Вы находитесь на странице: 1из 316

Карты

Римская империя, II в.
Варварские королевства, начало VI в.
Раздел империи Карла Великого, IX в.
Священная Римская империя, XI в.
Священная Римская империя, XVI в.
Наполеоновская Европа
Европейские империи к началу XX в.
Европа к началу Первой мировой войны
Европа. Территориальные изменения в результате Первой мировой
войны
«Железный занавес»
Европейский союз и НАТО, 2018 г.
Введение
Крутые скалистые утесы мыса Сан-Висенте на побережье Португалии
образуют юго-западную оконечность Европы. Здесь солнце на закате
тонет в водах Атлантики; и первые европейцы верили, что тут
находится край земли. День за днем они наблюдали, как единственный
источник тепла и света гаснет в океане, чтобы утром родиться вновь. Не
припомню места, которое лучше гармонировало бы с этим мифом. По
ту сторону бесплодных скал не видно ничего, кроме бескрайнего моря;
по эту — расстилается континент, который захлестывают неспокойные
волны истории.
Европа — это, прежде всего, скромных размеров полуостров, с
северо-запада прилепившийся к Азии. От берегов Португалии он
тянется на север — до Арктики, на юг — до Средиземного моря и на
восток — до Кавказа и Уральских гор, где на обочине дороги стоит
металлический знак, отмечающий приблизительную границу. В Европе
нет пустынь, а крупная горная гряда только одна — Альпы. В основном
это плодородная аллювиальная равнина под милостивым небом. Здесь
живет 750 млн человек, что более чем в два раза превышает
численность населения США.
Европа не вправе претендовать на превосходство над другими
агломерациями народов. Они могут поспорить с ней по размеру, уровню
развития и процветания. Период ее имперского владычества в конце II
тысячелетия н.э. был ярким, но недолгим. Однако своеобразие Европы и
ее военное превосходство, энергия и экономическая мощь, научный
талант и культурный потенциал отводят ей особое место в истории
человечества. Даже сегодня, в период сравнительного упадка, она
остается центром притяжения для беженцев, мигрантов, студентов и
путешественников со всего мира.
В VI в. до н.э. Европой стали именовать северную часть
материковой Греции. Как часть света Европа никогда не имела
определенных границ. Сначала так называли Римскую империю, затем
— христианский мир в целом, причем и то и другое выходило за рамки
современной нам Европы и включало в себя обширные части Азии и
Африки. Восточная ее граница весьма условна, но принято считать, что
она проходит по Уралу, Черному морю и Кавказу. Поэтому
Центральная Россия — это Европа, а Грузия, как и Турция к востоку от
Босфора, — нет.
Любая краткая история этой части света будет в первую очередь
рассказывать о разворачивавшихся здесь политических процессах, о
битве народов за место под солнцем. Гоббс утверждал, что люди
рождены для вечной борьбы. На вопрос, неизбежно ли эта борьба
должна быть кровопролитной, ответа нет до сих пор, но у истоков
европейской истории стоят победители сражений — властители, а не
народы, которыми они правили. Перед вами повествование о власти в
Европе, в истории которой, по крайней мере до последнего времени,
доминировала война, а следовательно, и процессы, ее
подготавливающие и останавливающие. Складывается впечатление, что
даже сегодня европейцы не в силах отыскать формулу мирного
сосуществования: они непрестанно спорят даже о том, что понимать
под словом «Европа».
Я в курсе, что история по самой своей сути противоречива.
Наверняка найдутся ученые, которые сочтут политический подход к
изучению истории Европы неполным и скажут, что он сбрасывает со
счета людей, ставших жертвами власть имущих, будь то бедняки, рабы,
женщины, иммигранты или неевропейцы, причем каждый из них готов
изложить свою историю, такую же «достоверную», как и моя. Граждане
стран, живших под европейским имперским игом, наверняка тоже видят
Европу в ином свете. Что ж, я могу лишь повторить, что эта книга
посвящена распределению и осуществлению власти в истории отдельно
взятой части света. Именно такой подход, по моему убеждению, должен
стоять во главе всех прочих.
История, которую я излагаю, — традиционная и общепринятая. Я
разделил ее на периоды: это — в самом широком смысле —
Античность, Средневековье, Эпоха возникновения государств [1] и
Современность. К первому периоду относится история древней Греции
и Рима. Второй охватывает триумф христианства — сначала в
Средиземноморье, а затем в Северной Европе — наряду с укреплением
Священной Римской империи и приходом ислама в страны
Средиземноморского бассейна. Третий период вместил эпоху
формирования наций, религиозных войн и войн за территориальное
наследство, а также идеологические революции XVII и XIX вв. Закончу
я катаклизмами прошлого столетия и расскажу о том, как обстоят дела
сегодня.
По ходу повествования я обозначу противоречия, которые вечно
осложняли историю Европы, — в надежде, что это побудит читателя
копнуть глубже. Я знаю, что любое деление европейской истории на
«эпохи» спорно. Взгляды расходятся в вопросе относительного
значения Греции и Рима для европейской классической традиции; идут
споры о роли Византии в становлении Европы; о влиянии, которое
оказало на нее вторжение мусульман; о роли церкви во многих и многих
европейских конфликтах и о том, способствовала последняя или же
препятствовала Ренессансу и Просвещению. Но все, что я успею, это
лишь мимоходом кивнуть в сторону этих различий.
Перед вами история Европы, но не история европейских стран. Это
попытка описать, как группа государств, взаимодействуя друг с другом,
со временем выработала коллективное, общее сознание. Определенные
регионы — в силу своего географического положения — внесли
больший вклад в результат, и эта мысль направляет мое повествование.
Фокус нашего внимания сдвинется с Восточного Средиземноморья на
Западное, а затем мы обратим взгляд на север, за Альпы, к долинам
крупных рек Центральной Европы. Франция, Германия и их ближайшие
соседи не покидали центра европейской истории на всем протяжении
последнего тысячелетия и находятся там и поныне. Страны
Иберийского полуострова, Британских островов, Скандинавии и
Восточной Европы чаще оставались на вторых, эпизодических ролях. Я
отдаю себе отчет, что такой подход сужает общую картину и жителям
не упомянутых в повествовании стран может показаться
поверхностным. Например, родина моего отца — Уэльс — не оставила
сколько-нибудь значительного следа в истории. Но мы говорим здесь об
истории Европы в целом, а не о ее составных частях.
Основное внимание я уделяю личностям, чьи поступки вошли в
историю, чье влияние выплеснулось за государственные границы, —
лидерам масштаба Октавиана Августа, Карла Великого, Иннокентия III,
Карла V, Екатерины Великой, Наполеона, Гитлера и Горбачева. Я
изучал экономику и осведомлен о роли, какую играют в политике
деньги и ресурсы, но перед вами не история экономики. И не история
культуры. Я буду упоминать художников, писателей, музыкантов,
ведущих ученых и философов из длинного списка выдающихся
европейцев — там, где, как мне кажется, это поможет
проиллюстрировать основную тему повествования. На страницах книги
мы встретим Сократа, Аристотеля, Григория Великого (Двоеслова),
Шекспира, Гёте, Бетховена, Гегеля и Маркса. Они составят греческий
хор, сопровождающий нескончаемую трагедию ушедших времен.
По ходу повествования в луче внимания окажутся разные сюжеты, и
нам придется связать их в единое целое. Один из них —
экстраординарная роль насилия и технологий насилия, какую они
играли до самого последнего времени. Другой — дуализм
эллинистической и римской культуры, с одной стороны, и христианской
этики и веры — с другой. Обе эти традиции простирают над личностью
тень внешнего морального авторитета, но в то же время развивают
представление о личности как о силе, способной противостоять власти в
лице церкви или государства. Две другие важные темы посвящены
неустанным попыткам, какие предпринимали еще древние греки,
сделать государственную власть легитимной и связать ее с
волеизъявлением народа. Еще один тезис, который мы будем
обсуждать, — это созидательная энергия торговли, а затем и капитала,
подтолкнувшая процесс формирования национальных государств. В
заключение мы посмотрим, как в XX в. эти силы поставили Европу на
грань саморазрушения. Кризисы прошлого столетия выковали
благородное наследие Европы, ее дар современному миру — идею
социально-рыночной экономики в демократическом государстве.
Рассказ мой будет строиться строго хронологически, потому что я
уверен, что история обретает смысл, только если мы можем проследить,
как с течением времени причины влекут за собой последствия. Поэтому
я, где только могу, избегаю отступлений и стараюсь не оглядываться
назад и не забегать вперед. Я вынес за скобки все, что не помогает, так
сказать, проследить основную мысль, и в то же время постарался ярко
описать значимых для повествования людей и идеи. Завершится мой
рассказ разделом, который я с некоторым сомнением называю
заключением, — учитывая трудности, с какими сталкивается
Европейский союз в послевоенную эпоху.
Я долгое время скептически относился к структуре и деятельности
нынешнего Европейского союза и к его порождению — еврозоне, но у
меня нет никаких сомнений в жизненной важности сотрудничества.
Закончив работу над книгой, я испытываю еще большую
признательность своей родной части света. При всех имеющихся здесь
дискриминации, насилии и стойких заблуждениях, я считаю Европу
замечательным местом, богатым в культурном отношении, щедрым на
добрые дела и способным повести за собой. Я узнал, как часто и легко в
прошлом европейская дипломатия сползала в хаос и кровопролитие и
как попытки связать Европу в единое политическое целое раз за разом
заканчивались провалом. Стремление отыскать баланс между
единством и разнообразием, как и прежде, главное содержание
европейской политики. К этой теме я еще вернусь в эпилоге.
И наконец, позволю себе замечание о лаконичности изложения. Это
краткое исследование обращено к тем, у кого нет времени или желания
читать исследования длинные. Я не согласен с учебными программами,
которые предполагают, что история лучше усваивается, когда взгляд
простирается вглубь, а не вширь. Глубокое изучение предмета, думаю,
должно следовать за его широким охватом, так как без него история
бессмысленна. Если мы не имеем представления о временной линии,
вдоль которой шло развитие цивилизации, исторические личности
превращаются в одинокие фигуры на пустой сцене. Если мы не умеем
говорить с исторической точки зрения, мы не силах сообщить друг
другу ничего осмысленного. Контекст — в смысле ощущения
соразмерности — вот что самое главное.
Я согласен с изречением Цицерона: «Не знать истории — значит
всегда быть ребенком», но представление об истории как о наборе
разрозненных событий ведет к искажениям и злоупотреблениям, к
использованию раздуваемого патриотизма и фиксации на давних обидах
как оружия. Вот почему искусство истории заключается не только в
том, чтобы помнить, но и в том, чтобы знать, что о каких-то вещах
лучше позабыть. История придает прошлому сюжет и нарратив. И это
задача, которая вполне по плечу истории краткой.
1

Эгейский рассвет: величие Греции

2500 г. до н.э. — 300 г. до н.э.

Перед рассветом: первые европейцы


Хорошо быть богом. Обозревая финикийские берега, Зевс приметил
резвившуюся на морском берегу прекрасную царскую дочь по имени
Европа. Охваченный желанием, он обратился в белого быка и
приблизился к девушке. Очарованная дивным животным, Европа
набросила на шею быка гирлянду из цветов и взобралась ему на спину.
Если верить поэту Овидию, бык переплыл море и доставил девушку на
остров Крит. Здесь бык и царевна каким-то образом умудрились стать
родителями будущего царя Миноса, отчима чудовищного Минотавра. В
результате этой сомнительной связи на свет появились царь, страна,
цивилизация и часть света.
О самых ранних обитателях части света, которой дочь царя Европа
дала свое имя, мы знаем очень мало. Судя по останкам первобытных
людей, среди них были как неандертальцы, так и Homo sapiens. В их
культуре человек был неразрывно связан с животным миром, что
демонстрируют наскальные рисунки во французской пещере Ласко.
Созданные примерно двадцать тысячелетий назад, они и сегодня
поражают желанием древнего человека изобразить реальность в
пластической форме и ощущением нашей общей сопричастности роду
людскому. В какой-то момент после VII тысячелетия до н.э. на
исторической сцене появляются люди каменного века, вероятно
потомки племен, которые пересекли Гибралтарский пролив, а может
быть, тех, что мигрировали на запад из Центральной Азии. О них нам
напоминают построенные ими хенджи — гигантские сооружения,
похожие на английский Стоунхендж и свидетельствующие о
поразительном уровне социальной организации и инженерных навыков.
С помощью анализа костных останков ученые установили, что
путешественники прибывали в Стоунхендж даже из таких дальних мест,
как территория нынешней Швейцарии. Уже в древности путешествия
связывали Европу воедино.
Когда люди научились выплавлять из олова и меди бронзу,
миграция заметно ускорилась. Благодаря этому изобретению стало
возможно изготовление инструментов и оружия. Открытие бронзы
способствовало развитию торговли, а так как перевозить товары проще
всего по морю, то и основанию прибрежных поселений. Внутренние
регионы Европы были покрыты непроходимыми лесами, но поселения,
выраставшие на берегах рек и морей, сформировали открытую внешним
контактам морскую культуру: путешествовать по воде было легче, чем
по суше.
Археологам удалось проследить начавшуюся в V тысячелетии до
н.э. последовательную миграцию из Азии на запад так называемых
курганных племен из Анатолии, говоривших на протоиндоевропейском
языке, а начиная с III тысячелетия до н.э. — кельтских племен.
Смазочным веществом для этого переселения народов стала торговля.
Предметы материальной культуры доставлялись с севера на юг, вдоль
побережий Северного, Балтийского и Средиземного морей. Люди
путешествовали. Люди встречались. Люди учились.
В конце Бронзового века, в III тысячелетии до н.э., с двух сторон —
с юга и с востока — в Европу пришли новые народы. С востока явились
обитатели азиатских степей и Кавказских гор. Германские племена
принесли с собой новые индоевропейские наречия, давшие затем начало
бриттским, германским, славянским, греческим, италийским и другим
языкам. Предполагается, что эти народы вели сухопутный образ жизни,
потому что в их языках есть однокоренные слова, описывающие семью
и возделывание земли, но нет общих корней для слов, повествующих о
море и мореходстве. Изучение индоевропейских языков методами
лингвистической археологии — вкупе с прорывом в расшифровке ДНК
— постоянно обеспечивает нас новыми сведениями о начальном
периоде европейской истории.
Другие веяния проникали в Средиземноморье издалека. Во II
тысячелетии до н.э. самые развитые общества располагались в долинах
китайской реки Хуанхэ, индийского Инда, египетского Нила и в
«плодородном полумесяце» между Тигром и Евфратом. Задолго до того,
как европейские племена перешли к оседлости, эти народы уже
изобрели земледелие, строительство, торговлю, искусство, а в
Месопотамии и письменность. Они строили города и обожествляли
предков. Они возводили монументальные постройки. Великая пирамида
в Гизе (2560 г. до н.э.), высота которой составляла 146 м, была самым
высоким строением на планете до XIV в., пока к небу не вознесся
Линкольнский собор. Мифический Минос, сын Европы, считается
основателем Минойской империи со столицей на Крите.
Просуществовала она, по-видимому, по меньшей мере тысячу лет,
приблизительно с 2500 до 1450 г. до н.э. Традиционно было принято
считать, что минойцы — потомки переселенцев из Египта или
Месопотамии, но изучение ДНК ископаемых останков доказывает, что
генетически минойцы ближе к древним грекам. Минойцы торговали по
всему Восточному Средиземноморью, строили дворцы, основывали
колонии, старались отличиться в атлетике и ритуальных прыжках через
быков. Судя по всему, жизнь они вели мирную. Несмотря на обычай
человеческих жертвоприношений, нам ничего не известно о
существовании на Крите касты воинов или культа вооруженного
насилия. Фрески и керамика минойского города Кносса изображают
элегантную молодежь, которая явно ведет легкую и приятную жизнь —
первое тонкое звено в цепи отчетливо европейской культуры.
Считается, что Минойская империя начала клониться к закату, когда
на острове закончилась древесина, необходимая для выплавки бронзы.
Смертельный удар нанесла серия природных катаклизмов, прежде всего
извержение вулкана Тера, которое с помощью радиоуглеродного
анализа удалось датировать 1630 г. до н.э. Катастрофическое
землетрясение вызвало цунами, которое пронеслось по Восточному
Средиземноморью и стерло с лица земли города Крита. Пальма
первенства в регионе перешла к ахейцам — микенской цивилизации,
предшественнице континентальных греческих цивилизаций.

Зарождение и распространение эгейской культуры


Ахейцы (или микенцы, данайцы) властвовали в бассейне Эгейского
моря с 1450 до 1100 г. до н.э. Это был сухопутный народ под властью
самодержавных правителей. Ахейские легенды, герои и линейное
письмо типа Б оказали сильное влияние на более позднюю греческую
культуру. Ахейцы конфликтовали с хеттами, которые, занимая Малую
Азию и Левант, издавна препятствовали экспансии Египта в северном
направлении. Хетты первыми стали использовать железо, из которого
ковались прочные мечи — оружие более эффективное, чем дубинки и
каменные топоры. В этот же период растет влияние города Троя, война
которого с ахейцами из-за похищения ахейской царицы Елены
завершилась осадой и сожжением города, вероятно в 1180-х гг. до н.э.
Последующие столетия пересказали и, без сомнения, приукрасили
это первое из записанных событий европейской истории, которое
сохранил для потомков поэт Гомер, живший примерно в VIII в. до н.э.
Он вел рассказ о племенах, охваченных жаждой мести и доведенных до
крайности поступками соседей. Они поклонялись уже не застывшим
неподвижно изображениям предков — их боги были гиперактивными,
антропоморфными мужчинами и женщинами, не стесняющимися бурно
проявлять свою любовь, гнев, ревность и любопытство. Как и люди,
боги плели интриги, ссорились и дрались. Cилу своего оружия они
подкрепляли качеством, которое превратится в самое мощное оружие
Европы, — разумом.
Так называемая дворцовая культура Древней Греции пришла в
упадок где-то между 1200 и 1150 гг. до н.э. — то ли из-за вырубки
лесов, то ли по вине стихийного бедствия, возможно эпидемии или
извержения вулкана. Этот период, продлившийся приблизительно с
1100 по 900 г. до н.э., известен как греческие «темные века». По
времени они совпали с вторжением в бассейн Эгейского моря новых
пришельцев: дорийцев, поселившихся в материковой части Греции, и
ионийцев, осевших на берегах Малой Азии, — в их честь получили свои
названия классические архитектурные стили. Исследования ДНК
показывают, что современные греки являются потомками древних
микенцев, следовательно, вторгшиеся племена завоевали, но не
вытеснили последних.
В результате население внутренних территорий рассеялось из
городов-дворцов по мелким прибрежным городкам и деревням,
географическое положение которых препятствовало дальнейшей
экспансии. Связи между ними поддерживались теперь в основном
плаваниями по морю. Это способствовало возникновению греческого
полиса — небольшого самоуправляемого сообщества, свободные
граждане которого обязаны были при необходимости вставать на его
защиту. Такое государство определяет себя, говорил греческий философ
Аристотель, как «насколько это возможно, состоящее из одинаковых и
равных», в число которых, однако, не входили женщины, рабы и
чужестранцы. С укреплением прибрежных микрогосударств росли
зачатки индивидуализма, самодостаточности и независимости, которые
станут определять представления греков о том, что формирует
человеческую общность — и в конечном счете личность человека.
Примерно к 800 гг. до н.э. греческим городам-государствам,
совокупное население которых составляло около 800 000 человек, стало
тесно на берегах Эгейского моря. Они потянулись на юг — в обход
Средиземного моря, и на север — в направлении Черного. Здесь они
вступили в чреватый конфликтом контакт с финикийцами из Тира и
Сидона, расселившимися на запад до самой Испании. Финикийский
город Карфаген, располагавшийся на территории современного Туниса,
был основан предположительно в 814 г. до н.э. Греки осели на северном
побережье Средиземного моря, на Сицилии, в Италии и даже во
Франции. Интеграция была достаточно тесной, чтобы греки смогли
позаимствовать финикийский алфавит — они до сих пор им
пользуются, хотя и в несколько измененном виде.
На берегах Средиземного моря найдено около 1000 греческих
поселений того времени. Надо сказать, колонии значительно
превосходили по размеру, великолепию и числу жителей города
метрополии. Сицилийский Агригент и Сибарис в Южной Италии
выросли в крупные города, причем последний преуспевал так, что
оставил в языке эпитет «сибаритский». Жители колоний, говорившие на
греческом языке и распространившие эллинистическую культуру по
всему Средиземноморью, съезжались в Грецию на Олимпийские игры,
подобно тому как американцы пересекают Атлантику, чтобы посетить
Европу, свою историческую родину. Первая Олимпиада состоялась в
776 г. до н.э.
Нигде эти времена не встают перед глазами так живо, как в Милете,
расположенном на побережье Турции недалеко от современного
Бодрума. Персы разрушили этот древний город, но в 479 г. до н.э.
Милет был отстроен заново. Археологи провели здесь раскопки, и
сегодня туристы могут пройтись по мостовым, заглянуть в дома,
взобраться по ступеням амфитеатра или на башню, откуда открывается
вид на побережье. Со стороны Эгейского моря дует теплый ветер,
овевая холмы изумительной красоты.
На этих улицах отдаются эхом рассказы путешественников о
дальних странах, удивительных обычаях, творческих умах и жестоких
сражениях. Представления жившего здесь народа нашли отражение в
легендах о богах и героях: Афродите, Артемиде, Гермесе, Посейдоне,
Ясоне, Геракле, Тесее. Кроме всего прочего, колонисты были
любознательными людьми. Говорят, их современник Геродот однажды
заметил: «Каждый год мы за большие деньги снаряжаем корабли и
отправляем их в опасное плавание к берегам Африки, только чтобы
спросить: “Кто вы? Каковы ваши законы? На каком языке вы
говорите?”». Почему же, удивляется историк, «они сами никогда не
отправляют кораблей, чтобы расспросить нас?». В этом вопросе
заключено определяющее качество более поздней европейской
цивилизации.

Персидские войны и возвышение Афин


К VII в. до н.э. в материковой Греции освоили новые способы
управления полисами. Путем проб и ошибок Коринф, Спарта, Афины и
другие города-государства научились жить в мире друг с другом.
Монархии уступили место аристократиям, олигархиям и тираниям.
Обсуждались концепции свободы, равенства и справедливого
распределения ресурсов. В 621 г. до н.э. афинянин Драконт составил
свод суровых законов, согласно которому смертной казнью каралась,
например, «праздность». Говорили, что его законы написаны не
чернилами, а кровью. Чуть позже избранный архонтом Солон
реформировал законодательство и рассредоточил власть внутри
обеспеченного класса граждан — первый шаг в сторону концепции
гражданских прав.
В 508 г. до н.э. в Афинах поднялся мятеж против правящей
аристократии. Его возглавил немолодой государственный деятель
Клисфен. Он предложил прекратить споры, какая владетельная семья
должна править и когда, а вместо этого отдать Афины в совместное
управление всем гражданам мужского пола. Граждане должны
объединяться не по родовым округам (филам), а по новым территориям
(демам). Членов Совета и должностных лиц будут выбирать поочередно
с помощью жребия. Единственное, на должность архонта смогут
претендовать только квалифицированные кандидаты — почти
исключительно аристократы. Не оправдавших доверия должностных
лиц прямым общим голосованием можно было приговорить к
десятилетнему изгнанию — наказание, которое называлось
«остракизм».
Введенная Клисфеном форма демократии обеспечивала тесные
связи внутри полиса лучше, чем опосредованное управление через
избранных представителей. В лотереях на право занимать
государственную должность участвовали около 50 000 свободных
граждан мужского пола. Занималась заря эры управления на основе
широкого участия. Собрания проходили на холме Пникс у западного
склона Акрополя, и это место сохранилось до сих пор: впечатляющее
нагромождение скал, уступов и гротов. Любопытно, что единственный
известный мне памятник Клисфену стоит в здании правительства штата
Огайо.
В VI в. до н.э. Греция подверглась угрозе с востока. Персидский
царь Кир II (559–530 гг. до н.э.) в 546 г. до н.э. достиг берегов Эгейского
моря и захватил всю Малую Азию, в том числе греческие Ионические
острова. В 499 г. до н.э. ионийцы подняли против персов восстание,
которое было жестоко подавлено. Царь Дарий I (520–486 гг. до н.э.)
решил наказать афинян за помощь ионийцам, однако его армия была
разбита в 490 г. до н.э. в Марафонской битве — считается, что в бою
погибли 6400 персов и только 192 афинянина. Новости доставил в
Афины гонец Фидиппид, который, сообщив о победе, упал замертво.
Его подвиг по сей день прославляют марафонскими забегами. Грекам
удалось отразить персидскую угрозу в морской битве при Саламине в
480 г. до н.э. и сухопутной битве при Платеях годом позже.
Победы греков, которые они зачастую одерживали против всякой
вероятности, приписывали то преимуществу железного оружия, то
культу атлетизма среди мужчин. Греки сражались с
дисциплинированностью людей, защищающих свои дома и семьи.
Геродот вложил в уста греческого полководца Фемистокла речь,
которую тот якобы произнес перед Саламинским сражением, воззвав не
к верности полису, но «ко всему, что есть благородного в человеческой
душе и природе». Демократии не исполнилось еще и четверти века, но
ее голос уже был обращен к каждому по отдельности — к личной, а не
только общей свободе от тирании.
Персидские войны принадлежат к числу решающих событий в
истории Европы. Если бы персы победили, если бы в их власти
оказались Греция и бассейн Эгейского моря, то же самое случилось бы с
Балканским полуостровом и со всем Средиземноморьем. Жившие там
народы покорились бы властителям, богам и обычаям восточных
земель. Поскольку в те времена представления о Европе еще не
существовало, не было бы и причины его придумывать. Тем не менее
Персидские войны в очередной раз напоминают нам, что первоначально
Европа заселялась со стороны Азии и никогда не могла окончательно
отделить свою историю от азиатской.

Золотой век Афин


Как ведущее во времена Персидских войн государство Греции, Афины
претендовали на военное и культурное превосходство, которое достигло
своего пика в рамках Делосского союза (478–404 гг. до н.э.). Довольно
быстро союз вырос в Афинскую архэ (империю), куда вошло около 300
зависимых островов и поселений, расположенных на берегах Эгейского
моря. В 461 г. до н.э. к власти в Афинах пришел популярный оратор
Перикл, добившийся остракизма для своего консервативного оппонента
Кимона. Перикл правил Афинами треть столетия (461–429 гг. до н.э.),
это время станут называть Золотым (Перикловым) веком.
Просвещенный новатор и скромный человек, он, как поговаривали,
прислушивался только к своей любовнице Аспасии. В 449 г. до н.э.
Перикл заключил мир с Персией, но бесконечно конфликтовал с
городами Делосского союза.
Перикл считал правительство сетью взаимосвязанных гражданских
и личных обязательств, подкрепленных зарождающимся принципом
верховенства закона. При Перикле Афины блистали, подобно комете,
интеллектуальной и творческой энергией. Акрополь увенчали
мраморные постройки. Был возведен Парфенон — храм, посвященный
богине Афине, который с течением лет станет самым известным
сооружением в мире и образцом для (хороших) архитекторов даже в
наши дни. Вокруг Парфенона вознеслись храмы, посвященные другим
богам, а ниже расположились агора и театр Диониса. Дорогостоящие
проекты финансировались за счет средств Делосского союза, чем члены
его были весьма недовольны.
Для Перикла общественная жизнь была неотделима от искусства.
Его друг, скульптор Фидий, добавил реалистичности и изящества ранее
стилизованному изображению человеческого тела. Драматурги Софокл,
Еврипид и Эсхил проникали в тайны любви, честолюбия и мести.
Сатирик Аристофан заставлял греков смеяться над собой. Историк
Фукидид напоминал афинянам об их славных подвигах и величайших
ошибках. Гиппократ изучал болезни как естественный, а не
божественный феномен.
В этом городе жил Сократ (469–399 гг. до н.э.), провозвестник
концепции аргументированного рассуждения. Для Сократа люди были
свободными акторами, наделенными собственной волей и не
ограниченными Прометеевым мифом о богах и творении. Чтобы
достичь мудрости, считал Сократ, человеку нужно лишь открыть свой
разум миру вокруг и принять других людей такими, какие они есть, а не
такими, какими их создали боги или общество. Сократ ставил разум
выше суеверий, сомнение выше авторитета. Прежде всего, говорил он,
человек, отвечая своей природе, должен быть любопытным и
доискиваться до истины, не подавляя этого естественного стремления.
Сократ был мастером диалектического метода, скептических и
каверзных вопросов. Его лучший ученик Платон (429–347 гг. до н.э.)
обобщил идеи учителя и свел их в систему этического и политического
поведения, регулирующую отношения людей друг с другом и с
полисом. Хотя державная идеология Платона сегодня приходит в
противоречие с представлением о высшей ценности личности, это была
первая из зафиксированных попыток сочетать справедливость и свободу
с долгом граждан перед обществом. В основанной Платоном в 387 г. до
н.э. Академии обучался Аристотель (384–322 гг. до н.э.). Афинская
Академия стала колыбелью европейского разума, в эпоху Ренессанса
память о ней вдохновляла Рафаэля, расписывавшего фресками станцы
папского дворца в Ватикане.
Слава Афин неизбежно должна была снова и снова оживать в
истории Европы, представая в идеализированном виде. Век
изобретенной греками демократии оказался недолгим.
Интеллектуальное и культурное наследие Афин сохранилось благодаря
александрийским переписчикам рукописей и римским ученым. Но
достижения Золотого века Афин по-прежнему выделяются на фоне всех
других периодов европейской истории. Впервые я узнал о них в школе,
но они поражают мое воображение и по сей день. Как такая небольшая
территория на берегах внутреннего моря смогла подарить миру столько
удивительных изобретений, так глубоко проникнуть в тайны
человеческой души? Невозможно представить себе европейскую
культуру без Афин.

Пелопоннесские войны
Три последние речи Перикла Фукидид записал в качестве шедевров
греческого ораторского искусства. В них (как запомнилось Фукидиду)
выдающийся правитель утверждает, что корни афинского гения лежат в
толерантности. Согласно законам Афин, «в частных делах все
пользуются одинаковыми правами… Низкое общественное положение
не мешает человеку занять почетную должность, если он способен
оказать услуги государству. В нашем государстве мы живем свободно и
в повседневной жизни избегаем взаимных подозрений… Мы не питаем
неприязни к соседу, если он в своем поведении следует личным
склонностям». Слова Перикла (или Фукидида) эхом отдаются в веках;
их цитируют поколения политиков и ученых, на них основаны
ценности, которые, как с гордостью будут думать последующие
поколения европейцев, они первыми подарили миру.
Наверняка Перикл, как и европейцы, жившие после него, подходил
к этим ценностям избирательно. Он не сверял с ними имперское
поведение Афин в отношении других членов Делосского союза, что уж
говорить о женщинах или рабах. Справедливо ли возлагать
ответственность за крах Афин на другие греческие идеи, будь то
гордыня или возмездие, — вопрос, вероятно, чисто схоластический.
Перикл заявлял, что «все моря и земли открыла перед нами наша
отвага», но в конце концов эти моря и земли взбунтовались. Зависимые
города Делосского союза сплотились вокруг соперницы Афин Спарты,
чьи суровые правители избегали как Перикловой демократии, так и его
самомнения. В 431 г. до н.э. Перикл втянул афинян в противостояние со
Спартой, которое войдет в историю как Пелопоннесская война.
Она же станет его эпитафией. В 429 г. до н.э. величайший из афинян
скончался во время эпидемии. Развязанная им война тянулась до 404 г.
до н.э., завершившись победой Спарты и распадом Делосского союза.
Спартанцы, сторонники аскетизма, чуть было не сровняли с землей
новые афинские строения — участь, которой удалось избежать только
благодаря тому, что афиняне затянули хор из трагедии Софокла.
Культурная жизнь города продолжилась, но золотая нить демократии
оборвалась, сменившись, как и опасались ее критики, популизмом и
властью толпы. В 399 г. до н.э. афиняне решили, что больше не
собираются терпеть Сократа, «морочившего голову молодежи».
Продажный суд заставил его совершить самоубийство — принять яд
цикуты.
Аристотель проанализировал устройство полутора сотен греческих
государств и убедился в превосходстве «упорядоченного афинского
способа правления», задуманного как защита от грубого популизма.
Сравнивая северное мужество с азиатским интеллектом, он считал, что
греки обладают и тем и другим качеством. «Их институты власти
превосходят все прочие, — писал он. — Если бы им удалось достичь
политического единства, они правили бы остальным миром». Однако
такого единства афиняне добиться не смогли. Афины подарили истории
проблеск демократии, но не отыскали средства сохранить ее. Однако в
этом-то и состоит истинное искусство политики, которое до сих пор не
дается множеству европейских стран.

Эпоха Александра Македонского


Ранние века европейской истории удобнее обозревать, словно бы
скользя лучом прожектора туда и обратно вдоль побережий
Средиземного моря и наблюдая, как разворачиваются события. После
падения Афин греческие города погрузились в бесконечные раздоры, то
объединяясь против вечно угрожавших им персов, то вступая с ними в
союз. В 359 г. до н.э. к власти в Македонии пришел амбициозный царь
Филипп II — грек, считавший себя прямым потомком гомеровского
Ахилла. Его вооруженные копьями воины, способные поражать врага,
не приближаясь к нему вплотную, быстро подчинили себе греческие
города-государства. В 336 г. до н.э. Филипп погиб от руки неизвестного
убийцы, и трон унаследовал его двадцатилетний сын Александр, ныне
известный как Александр Македонский, или Александр III Великий.
Этот юноша был, без сомнения, выдающейся личностью. Искусству
полководца его обучал отец, который в числе других учителей нанял
самого Аристотеля, чтобы тот наставлял мальчика в философии и
политике. Александр был невысок, но харизматичен; известно, что один
его глаз был голубым, а другой — карим. Говорили, что он обладал
почти гипнотической властью над своими солдатами. Не смущаясь
своей молодостью, а может, и ободренный ею, Александр принялся
реализовывать амбициозный план отца, мечтавшего расширить свою
державу за пределы Греции и завоевать персидские земли.
Походы Александра Македонского станут самым выдающимся
предприятием в истории европейских завоеваний. Покорив Малую
Азию, в 333 г. до н.э. Александр разбил превосходящие силы Дария III в
битве при Иссе. Он взял в плен дочерей Дария, а позже женился на двух
из них, успев между делом поддаться чарам бактрийской царевны
Роксаны. Утолив свое честолюбие, домой он тем не менее не вернулся,
а вместо этого двинулся на юг, в Египет. Там один из его полководцев,
Птолемей, основал династию, последней правительницей которой
станет царица Клеопатра. Птолемей построил Александрийскую
библиотеку, где книги хранились в виде папирусных свитков, —
вывозить их в конкурирующую библиотеку Пергама, где все еще
использовался дорогостоящий пергамент из шкур животных, было
запрещено.
Александр еще раз разбил Дария, прошел сквозь Месопотамию и
беззащитную Персию и добрался до берегов индийской реки Инд. Там
его командиры взбунтовались и отказались идти дальше. Александр
был вынужден повернуть назад. Пройдя пески Персии, он добрался до
Вавилона, где в 323 г. до н.э. заболел и умер в возрасте всего тридцати
двух лет от роду. Всюду, где побывал Александр Македонский, он
основывал города и колонии, которые часто называл в свою честь. Он
сокрушил величайшую державу Юго-Западной Азии. Он женил своих
солдат на местных женщинах и оставлял своих полководцев править
покоренными народами. Но влияние этих эллинистических колоний на
завоеванных Александром землях не было политическим. Империи он
не построил.
Как и большинство подобных предприятий, походы Александра
Македонского оказались абсолютно безрезультатными, оставшись в
истории проявлением невероятного самомнения и жажды наживы.
Созданная им империя была бессмысленной и бесполезной, так и не
обеспечив безопасной границей греков, живущих в Малой Азии и
Месопотамии. На протяжении всей истории эта граница была самой
ненадежной в Европе. Но у недолговечной Македонской империи
нашлось одно устойчивое следствие: она распространила
эллинистическую культуру, а именно греческий язык и литературу, по
всему Средиземноморью. Когда материковую Грецию охватила
гражданская война, греческие торговцы и ученые рассеялись по морю,
влившись в диаспору, численность которой историки оценивают
примерно в 10 млн человек. Александрийская библиотека хранила и
развивала греческое культурное наследие.
Политическое величие Греции умерло вместе с Александром
Македонским. Но слава пережила его и еще долго взывала к тщеславию
правителей последующих веков. Со смертью героя закрылось окно в
царство человеческого духа, распахнутое классическими Афинами. Луч
нашего прожектора смещается западнее и высвечивает город, чей гений
заключался не в экспериментах Перикловой демократии, но в
могуществе военной республики.
2
Могущество Рима

500 г. до н.э. — 300 г. н.э.

