Вы находитесь на странице: 1из 61

Украинская Православная Церковь

Киевская духовная академия и семинария

Кафедра богословия

На правах рукописи

Духовная эволюция А.С. Пушкина

Бакалаврская работа
воспитанника 4-А класса
дневного отделения
Киевской духовной семинарии
Калинина Александра

Научный руководитель
Родына А.Н.

Киев
Свято-Успенская Киево-Печерская Лавра
2013 год
Оглавление

ВВЕДЕНИЕ..............................................................................................................3
Глава 1.Пушкин – романтик...................................................................................6
1.1. Формирование личности поэта....................................................................6
1.2. Сущность романтизма как творческого метода.........................................7
1.3. Пушкин и Революция..................................................................................10
1.4. Кощунство....................................................................................................15
2. От романтизма к реализму...............................................................................20
2.1. Реализм как стиль творчества....................................................................20
2.2. Русский реализм 19 века.............................................................................23
2.3. Историческая драма «Борис Годунов».....................................................26
2.4. «Евгений Онегин» - вершина пушкинского реализма............................33
2.6. Поэтический диалог между Пушкиным и святителем Филаретом
(Дроздовым)........................................................................................................40
2.5. Взгляды Пушкина на призвание художника............................................46
ВЫВОДЫ...............................................................................................................52
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.............................................60
ВВЕДЕНИЕ

Животворящие святыни!

Земля была б без них мертва.

Без них наш тесный мир - пустыня,

Душа - алтарь без Божества.

А.С.Пушкин

О Пушкине написано и сказано много. Друзья, критики, писатели, философы,


историки и литературоведы составляют список людей, в свое время
сказавших слово о всенародном любимце. Однако очень редко обращение
исследователей исследователи творчества поэта касалось касались его
религиозного мировоззрения, а уж свидетельства о Пушкине духовных лиц
русского Православия известны разве что единицам.

Актуальность исследования. В советское время духовно-религиозные


аспекты становления личности художника были, как правило, вне поля
зрения исследователей. Неудивительно, что после краха коммунистического
режима возник повышенный интерес к этой тематике. В православном
богословии выделилось отдельное направление - "теология искусства",
включающее "теологию художественной литературы". Чаще всего объектом
богословского анализа становятся представители русского реализма 19 века,
основоположником которого был А.С.Пушкин. Исследование духовной
эволюции личности поэта помогает понять глубинный смысл тех процессов,
которые происходили в России на протяжении последних двух столетий, и
оценить нынешнее состояние общества.

Цель данной работы – показать, какое место занимало христианство в


жизни и творчестве А.С. Пушкина в период духовного становления поэта. О
Пушкине написано и сказано много. Друзья, критики, писатели, философы,
историки и литературоведы составляют список людей, в свое время
сказавших слово о всенародном любимце. Однако очень редко обращение
исследователей творчества поэта касалось его религиозного мировоззрения, а
уж свидетельства о Пушкине духовных лиц русского Православия известны
разве что единицам.

Данная цель предполагает решение следующих задач:

- исследовать биографию Пушкина:

- изучить критическую литературу, касающуюся вопросов духовной


эволюции поэта;

- проанализировать произведения Пушкина, в которых наиболее ярко


отразились процессы его духовной эволюции;

- попытаться обозначить черты христианского реализма в творчестве


Пушкина;

- исследовать поэтический диалог А.С.Пушкина и свт. Филарета (Дроздова).

Объектом данного исследования являются: факты биографии поэта, его


произведения, стихотворение свт. Филарета (Дроздова), адресованное
А.С.Пушкину.

Для написания работы были использованы следующие литературные


источники: сочинения поэта, которые в работе цитируются по «Полному
собранию сочинений А. С. Пушкина» в 10 томах; для исследования
творчества проанализировано ряд критических литературоведческих работ,
из которых особенное внимание уделено фундаментальному труду М.М.
Дунаева «Вера в горниле сомнений», статье Непомнящего В.С.
«Христианство Пушкина: проблема и легенды»; для выработки
богословского подхода к объекту исследования (методов богословского
анализа литературных тестов) были изучены статьи протопресвитера
Александра Шмемана «О Пушкине», «Духовные судьбы России», работы по
теологии литературы протопресвитера Василия Зеньковского а также было
использовано ряд других источников, которые указаны в конце работы.

Цели и задачи исследования обусловили структуру и объем бакалаврской


работы, которая состоит из введения, двух разделов, заключения, списка
литературы.
Глава 1.Пушкин – романтик.

1.1. Формирование личности поэта.

В Царскосельском лицее, где учился Пушкин, царил дух «свободолюбия».


Среди преподавателей преобладали либералы, кумиром у учащихся был
Байрон. Большое влияние на Пушкина оказали офицеры расквартированного
поблизости полка - участники недавней войны, победители Наполеона. Их
возмущение рабством, в котором томился русский мужик, тот самый,
который вынес на своих плечах все тяготы военной кампании, их искренний
порыв дать свободу этому мужику, преобразовать Россию на основе
передового европейского опыта не могли не найти отклик в сердце пылкого
юноши.

Одним из самых близких друзей юного Пушкина стал П.Я. Чаадаев - офицер
гусарского полка, одарённый мыслитель, впоследствии автор
«Философических писем», проникнутых нигилизмом. Под его влиянием
Пушкин сблизился с декабристами.

Следует сказать, что и до лицея Пушкин воспитывался во вполне


либеральном духе. Он с детства зачитывался французскими просветителями,
среди его любимых поэтов числился в том числе и Вольтер – деист, то есть, в
сущности, безбожник.

И вот поразительный факт: когда 18-летний лицеист, которого очень мало до


этого волновали духовные вопросы, получает экзаменационное задание
написать про неверующего человека, он сочиняет экзаменационное
стихотворение, в котором очень и очень убедительно говорит о муках
безверия. Вряд ли он когда-либо вообще задумывался об этом предмете, но
такова была с юности у него способность вживаться в образ, что его душа
сумела почувствовать муки безверия, которые он точно выразил в
творческом акте.
Зато, и написав стихотворение, сразу об этом же забыл и дальше вёл жизнь,
которая неизбежно должна была породить в нём описанные им же муки.
Стихи родились из таких глубин, осознание которых ему самому было пока
недоступно. Он еще сам не дорос до этой интуиции.

Вся западная соблазнительная премудрость, выплескиваемая к тому времени


на Россию уже целое столетие, не могла не повлиять на формирование
Пушкина. Он пленился модным тогда революционно-романтическим
направлением в литературе, особенно Байроном, — «след её мы видим в
ранних поэмах Пушкина, относительную слабость которых он и сам скоро
осознал… Страстная натура влекла далеко от тесных врат спасения. Грешила
его муза эротическими забавами, "вольнолюбивыми" соблазнами,
революционными мечтами. И кощунственными насмешками над
святостью».1

1.2. Сущность романтизма как творческого метода

Вообще-то, в массовом сознании понятие «романтизм» обычно


ассоциируется с чем-то возвышенным. Но на самом деле этим словом
обозначается метод, которому трудно подобрать научное определение,
прежде всего в силу того, что у явления, обозначаемого этим словом, очень
много разновидностей, в том числе и национальных, и промежуточных
состояний.

В словаре литературоведческих терминов дается следующее толкование


романтизма: «метод, в котором доминирующее значение имеет субъективная
позиция писателя, тяготение его не столько к воспроизведению, сколько к
пересозданию действительности, что ведёт … к выдвижению на первый план
исключительных характеров и сюжетов. Такого рода черты творчества
вызывались к жизни стремлением писателя отойти от не удовлетворявшей

1
Дунаев М.М. Вера в горниле сомнений. М.: Русский Гуманитарный Интернет-
Университет, 2003 с.10
его действительности, ускорить ее развитие или, наоборот, вернуться к
прошлому»2

«Стремление к пересозданию действительности» - это ключевые слова в этом


определении. Романтик ощущает себя «демиургом», распорядителем
вселенной. Он уверен, что способен преобразовать мир без Бога, полагаясь
на могущество человеческого разума и воли. А потому все романтические
претензии, в конце концов, это всего лишь грёзы. И романтик, при
внимательном рассмотрении, напоминает не мудрого и зрелого мужа (каким
должен быть распорядитель Вселенной), а озабоченного подростка,
компенсирующего в грёзах свои комплексы взросления.

Многие исследователи, среди которых отметим автора курса истории


украинской литературы, известного философа и литературоведа Дмитрия
Чижевского, считают важнейшей чертой романтизма протест против
рационализма, который в классицизме стремился к полному подчинению
писателя велениям разума. Разум, утверждали теоретики романтизма, - это
лишь одна из человеческих способностей и притом не самая главная,
неполная, недостаточная для познания действительности.

Дмитрий Чижевский: «Отбрасывая традицию рационального познания,


романтики начинают замечать и отыскивать в разных сферах бытия
внутренние противоположности, антитезы, «противоречия»; возможно, самая
большая их заслуга в том, что они заметили такие противоположности в
человеке, в историческом процессе и в социальном бытии» 3

Восстав на словах против рационализма, романтики, однако, не отказались от


антропоцентризма – самого главного и самого ядовитого плода
рационализма. Поэтому их иррационализм на поверку оказывается мнимым,

2
«Словарь литературоведческих терминов». М.: Просвещение, 1974. С. 311
3
Чижевский Д.И. Пушкин мистик, Сергея фон Штейна. Журнал "Путь" №32 С.17
он для них скорее поза, чем реальная черта стиля. Да, романтики устранили
цензора – разум, но устранили для того, чтобы творить героев не только из
тех, кто полезен государству и обществу (к чему призывал классицизм), но и
из любого «неординарного характера», даже если это личность, одержимая
демоническими страстями.

Революция как духовный феномен дехристианизированной Европы – это в


чистом виде романтизм. Ницше, Маркс, Ленин, Гитлер, коммунисты,
фашисты, националисты – всё романтики.

Можно сказать, что романтизм – это доведение до последней крайности (за


которой уже ничего нет и быть не может) принципа редукции познания –
сведéния всей сложности бытия к каким-нибудь простым схемам. Это
последняя ступень на лестнице дехристианизации европейского общества.
Отключив разум, грешный человек стал рабом тёмных грёз. Примеры таких
грёз – нация, класс, демократия, свобода слова.

Романтизм - это всё тот же рационализм, но перекинувшийся на волевую


сферу. Возомнившему рацио слишком скучно стало выстраивать лишь
умственные схемы, он созрел уже для того, чтобы пересоздать самое
действительность. Эта претензия переделать мир и является сутью
романтизма. Очень важно отметить, что такая переделка предполагается на
основе рационалистической редукции.

Человеческий разум способен на многое. Он может, как писал Г.Сковорода,


создать искусственную планету и населить её человекообразными
существами. Но он никогда не сможет постичь законы Вечности, по которым
был создан и устроен мир. Именно в силу того, что он не способен не
упрощать – не редуцировать.

Поэтому цель пересоздания мира явно богоборческая. Неудивительно, что


для романтиков не играет роли (даже если они вслух говорят иное), какова
природа энергии, делающая их героя «неординарной личностью». Романтизм
реабилитирует не просто языческих мифологических героев, а откровенно
демонические образы – Люцифера, Сатаны, Иуды, богохульцев, блудников и
разбойников.

1.3. Пушкин и Революция.

