сергеева [27, 28], посвященные социали-
стическому строительству у малых народов Сибири и небольшая статья о современном (на конец
1940-х годов) традиционном искусстве [29]. Вместе с тем этнография колхозов в этих работах от-

91
Поворотным, по данным С. С. Алымова, явился 1948 год, когда на сессии по итогам
полевых исследований 1947 г. был затронут вопрос об изучении современности. Тогда
же было запланировано в качестве одной из важнейших тем изучение социалистиче-
ской культуры и быта колхозного крестьянства народов СССР. В частности, предпола-
галось двухлетнее экспедиционное изучение быта национальных колхозов и издание
сборника статей по итогам полевых работ [1, с. 171; 22, с. 505; 23].
В 1948  г. уже велись полевые исследования колхозов во всех экспедициях [см.,
напр., 24, с. 60–63; 25, с. 25–27], а на расширенном заседании Ученого Совета Институ-
та этнографии 28–30 октября 1948 г., посвященном анализу научно-исследовательской
работы, С. П. Толстов, бывший тогда директором этого учреждения, одной из основ-
ных малоизученных тем объявил этнографию современности. Более того, он выступил
с  критикой понимания этнографии как науки, ориентированной исключительно на
«первобытность», и призвал к массированному обращению к колхозной этнографии
[26, с.166].
В  1949–1951  гг. развернулась кампания по изучению колхозной этнографии. Она
включала дискуссии и выступления на заседаниях Ученых, методических и редакцион-
ных советов, публикацию статей в «Советской этнографии» и других изданиях. Однако ее
окончание оказалось столь же скоротечным, как и начало. Количество заседаний, на ко-
торых поднималась колхозная тема, сократилось, а планировавшийся сборник не вышел.2
Однако лидер нового направления П. И. Кушнер не сдавался. Выход статей послу-
жил основанием для дискуссии об объекте и методах колхозной этнографии, прошед-
шей в  1951  г. Дискуссия задумывалась как начальный этап массовых исследований,
открывающая новое магистральное научное направление, а оказалась лишь собрани-
ем небольшой научной группы, сосредоточившейся на изучении колхозов. Между тем
выработанные в ходе этой дискуссии общие исследовательские позиции вскоре были
неожиданно подвергнуты ревизии. Дело в том, что решения XIX съезда КПСС по во-
просам национальной культуры и  публикация труда И. В. Сталина «Экономические
проблемы социализма в  СССР» вступили в  противоречие с  установкой на фактиче-
ское отождествление колхозной этнографии и этнографии современности. Политиче-
ская директива заключалась в том, чтобы рассматривать культуру каждого этноса (на-
ции или народности) в целом, а не только культуру крестьянства, пусть и колхозного.
Эти идеи были декларированы П. И. Кушнером на Координационном совещании по эт-
нографическому изучению социалистической культуры и быта народов СССР в 1952 г.
[30, с. 17–20; 31].
Новый подход вызывал к жизни совершенно иные исследовательские направле-
ния, например изучение этнографии рабочего класса, общенациональной духовной
культуры, сближения города и деревни в культурном и социальном планах и т. д. Обо-
ротной стороной этого процесса стало раздробление колхозной этнографии на от-
дельные темы. В частности, на совещании было решено первое время разрабатывать
две темы, отражающие современные процессы: «Семья и семейный быт» и «Народное
жилище», а сам П. И. Кушнер был назначен куратором первой из них [32, с. 11]. Данное
решение следует трактовать как отказ от понимания этнографии колхозов в том виде,

нюдь не была объектом исследования. Ниже будет приведено краткое описание подобных иссле-
дований.
2 Статьи, подготовленные для него, были опубликованы в  журнале «Советская этнография»
вразнобой в течение 1949-1951 гг.

