Вы находитесь на странице: 1из 4

Цытаты Гарио

Таким посмешищем стал бывший вермишельщик, папаша Горио, а между тем и


живописец и повествователь сосредоточили бы на его лице все освещение в своей
картине. Откуда же взялось это чуть ли не злобное пренебрежение, это презрительное
гонение, постигшее старейшего жильца, это неуважение к чужой беде? Не сам ли он дал
повод, не было ли в нем странностей или смешных привычек, которые прощаются
людьми труднее, чем пороки? Все эти вопросы тесно связаны со множеством
общественных несправедливостей. Быть может, человеку по природе свойственно
испытывать терпение тех, кто сносит все из простой покорности, или по безразличию, или
по слабости. Разве мы не любим показывать свою силу на ком угодно и на чем угодно?
Даже такое тщедушное созданье, как уличный мальчишка, и тот звонит, когда стоят
морозы, во все звонки входных дверей или взбирается на еще неиспачканный памятник и
пишет на нем свое имя.
Папаша Горио, старик лет шестидесяти девяти, поселился у г-жи Воке в 1813 году, когда
отошел от дел.

Жаловаться мне не приходится, у меня есть кусок хлеба, и надолго.

Господин Горио был человек скромных потребностей,

Ему пришлось так строго экономить, что он перестал топить зимою. Вдова Воке
потребовала, чтобы ей было заплачено вперед, на что и получила согласие г-на Горио,
которого все же с той поры стала звать «папаша Горио».

надо быть, господин Горио богат чертовски, коли ничего не жалеет для своих красоток.
Верите ли, на углу Эстрапады стоял роскошный экипаж, и в этот экипаж села она!

Спустя месяц со времени первого визита к Горио — последовал второй. Его дочь, которая
была у него первый раз в простом утреннем платье, теперь явилась после обеда, в
выездном наряде. Нахлебники, болтавшие в гостиной, имели случай полюбоваться на
красивую, изящную блондинку с тонкой талией, слишком изысканную для дочери какого-
то папаши Горио.

К концу третьего года папаша Горио еще больше сократил свои траты, перейдя на
четвертый этаж и ограничив расход на свое содержание сорока пятью франками в месяц.
Он бросил нюхать табак, расстался с парикмахером и перестал пудрить волосы.

Когда у Горио сносилось красивое белье, он заменил его бельем из коленкора,


купленного по четырнадцать су за локоть. Бриллианты, золотая табакерка, цепочка,
драгоценности — все ушло одно вслед за другим. Он расстался с васильковым фраком,
со всем своим парадом и стал носить зимой и летом сюртук из грубого сукна коричневого
цвета, жилет из козьей шерсти и серые штаны из толстого буксина. Горио все худел и
худел; икры опали, лицо, расплывшееся в довольстве мещанского благополучия,
необычайно сморщилось, челюсти резко обозначились, на лбу залегли складки.
Сколько жизни светилось в голубых его глазах! — теперь они потухли, выцвели, стали
серо-железного оттенка и больше не слезились, а красная закраина их век как будто
сочилась кровью. Одним внушал он омерзение, другим — жалость.

Этот болван настолько глуп, что тратится на девочек, а они…

у этого чудака две дочери, и он с ума сходит по ним, хотя и та и другая почти отказались
от него.

отца, как бы то ни было — отца, к тому же, говорят, от хорошего отца; каждой он дал в
приданое по пятисот или шестисот тысяч, чтобы создать их счастье, выдав хорошо
замуж, а себе оставил восемь-десять тысяч ливров дохода в год, рассчитывая, что его
дочери останутся его дочерьми, что он устроит себе у них две жизни, два дома, где
всегда найдет любовь и ласку. Вместо этого через два года зятья изгнали его из своего
общества, как последнего негодяя.

Он видел, что дочери стыдятся его, и раз они любят своих мужей, то он помеха для
зятьев. Настало время принести жертву. Старик пожертвовал собой, на то он и отец: он
сам себя изгнал из их домов, и дочери были довольны; заметив это, он понял, что
поступил правильно. Так совершилось семейное преступление при соучастии отца и
дочерей.

Этот отец роздал все. Свою душу, свою любовь он отдавал в течение двадцати лет, а
свое состояние он отдал в один день. Дочери выжали лимон и выбросили его на улицу.