«В то время Европа переживала великое потрясение французской


революции, заразившей души других народов, но не изжившейся у них в
кровавых бурях. Русская интеллигенция вослед за Западом бредила
свободой, равенством и революцией. За убиением французского короля
последовало цареубийство в России. Восстание казалось чем-то
спасительным и доблестным.

Пушкин приобщается к этому недугу, чтобы одолеть его. Достаточно


вспомнить его ранние создания "Вольность" (1819), "В. Л. Давыдову" (1821),
"Кинжал" (1821) и другие. Но и тогда уже он постиг своим благородным
сердцем и выговорил, что цареубийство есть дело "вероломное",
"преступное" и "бесславное"; что рабство должно пасть именно "по манию
царя" ("Деревня", 1819); что верный исход не в беззаконии, а в том, чтобы
"свободною душой закон боготворить" (там же). Прошло шесть лет и в
судьбе Андрэ Шенье Пушкин силою своего ясновидящего воображенья
постиг природу революции, ее отвратительное лицо и ее закономерный ход,
и выговорил все это с суровой ясностью, как вечный приговор ("Андрей
Шенье", 1825). И когда с 1825 года началось его сближение с императором
Николаем Павловичем, оценившим и его гениальный поэтический дар, и его
изумительный ум, и его благородную, храбрую прямоту, - когда две
рыцарственные натуры узнали друг друга и поверили друг другу, - то это
было со стороны Пушкина не "изменой" прошлому, а вдохновенным шагом
зрелого и мудрого мыслителя. В эти часы их первого свидания в
Николаевском дворце Московского Кремля - был символически заложен
первый камень великих реформ императора Александра Второго... И каким
безошибочным предвидением звучат эти пушкинские слова, начертанные
поэтом после изучения истории Пугачевского бунта: "Не приведи Бог видеть
русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас
невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж
люди жестокосердые, коим и своя шейка копейка, а чужая головушка
полушка..."»4.

Пушкин впервые открыто заявил о себе как о поэте общенародного


значения в стихотворении «Воспоминания в Царском Селе» (1814), прочитав
его на открытом испытании в Лицее при стечении многих знатных гостей,
среди которых был и Державин, восхитившийся чтением. Основное
содержание «Воспоминаний…» – прославление воинской доблести
Отечества, чем особенно отличился в прошлом веке Державин, и многие
восприняли Пушкина как преемника знаменитого поэта.

После «Воспоминаний…» как раннего предвестия выводов зрелого


творчества Пушкин в течение нескольких лет поэтически выражает совсем
иную воинственность, далекую от ценностей православно-русского
самосознания и даже враждебную этим ценностям, что особенно резко
проявилось в ряде стихотворений, навеянных декабристскими и масонскими
настроениями русского общества рубежа 1810–1820-х годов. Воинственность
этого рода направлена, прежде всего, против отечественной
государственности – самодержавия, так что в послании «К Чаадаеву» (1818)
поэт надеется увидеть свое имя «на обломках самовластья». В «Кинжале»
(1821) он прославляет месть против символически обобщенного «державного
Рима», подразумевая здесь, конечно, и Рим Третий, православно-русский. В
ряде стихотворений этих лет Пушкин воспевает революционные движения,
охватившие Европу, и толкует их как единое возмущение против

4
Ильин И., Пророческое призвание Пушкина
http://pushkin.niv.ru/pushkin/articles/ilin/prorocheskoe-prizvanie.htm
самодержавной государственности, безразлично на чем основанной, будь то
турецкая власть, колеблемая греками («Война»; 1821), или испанские
события («Мне бой знаком – люблю я звук мечей…»; 1821), или восстание в
Неаполе («В.Л. Давыдову»; 1821). Примечательно, что в лирике этого ряда
Пушкин беспримерно кровожаден и мстителен: «Люблю войны кровавые
забавы, / И смерти мысль мила душе моей» («Мне бой знаком…»); «Увижу
кровь, увижу праздник мести; / …И сколько сильных впечатлений / Для
жаждущей души моей!» («Война»). В таком душевном состоянии и ценности
христианства представляются Пушкиным искаженно, с вольным, даже
кощунственным переосмыслением. Намекая на кровь антигосударственных
мятежей, поэт пишет: «Но нет! – мы счастьем насладимся, / Кровавой чаши
причастимся – / И я скажу: Христос воскрес» – «вот эвхаристия другая»
(«В.Л. Давыдову»). Начатки подобных настроений обозначились еще в 1814
году, и потому в «Воспоминаниях в Царском Селе» Пушкин избегает
упоминаний о царской государственности России, а в послании «Лицинию»
(1815) предупреждает обобщенно-имперский Рим: «Свободой Рим возрос, а
рабством погублен».5

Пушкин смотрел на романтизм как на метод, отменяющий


«классические» правила. Он называл романтиками тех писателей, которые
отказались от “классических” форм. С точки зрения его эстетических теорий
отличительной чертой поэта-романтика является разрыв с общепринятыми
нормами и образцами. По этой причине Пушкин отказывался назвать
романтиком французского поэта Андре Шенье. И, наоборот, причислял к
романтикам Данте, Шекспира, Сервантеса, Гете.

Необыкновенное в человеке, в природе, в форме произведения — вот


главные темы, проблемы и принципы пушкинского романтизма. Отсюда и
необыкновенные картины природы в его произведениях: молдавские степи,

5
Моторин А., МИСТИЧЕСКОЕ ВОСПРИЯТИЕ ВОЙНЫ У А.С. ПУШКИНА И Ф.М.
ДОСТОЕВСКОГО, pravoslavie.ru/jurnal/59638.htm
морские пейзажи Крыма. Пушкину было свойственно описание жизни и быта
“необыкновенных” народов: крымских татар, цыган.

В романтических произведениях Пушкин противопоставлял унылой,


однообразной действительности яркие разнообразные образы. В этом
просматривается его стремление удалиться от повседневности.

Тем не менее, это всё те же грёзы и всё та же настроенность на, в сущности,


революционное отрицание

Наконец, столь же существенна и та глубокая, потаенная общая духовная


умудренность, которая поражала Жуковского в юноше-Пушкине, и о которой
он сам говорит еще в 1817 году, как об "уме высоком", который "можно
скрыть безумной шалости под легким покрывалом". Наличие этого глубокого
слоя духовной жизни особенно явствует из отношения юного Пушкина к
"мудрецу" Чаадаеву, который "во глубину души вникая строгим взором...
оживлял ее советом иль укором" и, по признанию самого Пушкина, в ту
пору, быть может, "спас" его чувства. По всей вероятности, Чаадаев уже
тогда влиял на Пушкина в религиозном направлении или, во всяком случае,
пробудил в нем строй мыслей более глубокий, чем ходячее умонастроение
французского просветительства. Не надо также забывать, что этот строй
мыслей и чувств питался в Пушкине навсегда запавшими ему в душу
впечатлениями первых детских лет, осененных духовной мудростью
русского народа, простодушной верой Арины Родионовны.

В самую буйную эпоху жизни Пушкина в Кишиневе возникает


автобиографическое послание к Чаадаеву, свидетельствующее о почти
монашеской отрешенности и тихой умудренности внутренней духовной
жизни. 

Ярким примером романтического нигилизма у раннего Пушкина является


стихотворение «К Чаадаеву», которое, кстати, до сих пор изучается в школе в
качестве одного из лучших образцов гражданской лирики поэта:
К ЧААДАЕВУ

Любви, надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман,

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман;

Но в нас горит еще желанье,

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Но кроме этого была у юноши Пушкина, столь же существенна и та


глубокая, потаенная общая духовная умудренность, которая поражала
Жуковского. Еще в 1817 году автор «Людмилы» говорит о юном даровании,
как об "уме высоком", который "можно скрыть безумной шалости под легким
покрывалом". Этот строй мыслей и чувств питался в Пушкине навсегда
запавшими ему в душу впечатлениями первых детских лет, осененных
духовной мудростью русского народа, простодушной верой Арины
Родионовны.

1.4. Кощунство

Пушкин - говорит его биограф Бартенев - не только не заботился о том,


чтобы устранить противоречие между низшим и высшим началами своей
души, но "напротив, прикидывался буяном, развратником, каким-то
яростным вольнодумцем". И Бартенев метко называет это состояние души
"юродством поэта". Несомненно автобиографическое значение имеет
замечание Пушкина о "притворной личине порочности" у Байрона.
Совершенно бесспорно, что именно выражением этого юродства являются
многочисленные кощунства Пушкина (относящиеся, впрочем, только к эпохе
примерно до 1825 г. - позднее они прекращаются) - в том числе и
пресловутая "Гавриилиада". Что это так, это явствует из того, что
"Гавриилиада" есть кощунство не только над верованиями христианства, но и
над любовью, тогда как лучший, истинный Пушкин признавался, что в
течение всей своей жизни не мог "на красоту взирать без умиленья". К этому
надо еще прибавить, что в известной мере кощунства молодого Пушкина
явственно были протестом правдивой, духовно трезвой души поэта против
поверхностной и лицемерной моды на мистицизм высших кругов тогдашнего
времени (в "Послании к Горчакову" 1819 г. Пушкин сатирически поминает
"Лаис благочестивых", "святых невежд, почетных подлецов и мистику
придворного кривлянья"; ср. также эпиграммы на Голицына, Фотия и
Стурдзу). Из сказанного следует, что "кощунства" Пушкина вообще не
должны итти в счет при определении его подлинного, серьезного образа
мыслей и чувств в отношении религии.6

«Гаврилииада» (1821) сочинение, авторство которого косвенно


приписывают Пушкину, показывает что в тот период своей жизни молодой
поэт был способен хотя и не всерьез но на кощунство. Что является,
несомненно печальным фактом, но по слову св. Иоанна Златоуста мы
должны взирать на восстание человека, а не на падение. И мы знаем из
истории Церкви что многие святые вначале своей жизни были великими
грешниками. «Ибо страсти его знают не только лично-грешное кипение, но
пламя божественной купины; а душа его знает не только "хладный сон", но и
трепетное пробуждение, и то таинственное бодрствование и трезвение при
созерцании сокровенной от других сущности вещей, которое дается только
Духом Божиим духу человеческому...»7. По видимому, негативное влияние,
оказываемое вольнодумством на юного Александра не могло пройти
бесследно. «Поэзия Парни ("Война богов") или Вольтера ("Орлеанская
девственница") вполне способна развратить нестойкие, по незрелости своей,
души и умы» (Дунаев М.М.). Еще в стихотворении «Безверие» (1817),
которое лицеист Пушкин читал на выпускном экзамене чувствуется
внутренняя тоска которую переживает поэт. Он пытается умом, а не сердцем
постичь Непостижимого. Чувствительная душа поэта томится в «долине
дикой» т.е. безверии так как является по словам Тертуллиана «по природе
своей христианкой».

Хотя увлечение атеизмом было скорее данью того частной моде на безверие
чем серьезным убеждением. Но тем не менее в 1824 г. Пушкин сознается в
том что берет уроки атеизма у старого глухого англичанина философа.

6
ФРАНК С., РЕЛИГИОЗНОСТЬ ПУШКИНА
http://pushkin.niv.ru/pushkin/articles/frank/religioznost-pushkina.htm
7
Ильин И., Пророческое призвание Пушкина.
http://pushkin.niv.ru/pushkin/articles/ilin/prorocheskoe-prizvanie.htm
Следует однако отметить что, он не называет себя атеистом, а лишь берет
уроки атеизма, причем считает эту систему весьма неутешительной.