92
в каком ее контуры начали вырисовываться в публикациях рубежа 1940–1950-х годов.
Не в последнюю очередь оно было принято под влиянием публикации И. И. Потехина
«Новые задачи этнографии в свете труда И. В. Сталина “Экономические проблемы со-
циализма в СССР”» [33].
После Координационного совещания 1952 г. количество сотрудников, задейство-
ванных в изучении колхозной этнографии, естественным образом резко сократилось.
Массовая кампания рубежа 40–50-х годов улеглась, и,  как следствие, статьи по этой
тематике появлялись в печати все реже и реже, пока совсем не исчезли. Большая часть
сотрудников академического института, участвовавших в сборе материалов в этот пе-
риод, быстро охладела к колхозам. Для них отказ от этнографии колхозов обозначал
фактический возврат к  классической исторической этнографии, изучению «живой
старины».3 Отдав дань малоразработанному в  методическом и  тематическом плане
направлению, сотрудники ИЭ АН СССР переключилась на привычные исследования,
хотя «ритуальные заявления» о необходимости изучения современной деревни регу-
лярно появлялись в научных отчетах [35].
«В теме» остались только те, кто заинтересовался колхозной этнографией всерьез,
они-то и  возглавили постоянные экспедиции Института этнографии, проходившие
в  содружестве с  местными этнографическими учреждениями. Были сформированы
постоянные авторские коллективы, нацелившиеся на изучение отдельных колхозов,
которые географически локализовались в  Центрально-Черноземном районе РСФСР,
Таджикистане, Узбекистане, Киргизии, Казахстане и Латвии. По итогам деятельности
инициативных групп помимо статей появились книги, которые можно отнести к жан-
ру монографического описания локальной группы — колхоза. Публикация этих моно-
графий отнюдь не стимулировала развития данного направления, а, наоборот, стала
символом его исчерпанности. Вышедшая в 1960 г. работа Л. Н. Терентьевой [36], посвя-
щенная латышским колхозам, выглядела уже «белой вороной» на фоне издававшейся
в это время этнографической литературы.
Попытки продолжить этнографическое изучение колхозов предпринимались и
в 60-е и 70-е годы, но они носили несистематический, спорадический характер.4 А раз-
вивавшиеся в  это время социология села и  этносоциология заняли нишу колхозной
этнографии в структуре научных исследований АН СССР.
И все же массовое обращение к колхозной этнографии необходимо признать уни-
кальным научным явлением в этнографическом изучении современности. Во-первых,
на рубеже 40–50-х годов в  исследованиях были задействованы мощные организаци-
онные, научные и  финансовые ресурсы, что делало их более полномасштабными по
сравнению с работами 30-х годов. Во-вторых, общеинститутское научное планирова-
ние, высокая степень обязательности выполнения планов и высокий, фактически ди-
рективный авторитет Института этнографии в  местных научных центрах создавали
эффект массовости исследования, чего безусловно не было в последующие годы.

3 Показательно для настроения большинства исследователей, дистанцировавшихся от подоб-


ных кампаний, высказывание из письма Е. Э. Бломквист к Е. П. Бусыгину: «Сейчас ставка делается на
монографическое описание колхозов. Вот недавно прошла у нас так называемая “колхозная” сессия,
приезжали москвичи, выступали с докладами. Может быть, это и хорошо. Но, к сожалению, этногра-
фия по сравнению с “трудоднями” и экономикой отступает на задний план. Этого допустить нельзя»
[34. с. 129].
4 Исследования продолжались в Прибалтике [37], на Украине [38] и в Калининской области [39].

93
Общее количество работ, выпущенных в  рамках этой кампании, значительно.
Только в журнале «Советская этнография» за 1948–1951 гг. была напечатана 21 статья
о современном колхозном быте, 15 из которых представляют собой краткие моногра-
фические описания колхозов. Целый ряд публикаций появился в  других академиче-
ских изданиях [см., напр.: 40; 41; 42; 43; 44; 45; 46; 47; 48; 49]. Параллельно публикова-
лись программы полевого изучения колхозной деревни [50; 51; 52], а также материалы
дискуссии 1951 г. и совещания 1952 г.
Помимо публикационной деятельности в рамках этого обширного проекта защи-
щались кандидатские диссертации [53; 54; 55] и  собирались полевые материалы. Но
наиболее фундаментальным итогом исследования колхозной этнографии необходи-
мо признать вышедшие на протяжении 50-х годов в Институте этнографии АН СССР
и республиканских академических организациях монографические исследования кол-
хозного села (7 монографий и 1 сборник объемных статей).
Необходимо обратить внимание на то, что далеко не все этнографические работы,
в  которых упоминалось колхозное крестьянство, можно отнести к  категории «этно-
графия колхозного крестьянства». Например, статья В. Фалеевой и М. Каменской пред-
ставляет собой классическое этнографическое исследование традиционного народно-
го искусства на примере узорной вязки и ковроткачества [29]. Тот факт, что материалы
собирались уже после коллективизации, позволил авторам акцентировать внимание
именно на колхозной принадлежности мастеров. Но мастера так трудились и до по-
явления колхозов, потому подобные публикации невозможно отнести к «этнографии
колхозного крестьянства» [56; 57; 58].
Работы, в  которых исследуются именно культура и  быт колхозников, можно
разделить на две категории. Во-первых, это статьи, посвященные развитию малых
народов в  условиях социализма и, в  частности, в  условиях коллективизации кре-
стьянства, а во-вторых, монографические описания колхозов (одного или несколь-
ких), представляющих один из народов СССР. В первом случае описание колхозного
крестьянства подчинено описанию истории перехода от феодальных и патриархаль-
ных отношений к социализму. Оценка экономических и культурных преобразований
имеет социально-политический характер и относится ко всем слоям населения, а не
только к  колхозникам [27; 28; 59; 60]. Отличие объекта исследования выводит эти
работы за пределы собственно этнографии в сферы политэкономии и исторического
материализма.
Мы сосредоточимся на анализе работ, написанных в  жанре монографического
описания национальных колхозов. Данный жанр был выбран в качестве магистраль-
ного направления колхозной этнографии еще на стадии научного планирования экс-
педиционной и публикационной деятельности [26, с. 166; 61 с. 82–83]. Это также под-
тверждается данными о неопубликованной статье П. И. Кушнера, сведения о которой
приводит С. С. Алымов, датируя ее 1948–1949 гг. [1 с. 173; 22, с. 505]. Не противоречит
данному положению и тематика большинства публикаций рубежа 40–50-х годов.
Методические основания этнографических исследований колхозного крестьян-
ства. В  становлении методического аппарата колхозной этнографии большую роль
сыграли традиции монографического описания села. Это научное направление, ак-
кумулировавшее методы и  материалы различных наук — от этнографии, экономики
и агротехники до гигиены и медицины — имело дореволюционные корни и бурно раз-
вивалось в 1920-е годы [3, с. 29–31, 35].