Рождение республики
Если начало Европе положила царская дочь, похищенная быком, то Рим
основал ребенок, вскормленный волчицей. Где-то во тьме веков Ромул
убил своего брата-близнеца Рема, споря с ним о месте расположения
города, и решил вопрос самостоятельно. Много лет спустя, на рубеже V
в. до н.э., как раз когда Афины отказались от аристократии в пользу
демократии, римляне предпочли монархии республику. В 509 г. до н.э.
они выгнали царя Тарквиния Гордого, и тот обратился к Ларсу Порсене,
царю соседней Тосканы, с просьбой помочь ему вернуть власть в Риме.
Конфликт завершился легендарным противостоянием, которое так живо
описал Маколей в своих «Песнях Древнего Рима». Героическая оборона
Горацием Коклесом Свайного моста через Тибр обратила в бегство
армию Порсены и стала символом воинской доблести. Статуя
отзывчивой волчицы стоит в Капитолийских музеях Рима. Долгое время
она считалась этрусской, однако на самом деле датируется XI в. н.э.
Римлянами стали называть древних обитателей Лация — области на
северо-западе Апеннинского полуострова. Римская республика, как и
афинская, старалась добиться подотчетности правительства. Сенат,
состоявший из потомственных патрициев, осуществлял
исполнительную власть через двух консулов, избранных свободными
гражданами Рима. Отдельно действовал совет плебеев, который
возглавляли трибуны, сообщавшие сенату мнения совета, не в
последнюю очередь — по вопросам налогообложения. Противостояние
консулов и трибунов задавало нужный ритм сердцу республики. Как и в
Греции, для обеспечения безопасности государства каждый гражданин
был обязан служить в армии. Граждане составляли пехотные легионы,
разделенные на боевые сотни под командованием центуриона.
Сражались римляне стройными фалангами, сомкнув щиты и выставив
вперед длинные копья; с флангов их прикрывали колесницы. В
открытом бою они были практически непобедимы.

Первая Пуническая война


На протяжении двух столетий республиканский Рим оставался городом-
государством. Он не пытался выйти за пределы своего региона, не
говоря уже о том, чтобы по примеру Афин или Македонии взяться за
строительство империи. Только в начале III в. до н.э. республика
дотянулась до Южной Италии, где столкнулась с греческими и
финикийскими колониями на берегах Средиземного моря. В 264 г. до
н.э. римляне высадились на берег Сицилии и бросили вызов Карфагену,
оспаривая его власть над Западным Средиземноморьем. Римская пехота
захватила Мессину, но на море Карфаген сохранял преимущество. В 241
г. до н.э. римляне вернулись с флотом из сотни гребных галер-
квинквирем и изгнали карфагенян с Сицилии. Так закончилась первая
из трех Пунических (Финикийских) войн, в которые выливалась
яростная вражда двух средиземноморских держав.
В 218 г. до н.э. двадцатидевятилетний карфагенский полководец
Ганнибал решил атаковать Рим с суши, со стороны Испании. Он
перешел через Альпы с армией, в составе которой было тридцать семь
боевых слонов, — до Италии добрался лишь один. Этому его походу до
сих пор посвящают научные дискуссии и научно-популярные фильмы.
Ганнибал не без оснований надеялся, что покоренные Римом
итальянские провинции встанут на его сторону. Он разбил римлян в
легендарных битвах при Тразименском озере в 217 г. до н.э. и при
Каннах в 216 г. до н.э. Битва при Каннах считается самым жестоким
поражением в истории Рима: на поле боя пало около 40 000 солдат.
Ганнибалу не удалось полностью реализовать свое преимущество.
Новый римский полководец Квинт Фабий Кунктатор («Медлитель»),
следуя своей осторожной партизанской тактике, запер его войско в
итальянской глубинке, и Ганнибал так и не дошел до Рима. Другой
римский полководец, Сципион, окончательно изгнал карфагенян из
Италии, а в 202 г. до н.э. атаковал Карфаген. Этот город был для Рима
постоянной угрозой, как Персия для Афин. Противостояние породило
воинственный лозунг: Carthago delenda est («Карфаген должен быть
разрушен»). Так и случилось — в 146 г. до н.э.

Рождение империи
Ко II в. до н.э. господство Рима в Западном Средиземноморье было
практически неоспоримым; границы его влияния быстро расширялись.
Кроме Италии Рим обзавелся новыми провинциями на юге Испании, в
Южной Галлии и Северной Африке. В 200 г. до н.э. римские войска
помогли Афинам освободиться от слабеющей хватки Македонии, а в
133 г. до н.э. Пергамское царство Александра было преобразовано в
новую восточную провинцию Рима — Азию. Все провинции должны
были покоряться Риму и платить налоги; Рим, в свою очередь,
обеспечивал им защиту и даровал римское гражданство местным
правителям.
Этот греко-римский идеал гражданства в условиях верховенства
права стал связующим элементом зарождающейся римской
государственности. В процессе завоеваний римляне впитали
господствовавший в бассейне Средиземного моря эллинизм. Они
коллекционировали греческую литературу, копировали архитектуру и
импортировали скульптуру. Они высоко ценили сокровища великой
Александрийской библиотеки. Высшие слои римского общества
говорили на греческом языке и обучали греческому детей, подобно тому
как много позже европейские аристократы будут разговаривать на
французском, а потом на английском языке. Рим перенял философские
учения Афин: стоицизм, эпикурейство, скептицизм и кинизм. Оратор
Цицерон вдохновлялся греческим правом и риторикой своего
греческого предшественника Демосфена.
Не всем это пришлось по нраву. Самозваный патриот Катон (234–
149 гг. до н.э.) считал притягательную греческую культуру
«мягкотелой» и манерной. Он говорил, что обычаи «самого
испорченного и неуправляемого из народов» развращают римскую
молодежь. Поэт Гораций писал: «Пленная Греция взяла в плен своих
неотесанных завоевателей». Прошли годы, и другой поэт, Вергилий,
примиряя две культуры, писал: пусть греки умеют «обличье мужей
повторить во мраморе лучше», пусть они лучшие правоведы, астрономы
и математики, но все эти добродетели ничто без свободы действий.
«Римлянин! Ты научись народами править державно — В этом
искусство твое! — налагать условия мира» [2]. Мир, уверял
соотечественников Вергилий, начинается с военного превосходства; так
начиналось римское обожествление воинской славы, которое
просуществует до конца империи.
Pax Romana («Римский мир») Вергилия опирался на регулярную
армию, насчитывавшую примерно 125 000 солдат, не считая наемников.
Римскими легионами, расквартированными в провинциях, командовали
полководцы-патриции, которые правили на местах как военные
диктаторы. Назначенные сенатом военачальники богатели, наживаясь
на военных трофеях и взимая подати с населения. За счет этих средств
они не только обеспечивали себе личную преданность солдат, но и
покупали политическое влияние в столице империи. Это привело к
преобладанию провинциальной конъюнктуры в политической жизни
республики.
Кризис достиг решающей стадии в 133 г. до н.э., когда должность
трибуна занял Тиберий Гракх, а позже его брат Гай. Они хотели раздать
землю в собственность ветеранам войн и плебеям. Гракхам
противостояли богатые сенаторы, организовавшие их убийство. Но,
испытывая на прочность институты республики, место Гракхов заняли
другие политики и бывшие военачальники, такие как Цинна и Сулла. В
82 г. до н.э. Сулла объявил себя диктатором Рима и представил
программу реформ, превративших коррумпированный и продажный
cенат в олигархию. В 73 г. до н.э. пришла новая беда: в районе Капуи
подняли восстание гладиаторы под предводительством харизматичного
лидера по имени Спартак. Спартак собрал армию из 70 000 рабов и
сочувствующих, которая за год увеличилась до 120 000 человек.
Разразившаяся гражданская война завершилась поражением рабов.
Шесть тысяч страшных распятий выросли по обочинам дорог, ведущих
в Рим, — как предостережение от повторения бунта.
Римская республика страдала от тех же проблем, что и афинская
демократия. Личная власть и честолюбие разрушали ее институты и
обходили механизмы защиты. Одолев в гражданских войнах
многочисленных соперников, в 52 г. до н.э. единственным консулом
Рима стал солдат по имени Помпей. Военные успехи принесли ему
славу и деньги, в его честь устроили три триумфа — во время
последнего он ехал в колеснице, инкрустированной драгоценными
камнями. За колесницей шли дикие звери, а в руках Помпея была
держава, символизирующая его завоевания. Теперь, когда один человек,
опираясь на народную поддержку, мог контролировать сенаторов,
консулов и трибунов, баланс власти разрушился. Нет в мире силы
мощнее популизма.

Юлий Цезарь
Правление по формуле «Сенат и народ Рима» (S.P.Q.R.) выродилось в
диктатуру. Вскоре Помпею бросил вызов еще один вернувшийся в Рим
полководец, Юлий Цезарь, который принадлежал к старинному
римскому роду. Как и Помпей, он был консулом и командующим
войсками в двух галльских провинциях, располагавшихся к северу и
югу от Альп. Он фактически правил этими обширными территориями,
что предоставляло ему массу возможностей для обогащения. Цезарь
был блестящим солдатом, безжалостным и хладнокровным, а кроме
того, грамотным летописцем собственных побед. Галльские войны (58–
50 гг. до н.э.), которые он вел, раздвинули границы Рима до Ла-Манша
на севере и до Рейна на востоке. По оценке самого Цезаря, каждый
третий мужчина-галл сложил голову в ходе войн, а еще треть была
продана в рабство — к большой выгоде для Цезаря. Галлия к западу от
Рейна покорилась Риму, а вождя галлов Верцингеторига доставили в
столицу, провели по улицам, а затем убили.
Помпей фактически был единоличным правителем республики, но в
50 г. до н.э. сенат постановил, что оба они, Помпей и Цезарь, должны
сложить с себя командование войсками. Цезарь проигнорировал
решение сената и в 49 г. до н.э. двинулся из Галлии на юг, нарушив
закон, согласно которому военачальники обязаны были оставлять свои
легионы, складывая с себя властные полномочия в провинциях. Он
демонстративно «перешел Рубикон» — реку, отделяющую Южную
Галлию от Рима, — и вторгся в Италию. Здесь Цезарь столкнулся с
ревниво оберегающим свою власть Помпеем, а также нашел (и купил)
поддержку среди граждан Рима. Помпей со своими легионами бежал в
Грецию.
Два года в Риме бушевала гражданская война. Цезаря объявили
диктатором, подвергая испытанию на верность таких консервативных
республиканцев, как Цицерон, чьи письма, повествующие о тех
временах, складываются в захватывающий рассказ о Риме в I в. до н.э. В
48 г. до н.э. Цезарь, преследуя Помпея, вынудил того бежать из Греции
в Египет навстречу смерти от рук убийц. Приехав следом, Цезарь
встретил Клеопатру, в возрасте 21 года правившую Египтом совместно
с братьями. Ее принесли к нему, завернутую в ковер. Цезарь был
поражен в самое сердце; Клеопатра родила ему сына.
Теперь Цезарь был вынужден вести несколько военных кампаний
сразу: в Греции, Италии, Испании и в Африке, зачастую против
мятежных римских войск. В начале 44 года до н.э. он вернулся в Рим,
купался в триумфах и почестях — и стал пожизненным диктатором.
Деньги, награбленные в провинциях, он раздал солдатам и гражданам
Рима. Один из солдат, посмевший протестовать против сумасбродного
поведения Цезаря, был убит, а его труп приковали к стене форума.
Любой, кто противится амбициозным государственным проектам,
должен быть наказан.
Рим лежал у ног Цезаря, но на мартовские иды 44 года до н.э. его
настигла рука судьбы. Едва Цезарь вошел в курию, как пал под ударами
кинжалов, нанесенными ему сенаторами-заговорщиками, среди которых
был и его старый товарищ Брут. Точно неизвестно, какими были его
последние слова, но ни один из источников не упоминает
шекспировское Et tu, Brute? («И ты, Брут?»). Светоний пишет, что
Цезарь не сказал ничего [3], — и в любом случае он записал бы его
слова на греческом.

Возвышение Октавиана Августа


Оставшись без правителя, Рим погрузился в хаос. Осознав, что
граждане шокированы как смертью Цезаря, так и ее обстоятельствами,
заговорщики бежали из города. Согласно завещанию Цезаря, его
гипотетическая империя должна была достаться восемнадцатилетнему
племяннику и приемному сыну Октавиану. Консул Марк Антоний
опрометчиво не подчинился последней воле Цезаря и отказался платить
содержание его солдатам. Молодой Октавиан собрал их под свои
знамена, а престарелый Цицерон написал серию длинных речей в его
защиту. В своих «Филиппиках» он без оглядки обвинял Антония во
всех мыслимых грехах — от похоти до жестокости, предательства и
алчности.
Октавиан же, хотя и был еще, по сути, подростком, действовал
более дипломатично. Он укрепил свое положение в Риме, постаравшись
расположить к себе Антония. Их примирение решило судьбу Цицерона,
который в 43 г. до н.э. бежал из Рима, но был пойман и убит, а его руки
и язык враги прибили к одной из трибун на форуме. Афоризмы
Цицерона остаются жемчужинами римской литературы: «Пусть
пользуется движениями души тот, кому не под силу пользоваться
разумом… Политиков не рождают, их извергают из организма… Если у
тебя при библиотеке есть сад, ни в чем не будет недостатка».
Убийц Цезаря Октавиан и Антоний преследовали до Греции, где
покончили с ними в битве при Филиппах в 42 г. до н.э. Вскоре
отношения между двумя полководцами ухудшились. Антоний взял под
контроль восточную часть империи, где осуществил ряд удачных
кампаний по защите границ от парфянской (прежде персидской)
агрессии. Он признал Ирода королем Иудеи и в 41 г. до н.э. по стопам
Цезаря отправился в Египет. Когда он вызвал Клеопатру на встречу в
Тарсусе, в Южной Турции, она прибыла уже не в ковре, но на
собственном корабле, лежа на усыпанной лепестками роз кровати под
золотым балдахином. На этот раз на свет появились близнецы, мальчик
и девочка, и неудивительно, что Антоний не хотел возвращаться в Рим.
Когда в 40 г. до н.э. Антоний туда все же приехал, он попытался
помириться с Октавианом, женившись на его сестре, но вскоре опять
вернулся в Египет, к Клеопатре, которая родила ему еще одного сына.
Антоний дал близнецам имена в честь Солнца и Луны и объявил
Цезариона, тринадцатилетнего сына Клеопатры от Цезаря, царем царей.
В Риме, понятное дело, это было воспринято как опасная провокация.
Октавиан к тому времени вернул себе верховную власть и принял титул
цезаря со всей прилагающейся к нему божественностью.
В 31 г. до н.э. Октавиан объявил войну Клеопатре (на самом деле
Антонию) и пересек Средиземное море, чтобы дать им бой. В битве при
Акции в Греции Антоний и Клеопатра потерпели поражение и бежали в
Александрию. Когда Октавиан явился, чтобы взять их в плен, Антоний
совершил самоубийство и умер на руках у Клеопатры. Она тоже
скончалась несколько дней спустя, вероятно от яда. История о смерти от
укуса египетской кобры, скорее всего, миф. При посредничестве
Шекспира Рим подарил миру самое драматическое убийство, самую
диковинную историю любви и самое романтическое самоубийство.

Август, император
Если кто-то и заслуживает звания основателя современной Европы, так
это Октавиан (император Цезарь Август). Красивый мужчина среднего
телосложения, умный и невозмутимый, при необходимости он мог быть
жестоким и даже безжалостным. Октавиан не демонстрировал
самовлюбленности и тщеславия, присущего его соперникам, и сохранял
порядки старой республики, называя себя «первым гражданином»,
слугой сената и одним из двух консулов. Тем не менее в 27 г. до н.э. он
принял императорский титул Августа, наделивший его абсолютной
властью над сенатом, правительством, судом и армией. Его солдатам
хорошо платили, а доброе расположение римских граждан
обеспечивалось за счет дани, собираемой со всей империи. Что и
говорить, он был настоящим тираном.
Август не создавал унаследованную им Римскую империю из
разрозненных территорий, завоеванных за два века республики. Он,
скорее, продуманно консолидировал земли, привел в порядок границы
империи, завершив завоевание Испании, Египта и Сирии. Единственное
значительное поражение он понес в 9 г., когда его полководец Вар был
разгромлен в битве в Тевтобургском лесу в Саксонии. Тогда три
римских легиона были полностью уничтожены Арминием, вождем
германских племен, живших к востоку от Рейна. Военному делу
Арминий в свое время обучался в Риме. Август был морально раздавлен
и несколько месяцев отказывался бриться. Это поражение тяготило его
до самой смерти.
Победа Арминия вошла в число битв, определивших судьбу
Европы. Римское влияние к востоку от Рейна было остановлено: этим
землям не суждено было превратиться в подобие романизированной
Галлии. Германцами комплектовали легионы, но в орбиту римского
правления или культуры они так и не попали. Разрыв, однажды
сформировавшись, стал территориальным, национальным, а
впоследствии и психологическим рубежом, разделившим Европу
надвое. Арминию — на германском наречии Герману — не повезло: он
попал в кумиры нацистов, и по этой причине сегодня его не особенно
ценят на родине.
Советников Август подбирал тщательно. В военном отношении он
полагался на Агриппу, а во внутренних делах — на весьма
компетентного Мецената. Последний установил редкий прецедент,
занимаясь одновременно внутренними делами и искусствами. Под его
покровительством достиг зенита так называемый век Августа —
золотой век римской литературы. Вергилий и Ливий воспевали историю
Римского государства. Придворным поэтом был сам Гораций. Овидий,
певец плотской любви, в своих «Метаморфозах» достиг философских
глубин. То ли по причине радикализма, то ли за скабрезные вирши
Овидия отправили в ссылку на берега Черного моря, где он стал поэтом
изгнанников: «Всех нас родная земля непонятною сладостью манит и
никогда не дает связь нашу с нею забыть» [4].
Эллинистическая культура не потускнела. Когда начал пересыхать
поток изваянных греками скульптур, патриции стали заказывать такие
точные копии, что сегодня даже экспертам трудно отличить римские
работы от греческих. Витрувий пересмотрел принципы архитектуры
эллинов, и города по всей империи украсились рынками, храмами и
форумами. Август говорил, что принял Рим «глиняным городом, а
оставил его мраморным». Классицизм эпохи Августа стал характерным
стилем имперской власти.
С безопасностью пришло и экономическое процветание —
величайший дар Рима древней Европе. Грузовые суда бороздили
Средиземное море, поставляя овощи и фрукты из дальних стран на
римские столы. Акведуки обеспечивали водой столичные бани в
масштабе, который не удастся превзойти вплоть до XIX столетия.
Стадионы и цирки развлекали публику зрелищами, пусть и
переполненными жестокостью и насилием. Дорог было более чем
достаточно. Двадцать девять магистралей разбегались из Рима во все
стороны — они пронизывали империю подобно артериям, позволяя
легионам быстро добираться до нужных точек. Колесницы римской
почтовой службы доставляли письма со скоростью пятьдесят миль (80
км) в день. Единственная сфера обслуживания, в которой Рим не
преуспел, — это очистка улиц. Улицы использовались как каналы для
стока нечистот, что было источником постоянных жалоб.
Август правил больше сорока лет — он умер в 14 г. н.э. Основанная
им империя просуществовала еще пять столетий, а ее византийская
ветвь — все четырнадцать. Несмотря на любовь ее правителей к
разглагольствованиям о бессмертии, главной слабостью империи было
то, что неразрывность и стабильность ее существования зависели от
смертных созданий. Император был источником благ, вершителем
судеб миллионов людей. Официальных институтов преемственности
еще не существовало, и не было другого способа контролировать
императоров, кроме убийства. Чуть ли не каждый из первых двадцати
трех носителей титула погиб насильственной смертью, чему чаще всего
предшествовал период анархии. Эти времена вдохновили Эдуарда
Гиббона на написание «Истории упадка и разрушения Римской
империи» — одного из самых увлекательных классических трудов по
истории.

Тиберий и зарождение христианства


Пасынок Августа Тиберий (14–37) был успешным полководцем,
особенно отличившимся на проходившей по Дунаю границе. Но
императором он стал дурным и злобным и славился извращенными
сексуальными пристрастиями, по большей части связанными с детьми.
Вскоре он уехал из Рима и поселился в своем дворце на Капри, откуда
распространялись слухи о его пороках. К концу его царствования
префект Иудеи, которого звали Понтий Пилат, приговорил к казни
через распятие некоего еврейского проповедника Иисуса из Назарета.
Его преступление состояло в том, что он якобы называл себя царем
иудейским. В то время его смерть прошла незамеченной.
Первым из последователей Иисуса, оставившим свой след в
истории, стал еврейский ремесленник, зарабатывавший на жизнь
шитьем палаток, поначалу непримиримый преследователь ранних
христиан Савл из Тарсуса. После чудесного обращения в веру по пути в
Дамаск Савл (позже он будет зваться Павлом) вернулся в Иерусалим,
где сошелся с апостолами Петром и Иаковом, а затем начал активно
проповедовать христианство по всему Восточному Средиземноморью.
Иудеи были закрытой религиозной группой, они не проповедовали
свою веру, и поэтому их терпели. Христианство, как еще одна еврейская
секта, могло и не выйти за пределы Иудеи. Однако, как подтверждают
письма Павла, христиане распространили свою веру по всей восточной
части империи. Павел писал коринфянам: «Но если я не разумею
значения слов, то я для говорящего чужестранец, и говорящий для меня
чужестранец» [5]. Он говорил о греческом языке, языке восточной
империи и раннего христианства. В устах христианских миссионеров
греческий окажется феноменально успешным.
После смерти Тиберия императоры стали сменяться один за другим.
Его непосредственный преемник, Калигула (37–41), известен
непристойными увлечениями, подобными тем, каким предавался его
предшественник. Он объявил себя богом и оскорбил сенат, предложив
сделать консулом любимого коня. Когда Калигулу прикончили его
собственные телохранители, власть перешла к Клавдию (54–68), при
котором римские легионы завоевали значительную часть Англии, а
затем к Нерону (54–68), который — к последующему восторгу
Голливуда — вернулся к разврату. О подъеме христианства
убедительно свидетельствует то, что в 64 г. Нерон посчитал
целесообразным определить христиан на роль козла отпущения,
обвинив их в поджоге Рима и скормив диким животным на арене
Колизея.
Где-то после 57 г. в Иерусалиме арестовали Павла, ложно обвинив в
том, что он вводил неевреев в храм. Проведя в заключении два года,
Павел потребовал, чтобы судили его в Риме, — как римский гражданин,
он имел на это право. Павел прибыл в Рим около 60 г. и оставался там
— вероятно, в ожидании суда — еще около четырех лет. Историк
религии Диармайд Маккалох подчеркивает, что статус Павла как
гражданина империи был крайне важен, так как свидетельствовал, что
«еврейский пророк, с которым он встретился в видении и которому
поклялся в верности, принес благую весть не только иудеям, но всему
человечеству». Апелляция Павла к Риму стала еще одним
определяющим фактором, способствовавшим распространению
христианства в империи.
Павла казнили в 64 г. или немного позже, скорее всего во время
Нероновых преследований христиан. Видимо, апостол Петр в то время
тоже был в Риме и тоже был убит, хотя свидетельств тому мало и нет
никаких данных, подтверждающих, что он основал церковь или
возглавил ее. Ученые считают, что практически все, что известно о
пребывании Петра в Риме, мы знаем из устных преданий и, возможно,
из более поздних включений в священные тексты. Но имена этих двоих,
Павла — бизнесмена, говорившего на греческом языке, и Петра —
говорившего на арамейском рыбака, воссияют в католичестве и
православии. В 70 г. император Веспасиан (69–79) подавил еврейское
восстание и разрушил иерусалимский Храм. Последующий исход
христиан из города ознаменовал решительный отрыв раннего
христианства от его иудейских корней.

Династия Антонинов: империя в зените


С Веспасиана началась династия Флавиев, которая вместе со сменившей
ее династией Антонинов во II в. принесла Риму сравнительную
стабильность. Наибольших успехов империя добилась при Траяне (98–
117), когда она максимально раздвинула свои границы, раскинувшись
от Британии на севере до Дакии и Армении на востоке. Ненадолго она
дотянулась до берегов Каспия, а также вобрала в себя Сирию,
Месопотамию и Мавританию. Средиземное море стало внутренним
морем Рима, а сама империя была уже не столько европейской, сколько
азиатской. Как с восхищением отмечал историк Плиний, в мире царили
римский порядок, римское правосудие и — до некоторой степени —
римское процветание.
Траяна сменил великий строитель Адриан (117–138). Его
величайшие сооружения — Римский пантеон (126) и Адрианов вал в
Британии (122) — уцелели до наших дней и остаются впечатляющим
памятником ранней империи. Из всех императоров Адриан имел самое
ясное представление о масштабе власти Рима и, вероятно, о ее пределах.
Он отозвал войска из нескольких завоеванных Траяном областей,
объяснив свое решение тем, что живущие там народы «должны
сохранить свою свободу, раз уж мы не можем обеспечить им защиты».
Адриан был одним из немногих в истории Рима императоров,
достойных своего титула. Он увлекался греческой и римской культурой.
Он интересовался юриспруденцией, философией, архитектурой и
поэзией. Он путешествовал по своей империи как правитель, а не
только как завоеватель. Он был эпикурейцем и не страшился смерти.
Через некоторое время императором стал философ Марк Аврелий
(161–180), автор книги размышлений в русле философии стоиков,
которую читают по сей день. Как и Адриан, он продолжил гонения на
христиан, готовый терпеть свободу веры, но не отрицание
божественной природы римских императоров. Смещение императора с
небесного престола приравнивалось к измене. Римляне не понимали,
почему христиане не могли пойти здесь ни на малейший компромисс.
Именно их «строптивость и непримиримая порочность» так разозлили
Плиния в бытность того императорским легатом в греческой провинции
Вифиния.
Позже, оглядываясь назад, эти времена назвали золотым веком. Рим
при Антонинах, казалось, жил сам с собой в мире. Империя располагала
четкими границами, беспрецедентной безопасностью, свободой
перемещения, общим управленческим языком и правовым режимом.
Гиббон утверждал, что, если бы ему нужно было выбрать исторический
период, «в течение какого положение человеческого рода было самое
счастливое и самое цветущее», он выбрал бы время между смертью
Домициана в 96-м и смертью Марка Аврелия в 180 году. О смерти
последнего римлянин, живший позже, написал: «История наша теперь
переходит от золотого царствования к царству железа и ржавчины».

Кризис III века


К III веку Римская империя разрослась до невероятных размеров.
Численность населения оценивалась в 60 млн человек — и миллион из
них жил в Риме. Другого такого города в Европе не будет до XIX
столетия (за исключением, может быть, Константинополя). Но
правительству империи не хватало административной жилки и
дисциплины, присущей аппарату старой республики. Сильнее всего
ощущалась нехватка механизма законного наследования,
обеспечивающего непрерывность власти. Практика, согласно которой
императоры назначали своих преемников, усыновляя их, не
гарантировала ни компетентности преемника, ни согласия общества.
Чуть ли не каждый переход власти оспаривался. Центральное
правительство в Риме утратило слаженность и целеустремленность.
Единственной его целью стало выживание.
При последнем из Антонинов, Коммоде (180–192), Рим вернулся к
нарциссизму и распущенности времен Нерона. Наместники в
приграничных землях вели себя как облеченные властью военные
диктаторы, а в Риме царила анархия. В конце концов в 192 г. Коммода
убила его любовница Марция, принадлежавшая к процветающей
христианской общине. Его преемник Септимус Север (193–211), первый
император, рожденный в Африке, передвинул границу Рима еще дальше
на восток. Он заново отстроил в Ливии великолепный Лептис-Магна —
свой родной город — и Баальбек, расположенный в римской части
Сирии.
Армия по-прежнему насчитывала 400 000 воинов, что выливалось в
высокие налоги. Солдаты не были дисциплинированны, и на их
верность вряд ли можно было рассчитывать. На границах армия была
еще сильна, но в тылу слабела. В 212 г. тиран Каракалла (198–217),
пытаясь снискать расположение народа — и увеличить поступления в
казну, даровал римское гражданство всем свободным жителям империи.
Историк Мэри Бирд считает, что это ознаменовало конец Рима как
империи, «стерев разницу между покорителями и покоренными».
Римское государство становилось похоже на пирог с жесткой коркой и
мягкой начинкой.
В период кризиса Римской империи III века ситуация ухудшилась.
Императоры стали носить доспехи и создавать себе имидж воинов —
традиция, которую позже переймут монархи (в том числе британские) и
донесут до наших дней. Эпидемии и голод стали в Риме обычным
делом, императоры же все как один были праздными и продажными
или, как минимум, эксцентричными. Образованный Гордий II,
правивший около месяца в 238 г., мог похвастаться двадцатью двумя
наложницами и библиотекой, состоявшей из 62 000 книг. В 268 г.
взбунтовавшиеся готы проникли на юг империи, до самых Афин.
Когда Рим вступил в длительный период упадка, в город потянулись
представители сплоченной сети христианских общин, совершавшие
паломничество к гробницам Петра и Павла. До сих пор непонятно, это
ли стало причиной духовного возвышения Рима. Обретенный им статус
религиозной столицы христианского мира никоим образом не был
предопределен, потому что христианство, по сути, было сектой из
Восточного Средиземноморья, с центрами в Антиохии и Александрии.
Епископ Рима стал отцом церкви — папой — далеко не сразу, а только
когда город одержал верх над своими восточными конкурентами в
борьбе за превосходство, а заодно и в вопросе божественной природы
Христа. Еще апостол Павел предостерегал от опасности назревающего
церковного раскола — схизмы. В своем Первом послании коринфянам
он взывал: «Умоляю вас, братия… чтобы все вы говорили одно, и не
было между вами разделений…» [6]
На рубеже IV столетия император Диоклетиан (284–305) начал
новый этап в истории империи. При нем императорская власть достигла
уровня компетентности и стабильности времен Антонинов. Диоклетиан
реформировал финансовую и административную систему и неустанно
воевал, защищая границы империи от германцев, славян, египтян и
персов. Религиозный консерватор, в 303 г. он устроил последнее из
организованных гонений на христиан, но их вера к тому времени уже
укрепилась достаточно, чтобы преследования продлились недолго.
Основные усилия Диоклетиана были направлены на борьбу с
главной слабостью всех империй — огромными, парализующими
управление размерами. Что касается Рима, император видел, что
столица, за долгие века привыкшая жить за счет дотаций со всех
территорий, была серьезно ослаблена сложившимся положением дел.
Диоклетиан своевременно разделил империю на две части — восточную
и западную. Себе он оставил восточную половину с центром в
Антиохии, а своего полководца Максимуса поставил управлять
западной. Западную столицу он перенес из Рима в Милан, чтобы быть
ближе к легионам, расквартированным на северной границе.
Затем, в 305 г., Диоклетиан поступил так, как не поступал ни один
император до него. Он отрекся от престола и удалился на покой в
Сплит, город в родной Далмации. В 312 г. Диоклетиан скончался в
своей постели — редкая судьба для императора. Его дворец стоит и по
сей день. Обнаруженный в XVIII в., он стал источником вдохновения
для Роберта Адама, основоположника георгианского стиля в
архитектуре. Но империя, которую Диоклетиан разделил, чтобы
удержать вместе, распадалась на части.
3

Готы, гунны и христиане


300–560 гг.