«Все это привело к тому, что в Михайловском в начале осени 1824 года
Пушкин оказался в состоянии тяжкого уныния».8

Чтобы не поддаваться унынию, поет предается веселью, но это еще более


усугубляет и без того тяжелое его душевное состояние и не известно чем бы
закончилась затянувшаяся депрессия у молодого одаренного человека с
бурным характером и до этого не слишком ценившего свою жизнь, об этом
свидетельствуют частые участия в дуэлях. Если бы не произошло чудо.
«Потому что Господь не хочет смерти грешника». Измученной, жаждущей
души поэта коснулась благодать Божия и преобразила ее. Пушкин со
смирением принимает свое призвание «Смирение это в том, что, получив
свыше чудесный дар, он не покусился присвоить его себе безвозвратно для
своего личного возвеличения или игры»9. Поэт описывает это главное
событие в своей жизни в стихотворении «Пророк» (1826)

Пророк

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился;

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

8
Дунаев М.М. Вера в горниле сомнений. М.: Русский Гуманитарный Интернет-
Университет, 2003 С.4
9
Прот. Александр Семенов-Тянь-Шанский http://www.kmay.ru/sample_pers.phtml?n=2825
Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,


И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

«Так, и именно так, мы должны понимать причину и смысл важнейшего


перелома в пушкинской жизни, в его поэзии: с духовною жаждою он
обращается к Богу. "Верую, Господи! помоги моему неверию" (Мк. 9,24). И
начинается преображение человека.» 10

Дунаев М.М. Вера в горниле сомнений. М.: Русский Гуманитарный Интернет-


10

Университет, 2003 С.6


2. От романтизма к реализму

2.1. Реализм как стиль творчества

В «Словаре литературоведческих терминов» в качестве основного признака


реализма как творческого метода (или стиля) указывается «изображение
типических характеров в типических обстоятельствах»11. Это определение
нельзя назвать чётким и однозначным, поскольку ясно, что «типичность»
того или иного явления или предмета зависит от угла зрения художника на
жизнь, от его мировоззрения. Собственно, авторы статьи в указанном словаре
сами признают это, подчеркивая, что умение представить тот или иной
характер или те или иные обстоятельства как типические зависит от «умения
уловить передовые движения эпохи»12. Поэтому очень важно определить
конкретный характер реализма того или иного писателя или творческого
направления.

В советское время, когда доминировала романтическая по своей сути


коммунистическая идеология, реализмом называли и откровенно
романтические течения искусства, в частности так называемый
«социалистический реализм». С другой стороны, явно романтические авторы
19 века (такие, как Белинский, Герцен, Чернышевский, Т.Шевченко)
объявлялись «критическими реалистами» только на том основании, что они
критиковали самодержавие.

Когда люди не признают богооткровенных истин, когда они не в состоянии


опереться на абсолютное знание, такая терминологическая сумятица
выглядит закономерной. Ведь, в сущности, реализм – это антоним любого
рационалистически искаженного метода; и в средневековье, и в эпоху
Возрождения, и в новый период истории реалист – это тот, кто не поддался
соблазну рационалистически редуцировать всю сложность бытия, тот, для
кого мир является цельным образом. Следовательно, никаких
11
«Словарь литературоведческих терминов». М.: Просвещение, 1974. С. 311
12
Там же С.312
«социалистических» или «критических» реалистов в принципе быть не
может, ибо и социалисты и нигилисты («критики») – это и есть приверженцы
рассудочно редуцированных идеалов – идеологий. Любая идеология – это
эрзац религии, но кому же хочется признавать себя «верующим в эрзац»?

Подлинный реализм всегда был, есть и будет один – творческим стилем,


основанным на интуициях христианской веры. Об этом очень убедительно
писал о. Павел Флоренский в своей знаменитой книге «Иконостас»:

«В отношении к духовному миру Церковь, всегда живая и творческая, вовсе


не ищет защиты старых форм как таковых и не противопоставляет их новым
как таковым. Церковное понимание искусства и было и есть и будет одно –
реализм. Это значит: Церковь, «столп и утверждение Истины», требует
только одного – истины. В старых ли или новых формах истина, Церковь о
том не спрашивает, но всегда требует удостоверения, истинно ли нечто, и,
если удостоверение дано, - благословляет и вкладывает в свою
сокровищницу истины, а если не дано – отвергает»13

Конкретизацию этих идей мы находим в статье о. Александра Шмемана


«Солженицын»: «Говоря о «христианском писателе»… я имею в виду некое
глубокое и всеобъемлющее, хотя, может быть, и бессознательное, восприятие
мира, человека и жизни, которое в истории человеческой культуры родилось
и выросло из библейско-христианского откровения о них, и только из него. У
человеческой культуры в целом были, есть и, возможно, будут другие
источники, другие «ключи». Но только христианство, только ветхозаветно-
новозаветное откровение содержит в себе то восприятие мира, которое, войдя
в человеческую культуру, явило в ней не только возможность, но и
реальность культуры именно христианской и которое, за неимением лучшего
определения, я назову триединой интуицией сотворённости, падшести и
возрождённости»14
13
Флоренский П. Иконостас. СПб.: Азбука-Классика, 2010. С. 62-63.
14
Протопресвитер Александр Шмеман об Александре Солженицыне: «Его вера сдвинет
горы» http://pravmir.metabar.ru/
Дальше он уточняет, что именно следует подразумевать под этой триединой
интуицией:

«Интуиция сотворённости. Христианское восприятие мира и жизни


укоренено в ощущении и принятии их изначальной «положительности»,
пронизанности их тем «добро зело», о котором как о радостной и
положительной санкции Богом Своего творения мы читаем в первой же главе
Библии… Ощущение мира как бессмыслицы и абсурда, «онтологический»
пессимизм, отрицание жизни как таковой, манихейский дуализм во всех его
проявлениях и оттенках – неизбежно выводят за пределы христианства.
Сколь бы ни было в мире уродства, страдания и зла, сколь ни был бы он
падшим – а христианство столь же твёрдо утверждает, что он «во зле лежит»,
- в первооснове своей он светел, а не тёмен, осмыслен, а не бессмыслен,
хорош, а не плох. Этот глубинный «космизм» христианского мироощущения
может затемняться и искажаться, но пока есть пусть самая слабая
«отнесённость» к нему в самих первоисточниках творчества, это последнее
остаётся христианским...

…Интуиция падшести. …Ни в чём так не разнится христианство от


нехристианских религий, философий и идеологий, как именно в восприятии
зла. Все другие религии и философии направлены, в сущности, на то, чтобы
зло объяснить и тем самым его обезвредить, ибо объяснение делает его как
бы закономерным и, следовательно, обоснованным… Одно христианство,
что бы ни утверждали самоуверенные схоласты всех времён, зла не
объясняет. Но оно одно зло являет. Ибо в том-то и всё дело, что для
христианства зло – не какая-то сама в себе обоснованная «сущность», не «зло
в себе», как это кажется иным, даже христианским, обличителям «тёмных
сил». Но оно и не простой отрицательный знак, всего лишь отсутствие добра,
как это кажется рационалистам всех оттенков в их утопическом оптимизме.
Для христианства зло – это всегда и прежде всего именно падшесть. Пасть же
может только то, что высоко. И чем выше, прекраснее и драгоценнее то, что
падает, - тем сильнее ужас, горе и страдание… Какими бы причинами ни
было падение это вызвано, сколь ни казалось бы оно «закономерным» и
«обоснованным», нет ему ни объяснения, ни оправдания, ни «извинения».
Есть только ужас, горе и страдание…

…Интуиция возрождённости. Это, конечно, не гуманистический оптимизм,


не вера в «прогресс», «светлое будущее» и «торжество разума». Всего этого
нет в христианском благовестии о возрождении и спасении… В нём… есть
неистребимая вера в возможность для человека возродиться, отказ
«поставить крест» раз и навсегда на ком бы то ни было и на чём бы то ни
было. Всё возможно, если находит человек свою совесть… Ничто не
закрыто, не осуждено, не проклято»15

Используя термин «реализм», мы подразумеваем под ним в этой работе


именно то, что имели в виду о. Павел Флоренский и о. Александр Шмеман.

2.2. Русский реализм 19 века

О. Павел Флоренский отмечает также в цитированной выше работе, что


творческий метод средневековой русской книжности был реализмом. С
конца 17 века он отодвигается на задний план под влиянием европеизации. В
России утверждается барокко, а затем классицизм. Но, по глубокому
замечанию, Дмитрия Лихачёва, «русская культура нового времени не
осталась чуждой культуре Древней Руси… Петровская эпоха ничего не
устранила» 16.

Первым писателем, в творчестве которого явственно обозначилось


стремление восстановить в новых условиях русский реализм средневековья
был Н.Карамзин. Он начинал как сентименталист, то есть уже не совсем
15
Протопресвитер Александр Шмеман об Александре Солженицыне: «Его вера сдвинет
горы» http://pravmir.metabar.ru/
16
Лихачев Д. Русско искусство от древности до авангарда. Спб.: Искусство-СПБ, 2008. С.
10
классицист, но ещё и не романтик. Романтизм зародился в Европе несколько
позже – и сразу привлек внимание Карамзина. Он специально едет в
Германию, Францию, чтобы поближе ознакомиться с этим течением.
Знакомство оказалось отрезвляющим. Карамзин как раз попал на
Французскую революцию, стал свидетелем всех тех ужасов, которые она
породила под самыми «гуманными» лозунгами. Вернувшись на родину, он
пытается найти альтернативу романтизму в русской истории. Работая над
своим монументальным трудом «История государства Российского», он
увлеченно изучает первоисточники и находит в них то, чего не могла дать
ему «передовая» Европа – верность цельной Истине, открытой человеку в
образе личного Бога. «Не формы, а люди важны…» - делает он для себя
великое открытие.

Будучи представителем высшего света, имея возможность влиять на самого


императора, Карамзин пытается и его обратить в реалиста. В своей
знаменитой «Записке императору» он призывает исходить в реформаторской
деятельности не из сконструированных немощным человеческим умом
максим (какими бы привлекательными они ни казались), а стараться всегда
видеть перед собой живого человека, которого предполагается
облагодетельствовать этими реформами.

В сущности, Карамзин призывает задействовать именно христианские


интуиции, в том числе и те, о которых писал о. Александр Шмеман.