94
В монографических описаниях села четко определялся малый размер объекта ис-
следования — отдельное поселение или группа населенных пунктов, а это вполне со-
впадало с принципами описания колхозов, которые до 1960-х годов имели небольшие
размеры.5 Максимально возможный охват в локальных исследованиях деревни — от-
дельная волость или сельский район (после районирования 1927–1929 гг.) [6, с. 28–31],
после коллективизации — колхозы одного района [36; 62].
Исследователи села 1920-х годов стремились к комплексному исследованию коли-
чественных показателей и  качественных характеристик различных сторон экономи-
ческой и социальной жизни деревни. Главным преимуществом локальных описаний
по сравнению со сплошным статистическим описанием крупных регионов было бази-
рование на источниковой базе, включавшей богатые и разнообразные материалы, со-
бранные на месте. В наиболее фундаментальных монографиях проявилось стремление
к «сквозному» исследованию локальной истории на основе комбинирования этногра-
фических данных и исторических источников [3, с. 37, 39–48].
Еще одной характерной чертой описаний 20-х годов прошлого века является
стремление авторов рассматривать исследуемый объект как замкнутую систему, с ми-
нимальным обзором внешних связей.6 То же самое демонстрировали исследователи
колхозов, обращая внимание на постановления ЦК ВКП (б) и Совнаркома (Совмина)
по стране в целом или по отдельным регионам, но в большинстве случаев игнорируя
местные вертикальные (с районом или областью) и горизонтальные (с соседними кол-
хозами, городским населением) связи. Исследователи 1940–1950-х годов делали упор
на исследовании трансформаций традиционной культуры данной локальной группы
в ходе коллективизации и культурной революции. При таком рассмотрении (ракурсе)
традиционная культура была явлением эндогенным, а ее изменения порождены вли-
яниями экзогенного характера. Такой подход носил сугубо идеологический характер,
ибо ярче очерчивал реальные сдвиги в построении социализма.
Важный аспект методической преемственности исследований 20-х и 40–50-х го-
дов  — исследовательское целеположение. И. И. Верняев охарактеризовал цель моно-
графических описаний деревни как получение наиболее дифференцированного пред-
ставления о российской деревне в целом и особенностях процессов, протекающих на
селе в различных регионах страны в 20-е годы [3, с. 36].
Особняком среди работ этого времени стоят монографические описания артелей
и коммун [5; 64; 65]. По мнению И. И. Верняева, монографический метод исследования
коллективных хозяйств позволил, во-первых, изучить те формы организации хозяй-
ства и распределения, которые стихийно вырабатывались крестьянами, а во-вторых,
наметить пути исследования отношений коллективного и индивидуальных хозяйств
в артелях и коммунах [3, с. 49–50].
Продолжая изучать коллективные хозяйства, авторы двухтомника «Труд и  быт
в колхозах», бесспорно, подготовили локальное исследование [7; 8]. Из десяти статей,
опубликованных в  этом сборнике, только одна была посвящена влиянию родовых

5 Даже после укрупнения колхозов 1949-1951 гг. новые хозяйства в Нечерноземной полосе редко
включали более трех деревень, а на черноземах, как правило, объединялись несколько колхозов од-
ного села.
6 Некоторое исключение составляет работа В. И. Алексеева, который обратил внимание на влия-
ние общей инфраструктуры региона на хозяйственное развитие исследуемой деревни. Но эти связи
не стали предметом специального исследования [63, с. 19].