Константин Великий и Византия


Когда Диоклетиан разделил империю надвое, Европа вступила в
переходную фазу. Она превращалась из единой территории на берегах
Средиземного моря с центром в Риме в две, каждая из которых тяготела
либо к западному, либо к восточному центру. Это размежевание
надолго переживет Римскую империю. Наметились и еще некоторые
расхождения. Одно — между языческим самодержавием и властью
новой веры, христианства. Другое — между доминирующей греко-
римской культурой и опытом живших на границах империи и за ее
пределами народов, которых римляне называли «варварами», что не
обязательно носило уничижительный оттенок.
Для этой новой Европы было символично, что и смерть императора
Западной империи Констанция I Хлора в 306 г., и передача власти его
сыну Константину (306–337) произошли в Йорке, на самом дальнем
северном рубеже империи. Когда солдаты Константина салютовали ему
как новому императору, это еще был далеко не финал: следующие
восемнадцать лет Константину придется провести в борьбе с другими
претендентами на трон. Только в 324 г. он добился власти и над
восточной, и над западной частями империи. Константин Великий
обучался при восточном дворе Диоклетиана, и все там было близко его
сердцу. Он заявил, что собирается заложить на берегу Босфора в старом
греческом Византии новый город Константинополь, который станет
великолепной столицей, новым Римом.
К этому времени Константин уже был закаленным солдатом и
самовластным правителем, безжалостным, эгоистичным и коварным.
Он одолел своего основного соперника Лициния, пообещав ему
убежище и безопасную отставку, а добившись своего, моментально его
прикончил. Насколько искренним было его обращение в христианство,
никто не знает. Зато точно известно, что в 313 г., после «откровения»,
которое снизошло на него на поле боя, Константин подписал эдикт,
гарантирующий «христианам и всем прочим полную свободу следовать
тому вероисповеданию, какого каждый желает». Он провозгласил, что
его новый город будет основан как «город христианский».
Вскоре Константин обнаружил, что принять веру проще, чем дать ей
определение. Христианство уже было далеко от единства. Священник из
Александрии по имени Арий (ок. 250–336) заявил, что Христос был
смертным — представителем либо творением Бога на Земле, а значит,
он не равен Богу-Отцу. Только так можно объяснить его смерть. Это
противоречило учению других направлений христианства, которые
заявляли о единстве Троицы — Бога, Христа и того, кого они называли
Святым Духом. Для Константина религия, которая не может
определиться со своими основополагающими принципами — и
переполненная враждующими епископами, — представляла опасность.
В 325 г., через год после консолидации власти, Константин, дабы
положить конец спорам, созвал церковный собор в Никее (ныне Изник,
Турция).
К тому времени христианство пустило прочные корни в Восточной
империи. Из 1800 епископов тысяча несла службу на востоке, а из 318
человек, прибывших в Никею, с запада приехало не более пяти. Что не
менее важно, собор созывал не какой-то из епископов, но лично
император. Он заявил, что только поприсутствует как «наблюдатель и
участник в тех вещах, которые будут происходить». Однако биограф
Константина Евсевий записал его слова: «Я тоже епископ,
поставленный Господом наблюдать за теми, кто вне церкви».
Константин прибыл на собор «как некий небесный посланец Бога,
одетый в ризу, которая блистала, словно бы испуская лучи света…
украшенная с великолепной пышностью золотом и драгоценными
камнями». Константин полностью принял сторону церкви. Господь Бог
и Иисус Христос были признаны «одним целым». Постулата,
названного Никейским символом веры, христиане придерживаются и по
сей день. Арианство было объявлено ересью.
Теперь Константину нужно было заключить мир с городом, который
по-прежнему считался сердцем империи. В 326 г. император с большой
свитой отправился в Рим, задержавшись лишь для того, чтобы
прикончить свою жену, сына и племянника, по причинам, которые
остаются неясными. Римские патриции, измученные заботами, приняли
его не слишком радушно. Он предстал перед ними не в военных
доспехах римского императора, но в шелках и с эскортом из
царедворцев. Да и хранителям древних храмов не пришелся по душе его
христианский энтузиазм. Рим был полуразрушен, он обезлюдел, в
городе свирепствовала малярия. Константин назначил его правителем
христианина и приказал построить две новых церкви — собор Святого
Иоанна при Латеранском дворце и собор Святого Петра на Ватиканском
холме. Он не отступил от Диоклетиановой схемы двух императоров (со
столицей Западной империи в Милане), но подтвердил превосходство
Константинополя. Константинополь был надежнее защищен с моря и
суши и оставался ключом к торговле с внутренними районами Азии.
Кроме того, город располагался недалеко от дунайской границы и
границы с Персидской империей. Он был ближе к колыбели новой
имперской религии.
В 327 г. мать императора, Елена, отправилась в паломничество в
Иерусалим. Здесь она осуществила мечту любого археолога, в первый
же день по приезде «обнаружив» в городе место, где находилась
Голгофа, а заодно и фрагменты Животворящего креста, погребенные в
заброшенной цистерне. Она доказала его подлинность, возложив на
умирающую женщину несколько разных крестов, и только ее крест
исцелил страдалицу. В числе других сувениров Елены был топорик, с
помощью которого строили Ноев ковчег, и корзина, которую
использовали, чтобы накормить 5000 человек. Настало время
фальшивых реликвий. В 330 г. эти предметы сыграли свою звездную
роль в освящении нового города Константина — всего через шесть лет с
начала его строительства. Внутри массивных городских стен
раскинулись просторные площади, форум был уставлен портиками и
украшен скульптурами, свезенными со всей империи. Посреди форума
стояли колонна и позолоченная статуя самого Константина,
изображенного в виде полубога. Император приказал изготовить
пятьдесят иллюстрированных Библий, на пергамент для которых пошли
шкуры пяти тысяч коров. На свет явилась Византия, наследница
Восточной Римской империи.
Константин умер семь лет спустя, в 337 г., и на смертном одре
официально принял христианство. Он оставил по себе единую
империю, но не единую церковь. Никейский собор не подавил
арианство, которое в следующем веке стало доминирующей верой на
большей части Западной империи, особенно среди варваров,
обращенных из язычества. Идея «Бог на небе, его Сын на земле» была
им ближе, чем абстрактная теология Троицы. Даже Евсевий, советник и
епископ Константина, был арианином.
Арианством дело не ограничилось. В разные времена христиане
раскалывались на новациан и донатистов, мелитиан и акакиан,
пелагиан, несториан и миафизитов. Вспыхивали споры с дуалистами
манихеями и гностиками. Секты делились по географическому
признаку. Александрия враждовала с Антиохией, Рим с Карфагеном.
Император и философ Юлиан (361–363), который ненадолго стал
последним императором-язычником, говорил, что «ни один дикий зверь
не может быть более опасным врагом человеку, чем христиане друг
другу».
Константинополь стал крупнейшим городом Европы, с населением в
800 000 жителей. Его стены, бастионы, церкви и дворцы намного
превосходили римские. Он был расположен на перекрестке Европы и
Азии. Несмотря на то что город чтил свое эллинистическое наследие, он
так и не смог взрастить свободомыслящую рациональность, которая
некогда вдохновляла города Эгейского моря и философию Сократа и
Платона. Его обитатели были поглощены теологическими диспутами, а
подавление инакомыслия, казалось, лишь подогревало сектантство.
Путешественник, в IV в. посетивший Константинополь, так писал об
этой одержимости: «Попроси у человека мелочь, и он ударится в
философствования о Рожденном и Нерожденном… Спроси, готова ли
твоя ванна, и слуга заявит, что “Сын был сотворен из ничего”».

Гунны, готы и вандалы


С начала 370-х гг., всего через тридцать лет после смерти Константина
Великого, в Константинополь стали поступать известия о набегах
гуннов (их также называли скифами), появившихся на берегах Дуная.
Прирожденные наездники и воины, они говорили на непонятном языке.
Рыскающие банды темноволосых и невысоких лучников на конях могли
за месяц покрыть расстояние в тысячу миль. Одеждой им служили
сшитые крысиные шкурки, питались они кореньями и сырым мясом,
согревая его меж ляжек. Они умели строить осадные башни и
стенобитные орудия и с их помощью громили города на своем пути. По
следам гуннов в Европу хлынули толпы оседлых и кочевых народов,
жаждущих прибрать к рукам пастбищные земли и обложить данью
захваченные территории.
Современные исследователи ДНК предполагают, что «вторжение»
гуннов было, скорее, постепенным проникновением: гунны смешались с
местными германскими племенами, известными как готы. Однако
воины в их авангарде были подобны поршню, всаженному в узкое
преддверие Европы. Вскоре они вытеснили в Центральную Европу
остготов и вестготов, а затем вандалов и бургундов. Теперь уже эти
народы стали мигрантами и потянулись вдоль римских рек и римских
дорог. Империя подвергалась двойной опасности: со стороны гуннов и
со стороны тех, кого они заставили сняться с насиженных мест.
Римские солдаты, чиновники и сборщики налогов прятались в
укрепленных цитаделях или бежали обратно в Италию. Центральная
Европа осталась без защиты.
В 379 г. константинопольский император Феодосий I (379–395)
попытался воссоединить империю, но теперь это была империя,
охваченная мятежами и религиозными раздорами. Еще в 374 г.
миланский префект Амвросий неожиданно для него самого был
посвящен в епископы и призван вести кампанию в защиту Никейского
символа веры от арианства. Амвросий забаррикадировался в миланской
базилике, защищаясь от императора Западной империи арианина
Валентиниана II. Он даже отлучил от церкви Феодосия, когда тот
приказал казнить 7000 жителей Фессалоников за то, что те убили своего
правителя. Главы римской церкви постепенно прибирали к рукам
светскую власть.
Среди тех, кого гунны выгнали с Балкан, оказался и король
вестготов Аларих, который, как и большинство местных правителей в
империи, был арианином и обученным римским солдатом. Аларих
участвовал в подавлении мятежа германских франков, а после,
посчитав, что заплатили ему недостаточно, повел свою армию на юг, в
Грецию, и в 395 г. разграбил Афины. В 401 г. он явился в Италию, где
понес унижение от нового западноримского императора, сына Феодосия
Гонория (393–423), который тогда был еще подростком. В 402 г.
Гонорий перенес свою столицу из Милана в Равенну, которая была
лучше защищена. Аларих провел в Италии восемь лет и в 410 г.
последний раз обратился к Гонорию, потребовав для себя высший
командный пост в императорской армии. Получив пренебрежительный
отказ, он двинулся на Рим, захватил город и на три дня отдал его на
разграбление своим солдатам — первое подобное унижение за всю
историю имперской столицы. Несмотря на шокирующие сообщения о
произведенном ими опустошении, надежные источники говорят об
«удивительном милосердии» готов. Имущество они, конечно, забирали,
но домов разрушили не так много.
К этому времени в Галлии царила полная неразбериха, вызванная
миграцией вандалов, бургундов и прочих бежавших от гуннов племен.
В 410 г., после разорения Рима, Гонорий в отчаянии писал своим
британским подданным, сообщая, что у него не хватит легионов, чтобы
защитить их от вторжения германских племен, уже осевших вдоль
восточных побережий Британии. Он советовал им «предпринять шаги к
самозащите». Англы, юты и саксы воспользовались шансом и
двинулись на запад через всю Британию, постепенно вытесняя
британцев-христиан на западные, так называемые кельтские окраины.
Именно в изолированных общинах Уэльса, Корнуолла и Ирландии
отыскало северное христианство временный приют.
В это же время вестготы вытеснили из Испании предыдущих
захватчиков-вандалов во главе с королем Гейзерихом, которые через
Гибралтарский пролив переправились в Северную Африку. Здесь они
двинулись вдоль побережья на восток, захватывая территории, со
времен республики служившие житницей Рима. В 430 г. вандалы
осадили город Гиппон (территория современного Алжира), где родился
теолог и отец церкви святой Августин. Августин получил образование в
Карфагене, преподавал в Милане и вернулся в Гиппон уже как ученый,
писавший богословские труды, опираясь на собственное понимание
философии. В итоге к 439 г. Гиппон и Карфаген оказались в руках
вандалов, а Средиземное море перестало быть внутренним морем
Римской империи.
Восточная Римская империя ничем не могла помочь Западной в ее
бедах. Ее саму раздирали на части религиозные ереси. Арианство
искоренить не удалось. Сирийский монах Нестор вопрошал, как
Христос может быть «вечным» и стоять наравне с Богом, если он со
всей очевидностью жил и умер как человек. На церковном соборе 431 г.,
созванном Феодосием II в Эфесе, несторианство было предано анафеме,
и Никейское (ортодоксальное) христианство воспряло. Собор осудил
затянувшуюся веротерпимость и постановил считать ересью все
отклонения от Символа веры, назначив за них наказание в виде
ослепления и нанесения других увечий. Также был установлен
пасхальный церемониал и почитание Страстной недели. Последующие
соборы, состоявшиеся в 449 и 451 гг., оказались еще более жаркими, а
темы обсуждения — еще более туманными. На Халкидонском соборе
451 г. папа римский Лев I предложил компромисс по вопросу
«единосущности» Бога и Христа. Разделенная империя имела теперь и
разделенную веру. «Вселенскую» церковь атаковали ариане на западе и
несториане на востоке.

Аттила и крах империи


В 431 г. гунны обзавелись харизматичным вождем в лице задиристого
Аттилы (434–453). О нем писали, что он был «рожден в мир, чтобы
сотрясти народы, бич всей земли». Его выпученные глаза и
устрашающая внешность вселяли ужас в каждого, кто переходил ему
дорогу. Но говорили и о том, что он был «сдержан в поступках, велик в
советах, милостив к просителям и снисходителен к тем, кто находился
под его защитой». В 443 и 447 гг. он приводил свои армии к стенам
Константинополя. Каждый раз защитники города отражали его атаки и
платили ему дань, чтобы он отступил. В конце концов воинственный
преемник Феодосия Маркиан (450–457) отказался платить гуннам и
прогнал их со своих земель.
Аттила отправился в Галлию, где столкнулся с силой, которой в ту
пору не было равных в истории Европы. В 451 г. римский полководец
Флавий Аэций и вестготский король Теодорих I, чтобы дать отпор
врагу, который представлял общую для всех опасность, собрали войско
из римлян, франков и готов. Впервые римские армии объединились с
варварскими, чтобы отразить внешнюю угрозу. Это войско было первой
«европейской армией». В битве на Каталаунских полях в 451 г.
коалиция одержала победу. Аттила отступил и увел свои потрепанные
полчища в Италию. Население региона Венето, расположенного на
северо-востоке Италии, попряталось от него на малонаселенных
островах в прибрежной лагуне. Так возникла Венеция. Европе стоит
поблагодарить Аттилу за это ценное приобретение.
Итальянский поход стал последним предприятием Аттилы. Папа
Лев I присоединился к делегации, которая убедила гуннов отойти к
Дунаю, — там, на территории современной Венгрии, они и
обосновались. Аттила умер в 453 г., истек кровью на руках остготской
девы, с которой только что «обручился». Несмотря на поражение
Аттилы, вторжение гуннов, как и набеги готов Алариха, еще раз
показало, как уязвима Европа перед армиями, проносящимися с востока
на запад по ее центральным равнинам. Римские граждане и колонисты,
многие сами полуварвары, искали защиты не у далеких имперских
армий, но в укрепленных городах, где они присягали на верность тому,
кто мог обеспечить им безопасность. На смену империи пришла власть
военных диктаторов.
Но для израненной Италии надежды на мир не было. В 475 г.
римский военачальник по имени Орест, бывший приближенный
Аттилы, захватил власть в Равенне и провозгласил своего
пятнадцатилетнего сына Ромула императором, дав мальчику громкое
имя Ромул Августул. Каким только издевательствам не подвергают
отцы своих сыновей! На следующий год мальчика сверг римский солдат
германского происхождения Одоакр, который не потрудился принять
титул императора, но именовал себя королем Италии, а своей столицей
сделал Равенну. Исходя из этого, 476 г. принято считать годом
официальной кончины Римской империи, хотя восточная империя —
Византия — просуществует еще тысячу лет.

Хлодвиг и Теодорих
Термин «темные века», каким называли три столетия, прошедшие
между падением Рима и воцарением Карла Великого, больше не в ходу
у историков. Но он довольно точно описывает Европу, пораженную
размером потери, бредущую в неопределенное будущее. В 481 г.
пятнадцатилетний мальчишка по имени Хлодвиг из клана Меровингов,
сделанный из более прочного материала, чем Ромул Августул, стал
вождем франков, живших на землях, которые позже назовут Бельгией.
Хлодвиг (481–511) повел воинов по Галлии, подчинив себе земли от
Рейна на востоке до Луары на западе. Затем он двинулся на юг, чтобы
завоевать принадлежавшую вестготам Аквитанию. К началу VI в. он
властвовал над территориями от Кёльна до Пиренеев. Своей столицей
он сделал Париж, а имя его изменилось, превратившись в Людовика,
Людвига и Луи.
Хотя Хлодвиг по рождению был язычником, его подданные по
большей части исповедовали арианство. Около 492 г. он женился на
бургундской принцессе Клотильде, которая, что нетипично для
бургундов, была не арианкой, но принадлежала к католической церкви.
Клотильда настаивала, чтобы ее новоиспеченный супруг тоже принял
католичество. В условиях, когда вера вождя диктует веру и всему
племени, такое обращение сыграло решающую роль. Будь Клотильда
иной веры, другой могла бы стать и судьба христианства. С этого
момента и далее французские короли с замечательным постоянством
присягали на верность Римскому престолу.
В этот же период балканские остготы подчинились Теодориху
Великому. Он вырос в Константинополе, попав туда в качестве
заложника, гарантирующего примерное поведение остготов, и
пользовался покровительством императора Флавия Зенона. В 488 г.
Зенон приказал Теодориху вернуться к своему народу и завоевать
Италию от имени императора Восточной Римской империи. Для
достижения этой цели требовалось устранить итальянского короля
Одоакра, что Теодорих и сделал в 493 г., пригласив Одоакра на обед и,
по слухам, разрубив его пополам от плеча до паха.
Сидевший в Париже Хлодвиг признал Теодориха королем Италии и
скрепил мир, в 493 г. отдав ему в жены свою сестру Аудофледу. И это
несмотря на то, что Теодорих был убежденным арианином и строил
арианскую базилику Святого Аполлинария, которая стоит в Равенне и
по сей день — уже как католическая церковь. Сохранилась даже
большая часть оригинальной мозаики. Теодорих дополнительно
укрепил свои позиции, выдав дочерей замуж за вождей бургундов,
испанских вестготов и африканских вандалов. Так была изобретена
брачная дипломатия. С этого момента и далее политический облик
Европы определялся постоянно меняющимися отношениями между
тремя группами народов, обитавших на землях, которые станут
Италией, Францией и Германией — ранее в тексте я использовал эти
названия исключительно для удобства.
Дела в Римской церкви также приняли новый оборот. Монастыри
первоначально возникли в восточной церкви, в том числе в Египте.
Теперь же они появились и на западе. Около 500 г. молодой священник
по имени Бенедикт был так удручен состоянием дел в церкви, что
удалился от мира, чтобы вести скромную жизнь в труде и молитве. В
529 г. он присоединился к общине «братьев» и основал монастырь в
Монте-Кассино к юго-востоку от Рима. «Правила», которые должна
была соблюдать братия Бенедикта, стали уставом западного
монастырского движения. В христианстве появилась ветвь,
сохранявшая верность Риму, но автономная и не включенная в Римскую
иерархию. Монастыри стали безопасным клапаном для выпуска
внутреннего инакомыслия, «верной оппозицией». Монастырское
движение ширилось, сплетая собственную могучую сеть, государство
внутри государства христианского мира. Бенедиктинский монастырь в
Монте-Кассино просуществовал почти полторы тысячи лет, пока в 1944
г. бомбардировки союзников не стерли его с лица земли [7].

Юстиниан и Велизарий
Хлодвиг и Теодорих, отцы-основатели средневековой Европы, умерли
один в 511-м, а другой в 526 г. Как Греция оставила свою культуру в
наследство Риму, так и Рим передал свою культуру королям и дворам
северных племен, которые постепенно становились оседлыми. Они
селились в римских городах и перенимали римский образ жизни. Они
общались друг с другом на латыни. Но потенциально плодоносное
сращение северной предприимчивости и южной культуры оказалось
непрочным. Дело упиралось во власть, а власть упиралась в
преемственность. Все созданное могло быть растрачено и уничтожено
слабыми наследниками.
Стабильность, обретенная благодаря союзу Хлодвига и Теодориха,
пережила их ненадолго. Италию снова преследовали призраки
прошлого. К началу VI в. от Восточной империи остались жалкие крохи
в Леванте и на берегах Черного и Эгейского морей.
Константинопольский двор проматывал богатство прошлого и прибыль
от торговли с Востоком. В 518 г. Юстиниан, племянник императора
Юстина, стал его приемным сыном, а через девять лет соправителем и
наследником (527–565). Юстиниан I Великий был компетентным и
амбициозным императором. Он реформировал имперскую систему
управления и улучшил отношения с Римской церковью.
Юстиниан шокировал Константинополь, выбрав себе в жены
актрису и куртизанку Феодору, дочь циркача. Юстиниан ее обожал, и
она стала ему замечательной помощницей, проницательной и
рассудительной; в наши дни Феодора — икона феминистского
движения. Благодаря их современнику, историку Прокопию
Кессарийскому, Юстиниан и Феодора яркими звездами сияют в истории
того смутного времени. Они столкнулись с непростой задачей.
Возобновилась война с Персией, а в Константинополе вспыхнула
вражда между «синими» и «зелеными» — партиями болельщиков
соперничающих команд колесниц, гонки которых устраивались на
ипподроме. В 532 г. столкновения между ними переросли в восстание
«Ника», превратившее полгорода в выжженные руины. Юстиниан хотел
бежать, но Феодора уговорила его остаться, а его верный полководец
Велизарий восстановил порядок, убивая бунтовщиков сотнями.
Воспрянув духом, Юстиниан I принялся укреплять свою власть. Он
заключил мир с Персией, а в 532 г., через два столетия после
Константина Великого, начал строительство Айя-Софии —
величественного константинопольского кафедрального собора. Когда в
537 г. стройка была окончена, Юстиниан сказал: «Соломон, я превзошел
тебя». Святая София, крупнейшая и великолепнейшая церковь
христианского мира, дожила (уже в роли мечети) до наших дней.
Юстиниан I свел законы империи в Кодекс Юстиниана, на котором
позже основывались все юридические школы Средневековья. Опираясь
на римскую и христианскую традиции, кодекс утверждает идею
равенства перед законом, но также и исключительные права
христианской церкви.
Потом Юстиниан принялся за свой величайший проект: он хотел ни
больше ни меньше как завоевать Западную Римскую империю. К тому
времени Италия принадлежала остготам, Африка — вандалам, Испания
— вестготам, а Галлией (Францией) правили франки. В лице Велизария
Юстиниан I нашел полководца редкого таланта и еще более редкой
верности. Гиббон описывает его так: «высокий рост и величественная
осанка… отважен без опрометчивости, осторожен без трусливости, то
медлителен, то тороплив — сообразно с требованиями данной минуты».
Его жена Антонина, как и Феодора, происходила из театральной среды
и всю жизнь была его верной спутницей в военных кампаниях. В 533 г.
Юстиниан I отозвал Велизария с полей Персидских войн, снабдил его
крупной армией и флотом и отправил покорять Карфаген. Велизарий
вернулся с победой и привез с собой священную еврейскую менору
(ритуальный подсвечник), вывезенную из Иерусалима в Рим
императором Веспасианом (позже вандалы увезли его из Рима в
Африку). Менору торжественно вернули в Иерусалим.
В 535 г. Юстиниан послал Велизария добыть для него гораздо более
ценный приз — Италию. И снова успех: сначала Неаполь, затем Рим и,
наконец, Равенна покорились Константинополю. Но итогом стал не
мир. Четыре года вождь остготов Витигес вел против Византии
партизанскую войну, и в итоге победа Велизария потускнела:
Юстиниану пришлось править опустошенной землей. Когда в 540 г.
Велизарий вернулся на восток, чтобы ответить на очередной вызов
Персии, остготы под командованием нового лидера Тотилы с легкостью
вернули себе контроль над территорией.
На этот раз колеблющемуся Юстиниану I не хватило ресурсов для
решительного ответа. Тотила просил признать его подчиненным
императору королем Италии, но Юстиниан ему высокомерно отказал. В
552 г. стареющий император приказал придворному евнуху Нарсесу
отвоевать Италию обратно, что тот с успехом и сделал. Испания тоже
ненадолго попала в сферу влияния Византии, и Юстиниан наконец-то
мог считать, что «римская» империя восстановлена как минимум на
берегах Средиземного моря. Велизарий и Юстиниан I умерли в 565 г. с
разрывом в несколько месяцев, но вернули Византии некоторую
уверенность в себе.
Однако цену за это пришлось заплатить ужасающую. Меньше чем за
полвека Юстиниан I порвал в клочки Италию, которую Теодорих к тому
времени уже поставил на путь к государственности. Римские акведуки
были перекрыты, сенат распущен, народ умирал от голода и болезней.
Как сказал Тацит (цитируя шотландского вождя), «они опустошили
землю и назвали это миром». Через три года после смерти Юстиниана
старые свары возобновились. Стены Константинополя могли защитить
столицу, но сокращающаяся империя по-прежнему страдала от атак
персов с востока, славян и болгар с севера. Город был отрезан от
далекой Европы, которую он только что разорил и где выжить теперь
мог лишь самый приспособленный. Империя Юстиниана I была
фантазией одного правителя и триумфом одного полководца. Из
множества дат, которые предлагается считать окончательным крахом
Римской империи, смерть Юстиниана I в 565 г. кажется мне самой
убедительной.
С этого момента и далее мы видим, как меняются контуры Европы.
Подобно амебе, она раздувается на запад и сокращается с востока, где
все чаще вступает в контакт с новыми империями, экономиками и
культурами Азии. Никогда еще с момента Саламинского сражения
концепция Европы как «континента» не казалась такой неубедительной.
На севере старые германские племена начали покидать Скандинавию,
чтобы торговать, а зачастую и воевать с соседними народами, подобно
тому как греки в свое время выходили за пределы бассейна Эгейского
моря. Западное Средиземноморье было обескровлено. Войны
Юстиниана I превратили Северную Африку, Испанию и Италию не
столько в новую империю, сколько в ее разграбленные реликвии.
Европа была не готова отразить натиск новых захватчиков с востока.
4

Эпоха Карла Великого


560–840 гг. [8]

Григорий Великий
Сердце старой империи — Италия, ныне место обитания поверженных
остготов, — было беззащитно перед анархией и вторжением. В 568 г.
вышедшее из Скандинавии племя лангобардов вместе с другими
германскими племенами двинулось через Альпы на запад в поисках
нового дома. Они взяли Милан и Павию и к 572 г. подступили к Риму.
Чума обошлась Вечному городу в треть его и так убывающего
населения. От почти миллионного некогда населения в Риме осталось
едва ли тридцать тысяч жителей. Правил ими тридцатилетний префект
по имени Григорий, который вскоре бросил это безнадежное занятие и
оставил свой пост, чтобы основать монастырь на вилле отца недалеко от
Рима. В 579 г. папа Пелагий II уговорил его отправиться в
Константинополь с просьбой о помощи в борьбе с лангобардами.
Помощи добиться ему не удалось, но по возвращении в 590 г. Григория
«на основании единодушного одобрения» избрали папой римским.
Так как Рим к тому времени давно уже не был столицей, папа
Григорий I пользовался в городе неограниченной властью. Он
откупился от лангобардов, убедив их оставить Рим в покое, и начал
некрасивую ссору с восточным патриархом Иоанном IV — из-за того,
что последний в 588 г. взял себе титул «экуменический» (то есть
вселенский), что предполагало, будто он властвует и над западной
церковью тоже. Не церемонясь, Григорий I называл Иоанна «предтечей
Антихриста».
За четырнадцать лет папства Григорий I (590–604) удостоился
звания Великий. Он переработал католическую литургию, не
оглядываясь на мнение Константинополя. В церковной традиции
считается, что Григорий I заложил основы песнопений, известных как
григорианский хорал. Он уничтожал развалины Древнего Рима, чтобы
языческие храмы не отвлекали паломников от христианских церквей и
святынь. Первый монах на посту папы, Григорий I страстно желал
распространять христианство с помощью миссионерства. Там, где
Древний Рим для расширения своей власти в Европе использовал
легионы, он прибегал к помощи аббатов, приоров и монахов. Григорий
Великий — первый из отцов церкви, чья яркая индивидуальность
выделяет его в истории того периода: он был умным, рассудительным и
уверенным в себе человеком. Историк Кристофер Уикхем пишет, что
«испытал бы истинное удовольствие от встречи с Григорием», одной из
немногочисленных ярких фигур той эпохи.
Около 595 г. Григорий наткнулся на римском рынке на двух
светловолосых рабов, о которых он, по легенде, сказал, что они non
Angli sed angeli — не англы, но ангелы. При римлянах Британия была
христианской, но к тому времени по большей части вернулась к
англосаксонскому язычеству. Папа приказал римскому приору
Августину ехать на север и «вернуть заблудших овец» обратно в стадо.
Не особо обрадованный поручением Августин в 597 г. сошел на берег в
Кенте, где он и еще сорок монахов быстро обратили в христианство
кентского короля Этельберта при содействии его королевы Берты,
франкской христианки. Миссия Августина порадовала Григория
Великого: «Господь даже край земли привел к вере». Возможно, так и
случилось на юге Британии, однако в западных и северных областях,
населенных потомками древних кельтов, все еще был в ходу так
называемый Айонский обряд святого Колумбы. Только в 664 г. синод в
Уитби наконец латинизировал если не всю Британию, то хотя бы
Англию.
А на материке со смертью Хлодвига распалась и его империя. По
франкскому обычаю владения его не перешли к старшему сыну, а были
разделены между всеми наследниками мужского пола. Такое частичное
наследование подходило кочевым народам, разделявшим завоеванное
между родичами, но оказалось губительным для целостности
зарождающегося государства, которому нужна надежная и непрерывная
преемственность знати, торговцев и крестьян. Больше всех от раздела
выиграла церковь. Она добилась для себя правовой неприкосновенности
и освобождения от уплаты налогов и военной службы. Епископы и
аббаты наращивали богатство и власть над душами людей. Церковь
обеспечивала правителей обученными управленцами и дипломатами. И
самое главное, она поддерживала связь времен, до некоторой степени
сохраняя традиции классического образования. Собственно говоря, к
моменту смерти Григория Великого в 604 г. из руин старой империи
восстала новая — Римская церковь. По своему величию и
организованности и по способности внушать верность себе она в те
времена была достойной преемницей Рима.

Персия и ислам
На рубеже VII столетия настала очередь Константинополя
противостоять смертельной угрозе. Императора Ираклия I (610–640) с
севера поджимали славяне, болгары и авары, а с востока —
воспрянувшая Персидская империя. Персы прошли Сирию, в 614 г.
взяли Иерусалим и отрезали Константинополь от поставок зерна. В
конце концов они подступили к стенам города, где, по утверждению
Гиббона, от них попытались откупиться, предложив им «тысячу
шелковых нарядов, тысячу лошадей и тысячу девственниц», в которых
город явно не испытывал недостатка. В ходе дерзкой зимней кампании
Ираклий I отбросил персов, вытеснил их вглубь Месопотамии и в 627 г.
разбил в битве при Ниневии.
Однако Византия недолго наслаждалась своей победой, поскольку
ослабленная Персия оказалась уязвимой перед новой беспрецедентной
силой — арабами. В 632 г. смерть пророка Мухаммада в Медине
вызвала шквал рьяного экспансионизма. Конные арабские армии
захватили Месопотамию, вошли в Сирию, а в 635 г. взяли Дамаск.
Следующим пал Египет: в 642 г. была взята Александрия. За ней
последовала Северная Африка. В мгновение ока христианский мир,
владевший Средиземным, Черным и Каспийским морями,
дотянувшийся до берегов Нила и Тигра, неузнаваемо изменился.
Великие города античности — Антиохия, Дамаск, Александрия и
Карфаген — сдались исламу, а с ними чуть ли не треть населения
христианского мира. Никакое другое событие в истории Европы так
наглядно не изменяло и не закрепляло представление о том, где
проходит ее граница с Азией.
Христианство не было готово к такой беде. Вера Восточной
Римской империи погрязла в богословской схизме и гонениях на
инакомыслящих. Провинции жили в страхе, что их обвинят в ереси и
отлучат от церкви: Ираклий как раз принялся насаждать
ортодоксальную веру среди своего измученного войной народа. Подход
же мусульман поначалу был терпимым: они не стремились обращать
народы в свою веру, они лишь хотели подчинить их и заставить платить
дань. Изучая историю Шелкового пути, Питер Франкопан подчеркивал
сочувствие, с каким ранний ислам относился к вере, распространенной
на Ближнем Востоке: «Идейный посыл выглядел знакомым, был
обращен к каждому и, казалось, смягчал остроту разобщающих споров,
которые так нервировали христиан».
В результате ислам, выйдя из Месопотамии, обрел широкую
поддержку среди евреев и христиан-диссидентов, живших на
завоеванных территориях. Тем не менее очаги христианского
вероисповедания на Ближнем Востоке пережили Средние века и
сохранились до наших дней. Александрия не лишилась своего статуса и
по-прежнему оставалась центром как эллинистической, так и
христианской культуры. Копты Египта не боялись, что их объявят
еретиками. Но в целом территории, завоеванные мусульманами в VII в.,
так и не вернулись к христианству. Христианскую веру ждали
холодные, иногда враждебные отношения с породившей ее землей.
Карл Мартелл и Пипин Короткий
Новый правитель франков Пипин Геристальский (687–714) принялся
заново собирать воедино земли Хлодвига. В 687 г. он взял под контроль
Северную Францию, затем подчинил себе Бургундию и Аквитанию, а
также территории вдоль Рейна. Его сын Карл Мартелл (714–741)
пробился на север до Фризии и Нижних земель (территория
исторических Нидерландов), а на юге дошел до границ лангобардской
Италии. Но величайший вызов ждал его на западе. В 711 г. армия
Омейядов переправилась из Африки через Гибралтарский пролив в
Испанию. К 719 г. мусульмане завоевали всю Иберию, кроме Страны
Басков. Затем они перевалили через Пиренеи и углубились во
франкские земли, добравшись до Гаронны и Роны. На востоке силы
Омейядов атаковали Константинополь, где император Лев III в 718 г.
едва от них отбился, после чего арабские полчища двинулись по
Балканам.
Это было самое серьезное нашествие на Европу со времен падения
Рима. Христианский мир столкнулся не только с армией завоевателей,
но и с религией — единой и терпимой к верованиям покоренных
народов. В 732 г. после серии наступлений и отступлений на юге
Франции армия под командованием Абдур-Рахмана совершила переход
из Испании в Гасконь и далее — в сердце франкских земель. Мартелл
собрал войско и дал Рахману бой в битве при Пуатье (при Туре).
Продвижение Омейядов было в конце концов остановлено.
Важность этой победы для судеб средневековой Европы — предмет
жарких дискуссий. Угроза была реальной и бесспорной: арабы
захватили Испанию, угрожали Италии из Северной Африки и
нацелились на Константинополь и Балканы. Гиббон приходит к выводу,
что, если бы Мартелл проиграл битву при Пуатье, сегодня в Оксфорде
учили бы Коран. Кеннет Кларк соглашается, что без Мартелла
«западной цивилизации могло бы и не быть… мы были на грани
выживания». Ретроальтернативный подход к истории привлекателен
тем, что его приверженцы могут пререкаться до бесконечности: кое-кто
сегодня считает события при Пуатье не более чем крупным
грабительским набегом. И действительно, ответная франкская
экспедиция вскоре отбила у арабов ряд областей на севере и западе
Испании, а империя Омейядов переросла самое себя и распалась. За
восстанием берберов в 741 г. последовал переворот в Ираке в 750 г., и
на смену Омеяйдам пришли Аббасиды. Исламский мир был к этому
времени так же расколот религиозными распрями, как и мир
христианский. Вряд ли арабы смогли бы долго удерживать Европу в
подчинении.
Однако, несмотря на раскол, ислам прочно укоренился в Испании. В
756 г. Кордова провозгласила себя независимым эмиратом и
просуществовала в этом статусе до XIII в., а Гранада покорилась
христианской Кастилии только в XV столетии. Население Кордовы
выросло до 500 000 человек. Рынки ее процветали, религиозная жизнь
отличалась терпимостью, а улицы украшали красивые аркады,
прохладные фонтаны и ночное освещение. Один из правителей, халиф
Кордовы Аль-Хакам II (961–976), открыто держал мужской гарем и
наложницу-христианку, а кроме того, построил библиотеку, не
уступающую Александрийской. О нем редко упоминают в книгах по
истории Европы.
В 741 г. умер Карл Мартелл. Его сын Пипин Короткий (751–768)
сохранил владения отца, но внес одно существенное изменение.
Официально он был не более чем франкским главнокомандующим,
носил титул майордома и страстно желал, чтобы папа римский его
короновал. В то время папе Стефану II требовалась помощь иного
свойства. В 751 г. армия лангобардов захватила Равенну и потребовала
от Рима непомерной дани. Стефан II поступил так, как не поступал еще
ни один папа до него. Он покинул Италию и отправился на север ко
двору Пипина, который располагался недалеко от Парижа.
Предложенная им сделка была простой: папа провозгласит Пипина
королем франков и «патрицием римским», если тот, в свою очередь,
поможет папе отразить натиск лангобардов на Рим.
Обе стороны честно исполнили принятые обязательства. В 754 г. в
Реймсе папа Стефан II короновал Пипина, а заодно и его сыновей
Карломана и Карла (будущего Карла Великого). Пипин, в свою очередь,
вторгся в Италию и заставил лангобардов вернуть Равенну папе. Кроме
того, им пришлось уступить ему часть итальянских территорий от
Равенны до Рима. Так называемая Папская область обеспечивала папу
источником дохода и служила буферной зоной для защиты от
лангобардской агрессии. Эту землю станут называть «Пипинов дар».
Однако на территории, составлявшие этот дар, по-прежнему
претендовала Византийская империя, Константинополь не признал
право Пипина распоряжаться ими. На свет божий явилась знаменитая
фальшивка «Константинов дар», якобы документ IV в., утверждавший,
будто Константин подарил принадлежавшие ему итальянские земли
Римской церкви. В любом случае передача земель прочно скрепила
союз Франции и Рима.
Карл Великий
В 768 г. Пипин разделил королевство между двумя сыновьями, которые
немедленно рассорились. Все, что нам известно: через три года
Карломана уже не было в живых. По слухам, он умер в результате
обильного носового кровотечения. После этого Карл прибрал к рукам ту
часть Франции, что принадлежала его малолетним племянникам,
присоединив ее к своим собственным владениям, которые
располагались в основном на территории современной Бельгии и
Германии. Карл Великий (768–814) был по тем временам гигантом: рост
его превышал шесть футов (182 см). Он был бородат, носил накидку из
овечьей шкуры и штаны с подвязками. Он именовал себя королем
франков и прижил восемнадцать детей от десяти жен и наложниц
(точное число тех и других неизвестно).
На протяжении почти всего своего царствования Карл Великий
воевал, раздвигая франкские границы, установленные Хлодвигом,
Мартеллом и Пипином. Он захватил языческую Саксонию и
католическую Баварию на востоке и Каталонию на юге. В 774 г. он
вторгся в Италию и провозгласил себя королем лангобардов. С римских
времен никому не подчинявшиеся германские племена, жившие за
Эльбой, тоже покорились Карлу Великому, хотя многие из них по-
прежнему оставались язычниками. Как и все скандинавы, они
проводили свои обряды в священных рощах Одина (или Вотана).
Франция и Германия уже говорили на языках, которые произошли от
латинского, но германские франки по-прежнему общались на родном
языке Карла Великого — древневерхненемецком.
Карл хотел превратить свою столицу Ахен в северный Рим.
Дворцовую капеллу он построил по образцу равеннской базилики Сан-
Витале, а для ее украшения выпросил у папы мозаику из Равенны. Карл
был убежден, что, как христианский король, он обязан учиться. Он
говорил на латыни, хотя искусством письма так толком и не овладел.
Среди ученых, которыми он себя окружил, выделялся добродушный
английский монах Алкуин из Йорка (735–804), библиотека которого
считалась лучшей в Северной Европе. Алкуин возглавил Палатинскую
академию в Ахене, стал духовным наставником короля и вдохновил так
называемое Каролингское возрождение.
В 800 г. Карл Великий отправился в Рим, дабы оградить папу Льва
III от обвинений в продаже церковных должностей и прелюбодеянии,
сфабрикованных его врагами. На праздновании Рождества 800 г. Лев
отблагодарил Карла рождественской мессой в соборе Святого Петра и
титулом «император». Он прекрасно понимал, что этот франкский
монарх будет ему более надежным союзником, чем далекий
Константинополь. Карл Великий беспокоился, что его новый титул
разозлит константинопольского императора, но принял его и с
гордостью отчеканил титул на своих монетах.
Это событие ознаменовало появление на карте Европы Священной
Римской империи, которая просуществует вплоть до 1806 г., когда
будет ликвидирована в ходе Наполеоновских войн [9]. Ядро империи
составили немецкоязычные территории Центральной Европы — на
самом деле полное ее название звучало как «Священная Римская
империя германской нации». У этой империи не было столицы, армии и
государственной казны, а много позже Вольтер высмеивал ее, называя
«не священной, не Римской и не империей». Но властители, носившие
титул императора, ценили его за пышность, а папский престол — за
власть, которую им давало право передачи титула. Сильные императоры
эксплуатировали верность императорскому трону, чтобы собирать
армии; слабым приходилось признавать подчиненных правителей
«независимыми». Сам факт существования империи вплоть до XIX
столетия препятствовал консолидации как Италии, так и Германии.
Даже сегодня к идее этой свободной конфедерации обращаются
защитники децентрализованного и приспособленного к местным
условиям Европейского союза.