Этот призыв был услышан не только Александром Пушкиным. И Гоголь, и


Достоевский, и Тютчев, и Чехов, и многие другие авторы 19 века,
прославившие на весь мир русскую литературу, были в своём
художественном творчестве, в сущности, реалистами в христианском
понимании. Важно подчеркнуть, что речь идёт именно о художественном
творчестве, а точнее об их лучших художественных произведениях.
О. Александр Шмеман писал: «Я осмеливаюсь утверждать, что официальное
исповедание себя тем или иным автором «верующим» или «неверующим» не
может считаться надёжным критерием для распознавания христианской или
не христианской сущности его творчества. Были писатели, которые не только
провозглашали себя верующими, но и много писали о религии и
«религиозных проблемах» и которых всё-таки нельзя и не надо считать
писателями христианскими. И были писатели, которые исповедовали себя
неверующими, но всё творчество которых и можно, и нужно признать
христианским. Покойный Г.П.Федотов назвал «Капитанскую дочку» -
«самым христианским произведением русской литературы». Это тем более
примечательно, что «богоискательство» столь многих русских писателей,
«роман с Богом» нашей литературы начались никак не с Пушкина, и
Розанову, например, да и другим, Пушкин, с этой точки зрения, казался
пресным, недостаточно «религиозно-пролематичным». Я убеждён, однако,
что именно Федотов прав, что русская литература в целом была
христианской в ту меру, в какой она оставалась, на последней своей глубине,
верной Пушкину, и что, наконец, далеко не всё в том пресловутом «романе с
Богом», особенно же в так называемом Серебряном веке, было
христианского корня и христианского вдохновения…»17

Из этой цитаты видно, что о. Александр считал Пушкина христианским


автором, то есть христианским реалистом. В первой главе мы отметили, что
Пушкин формировался как романтик. Перелом в его творческом сознании
произошёл во многом благодаря Н.Карамзину, которого он лично знал со
времён учёбы в Царскосельском лицее и который в конечном счете помог
ему не запутаться в тенётах романтизма, выйти из-под духовного влияния
декабристов. Очень примечательно то, что первое реалистическое
произведение – историческую драму «Борис Годунов» - Пушкин написал под
впечатлением от чтения «Истории государства Российского». В какой-то
степени это было поэтическое изложение взглядов Карамзина на эпоху,
17
Шмеман А. Об Пушкине, http://shmeman.ru/modules/news/article_storyid_26.html
предшествовавшую Русской Смуте начала 17 века. Но не только конкретные
взгляды историографа преломились в этом сочинении. Сама тональность – не
столько научно-историографическая, сколько художественно-летописная,
«иконическая», в духе летописей русского средневековья – произвела на
Пушкина огромное впечатление.

2.3. Историческая драма «Борис Годунов»

Писалась эта драма Александром Сергеевичем Пушкиным с ноября 1824 по


ноябрь 1825 года . По глубине смысла эта трагедия является вершиной
драматургии. В ней: «…Пушкин впервые истинно осуществил своё
пророческое служение в литературе и впервые явил себя литературным
гением мирового масштаба.…» (Дунаев М.М.)

Центральной духовной фигурой в трагедии есть личность старца-летописца


Пимена - это собирательный образ русского православного инока который
является примером смирения. Все слова его исполнены глубокого
православного смысла. Он смиренный, мудрый, не осуждает, прощает, за это
Господь дал ему дар прозорливости. Главная тема трагедии грех
цареубийства, который тяготеет над всем народом. Старец который лично
невиноват, не отделяет себя от народа:

О страшное, невиданное горе!

Прогневали мы Бога, согрешили:

Владыкою себе цареубийцу

Мы нарекли.

В этом "мы" отразился и главный принцип пушкинского исторического


мышления: взгляд на историю как на целостное нераздельное действие воли
народной, её взаимодействие с волею Вседержителя или противодействие ей.
Личные усилия или стремления, направленные на частные цели, имеют при
этом весьма малое значение — то лишь историческая суета, поверх которой
проявляет себя Промысл Божий. Поэтому "мы" обращает взор на происки
внутренних причин совершающегося, а не на внешнее, не на "происки
врагов". Враги слетятся, но позднее, когда организм народный будет
достаточно ослаблен собственной греховностью.

"Драматическая система Пушкина построена не на взаимоотношениях


отдельных лиц и даже групп лиц между собою и не на связях одних событий
и поступков с другими. Она построена на взаимоотношениях человека с
мирозданием, с Абсолютным", — пишет В. Непомнящий.

Между Абсолютным, то есть Богом, и народным единством действуют


своего рода посредники, сообщающие волю Божию. Человеку же дается
свободный выбор: принять или не принять её. Это-то и исследует Пушкин.
Несомненно, для него весьма важно, что истинным пророком в событиях
трагедии проявляет себя летописец, то есть писатель Древней Руси.
Мастерство Пушкина проявилось и в том, что столь важная для идеи
трагедии сцена содержит и завязку сюжетной интриги: непосредственно
вслед за пророчеством, предречением беды — будущий самозванец впервые
задумывается над своей возможной авантюрой.

Поразительно, что и Григорию даровано пророческое предчувствие судьбы,


но если у Пимена оно становится следствием его духовной мудрости, то
Григорию дается "даром", как предостережение: ему трижды посылается
вещий сон.

Григорий вовсе не заблуждается в характере собственных мечтаний, в тот


момент еще не облечённых в плоть конкретного замысла, стремления к
мирскому возвышению (символически отражённому в этом карабкании по
лестнице вверх). И вот — столкновение духовной мудрости, покорной
своему завещанному от Бога долгу, и бесовского вмешательства,
прельщающего человека. Предупреждённый о падении, Григорий всё же
бросает вызов судьбе, пренебрегая духовным наставлением, которое дал ему
мудрый старый монах.

Григорию не дано влиять на ход истории, от него зависело лишь дать


согласие стать орудием Промысла, орудием кары, о чём он сам и не
догадывался. В пространстве личных действий он лишь потворствует своему
греху, но не в его власти соединение этого греха с судьбой народа: удастся ли
его самозванство — зависит уже от причин иного уровня. Пушкин исследует
эти причины.

Трагедия "Борис Годунов" состоит их отдельных, порою очень коротких


сцен, нередко по внешним признакам мало соединённых между собой
сцеплениями происходящих в них событий, как обычно бывает в
драматических произведениях. Обычно такие события наполнены
действиями людей, побуждаемых личными целями: одни действия при этом
как-то взаимодействуют с другими, совпадающими по целям или
противоположными, все вместе создают драматические коллизии, движущие
ход всего произведения к определенному логическому исходу. У Пушкина —
иная логика сцеплений. У него, по верному выводу В. Непомнящего,
"сверхличное содержание действий героев не совпадает с их субъективными
побуждениями и мотивами, реализуется поверх их личных целей, не
согласуясь с ними, но пользуясь этими целями и субъективными
побуждениями лишь как рычагами". Люди взаимодействуют не только
между собою, но, как сказано, с неким сверхличным началом, то есть с
Промыслом Божиим, и это создаёт особую связь всех сцен в трагедии.

При этом сами персонажи вовсе и не обязаны сознавать свою связь с


надличностным началом, объединяющим всё и всех в неразрывное целое.
Порою им кажется, что именно они могут влиять на ход событий, ход
истории, влиять именно на уровне субъективных стремлений. Однако это
лишь иллюзия разорванного сознания, не способного узреть единство
Горнего и дольнего в истории.

На уровне этого сознания убийство царевича лишь одно из событий, пусть и


весьма важное, в цепи прочих, ведущих Бориса к власти. Но на уровне
сверхличном — и этого роковым образом не способен сознать ловкий
политический интриган — пролитая кровь определяющим образом
воздействует на ход истории целого народа, всей страны, а не просто на
судьбу отдельного человека, будь он даже царем. Это и раскрывает Пушкин.

История есть процесс движения отпавшего от Бога человечества к новому


соединению с Творцом через череду повторных отступлений, ошибок,
падений, совершённых в силу повреждённости натуры грехопадением, и
восстаний, побуждаемых стремлением ко спасению, — в конкретных
обстоятельствах воплотившихся.

Грех убийства переходит на весь народ после того, как он избирает Бориса
своим владыкой. Борис же совершает не просто обычное уголовное
преступление, он противостаёт воле Божией, поскольку он покушается на
жизнь, волею именно Творца, а не слепого случая предназначенную на
царство. У Бога ничего случайного нет.

В. Непомнящий точно заметил (можно сказать что он вообще глубже других


исследователей понял своеобразие драматургической системы Пушкина), что
Борису несколько раз предоставляется возможность покаяться в грехе и тем
изменить ход истории, над которой тяготеет нераскаянное убийство, но
каждый раз он отвергает дарованное, и история движется к непреложному
страшному возмездию.

Впервые данную ему возможность царь упускает в момент тронной речи — в


сцене "Кремлевские палаты". Вернее сказать: он не приемлет дара покаяния.
И за этим следует первый толчок к роковому возмездию истории. Именно в
следующей сцене Григорий замышляет присвоить себе имя убиенного
царевича. Там же, в келье Чудова монастыря, побуждаемый соборной
совестью, монах-провидец предрекает и тяжкое горе всему народу.

Пушкин глубоко исследует стихию исторической жизни, показывая, как


слепые и безрассудные в высшем смысле интересы могут действовать на
низшем уровне, временно достигая успеха своих частных целей. Такова
судьба Самозванца. Не желающий сознавать волю Творца, он уже тем
обрекает себя, но, временно торжествуя, ловко обходит все возникающие на
его пути препятствия. Он не догадывается, что ему "позволяет" успешно
действовать нераскаянность Бориса, а не его собственная воля.

В трагедии "Борис Годунов" мы видим как бы параллельное развитие


истории и сверхистории, мельтешение исторической суеты и поступь
Высшей воли. Каждый из персонажей определенным образом связан с
обоими уровнями. Григорий, слепое орудие сверхистории, от сцены к сцене
восходит по лестнице личной удачи. Борис, обладающий возможностью
изменить ход сверхистории духовным воздействием через покаяние, — слепо
продолжает бороться с конкретными обстоятельствами, заглушая в себе
мрачные предчувствия. Монолог Бориса в сцене "Царские палаты" —
прекрасный образец психологического самооправдания, когда причина всех
бед видится не в собственной греховности, а во внешних обстоятельствах.

История же низшего уровня идёт тем временем своим чередом. Самозванец


является в Польше, начинает готовиться к походу на Москву, заводит
любовную интригу с дочерью принявшего его Мнишка, о появлении
Самозванца узнают в Москве, Шуйский сообщает о том Борису, Самозванец
ведёт полки через границу. Все характеры разрабатываются Пушкиным с
поэтическим совершенством, строгим лаконизмом и психологической
глубиной. Актерство и живость Самозванца, расчетливое бездушие Марины,
виртуозная ловкость двух сверхмастеров политической интриги, Бориса и
Шуйского, которую они демонстрируют в диалоге о Самозванце...
А Борису предоставляется вторая возможность изменить ход истории: в
Царской Думе Патриарх рассказывает о явлении чудес у могилы царевича
Димитрия, предлагая перенести останки в Москву, признав в них святые
мощи. То есть прославить царевича в лике святых как безвинно убиенного. И
тем всенародно покаяться в совершенном злодействе? Да, такова простая
логика. Патриарх здесь предстаёт одним из тех посланцев, которые
объявляют волю Божию.

Ведь тут сообщается именно о воле Творца, поскольку совершаемые чудеса


ни о чем ином поведать и не могут.

В чудесах у мощей царевича зримо проявляется логика сверхистории. Но ей


противостоит логика исторической суеты. С точки зрения этой низшей
логики — Патриарх предлагает нечто нелепое: признание чудес, через что
подтверждение совершённого преступления станет и приговором Борису. С
точки зрения логики высшей — Патриарх предлагает наимудрейший выход
из грозящей бедою ситуации: преодолением греха в покаянии спасти страну.

Положение критическое. В продолжение рассказа Патриарха царь бледнел и


с лица его капал крупный пот, все замерли, боясь шевельнуться. Все
прекрасно понимали, о чём идет речь. Виртуоз политической интриги
Шуйский ловко предлагает принять логику исторической суеты, чем
вызывает всеобщее облегчение и одобрение одного из бояр. Они радуются,
не понимая: выручил, но направил страну к гибели. Воля Божия была
откровенно отринута.