95
отношений на колхозное строительство у туркмен в целом. Остальные представляли
собой монографическое описание одного или нескольких колхозов.
Редактор сборника Н. М. Маторин подчеркивал определенную преемственность
с  наиболее авторитетными исследователями доколхозной деревни — Я. Яковлевым,
М. Я. Феноменовым, А. М. Большаковым, хотя его оценки не однозначны: он хвалит
сотрудника агитпропа Я. Яковлева (будущего первого наркома земледелия СССР),
а А. М. Большакова и М. Я. Феноменова критикует за эклектичность и описательство [7;
с. 5]. В этом не только сказывалось идеологическое единство, но и находила отражение
общность в методических подходах партийных публицистов, применявшихся ими при
описании деревни. Эти приемы заключались, во-первых, в лозунговом, по сути газет-
ном стиле изложения, во-вторых, в  броском описании отдельных явлений, процессов
и личностей, как якобы типичных и, в-третьих, в подчеркивании «личного присутствия»
и  партийного отношения автора к  описываемым феноменам (например: «Достаточно
отъехать несколько верст от Курска, чтобы почувствовать дыхание гражданской войны»
[2, с. 7], «Колхозом руководит правление по мере сил и умения» [7, с. 186] и т. д.).
Уязвимой стороной этого метода была поверхностность самой исследовательской
процедуры. Недаром А. М. Большаков критиковал «партийных товарищей» за кратко-
временность полевых исследований и, как следствие, ограниченность круга рассматри-
ваемых вопросов [3, с. 35–36]. Эту критику вполне можно распространить и на статьи,
опубликованные в сборнике «Труд и быт в колхозах».
Необходимо отметить, что работы 30-х годов, сохранив комплексность подхода,
игнорировали и даже отрицали историческую его составляющую. В исследованиях же,
появившихся в конце 40-х — в 50-х годах, в пору расцвета историко-этнографических
исследований, идея М. Я. Феноменова о «вертикальных разрезах… деревенского про-
шлого» получила зримое воплощение в обязательных исторических очерках, предва-
рявших все крупные монографические описания колхозов [66; 67; 68; 69; 70].
Показательно, что Н. М. Маторин настаивал на принципиальных идеологических
расхождениях с монографическими описаниями села 20-х годов, «последними работа-
ми по истории деревни как таковой». Цель изучения села он определял как изучение
«перехода–перелома» от «старого» (дореволюционного, традиционного, «деревенско-
го») к  «новому» (коллективному, опирающемуся на индустриализацию и  механиза-
цию). Из  этого вытекал интерес авторов отдельных статей к  рассмотрению различ-
ных аспектов ломки быта и мировоззрения крестьян, поиск примеров напряженной
классовой борьбы [7, с. 5, 118; 8, с. 43, 85 и  др.]. Другими словами, задача была про-
тивоположна задачам исследователей 1920-х годов, ориентированных на регионально
обусловленное многообразие. Для «маторинцев» главным было показать, что во всех
концах СССР происходят одни и те же процессы, несмотря на исходные различия.
Эти работы нельзя назвать этнографическими в собственном смысле слова. Ибо в
них — проводившихся прямо по горячим следам коллективизации, преобладал пафос
сопереживания свершающемуся процессу, а не анализ. Поскольку степень изменений
в традиционной культуре в тот момент была минимальной, авторы статей естествен-
ным образом перешли к описанию примеров классовой борьбы, экономических успе-
хов коллективных хозяйств и зачатков культурной революции в деревне.
Работы конца 40–50-х годов объективно отличались от работ 20–30-х годов, что
определялось прежде всего общетеоретическими и  идеологическими причинами.
Сначала рассмотрим идеологические причины.