Верденский договор
Когда Восточная империя сжалась до Малой Азии и горстки
средиземноморских аванпостов, Карл Великий, светский глава
западного христианского мира, стал первым человеком после римских
императоров, способным подчинить себе хотя бы центральную часть
Европы. В этой своей роли он стал главной фигурой раннего Евросоюза.
Но с Каролингами случилось то же самое, что и с Меровингами: мощь
империи измеряется надежностью ее преемственности. Когда в 814 г. в
возрасте 72 лет Карл Великий скончался, его двор погрузился в
глубокую скорбь и понятную нервозность. Вскоре над империей вновь
нависло проклятие наследования в равных долях. Наследник Карла
Людовик Благочестивый (814–840) опять разделил страну, на этот раз
— между своими тремя сыновьями, которые после его смерти развязали
братоубийственную войну, продлившуюся три года. Закончилась она в
843 г. заключением Верденского договора, в котором братья обговорили
условия раздела империи деда. Никакой другой договор не оказал
такого сильного влияния на историю ранней Европы.
Согласно Верденскому разделу, земли к западу от Луары/Роны
достались Карлу Лысому. Территории к востоку от Рейна отошли
Людовику Немецкому. Отсюда берет начало история нынешних
Франции и Германии. Меж двух территорий лежала земля, которой
должен был править Лотарь, старший сын Людовика. Ему достались
разрозненные территории к югу от долины Рейна, которые сегодня
называют Бельгией, Эльзасом, Лотарингией, Бургундией и Савойей, а
также королевство лангобардов. На его земле, которая тогда называлась
Лотарингией, стоял и Ахен, столица старого королевства, что
обеспечивало правителю титул императора. В то время как Франция и
Германия отправились каждая своим путем, обзаведясь по дороге
собственными языками, Лотарингия так и не обрела ни стабильных
границ, ни идентичности. Ей было суждено раскалываться на
королевства, княжества и епископства, зачастую шириною в несколько
миль. Но города Лотарингии станут самыми богатыми в Европе — от
Антверпена и Гента на севере до Генуи и Милана на юге. Могущество
здешних городов и плодородные земли вокруг них прельщали многих
европейских правителей, и за право владеть ими велись самые
беспощадные европейские войны.

Новые европейцы

840–1100 гг.

Викинги идут
С уходом Карла Великого централизованная власть, на которой
держалась его империя, ослабла. Как-то раз, когда дни его уже
близились к концу, королю донесли, что на гавань неподалеку напала
банда «норманнов» (северных людей). Атаку отбили, однако король,
как записано в хрониках, не обрадовался, но вгляделся в море и сказал:
«[Я] охвачен великой печалью, потому что я предвижу, какие несчастья
[норманны] принесут моим потомкам и их подданным». Пришло время
викингов. Названные так по слову viks, обозначавшему узкие морские
заливы, на берегах которых они жили, викинги переросли свои фьорды
и тесные поселения и прослышали о заморских богатствах. Они
жаждали новых земель и старых сокровищ.
Викинги путешествовали в длинных мелкодонных лодках с резными
носами, на веслах и парусах, каких доселе не видывали в Европе.
Драккары, в отличие от широких грузовых судов Средиземноморья,
были узкими — приспособленными под нужды вооруженных гребцов.
Эти корабли на сумасшедшей скорости разрезали бурные морские
волны, а малая осадка — всего два-три фута (60–90 см) — позволяла им
подниматься по мелким рекам. На них викинги заходили в самые узкие
водные артерии материка.
Викинги нападали «роем» и представляли собой силу, кардинально
отличающуюся от власти Карла Великого, которая основывалась на
владении землей. Викинги были скорее разбойниками, чем
оккупантами. Им нужны были сокровища, и они без колебаний и без
зазрения совести их забирали, убивая или обращая в рабство всех, кому
не повезло с ними столкнуться. Сначала они нападали на монастыри: те,
как правило, были богаты и никак не оборонялись. Беззащитный
Линдисфарн у берегов Нортумберленда викинги опустошили в 793 г.,
следом, в 795 г., та же участь постигла обитель на шотландском острове
Айона. Другие викинги отправились на восток и, спустившись по
внутренним рекам Руси — Днепру, Дону и Волге, углубились на юг до
Каспийского и Черного морей и подчинили себе местные славянские
народы. Викинги продавали их в рабство на рынках Крыма (английское
слово slave — «раб» — происходит от слова «славяне»). К 840 г. на
берегах крупных русских рек выросли торговые города, а в 860-х гг.
шведский князь Рюрик основал колонии в Новгороде и Киеве.
Сменивший его Олег создал Киевскую Русь. В 860 г. 200 «русских»
кораблей прибыли к Константинополю и опустошили его окрестности,
хотя осада города успехом не увенчалась.
Несмотря на попытки современных историков «гуманизировать»
викингов, в реальности не было в Европе IX в. зрелища ужасней, чем
вид драккаров, причаливающих к речному берегу. Викинги атаковали
побережья материка. В 845 г. они взяли Париж, а в 843 г. — вырезали
население Нанта. Они предали мечу Гамбург и Бордо. Поначалу жертвы
могли откупиться от налетчиков золотом и серебром — отсюда
произошло слово Danegeld («датские деньги»), — но вскоре викинги
начали закладывать торговые посты и подыскивать себе новое место
жительства. Они переходили к оседлому образу жизни.
В 865 г. в Восточной Англии высадился десант данов. Хроники
сообщают о сошедшем на берег «великом войске». Вслед за
вооруженными людьми прибыли грузовые корабли с их женами и
скотом. В 878 г. Альфред, король Уэссекса (871–899), остановил данов в
битве при Эдингтоне в Уилтшире. Он прогнал их из Южной Англии и
убедил их конунга Гутрума принять христианство. Но Альфред
царствовал только в Уэссексе. Захватчики беспрепятственно поселились
в так называемом Данелаге [10], области в Восточной Англии,
протянувшейся на север от Лондона до Йорка. Эта треть Англии
полвека оставалась в руках данов.
Время шло, викинги смешались с местным населением и стали
говорить на местных наречиях. Они дали толчок развитию торговли в
Европе, проложив маршруты по Северному и Балтийскому морям и
путь «из варяг в греки» через всю Россию. В конце X в. они пересекли
Северную Атлантику, которая была не в пример теплее, чем сейчас, и
заселили Исландию. Здесь в 930 г. они основали альтинг — самый
старый из доселе существующих парламентов Европы. Около 1000 г.
Лейф Эрикссон обогнул Гренландию и основал недолго
просуществовавшее поселение в Ланс-о-Медоуз на северной
оконечности Ньюфаундленда, некоторым образом «открыв» Америку.
Всего за два столетия скандинавские племена раскинули по Европе сети
торговли и предпринимательства. Они впрыснули в жилы Европы
деятельную энергию развития.

Венгры и Оттон Великий


Когда викинги начали переходить к оседлому образу жизни и
основывать свои колонии на континенте, от Уральских гор через
Восточную Русь двинулась новая волна миграции. К 860 г. относятся
первые сообщения о появлении мадьяр (венгров) в Крыму. Они явились
подобно гуннам — вооруженные всадники, жадные до земель и добычи.
На западе венгры дошли до Орлеана, а на юге — до Рима. В 910 г. они
разбили войско германцев, а в 924 г. опустошили Прованс. Викинги
были непобедимы на море, а венгров никто не мог остановить на суше.
Несколько лет они разбойничали в Европе, пока против них не поднялся
еще один лидер средневековой Европы, герцог Саксонии Оттон I
Великий (936–973), унаследовавший власть в Германии и в Лотарингии.
В 955 г. он объединил германские герцогства и отбросил венгров в
битве на реке Лех в Баварии. Одетая в кольчуги кавалерия Оттона
одолела превосходящие силы венгров, и последние отступили на
территорию нынешней Венгрии, где и осели.
Оттон, которого часто называют первым правителем современной
Германии, продемонстрировал, насколько для безопасности Европы
важно наличие сильного лидера, способного консолидировать военные
усилия. Он восстановил власть империи в Северной Италии, а в 962 г.
был официально коронован в Риме как император Священной Римской
империи. Он заключил мирные договоры с Польшей и Богемией,
заставив их выплачивать дань. Оттон, по примеру Карла Великого,
утвердил превосходство монархии над Римской церковью. Ни один
папа не займет своего поста, сказал он, пока не поклянется в верности
императору. Но сам он, как и его предшественник, питал слабость к
Риму. Оттон перенес свой двор в Италию и женил сына на византийской
принцессе в надежде укрепить отношения с Константинополем.
Попытка сосуществования в одном городе папы и императора успехом
не увенчалась, хотя бы только потому, как сказал Джон Джулиус
Норвич, что «Оттон считал папу не более чем своим капелланом».
К концу X в. хотя и не вся Восточная Европа, но большая ее часть
была обращена в католичество. Через десять лет после смерти Оттона,
который скончался в 973 г., славяне-язычники из племени вендов,
обитавшие к востоку от Эльбы, восстали, сопротивляясь
насильственному крещению. Ряд пограничных марок, служивших
буферной зоной, установил восточную границу Священной Римской
империи примерно по линии Эльбы. Венды еще два столетия
оставались язычниками. Позже здесь пролегла граница, которая
отделила германские земли, принадлежащие Священной Римской
империи (и Западную и Восточную Германию), от Саксонии и Пруссии.

Владимир и становление Руси


Славянскими народами, расселившимися от Балтийского до Черного
моря, правил в то время князь Владимир Киевский (980–1015),
утверждавший, что ведет свой род от викинга Рюрика. Желая
соответствовать требованиям времени, в 987 г. он отправил в другие
страны послов, которые должны были помочь ему решить, какая вера
наилучшим образом подойдет его народу. Владимир отверг болгарский
ислам за то, что там «только печаль и смрад великий», и за запрет
алкоголя, сказав, что «Руси есть веселие пити». Иудаизм он не принял,
потому что евреи — как и их Бог — лишились своей столицы,
Иерусалима. Германское христианство ему не понравилось, потому что
«в храмах их… красоты… никакой». Зато Константинополь встретил
княжеских послов царским гостеприимством, так что они «и не знали —
на небе [они] или на земле». Умение пустить пыль в глаза сработало,
хотя выбор Владимира, скорее всего, был предрешен заранее.
Годом позже, в 988 г., Владимир женился на Анне, сестре
императора Василия II Константинопольского, и присоединил Русь к
Византийской церкви. Чтобы крестить жителей Киева, все население
города скопом загнали в реку. К строительству церквей привлекли
византийских мастеров, и Десятинная церковь в Киеве сделала
луковичный купол узнаваемой приметой русского стиля. Владимир
отправил своих лучших воинов-варягов (викингов) в Константинополь
на службу императору. Новые связи способствовали развитию торговли
в регионе, и Константинополь вскоре обошел Багдад как главный
торговый город Великого шелкового пути. На берегах Персидского
залива выросла колония викингов, а Швеция познакомилась с
восточными шелками. Владимир мудро считал Русь естественным
союзником Константинополя, а русские позже называли Москву
Третьим Римом.

Норманны остепеняются
Скандинавские родственники Владимира оказались не менее
предприимчивыми. В 876 г. конунг по имени Роллон, который, как
считается, пришел из Дании, вторгся глубоко во французские земли и
захватил город Руан. В 911 г. король франков Карл Простоватый
наконец разрешил ему оставить себе Руан и окрестности, если в обмен
тот будет защищать его королевство от дальнейших набегов. Карл
также потребовал, чтобы Роллон поцеловал ему ногу. Легенды гласят,
что телохранитель упирающегося Роллона, человек гигантского роста,
схватил предложенную ногу и задрал ее ко рту конунга, опрокинув
Карла навзничь. Действуя более дипломатичными методами, Роллон
женился на Поппе де Байё и основал герцогство норманнов,
Нормандию.
В Северном море викинги тоже не снижали активности. В
английское королевство Уэссекс, которое к тому времени отвоевало
обратно большую часть Данелага, в 1015 г. вторглась флотилия из 200
кораблей под командованием датского конунга Кнута, сына Свена
Вилобородого и Сигрид Гордой. Это было полномасштабное
завоевание, несмотря на то что многие даны уже ассимилировались на
этих землях. Исторические записи того времени сообщают нам, что «в
этом великом походе не принимал участия ни один раб или человек,
освобожденный из рабства, никто из простолюдинов или ослабленных
возрастом; одни только благородные». Английский король Этельред II
Неразумный и его англосаксы не могли противостоять пришлым людям,
которые в 1017 г. пронеслись по стране от Уэссекса до Йорка. Кнут
женился на вдове Этельреда Эмме Нормандской и к 1028 г. расширил
свои владения, присоединив к ним Норвегию и часть Швеции. На
четверть века Англия стала частью этой Скандинавской империи.
Богобоязненный Кнут посетил Рим и отправил армию миссионеров
крестить Скандинавию.
Другие норманны двинулись на юг вдоль берегов Западной Европы
и Средиземного моря и добрались до Италии. Возглавляемые Робертом
Гвискаром (1015–1085), который станет герцогом Апулии и Калабрии,
они основали здесь надежный плацдарм. Под командованием Роджера,
брата Роберта, норманны выбили мусульман-сарацин с Сицилии, где до
сих пор встречаются церкви и замки, украшенные в норманнском стиле.
К XII в. вся Южная Италия объединилась под властью королевства
Сицилии — плавильного котла норманнской, итальянской и
североафриканской культур.

Великий раскол
Римские папы давно уже не соответствовали идеальному образу лидера
нового европейского истеблишмента, каким был Григорий Великий.
Папы стали коррумпированными и некомпетентными, а их отношения с
правившими Германией наследниками императора Оттона —
запутанными и часто враждебными. В свое время Карл Великий и
Оттон делали регулярные попытки воссоединить Рим и Византию, но
без всякого успеха. Византийцы казались Западу развращенными и
выродившимися, а те считали жителей Запада варварами-выскочками.
Конфликт восточной и западной церквей долго был и
теологическим, и политическим. Франкские короли в конце концов
задушили арианство, но внутри христианства уже зрел новый раскол.
Теперь мнения разделились по вопросу, сошел Святой Дух от
Отца через Сына или от Отца и Сына. Последнее, так называемый
«тезис о филиокве», предполагает равную, а не второстепенную роль
Христа. Неискушенному человеку это может показаться спором о том,
сколько ангелов помещается на кончике иглы, но этот конфликт
поссорил империи. Кроме того, принципиально важным был вопрос,
Риму или Константинополю должны принадлежать главенство и
решающий голос в установлении церковных догм. Рим не одобрял
обуявших Византию в 730–787 и 815–843 гг. припадков
иконоборчества, вызванных ветхозаветным запретом «не делай себе
кумира и никакого изображения...». В эти периоды было утрачено
множество сокровищ византийского искусства, а от церковных
интерьеров остались одни голые стены, что до сих пор заметно в
старейших сохранившихся православных храмах.
В 1053 г. папа Лев IX обвинил своего соперника,
константинопольского патриарха, в «непревзойденной заносчивости и
невероятном нахальстве…». Он писал: «…вы, полагая, что уста ваши на
небеси, в сущности, своим языком пресмыкаетесь по земле и силитесь
человеческими доводами и умствованиями извратить и поколебать
древнюю веру». Годом позже попытки прийти к компромиссу
закончились оскорблением папских легатов во время их визита в
Святую Софию в Константинополе. Разгневанные послы возложили на
алтарь папскую буллу об отлучении, отрясли прах со своих ног и
вернулись на корабли. Патриарх, в свою очередь, отлучил от церкви
самих легатов. Христианская церковь раскололась окончательно, и
раскол этот не преодолен и по сей день.

Вильгельм — завоеватель Англии


Рим отчаянно нуждался в союзниках, и очевидно, что укрепившиеся
норманны отлично подходили на эту роль. Те из них, что переселились
в Нормандию, прижились там, переняли французский язык и обычаи
рыцарей и приносили ленную присягу парижским королям. Их
общество строилось на основе феодальной иерархии: земля
принадлежала герцогу как сюзерену баронов, рыцарей и вилланов.
Право пользоваться землей вассалы оплачивали налогами и
обязательной службой во время войны. Одна только церковь с ее
храмами в торжественном романском стиле пользовалась финансовой
свободой и сравнительной автономией.
В 1066 г., когда умер Эдуард Исповедник, английский трон
унаследовал граф Эссекса Гарольд (Гарольд II Годвинсон). Шаткое
право англодана Гарольда наследовать власть оспорил не один, а сразу
два других претендента: норвежец Харальд Суровый и Вильгельм,
герцог Нормандии. Последний сделал прозвучавшее довольно правдиво
заявление, что усопший Эдуард, его дальний родственник, сам
пообещал ему корону. Харальд нанес удар первым: он вторгся в
Нортумбрию и захватил Йорк. Но в битве при Стамфорд-Бридже в
сентябре 1066 г. Гарольд разбил его в пух и прах.
Выждав несколько недель, Вильгельм Нормандский высадился в
Кенте и 14 октября 1066 г. сошелся с войском короля Гарольда в битве
при Гастингсе. Здесь вымуштрованная нормандская кавалерия одержала
сокрушительную победу. Гарольд II погиб, и через год Англия
покорилась Вильгельму. Если не считать недолгого сопротивления на
востоке и севере страны, Англия оказалась так же беззащитна перед
нормандским завоеванием, как и перед вторжением данов. Чтобы
рассказать о завоевании и прославить его, изготовили гобелен 70 м
длиной — вышили его в Англии, но выставили на обозрение в
Нормандии, в городе Байё.
Вильгельм Завоеватель (1066–1087) короновался на Рождество, и не
в саксонской столице Винчестере, а в Вестминстере, англо-
нормандском аббатстве Эдуарда Исповедника недалеко от Лондона.
Жители Англии говорили на англосаксонском языке, а официальным
языком властей была латынь, но английский двор еще при Эдуарде
говорил и издавал законы на французском языке. Традиционно
нормандское завоевание рассматривают как столкновение Англии и
Франции, однако прежде всего это было противоборство двух потомков
викингов — событие, принадлежащее не только английской, но и
европейской истории.
Завоевание Вильгельма было необычным. Эту вылазку не
поддержали его же бароны, считая ее частным предприятием герцога,
который в данном случае не вправе был требовать от них исполнения
феодальной военной повинности. Однако Вильгельм добился одобрения
своих действий со стороны папы Александра II, который послал ему
кольцо и свой штандарт. Вильгельм заявил, что не только подчинит себе
англосаксонскую Англию, но и вознаградит тех, кто его поддержит,
раздав им все богатства страны, как светские, так и церковные. Грабить
Англию он собирался с размахом.
Вильгельм сдержал слово. Поразительно, но через пять лет 95%
Англии к югу от Нортумбрии принадлежали нормандцам, а четвертая
часть земель перешла в собственность церкви. Вырученные средства
пошли на реализацию крупнейшего строительного проекта, равных
которому в Европе не случится до XIX столетия. Нормандцы снесли
или перестроили чуть ли не все саксонские соборы и аббатства и
возвели в стране сеть крепостей и укрепленных городов. В 1086 г. была
проведена земельная опись Англии — «Книга Страшного суда». Ничего
подобного не повторится нигде в Европе вплоть до XV столетия. Не
успеет смениться поколение, и налоги уже будут собирать,
подсчитывать и проверять клерки казначейства. Правосудие
осуществляли шерифы и путешествующие по стране суды. Ушли в
прошлое времена, когда нормандцы были грабителями с Севера. Хотя
Англия, а со временем Уэльс и Ирландия формально считались
нормандскими колониями, в действительности они представляли собой
централизованное национальное государство в зародыше. Столетием
ранее Англия была частью скандинавской империи. В 1066 г. она
обручилась с континентальной Европой.

Генрих IV и борьба за инвеституру


В одном вопросе Вильгельм никогда сбивался с курса. Он знал, сколь
многим обязан Риму, который к тому же позволил ему реформировать
недееспособную англосаксонскую церковь. Ее кафедральные соборы,
аббатства, а самое главное, земли Вильгельм передал нормандской
церкви, но возросло и давление на церковь, вызванное ее новой ролью в
светской жизни Европы. Духовная империя росла, и ее интересы
приходили в противоречие, а затем и в столкновение с интересами
правителей на местах. Так как епископства и их доходы лежали в
основе системы местного протекционизма, остро встал вопрос: кто
имеет право ими распоряжаться? Кто же на самом деле император
Священной Римской империи?
Монастырское движение к тому времени представляло собой
влиятельную силу, причем практически неподвластную контролю со
стороны Рима. Даже аскетичные бенедиктинцы пали жертвой комфорта
и коррупции. Появились новые монашеские ордены: клюнийцы (910) и
цистерцианцы (1098), которые завоюют широкую популярность и
обретут влияние в церкви. Рост монашества вызвал строительный бум
небывалого размаха. В XII в. Бургундский клюнийский орден
насчитывал феноменальное число монахов — 10 000 человек,
разбросанных по 1450 монастырям от Англии до Польши и Палестины.
Само аббатство Клюни было самой большой церковью западного
христианского мира — его затмит лишь собор Святого Петра в Риме, и
то после реконструкции в XVI и XVII столетиях.
В 1073 г. папой римским был избран клюнийский монах из Тосканы
по имени Хильдебранд. Он взял себе имя и перенял амбиции Григория
Великого, своего предшественника, жившего в VI в. Спустя два года
Григорий VII (1073–1085) опубликовал программное заявление под
названием Dictatus papae («Диктат папы»), дерзость которого граничила
с манией величия. «Диктат папы» предусматривал абсолютную власть
Римской церкви — не только духовную, но и светскую. Папа получал
право низлагать императоров, назначать и перемещать епископов и
рукополагать священников. Служители церкви должны были жить в
безбрачии. Князья и принцы должны были целовать папе ногу.
Устраняя всякие сомнения, документ гласил: «Римская церковь еще
никогда не ошибалась, она, согласно свидетельству Писания, вечно
будет непогрешимой». Григорий считал себя преемником не только
Карла Великого, но и Римской империи: Quibus imperavit Augustus,
imperavit Christus («Где правил Август, там правил Христос»).
Рискнувшим выразить несогласие грозило отлучение от церкви.
Новый король Германии и император Священной Римской империи
Генрих IV (1056–1106) определенно был с этим не согласен.
Унаследовав власть в нежном возрасте, он, повзрослев, превратился в
своевольного, но здравомыслящего правителя. Большую часть своего
царствования он провел в боях с саксонцами и славянами-язычниками,
жившими по ту сторону Эльбы, но самым злостным его недругом был
папа Григорий. «Диктат папы» и его исключительное право назначать
епископов напрямую угрожали власти и системе протекционизма
Генриха. В 1076 г. король созвал своих епископов на рейхстаг, где они
официально объявили папу Григория VII низложенным.
С этого началась «борьба за инвеституру» — эвфемизм,
обозначавший вражду, часто кровавую, между папством и
наследниками трона Карла Великого. Германские короли наследовали
корону не автоматически, они избирались собранием принцев и
епископов, известных как «князья-выборщики», курфюрсты.
Германское престолонаследие часто, хотя и не всегда, основывалось на
праве крови, но повлиять на решение выборщиков могли и личные
достоинства претендентов, и подкуп. Такая система позволила папе
Григорию VII привлечь на свою сторону выборщиков, находившихся в
оппозиции императору, — принцев и герцогов, которым для
убедительности пригрозили отлучением. Папа осудил «неслыханную
гордыню» Генриха и освободил «всех христиан от клятв верности,
которые они ему принесли».
Это лишило присутствия духа многих сторонников Генриха IV, и
они потребовали, чтобы король просил прощения у папы, который
пребывал тогда в Каноссе, в области Эмилия. В 1077 г. Генрих
капитулировал. Предприняв легендарное «хождение в Каноссу», он
отправился в Италию и простерся ниц у замка папы. Император «стоял
в снегу босой, кающийся грешник, одетый во власяницу». Генрих IV
провел у стен замка три дня и три ночи, «плача, стеная и умоляя о
прощении». В конце концов папа римский сдался и допустил Генриха
до причастия. Немецкое выражение «пойти в Каноссу» до сих пор
означает «испытывать глубокое раскаяние».
Человек типа Генриха IV не мог оставить такое унижение
неотмщенным. В 1080 г. он собрал армию и вернулся в Рим, где сверг
папу Григория VII и назначил на его место антипапу. С просьбой о
помощи Григорий VII обратился к соседям-нормандцам. В 1084 г.
Роберт Гвискар Сицилийский сделал ему одолжение: он разграбил Рим,
разрушил множество городских строений и убил тьму горожан.
Император Генрих отступил, а Григорий VII снова занял папский
престол, но Рим так и не простил папе методы, какими был ему
возвращен. Григорий VII умер на следующий год совершенно
сломленным.
Генрих IV правил еще два десятилетия, но борьба за инвеституру
продлилась и после его смерти. К компромиссу удалось прийти только
на Вормсском конкордате, состоявшемся в 1122 г.: монархи сохранили
право назначать священников на церковные должности, но формальное
«введение в должность» или назначение епископов с вручением
соответствующих регалий осталось прерогативой папы. Этот
компромисс со всей очевидностью продемонстрировал, что власть
церкви над миром далеко не абсолютна. Вормсский конкордат признал
суверенность светского правления и стал камнем, заложенным в
основание государств. Отдавая должное вызову, который император
Генрих IV бросил Риму, Лютер назвал его «первым протестантом».
6

Церковь воинствующая

1100–1215 гг.

Первый крестовый поход


В 1095 г. константинопольский император Алексей Комнин обратился к
папе римскому Урбану II с мольбой положить конец Великому расколу,
который тянулся уже сорок лет. Алексей был в отчаянии. Теперь уже не
Рим, а Восточная империя столкнулась с угрозой со стороны «варваров»
Сельджукидов — новых хозяев Персии и Турции. Они обкорнали
империю, оставив от нее одну только Грецию да узкую полоску на
севере Малой Азии. В Иерусалиме убивали паломников, и Алексею
нужны были солдаты. Неизвестно, упомянул ли Урбан II о том, как
часто оставались без ответа подобные мольбы его римских
предшественников, обращенные к императорам Византии. Баланс сил в
христианском мире очевидным образом сместился.
Урбан II был прирожденным политиком. В просьбе он увидел
возможность воплотить в жизнь представление Григория VII о папстве
как о панъевропейской силе. Читая проповедь в ноябре 1095 г. во
французском Клермоне, он ответил императору Алексею, призвав весь
христианский мир отправиться в крестовый поход. Целью его было
спасти Византию и освободить христианский Иерусалим от нечестивых
оккупантов. Мелкие дрязги по поводу инвеституры следовало отложить
в сторону ради войны за веру. «Пусть ныне ведут справедливый бой с
варварами те, кто в прежние времена сражался против братьев и
соплеменников, — сказал Урбан. — Пусть те, кто стали наемниками
ради горстки серебра, заслужат себе награду в вечности». Боевым
кличем похода Урбан объявил слова Deus vult («На то воля Божья»).
Это было предприятие такого размаха, что с ним не мог сравниться
ни один союз, созданный, чтобы противостоять гуннам, Омейядам или
венграм. Элиту христианского мира призывали забыть о разногласиях и
собраться под крылом церкви ради общего дела. Урбан II увязал свой
призыв с культом рыцарской смелости и доблести. Воины Христа,
отказавшись от вражды и разбоя, должны были устремиться к чести,
набожности и товариществу. Те откликнулись с энтузиазмом,
воодушевленные обещанием папы отпустить им все грехи.
В 1096 г. как минимум четыре армии крестоносцев отправились в
путь из Европы. Первым был стихийный Крестовый поход бедноты,
возглавил который вдохновенный французский проповедник Петр
Пустынник. Он увлек за собой примерно 15 000 сбитых с толку
голодных крестьян, не имевших ни малейшего представления, куда они
идут и что там будут делать. По дороге крестоносцы Петра и те, кто за
ними увязался, убили тысячи евреев в бассейне Рейна — вероятно,
четверть всех евреев, живших в этом регионе. Затем они устроили такие
же погромы в Венгрии, в основном в поисках пропитания. В конце
концов полностью дезориентированное и сильно поредевшее войско
явилось в Константинополь, где также принялось грабить окрестности в
попытках прокормиться. Перепуганный император Алексей переправил
крестоносцев через Босфор. В октябре остатки крестоносного войска
полегли в сражении с подкараулившими их турками-сельджуками.
Больше о них никто не слышал.
Другие армии, набранные во Франции, Фландрии, Германии и
Италии, путешествовали с бóльшим комфортом — по морю, и в 1097 г.
у стен Константинополя собралось около 35 000 крестоносцев. Их
мотивы неясны и до сих пор остаются предметом дискуссий —
вероятно, это была смесь авантюризма, надежды поживиться и
искренней набожности. Крестоносцы продвигались на юг, но жара,
болезни и разногласия ослабляли их. Они взяли Никею и Антиохию, а в
1099 г. вошли в Иерусалим. Там крестоносцы устроили очередную
резню, расправившись на этот раз с мусульманским населением города.
Евреев же они брали в заложники с целью получения выкупа. В живых
на тот момент оставалось едва ли 12 000 крестоносцев. Они разбили
лагерь в Иерусалиме и основали на Востоке четыре христианских
государства, в том числе Иерусалимское королевство. На побережье
Средиземного моря выросли торговые поселения. Все они были
абсолютно беззащитны перед ответным ударом турок-сельджуков.