И следующая сцена — как следствие предыдущей: поражение Царского


войска. Сверхистория также идёт своим чередом. Далее — на площади перед
собором в Москве — подтверждение высшего приговора: юродивый, еще
один известитель воли Божией, сообщает эту волю: "Нельзя молиться за царя
Ирода (в данной ситуации: Бориса. — М.Д.) — Богородица не велит". Горний
мир отворачивается от Бориса. Он обречён. Самозванец может теперь
побеждать или терпеть поражения — это уже не имеет значения.

Борису в последний уже раз даётся возможность переменить ход событий,


спасти царство и сына-наследника: на пороге смерти он может и должен
принести последнее покаяние, очистив душу. Но вместо этого, подчиненный
логике иной, он начинает давать наставления Феодору. Советы те поражают
глубиной, государственной мудростью, нравственной чистотой даже — в
иной ситуации они могли бы принести многие добрые плоды. Но теперь всё
тщетно.

В следующей сцене расплата за нераскаянность: измена Басманова, а затем


народный бунт, подогреваемый боярами, и гибель молодого царя.

Логика сверхистории обращена не на отдельных конкретных людей, но на


единство народное. Поэтому и грех одного человека может быть возложен на
всё единство. Поэтому и кара настигает не одного Бориса. Логика
сверхистории обращается против царства и поражает оставленного во главе
этого царства сына-преемника.

Убийство царевича-наследника Борисом возвращается таким же убийством,


которое может начать новую череду событий, в глубине судьбы народной
творящихся. Грех нового убийства будет возложен прежде всего на нового
царя — Самозванца, ибо ему таким образом расчищается дорога к власти. Но
примет ли этот грех на себя и народ, как и прежде? Теперь "народ
безмолвствует" — и в его молчании залог возможного освобождения от
греха.

"Борис Годунов" Пушкина — произведение, возносящееся на духовный


уровень. Всякое трактование его как трагедии чисто исторической,
политической, социальной, психологической обречено на неуспех. Возможно
осмысление созданного Пушкиным только в категориях религиозных.
Взаимодействие человека с волею Создателя или противодействие ей — вот
тема трагедии. Собственно, трагедия заключается именно в противодействии,
в неприятии долга, завещанного от Бога. Волю Творца ощущают неложно и
возвещают другим всего трое из обилия персонажей, участников событий.
Важно, что эти трое — смиренный монах, Патриарх и юродивый. Ими
движет вера, им и открывается Истина.

Что противостоит вере? Безверие. Трагедия "Борис Годунов" есть трагедия


безверия, ведущего к коснению в грехе и обрекающего весь народ на
бедствия.

Пушкин глубоко проник в народное, православное понимание власти и


закона. Власть не должна быть ни жесткой, ни мягкой – она должна быть
справедливой, т.е. милостивой к человеку. Борис Годунов мечтает о благе
народа, ему свойственны черты идеального правителя, но он обречен на
фиаско, потому что у него нет мира на душе: чтобы завладеть троном, он
погубил невинную душу отрока, законного наследника. Историографы
упрекают Пушкина и Карамзина за то, что они создали ненаучный миф, но на
самом деле это очень реалистичная версия, если рассматривать те события
сквозь призму христианской антропологии, требующей заостренности на
нравственном аспекте.

2.4. «Евгений Онегин» - вершина пушкинского реализма

«Евгений Онегин» — трудное произведение. Самая легкость стиха,


привычность содержания, знакомого с детства читателю и подчеркнуто
простого, парадоксально создают добавочные трудности в понимании
пушкинского романа в стихах. Иллюзорное представление о «понятности»
произведения скрывает от сознания современного читателя огромное число
непонятных ему слов, выражений, фразеологизмов, имен, намеков, цитат. 

"Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для
чего жить. Без твёрдого представления себе, для чего ему жить, человек не
согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы
кругом его всё были хлебы", — эта мысль Достоевского является одним из
важнейших законов бытия человеческого.

Онегин размышляет о жизни, но как мелочны эти размышления. Вот он

... мыслит, грустью отуманен:

Зачем я пулей в грудь не ранен?

Зачем не хилый я старик,

Как этот бедный откупщик?

Зачем, как тульский заседатель,

Я не лежу в параличе?

Зачем не чувствую в плече

Хоть ревматизма? — ах. Создатель!

Я молод. Жизнь во мне крепка;

Чего мне ждать? тоска, тоска!..

Что же становится причиной такого состояния? Пушкин называет его


хандрой, и сам побуждает нас отыскивать истоки её.

Нетрудно заметить, что Онегин обладает полнотой, насколько это возможно


в его состоянии, сокровищ на земле. Обычно человек мыслит основой
земного счастья: молодость, здоровье, богатство. Герой западноевропейской
литературы обычно всё здесь перечисленное сознает как цель своей
житейской активности, и, если достигает того, успокаивается в довольстве
собой и жизнью. Но вот "загадочная русская натура": всё само даётся в руки,
живи не хочу, а он именно не хочет, хандрит и томится жизнью.

Онегин хандрит. Хандру его, переведя на язык аскетических понятий, мы


можем назвать "духом уныния". Дух же уныния, что нам уже слишком
хорошо известно, истекает из духа праздности, — а Пушкин как-никак
недаром же и объединял их в неразрывное целое: в дух праздности унылой.
Не имея никакого представления о святоотеческом учении, Онегин жизнью
своей стал её зримым подтверждением, ибо "труд упорный ему был тошен".

Пушкин точно вычертил схему анализа жизни человека и его характера,


какую слишком хорошо усвоили сперва критики, превратив её постепенно в
шаблон, а затем и школьные практики при "прохождении" литературной
программы, возведя шаблон в абсолют: происхождение, воспитание и
образование, круг занятий, образ жизни вообще, внешний, а также
психологический портрет, подробности бытовой обстановки, в которой
живет и действует герой, окружающий пейзаж (если есть), круг общений и
знакомств, характер взаимоотношения с людьми, развитие характера во
времени, — и итоговая судьба героя.

Но нам важнее не социальный его портрет, но религиозный характер его


жизни. И здесь придётся признать, что ни о каких духовных запросах героя
либо какого-то его знакомца нигде, пусть и мимолётно, в романе речи нет.
Нет даже упоминания о том, заходил ли герой хоть ненадолго в храм,
исполняя хотя бы формальную обязанность. Воспитывает Онегина, впрочем,
некий аббат, лицо как будто бы духовного звания, но рассказ о даваемом им
воспитании слишком очевиден. Да и истинный ли был аббат? Проходимцев и
авантюристов стекалось тогда в Россию на лёгкие хлеба немало.

Отсутствие информации о чём-то — тоже информация. Отсутствие


религиозного опыта — тоже религиозный опыт. Отрицательный.
И такое происхождение, воспитание и образование естественно обрекало
человека на дух праздности, какой оборачивается неизбежной хандрой.
Живущий в своем бездуховном пространстве Онегин начинает собою
унылую вереницу героев, бредущих через всю русскую литературу, вплоть
до настоящего времени. С лёгкой руки Тургенева их назвали "лишними
людьми". Таково их самоощущение: неприкаянность в жизни, бесцельность
существования.

В создании типа "лишнего человека" — уникальная особенность,


своеобразие русской литературы, в сравнении её с западноевропейской.
Материальное благополучие как цель земного бытия было изначально
отвергнуто нашей литературой. Отсутствие же ясного осмысления
собственной жизни создавало в душе человека ничем не заполняемую
пустоту, тоскливое восприятие этой жизни как бессмысленного обряда.

Должно сознавать, что поставленные нашей литературой проблемы —


важнейшие и для нас, ибо это проблемы не выдуманных литературных
персонажей, а вопросы, рождаемые самой жизнью во всей её полноте.

Проблема смысла земного бытия есть проблема исключительно религиозная,


и решение её может быть дано лишь на высшем, духовном уровне. Всякий
носитель атеистического сознания, мужественно взглянувший
действительности в лицо, отважившийся довести свои убеждения до
логического конца, не может не прийти к трагическому выводу, что жизнь
его бессмысленна, ибо представляет собой случайный результат слепой игры
бездушных и бездумных стихий. Цель может быть лишь у создания,
одухотворенного неким Высшим Началом, осмысленного Высшим Разумом.
Что есть это Начало, этот Разум — проблема нашей веры. Православие даёт
свой ответ на поставленный вопрос, и православные люди признают для себя
такой ответ единственно истинным. Но какой бы вере ни следовать, нужно
признать для начала, что только религия может дать ответ на важнейший
вопрос всякого разумного живого существа: зачем живу я в этом мире,
какова цель моего существования?

В том и состоит смысл пророческого служения нашей литературы —


споспешествовать нам в этом духовном делании; обогащать нас опытом и
знаниями, накопленными и современниками нашими, и предшествующими
поколениями; побуждать наше сознание к решению вечных проблем;
сопоставлять нашу жизнь с жизнью многих; остерегать от неправедных
путей. Пусть не на все вопросы даётся ответ — правильно поставленный
вопрос тоже может отразить важный духовный опыт. Обогащение таким
опытом и должно стать главной целью нашего общения с великой
литературой. Те, кто ныне восстают против пророческого призвания
писателей, противятся именно этому, что обличает в них по меньшей мере
духовную леность.

Чтобы осознать, что же хотели сказать нам творцы русской литерату-ры, чем
могут обогатить они наше сознание поднять осмысление проблемы на
религиозный уровень.

Онегин при таком угле зрения просто превращается в праздного скитальца. В


его странничестве,мы видим одну лишь мёртвую форму.

Иной выход из кажущейся безысходности — в судьбе Татьяны. Религи-


озный смысл этого выхода — в самопожертвовании. Это раскрыто в
Пушкинской речи Достоевского: Татьяна не может основать своё счастье на
несчастьи другого.

Самопожертвование, самоотречение героини от возможного счастья


обозначает у Пушкина опровержение и отвержение ценностей
гуманистической Европы, Татьяна пребывает на уровне религиозного, более
высокого, отношения к жизни. Скажем, для Онегина таинства брака как бы
не существует , что подтверждается его претензиями на любовь замужней
Татьяны, тогда как для неё совершённое Таинство ненарушимо.
Онегин отвергает блаженства мира сего в силу особенностей собственной
натуры, Татьяна — по религиозному убеждению. Но какие бы ни обретались
тому причины — земное счастье как идеал признается судьбою обоих героев
невозможным.

Залогом же счастья в этом мире может стать лишь вера в спасение для мира
Горнего. Иначе всё бесцельно и безнадежно. Обретёт ли такую надежду
главный герой романа? По отношению к нему вопрос бессодержателен.

Вопрос можно ставить иначе: обрёл ли ее автор?

Зрелый Пушкин никому не навязывает свои грёзы, он не одержим


революционным зудом переустройства мира, в своём творчестве он больше
старается постичь и приоткрыть истину, нежели формулировать ее. Это и
есть реализм.

В нем отчетливо просматривается характерная для древнерусского искусства


черта – не отделять красоту от истины. Поэтому он больше всего боится
схематизировать персонажи. Каждый человек ему интересен, в каждом
злодее он находит добродетели (Пугачев, Мазепа), в каждом
добродетельном не скрывает недостатков.