96
Когда лидер колхозной этнографии 50-х годов П. И. Кушнер отрицал связь заду-
манных им колхозных исследований со сборником «Труд и быт в колхозах» и игнори-
ровал опыт краеведов, он, конечно же, в первую очередь ориентировался на ситуацию
в  деревне. Нет необходимости обосновывать факт укоренения колхозного строя на
протяжении 30–40-х годов. Следовательно, перед сотрудниками П. И. Кушнера стоя-
ла задача показать успехи колхозного строя в  сфере традиционно-бытовой культу-
ры, в  отличие от предшественников ориентировавшихся на «слом старого». Кроме
того, исследователям рубежа 40–50-х годов претил публицистический стиль 20–30-х
годов, ориентированный на агитационно-пропагандистские задачи. Научное изложе-
ние стало теперь более академичным. Наконец, П. И. Кушнер отрицал опыт исследова-
тельской кампании, возглавлявшейся Н. М. Маториным, еще и потому, что последний
был репрессирован как зиновьевец [69, с. 148–149, 179–182]. П. И. Кушнер это безус-
ловно знал и, следовательно, опасался нападок на свой проект с этой стороны.
В теоретическом плане отличия были обусловлены выбором стратегии исследова-
ния на более фундаментальной основе. Во-первых, цели и задачи этнографии в рамках
советской системы исторических наук были определены куда четче, чем в 30-е годы.
Это значило, что этнографы старались касаться только тех тем, которые отвечали
«этнографическому описанию». Важно было и то, что навыки работы по этим темам
тщательно апробировались, что давало возможность стандартизировать программы
исследования. Во-вторых, исследователи конца 40–50-х годов организовывали более
длительные (иногда в несколько выездов) командировки в одни и те же хозяйства, ста-
рались избегать беллетристики даже в частных биографиях и проводить исследования
по максимальному количеству направлений «этнографического описания», по край-
ней мере, пока это не вступало в противоречие с идеологическими задачами.
Отличались работы конца 40–50-х годов и географическим охватом объектов ис-
следования. Если в монографических описаниях деревни 20-х годов фигурируют ис-
ключительно регионы, населенные русскими, то описания колхозов в сборнике «Труд
и быт» охватывают и колхозы союзных республик (Белоруссии, Украины, Узбекистана,
Туркменистана, Таджикистана и Армении). При этом только в рамках кампании, воз-
главленной П. И. Кушнером, охват различных национальных колхозов стал плановым.
Работа организовывалась по региональным отделам, что позволило охватить колхозы
как крупных этносов Европейской части СССР и Средней Азии, так и малых коренных
народов Севера или Памира.
Сложнее была ситуация методической преемственности. П. И. Кушнер отрицал
и ее [1, с. 170–171]. Но, по сути дела, с этнографической точки зрения, деревня рубе-
жа 40–50-х годов (но не колхоз) в ее материальной и духовной культуре мало чем от-
личалась от деревни эпохи коллективизации. Потому, в  конкретных полевых сугубо
этнографических методиках, ориентированных на изучение одежды и жилища, семей-
ных отношений и жизненного обрядового цикла и т. д., послевоенные исследователи
не могли уйти далеко от своих предшественников.7 И  объект (компактная группа),

7 Это положение, бесспорно, требует доказательств, но  выходит за рамки темы данной статьи,
к  тому же значительно увеличило бы ее объем. Тем не менее заметим, что хотя в  социально-эко-
номическом плане колхозный строй за 30-40-е годы «устоялся» и стал органической частью обще-
ственного и хозяйственного уклада советской деревни, но изменения за столь короткий срок еще не
коснулись базовых основ материального быта, семейных отношений, ритма трудовой и праздничной
жизни колхозников. В хозяйственном и материальном отношении советская деревня 50-х годов была

97
и  контекст (переход к  социалистическим формам жизни), и  методы социально-эко-
номического анализа (выведение на первый план работы с колхозными документами
и экспертного опроса колхозной элиты по сравнению с опросом остальных групп на-
селения — избирательность непосредственного наблюдения) остались теми же, что и
в начале 30-х годов.
Итак, хотя исследования рубежа 40–50-х годов, конечно же, отличались от работ
20–30-х годов, в них синтезировались идеи предшествовавшего периода. Авторы, тру-
дившиеся на ниве колхозной этнографии, брали некоторые приемы и от исследователей
20-х годов: исторический («сквозной») подход, широкое использование географических
данных (от ландшафтов до пространственных связей), этнографическую скрупулез-
ность; от исследователей начала 30-х годов они взяли интерес к колхозным преобразо-
ваниям, внимание к отдельным судьбам, иллюстрирующим и оживляющим этнографи-
ческие схемы (по сути — кейсы). В целом от работ 20–30-х годов была взята комплекс-
ность исследования (цифры, подробные опросы, непосредственное наблюдение).
Таким образом, с  одной стороны, мы можем четко выделить явные этапы в  ло-
кальных исследованиях аграрных сообществ: 1) монографические описания села 20-х
годов; 2) колхозная этнография начала 30-х годов; 3) колхозная этнография 40–50-х
годов. С другой стороны, выстраивается методическая преемственность в  изучении
деревни Российской империи и СССР: от дореволюционных статистических описаний
через этнографо-экономические работы 20-х годов и научно-публицистические труды
эпохи коллективизации к монографическим описаниям колхозов 1940–1950-х годов.
Тем не менее, несмотря на методическую преемственность с научной традицией,
масштабность и плановость полевых и камеральных работ, а также широкую теоре-
тическую и  организационную их поддержку со стороны руководства ИЭ АН СССР,
исследования этнографии колхозного крестьянства («колхозной этнографии») конца
1940–1950-х годов так и не получили должного резонанса среди ученых. Почему так
произошло, мы попытаемся проанализировать в следующей статье.