Кто станет обижать папашу Горио, тот будет иметь дело со мной, заявил Эжен, глядя на
того, кто сидел рядом с вермишельщиком, — он лучше нас всех! Я не говорю о дамах, —
добавил он, оборачиваясь к мадмуазель Тайфер.

я щупал его голову: на ней только один бугорок — как раз именно отцовства; это отец
неизлечимый.
Эжен был в серьезном настроении, и шутка Бьяншона не вызвала у него смеха. Он
собирался извлечь пользу из советов г-жи де Босеан и спрашивал себя, где и как достать
денег

Вы хороший, достойный человек. Мы поговорим о ваших дочерях после.

Со смертью жены его привязанность к детям перешла разумные границы. Всю свою
горячую любовь, обездоленную смертью, он перенес на дочерей, и первое время они
отвечали во всем его отцовским чувствам. И купцы и фермеры наперебой старались
выдать своих дочек за него, но, как ни были блестящи предложения, Горио решил
остаться вдовым.
Воспитание обеих дочерей, само собой разумеется, велось нелепо. Имея более
шестидесяти тысяч франков дохода в год, Горио не тратил лично на себя и тысячи
двухсот, но почитал за счастье исполнять все дочерние прихоти: наилучшим
учителям вменялось в обязанность привить его дочкам все таланты, какие
требовались хорошим воспитанием; при них состояла компаньонка, и, на их
счастье, — женщина с умом и вкусом; они катались верхом, имели выезд, короче,
жили, как прежде жили бы любовницы у старого богатого вельможи; чего бы им ни
захотелось, хотя бы очень дорогого, отец спешил исполнить их желание и за свою
щедрость просил в награду только ласки. Приравнивая своих дочек к ангелам,
бедняга тем самым возносил их над собой; он любил даже то зло, которое от них
терпел. Когда для дочерей пришла пора замужества, он дал им возможность
выбрать себе мужей по своим наклонностям: каждой было назначено приданое в
размере половины состояния отца

Я живу их удовольствиями. Каждый любит по-своему. Кому мешает моя любовь?


Почему люди пристают ко мне? Я счастлив по-своему. Что же тут преступного,
ежели я вечером иду взглянуть на моих дочек, когда они выходят из дому,
отправляясь куда-нибудь на бал. Как мне бывает грустно, если я опоздаю и мне
скажут: «Мадам уехала».

Они готовы засыпать меня всякими подарками, но я не допускаю этого и говорю


им: «Берегите ваши деньги для себя! Что мне в подарках? Мне ничего не нужно». Да
и на самом деле, что я такое? — жалкий труп, а душа моя всегда и всюду с моими
дочками.

Растиньяк передал в приукрашенном виде свой разговор о нем с баронессой, и Горио


внимал этому рассказу, как слову божию.

Моя жизнь в дочерях. Если им хорошо, если они счастливы, нарядны, ходят по коврам, то
не все ли равно, из какого сукна мое платье и где я сплю? Им тепло, тогда и мне не
холодно, им весело, тогда и мне не скучно. У меня нет иного горя, кроме их горестей.

Да, если я упала в пропасть, то в этом повинны, может быть, и вы, сказала Дельфина. —
Когда мы выходим замуж, мы еще так неразумны. Разве мы понимаем, что такое свет,
дела, мужчины, нравы? За нас должны думать отцы

Я вполне искупил свой грех — свою чрезмерную любовь. Они жестоко отплатили мне за
мое чувство, — как палачи, они клещами рвали мое тело. Что делать! Отцы такие дураки!
Я так любил дочерей, что меня всегда тянуло к ним, как игрока в игорный дом. Дочери
были моим пороком, моей любовной страстью, всем!

Папа, простите меня! Вы говорили, что голос мой вызвал бы вас из могилы: так вернитесь
хоть на мгновенье к жизни, благословите вашу раскаявшуюся дочь. Услышьте меня.
Какой ужас! Кроме вас одного, мне не от кого ждать благословенья здесь, на земле! Все
ненавидят меня, один вы любите. Меня возненавидят даже мои дети. Возьмите меня к
себе, я буду вас любить, заботиться о вас. Он уже не слышит, я схожу с ума.

То была смерть нищего: смерть без торжественности, без родных, без провожатых, без
друзей.

но Растиньяк напрасно искал по церкви дочерей папаши Горио или их мужей. При гробе
остались только он да Кристоф, считавший своей обязанностью отдать последний долг
человеку, благодаря которому нередко получал большие чаевые.

Вам также может понравиться