«Пушкин стремился преодолеть не просто какие-то конкретные формы


литературности («классицизм», «романтизм»), а «литературность как
таковую».18

Не обладая цельным христианским мировоззрением, совершив в жизни


немало предосудительных поступков, в том числе и кощунственных (две
богохульные поэмы в юности), Пушкин стремился к этой цельности – не
только как эстетическому идеалу, но и нравственному. Черты юродствования
(«Евгений Онегин»).
18
Лотман Ю. , Пушкин . СПб.,1995.http://www.philologicalbook.ru/issledovatelskie-
trudy/lotman-yum-pushkin.html
Чуткость к молитве:

Отцы пустынники и жены непорочны,

Чтоб сердцем возлетать во области заочны,

Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,

Сложили множество божественных молитв;

Но ни одна из них меня не умиляет,

Как та, которую священник повторяет

Во дни печальные Великого поста;

Всех чаще мне она приходит на уста

И падшего крепит неведомою силой:

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

2.6. Поэтический диалог между Пушкиным и святителем Филаретом


(Дроздовым).
26 мая 1828 года Пушкин пишет стихотворение, которое начинается
следующей строфой:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Поэт сознает, что жизнь и всё, ей присущее, — дар, но этот дар Пушкин
отвергает: он напрасен, не нужен и случаен, не имеет смысла. Отвержение
дара Творца (а чей ещё может быть дар?) есть уже вызов Ему. И что значат
эти вечные душевные муки, "змеи сердечной угрызенья"; эта казнь души,
зачем она, непонятная и оттого, быть может, бессмысленная?

А далее уже не просто вызов, но можно сказать открытый бунт.

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?

Власть Творца враждебна твари? Но тогда исполнение Его воли —


бессмысленно, если не сказать более. Ничего не может быть страшнее этой
мысли, рождаемой в уме человека и в душе его, в сомневающемся уме и в
страдающей душе. Мы можем сказать, что сама христианская вера человека
сопряжена с несомненным знанием того, что Бог есть высшая Правда,
источник справедливости. Это не моральное, но онтологическое понимание
Бога (человек не может давать Творцу нравственных оценок).

"Бог верен, и нет неправды (в Нем); Он праведен и истинен" (Втор. 32,4).

"Он любит правду и суд; милости Господней полна земля" (Пс. 32,5).

Если человек утрачивает такое знание, то он теряет и веру. Ибо просто


уверенность в том, что имеется некое сверхмогучее существо, каким-то
образом влияющее на жизнь и судьбу людскую, оставляет нас где-то на
уровне либо деистского, либо языческого суеверия и готова грозить
враждебностью бытия, пугает, ужасает, заставляет безнадежно сомневаться.

"...и бесы веруют, и трепещут" (Иак. 2,19).

Что же у Пушкина — полный крах веры, снова хаос безверия? На этот


вопрос ответ однозвучен, как и томящий шум жизни:

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Это стихотворение написано поэтом в конце 20-ых годов, то есть в период


его творческого расцвета, однако перед нами снова всё та же юношеская
дихотомия. Сердце, где переполненность страданиями как будто не оставляет
места для Бога, и оттого там пустота. И сомневающийся ум, уже не ищущий
Божества (в "Безверии": ум ищет божества), праздный и "подавленный
тоскою". Тоска, тоска... Пушкин недаром повторяет это слово. Тоска — это
дух уныния, избавления от которого он сам, следуя за путеводным словом
святого подвижника Ефрема Сирина, так часто просит Бога.
Но что значит это отсутствие цели в жизни? Незнание, чем заняться? Нет,
разумеется. На обыденном уровне существования, даже в поэтическом своём
бытии он отнюдь не на полном распутье. Тут-то как будто все в порядке, тут
обилие планов и замыслов, хоть и могут быть, конечно, свои сомнения. Нет,
могучая натура Пушкина томится именно отсутствием какого-то высшего
знания, сионской мудрости, горней Истины, которую Бог не открыл своему
избранному пророку. Душе нужно нечто большее, чем знание или
предощущение неких конкретных деяний и свершений. Потребна именно эта
тайна, над которою он бьется; тайная судьба, заставляющая страдать, должна
быть разъяснена, раскрыта. Нужен смысл жизни, раскрываемый на высшем
уровне бытия, — а этого нет. Высший смысл может быть понят только
уяснением своего места в общем Замысле о мире, но он открывается лишь с
сионских высот.

И рушится вера, тоска и отчаяние духом своим обессмысливают дар жизни,


он отвергается, а в Дарителе видится лишь враждебная деспотическая власть.
Это пострашнее всякого богоборческого романтизма, так увлекавшего когда-
топоэта: там всё-таки литература, в здесь — жизнь.

И потянулись один за другим мрачные образы. Вся поэзия пушкинская конца


20-х годов переполнена ими.

Не странствия ли все это по долине дикой, по мрачной пустыне, раскалённой


зноем, где вдруг возникает перед ужаснувшимся взором Анчар, древо яда,
источник смерти, проклятие природы?

Мысль о смерти у духовно жаждущего неизбежно сопряжётся с мыслью о


спасении. Где, у Кого можно обрести его — поэт не ошибается. Пророк не
может ошибаться. Внимавший Божественному глаголу томился тоскою о
новой близости к Тому, Кто, быть может, раскроет то, что до времени
утаивал от Своего избранника.
И может быть, чтобы избавиться от душевного мрака через своего рода
принародную исповедь, Пушкин публикует в конце 1829 года "Дар
напрасный..."

И как ранее, и как позднее — явился поэту в его мрачной пустыне посланник
Того, Кого пророк в безумном смятении ума нарек "враждебной властью".

Пушкину ответил святитель Филарет, митрополит Московский. Мятущемуся


поэту-пророку ответил святой подвижник.

Отвечая Пушкину, святитель Филарет остерегал готовых соблазниться


словом поэта, подпасть под обаяние пушкинской тоски.

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана,

Не без воли Бога тайной

И на казнь осуждена,

— спокойно и трезво возражает поэту святитель. Он избирает ту же форму,


ту же лексику, тот же размер стихотворный, на три четверостишия отвечает
тремя же, каждому пушкинскому тезису противопоставляя свой антитезис —
подвигая мысль читателя к неизбежному выводу из такого
противопоставления, единственно возможному.

Ничто не случайно у Бога, ничто не напрасно, всё имеет свой смысл и свою
цель, и каждый должен постичь тайну, о которой Всевышний поведал нам
языком якобы случая.

Сам я своенравной властью

Зло из тёмных бездн воззвал,

Сам наполнил душу страстью,

Ум сомненьем взволновал,
— так обращает святитель Филарет блуждающий по сторонам взор поэта в
глубину его души, напоминая искони исповеданную Православием истину,
которую просветительский разум сумел запамятовать, соблазняя всех
поисками виновного во внешнем пространстве, отвлекая внимание от
собственной повреждённости грехом.

Своенравие, своеволие, утверждение самости своей, заклинание "да будет


воля моя" — на это и направляет прежде всего наш ум православный иерарх,
и указывает в том причину всех зол земных.

Пушкин поставил перед собой и перед миром эти проклятые русские


вопросы: кто виноват? и что делать? Поставил — и попытался, отвечая на
первый, отыскать виновника вне себя; перед вторым же вопросом
остановился в недоумении. Святитель Филарет ответил на оба вопроса так,
как учит Православие. Вину необходимо искать в себе. Но как избыть ту
вину? Прекрасно зная, что человек собственными только усилиями, без
Божьей помощи, не сможет избыть грех, отвечающий молитвенно взывает:

Вспомнись мне, Забвенный мною!

Просияй сквозь сумрак дум —

И созиждется Тобою

Сердце чисто, светел ум.

Единственно верный ответ на вопрос «что делать»? Темным безднам,


сумеркам дум святитель противопоставляет сияние Божией мудрости,
которая одна и способна просветить человека.

Поэту как бы возвращается его дихотомия «ум-сердце» в просветлённом,


преображённом виде.

Святитель использует в своих стихах непрямое цитирование Писания — и


это важно. "И созиждется Тобою сердце чисто...". Кто же из церковных
людей не вспомнит многажды слышанное в храме и каждодневно же
повторяемое в утреннем правиле молитвенном из 50-го псалма:

"Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей" (Пс.
50,12).

И каждый знает из Заповедей блаженства:

"Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят" (Мф. 5,8).

Мысль святителя Филарета ясно проста: новое обретение Бога в сердце


сделает его чистым, а чистым сердцем человек может познать ту
Божественную мудрость (Бога узреть), которая до времени представляется
человеку тайной.

В том и ключ к самому сюжету пушкинской жизни, критерий оценки всего,


основа понимания проблем его биографии.

Важно и то, что, зримо обращаясь к Писанию, святитель ясно указывает


всем, что сообщаемая им мудрость, его поучение не есть мудрость и
поучение его лично, но мудрость и поучение, издавна хранимые Церковью.
Он говорит не от себя, но от Церкви, от Православия, смиренно
присоединясь к воспринимающим учение церковное.

И Пушкин прекрасно понял это.

В частном дружеском письме он еще отшучивается, смущенно иронизирует,


касаясь послания иерарха, но в стихах становится искренне серьёзен. 19
января 18 30 года он ответил святителю, увещевание которого прочел
несколькими днями ранее ("В часы забав иль праздной скуки...").

Признавая целительную силу слова владыки, Пушкин свидетельствует о


главном: он распознал источник этой силы:

Твоим огнём душа палима


Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе серафима

В священном ужасе поэт.

В святителе Филарете Пушкин узрел именно посланника Божия, а не некоего


церковного иерарха, по обязанности наставляющего заблудшую овцу.
Шестикрылый серафим "Пророка" является духовно изнемогающему
страннику — пусть и в ином облике.

Конечно, всё не так просто, как хотелось бы видеть: грешник услышал


ободряющее слово Церкви и бодро встал на путь исправления, отринув тоску
и уныние. Но и мир не меняется, да и душа не столь податлива, как согретый
воск, хоть и палима глаголом святителя.

Ему удалось «из душевного хаоса создать душевный космос и показать


русскому человеку, к чему он призван, что он может, что в нем заложено,
чего он бессознательно ищет…».19

2.5. Взгляды Пушкина на призвание художника

Созданные незадолго до смерти поэта стихотворения "Отцы пустынники..." и


"Памятник" стали подведением итогов духовного развития Пушкина.

"Памятник" есть поэтическое размышление на традиционно заданную тему.


Первоисточник известен, Пушкин напоминает о нем в эпиграфе, приведя его
начало, — стихотворение Горация. Обращались к нему многие поэты и
помимо Пушкина, например Ломоносов и Державин.

Прежде всего отметим очевидное: "Памятник" свидетельствует, помимо


всего прочего, и о неизжитом грехе любоначалия; пусть упоминание об этом

Ильин И. А. Пророческое призвание Пушкина // А. С. Пушкин: Путь к православию. -


19

М.: Отчий дом, 1996. - С. 213-242.


и покажется кому-то неприемлемым упрощением проблемы, но и умолчание
станет погрешением против нелицеприятной беспристрастности. Признаем
также, что подобное наблюдение слишком поверхностно и впрямь упрощает
проблему.

В "Памятнике", в его первых трех строфах, проявляется то, что академик Д.С.
Лихачёв назвал "панорамным зрением", — способность охвата единым
взором необъятного пространства. Взор Пушкина охватывает не только
физическое, но и временное пространство.