Второй крестовый поход


Крестовый поход, первый звоночек европейского империализма, на
полвека заново открыл Левант для паломников-христиан. В пути их
поджидали такие опасности, что в Иерусалиме были основаны два
новых рыцарских ордена — госпитальеры и тамплиеры. Первые
должны были заботиться о здоровье и благополучии паломников,
вторые, расквартированные там, где некогда стоял храм Соломона,
представляли собой военную организацию, призванную защищать
пилигримов по дороге с побережья. Вскоре госпитальеры и тамплиеры
стали получать финансирование от Римской церкви — по сути, как
монахи в миру. Они обзавелись богатыми покровителями и чарующим
флером таинственности. Оба ордена устояли после изгнания
крестоносцев из Святого города. Тамплиеры так разбогатели, что
французское правительство в XIV в. конфисковало все их имущество, а
госпитальеры (позже Мальтийский орден) существуют до сих пор:
сегодня они курируют «Скорую помощь святого Иоанна».
Папство сумело инициировать крестовый поход, но не смогло
удержать его завоеваний. В 1144 г. сельджуки захватили первую из
основанных крестоносцами колоний — Эдессу, да и остальные не
чувствовали себя в безопасности. На следующий год папа Евгений III
объявил Второй крестовый поход, в качестве поощрения пообещав его
участникам «великолепную сделку»: полное отпущение грехов в
загробной жизни. Вдохновлял христиан на это предприятие смутьян-
цистерцианец Бернард Клервоский, который, говорят, был таким
умелым вербовщиком, что, куда бы он ни явился, после него «на
каждые семь женщин едва ли можно было отыскать хоть одного
мужчину». Короли Франции и Германии обещали отправиться на
Восток во главе собственных армий. На всякий случай крестовые
походы объявили и против язычников-славян, и против испанских
мусульман-сарацин (мавров).
Второй крестовый поход начался в 1147 г. и закончился полным
провалом. Добравшись до Леванта, крестоносцы обнаружили, что
христианскому Иерусалиму ничего не угрожает, и попытались взять
Дамаск, но потерпели неудачу. После череды поражений от турок, они
передрались между собой и вернулись домой. Иберийский крестовый
поход оказался продуктивнее. Примерно половина полуострова —
Леон, Арагон и Кастилия — вернулись в христианство в ходе так
называемой Реконкисты (Отвоевания). В то же время юг полуострова,
где правили халифы, процветал, а тамошние мусульмане, евреи и
христиане жили в мире. Английские рыцари по пути в
Средиземноморье в 1147 г. высадились в Опорто и договорились
помочь королю Португалии Афонсу отвоевать Лиссабон — победа,
которую приветствовали как единственный успех Второго крестового
похода.

Генрих II и Бекет
Пять лет спустя восемнадцатилетний герцог Анжуйский по имени
Генрих Плантагенет, сын и наследник Матильды Английской, приехал в
Париж, чтобы принести ленную присягу королю Франции. Он был
рыжеволосым, коренастым, пышущим мужской силой юношей с
пронзительным взглядом. Генрих моментально вскружил голову
тридцатилетней королеве Алиеноре Аквитанской, которая правила
большей частью Юго-Западной Франции и водила собственную армию
во Второй крестовый поход. Ее брак с Людовиком VII Французским,
которого она пренебрежительно называла «не монархом, а монахом»,
был аннулирован. Через два месяца разразился скандал,
взбудораживший всю Европу: Алиенора стала женой Генриха, который
взошел на английский престол как Генрих II Плантагенет (1154–1189).
Совместно они владели не только Англией: во Франции им
принадлежало больше земли, чем Людовику. Пара контролировала
империю, раскинувшуюся от Чевиотских холмов до Пиренеев.
В 1164 г. Генрих возобновил борьбу за инвеституру, опубликовав
свои Кларендонские конституции и утвердив свою власть над
английской церковью. Тем самым он обострил тлеющий конфликт с
Томасом Бекетом, своим бывшим другом, а ныне архиепископом
Кентерберийским. Бекет, вторя папе Григорию VII, угрожал отлучить
короля от церкви за то, что тот раздавал должности за спиной Бекета и
без его одобрения назначил своего преемника. К 1170 г. отношения их
настолько ухудшились, что Генрих, сидя за обеденным столом во
Франции, произнес слова, которые переводят по-разному, но смысл их
сводится к одному: «Неужели никто не избавит меня от этого
назойливого попа?» Четыре рыцаря отправились в Англию, отыскали
Бекета и прикончили его в кафедральном соборе Кентербери.
Ужас совершённого и не в последнюю очередь осквернение святого
места шокировал Европу, и Плантагенету не удалось уйти от
ответственности. Подобно Генриху IV в Каноссе, ему пришлось
подвергнуться унизительной епитимье. Он осыпал церковь
привилегиями и инициировал безудержную реконструкцию и
обновление церквей и монастырей. Паломники со всей Европы
съезжались к чудотворной усыпальнице Бекета в Кентербери, а
Кентерберийский собор расширили и перестроили в новом французском
готическом стиле. Культ Бекета просуществовал до английской
Реформации.

Барбаросса и Третий крестовый поход


Современник Генриха, Фридрих I Барбаросса, король Германии (1152–
1190), был совершенно другим человеком: уравновешенным, умным и
привлекательным, настоящим рыцарем-крестоносцем. Прозвище
«Барбаросса» он получил благодаря своей рыжей бороде, а трон
Германии унаследовал в качестве плода примирительного брака между
соперничающими кланами Гогенштауфенов и Вельфов.
Представленные в Италии партиями гибеллинов и гвельфов, одни
продвигали интересы Священной Римской империи, а другие,
соответственно, поддерживали папу римского. Их вражда,
увековеченная Шекспиром в «Ромео и Джульетте», где он вывел их под
видом семейств Монтекки и Капулетти, часто бывала жестокой и
кровопролитной.
Барбаросса намеревался вернуть Священной Римской империи
власть, пошатнувшуюся в результате борьбы императора Генриха IV и
папы Григория за инвеституру. Для этого требовалось обеспечить себе
поддержку уймы мелких германских князьков, а также набраться
смелости и снова поставить вопрос ребром. Когда в 1155 г. Барбаросса
прибыл в Рим, чтобы папа Адриан IV короновал его как императора
Священной Римской империи, немедленно разгорелся спор, кто чью
ногу должен целовать и кто чью лошадь должен вести в Рим. Новому
императору удалось достаточно сплотить свои земли, чтобы собрать и
снарядить армию. Но противоречие между независимостью отдельных
территорий и централизованной властью монарха в Священной
Римской империи только обострилось.
Независимо настроенные германские государства Фридриха I
Барбароссы, как и сопротивлявшиеся итальянские, постоянно угрожали
его власти. На востоке ему приходилось сражаться с Генрихом Львом
Саксонским. В Италии он пять раз воевал с северными городами, а в
Милане постоянно вспыхивали бунты. Папство раскололось, и
Барбаросса был вынужден выбирать сторону, а в какой-то момент ему
даже пришлось назначить антипапу. В 1176 г. он потерпел тяжелое
поражение в битве при Леньяно от объединенных сил Венеции,
Ломбардии и Сицилии, и в результате императору Священной Римской
империи опять пришлось просить у папы прощения. Напрашивается
вывод: если даже такой талантливый деятель, как Барбаросса, не смог
консолидировать Священную Римскую империю, значит, сама ее
концепция изначально была нежизнеспособной.
В 1187 г. конец раздорам положил новый лидер мусульман Леванта
— курд по имени Саладин, который буквально стер христиан с лица
Святой земли в битве при Хаттине. Иерусалим снова стал
мусульманским. Это побудило Европу снарядить Третий крестовый
поход. Во главе его встали три монарха: сам Барбаросса, король
Франции Филипп II Август (1189–1223) и сын Генриха Английского
Ричард I Львиное Сердце (1189–1199). В 1189 г. все трое отправились в
Святую землю. Германские войска шли по суше, чтобы по пути
соединиться с венгерскими. Остальные монархи путешествовали
первым классом, по морю.
Они не успели добраться и до Сирии, когда разразилась катастрофа.
Барбаросса, единственный полководец, который мог обеспечить успех
экспедиции, утонул, форсируя турецкую реку, — пошел ко дну под
тяжестью доспехов. Растерянные подчиненные попытались
забальзамировать его тело и похоронить в Иерусалиме, но ни то ни
другое им не удалось. Остаток Третьего крестового похода стал
повторением Второго. Ричард Английский, продемонстрировав
выдающееся военное мастерство, в 1191 г. преуспел в осаде Акры, и
город еще столетие оставался в руках христиан, но взять Иерусалим он
не смог. По большому счету все, чего он добился, так это обещания
Саладина пропускать христианских паломников к святым местам. Через
три года эпидемий и поражений крестоносцы отправились восвояси.

Иннокентий III и Четвертый крестовый поход


Если крестоносцам и удалось чего-то достичь, так это вселить в
зарождающиеся европейские нации чувство общей цели. Совершенно
разные народы, привыкшие враждовать друг с другом, объединились и
скооперировались под сенью церкви. Вот почему сменяющим друг
друга папам, вдохновителям крестовых походов, даже неудачи шли на
пользу. Власть пап, выкованная при Григории Великом и Григории VII,
достигла максимума при папе Иннокентии III (1198–1216). Он взошел
на престол, вопреки обычаю, молодым, в тридцать восемь лет, когда два
могущественных короля, Генрих II Английский и Фридрих I
Барбаросса, были уже мертвы, а династические раздоры серьезно
ослабили оба государства. Иннокентий принял титул Викария Христа, а
в 1202 г. попытался разыграть карту крестовых походов и отвоевать
Иерусалим.
На сей раз европейские монархи не откликнулись. Четвертый
крестовый поход Иннокентия III обернулся катастрофой. Испытывая
нехватку средств, он попробовал собрать, вероятно первый в Европе,
подоходный налог, предусмотрительно ограничившись только лишь
духовенством. Сделать это оказалось невозможно. В итоге крестовый
поход использовали в своих целях венецианцы. У них деньги имелись,
но вредить своей торговле с турками в Леванте они не хотели. До
Иерусалима им и дела не было, а вот от «греков», как они называли
византийцев, они — с помощью нормандских наемников — избавились
бы с радостью. Корабли крестоносцев подняли паруса в 1202 г., для
начала осадив город-конкурент Венеции Зару (Задар) в Хорватии, после
чего переключились на Константинополь, чтобы в обмен на крупное
вознаграждение восстановить на троне свергнутого императора.
Все пошло насмарку. В апреле 1204 г., не дождавшись
вознаграждения, жаждущие отмщения крестоносцы взорвали и
форсировали городские стены и ворвались в Константинополь.
Французский дворянин, наблюдавший все своими глазами, писал, что
они «не могли и представить себе, что в мире есть такое восхитительное
место, с такими высокими стенами, внушительными башнями,
богатыми дворцами и величественными церквями… Не было смельчака,
у которого по коже не пробежали бы мурашки». Затем крестоносцы
обрекли этот славный город на несколько дней грабежа и разорения.
Они убивали священников, уничтожали иконы, рушили башни,
насиловали монашек и сожгли половину города. Константинополь, по
праву считавшийся величайшим городом христианского мира, лишился
своих сокровищ. Новым восточным императором стал граф Фландрии, а
патриархом сделался аристократ из Венеции. Великий раскол
теоретически окончился, и Константинополь объявили римско-
католическим.
Казалось, вернулись времена разбойников-викингов. Четвертый
крестовый поход ясно дал понять, что Восточное Средиземноморье
заботили не столько события в Риме, сколько торговля со странами
Востока, независимо от того, кто там в настоящее время удерживает
святые места. Генуэзские и венецианские купцы, которые всегда
конкурировали друг с другом, не только не сократили, но даже
увеличили радиус своей активности и сделали Константинополь своей
новой базой.
Когда новости о разграблении Константинополя достигли Рима,
Иннокентий III впал в отчаяние. Он отлучил крестоносцев от церкви,
причитая, что «мечи, которые должны были использовать против
язычников, обагрили кровью христиан». Крестоносцы «не щадили ни
веры, ни возраста, ни пола; совершили кровосмешения, прелюбодеяния
и разврат на глазах у людей». Обвинение в кровосмешении озадачивает,
но мнение византийцев о Западной Европе как о месте, где живут
головорезы и варвары, подтвердилось. Венецианцы сидели в
Константинополе еще полвека; они вывезли оттуда великолепную
четверку бронзовых лошадей (которая первоначально попала туда из
Рима) и украсили ею собор Святого Марка. Только после 1261 г.
византийцы смогли восстановить свой город, а возвратить себе
квадригу им так и не удалось.
Несмотря на поражение, Иннокентий III не утратил
самонадеянности. В 1209 г. за отказ утвердить его ставленника на посту
архиепископа Кентерберийского он отлучил от церкви короля Англии
Иоанна Безземельного (1199–1216) и наложил интердикт на всю
Англию. Король капитулировал и объявил Англию папским фьефом. В
том же 1209 г. Иннокентий начал очередной крестовый поход, но теперь
не против мусульман, а против катаров-альбигойцев, живших на юго-
западе Франции. Для борьбы с этой ересью, утверждавшей, что в мире
есть доброе и злое начало, а путь к спасению лежит через аскетизм, был
учрежден новый монашеский орден — доминиканцев.
Примерно сорок лет катары сопротивлялись и папе римскому, и
французским королям и боролись против дознавателей,
предшественников инквизиторов. В 1244 г. последний оплот катаров,
крепость Монсегюр, расположенная на вершине неприступной горы,
была наконец взята, после чего две сотни лидеров еретиков взошли на
гигантский костер. До сего дня это место навевает печальные
воспоминания. И одержимость, с какой церковь преследовала катаров, и
их (предполагаемые) сокровища до сих пор завораживают историков и
романистов.

Четвертый Латеранский собор против Великой


хартии вольностей
Своей властью папа Иннокентий III был во многом обязан
междоусобицам, на рубеже XIII столетия серьезно ослабившим
европейские монархии. В 1214 г. международная напряженность
достигла максимума, а спор за город Сент-Омер, расположенный на
старой лотарингской границе, предвосхитил грядущие столкновения.
Граф Фландрии вступил в союз с королем Англии Иоанном
Безземельным, а также императором Священной Римской империи и
германским королем Оттоном IV. Их противником был король Франции
Филипп II Август (1180–1223), чье право на Сент-Омер было оспорено.
Короля Франции заочно поддержал двадцатилетний соперник Оттона,
еще один претендент на императорскую корону, Фридрих Сицилийский
(который впоследствии станет королем Фридрихом II). В 1214 г. враги
сошлись в битве при Бувине, победу в которой одержал Филипп II.
Для Иоанна Безземельного поражение обернулось катастрофой:
королю пришлось смириться с потерей Анжуйской империи, которую
ему оставили отец Генрих II и мать Алиенора, — он безвозвратно
лишился Нормандии и Бретани. Наконец-то Филипп II Август мог
считать себя настоящим королем большей части Франции. В Англии
вспыхнула гражданская война между королем Иоанном и его баронами.
Годом позже, в завершение всех его несчастий, короля вынудили
подписать хартию на лугу Раннимид недалеко от Виндзора. Хартия
утверждала права баронов, а в известной мере и всех свободных людей
и ограничивала судебную и исполнительную власть монарха. Королю
пришлось смириться с тем, что он больше не сможет взимать налоги без
одобрения королевского совета из двадцати пяти баронов. Кроме того,
ему пришлось подписаться под обещанием: «Никому не будем
продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них
или замедлять их». Каждый человек теперь имел право на
«справедливый суд равных по закону страны». Это была примитивная
декларация о равенстве всех мужчин перед законом. Женщины не
упоминались.
Как только Иоанн Безземельный подписал хартию (позже
названную Великой хартией вольностей), он тут же от нее отрекся.
Новый феодальный сюзерен английского короля, папа римский
Иннокентий III, поддержал его эдиктом, где назвал хартию «гнусной,
позорной, незаконной и несправедливой». Разъяренные бароны
выразили Риму свое презрение, пригласив наследника французского
трона, будущего Людовика VIII, высадиться в Англии, свергнуть
Иоанна и стать их королем, что Людовик и сделал, захватив в 1216 г.
Лондонский Тауэр. В том же году Иоанн Безземельный умер, и
Людовику пришлось отступить: английские войска, сражавшиеся за
сына Иоанна, девятилетнего Генриха III (1216–1272), коронованного в
Глостере, разбили французов под Линкольном и на море у Дувра.
Поначалу Генрих правил при помощи престарелого сэра Уильяма
Маршала, прославленного воина, о котором говорили, что он одолел на
турнирах пятьсот рыцарей.
А Иннокентий III достиг вершин своей умопомрачительной
карьеры. В 1213 г. папа созвал 1500 делегатов на Четвертый
Латеранский собор в Риме. Прелаты собрались, чтобы обсудить или как
минимум одобрить его видение церкви как господствующей силы,
нетерпимой к инакомыслящим, но теперь реорганизованной и
дисциплинированной. Собор заново утвердил примат папы над
гражданскими властями и духовенством. Церковь впервые официально
употребила термин «преосуществление», подтверждая, что в таинстве
евхаристии хлеб и вода действительно становятся телом и кровью
Христовой. Прелаты заклеймили иудеев как граждан второго сорта и
призвали к истреблению еретиков. Кроме того, собор выделил время,
чтобы положить конец таким примитивным юридическим практикам,
как ордалии и судебный поединок.
Декреты Четвертого Латеранского собора были обнародованы в
1216 г., через год после подписания Великой хартии вольностей. В свете
последующего исторического развития эти два документа начала XIII
в., несомненно, притягивают к себе внимание. Декреты Иннокентия
были деспотичными и полными предубеждений, они отдавали
религиозную империю под власть одного человека, как в духовных, так
и в мирских вопросах. Эта возрожденная Римская империя диктовала
свои законы всему христианскому миру.
Великая хартия вольностей начинается с признания власти церкви,
но от постановлений Латеранского собора отличается кардинально.
Документ был светским, прагматичным, носил индивидуалистический
характер и обращался ко всем подданным короля. Безусловно, Великая
хартия вольностей во многом отражает баланс сил, сложившийся в
Англии XIII в., но со временем на нее стали ссылаться как на
основополагающий текст о гражданских свободах и подтверждение
английской исключительности. Что ни говори, а хартия рисует нам
совершенно другую картину средневекового общества, отличную от
представленной Иннокентием III. Киплинг позже напишет: «Но коль
король иль люд простой / Уклад нарушит вековой, / Тревога пробежит
волной / По Раннимида тростникам».
7

Усиление государств

1215–1400 гг.

Фридрих II
Папа римский Иннокентий III намеревался превратить христианскую
Европу в империю духа под собственным началом. Европа могла бы
посвятить свою душу служению единственному господину — церкви,
но вот тело ее состояло на службе у других владык — королей и
императоров. Между ними, по крайней мере в Центральной Европе,
ненадежным мостиком пролегла Священная Римская империя. Когда
созванный Иннокентием Четвертый Латеранский собор ненадолго
обратился к мирским вопросам, он признал императором Священной
Римской империи двадцатидвухлетнего короля Германии Фридриха II
(1220–1250). Едва ли делегаты хоть немного знали человека, которого
удостоили титула.
Фридрих, как и его дед Барбаросса, напоминал комету, ярко
сверкнувшую в небе Средневековья — и исчезнувшую, не оставив
следа. Немец по происхождению, он появился на свет в 1194 г. в
Италии, в Апулии, где его сорокалетняя мать родила сына прилюдно, на
городской площади, чтобы опровергнуть любые сомнения насчет своего
материнства. В его жилах текла немецкая и сицилийская кровь, а
Палермо всегда был его любимым городом. В возрасте двух лет он стал
королем Германии, в три года — королем Сицилии. Более того, его
опекуном был сам папа римский Иннокентий III.
Молодой человек вырос сильным, умным и независимым во всех
отношениях. Он говорил на шести языках — латыни, греческом,
французском, немецком, арабском и сицилийском — и держал в
Палермо просвещенный двор. Он был эксцентричным и в религиозном
отношении: этому эпикурейцу не было дела до папы римского с его
пространными эдиктами. Фридрих написал книгу о соколиной охоте,
держал зверинец и проводил эксперименты на людях: например,
изолировал младенцев, еще не научившихся говорить, чтобы выяснить,
«на каком языке разговаривали в садах Эдема». Фридрих II во всех
отношениях был «альтернативным» монархом. Он постоянно был не в
ладах с папами, один из которых назвал его «зверем, вышедшим из
моря». В 1239 г. его отлучили от церкви за то, что он без конца
откладывал отъезд в крестовый поход, а затем еще раз — за то, что
отправился в крестовый поход, будучи отлучен от церкви. Этот
крестовый поход, шестой, оказался самым успешным со времен
первого, а Фридрих на некоторое время стал королем Иерусалимским.
Он отвергал не христианство как таковое, скорее он бунтовал против
церкви (которая называла его антихристом), но умер цистерцианским
монахом. Телохранителей он набирал из мусульман, которые не боялись
быть отлученными от церкви и при необходимости могли бы защитить
его от подосланных папой убийц.
Хотя Фридриха II не без иронии именовали stupor mundi(«чудо
мира»), всю жизнь он, как и его дед, был поглощен одной задачей —
удержать вместе разобщенные окраины своей империи. В 1226 г. он
выпустил Золотую буллу Римини, поручив прусскому Тевтонскому
ордену оборонять границу с Польшей. Первоначально созданный с
целью помогать паломникам в Иерусалиме, этот орден набирал рыцарей
из купеческих семейств Любека и Бремена, входивших в Ганзейский
союз. На территории будущей Восточной Пруссии рыцари основали
военно-религиозное государство. Впоследствии в Восточной Европе
возникали и другие немецкие колонии — на Волге и в саксонской земле
Трансильвания, которые частично сохранились до наших дней. В 1231
г. Фридрих II согласовал Вормсскую привилегию, наделив еще большей
независимостью бесчисленных правителей карликовых германских
государств. Но внуку Барбароссы пришлось разделить озабоченность
его предшественников сохранением итальянских земель империи и
вести в Италии сложные военные кампании с неопределенными
результатами. Если бы германские короли/императоры уделяли больше
внимания собственно Германии (в современном ее понимании), история
Европы могла бы пойти по совершенно другому пути.
Золотая Орда
Пока Фридрих II то воевал со своими подданными, то даровал им
независимость, Европа столкнулась с очередным вторжением с Востока.
В 1240 г. жители земель к востоку от Дуная поневоле вспомнили о
набегах гуннов и венгров-«унгров». Монгол Чингисхан, «властелин
мира» (правил в 1206–1227), отец как минимум 2000 детей, отвлекся от
завоевания Китая и послал своих всадников за четыре тысячи миль
через всю Азию — в Европу. Когда в 1227 г. Чингисхан умер, его
преемник Угэдэй приказал Бату-хану (Батыю), возглавлявшему его
западную армию, повести Золотую Орду за Волгу и дойти до «Великого
моря» — Атлантики.
Батый ворвался в Европу в 1236 г., сметая всех, кто пытался
остановить его. В 1240 г. он захватил русский город Киев. Годом позже
разгромил преимущественно польское войско в битве при Легнице;
вторая армия монголов в это время сокрушила венгров и достигла
Дуная. Венгры умоляли императора Фридриха II о помощи, но он
остался глух к их мольбам, приказав лишь укрепить оборону вдоль
границы Австрии с Чехией. В период своего максимального могущества
империя монголов доходила от Китайского моря до стен Праги и была
одной из крупнейших сухопутных империй в истории.
Монголы, которых европейцы называли татарами, не собирались
переходить к оседлому образу жизни. До религиозных убеждений
других народов им дела не было, им нужна была только дань. С тех же,
кто платить отказывался, они взимали кровавый оброк. Они вырезали
города полностью — чтобы устрашить остальных. В то же время татары
создали новые возможности для торговли и контактов между Востоком
и Западом. Европейские караваны ступили на Великий шелковый путь,
а миссионеры и ученые проникли во внутренние районы Китая.
Историк Дэниел Бурстин, большой поклонник татар, ставит Золотой
Орде в заслугу «военный гений, личную доблесть, административную
гибкость и культурную терпимость, с какой не сравнится ни одна
династия европейских правителей».
Продвижение татар остановилось со смертью Угэдэя в 1241 г.: в
ожидании определения преемника Золотая Орда вернулась в Монголию.
Были и другие нашествия, но расширить свои владения татарам уже не
удавалось, хотя русские князья платили Орде дань вплоть до XV
столетия. Надо сказать, Русь была серьезно разорена вторжением
монголов. Киев так и не вернул себе прежнего влияния, и главными
городами на Руси стали Новгород и Москва.
Шведы и Тевтонский орден ухватились за открывшийся с
вторжением монголов шанс продвинуться на восток. В 1242 г. прусские
войска напали на Русь, чтобы обратить русских христиан в
католичество. Татары все еще стояли на Дунае, а русскому князю
Александру Невскому (1236–1263) пришлось воевать еще и с
тевтонцами — две армии сошлись там, где сейчас проходит граница
Эстонии. Александр обратил шведов в бегство, дав им бой на льду
замерзшего озера [11]. Сегодня масштаб и значение Ледового побоища
— предмет дискуссий, но Александр Невский вошел в русские легенды
как спаситель народа. Этой битве посвящена эпическая историческая
реконструкция — фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский».

Генрих IV и рождение парламента


Столкнувшись с монгольской угрозой, Европа оказалась не способна
сплотиться, чтобы дать врагу отпор. Европейским странам еще
предстояло выработать политические и военные институты,
обеспечивающие преемственность власти, а сильных, умеющих повести
за собой лидеров можно было пересчитать по пальцам. Объединяющим
началом могла бы послужить церковь, однако, как показали крестовые
походы, она не умела ни сражаться, ни удерживать земли. Мечта
императора Фридриха II о трансконтинентальной империи,
раскинувшейся от Сицилии до Северного моря, испарилась с его
смертью в 1250 г. Папа Иннокентий IV и его союзники взяли под
контроль Южную Италию и попытались изгнать с Сицилии Манфреда,
сына Фридриха II. В 1254 г. папа даже предложил корону Сицилии
английскому королю Генриху III (1216–1272), при условии, что тот
оплатит расходы, необходимые для того, чтобы выбить Манфреда с
острова. Поначалу Генрих согласился, загоревшись желанием стать
европейским монархом нового формата. Генрих был женат на
влиятельной француженке Элеоноре Прованской и обожал
«пламенеющую готику» — «украшенный» стиль французской
архитектуры, следуя которому он перестроил Вестминстерское
аббатство. Единственное, что его останавливало, так это нехватка денег.
Средневековый монарх мог сражаться только во главе армии,
набранной из его вассалов, и деньги мог потратить только те, что ему
удалось вытрясти из земельной ренты и общего налогообложения.
Великая хартия вольностей четко дала понять еще отцу Генриха,
Иоанну Безземельному, что взимать налоги монарх может только с
согласия королевского Совета. В 1259 г. это положение было
дополнительно закреплено Оксфордскими провизиями. Король был
обязан созвать «парламент» из баронов и прочих своих подданных и
посоветоваться с ним. И когда Генрих III попросил, по сути, разрешения
на свой итальянский проект, его ходатайство отклонили.
Оппозицию Генриху возглавил его зять, француз по рождению
Симон де Монфор, граф Лестер. Когда отношения между королем и его
баронами ухудшились, де Монфор поднял знамя восстания и в 1264 г.
взял Генриха III в плен в битве при Льюисе. Затем де Монфор
пригласил баронов, епископов, рыцарей графств и — в первый раз —
представителей городов на совет в Вестминстере. Впервые этот
государственный орган собрался без королевского приказа, фактически
претендуя на верховную власть над королем. Совет заседал с февраля
по март 1265 г., но оказался слишком конфликтным, чтобы удержаться
на плаву. Дезорганизованный, парламент свернул свою работу.
Бароны разделились на противников и сторонников де Монфора,
который в конце концов проиграл битву при Ившеме и был убит.
Генриху III наследовал его сын Эдуард I (1272–1307), король-воин,
который неустанно сражался, утверждая свой суверенитет в Уэльсе и
Шотландии. Но запросы на налогообложение Эдуард аккуратно
направлял в парламенты. Так на свет появилась работающая схема.
Государственная власть опиралась теперь не на волю монарха, но на
соглашение между ним и советом хотя бы самых могущественных его
подданных, обсуждающих государственные дела по своему
усмотрению. Призрак Клисфена пронесся над Вестминстером, как в
свое время над тростниками Раннимида. Ассамблея де Монфора была
не единственной в Европе: в Испании были кортесы, а во Франции —
парламент, но она первой добилась реальной исполнительной власти, в
основном потому, что английским монархам постоянно требовались
деньги для ведения войн.

Бонифаций VIII и Авиньонское папство


На рубеже XIV столетия в европейской экономике появились новые
возможности для обогащения. В странах исторических Нидерландов и в
Италии процветали купеческие города Антверпен и Гент, Генуя, Милан
и Венеция, которые богатели, торгуя тканями с Севером и Югом и
шелками и специями — с Востоком. Купцы строили собственные
корабли. Сначала ломбардские финансисты из Сиены, а затем и Медичи
из Флоренции научились обращаться с деньгами и стали ссужать их под
процент (им мы обязаны названием лондонской улицы Ломбард-стрит).
Подобно тому как богатство усеянных овцами плоскогорий Англии
подвигло английских баронов и горожан на сопротивление Генриху III,
деньги повсюду в Европе бросали вызов религии как источнику власти.
Во Франции и Италии деньги способствовали росту меценатства;
они дали толчок искусству и развитию новых форм культуры. Северная
Италия породила целую плеяду мастеров позднесредневековой
литературы, в том числе поэтов Данте (1265–1321) и Петрарку (1304–
1374). Извлекая вдохновение из нового прочтения Цицерона, Петрарка
писал: «Когда рассеется тьма, внуки наши смогут вернуться к чистому
сиянию прошлого». Идея возвращения в античное прошлое дала начало
эпохе, которую сейчас называют Возрождением. Художник Джотто
(1267–1337), расписывая в 1305 г. капеллу Скровеньи в Падуе, отошел
от византийского стиля, которого придерживался его учитель Чимабуэ,
и создал свой первый шедевр в стиле нового натурализма — этап в
истории культуры, названный позднее Проторенессансом.
Рима все это почти не коснулось: к тому времени город лишился
своего влияния и отказался от порядков, установленных папой
Иннокентием III. В 1294 г. папа Бонифаций VIII (1294–1303) до предела
раздул папское самовластие, без конца призывая к крестовым походам и
отлучая от церкви своих противников так активно, словно других забот
у него не было. Он объявил крестовый поход против соперничающего
римского клана Колонна. Он объявил 1300 г. «святым годом», чтобы
привлечь паломников в собор Святого Петра, и всем явившимся
продавал индульгенции, обещающие прощение грехов в загробной
жизни. Таковых оказалось полмиллиона. Данте поместил Бонифация в
восьмой круг ада, а толпу паломников 1300 г. сравнил с процессией,
бредущей сквозь чистилище. Нынешние отпускники, отправляющиеся в
летние путешествия, поймут, о чем он говорит.
Затем Бонифаций запретил всем католическим церквям и
священникам платить налоги королям без его четко выраженного
согласия. В 1302 г. он, словно плюнув в лицо правителям по всему
христианскому миру, заявил: «Чтобы спастись, человеку нужно быть
подданным римского понтифика». Даже Франция, давний и верный
сторонник папства, посчитала, что это уже слишком. Францией в то
время правил Филипп IV Красивый (1285–1314), твердо намеренный
сшить одно лоскутное одеяло из своих полуавтономных герцогств.
Провинциями, которые ранее приносили Парижу чисто номинальную
ленную присягу, теперь должны были управлять люди короля — бальи
и сенешали. Париж стал настоящей столицей страны и центром власти
Филиппа. Французский король не собирался допускать повторения
английской сделки между монархией и парламентом.
Филипп IV не только отверг буллу Бонифация, он пошел дальше. В
1303 г. король послал своих людей на помощь семье Колонна и похитил
шестидесятивосьмилетнего папу Бонифация VIII, выдвинув ему
впечатляющий список обвинений в таких преступлениях, как убийство,
ересь, богохульство, содомия, симония (продажа церковных
должностей), а для верности еще и колдовство. Освобожденный
Бонифаций скоропостижно скончался, а король Филипп в 1305 г.
добился избрания папой француза, гасконца Климента V (1305–1314),
который мудро рассудил, что в Риме ему лучше не показываться.
Сначала он расположился в Пуатье, а затем со всеми удобствами
устроился в сицилийском анклаве Авиньон, чтобы не разлучаться со
своей любовницей графиней Перигор. Так в 1309 г. началось (первое)
Авиньонское «пленение пап», длившееся 67 лет и вместившее
правление семи понтификов.
Папа Климент V был креатурой французского короля, но вряд ли он
был лучше Бонифация. Сидя в Авиньоне, он отлучал от церкви один
итальянский город за другим. Он объявил крестовый поход против
Венеции и даже предложил хватать венецианцев и продавать их в
рабство. Один итальянский кардинал говорил: «Корабль Петра бросают
волны, сеть рыбака порвалась». Авиньон называли «родиной
прелюбодеяния, похоти и пьянства, полной скверны и мерзости».
Средневековая церковь питала слабость к лексикону желтой прессы.
Филипп IV Красивый отчаянно нуждался в деньгах. В 1306 г. он
решил воспользоваться опытом Эдуарда I Английского, который в 1290
г. изгнал практически всех английских евреев и присвоил себе их
имущество. Жертвы гонений нашли прибежище в Нидерландах и в
Польше. К тому же король Филипп задолжал рыцарям-тамплиерам. В
1307 г. он убедил папу Климента распустить этот орден, арестовал его
членов и пытал их, заставляя признаться в ереси и аморальности.
Недвижимость тамплиеров перешла к госпитальерам, но все остальные
материальные блага достались Филиппу. На всякий случай изгнали и
ломбардских банкиров. Не в первый и не в последний раз европейские
монархии показали себя врагами деловой инициативы.