Источники и литература

1. Алымов С. С. П. И. Кушнер и развитие советской этнографии в 1920–1950-е годы. М.: Ин-т


этнологии и антропологии (ИЭА) РАН, 2006. 257 с.
2. Яковлев Я. Деревня как она есть. Очерки Никольской волости. М: Красная Новь, 1924.
149 с.
3. Верняев И. И. Локальные монографические исследования деревни 1920–1930-х годов: цели,
методики, результаты // Историческое регионоведение. Сб. статей / под ред. Ю. В. Кривошеева.
СПб.: Изд-во С. -Петерб. ун-та, 2005. С. 29–64.
4. Соловей Т. Д. Власть и наука в России. Очерки университетской этнографии в дисципли-
нарном контексте (XIX — начало XXI в.). М.: Прометей, 2004.
5. Голубых М. Д., Широковский П. Хозяйство, труд и быт сельскохозяйственной артели «Но-
вый путь» (Опыт монографического исследования сельскохозяйственной артели «Новый путь»
Ирбитского округа уральской волости). Свердловск: Статсектор Уралплана, 1930. 317 с.

очень далека от агрофабрик, семейный быт менялся крайне медленно, а приверженность крестьян
религиозным традициям от Русского Севера до Средназиатского Юга была дежурной темой антре-
лигиозной литературы. Кроме объективно медленных темпов изменения традиционной культуры
большое влияние на консервацию натуральной системы жизнеобеспечения оказала Великая Отече-
ственная война.

98
6. Большаков А. М. Краеведческое описание деревни. Л.; М.: Работник просвещения, 1930. 176 с.
7. Труд и быт в колхозах. Из опыта изучения колхозов. Сб. 1. Из опыта изучения колхозов
в Ленинградской области, Белоруссии и Украине. Л.: Изд-во АН СССР, 1931. 210 с.
8. Труд и быт в колхозах. Из опыта изучения колхозов. Сб. 2. Колхозы Советского Востока
(Узбекистан, Туркменистан, Таджикистан, Армения). Л.: Изд-во АН СССР, 1931. 133 с.
9. Данилин А. Г. Институт по изучению народов СССР (ИПИН) //Советская этнография.
1932. № 1–2. С. 157–162.
10. Резолюция Всероссийского археолого-этнографического совещания 7–11 мая 1932 года.
(По докладам С. Н. Быковского и Н. М. Маторина об археологии и этнографии) // Советская эт-
нография. № 3. 1932. С. 4–14.
11. Тан-Богораз В. Г. Классовое расслоение у  чукоч-оленеводов // Советская этнография.
1931. № 1–2. С. 93–116.
12. Маркелов М. Т. О пережитках родового строя в современном быту удмуртов // Советская
этнография. 1931. № 3–4. С. 59–69.
13. Абрамзон С. М. Современное манапство в  Киргизии // Советская этнография. 1931.
№ 3–4. С. 43–59.
14. Сластухин Ф. Социалистическая перестройка кочевого аула // Советская этнография. Л.,
1933. № 1. С. 68–97.
15. Лекомцев И. М. Социалистическое строительство среди народов Поволжья // Советская
этнография. 1937. № 2–3. С. 3–14.
16. Вяткина К. Экспедиции ИПИН // Советская этнография. 1932. № 3. С. 91–93.
17. Советская этнография. Сб. статей. Вып. I. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938. С. 12–79.
18. Струве В. В. Советская этнография и ее перспективы // Советская этнография. Сб. ста-
тей. Вып. II. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1939. С. 1–10.
19. Толстов С. П. Советская школа в  этнографии // Советская этнография. 1947. №  4.
С. 8–28.
20. Чичеров В. И. Работа института этнографии имени Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР
в 1947 г. //  Советская этнография. 1948. № 3. С. 132–135.
21. Левин М. Г. Полевые исследования института этнографии в 1947 г. // Советская этногра-
фия. 1948. № 3. С. 135–139
22. Алымов С. С. Павел Иванович Кушнер: между наукой и идеологией // Выдающиеся отече-
ственные этнологи и антропологи XX века / сост. Д. Д. Тумаркин; отв. ред. В. А. Тишков. Д. Д. Ту-
маркин. М.: Наука, 2004. С. 475–516.
23. Алымов С. С. Неслучайное село: советские этнографы и колхозники на пути «от старо-
го к  новому» и  обратно // http://magazines.russ.ru/nlo/2010/101/alk.7/html (дата обращения:
1.01.2012).
24. Василевич Г. М. Эвенкийская экспедиция (предварительные итоги) // Краткие сообщения
Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая (КСИЭ). Вып.  V. М.; Л.: Изд-во АН СССР,
1949. С. 54–63.
25. Стратанович Г. Г. Экспедиция к  дунганам ошской группы // КСИЭ. М.; Л.: Изд-во АН
СССР, 1949. С. 20–27.
26. Жданко Т. А. Обсуждение научно-исследовательской работы Института этнографии АН
СССР // Советская этнография. 1949. № 1. С. 163–175.
27. Потапов Л. П. Опыт изучения социалистической культуры и быта алтайцев // Советская
этнография. 1948. № 1. С. 107–138.
28. Сергеев М. А. Малые народы Севера в эпоху социализма // Советская этнография. 1947.
№ 4. С. 126–158.
29. Фалеева В. А., Каменская М. Искусство эстонских колхозников Ленинградской области //
Советская этнография. 1948, № 3. С. 114–119.
30. Кушнер (Кнышев) П. И. Об этнографическом изучении социалистической культуры
и быта народов СССР (К итогам дискуссии) // Советская этнография. 1953. № 1. С. 10–26.