Подобное видение пространства, пространствопонимание (термин,


введенный о. Павлом Флоренским) отражает особое мировидение
художника. В. Непомнящий исчерпывающе определил мироощущение
Пушкина: "Для него бытие есть безусловное единство и абсолютная
целостность, в которой нет ничего "отдельного", и самозаконного — такого,
что нужно было бы для "улучшения" бытия отрезать и выбросить".
____Непомнящий В.С., Христианство Пушкина: проблема и легенды
http://www.pagez.ru/olb/134_4.php. Наличие панорамного зрения отражает
способность видения всех сторон мироздания в их единстве. А это не что
иное, как проявление соборного сознания, присущего искони русской
культуре и утрачиваемого ею постепенно начиная с XVII века.
Возрожденческий гуманизм и Просвещение раздробили мироощущение
человека, и новое обретение соборного сознания стало одной из главных
задач русской культуры. Пушкин поставил эту задачу во всей полноте, и вся
его творческая жизнь была направлена на владение единством Истины.
Божией волей ему было открыто восприятие творения от Горних высот до
глубин морских. К целомудрию — высшей ступени соборного сознания —
он стремился всю жизнь.

Разрушает единство грех, ибо он отъединяет человека от Бога и от церковной


целостности. Следствием разъединения становится одиночество. Именно так
можно понимать переживание греха и одиночества в поэзии Пушкина, его
душевные мучения: это страдание души вне единства, указанного
Спасителем: "... Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и
они да будут в Нас едино" (Ин. 17,21).

Отсутствие понимания смысла жизни отсутствие понимания своего места в


Замысле о мире. Чтобы осознать цель, необходимо познать Замысел. А для
этого нужно обрести чистоту сердца, которая, как известно, дается только
тем, кто возжаждал ее и обратился за помощью к Творцу, обещая быть Ему
послушным, исполниться волей Его.

В. Непомнящий справедливо назвал "Памятник" откликом на "Пророка". В


«Памятнике» подводится итог тому, что открылось и оформилось как
призвание в «Пророке».

Знаменательно, что здесь нет настоящего времени — только прошлое и


будущее. Для скрепления этого идеального единства необходима любовь:
любовь народа в ответ на излияние любви поэта к нему.

"Заповедь новую даю вам: да любите друг друга..." (Ин. 13,34).

То есть для сплочения единства на основе любви необходимо важнейшее —


следование Божией воле. Последняя строфа "Памятника" как раз и указывает
на непременность этого условия. Тут Пушкин подводит окончательный итог
всему. Духовный вывод из всех предыдущих построений: "Веленью Божию,
о муза, будь послушна..."

В последней строфе глаголы из временных форм прошедшего-будущего


переводятся сразу в императив. И рождается важный вопрос: является ли
"Памятник" своего рода подведением жизненного итога в предчувствии
близящегося конца или же одновременно и начертанием жизненного плана
для себя самого на будущее? Завещанием тем, кто остался, или наставлением
самому себе?
Немногим ранее "Памятника", в 1835 году, Пушкин пишет стихотворение
"Родрик", сюжет которого строится на преодолении грешным человеком
Божиего наказания — смиренным приятием Господней воли. Завершающие
строки "Родрика" слишком важны для понимания особенностей внутреннего
состояния поэта при завершении его земного пути:

Пробудясь, Господню волю

Сердцем он уразумел,

И, с пустынею расставшись,

В путь отправился король.

Герой стихотворения расстается с пустынею, куда удаляется, гонимый


проклятиями, гонимый грехом ("грех алчный гонится... по пятам..."). Не
собственное ли стремление поэта расстаться со своею пустынею отражено в
этом образе?

В собраниях сочинений Пушкина приводится в качестве черновой редакции


"Родрика" некий отчасти загадочный отрывок, который, по утверждению
некоторых исследователей, имеет самостоятельное значение. В нем видят
отчасти ключ к разгадке судьбы пушкинской, указание на некое видение,
явленное самому поэту с предсказанием близкого завершения его жизни:

Чудный сон мне Бог послал:

С длинной белой бородою,

В белой ризе предо мною

Старец некий предстоял


И меня благословлял.

Он сказал мне: "Будь покоен,

Скоро, скоро удостоен

Будешь Царствия Небес.

Путник, ляжешь на ночлеге,

В пристань, плаватель, войдёшь..."

Неизвестно, сообщил ли автор о действительном событии, или то лишь


художественный образ, отразивший его прозрение. Но ясно, что
белобородый старец — символ Посланца Небес (как и шестикрылый
серафим в «Пророке»). .

Завершение стихотворения — потрясает и как будто подводит к порогу


какой-то непостижимой тайны, которая готова раскрыться перед
вопрошающей душою:

Сон отрадный, благовещий —

Сердце жадное не смеет

И поверить и не верить.

Близок я к моей кончине?

И страшуся, и надеюсь,

Казни вечныя страшуся,

Милосердия надеюсь:

Успокой меня, Творец.


Но Твоя да будет воля,

Не моя. — Кто там идёт?..

Можно ли проще, точнее, совершеннее выразить состояние души в


предощущении близкого завершения земного бытия? Страх, надежда — и
призывание помощи Божией. Упование на милосердие. Ибо не на что более
уповать: слишком алчен грех. Упование на милосердие и готовность к
полному приятию воли Творца:

Но Твоя да будет воля,

Не моя.

Дословное повторение слов Спасителя в Гефсиманском саду (Лк. 22,42)...


Перед этим бессмысленны и бессильны любые сопутствующие рассуждения.

И вослед за этим как бы полным растворением в воле Господней — вопрос, в


котором сосредоточена вся энергия ожидания ответа на иной вопрос:
важнейший для всего бытия.

Промыслом Божиим Пушкину определено было обретение ответа — в


предчувствованный (и предсказанный?) момент кончины.

ВЫВОДЫ

В конечном счете, если оценивать по итогам всей жизни с ее взлетами


и падениями, Пушкину удалось «из душевного хаоса создать душевный
космос и показать русскому человеку, к чему он призван, что он может, что в
20
нем заложено, чего он бессознательно ищет…»

Подведём краткий итог его духовной и творческой эволюции. Пушкин


впервые открыто заявил о себе как о поэте общенародного значения в
стихотворении «Воспоминания в Царском Селе» (1814), прочитав его на
открытом испытании в Лицее при стечении многих знатных гостей, среди
которых был и Державин, восхитившийся чтением. Основное содержание
«Воспоминаний…» – прославление воинской доблести Отечества, чем
особенно отличился в прошлом веке Державин, и многие восприняли
Пушкина как преемника знаменитого поэта.

После «Воспоминаний…» как раннего предвестия выводов зрелого


творчества Пушкин в течение нескольких лет поэтически выражает совсем
иную воинственность, далекую от ценностей православно-русского
самосознания и даже враждебную этим ценностям, что особенно резко
проявилось в ряде стихотворений, навеянных декабристскими и масонскими
настроениями русского общества рубежа 1810–1820-х годов. Воинственность
этого рода направлена, прежде всего, против отечественной
государственности – самодержавия, так что в послании «К Чаадаеву» (1818)
поэт надеется увидеть свое имя «на обломках самовластья». В «Кинжале»
(1821) он прославляет месть против символически обобщенного «державного
Рима», подразумевая здесь, конечно, и Рим Третий, православно-русский. В
ряде стихотворений этих лет Пушкин воспевает революционные движения,
охватившие Европу, и толкует их как единое возмущение против
самодержавной государственности, безразлично, на чем основанной, будь то
турецкая власть, колеблемая греками («Война»; 1821), или испанские
события («Мне бой знаком – люблю я звук мечей…»; 1821), или восстание в
Неаполе («В.Л. Давыдову»; 1821). Примечательно, что в лирике этого ряда

20
Ильин И., Пророческое призвание Пушкина
http://pushkin.niv.ru/pushkin/articles/ilin/prorocheskoe-prizvanie.htm
Пушкин беспримерно кровожаден и мстителен: «Люблю войны кровавые
забавы, / И смерти мысль мила душе моей» («Мне бой знаком…»); «Увижу
кровь, увижу праздник мести; / …И сколько сильных впечатлений / Для
жаждущей души моей!» («Война»). В таком душевном состоянии и ценности
христианства представляются Пушкиным искаженно, с вольным, даже
кощунственным переосмыслением. Намекая на кровь антигосударственных
мятежей, поэт пишет: «Но нет! – мы счастьем насладимся, / Кровавой чаши
причастимся – / И я скажу: Христос воскрес» – «вот эвхаристия другая»
(«В.Л. Давыдову»). Начатки подобных настроений обозначились еще в 1814
году, и потому в «Воспоминаниях в Царском Селе» Пушкин избегает
упоминаний о царской государственности России, а в послании «Лицинию»
(1815) предупреждает обобщенно-имперский Рим: «Свободой Рим возрос, а
рабством погублен»21

Пушкин жил в некой изумительной уверенности, что грань смерти не


страшна и удобопереступаема; что телесная жизнь и телесная мука не
существенны; что земная жизнь не есть конец личного бытия и что общение
с умершими возможно в силу таинственных, от Бога установленных законов
мироздания. Вот откуда возникли такие дерзающие и ужасные творения его,
как "Заклинание", "Для берегов отчизны дальней", "Люблю ваш сумрак
неизвестный", "Герой", "Строфы к Родригу", "Утопленник", "Каменный
Гость", "Пиковая Дама", "Пир во время чумы", "Русалка", "Медный всадник".

С тою же величавою простотою и скромным мужеством он ушел и сам


из жизни, повергнув в трепет своих друзей и в умиление - своего духовного
отца. Он жил и ушел из жизни, как человек дивного мужества, как поэт
дерзающего вдохновения, как рыцарь и прозорливец. Он жил и умер, как
человек всегда пребывавший одною и притом существеннейшею частью
своего существа в потустороннем мире. И, уходя, он завещал русскому

Моторин А., МИСТИЧЕСКОЕ ВОСПРИЯТИЕ ВОЙНЫ У А.С. ПУШКИНА И Ф.М.


21

ДОСТОЕВСКОГО, pravoslavie.ru/jurnal/59638.htm
народу: свободен тот, кто не дорожит земною жизнью, кто властно дерзает
перед земною смертью, не полагая ее своим концом. Свободен тот, кто, творя
по совестному вдохновению волю Божию, помышляет не о судьбе своей
земной личности, а лишь о духовной верности своих свершений.

Именно из этого метафизического самочувствия возникло и окрепло у


Пушкина великое доверие к своему художественному воображению. Свобода
мечты, - столь характерная для русской души, была присуща ему в высшей
степени.

Стихотворение «Отцы пустынники» свидетельствует, что к этому


времени Пушкин понимал и опытно знал силу молитвы, причем не через
книгу, а через живое великопостное богослужебное слово священника, в
обстановке русского храма.

В последний год жизни поэта основным его стремлением было


построить ее по христианскому образцу. В ближайшие планы Пушкина
входило наконец-то отрешиться от суеты Петербургского света. Цикл
предсмертных стихов, в который входит стихотворение «Отцы пустынники»,
как бы воспроизводит, повторяет духовный путь каждого человека: путь от
осуждения греха, через раскаяние, к просветлению. Начинается этот цикл со
стихотворений «Подражание итальянскому» и «Напрасно я бегу к Сионским
высотам». Их темы связаны с Евангелием. По свидетельству друга Пушкина
П.А. Плетнева поэт писал ему: «Разве ты не знаешь, что последние два года я
кроме Евангелия ничего не читаю?»