Столетняя война
Франции не пошла на пользу жесткая хватка Филиппа IV. В 1314 г. он
умер, и в стране разгорелись споры о престолонаследии. Три сына и
внук старого короля скончались, не оставив наследников мужского пола
— хотя один из сыновей, Людовик X, прожил достаточно долго, чтобы
изобрести «настоящий» (или королевский) теннис. Однако Изабелла,
дочь Филиппа IV и жена, вдова, а может, и убийца английского короля
Эдуарда II, была очень даже жива, как и ее тринадцатилетний сын
Эдуард III (1327–1377). По английским законам, французская корона
теперь должна была перейти ей, а затем ее сыну. Но, согласно
французскому салическому закону, запрещающему наследование по
женской линии, она досталась дальнему родственнику из дома Валуа —
Филиппу VI. Сама Изабелла на трон не претендовала, а вот ее сын
заявил о своих претензиях со всей определенностью. В 1330 г. этот
восемнадцатилетний юноша взял всю полноту власти в свои руки. С
помощью компании друзей он избавился от своих опекунов: сверг с
престола мать и казнил ее любовника Роджера Мортимера.
И английские, и французские аристократы воспитывали сыновей,
внушая им мысль, что война — это такое гламурное рыцарское занятие.
Опьяненные легендами о короле Артуре, Эдуард и его друзья
наряжались в старинную одежду: сам Эдуард III играл роль сэра
Ланселота, а свою (прощенную им) мать изображал Гвиневерой. Не
проходило и дня без рыцарских поединков. Французский хронист
Фруассар писал, что «англичане не будут любить и почитать короля,
который не одерживает побед, не любит оружия и не воюет с
соседями». Две самые богатые и сплоченные европейские страны будут
терзать друг друга на протяжении ста с лишним лет — и все ради того,
чтобы молодежь утолила желание покрыть себя боевой славой.
Столетняя война практически полностью велась на французской
земле. Если не считать претензий на французский трон,
непосредственным поводом к войне для Эдуарда III в 1337 г. послужила
французская угроза портам Фландрии, а следовательно, и английской
шерстяной торговле. Первая победа — в 1340 г., в морской битве при
Слёйсе у берегов Бельгии — досталась Англии. Тогда погибло около 20
000 французов: английские лучники добивали их стрелами, пока те
барахтались в море. Говорили, что мертвых было столько, что даже
рыбы в Ла-Манше болтали по-французски. Угроза фламандским портам
была устранена, и причина конфликта, казалось бы, тоже.
Но Эдуард III не собирался останавливать военные действия — он
высадился во Франции и двинулся на Париж, чтобы взять себе корону.
Битва при Креси в 1346 г. засвидетельствовала решительный переворот
в военных технологиях. Французские рыцари обнаружили, что их
тяжелые латы — неэффективная защита от английских (и уэльских)
лучников, вооруженных длинными луками невиданной мощности и
скорости перезарядки. Ряды французской кавалерии падали под градом
стрел. Лошадей валили с ног, и всадников, практически парализованных
тяжестью доспехов, добивали уже на земле. Сообщалось, что французов
погибло двенадцать с лишним тысяч, а англичане потеряли лишь около
сотни человек.
Несмотря на победу, Эдуард был вынужден отступить: его армию
поразила профессиональная болезнь французских войн — дизентерия.
Он повернул назад и осадил Кале. Шесть изможденных голодом
бюргеров вышли за стены этого города, готовые отдать жизнь ради
спасения остальных жителей. Жена Эдуарда, француженка Филиппа,
умоляла не убивать их, и бюргеров взяли в заложники, а в XIX в. Роден
обессмертил их в своей скульптуре. Шерстяной рынок Кале оставался в
руках англичан еще два столетия.
Война становилась все ужаснее. Год за годом английские войска
высаживались на континенте, устраивали грабительские рейды,
известные как «шевоше» (конные набеги), и кормились за счет
захудалых местных крестьянских хозяйств. Северная Франция была
полностью опустошена. В двадцатых годах XIV в. Европа вступила в
длительный период похолодания, который иногда называют малым
ледниковым периодом. И в Англии, и во Франции стояли невыносимо
холодные зимы, люди умирали от голода. Но для баронов Эдуарда III и
их французских соперников война была сезонным увеселением, и в 1348
г. Эдуард, празднуя свои победы, основал рыцарский Орден подвязки.

Черная смерть и Уиклиф


В том же самом году Европа оказалась во власти беды, которая пришла
с Востока и оказалась страшнее любой татарской орды. Это была
Черная смерть — чума, которую, по всей вероятности, переносили
крысиные блохи, хотя этому противоречат свидетельства о нарывах и
пневмониях. Болезнь унесла жизни чуть ли не трети населения мира, а в
Европе, уже ослабленной голодом, возможно, и больше. На катастрофу
реагировали отчаянными мерами. Болезнь посчитали местью Господней
за грехи этого мира, а виновниками назначили развращенное папство,
продажную церковь и, как обычно, евреев. В 1349 г. 2000 евреев
Страсбурга были убиты за одну ночь. Тысячи бежали на восток и нашли
прибежище в гостеприимной Польше, которой правил тогда Казимир
Великий (1333–1370).
Но ничто не могло помешать английскому королю Эдуарду III
воевать. В 1350 г. он снова послал в Центральную Францию своих
сыновей — Эдуарда Черного принца и Джона Гонта — убивать и
грабить в охваченном чумой регионе. В 1356 г. война увенчалась битвой
при Пуатье, где, как и при Креси, английские лучники одолели
французскую кавалерию. Короля Франции взяли в плен и упекли в
тюрьму в ожидании получения выкупа. Несмотря на такой успех,
Эдуарду III не хватило ресурсов, чтобы дойти до Парижа, не говоря уже
о том, чтобы взять город. Обстоятельства заставили его отступить. В
1360 г. он подписал мирный договор в Бретиньи (ратифицированный в
Кале). Договор закрепил потерю Нормандии и Анжу, которых Иоанн
Безземельный лишился после битвы в Бувине, зато Эдуарду удалось
вернуть Англии суверенитет над Аквитанией.
Мир в Бретиньи ознаменовал конец эпохи, в которую английский
правящий класс еще поглядывал за Ла-Манш в поисках своих родовых
корней. Английский двор, уже триста лет не покидавший Англии, все
еще говорил на французском языке и перенимал французские манеры и
моды. Английская архитектура ориентировалась на французскую, а
священники и ученые постоянно ездили в Нормандию и обратно. Но с
1362 г. всю судебную и парламентскую документацию надлежало вести
на английском языке. Сношения с материком сократились. Английские
паломники предпочитали римским достопримечательностям могилу
Бекета в Кентербери. В стране расцвел новый готический стиль,
изящный и благородный, позже названный «перпендикулярным», —
образцом его стал витраж Креси в Глостерском соборе, который до сих
пор считается самым большим когда-либо существовавшим готическим
витражом. С нормандского завоевания минуло триста лет, и Англия
наконец вернула себе суверенитет.
Черная смерть радикально изменила трудовые отношения хозяина и
работника. Протащить закон, запрещающий ремесленникам переезжать
с места на место и повышать расценки на свои услуги, не удалось.
Собственники принялись огораживать свои земли и выращивать зерно
на продажу. Натуральное хозяйство постепенно превращалось в
денежное. Производительность труда и уровень жизни росли, а
земельная рента понижалась. Шерсть стала для экономики
позднесредневековой Европы тем же, чем в ХХ в. стала нефть для стран
Аравийского полуострова. Золотая овечка украсила шерстяной рынок
Лондона (позже — фондовую биржу), а лорд-канцлер в парламенте
восседал на мешке с шерстью. Английские корабли торговали с
Фландрией и Ганзейской лигой. Северное море стало новым
Средиземным.
Англия, оправившаяся от эпидемии Черной смерти, прекрасно
описана в эпической поэме Чосера «Кентерберийские рассказы»
(созданной примерно в 1387 г.). Вряд ли можно представить себе нечто
— по содержанию и настроению — настолько непохожее на «Ад»
Данте, созданный полувеком раньше. Мифология ада и рая, мрачные
фантазии, обличающие полную предрассудков церковь, не увлекали
Чосера. Его героями стали обычные мужчины и женщины —
практичные, циничные, смешливые и любопытные, которые, кроме
всего прочего, не выказывали пиетета перед церковью или
государством. Паломники Чосера стали предвестниками английского
Ренессанса, а может, и английской Реформации.
Война с Францией настроила Англию против авиньонских пап,
которых они считали марионетками своих врагов. Верность
христианской вере — одно, но Римской/Авиньонской церкви — совсем
другое. Традиции богослужений тоже изменились. В XIV в. центр
церковной службы сместился от алтаря и мессы, читаемой на латыни за
алтарной преградой [12]. Прихожан встречали просторные нефы,
освещенные вертикальными окнами, а странствующие проповедники с
кафедры растолковывали им библейскую мудрость на английском
языке.
Главным среди них был оксфордский теолог из Йоркшира Джон
Уиклиф (1320–1384), который в 1370-х гг. обрушился на церковь с
критикой. Он осуждал изнеженность и распущенность священников. Он
отрицал иконы, монашество, таинство преосуществления и почитание
святых. В текстах, написанных на латыни и на английском, он
агитировал за разрушение церковной иерархии и замену прелатов на
«бедных проповедников». Когда Уиклиф и его последователи
принялись за перевод Нового завета на английский язык,
проповедникам, которых называли лоллардами, было приказано
«выбирать такие меткие выражения из Святого Писания… чтобы
отделить свою веру и учение от постулатов святой церкви».
Об Уиклифе как о предшественнике английской Реформации
сказано немало. Но сам он всегда был католиком и считал себя
критиком церкви, а не вероотступником. На пике своей популярности
он пользовался поддержкой доброй половины жителей Англии, хотя
практически все его последователи жили на юге и на востоке страны.
Кроме того, у него были сторонники при дворе, в том числе такой
влиятельный человек, как сын короля Джон Гонт.
Все надежды, что мир в Бретиньи остановит французскую войну,
рухнули, когда стареющий Эдуард III отказался признать соглашение. В
1370-х гг. он послал своих сыновей Джона Гонта и Эдуарда Черного
принца в очередную кампанию в Гасконь и Аквитанию, но на этот раз
французы, которыми командовал Карл V, уклонялись от прямых
столкновений. Они не мешали голодающим и ослабленным болезнями
английским солдатам рыскать по пустошам Центральной Франции.
Когда в 1376 г. умирающий Эдуард III собрал парламент, чтобы
попросить еще денег, тот приостановил войну.
Преемник Эдуарда III Ричард II (1377–1399) был мало
заинтересован в продолжении войны с Францией. В 1381 г. ему
пришлось столкнуться с беспрецедентным кризисом: крестьяне
взбунтовались против подушного налога, взысканного королем,
недовольным скупостью парламента. Бунт вскоре подавили, но во
Франции по той же причине стали вспыхивать похожие мятежи:
количество рабочей силы из-за эпидемии Черной смерти сократилось, а
выжившие работники, освобожденные законом спроса и предложения,
поднимали расценки на свой труд. Чума коренным образом изменила
структуру власти в Европе. Она вызвала быстрый упадок крепостного
права (serfdom), как минимум на западе, на востоке же оно часто только
укреплялось, что препятствовало трудовой миграции.

Великий западный раскол


Франции мир нужен был позарез. В 1376 г. авиньонский папа Григорий
XI решил, что его место в Риме, и заявил, что вернет папский престол на
родину. Но вскоре он скончался, и права его преемника Урбана VI
немедленно были оспорены. Духовенство, удобно устроившееся в
Авиньоне, недолюбливало неаполитанца Урбана, и в 1378 г.
авиньонские кардиналы избрали себе нового папу — француза
Климента VII. Теперь пап было два. Христианский мир, уже
поделенный на запад и восток, был расколот еще и так называемой
Великой западной схизмой. Она продлилась с 1378 по 1417 г.
Критика церкви, высказанная Уиклифом в Англии, эхом отдалась по
всей Северной Европе. Особенно внимательно к ней прислушались в
Чехии, которая составляла значительную часть Священной Римской
империи. Чешский король Карл IV Люксембург (1346–1378), став
императором, подчинил Чехии земли от Балтийского моря до Дуная. Он
привлек в Прагу немецких купцов и ученых и снискал расположение
Германии, издав в 1356 г. Золотую буллу, которая облегчила и без того
малоощутимый имперский гнет, сохранявшийся со времен Фридриха II.
Карл IV официально заявил, что «римские императоры» не должны
покушаться на «свободы, законы, права, почести или владения
духовных или светских князей-выборщиков». Он также предложил
ограничить число выборщиков семью: четырьмя князьями и тремя
епископами. Только они одни имели право выбирать короля Германии,
а значит, и императора Священной Римской империи.
В 1402 г. антиклерикальное учение Уиклифа проникло из Оксфорда
в основанный Карлом IV Пражский университет. Труды Уиклифа
перевел и читал с кафедры теолог Ян Гус (1372–1415). «О Уиклиф,
Уиклиф, — говорил он, — ты смутишь сердца многих». Это было еще
слабо сказано. Проповедь личной веры в библейского Христа,
изображение церкви как элитарного, насквозь прогнившего института
стало той искрой, из которой разгорелся пламень революции.
Непосредственным яблоком раздора стали индульгенции.
Люди по всему христианскому миру считали церковь
хранительницей врат в жизнь вечную. Как бы верующие ни грешили в
этой жизни, в вопросе загробного спасения они обычно полагались на
церковь. Изображения небес, ада, святых, ангелов и демонов окружали
человека со всех сторон, и, заявляя, что только она одна может спасти
грешника — за определенную плату, церковь нарушала традиционное
представление о грехе, покаянии и искуплении. Гус считал
шарлатанством идею «очищения души» за деньги. Он говорил: «Ты
платишь за исповедь, за мессу, за евхаристию, за отпущение грехов, за
очищение родильницы, за погребение, за отпевание и заупокойную
службу. Самый последний грош, который старуха прячет в своем
узелке… и тот не сохранить. Гнусный поп и его сцапает».
Ревизионизм Гуса нравился не всем. Немецкие студенты массово
переезжали из Праги в Лейпциг. Но власть церкви в христианском мире
теперь постоянно ставилась под сомнение. Веками ее поддерживало
всеевропейское братство проповедников, ученых, монахов и верующих.
Вольнодумцы пользовались правом основать новый монашеский орден
— с благословения папы, конечно. Церковь была богаче всех на свете и
претендовала на власть над умами мужчин и женщин по всему
христианскому миру. Но размеры этого мира вновь сокращались. В
1389 г. турки-османы разбили славян-сербов в битве на Косовом поле и
проникли вглубь Балкан, на земли, расположенные к западу от
Константинополя. Церковный раскол, внутренние распри и моральное
разложение стоили церкви сплоченности и лояльности христиан. Гус
мог оказаться не просто мимолетной неприятностью.
8

Гибель Византии

1400–1500 гг.

Сигизмунд: конец Авиньонского папства


Церковь знала о существовании недовольных. В 1409 г. епископы
съехались в Пизу на большой церковный собор. Его целью было
положить конец западному расколу, тянувшемуся уже тридцать один
год, и ответить на вызов, брошенный движением гуситов. Собор повел
себя решительно. Что касается раскола, он низложил и римского, и
авиньонского папу как «еретиков и схизматиков» и выдвинул на эту
должность собственную кандидатуру — Александра V. Прежние папы
отказались уступать, и усилия собора увенчались тем, что в Европе
теперь было не два папы, а три. Когда Александр V скоропостижно
скончался, собор избрал папой Иоанна XXIII (1410–1415) — кардинала
и, по некоторым предположениям, местного бандита, о котором
говорили, что он «соблазнил две сотни матрон, вдов и девственниц», не
считая «удручающе большого числа монашек». На первом его синоде
Иоанну докучала безумная сова, которая так и норовила влететь ему
прямо в лицо, что, естественно, посчитали дурным знаком.
Именно в этот критический момент на сцене появляется новый
способный монарх, новоизбранный король Германии Сигизмунд I
Люксембург, который вскоре станет королем Чехии, а позже —
императором Священной Римской империи. Он приложил массу
усилий, чтобы положить конец Авиньонскому расколу и умиротворить
гуситов, убеждая церковь приступить к реформам. В 1414 г. он
предложил провести в швейцарском Констанце новый собор, съехаться
на который должны были семь сотен духовных лиц со всей Европы.
Гуса позвали тоже, и Сигизмунд I лично гарантировал ему
безопасность. Это был момент, когда под началом нового руководства
Римская церковь, казалось, вовсю готовилась навести в своем ветхом
доме порядок, что было необходимо, по убеждению многих.
Собор открылся в 1415 г., и тут же разразилась катастрофа.
Воспользовавшись отсутствием Сигизмунда I, собор первым делом
торжественно сжег Гуса на костре как еретика. Такое пренебрежение
охранной грамотой императора вызвало ярость и антипапские
настроения по всей Чехии, заставив тысячи немецких католиков бежать
из Праги. Восстание гуситов вылилось в пятнадцать лет Гуситских войн
(1419–1434), включая пять крестовых походов: коалиция католиков
сражалась с силами чехов, которыми командовал талантливый
полководец Ян Жижка. В итоге стороны пришли к компромиссу: Чехия
подчинится Риму, но ей разрешат исповедовать гуситскую веру. Прага
по полному праву называет себя колыбелью протестантской революции.
Дебаты в Констанце окончились фарсом. Папе Иоанну пришлось
бежать, и он, переодевшись конюхом и зашив в плащ золотые дукаты,
попросил приюта у герцога Бургундии. Собор судил его заочно. Гиббон
деликатно замечает: «О самых скандальных обвинениях было решено
умолчать… Викария Христа обвинили всего-навсего в пиратстве,
убийстве, изнасиловании, содомии и кровосмешении». Позже его
отнесли к числу антипап, однако умер он в своей постели, а надгробие
его могилы изваял Донателло.
В 1417 г. собор Сигизмунда I, три года заседавший на берегах
Женевского озера, достиг своей главной цели. Епископы избавились от
двух лишних пап и короновали третьего — Мартина V, кардинала,
принадлежавшего к могущественной римской семье Колонна. Он
приказал ехать в Рим, восстановить там папский престол и доложить о
возвращении. Авиньонский раскол закончился.
Констанцский собор изменил многое. Теперь папа Мартин V
должен был подчиняться решениям церковного собора — новшество,
названное «консилиаризм». Это был не просто кивок в сторону
институциональной демократии, но и опровержение тезиса, на котором
настаивали Григорий Великий и Иннокентий III: будто бы у папы есть
эксклюзивный прямой контакт с Господом Богом. Теперь этот канал
связи проходил через церковный собор. Именно его наделял властью
«непосредственно Христос; все, какого бы они ни были чина и
положения, не исключая и самого папы, обязаны подчиняться [собору] в
вопросах, касающихся веры, преодоления раскола и реформации церкви
Христовой». Так что впервые слово «реформация» прозвучало именно с
высоты папского престола.

Азенкур: победа Англии — поражение Англии


Как только Римская церковь обрела стабильность, Франция погрузилась
в анархию. Трон в то время занимал Карл VI Безумный (1380–1422), а
регентскую власть при нем оспаривали два отпрыска династии Валуа —
Людовик Орлеанский и Жан Бургундский. Орлеанский принадлежал к
старшей ветви, но герцогство Бургундское, протянувшееся от
исторических Нидерландов до Роны, считалось одной из богатейших
провинций Европы. Богатству купцов Брюгге и Антверпена завидовали
даже торговые города Северной Италии. В 1412 г. герцог Берри оплатил
создание шедевра позднеготического искусства — «Великолепного
часослова», а Ян ван Эйк и Рогир ван дер Вейден в 1420-х гг. создавали
холсты, полные огромной силы и жизненной правды.
Последующие события могли бы стать обычной войной за
престолонаследие, но ситуацию осложнило решение нового
английского короля Генриха V (1413–1422) вспомнить о претензиях
Эдуарда III на французский трон. С его стороны это был циничный и
продуманный шаг, предпринятый с целью укрепить свою легитимность,
особенно учитывая, что его отец Генрих IV узурпировал власть и
предположительно убил своего предшественника Ричарда II. Прежде
чем отправиться во Францию, в 1415 г. Генрих V выстроил себе
великолепную часовню в Вестминстерском аббатстве и утвердил свое
превосходство над королями предыдущей династии, подвинув
надгробия Плантагенетов. Переправившись через Ла-Манш, он
заключил союз с Бургундией и сошелся с армией французского короля
и орлеанистов на поле битвы при Азенкуре. Французская кавалерия в
очередной раз проигнорировала уроки предыдущих поражений.
Лучники Генриха устроили бойню, не уступающую Креси и Пуатье.
Двенадцать тысяч англичан одержали решительную победу над
тридцатью тысячами французов. В Англии победу при Азенкуре
приветствовали с восторгом, а Шекспир сделал эту битву центральным
событием пьесы «Генрих V».
Генриху V потребовалось еще пять лет, чтобы окончательно
сломить сопротивление французов на севере Франции. В договоре,
заключенном в 1420 г. в Труа, Карл объявил Генриха своим преемником
на троне Франции, а в декабре Генрих V стал первым английским
королем, вошедшим в Париж как победитель. Он женился на Екатерине,
дочери Карла Безумного. У пары родился сын, будущий Генрих VI
Английский, унаследовавший душевное расстройство от деда по
матери. Наследственные права Генриха V не оспаривались, поскольку
всего через два года он умер от дизентерии. Карл Безумный скончался в
то же время, и младенец Генрих VI Английский унаследовал оба трона.
Однако его претензии на французский престол немедленно оспорил
дофин Карл.
Война уныло возобновилась и тянулась до 1429 г., когда во
французском лагере во время осады Орлеана англичанами произошло
знаменательное событие. Семнадцатилетняя крестьянская девушка
Жанна д’Арк (д’Арк была фамилия ее отца) пробралась к дофину
Карлу, вероятно с помощью преследовавших свои интересы
придворных. Жанна, без сомнения сильная личность, заявила, что
слышала голоса, приказавшие ей возглавить французов и привести их к
победе в Реймсе. Поверив, что она святая, вдохновленные французы
облачили девушку в доспехи, прорвали английскую осаду и приняли
предложение Жанны идти в Реймс. Там дофина короновали как
помазанного короля Франции Карла VII (1422–1461). Позже Жанну
схватили бургундцы и передали англичанам, которые судили девушку и
сожгли на костре как пособницу дьявола. Позже ее причислили к лику
святых.
В 1435 г. Бургундия переметнулась на сторону Карла VII, и это
предательство разбило надежды Англии подчинить себе Францию. Два
десятилетия спустя, в 1453 г., в битве при Кастийоне возле Бордо
Франция применила новейшее оружие — порох, расстреляв английских
лучников из пушек и одержав победу. Англию наконец вытеснили из
Франции; в ее владении остался только порт Кале. Столетняя война
сошла на нет, завершившись поражением Англии. Английская история
хотела бы забыть Кастийон и помнить только Азенкур.

Конец Великого раскола


Задача вернуться в Рим, стоявшая в 1420 г. перед новым папой
Мартином V, была практически невыполнимой. Город был совершенно
заброшен. В нем оставалось от силы двадцать пять тысяч жителей, а по
улицам рыскали волки. Контраст с процветающими торговыми
городами Северной Италии, в чьих дворцах творили художники раннего
Возрождения, был разителен. Под властью сменяющих друг друга
Медичи Флоренция вступала в свой золотой век. Миланское семейство
Сфорца и венецианские дожи активно покровительствовали искусству.
Переехав в Рим, Мартин V изо всех сил старался соответствовать
веяниям времени. Для украшения новых дворцов и церквей он нанял
Пизанелло, Джентиле да Фабриано и Мазаччо.
Чтобы обсудить полномочия пап, в 1431 г. в Базеле должен был
начаться очередной церковный собор, но Мартин V к тому времени
умер, и на собор мало кто явился. Преемник Мартина V Евгений IV
(1431–1447) этот собор полностью проигнорировал, но в 1438 г. созвал
собственный, который начался в Ферраре и продолжился во Флоренции.
На соборе планировалось обсудить предполагаемый конец Великого
раскола с Константинополем и другие реформы. Часть делегатов собора
отказалась уезжать из Базеля, и соборов опять было два — и, как
следствие, два папы.
Все изменилось с прибытием в Феррару высокой делегации из
Византии — в ее составе были восточный император и
константинопольский патриарх. Прибывшие умоляли положить конец
разделению церквей и помочь Византии в войне с турками-османами.
Византийцы привезли с собой около семисот человек челяди, и многие
из них явно не собирались возвращаться домой. Страдающего от
подагры императора приходилось носить в кресле, а его спутники
просто заворожили собрание своими длинными облачениями и
пышными бородами. Переговоры шли с трудом. Сперва иерархи
спорили, кто из них главнее, а затем — на каком языке вести
дискуссию: на латыни или на греческом. Потом делегаты углубились в
обсуждение тезиса о филиокве, ставшего причиной раскола в 1054 г.:
равен ли Христос Богу или же каким-то образом ему подчинен. На этом
этапе прений патриарх константинопольский ослабел и умер.
В итоге делегаты подписали акт об объединении (Флорентийскую
унию) практически полностью на условиях Рима, и в 1443 г. папа
Евгений IV смог вернуться в Рим как торжествующий глава
объединенного христианского мира. На всякий случай остатки
Базельского собора отлучили от церкви. Когда византийские делегаты
вернулись в Константинополь, их объявили предателями, но у города
были проблемы поважнее событий в далекой Италии. Болгары и турки
стояли у ворот, и все, о чем мечтали горожане, — это увидеть на
горизонте западные корабли. Наконец в 1443 г., чтобы дать отпор
туркам, в Венгрии и на Балканах набрали армию. Возглавил ее
венгерский полководец Янош Хуньяди, действовавший в основном по
собственной инициативе. Несмотря на то что Хуньяди с успехом
продвигался на юг вдоль Дуная, армия его не могла похвастаться
сплоченностью, и в битве при Варне он был разбит османами. Рим
посчитал свои обязательства исполненными.
Через четыре года Евгений IV скончался, и на папский престол
взошел Николай V (1447–1455). Он был умным и образованным
человеком и, хотя правил недолго, постарался вернуть Риму и папству
величие, чем заслужил себе звание первого прелата Возрождения.
Стены города были восстановлены, как и его главный акведук,
подводящий воду к месту, где сейчас находится фонтан Треви. Николай
планировал перестроить в классическом стиле собор Святого Петра и
привлек к работе Леона Баттисту Альберти. Он привечал ученых
Востока, и говорили, что он был знаком «со всеми философами,
историками, поэтами, космографами и богословами». При нем Ватикан
обзавелся крупнейшей (если не считать Александрийской) библиотекой
античной литературы: «для общего удобства ученых, библиотека всех
книг на латинском и на греческом языках».
1450 год был объявлен юбилейным, и обещанное отпущение грехов
привлекло в Рим около ста тысяч паломников. Два года спустя Фридрих
III, германский король из династии Габсбургов, от имени жены
правивший Австрией, Венгрией и Бургундией, возобновил угасшую
традицию и короновался в Риме как император Священной Римской
империи. Фридрих с помпой приехал из Австрии, взяв с собой свиту в
две тысячи человек, женился на Элеоноре, дочери португальского
короля, и сделал ее своей императрицей. Признанная красавица
Элеонора отклонила предложение руки и сердца дофина Франции,
потому что хотела быть не просто королевой, но императрицей. Какое-
то время Священная Римская империя действительно казалась
священной, Римской и империей. Габсбурги будут хранить верность
Риму еще три с половиной столетия.

Падение Константинополя
Счастье оказалось недолгим. Рим еще праздновал воссоединение
христианства, но крах Константинополя был уже не за горами. В 1453 г.
двадцатиоднолетний османский султан Мехмед II (1451–1481) осадил
город, перетащив свои корабли по суше из Босфора в Золотой Рог в
обход византийских заградительных сооружений. Турки подкатили
осадные орудия и начали штурм стен, считавшихся неприступными.
Мехмед задействовал оружие, перед которым они устоять не смогли, —
пушки, в том числе 26-футового монстра, способного посылать ядра на
расстояние в милю. Послы умоляли императора Константина XI сдать
город, потому что надеяться на помощь Рима не приходилось, а Мехмед
обещал не грабить город и гарантировал безопасность его жителям.
Константин отказался без объяснения причин. В полночь 29 мая армия
Мехмеда вошла в город и обрекла его на три дня насилия и грабежа.
Мехмед установил свой трон под куполом Айя-Софии и превратил
собор в мечеть; в этой роли храм действует и в наши дни.
Боковая ветвь Римской империи, пережившая ее на тысячу лет,
встретила свой конец. Римская и эллинистическая традиция, которую
сохраняла Византия, продолжит свою жизнь в изгнании, в городах
Северной Африки, и возродится в Риме эпохи Ренессанса. Афины пали
перед Мехмедом в 1458 г., а остальная Греция — в 1460-м. Эгейское
море давно уже нельзя было назвать центром Европы, а теперь оно
окончательно превратилось во внутреннее море Османской империи.
Самый преданный поклонник Византии, Стивен Рансимен, так
завершает посвященный ей некролог: «Цивилизация была уничтожена
бесповоротно. Она оставила великое наследие в науке и искусстве; она
вытянула из варварства одни страны и облагородила другие… Живой
ум, любопытство и эстетизм греков, горделивая стабильность и
административный талант римлян, сверхъестественная
проницательность христиан Востока — все это, спаянное в текучую
чувствительную массу, теперь погрузилось в сон».
Проклятьем Византии стало то, что некогда было ее сильной
стороной, — дислокация на задворках Европы. Она уже не была
способна эксплуатировать свое положение торгового и культурного
перевалочного пункта между Востоком и Западом. Итальянские купцы
подмяли под себя торговлю, особенно после Четвертого крестового
похода. Даже современный певец Византии Беттани Хьюз признает, что
великий город Константина всегда был «и наш, и не наш… он стоял не
там, где Восток встречается с Западом, но там, где Восток и Запад
жадно и нетерпеливо вглядываются друг в друга». Новости о падении
давнего соперника глубоко ранили Рим. Христианскому миру был
нанесен удар как раз в момент воссоединения. Знакомый противник
исчез, часть древней римской души погибла.
Но расстроились не все. Пока христианские беженцы покидали
Константинополь, захватив с собой библиотеки и прочие сокровища,
корабли, которые привезли их на Запад, возвращались на Восток с
генуэзскими и венецианскими купцами на борту, жаждущими начать
торговые переговоры с торжествующим Мехмедом. Сделка генуэзцев с
Мехмедом была подписана всего через два дня после разграбления
Константинополя. Города Северной Италии вступили в период
величайшей роскоши. В Мантуе расцвел живописный гений Мантеньи
(1431–1506), славу Венеции воспели художники Джованни Беллини
(1430–1516) и Витторе Карпаччо (1465–1520) — последний с живостью
и юмором запечатлел пестрое общество своего времени, подобно тому
как позже это сделает семья Брейгель в Нидерландах.
Папа Николай V попытался организовать новый крестовый поход
против Мехмеда, но не нашел желающих присоединиться. Падение
Константинополя подтвердило статус Рима как духовной столицы
христианского мира. При Евгении IV и Николае V папство вернуло себе
верховную власть над церковными соборами в Базеле и Констанце. Не
успев начаться, церковная реформа тихо сошла на нет. Сикст VI (1471–
1484) оказался папой совершенно другого рода. Он превзошел всех
своих предшественников в непотизме — назначал несовершеннолетних
«племянников» кардиналами — и сравнялся с ними в
экстравагантности. Высокое Возрождение пришло в Рим всерьез и
надолго. Сикст VI заменил средневековые переулки проспектами. Он
утроил фонды Ватиканской библиотеки. Названную в его честь
Сикстинскую капеллу расписывали Боттичелли, Гирландайо,
Перуджино и другие живописцы, на время одолженные у
флорентийского семейства Медичи. Открытые около 1480 г. руины
«Золотого Дома» Нерона стали сенсацией для художников, которые
спускались в его так долго скрытые от мира комнаты и восторгались
античными фресками.

Россия и Третий Рим


Падение Византии открыло равнины Юго-Восточной Европы для
османской экспансии и сформировало новый баланс сил в регионе. В
1386 г. Польша и Литва слились в единое королевство, и Литва,
последнее языческое государство Европы, перешла в католичество. Но
агрессивный напор восточнопрусских тевтонских рыцарей был
окончательно остановлен только в 1410 г. грандиозной Грюнвальдской
битвой (битвой при Танненберге). Балтийская торговля росла как на
дрожжах, и Польско-Литовское королевство быстро превратилось в
крупнейшее по площади государство в Европе, раскинувшись от
Балтийского моря до Черного. За ним, как будто бы за пределами
Европы, защищала свою православную веру Древняя Русь, зажатая
между католической Речью Посполитой на западе, татарами на востоке
и Османской империей на юге.
С приходом к власти Ивана III (он же Иван Великий, 1462–1505)
Москва наконец смогла окончить процесс, который российские
историки называют «собиранием русских земель». В 1478 г. Иван
подчинил Москве Новгород. Затем он вспомнил о мечте князя
Владимира Великого стать владыкой восточного христианского мира и
сделать Москву «новым Римом», заняв место, освободившееся с
падением Константинополя. В 1472 г. Иван III женился на Софье (Зое)
Палеолог, племяннице последнего императора Византии, и она подала
ему мысль устроить свой город по образцу старого Константинополя —
во всех смыслах. Царь позвал заморских архитекторов перестраивать
Кремль и принялся возводить по всей земле церкви. В качестве
имперского герба он выбрал двуглавого орла. Даже его титул «царь» —
это искаженное «цезарь».
В 1476 г. Иван III прекратил платить дань татарским ханам. Четыре
года спустя он не уступил в «великом стоянии на реке Угре»; тогда
татарская армия посмотрела на объединенное войско Ивана и решила
отправиться восвояси. Назад она уже не вернулась. Константинополь
пал, но Москва — самый восточный бастион христианства — устояла.
Вдоль великих русских рек кипела торговля с северными ганзейскими
портами Балтики и с Южным Причерноморьем. Однако Возрождением
Россия не увлеклась, не говоря уже о религиозных реформах,
охвативших немецкоязычные страны. Татарские ханы оставили Руси
недоброе наследство. Русские правители считали само собой
разумеющимся, что такая протяженная и разобщенная империя требует
сильной централизованной власти и одного единовластного лидера.
Проверяя на прочность эту норму, последние русские цари обрекут
страну на гибель.
9

Ренессанс и Реформация

1450–1525 гг. [13]

Возрождение
Возрождение (Ренессанс) и Реформация — не только периоды, но и
процессы. Первый был в основном эстетическим и интеллектуальным, а
его влияние поначалу ограничивалось центрами сосредоточения
богатства и образования. В краткосрочном периоде Ренессанс не оказал
значительного влияния на распределение власти в Европе. Второй же
касался вопросов церковных и богословских и довольно быстро повлек
за собой политические последствия. Вместе они возвышаются словно
два портала, отмечающих выход из Средневековья и из тысячелетия,
когда угол зрения европейцев на окружающий мир определялся прежде
всего их религиозными убеждениями, сформированными под влиянием
церкви.
Как мы видели, итальянский Ренессанс подтолкнул «возврат к
чистому сиянию прошлого», воспетый Петраркой. Начиная с XIV в.
поэты, художники и скульпторы искали вдохновения в античных
текстах и памятниках искусства Греции и Рима. Ученые заново
открывали античный гуманизм, возрождая представление о морали,
созданной размышлениями и поступками человека, а не некой
сверхъестественной силой. К этому добавился интерес к свободе воле,
позаимствованный у Аристотеля и подхваченный Августином. А в
Северной Европе нидерландский ученый Эразм Роттердамский (1469–
1536), желая наилучшим образом осмыслить свою веру, подверг
критическому анализу библейские тексты. Англичанин Томас Мор
(1478–1535) высмеивал государства современной ему Европы и, отчасти
опираясь на идеи Платона, придумал протокоммунистическую страну
Утопию.
Такое расширение кругозора подтолкнуло научную революцию, и
прежде всего повторное открытие математики, астрономии и географии
древних: Аристотеля, Птолемея и Пифагора. На средневековых mappa
mundi («картах мира») Землю изображали плоской, в окружении
метафорических драконов. Хотя большинство ученых к тому времени
признавали ее сферическую форму, они по-прежнему помещали
планету в центр Вселенной, подобно тому как картографы помещали
Иерусалим в центр известного мира. В 1543 г. поляк Николай Коперник
(1473–1543), к неудовольствию церковников, объявил что Земля
вращается вокруг Солнца. Церковь, в общем, не испытывала
враждебности к этим процессам, но чувствовала, что вот-вот утратит
эксклюзивные права на знание. В 1455 г. свершился переворот в сфере
коммуникаций. Немец Иоганн Гутенберг из Майнца (ок. 1450–1468)
напечатал Библию, используя съемные металлические литеры,
закрепленные в печатной форме. Теперь писателям стало проще
доносить до публики свои мысли — не в последнюю очередь по
вопросам веры. Идеи, не зависящие более от дороговизны
манускриптов, пересекали границы, проникали в королевские дворцы,
университеты и церкви.
Еще одно новшество помогло развитию мореплавания: корабли,
оснащенные латинским (треугольным) парусом, могли теперь идти
против ветра. В эпоху Великих географических открытий это был шаг
вперед, сравнимый с изобретением викингами длинной ладьи.
Европейцы вышли в открытый океан и расширили свое представление о
внешнем мире. До этого они располагали лишь отрывочными
сведениями о странах Востока, черпая их из рассказов венецианца
Марко Поло (1254–1324) и воспоминаний возвратившихся купцов и
моряков. Жители Европы стали осознавать, что восточные цивилизации
способны обогатить человечество не только экзотическими шелками и
специями. Культура Востока также заслуживала внимательного
изучения: в замысловатой конструкции портика церкви Святой Марии в
Бристоле чувствуется влияние персидского Исфахана.
Влияние Ренессанса нарастало постепенно, но Реформация
возымела молниеносный эффект. Когда учение Уиклифа и Гуса обрело
популярность, их последователи больше не полагались на богословов в
поисках ответа на вопрос, сколько на самом деле известно человечеству
о мире вокруг. В научных центрах Англии, Франции, Нидерландов и
Германии зарождался новый способ мышления. Люди спорили,
объединялись в группы единомышленников, разбивались на фракции и
партии, которые сыграют свою роль в очередном раунде бесконечной
европейской династической борьбы, который вот-вот начнется всерьез.