99
31. Старцева Л. Координационное совещание по этнографическому изучению социалисти-
ческой культуры и быта народов СССР // Советская этнография. 1953. № 1. С. 173–180..
32. Резолюция Координационного совещания по этнографическому изучению социалисти-
ческой культуры и быта народов СССР //  Советская этнография. 1953. № 1. С. 180–182.
33. Потехин И. И. Новые задачи этнографии в  свете труда И. В. Сталина «Экономические
проблемы социализма в СССР» // Советская этнография. № 2. 1953. С. 10–20.
34. Полвека полевой этнографии (С Е. П. Бусыгиным беседует В. А. Тишков) // Этнографиче-
ское обозрение. 1996. № 1. С. 117–131.
35. Левин М. Г. Полевые исследования института этнографии в 1952 году // Советская этно-
графия. 1953. № 2. С. 194–197.
36. Терентьева Л. Н. Колхозное крестьянство Латвии // Труды Института этнографии им.
Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая сер. Т. LIX. М.: Изд-во АН СССР, 1960. 371 с.
37. Семья и семейный быт колхозников Прибалтики / отв. ред. Л. Н. Терентьева, Н. В. Шлыги-
на // Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая сер. Т. LXXVII. М.: Изд-во
АН СССР, 1962. 159 с.
38. Кравец Е. М., Кувенева А. Ф. Основные проблемы изучения общественного и семей-
ного быта колхозного крестьянства Украины // VII Международный конгресс антрополо-
гических и  этнографических наук (Москва, август, 1964). М.: Наука, 1964. 8  с. [Отдельный
оттиск].
39. Анохина Л. А., Шмелева М. Н. Культура и  быт колхозников Калининской области / отв.
ред. Крывелев И. А. М.: Наука, 1964. 354 с.
40. Белицер В. Н. Этнографические работы в Эстонской ССР в 1949 г. //  КСИЭ. Вып. XII. М.;
Л.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 118–129.
41. Василевич Г. М. По колхозам джугдырских эвенков // Известия Всесоюзного географиче-
ского общества (ИВГО). Л., 1952. Т. 82. Вып. 2. С. 163–173.
42. Вайнштейн С. И. Культура и быт кетского колхоза имени Сталина // КСИЭ. XI. М.; Л.:
Изд-во АН СССР, 1950. С. 60–69.
43. Жданко Т. А. Быт колхозников-переселенцев на вновь освоенных землях древнего оро-
шения Кара-Калпакии (этнографические работы в Кырккызском аулсовете) // Труды Хорезм-
ской археолого-этнографической экспедиции. Т. 2. Археологические и этнографические Хорезм-
ской экспедиции 1949–1953 / под ред. С. П. Толстого и Т. А. Жданко. М.: Изд-во АН СССР, 1958.
С. 705–760.
44. Корбе О. А., Махова Е. И. Экспедиция в Казахстан // КСИЭ. XIV. М.; Л.: Изд-во АН СССР,
1952. С. 39–52.
45. Стельмах Г. Ю. Формування нових звичаiв в украïнському колгоспному селi // Народна
творчiсть та етнографiя. Київ, 1957. Книга 1. Сiчень-березень. С. 90–97.
46. Кувеньова О. Радяньска свято Врожаю // Народна творчiсть та етнографiя. Київ, 1957.
Книга 1. Сiчень-березень. С. 98–106.
47. Овезбердыев К. Материалы по этнографии туркмен-сарыков Пендинского оазиса // Труды
института истории, археологии и этнографии. Т. VI. Сер. этнографическая. Ашхабад: Изд-во АН
ТуркССР, 1962. С. 111–182.
48. Сабитов Н. Культура и быт казахского колхозного аула // Вестн. Академии наук Казах-
ской ССР. 1950. № 10 (67). С. 51–60.
49. Сабитов Н. Об этнографической экспедиции 1949–1950  гг. по изучению культуры
и быта казахского колхозного аула // Изв. Академии наук Казахской ССР. Сер. историческая.
1950. № 77. С. 71–76.
50. Ворорбьев Н. И. Программа для сбора материалов по изучению современного быта кол-
хозной деревни и  истории ее формирования у  народностей Среднего Поволжья // Советская
этнография. 1951. № 4. С. 180–198.
51. Корбе О. А. Программа этнографического изучения казахского колхозного аула // КСИЭ.
М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. № 6. С. 37–46.