Проведенный анализ литературных произведений поэта религиозного


содержания позволяет высказать предположение о том, что возможно,
творческая миссия Пушкина заключалась в том, чтобы духовно наполнить и
оформить понятие душевной свободы и обосновать ее религиозно и
исторически, указать ей ее пути, и тем пророчески указать русскому народу
его жизненную цель. По Пушкину, эта цель заключается в жизненной
цельности человека, жизни, содержание которой является Божественные
ценности, проявляющиеся в бытовых, творческих и иных формах
жизнедеятельности.

Пушкин представил сущность народа, исходя из его жизни, его духа,


раскрывающегося в истории. Любовь Пушкина к России была огромной, но
он ничего не идеализировал и не преувеличивал, в том числе и русский строй
и быт. "Но, имея русскую душу, он из самой глубины ее начал вслушиваться
в душу русского народа и узнавать глубину ее в себе, а свою глубину в
ней"22.
Особенность времени Пушкина, по Ильину, состояла в том, что "Россия еще
не увидела своего национального лика". 23 Русская интеллигенция еще "не
родилась на свет", а уже "литературно западничает" и учится у французов
революционным заговорам. Русское дворянство еще не успело приступить к
своей самостоятельной культурно- государственной миссии, "оно еще не
срослось в великое национальное единство с простонародным крестьянским
океаном; оно еще не научилось чтить в простолюдине русский дух и русскую
мудрость и воспитывать в нем русский национальный инстинкт" (там же).
Русское либерально-революционное дворянство того времени воспринимало
себя как "соль земли" и потому мечтало об ограничении прав монарха, "оно
не понимало, что России необходимы мудрое, государственное строительство
и подготовка к нему, а не сеяние революционного ветра, не разложение основ
национального бытия; оно не разумело, что воспитание народа требует
доверчивого изучения его духовных сил, а не сословных заговоров против
государя"24. Призвание Пушкина состояло в том, чтобы "принять душу
русского человека во всей ее глубине, во всем ее объеме и оформить,
прекрасно оформить ее, а вместе с нею - и Россию" Смерть Пушкина

22
Ильин И. А. Пророческое призвание Пушкина // А. С. Пушкин: Путь к православию. -
М.: Отчий дом, 1996. - С. 226
23
Ильин И. А. Пророческое призвание Пушкина // А. С. Пушкин: Путь к православию. -
М.: Отчий дом, 1996. - С. 221.
24
Там же С. 222
поразила современников не только своей внезапностью, но и
подтверждением, а для многих открытием в его личности религиозного
человека, истинного христианина. Русское Православие в лице виднейших
представителей особенно отмечает духовную высоту, на которую перед
смертью поднялся воспитанный русской духовностью Пушкин - человек,
подчинивший посланный свыше дар вдохновенному поиску священного
идеала. "Велик Пушкин в своем жизненном делании, но в свете Невечернем,
излучаемом его смертью, померкло великое жизненное делание", - таким, по
словам архимандрита Константина (Зайцева), видит наша Церковь уход
Пушкина из жизни, последние дни и часы которой описаны В.А.Жуковским в
известном письме отцу поэта.

Испытывая мучительные страдания от нанесенной раны в живот, поэт


беспокоился, чтобы за участие в дуэли не пострадал его друг и секундант, -
"он невинен, я схватил его на улице". Удерживая стоны, Пушкин постоянно
просил, чтобы его страданий не увидела жена, ведь "она, бедная, безвинно
терпит! в свете ее заедят". Он "продиктовал записку о некоторых долгах
своих" и вспомнил даже о пришедшем перед поединком приглашении на
погребение сына знакомого, просил "поклониться ему и сказать, что
принимает душевное участие в его потере". 

Доброта и сила духа Пушкина не могут не поражать своей человечностью и


совестливостью, каковыми бывают наделены Божьи избранники. Эта сила
проявилась как в омытом покаянными слезами творчестве, где даже
отрицательные персонажи вызывают сочувствие, так и на смертном одре,
освященном церковным таинством покаяния. "Не мстите за меня! Я все
простил", - таков был предсмертный наказ Пушкина собравшимя у его
постели друзьям.

Отправляясь к Императору, доктор Н,Ф.Арендт спросил умирающего


поэта, не надо ли чего передать. "Скажите ему, что я умираю и прошу
прощения за себя и за Данзаса, он ни в чем не виноват". От Государя
Пушкину была передана записка: "Если Бог не велит нам более увидеться,
прими мое прощение, а с ним и мой совет: кончить жизнь христианином. О
жене и детях не беспокойся, я их беру на свое попечение". Но еще до царской
записки Пушкин изъявил согласие исповедаться и причаститься. По его
желанию был призван священник из ближайшей Конюшенной церкви.
Пораженный глубоким благоговением Пушкина перед исполнением
христианского долга, о. Петр говорил: "Я стар, мне уже недолго жить, на что
мне обманывать. Вы можете не поверить, но я скажу, что я самому себе
желаю такого конца, какой он имел". Данзасу Пушкин сказал: "Хочу умереть
христианином". Чувствуя приближение смерти, он благословил близких,
велел позвать жену и привести детей, "на каждого оборачивал глаза, молча;
клал на голову руку, крестил".

Умирающий поэт сделал все, что надлежит совершить истинному


христианину. На гроб Пушкина в Конюшенной церкви "более десяти тысяч
человек приходило взглянуть, многие плакали; иные долго останавливались и
как будто хотели всмотреться в лицо его; было что-то разительное в его
неподвижности посреди этого движения, и что-то умилительно таинственное
в той молитве, которая так тихо, так однообразно слышалась посреди этого
шума". 

Пушкин был сыном своего Отечества, своей культуры, своей веры и своего
народа. "Вот почему мы, русские люди, - пишет И.А.Ильин в статье
"Пророческое призвание Пушкина", - уже научились и должны научиться до
конца и навсегда - подходить к Пушкину не от деталей его эмпирической
жизни и не от анекдотов о нем, а от главного и священного в его личности, от
вечного в его творчестве, от его купины неопалимой, от его пророческой
очевидности, от тех божественных искр, которые посылали ему навстречу
все вещи и события, от того глубинного пения, которым все на свете отвечало
его взору и слуху… Пушкин был живым средоточием русского духа, его
истории, его путей, его проблем, его здоровых сил и его больных узлов".

Не случайно Провидению было угодно, чтобы именно простой народ бросил


последнюю горсть земли на могилу того, кто его так любил и понимал -
только крестьяне села Михайловского присутствовали на похоронах поэта в
семейной усыпальнице Святогорского монастыря.
"Всепрощающая любовь и искренняя вера, ярко вспыхнувшая в его сердце на
смертном одре, - пишет митрополит Анастасий, - озарили ему путь в
вечность, сделав его неумирающим духовным наставником для всех
последующих поколений. Нравственный урок, данный им русскому народу
на краю могилы, быть может, превосходит все, что оставлено им в назидание
потомству в его бессмертных творениях. Христианская кончина стала
лучшим оправданием и венцом его славной жизни".

Его стихов пленительная сладость

Пройдет веков завистливую даль…

Эти строки написаны Пушкиным "К портрету Жуковского", но можно не


сомневаться, что великий поэт сказал их о себе самом. Ошибся он только в
одном: завистливых далей не было, нет и не будет, как не бывает их у святых
угодников - за небо в прыжке ухватиться невозможно. 

В начале знакомства с Пушкиным Н.В.Гоголь написал: "Пушкин есть явление


чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа; это
русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится
через двести лет…". 

Двести лет без малого пролетели, однако до "конечного развития русского


человека" теперь так же далеко, как и во времена Пушкина. Но мир полон
Божественной сокровенности и своевременное явление Пушкина в России
принесло такое разноплодное благоуханное богатство в русскую культуру,
наполнило ее через одну личность таким духовным содержанием, какое не
могло совершиться без особого Божьего благоволения к нашему Отечеству.
Так поблагодарим Создателя, даровавшего русскому народу в лице
А.С.Пушкина чистый, вдохновенный источник любви, питающий
национальное самосознание, и высокий христианский ориентир, негасимой
звездой сверкающий над Россией.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

1. Андреев И. М. А. С. Пушкин: (Основные особенности личности и


творчества гениального поэта) // А. С. Пушкин: Путь к православию. -
М.: Отчий дом, 1996. - С. 7-65.
2. Анастасий (Грибановский; 1873-1965). Пушкин в его отношении к
религии и Православной Церкви / Митр. Анастасий (Грибановский) //
Там же. - С. 66-129.

3. Антоний (Храповицкий; 1863-1936). Пушкин как нравственная


личность и православный христианин / Епископ Антоний
(Храповицкий) // Там же. - С. 130-144.

4. Боброва Л. А., ПУШКИН И ПРАВОСЛАВИЕ (Социальные и


гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 3:
Философия. - М., 1998. - № 3. - С. 226-237).

5. Василий (Зеньковский; 1881-1962). Памяти А. С. Пушкина / Протоиер.


Василий (Зеньковский) // Москва. - М, 1991. - № 2. - С.3-5.

6. Волошин М. Судьба Льва Толстого // Волошин М. "Средоточие всех


путей": Избр. стих. и поэмы. Проза. Критика. Дневники. - М.: Моск.
рабочий, 1989. - С. 445-451.

7. Дунаев М.М. Вера в горниле сомнений. М.: Русский Гуманитарный


Интернет-Университет, 2003

8. Ильин И. А. Пророческое призвание Пушкина // А. С. Пушкин: Путь к


православию. - М.: Отчий дом, 1996. - С. 213-242.

9. Ильин И., Пророческое призвание Пушкина


http://pushkin.niv.ru/pushkin/articles/ilin/prorocheskoe-prizvanie.htm

10. Иоанн (Восторгов; 1864-1918). Вечное в творчестве поэта / Протоиер.


Иоанн Восторгов // Там же. - С. 164-182.

11. Константин (Зайцев; 1887-1975). Жив ли Пушкин? / Архим.


Константин // Москва. - М., 1992. - № 2. - С. 3-8.
12. Лихачев Д. Русско искусство от древности до авангарда. Спб.:
Искусство-СПБ, 2008. С. 10).

13. Лотман Ю., Пушкин СПб., 1995. http://www.philologicalbook.ru/

14. Митрополит Анастасий (Грибановский) , Пушкин в его отношении к


религии и Православной Церкви
http://www.wco.ru/biblio/books/pushkin1/H03-T.htm.

15. Моторин А., МИСТИЧЕСКОЕ ВОСПРИЯТИЕ ВОЙНЫ У А.С.


ПУШКИНА И Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО, pravoslavie.ru/jurnal/59638.htm

16. Непомнящий В.С., Христианство Пушкина: проблема и легенды


http://www.pagez.ru/olb/134_4.php.

17. Прот. Александр Семенов-Тянь-Шанский


http://www.kmay.ru/sample_pers.phtml?n=2825

18. Пушкин - православный христианин http://retivskaya.ru/puskin.html

19. «Словарь литературоведческих терминов». М.: Просвещение, 1974. С.


311).

20. Флоренский П. Иконостас. СПб.: Азбука-Классика, 2010. С. 62-63).

21. ФРАНК С., РЕЛИГИОЗНОСТЬ ПУШКИНА


http://pushkin.niv.ru/pushkin/articles/frank/religioznost-pushkina.htm

22. Чижевский Д.И. Пушкин мистик, Сергея фон Штейна. Журнал "Путь"
№32 С. 17

23. Шмеман А., Об Пушкине,


http://shmeman.ru/modules/news/article_storyid_26.html.