Изабелла, Фердинанд и Колумб


Начиная с 1420-х гг. португальский принц Генрих (Энрике)
Мореплаватель принялся посылать корабли на юг вдоль побережья
Африки. Он страстно желал отыскать морской торговый путь в Индию,
чтобы избежать дорогостоящих и опасных переходов через Аравию.
Сам принц никогда не путешествовал, он жил практически
отшельником в Сагреше, на крайнем юге своей страны. Здесь он изучал
карты и ожидал возвращения своих капитанов, которые год за годом
приносили ему новости о неизведанных землях. В 1450-х гг. принц
отправлял корабли на Азорские острова, Мадейру, Канарские острова, в
Гвинею и Сенегал. В 1456 г. были открыты острова Зеленого мыса —
центр прибыльной торговли золотом. Над западной границей Европы —
Атлантикой — приподнялась завеса неизвестности. Дэниел Бурстин
назвал начинание Генриха Мореплавателя истинным Ренессансом,
«приключением духа, рывком воображения… Исследователем-
первопроходцем стал мыслитель-одиночка».
На всем Иберийском полуострове только Гранада еще оставалась в
руках мусульман. Кастилия захватила Кордову в 1236 г., но Гранада,
центр торговли и безопасная гавань для беженцев, спасавшихся от
религиозной нетерпимости, устояла. Когда в 1469 г. Изабелла
Кастильская (годы жизни 1451–1504) и наследник Арагонского трона
Фердинанд (годы жизни 1452–1516) вступили в брак, Кастилия
объединилась с соседним Арагоном. Новобрачные были еще
подростками, но очень скоро стали править — сначала каждый своей
страной, а с 1479 г. — всеми своими владениями сообща. Совместными
усилиями они сформировали новое государство и основали династию,
которая поднимет Священную Римскую империю на вершину
могущества.
Фердинанд был усердным воякой и талантливым управленцем,
Изабелла — волевой и фанатично религиозной женщиной. Она была
твердо намерена запретить в Испании все прочие религии и
вероисповедания. В 1478 г. исповедник королевы доминиканский монах
Торквемада убедил ее, что обращение в христианство евреев в бывшей
мавританской Андалусии было проведено с недостаточной
тщательностью, а Изабелла, в свою очередь, убедила папу римского
Сикста начать «расследование» этих обращений. Из этих расследований
выросла испанская инквизиция. Торквемада возглавлял ее с 1483 по
1498 г. Джон Юлиус Норвич, размышляя над иронией судьбы, заметил,
что «создателю одного из прекраснейших в мире зданий [Сикстинской
капеллы] суждено было стать вдохновителем и самой гнусной в мире
организации».
В Испании развернулась кампания обращений, изгнаний и казней —
сначала в отношении евреев, а затем и мусульман. Свидетельства
подозрительной деятельности мнимых новообращенных добывались
под пыткой; людей сжигали на кострах — и это несмотря на призывы
папы к терпимости, чему доказательством было разрешение жаловаться
на инквизицию в Рим. Торквемада требования папы проигнорировал. В
1492 г. для так называемой двуединой монархии настал annus
mirabilis(«волшебный год»). В результате десятилетней военной
кампании Фердинанд овладел Гранадой, и последний эмир передал ему
ключи от дворца Альгамбра.
Фердинанд посулил маврам свободу передвижения и
вероисповедания и немедленно нарушил свое обещание. Альгамбрский
эдикт 1492 г. предписывал некатоликам не только Гранады, но и всей
Испании либо креститься, либо покинуть пределы страны. Около 40 000
евреев приняли крещение, а более 100 000 отправились в ссылку, в
основном сначала в Португалию. Знаменитая библиотека Гранады, где
хранилось не менее пяти тысяч арабских книг, улетучилась с дымом
пожара. Считается, что инквизиторы замучили насмерть около двух
тысяч евреев.
Осмелевшая Испания вступила в открытое соперничество с
Португалией. В 1488 г. португальский капитан Бартоломеу Диаш
обогнул мыс Доброй Надежды, и перед ним забрезжила перспектива
проложить новый морской путь на Восток. Вдоль африканского
побережья выросли португальские крепости и фактории. Спустя десять
лет португалец Васко да Гама достиг Индии, положив конец арабской
монополии на торговлю с Востоком.
Испания решила составить Португалии конкуренцию. В 1492 г.
Изабелла и Фердинанд отпраздновали падение Гранады, поддержав
проект генуэзского мореплавателя Христофора Колумба, который
собирался отыскать отличный от португальского путь на Восток через
Атлантику. Можно представить, как мало продвинулась европейская
наука за тысячу лет, если Колумб полагался на вычисления длины
окружности Земли, сделанные еще Птолемеем во II в. (три четвертых
актуального размера). Колумб планировал достичь Китая за три месяца.
Он даже взял с собой китайского переводчика. Если бы моряки Колумба
знали, как далеко отстоит от них Китай на самом деле, они бы
отказались поднимать паруса.
Возвращение Колумба с Карибских островов всколыхнуло волну
исследований, частью коммерческих, частью националистических,
частью миссионерских. Уже в 1494 г. монархи Португалии и Испании
предотвратили назревающий конфликт, подписав Тордесильясский
договор; посредником на этих переговорах выступал сам папа римский.
Они разделили между собой «Новый свет» по линии долготы,
расположенной в 1100 милях (1770 км) к западу от островов Зеленого
мыса. Земли к западу от этой линии отошли Испании, а к востоку — то
есть Африка — к Португалии. Позже оказалось, что линия захватывает
и часть Южной Америки. Этот участок земли станет португальской
Бразилией. Там и по сей день говорят на португальском языке.

Медичи, Савонарола и папа Борджиа


В 1492 г. скончался флорентийский банкир и важная персона эпохи
Ренессанса Лоренцо ди Пьеро де Медичи, прозванный Великолепным.
Он кредитовал не только всю Европу, но и османских султанов.
Лоренцо был столпом зарождающейся капиталистической экономики и
покровителем мастеров Высокого Возрождения: Сандро Боттичелли
(1445–1510), Доменико Гирландайо (1449–1494), Микеланджело (1475–
1564) и Леонардо да Винчи (1452–1519). Леонардо сам по себе был
квинтэссенцией Ренессанса — самоучкой, добившимся успеха
собственными силами. И что самое главное, он испытывал неутолимое
любопытство к тому, как устроены природа и человек. Он прекрасно
оттенял Лоренцо — не просто гранда, но и художника, поэта,
книголюба и общественного деятеля. Значительную долю своего
состояния Лоренцо тратил на искусство и благотворительность. Он
говорил: «Я полагаю, что наше государство покрывает себя великой
славой… расходуя деньги с умом». Одной только древней традиции
Медичи оказались не властны избежать — передачи власти никчемному
преемнику.
Через два года после смерти Лоренцо семью Медичи изгнали из
Флоренции в результате переворота, устроенного доминиканским
монахом Джироламо Савонаролой. Савонарола призывал адский огонь
и проклятия на головы грешников и превзошел Гуса, обвиняя папскую
церковь во всех мыслимых грехах. С 1494 по 1498 г. он правил
Флоренцией как «народной республикой». Папство он называл
«блудницей, восседающей на троне Соломона». Савонарола завел
обычай «костров тщеславия», чем обрек на гибель в огне сотни
шедевров Ренессанса. Дева Мария, говорил он, «одевалась как самая
бедная женщина». Через четыре года та же самая толпа, которая
приветствовала Савонаролу, низвергла его и сожгла как еретика.
Папский престол тогда был в руках семьи, рядом с которой даже
Медичи казались святыми, — Борджиа. Второй папа Борджиа,
Александр VI, занял престол в 1492 г., уже будучи отцом восьмерых
детей (от трех женщин); пятерых своих отпрысков он возвел в
кардинальский сан. Он устраивал бои быков прямо у собора Святого
Петра. Один из его сыновей, Чезаре, слыл развратником и убийцей.
Обезображенный сифилисом, занесенным в Европу вернувшимися из
Америки моряками — в обмен на болезни, которые привезли в Новый
Свет они сами, Чезаре не подчинялся никаким законам. Его сестра
Лукреция выходила замуж трижды, и двух ее мужей убил ревнивый
братец. Венецианский посол писал, что «каждую ночь четверых-
пятерых человек находят убитыми — епископов, прелатов и других.
Весь Рим трепещет в страхе за свою жизнь». Чезаре лишился власти
только в 1503 г., со смертью Александра. Его сослали в Испанию, и
через четыре года он умер там в возрасте тридцати одного года.
Северная Европа, наслышанная о папах Борджиа и преступлениях
испанской инквизиции, потеряла всякое уважение к римско-
католической церкви. Реформистские устремления Констанцского
собора испарились без следа. Дурное обращение церкви с согражданами
во имя Христа приводило на ум зверства Древнего Рима — или, по
крайней мере, зверства светских властей того времени. Да и
протестанты, которые и в елизаветинской Англии, и в Швейцарии XVII
в. сводили с католиками счеты пытками и кострами, не могли
претендовать на какую-то особую святость. Безумный век породил и
своего политического философа, Никколо Макиавелли (1469–1527),
проницательного исследователя тонкостей захвата власти в
неспокойные времена. Макиавелли изображают политическим циником,
но на самом деле он был человеком совершенно другого рода —
наблюдательным реалистом, который считал, что высокоморальный
правитель может взять под контроль ситуацию, только обеспечив
безопасность государства.
Укрепление династий: Испания и Австрия
Стареющих Изабеллу и Фердинанда, правителей Испании, обуревали
другие заботы, и прежде всего проблемы престолонаследия. Никогда
еще в истории Западной Европы этот вопрос не стоял так остро. Европа
группировалась тогда вокруг трех центров политической власти:
Испании с ее заморскими территориями, Франции, опасавшейся
навсегда остаться в своих исторических границах, и нестабильной
Священной Римской империи, которая включала в себя Германию и
вечно упирающуюся Италию. Единственный сын Изабеллы умер,
старшая дочь вышла замуж за короля Португалии, но вскоре умерла, и
женой того же короля стала ее сестра. Младшая из четырех дочерей,
Екатерина, вышла замуж за принца, который затем стал королем
Англии. Еще одна дочь, Хуана Безумная, стала женой Филиппа
Красивого из династии Габсбургов, сына императора Священной
Римской империи Максимилиана I (1493–1519). Эти браки составят
каркас, на котором вплоть до XVIII в. будет держаться королевская
власть в Европе.
Екатерина Арагонская (1485–1536) была красивой и умной
женщиной. Английский король Генрих VII, принадлежавший к
тюдоровской ветви Ланкастеров, в династической войне Алой и Белой
розы одолел Ричарда III из династии Йорков. Опасаясь обвинений в
узурпации власти и стремясь упрочить свое положение, в 1488 г. Генрих
обручил своего сына Артура с трехлетней Екатериной Арагонской,
которая в 1501 г. в возрасте шестнадцати лет переехала в Англию.
Молодые поженились, но Артур вскоре скончался, так что брак,
возможно, не был завершен. Екатерина осталась в Англии и вышла
замуж за младшего брата Артура, Генриха, который в 1509 г. взошел на
трон как Генрих VIII. Поначалу брак был вполне счастливым. Из
Екатерины получилась популярная и энергичная королева-консорт, она
дружила с Эразмом Роттердамским и Томасом Мором. У нее был
только один — решающий — недостаток: она так и не смогла родить
Генриху сына.
Судьба ее сестры Хуаны была не менее печальной. Ее свекр
Максимилиан был королем Австрии и Германии, а с 1493 г. —
императором Священной Римской империи. Он являлся номинальным
правителем большей части Италии, а женившись на Марии
Бургундской, правил еще и Бургундией и Фландрией. Вдобавок он
проявил талант к брачной дипломатии. Одна из его дочерей уже в
возрасте трех лет была обручена с дофином Франции. Две другие
вышли замуж за королей Чехии и Венгрии. Брак его итальянской
племянницы с польским королем Сигизмундом I приблизил польский
Ренессанс. Говорили, что ни одна наследница в Европе не застрахована
от габсбургского кольца. «Пусть другие воюют, — говорили о
Максимилиане, — но ты, счастливая Австрия, женись: те королевства,
которые Марс дарует другим, Венера отдаст тебе».
Такая стратегия была успешна не всегда. Франция решительно
отвергла претензии Максимилиана на Бургундию. В 1499 г. в Швабской
войне империя потеряла права на альпийские кантоны Швейцарии. И
даже брак с представительницей миланской династии Сфорца не помог
Максимилиану превзойти предшественников в укреплении
императорской власти в Италии. Тем не менее, по мере того как сестры
и братья Хуаны Испанской умирали, ее наследство росло, и в итоге ей
должна была достаться вся Испания и ее заморские земли.
Но тут разразилась беда. В 1504 г. умерла мать Хуаны Изабелла, а ее
отец Фердинанд немедленно объявил собственную дочь сумасшедшей.
Ходили слухи, что она вовсе не сошла с ума, но лишь изменила
католической вере. Хуану продержали в заключении в Вальядолиде до
конца ее жизни. В 1506 г. скончался ее муж Филипп, оставив ей двух
сыновей и четырех дочерей. Их старший сын Карл стал наследником
как испанского трона Хуаны, так и габсбургской империи
Максимилиана, который был еще жив.
В 1516 г. Фердинанд скончался, и на испанский престол взошел его
внук, шестнадцатилетний Карл. Говорил он только по-французски и по-
фламандски, так что, чтобы править в Мадриде, ему пришлось выучить
испанский. Как внук и наследник Максимилиана, Карл должен был
унаследовать короны Германии и Австрии, но титул императора
Священной Римской империи был под вопросом. Все зависело от
решения семи выборщиков-курфюрстов. Престарелому Максимилиану
необходимо было заручиться их поддержкой и взять верх над новым
французским королем Франциском I, который тратил на подкуп
курфюрстов колоссальные суммы. Максимилиану пришлось перекупать
их голоса.
Политическая борьба в империи приняла опасный характер.
Немецкий аристократ Альбрехт Бранденбургский так хотел
поучаствовать в дележке взяток, раздаваемых Максимилианом, что в
1518 г. — специально, чтобы войти в число выборщиков, — купил у
папы римского Льва Х кардинальскую шапку. Церковь при Льве была
на грани банкротства, сильно поиздержавшись из-за расходов на
перестройку собора Святого Петра и на оплату услуг Рафаэля,
расписавшего Ватиканские залы. Лев и Альбрехт сговорились разделить
между собой сумму, которую новоиспеченный кардинал должен был
получить от Максимилиана. Якоб Фуггер, банкир из Аугсбурга,
сменивший Лоренцо Медичи в роли самого богатого человека в Европе,
был готов ссудить деньги по первому требованию. Займы
обеспечивались договорами, разрешающими продажу в Германии
папских индульгенций.
Максимилиан умер в 1519 г., добившись своей цели: императорский
титул перешел к его внуку Карлу. В возрасте девятнадцати лет молодой
человек взошел на императорский трон как Карл V (1519–1556). Карлу
досталась империя неслыханного размера: принадлежавшие ему
владения различных форм собственности тянулись от польской границы
через Центральную и Западную Европу (за вычетом Франции) до
Испании и дальше — в Новый Свет. С севера империю ограничивало
Балтийское море, с юга — Средиземное. И всем этим теперь
безраздельно правил тщедушный, невзрачный юноша.

Мартин Лютер и Вормсский рейхстаг


Чтобы выплатить долг Фуггеру, церковь развила кипучую деятельность
по торговле индульгенциями. Папа Лев Х разрешил не только продавать
их грешникам, но и дарить. Верующим предлагали купить
индульгенцию для умерших родственников, которые в этот самый
момент мучатся в чистилище, не имея возможности приобрести ее
самостоятельно. Можно было купить даже «фьючерсную»
индульгенцию как страховку от еще не совершенных грехов.
Нидерландский художник Иероним Босх доходчиво изображал
кошмарную участь, ожидающую грешников в загробной жизни.
Отпущение грехов превратилось в бизнес индустриального размаха.
Для прямолинейного немецкого монаха, каким был Мартин Лютер,
сын владельца шахты, это было уже слишком. Лютер посетил Рим и
был шокирован увиденным. Вернувшись в Германию, он, как и многие
другие, принялся размышлять о положении дел в церкви и о том, как
оно соотносится с его верой. В частности, он объявил войну
индульгенциям, яростно нападая на практику изъятия денег у
верующих: словно «душа вылетает из чистилища, как только монетка
звякнет о дно ящика». В 1517 г. Лютер составил девяносто пять тезисов
«для обсуждения», но, вывешивал ли он их на дверях церкви в
Виттенберге, мы наверняка не знаем.
Лютер в духе Уиклифа и Гуса утверждал, что вера — это глубоко
личные отношения человека и Бога. Они вполне могут обойтись без
посредничества католических священников и без их мракобесных догм,
не говоря уже о запугивании бедняков и вымогательстве у них
последних денег. Спасение — не товар на продажу, но дар Божьей
любви. Лютер был глубоким мыслителем, но при этом импульсивным и
резким человеком, не готовым идти на компромиссы. Он объявил
папский Рим «более развращенным, чем Вавилон и Содом». Он
ненавидел евреев, а позже конфликтовал с другими реформаторами,
особенно со своим прежним кумиром Эразмом Роттердамским. Эразм
не отказывался от идеи реформировать церковь изнутри, Лютер же не
желал и слышать об этом. Эразм говорил о Лютере: «Я снес это яйцо, но
Лютер высидел птичку совершенно другого вида». Лютер же называл
Эразма «змеем, лжецом, языком и глашатаем Сатаны».
Многие германские князья оценили политические преимущества,
какие сулила им позиция Лютера. Земное богатство церкви возмущало
как аристократов и купцов, так и простой люд, и тут появилась
возможность его присвоить. Церковь немедленно нанесла ответный
удар. В 1521 г. в Вормсе собрался рейхстаг, законодательное собрание.
Лютер на нем присутствовал, а Карл V председательствовал. Карл
заявил, что «монах-одиночка, сбитый с пути истинного личным
суждением, противопоставил себя вере, которую исповедуют все
христиане более тысячи лет. Он дерзко решил, что все они вплоть до
сегодняшнего дня заблуждались». Карл сказал, что готов положить
жизнь и душу на противодействие Лютеру.
Лютер ответил ему своей знаменитой декларацией
инакомыслия: Hier stehe ich. Ich kann nicht anders («На том стою, и не
могу иначе»). Несмотря на то что император выдал ему охранный
ордер, Лютер, помня о судьбе, постигшей Гуса в 1415 г., решил, что ему
лучше бежать, и укрылся в замке Вартбург у саксонского курфюрста.
При содействии художников Лукаса Кранаха и Альбрехта Дюрера
Лютер продолжил публиковать иллюстрированные эссе с критикой
церкви. Реформация стимулировала рост издательской империи.
Более сдержанному богослову, быть может, и удалось бы
объединить немецкоязычный мир против Рима или, по крайней мере,
направить его к толерантности и реформам. Но Лютер был
политическим консерватором. Когда в 1525 г. германское крестьянство
восстало против землевладельцев, Лютер содействовал подавлению
восстания и призывал «резать, бить и душить… вороватые кровожадные
орды крестьян». Он выступал против других реформаторов,
анабаптистов, цюрихских протестантов Ульриха Цвингли, против
Кальвина и его женевских приверженцев. Он высмеивал утверждение
Коперника, что Земля вращается вокруг Солнца, как идею «выскочки-
звездочета… этого дурака».
Германия раскололась на север и юг, на сторонников и противников
лютеровской реформации. Первым, в 1525 г., на его сторону встал
прусский Тевтонский орден. Затем к нему присоединились Северные
Нидерланды, Северная Германия и Пруссия. Габсбургские владения
Карла, как и Австрия, Венгрия и Фландрия, хранили верность Риму.
Священная Римская империя раскололась, а несгибаемое католичество
Габсбургов продлит этот раскол на триста с лишним лет.
Карл V оказался более значительной фигурой, чем думалось
поначалу. Ему недоставало личного обаяния, но при этом он был
осмотрителен, славился высокими моральными качествами и трезвым
умом. При нем империя со всех сторон окружила и затмила самую
населенную страну Европы, Францию, которой в то время правил
эпатажный Франциск I (1515–1547), уступивший Карлу в борьбе за
титул императора Священной Римской империи. Трон Англии в те
времена занимал молодой Генрих VIII (1509–1547), чья жена Екатерина
приходилась Карлу теткой. Этим трем королям — Карлу, Франциску и
Генриху — суждено было опустить занавес над сценой средневековой
Европы. А пока они делали свое дело, печатный станок Гутенберга без
устали множил тексты Лютера.
10

Войны королей

1525–1560 гг.

Генрих VIII Английский


Правители средневековой Европы добивались легитимности силой
оружия. Слабому наследнику бросал вызов сильный, а то и вовсе не
наследник. Их подданным было важно только одно — безопасность,
они поддержали бы любого, способного ее обеспечить. Одной из
европейских стран безопасность была дарована самим ее
географическим расположением. Как заметил Джон Гонт в одной из
пьес Шекспира, Англия лежит «в серебряной оправе океана, / Который,
словно замковой стеной / Иль рвом защитным, ограждает остров» [14].
Армии захватчиков не покушались на английские порядки или
экономику страны. Гражданские войны были недолгими, и, если не
считать бойни при Таутоне в войне Алой и Белой розы в 1461 г.
(сообщалось о 28 000 погибших), количество жертв в них было
сравнительно небольшим. Англичане воевали преимущественно за
морем, и эти войны почти не сказывались на ежегодном сборе урожая и
ходе благословенной торговли шерстью.
Генрих VIII занял английский трон в 1509 г. в возрасте семнадцати
лет. Он был умным и энергичным юношей; в его распоряжении было
огромное состояние, оставленное ему отцом Генрихом VII, и способный
советник Томас Уолси, который быстро дослужился до кардинала и
канцлера. В первые десять лет правления Генрих передал Уолси все
вопросы бизнеса и управления, а сам жил в свое удовольствие. Уолси
был амбициозным дипломатом европейского масштаба. Без толку
повоевав с Францией, в 1520 г. он устроил Генриху пышную встречу с
Франциском I, все еще переживавшим потерю титула императора
Священной Римской империи, который ему годом ранее пришлось
уступить Карлу V.
Французский монарх был невероятно высок для своего времени —
выше 6 футов (183 см). У него был необычайно длинный нос,
принесший ему прозвище le grand nez — Длинноносый. Он был
общителен, обожал охоту, рыцарские турниры, женщин и модные
наряды. Его горностаевая мантия была отделана золотом и перьями
цапли. В отличие от Генриха, он не был ни умен, ни образован. Он был
настолько тщеславен, что путешествовал по стране в сопровождении
десятитысячной свиты и прелюбодействовал на глазах у жены. Он
переманил в свой процветающий двор Леонардо да Винчи и построил в
Фонтенбло самый вычурный в Европе дворец в стиле Ренессанса.
Уолси организовал встречу королей у стен последнего английского
форпоста на земле Франции — города Кале. Встреча на «Поле золотой
парчи», как прозвали это место, была невероятно экстравагантной.
Вдобавок к шести тысячам рабочих, строивших его лагерь, Генрих
привез с собой пять тысяч придворных. Не все, однако, прошло так
хорошо, как ожидалось. Генрих вызвал Франциска на бой, который
милосердно заменили на борцовский поединок, и Генрих его, к своему
негодованию, проиграл. Короли устраивали восхитительные пиры и
потрясающие развлечения, словно бы стараясь превзойти друг друга в
тщеславии, — показуха, возведенная в абсолют.
Генрих неплохо поладил с Франциском, но со временем стал все
больше симпатизировать не столь эффектному Карлу V, с которым
дважды встречался без всякой помпы. Чтобы снискать расположение
Рима, в 1521 г. Генрих предусмотрительно выступил в защиту
католической церкви и ее семи таинств от лютеранства. Он добился для
английской короны хвалебного титула fidei defensor («защитник веры»).
Это был последний знак согласия между Англией и Святым престолом,
однако буквы FD до сих пор украшают британские монеты.

Франциск Французский, Карл Испанский


Но между королем Франции Франциском I и императором Карлом V
никакого согласия и быть не могло. Французский король считал своим
долгом отомстить за поражения, которые потерпели его
предшественники от Священной Римской империи на земле Италии.
Итальянские войны стали для Франциска тем, чем войны во Франции
были для англичанина Эдуарда III. Они воплощали его стремление к
расширению империи, к отмщению и рыцарской славе. Битва следовала
за битвой, французская кавалерия чаще всего сражалась с немецкой и
испанской пехотой, и французы практически всегда уступали.
Несчастные жители Северной Италии порой и не знали, кто нынче их
господин.
Развязка наступила в 1525 г. в битве при Павии, где огневая мощь
артиллерии Карла и его мушкеты оказались так же эффективны в бою с
французами, как английские длинные луки при Азенкуре. Когда лошадь
под Франциском подстрелили и короля взяли в плен, все было кончено.
Просидев в плену год, он был вынужден отказаться от претензий на
Неаполь, Милан и Бургундию, подписав унизительное соглашение,
которое, впрочем, тут же нарушил. Победа не принесла мира и Карлу V.
Франциск I без устали строил ему козни, вступая в союзы с каждым из
врагов Карла, будь то германский князь, неудобный папа или даже
османский султан.
Молодой султан, двадцатидвухлетний Сулейман Великолепный
(1520–1566), по праву считался четвертым по значимости властителем в
Европе XVI столетия. Враг христианства, он во многих отношениях был
настоящим принцем эпохи Возрождения. Сулейман реформировал
систему образования, правовую систему и правительство Османской
империи и придерживался принципа: «Величайшее сокровище государя
— мудрый визирь». Султан держал просвещенный двор, а
Константинополь при нем оставался столицей и был достоин
предшествующей поры, когда служил столицей Византии. Другими
словами, Сулейман играл на фланге европейской политики. Крестовые
походы прекратились, Константинополь пал, и султан недвусмысленно
заявил о своем стремлении к завоеваниям и расширению империи.
Великие державы Европы в принципе готовы были терпеть его
присутствие — при условии, что он не сунется западнее. Энтузиазм
крестоносцев к захвату земель и обращению неверных угас. На
Константинополь к тому времени смотрели как на надежную преграду,
препятствующую расширению России.
Вот только Сулейман не признавал никаких ограничений своих
честолюбивых замыслов. В 1521 г. он осадил и взял сербский город
Белград, а годом позже построил в Малой Азии новую военно-морскую
базу и после пятимесячной осады взял крепость рыцарей ордена
Святого Иоанна на Родосе. Рыцари перебрались на принадлежащую
Испании Мальту — за символическую плату в одного «мальтийского
сокола» в год. Родственник испанского короля Карла Людовик II (1516–
1526), принадлежавший к польской династии Ягеллонов и женатый на
габсбургской принцессе, в двадцатилетнем возрасте, располагая
совершенно недостаточными для этого силами, вынужден был чуть ли
не в одиночку защищать восточные рубежи империи от турецкой
агрессии. В 1526 г. армия Сулеймана, вооруженная новейшими
пушками и мушкетами, встретила размахивающее мечами войско
Людовика в битве при Мохаче и уничтожила его. Людовик II погиб, от
венгерской знати почти ничего не осталось.
Коварный Франциск I подстрекал Сулеймана возобновить наступление
на столицу Карла V. Для благочестивого католика такая политика была
демонстративным предательством интересов христианства, а враги
Франциска называли его союз с Сулейманом «святотатственным
альянсом». В 1526 г. Сулейман взял Буду и оккупировал большую часть
Венгрии, что позволило ему опасно близко подойти к столице
Священной Римской империи, Вене. Здесь турецкий султан
остановился, словно не зная, что предпринять дальше.
В том же г. Карл V влюбился в Изабеллу, дочь португальского
короля. На свадьбе император пребывал в таком радостном
возбуждении, что на праздничной корриде занял место матадора и
лично прикончил быка. Год спустя счастье испарилось: армия Карла V,
в союзе с папским престолом воюющая на земле Италии с французским
королем, совершила чудовищное зверство. Немецкие наемники Карла
ворвались в Рим и учинили в городе погром. Ни одна улица не уцелела;
убиты были тысячи римлян — их тела бросали в Тибр. Солдаты сорвали
со стен Ватикана гобелены Рафаэля, разрисовали надписями стены
Сикстинской капеллы. Три четверти жителей города в ужасе бежали —
в Риме осталось едва ли десять тысяч человек.
Разбой, устроенный в святом городе от его имени, до конца жизни
тяжким грузом лежал на совести Карла V. По этому поводу Лютер
отпустил замечание в типичной для него циничной манере. Он сказал:
«Христос устроил так, что император, который преследовал Лютера
ради папы, уничтожил папу ради Лютера». Вскоре Лютер обзавелся еще
одним союзником. В 1528 г. папа Климент VII томился в Орвието,
фактически в плену у армии Карла. Там он получил петицию от
кардинала Томаса Уолси, который от имени английского короля
Генриха VIII просил разрешения развестись с теткой Карла, Екатериной
Арагонской. Королю нужен был сын, и к тому же он влюбился в Анну
Болейн. Английский монарх был католиком, и ему пришлось просить
одолжения у папы римского. Климент VII не посмел согласиться с
таким вопиющим оскорблением тетушки своего тюремщика и ответил
отказом, спровоцировав конституционный кризис в Англии.
А вот дела императора Карла V пошли на поправку. Армия
Сулеймана воевала в Венгрии, далеко от дома, военные коммуникации
никуда не годились. Когда весной 1529 г. началось так давно
ожидавшееся наступление на Вену, Сулейман оказался уязвим перед
контратакой австрийцев, и нападение турок было отбито. Город
выстоял, и неудачная осада Вены остановила продвижение османов на
запад. В этот же период значительно выросла империя Карла V в Новом
Свете. Эрнан Кортес решительно укрепил испанское присутствие на
континенте, завоевав Страну ацтеков, которая располагалась на
территории современной Мексики. Отсюда Испания станет расширять
свое влияние в Новом Свете.
Аугсбургский рейхстаг и Контрреформация
Для Карла V Германия всегда была головной болью. Твердо
намеренный помешать лютеранству подорвать единство империи и
пытаясь привести к согласию лютеранский север и католический юг,
император в 1530 г. собрал в Аугсбурге рейхстаг. Там лютеране
вручили ему так называемое Аугсбургское исповедание — утверждение
веры, подготовленное лично Лютером и его сподвижником Филиппом
Меланхтоном. Оно исключало всякую возможность примирения. Лютер
отвергал главенство Римской церкви и утверждал: «Только Иисус
Христос возвращает людей к Богу». Церковь и священство, говорилось
в исповедании, должны следовать указаниям одной только Библии и не
оглядываться на Рим.
В богословии редко находится место компромиссу, и Карл V не мог
принять такого радикального вероисповедания. События в Аугсбурге
привели к образованию в 1531 г. Шмалькальденского союза германских
протестантских князей и городов — оборонительного альянса,
призванного ответить на любые военные действия, которые может
предпринять против них Карл V и Священная Римская империя. В союз
вошли Саксония, Гессен, Франкфурт, Аугсбург и Померания.
Бранденбург присоединился позже. Лютеранство как вероисповедание
обретало еще и политический окрас: оно всецело зависело от
автономности германских княжеств, узаконенной Фридрихом I
Барбароссой и Фридрихом II. К Аугсбургскому исповеданию вскоре
присоединились Пруссия, Швеция, Дания, Нидерланды и большая часть
Швейцарии. Что же касается Франции, то король Франциск I всегда с
радостью оказывал молчаливую поддержку любому союзу, который мог
причинить неприятности Карлу V.
Англия не присоединилась к Аугсбургскому исповеданию, и вряд ли
ей это было нужно. Разозленный отказом понтифика на просьбу о
разводе, Генрих VIII в 1534 г. Актом о супрематии занял место папы во
главе английской церкви. Он прибрал к рукам церковное и
монастырское имущество: частично оставил его себе, частично раздал
растущему английскому торговому классу. Это было крупнейшее
перераспределение собственности в Англии со времен нормандского
завоевания. Генрих не стал вступать в Шмалькальденский союз. Его
реформация была чисто английской.
В Швейцарии протестантство обрело несколько фанатичный уклон.
В 1520 г. Цюрих попал под влияние Цвингли, но в 1536 г. в Женеву
прибыл французский ученый из Пикардии по имени Жан Кальвин.
Проповедуя свою радикальную доктрину, он утверждал: Божий
промысел предопределяет, кому суждено быть спасенным.
Необходимым условием спасения он считал аскетизм, а чуть ли не все
радости жизни, в том числе музыка и бытовой комфорт, оказались под
запретом. Вольтер говорил, что Кальвин открыл двери монастырей, но
только лишь для того, «чтобы всех людей загнать в монастырь».
Кальвин был нетерпимым человеком и даже призывал казнить
католиков. Он вдохновил гугенотов во Франции и пуританский
нонконформизм в Шотландии и Англии. В Женеву начали стекаться
беженцы-протестанты со всей Европы, прежде всего французские
гугеноты и шотландские последователи Джона Нокса.
Католическая церковь не могла оставить этот вызов без внимания.
Рим уже приходил в себя после бесчинств, устроенных войсками Карла.
Папа Павел III (1543–1549) был смелым реформатором и
покровительствовал Микеланджело, который по его заказу
перепланировал античную площадь Кампидольо на Капитолийском
холме, возвышающемся над древним форумом, а после сконструировал
новый купол собора Святого Петра. В 1536 г., через шесть лет после
Аугсбургского рейхстага, папа Павел III приказал представить ему
доклад о церковных злоупотреблениях, перечислив их в выражениях,
достойных Гуса и Лютера. Доклад возлагал вину за распространение
протестантской реформации целиком и полностью на церковь и
папскую курию. Однако церковь отреагировала на такую самокритику
не реформами, но расширением миссионерской активности. В 1540 г.
Павел III назначил баскского монаха Игнатиуса Лойолу главой
Общества Иисуса, нового монастырского ордена иезуитов со штаб-
квартирой в Испании.
Иезуиты станут элитным подразделением церкви в борьбе с
протестантством. Эти «испанские проповедники» рассеялись по
европейским столицам, не подчиняясь никому, кроме папы римского.
Прежде всего они старались привлечь на свою сторону молодежь:
основывали семинарии и брали под контроль преподавание в
университетах. Иезуиты посылали ясное сообщение: подчиняйтесь
Риму. Особенных успехов они добились в Центральной Европе, где
моментально подмяли под себя Австрию и Польшу, хотя гуситская
Чехия все еще сопротивлялась. Польша навсегда останется одним из
самых преданных католичеству европейских государств.