100
52. Кушнер (Кнышев) П. И. Программа для сбора сведений по этнографическому изучению
культуры и  быта колхозного крестьянства в  республиках Советской Прибалтики // КСИЭ.
Вып. XII. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 130–135.
53. Винников Я. Р. Социалистическое переустройство хозяйства и быта туркмен Марыйской
области: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1950. 27 с.
54. Витухновская Л. А. Опыт монографического исследования социалистической культуры
абхазской колхозной деревни (по материалам Гудаутского района): автореф. дис. … канд. ист.
наук. М., 1950. 15 с.
55. Ежова В. Современная культура и  быт мордовского населения Теньгушевского района
Мордовской ССР: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1954. 15 с.
56. Корбе О. А., Махова Е. И. Декоративное искусство колхозниц Казахстана // КСИЭ. Вып. XI.
М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 44–59.
57. Крюкова Т. А. Современная женская одежда народов Поволжья (удмуртов, мордвы) // Со-
ветская этнография. 1950. № 2. С. 77–92.
58. Студенецкая Е. Н. Из опыта изучения современного жилища колхозников (По материа-
лам Кабардинской АССР) // КСИЭ. Вып. XIV. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 53–62.
59. Потапов Л. П. Шорцы на пути социалистического развития // Советская этнография.
1950. № 3. С. 123–136.
60. Потапов Л. П. Социальное переустройство культуры и быта тувинцев // Советская этно-
графия. 1953. № 2. С. 76–102.
61. Культура и  быт колхозов народов СССР // Вестник Академии наук СССР. 1949. №  8.
С. 82–83.
62. Муратхан В. П. Деревня Советской Армении на социалистических путях // Труд и быт
в колхозах. Из опыта изучения колхозов. Сб. 2. Колхозы Советского Востока (Узбекистан, Тур-
кменистан, Таджикистан, Армения). Л.: Изд-во АН СССР, 1931. С. 85–133.
63. Алексеев В. Н. Деревня Курово. (Из итогов аграрной работы) / под ред. и с  предисл.
И. П. Степанова. М.: Моск. губ. выст. ком. [Московский губернский выставочный комитет],
1923. 68 с.
64. Большаков А. М. Коммуна «Кудрово» (Ленинградская область). Л.: [Б.и.], 1930. 150 с.
65. Соколов А. Коммуна «Колос». М.; Л: [Б.и.], 1929. 94 с.
66. Абрамзон С. А., Антипина К. И., Васильева Г. П., Махова Е. И., Сулайманов Д. Быт колхоз-
ников киргизских селений Дархан и Чичкан // КСИЭ. Новая серия. Т. XXXVII. М.: Изд-во АН
СССР, 1958. 334 с.
67. Ершов Н. Н., Кисляков Н. А., Пещерева Е. М., Русяйкина С. П. Культура и быт таджикского
колхозного села. (По материалам колхоза им. Г. М. Маленкова Ленинабадского района Ленина-
бадской области Таджикской ССР) / под общей ред. Н. А. Кислякова // Труды института этно-
графии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая серия. Т. XXIV. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954. 301 с.
68. Село Вирятино в прошлом и настоящем. (Опыт этнографического изучения русской кол-
хозной деревни) / отв. ред. П. И. Кушнер // Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Ма-
клая. Новая серия. Т. XLI. М.: Изд-во АН СССР, 1958. 279 с.
69. Симоненко I. Соцiалiстичнi перетворення в  побутi трудящих села Нересницi,
Закарпатської областi. Київ: Видавництво АН УРСР, 1957. 135 с.
70. Сухарева О. А., Бижанова М. А. Прошлое и настоящее селения Айкыран. Опыт этногра-
фического изучения колхоза имени Сталина Чартакского района Наманганской области. Таш-
кент: Изд-во АН УзССР, 1955. 237 с.
71. Решетов А. М. Трагедия личности: Николай Михайлович Маторин // Репрессированные
этнографы: Вып. 2 / сост. и отв. ред. Д. Д. Тумаркин. М.: Восточная литература, 2003. С. 147–192.

Статья поступила в редакцию 29 декабря 2011 г.

101