Тридентский собор
В 1545 г. папа Павел III созвал церковный собор в городе Тренте на
севере Италии, чтобы решительно ответить на вызов Реформации и
попытаться возместить ущерб, пятнадцать лет назад нанесенный
Римской церкви Аугсбургским рейхстагом. И снова собор не смог
заставить себя обдумать богословский компромисс или реформы.
Прелаты, напрямую отвергая Аугсбургское исповедание Лютера, лишь
еще раз подтвердили эдикты Четвертого Латеранского собора. Они не
уступили Лютеру, которому уже недолго оставалось жить на свете, ни
пяди. Догматы Тридентского собора до сего дня лежат в основе
католической доктрины. Ответив упрямством на неуступчивость, собор
сделал неизбежным чудовищное противостояние, невиданное до тех
пор в исполненной насилия истории Европы.
Срежиссированная Павлом Контрреформация придала церкви сил.
Она способствовала проникновению церковной доктрины в искусство
маньеризма и в архитектуру стиля барокко. Она порицала обнаженную
натуру и возбуждение «плотских желаний» и поощряла изображение
страданий и предсмертных мук, предпочтительно в присутствии Девы
Марии. Тициан, Тинторетто, Аннибале Караччи и Эль Греко ответили
на призыв. Огромные холсты заполнялись динамичными сценами
глубокого эмоционального воздействия, особенно впечатляющего в
серии фресок, выполненных Тинторетто для венецианской Скуола Сан-
Рокко.
Карл V активно продвигал постановления Тридентского собора. Он
поехал в Германию, чтобы призвать к порядку своих подданных-
лютеран, а когда те попросили об автономии в составе Священной
Римской империи, Карл ответил, что вера не позволяет ему осуществить
такую модернизацию. В 1547 г. он вернулся в Германию не один, а в
сопровождении испанской армии и встретился со Шмалькальденским
союзом в битве при Мюльберге. Союз на тот момент потерпел
поражение, но протестантство выстояло. Карл нарушил безусловные
гарантии самоуправления, дарованные северным подданным империи
его предшественниками-императорами. С точки зрения протестантов,
Карл возродил империю в форме тирании, подавляющей разум и душу.

Аугсбургский религиозный мир и смерть Карла V


Противостояние длилось до 1555 г., когда — снова в Аугсбурге —
утомленный Карл V отдал поиски компромисса с германскими
протестантами на откуп своему младшему брату Фердинанду, которому
действительно удалось разрубить этот узел — путем практически
полной капитуляции. Стороны пришли к соглашению, что в будущем
религиозная принадлежность государства будет определяться согласно
принципу cuius regio, eius religio («Чья власть, того и вера»). Это
значило, что лютеран Северной Германии и соседних стран, неважно,
входят они в империю или нет, нельзя принуждать к исповеданию
римского католицизма. Более того, отдельные граждане или целые
города могли получить разрешение не придерживаться религии своего
правителя. Этот шаг отражал личную симпатию, которую испытывал к
протестантству Фердинанд и которой он, как говорят, обязан был своей
лишенной свободы матери — Хуане Безумной. Примечательный
пример терпимости и здравого смысла.
Уступка, сделанная братом, переполнила терпение занедужившего
Карла. В 1556 г., в возрасте пятидесяти пяти лет, измученный подагрой,
он отправился в свою фламандскую столицу Брюссель и в присутствии
собравшейся во дворце толпы передал трон Испании
двадцативосьмилетнему сыну Филиппу II (1556–1598 гг.; будем
называть его Испанским, чтобы не путать с тезкой королем Франции).
Все свидетельства живописуют душераздирающую сцену. Филипп II,
которого отец в 1554 г. женил на английской королеве-католичке Марии
I, звезд с неба не хватал. Долговязый, с уродливой «габсбургской»
губой и выступающей челюстью, он к тому же имел привычку смотреть
себе под ноги, когда говорил, — а делал он это не часто. Карл произнес
все слова, полагающиеся при отречении от престола, и, рыдая, упал в
кресло. Филипп II Испанский, не говоривший ни по-французски, ни по-
фламандски, пробормотал несколько неразборчивых слов на испанском
и вышел, оставив епископа продолжать за него. И тем не менее теперь
он должен был решать судьбу Европы.
Карл V удалился на покой в монастырь в Эстремадуре, сократив
свою свиту с 762 до 150 человек. Два года спустя, в 1558 г., он умрет, и
Филипп II Испанский примется строить под Мадридом колоссальный
дворец Эскориал — мавзолей и мемориал отца. Дворец станет своего
рода психологической тюрьмой для следующих королей Испании.
Когда Карл начинал свой путь, от него не ждали многого, но своей
родной Испании он обеспечил мир и успешно сдерживал французские и
османские поползновения на унаследованную им империю. Он был
одним из немногих монархов, кому выпал шанс «объединить Европу».
Ирония судьбы состоит в том, что, если бы его брат Фердинанд прожил
достаточно долго, чтобы провести в жизнь решения Аугсбургского
религиозного мира, цель могла быть достигнута.
Что касается престолонаследия, то Карл, как Диоклетиан в свое
время, понимал, что один человек не в состоянии править такой
огромной территорией. Вероятно, учитывая недостатки своего
наследника Филиппа, Карл V разделил свои обширные владения на две
части. Германию, Австрию, а также титул императора Священной
Римской империи он оставил брату Фердинанду (1558–1564). Испания,
Нидерланды и Новый Свет отошли Филиппу II Испанскому. С этого
времени Испания, недолго игравшая ведущую роль в истории Европы,
стала ослабевать, а со временем и вовсе отдалилась от трагедий
Центральной Европы. Ее будущее было погребено в великолепной
каменной цитадели короля Филиппа II Испанского.
Век королей подошел к концу. Соперник Карла V Франциск
Французский скончался еще в 1547 г. Преемник Франциска Генрих II
Французский (1547–1559) погиб на рыцарском турнире; троим
последовавшим за ним юным королям тоже была уготована трагическая
смерть, и практичной Екатерине Медичи, вдове Генриха, пришлось
взять бразды регентского правления в свои руки. Похожая ситуация
сложилась и в Англии, когда в том же году там скончался Генрих VIII.
Его сын Эдуард VI (1547–1553), убежденный протестант, умер в
возрасте пятнадцати лет, лишь шесть из них просидев на троне. Его
сестра и преемница Мария (1553–1558), которая некоторое время была
женой Филиппа II Испанского, втянула страну в английскую
Контрреформацию и принялась сжигать протестантов на площадях.
Даже ее муж возражал против подобной жестокости.
Мария скончалась в 1558 г., всего на пару месяцев пережив своего
тестя Карла V. Хотя овдовевший Филипп II заявил о своем праве на
английский трон и даже предложил руку и сердце ее сестре-
протестантке Елизавете, его предложения не приняли. Когда Елизавета I
(1558–1603) сменила Марию на троне, Реформация обзавелась
сочувствующим, хотя и пассивным сторонником, а Англия обрела
монарха редкого ума и обаяния.
11

Религиозные войны

1560–1660 гг. [15]

Варфоломеевская ночь
Все три короля покинули сцену, не разрешив бушевавших в Европе
конфликтов. Габсбурги враждовали с французским домом Валуа,
король Испании не ладил с королевой Англии, протестанты Северной
Европы конфликтовали с католическим Римом. Судьба
принципиальных соглашений, достигнутых в 1555 г. в Аугсбурге,
зависела от того, будут ли их соблюдать ключевые фигуры Священной
Римской империи. Надежды на это было мало.
В 1559 г. первую кровь новой эпохи пролил король Испании,
устроивший аутодафе в Вальядолиде. По его приказу на главной
площади города заживо сожгли тридцать одного протестанта. Филипп
II, которого отвергла Елизавета Английская, оказался в усиливающейся
изоляции. В отличие от отца, который все время был в движении,
Филипп II Испанский правил обширной империей, практически не
покидая своей резиденции в Эскориале. Он был одержим борьбой с
ересью. Инквизиция едва ли не полностью выкорчевала из Испании
ислам и иудаизм, но Испанские Нидерланды не поддавались. В Америке
испанские владения протянулись от Мексики до Перу и Чили на юге и
до Флориды на севере. Римская католическая церковь время от времени
выступала за гуманное отношение к коренному населению. На
порабощение коренных американцев в Испанской империи был
наложен запрет, что стимулировало импорт в Америку рабов из
Африки.
Будучи королевой Франции, Екатерина Медичи долгое время была
вынуждена существовать в тени любовницы мужа Дианы де Пуатье.
Когда в 1559 г. король погиб, Екатерина стала править страной в
качестве регента при его малолетних наследниках, и ее регентство
продлилось целых тридцать лет. Истинная Медичи, она, продолжая
дело своего свекра Франциска, поддерживала традиции Возрождения.
При ней был построен дворец Тюильри в Париже, собрана крупная
коллекция произведений искусства; считается, что она приложила руку
к созданию новой формы танца — современного балета. Под влиянием
предсказателя Нострадамуса Екатерина увлеклась оккультными
науками.
Самой неразрешимой проблемой для Екатерины стал кальвинизм,
который охватил как минимум десятую часть единой в прочих
отношениях католической страны и был представлен в основном
гугенотами. Екатерина пыталась примирить гугенотов, к которым
принадлежали и многие аристократы, с католическим домом Гизов,
претендующих на французский трон. Однако в 1561–1562 гг. ее
попытки добиться для гугенотов свободы вероисповедания
спровоцировали восстание католиков в Париже, за которым
последовали бунты гугенотов в Руане, Лионе и Орлеане. В 1563 г.
Екатерина подписала половинчатый Амбуазский эдикт, который
оказался скорее передышкой, чем решением проблемы.
Напряжение обострилось, когда Филипп II Испанский принялся
преследовать фламандских протестантов. Чашу их терпения
переполнило учреждение инквизиции, требовавшей, чтобы каждый
житель Нидерландов придерживался решений Тридентского собора.
Нидерланды, основной источник доходов Испанской короны, восстали,
и в 1567 г. Филипп II приказал герцогу Альбе ужесточить действия
инквизиции. Альба осудил на смерть ряд голландских бунтовщиков,
которых казнили на главной площади Брюсселя. Правитель
Нидерландов Вильгельм Оранский, прозванный Молчаливым (годы
жизни 1533–1584), в свое время пользовался покровительством отца
Филиппа II Карла V, он даже поддерживал его руку, когда тот отрекался
от престола. Ежовые рукавицы Альбы превратили Вильгельма в первого
бунтовщика, и началась Восьмидесятилетняя война за независимость
Нидерландов от Испании [16].
Верность Риму втянула обложенное со всех сторон королевство
Филиппа II Испанского еще и в войну с Османской империей,
возобновившей свое продвижение в Средиземноморском бассейне.
Султан Сулейман умер в 1566 г., завоевав большую часть земель,
принадлежавших некогда Византийской империи. В 1570 г. турки
захватили Кипр, и, чтобы дать им отпор, папе римскому пришлось
создать Священный союз. Военным флотом, на вооружение которого
поступили корабли, предоставленные Барселоной, Генуей и Венецией,
командовал двадцатишестилетний незаконнорожденный брат короля
Испании дон Хуан Австрийский.
В 1571 г. Хуан сошелся с османским флотом в битве при Лепанто, у
Коринфа, — последней битве, в которой участвовал весельный флот.
Около 500 кораблей находились в такой близости друг от друга, что не
могли сдвинуться с места, и сражение развернулось на залитых кровью
палубах. Христиане одержали сокрушительную победу, с восторгом
встреченную в Европе. Большого стратегического значения она не
имела, однако ограничила влияние Османской империи Восточным
Средиземноморьем.
Военная кампания Филиппа II в Нидерландах шла все хуже.
Управлявшая Францией Екатерина Медичи договорилась о
примирительном браке своей дочери Елизаветы с сыном Филиппа
доном Карлосом — снабдив Верди сюжетом для оперы с одноименным
названием, — но политическая необходимость заставила ее выдать дочь
за самого Филиппа, овдовевшего со смертью Марии Английской. Сама
же Екатерина увязла в религиозных гражданских войнах, охвативших
Францию. Казалось, с целью уравновесить брак Елизаветы I она
предложила другую свою дочь, Маргариту, в жены лидеру гугенотов и
претенденту на французский трон Генриху Наваррскому. Но в 1572 г.,
во время свадебных торжеств в Париже, на высокопоставленного
гугенота адмирала Колиньи было совершено покушение, адмирал был
ранен. В последовавшей неразберихе, опасаясь мести гугенотов,
Екатерина запаниковала и опрометчиво дала фракции Гиза разрешение
на убийство предводителей гугенотов.
Приказ был выполнен в Варфоломеевскую ночь, 24 августа 1572 г.,
и перерос в полномасштабную резню. Никто не знает, сколько народу
погибло в те дни, — по различным свидетельствам, от 3000 до 10 000
человек. Протестантская Европа была в ужасе, католическая —
праздновала победу. Король Испании Филипп II объявил случившееся
«служением, славой и честью Господу и общим благословением для
всего христианского мира», а также «лучшей и самой радостной
новостью, какую только мог услышать». Папа римский прислал
Екатерине золотую розу и приказал исполнять в церквях гимн «Тебя,
Бога, хвалим», а кроме того, поручил Вазари выполнить серию фресок в
ознаменование резни, которую он считал победой, не уступающей битве
при Лепанто. Религиозный раскол в Европе усугубился.
Уцелевшие гугеноты бежали в Северные Нидерланды, открыто
бунтовавшие против испанцев, и в Англию. Королева Елизавета I дала
им приют, но в военной помощи отказала. На деле же, как раз перед
резней 1572 г., она объединилась с Екатериной Медичи против
Испании, подписав договор в Блуа. Королева разрешила своим
капитанам-каперам грабить испанские галеоны, положив начало
полномасштабному пиратству под прикрытием государства, причем
Елизавета исправно получала свою долю добычи.
В Нидерландах набирало силу восстание под предводительством
Вильгельма Оранского. В 1576 г. Филипп II послал своего брата дона
Хуана оценить обстановку на севере, и тот доложил, что «принц
Оранский заворожил умы всего народа. Они любят его, и страшатся его,
и хотят, чтобы он был их владыкой». У короля Филиппа II не оставалось
выбора, и он сдался. Вильгельма избрали штатгальтером (де-факто
монархом) отколовшейся Голландской республики. У Испании осталась
только католическая Фландрия — часть современной Бельгии — на
юге. В 1581 г. протестантская Республика Соединенных провинций
официально объявила о своей независимости.

Великая армада
Подавленный потерей голландских территорий, но воодушевленный
истреблением гугенотов, Филипп II поднял свой крестовый поход
против ереси на новый уровень. Будучи мужем усопшей Марии I, он по-
прежнему претендовал на английский трон, как и другая Мария —
кузина Елизаветы I, королева Шотландии и католичка. Мария Стюарт
выросла и получила образование во Франции, мать ее принадлежала к
дому Гизов, а сама она вышла замуж за юного короля Франции
Франциска II, который царствовал совсем недолго (1559–1560). Сбежав
из Шотландии, где ей угрожали заговорщики, в Англии она оказалась
знаменем якобы существовавших католических заговоров против
Елизаветы. В 1587 г. ее казнили в замке Фотерингей. Это событие
возмутило католическую Европу и дало Филиппу II повод к нападению
на Елизавету, которое он уже давно обдумывал.
Своей новой военной кампанией Филипп II хотел почтить память
отца, заслужить одобрение папы римского и нанести удар по
протестантству. Он планировал снарядить тихоходную Великую армаду
из 130 кораблей, нагруженных солдатами и проповедниками, которые
обратят Англию в истинную веру. Корабли должны были отплыть из
Лиссабона в Кале, взять там на борт фламандскую армию герцога
Пармы, пересечь Ла-Манш и высадиться в Англии. Герцог Парма
разобьет Елизавету I, объединится с английскими католиками и посадит
на английский трон испанскую инфанту. Предприятие было отнюдь не
безнадежным: английские войска значительно уступали армии Пармы.
В тот самый день 1588 г., когда Великая армада подняла паруса, все
пошло не по плану. Испанские корабли стояли на рейде у фламандского
Гравлина, когда их внезапно атаковали английские брандеры.
Встречный ветер унес испанский флот в Северное море и далее — к
северным берегам Шотландии и Ирландии. Несколько кораблей
потопил английский военный флот, но только половина смогла
вернуться в Испанию. Погибло около пяти тысяч испанцев.
Разгром Великой армады значительно укрепил репутацию
Елизаветы. При помощи созданной сэром Фрэнсисом Уолсингемом
разведывательной службы она надеялась совместить личную и
государственную безопасность с относительной религиозной
терпимостью. Кроме того, несмотря на просьбы, раздававшиеся как
внутри страны, так и из-за рубежа, королева старалась ограничить
участие Англии в бесконечных европейских войнах, хотя это и не
помешало ее фаворитам графу Лестеру и графу Эссексу организовать
ряд неудачных вылазок в Нидерланды, Францию и Ирландию. В этот же
период Англия внесла свой вклад в культуру европейского Ренессанса
архитектурой Роберта Смитсона, музыкой Уильяма Бёрда и Томаса
Таллиса. А один из английских подданных Елизаветы смог преодолеть
границы и объять в своем творчестве всю Европу. Мир Уильяма
Шекспира, воображению которого открывались Греция и Рим, Париж и
Венеция, Шотландия и Кипр, стал отражением зарождающегося
европейского гуманизма.
Гибель Великой армады опозорила Филиппа II, а совсем затруднил
его положение отказ папы Сикста V выплатить субсидию, обещанную
за обращение англичан. Советники Филиппа единодушно приписали
фиаско его мнимой снисходительности к оставшимся в Испании
некатоликам. Однако народ Испании, похоже, не задавался
религиозными вопросами и хранил верность своему королю. Это была
замечательно мирная страна.
Париж стоит мессы
Жители Франции — соперничающей с Испанией католической страны
— такой покладистости не проявляли. В 1589 г. французский король
Генрих III был убит, а его мать Екатерина Медичи скончалась.
Связанная с иезуитами Католическая лига, во главе которой стояли
Гизы, правила Парижем и вела затяжную гражданскую войну с
гугенотами, которых возглавлял Генрих Наваррский, наследник
французского трона из династии Бурбонов. Противостояние
завершилось в 1590 г. победой Генриха в битве при Иври. И хотя теперь
он был законным королем Франции, во въезде в Париж ему отказали,
если только он не примет католической веры. После напряженных
переговоров Генрих принял католичество. Говорят, что, въезжая в
Париж, он взглянул на город с холма Монмартр и заметил: «Париж
стоит мессы», — еще одна цитата, которая кажется такой уместной и
подходящей конкретному человеку, но истинность которой
сомнительна.
Новый король Генрих IV (Генрих Наваррский, Генрих де Бурбон,
1589–1610) не был похож на типичного французского монарха —
умный и сдержанный, он порой был не прочь и пошутить. О часто
критикуемом правлении Екатерины он сказал: «Удивительно, как она
еще хуже не сделала». В 1598 г. он подписал французский вариант
Аугсбургского религиозного мира — Нантский эдикт, который вводил
свободу вероисповедания и гарантировал протестантам лояльное
отношение в государственных учреждениях и судах. Эдикт представлял
собой компромисс, который не помог преодолеть религиозный раскол
во Франции, а в 1610 г. стал причиной гибели самого короля от рук
католика-фанатика. Генрих IV был популярной личностью.
Построенный при нем парижский мост Понт-Неф и сегодня украшает
статуя этого короля. Он, первый французский монарх из династии
Бурбонов, после Революции стал кумиром французских роялистов, да и
в наши дни в опросах общественного мнения французы регулярно
называют Генриха Наваррского в числе своих любимых королей.
Пока Франция боролась за мирное сосуществование католиков и
протестантов, Аугсбургский религиозный мир обеспечил Священной
Римской империи полвека относительного спокойствия. Король Чехии
и император Священной Римской империи Рудольф II (1576–1612)
превратил свою столицу Прагу, родной город Яна Гуса, в воплощение
культуры и стиля Ренессанса. Он собрал завидную коллекцию
произведений искусства в стиле маньеризма, включая его собственный
портрет кисти Арчимбольдо, составленный из фруктов и овощей. Он
был замкнутым человеком, убежденным холостяком, увлекался науками
и оккультизмом. Под давлением своего брата, эрцгерцога Маттиаса, в
1609 г. Рудольф подписал «Грамоту величества», которой даровал
чешским протестантам свободу вероисповедания. Учитывая, что сам
Рудольф был католиком, он пошел даже дальше соглашений
Аугсбургского мира.

Тридцатилетняя война
Веротерпимость, зародившаяся в Cеверной Европе в начале XVII в.,
была обнадеживающей, но непрочной. В 1617 г. Аугсбургский мир
неожиданно рассыпался в прах. Чешская корона перешла к очередному
Габсбургу — Фердинанду II (1617–1637). Он получил образование в
иезуитском учебном заведении, а в 1619 г. стал императором
Священной Римской империи. Ни один другой вариант передачи титула
не мог бы сильнее ударить по миру в Европе. Фердинанда, как и его
кузена Филиппа Испанского, одолевал миссионерский зуд. Но Филипп
исповедовал ту же веру, что и его подданные, а Чехия, которой правил
Фердинанд, была преимущественно протестантской, причем совсем
недавно Рудольф подтвердил ее право оставаться таковой и далее.
Когда в 1618 г. Праги достигла новость, что Фердинанд собирается
заменить чешских наместников-протестантов католиками, чехи
немедленно взбунтовались. Ставленников Фердинанда втащили на
верхний этаж Пражского замка и выбросили из окна в канаву с высоты
50 футов (более 15 м). Это событие вошло в историю как Пражские
дефенестрации. Удивительное спасение наместников приписывали то
крыльям католических ангелов, то глубине заполненной нечистотами
канавы. Чехи немедленно предложили корону своей страны Фридриху
V, курфюрсту Пфальца, небольшого княжества в бассейне Рейна.
Кальвинист Фридрих был женат на Елизавете Стюарт, дочери Якова I
Английского. Елизавета, прозванная «жемчужиной Европы», станет
объектом почитания для протестантов на долгие годы вперед.
Фердинанд II собрал католических монархов и наемников со всей
Европы и начал войну за веру. К его Католической лиге
присоединились Испания, Польша и папский престол, сформировав, по
сути, внутриевропейскую армию крестоносцев. Фридриха V
поддержали голландские протестанты, Cкандинавские страны, Франция
(не без задней мысли) и Англия (без энтузиазма). Разразилась
Тридцатилетняя война, аннулировавшая Аугсбургский мир и все другие
эдикты о религиозной терпимости и невмешательстве в дела государств
— членов Священной Римской империи, принятые в прошлом. Яркая
иллюстрация того, как убеждения одного человека могут повлиять на
судьбы народов.
Неизбежные горести войны превратят сильную сторону Германии
— дистанцированность от европейских династических войн — в ее
слабость. В других европейских странах по крайней мере были
общепризнанные лидеры, способные выступить посредниками между
католиками и протестантами. В Германии такого человека не было.
Габсбурги издавна гарантировали независимость своим разношерстным
княжествам. Теперь же они стали противниками независимости. Они
столкнули немцев с немцами. Это была катастрофа.
Первое сражение войны — битва на Белой горе — состоялось в 1620
г. недалеко от Праги; чехи были наголову разбиты. Фридрих V бежал —
он и его жена нашли приют в Гааге; царствовали они всего год,
благодаря чему стали известны как «зимние король и королева». Но
Фердинанд II не успокоился и не пошел на примирение, а наоборот,
отреагировал на победу жестокостью. Двадцать семь лидеров чешского
сопротивления были обезглавлены в Праге на Староместской площади.
Вся чешская знать, не принадлежавшая к католической церкви,
лишилась своих земель, протестантов выдворили из страны, и большая
их часть бежала в Германию. За десять лет число последователей
гуситской реформации сократилось с 3 млн до 800 000 человек.
Религиозные чистки были такими масштабными, что Чехия до сего дня
остается преимущественно католической страной, хоть памятник Гусу и
стоит на Староместской площади Праги.
Вскоре Фердинанд II обнаружил, что ему нечем платить жалованье
армии, в основном состоявшей из испанских наемников, которые тут же
пустились разбойничать не только в Чехии, но и в Германии. Война
скатилась в бандитизм, а солдаты перешли на подножный корм,
опустившись до средневекового мародерства. Постепенно в конфликт
была втянута вся Европа. Король Франции Людовик XIII и его советник
кардинал Ришелье не изменяли французской стратегии вступать в союз
с любыми врагами Габсбургов, пусть даже и протестантами. Яков I
Английский был истовым протестантом, но английский парламент не
одобрил расходов на войну, и Англия отправила на материк лишь
небольшой отряд солдат.
Самую большую поддержку делу протестантов оказали Дания и
Швеция, армии которых возглавил воинственный шведский король
Густав II Адольф (1611–1632). Король прославился своими
новаторскими методами ведения боя. Он заставлял пехоту, легкую
артиллерию и кавалерию постоянно менять дислокацию на поле боя и
не допускал перебоев в снабжении. Испании с ее громоздкими пушками
и неповоротливыми терциями — так называли строй вооруженных
копьями пикинёров в двадцать рядов — нечего было этому
противопоставить. В 1631 г. шведы одержали победу в битве при
Брейтенфельде, но всего через год Густав погиб в бою, и это несчастье
развеяло надежду на скорое окончание войны.
Противостояние длилось уже девятнадцать лет, когда в 1637 г. умер
Фердинанд, однако к тому времени война приобрела собственный
импульс. Людовик XIII и Ришелье забеспокоились, как бы испанский
король Филипп IV (1621–1665) не воспользовался войной, чтобы
объединить под своей властью некогда принадлежавшие Карлу V
испанские и австрийские земли Габсбургов, и официально объявили
Мадриду войну. Воевали теперь не только католики с протестантами, но
и католик Бурбон с католиком Габсбургом. Поначалу французам
пришлось туго: испанцы дошли до пригородов Парижа. В ответ
французы пригрозили испанской Фландрии и послали подкрепление
шведам. В этот момент в войну вступила Османская империя, к которой
протестанты обратились с просьбой атаковать Австрию с востока.
Европа ходила ходуном.
К тому времени войной в Германии двигали уже не династические
или религиозные противоречия — люди боролись за выживание.
Неуправляемые войска крушили княжества, провоцируя конфликты
там, где их прежде никогда не случалось. Вероника Веджвуд,
исследователь Тридцатилетней войны, писала, что смысла в военных
действиях не было никакого: «Почти всеми [ее участниками] двигал
прежде всего страх, а не жажда завоеваний или страстная вера. Они
хотели мира». В конце концов в 1643 г. незаурядный французский
полководец, двадцатишестилетний Луи де Конде, герцог Энгиенский,
вступил в бой с фламандской армией при Рокруа в Арденнах, где он
разбил испанские терции и положил конец участию Испании в войне.
Филипп IV Испанский наконец осознал, что, поддерживая Фердинанда
II, может потерять Фландрию и доходы от нее. Битва при Рокруа стала
последним решительным сражением войны.
Следующие пять лет по Центральной Европе бродили банды солдат
— неуправляемые, голодные и отчаявшиеся. Торговля и экономика
Германии пришли в упадок. Посев и сбор урожая сократились. От трети
до половины из 20 млн немецкоязычного населения погибло. В 1620 г. в
Магдебурге на реке Эльбе жили 20 000 человек, а в 1649 г. — 450.
Средневековую библиотеку Гейдельбергского университета вывезли в
Ватикан. Один шведский полководец писал домой из Чехии: «Я не
ожидал увидеть королевство таким истощенным, опустошенным и
зачахшим: между Прагой и Веной все разрушено до основания, а на
полях вряд ли можно встретить хоть одну живую душу».
Тридцатилетняя война вплоть до XX в. считалась самой
кровопролитной в Европе. Веджвуд пишет, что «причины ее были
неясны, ход извилист, результаты ничтожны — выдающийся пример
бессмысленного конфликта, которыми полнится история Европы».

Вестфальский мир
После Рокруа, в 1643 г., состоялась встреча дипломатов,
представлявших сто девять вовлеченных сторон. Они разместились
отдельно друг от друга в Оснабрюке и Мюнстере — двух вестфальских
городах-соседях. Между ними без конца сновали посланники,
обговаривая не только сам мирный договор, но ряд отдельных
соглашений, которые должны были войти в окончательный документ.
Переговоры шли пять долгих лет, но в 1648 г. мирный договор был
наконец подписан. По сути, он представлял собой возврат к
Аугсбургским соглашениям, к принципу национального
самоопределения в политике и религии: Cuius regio, eius
religio («Каждой стране — своя вера»).
Как и в Аугсбурге, лютеране и кальвинисты согласились делить
Европу с католиками. Вся конфискованная собственность — или ее
большая часть — подлежала возврату. Был подтвержден католический
статус Австрии и обнищавшей Чехии. Испания официально даровала
независимость утраченным ею провинциям Северных Нидерландов, а
евреям было гарантировано там безопасное убежище.
Вестфальский мир восстановил независимость германских княжеств
и в очередной раз не признал власть над ними Священной Римской
империи. Хотя Вестфальские соглашения часто превозносят за создание
концепции национального государства, они наиболее примечательны
своим интернационализмом, поскольку подтвердили независимость
государств и неприкосновенность международных соглашений. Успех
этот вряд ли можно назвать прочным, но, как бы то ни было, участники
отметили достижение согласия, позируя для группового портрета
Герарду Терборху, изобразившему дипломатов, столпившихся в
главном зале Мюнстерской ратуши. Сейчас картина хранится в
Лондонской национальной галерее. Англия была одной из тех стран,
что не принимали в событиях никакого участия.
Мирный договор зафиксировал реальное положение вещей в
Европе, которая довела себя войнами до полного истощения. Франция
поживилась приличным куском германских территорий в Эльзасе и в
бассейне Рейна. Это самое непродуманное из всех положений договора
разожгло долгоиграющее недовольство среди немецкоязычных жителей
региона. Швеция стала господствующей силой на севере Европы,
прибрав к рукам часть северных территорий Германии. Германия
лежала в руинах, превратившись в пустыню с пятьюдесятью
«свободными городами», шестьюдесятью духовными княжествами и
двумя с половиной сотнями (некоторые утверждают, что их была
тысяча) независимых городов и карликовых государств. На ее
восстановление потребуется целое столетие.
Протестантская Пруссия воспряла первой — в правление династии
Гогенцоллернов, представителем которой был и «великий курфюрст»
Фридрих Вильгельм (1640–1688). Его земельные владения не
принадлежали Священной Римской империи и номинально находились
в вассальной зависимости от Польши. Но во время войны он
объединился с Бранденбургом, чей герцог издавна входил в число
выборщиков. Берлин, главный город Бранденбурга, во время войны
потерял половину населения, и Фридрих Вильгельм открыл ворота
города беженцам всех вероисповеданий, влив свежую кровь
иммиграции в экономику страны (история повторится в 1945 и в 2015
гг.).
Испания, надломленное королевство, навсегда отделилась от
Священной Римской империи. В 1640-х гг. в Каталонии и Португалии
вспыхнули восстания, вызванные требованием оплатить военные
расходы Филиппа. Даже католическая Фландрия была под ударом,
потому что устаревший испанский флот не мог тягаться с растущей
морской мощью Голландии. Шатки были позиции и еще одного
зачинщика войны — папства. Папа Иннокентий X не был представлен в
Вестфалии и осудил договор как «недействительный, ничтожный,
несостоятельный, неправедный, несправедливый, безбожный, низкий,
бессмысленный и бессодержательный». Такие папские эдикты уже не
имели никакой силы. Иннокентий Х утешился, перестраивая изящную
римскую площадь Пьяцца Навона и оказывая покровительство
Борромини — гению архитектуры барокко. Суровый облик папы
запечатлен на портрете кисти Веласкеса. Портрет висит в галерее
Дориа-Памфили в Риме, во дворце, который до сих пор находится в
собственности того же семейства, к которому принадлежал и папа.

Гражданская война в Англии


Тридцатилетняя война близилась к завершению, когда в обычно мирной
Англии вспыхнул конфликт меньшего масштаба. И хотя предметом
разногласий была не свобода вероисповедания как таковая, взаимная
неприязнь католиков и протестантов таилась не слишком глубоко. Отец
Елизаветы Чешской Яков I (1603–1625) был протестантом; под его
патронажем была переведена на английский язык Библия (знаменитая
Библия короля Якова). Английские католики по-прежнему жили под
подозрением, что неудивительно, учитывая Пороховой заговор 1605 г.,
— но подозрительными считались и крайние пуритане, такие как
эмигрировавшие в Америку в 1620 г. пассажиры корабля «Мейфлауэр».
Англия, чуть ли не единственная в Европе, неустанно искала золотую
середину.
Сам Яков I, хотя и был протестантом, отстаивал божественное право
королей, которое он понимал как верховенство короля над
парламентом. Неприятности начались в 1625 г., после смерти Якова,
когда его преемник Карл I (1625–1649) женился на истовой католичке
Генриетте Марии Французской, подтвердив тем самым широко
распространенные опасения, будто преданность дома Стюартов
протестантству недостаточно крепка. В 1628 г. королю представили
«Петицию о праве», еще раз подтвердив верховенство парламента.
Парламент отказал королю в сборе пошлин и в регулярной армии,
объявив и то и другое своей прерогативой. Автор петиции лорд главный
судья сэр Эдвард Кок заявил: «Великая хартия вольностей — это
субъект, который не подчинится ни одному монарху». Король Карл
ответствовал: «Короли не обязаны давать отчет в своих действиях
никому, кроме Господа Бога». Это было плохой основой для
стабильного правления.
В 1629 г. Карл I распустил парламент и отказывался созывать
следующий на протяжении одиннадцати лет — период так называемой
«тирании». Чтобы оплатить свои расходы, он попытался ввести налог в
обход парламента — так называемые «корабельные деньги», но собрать
его не смог. Затем, в 1637 г., консервативный архиепископ Уильям Лод
навязал кальвинистской Шотландии молитвенник, который считался
католическим. Епископу Брихина приходилось читать его, положив на
кафедру пару заряженных пистолетов. Бунт был обеспечен. Тысячи
шотландцев подписали «Национальный ковенант» — манифест,
подтверждающий их преданность реформированной вере.
Англия принялась утрамбовывать в два десятилетия революцию,
которая в остальной Европе займет лет двести. Парламент, избранный в
1640 г., в подавляющем большинстве выступал в оппозиции королю.
Такого парламента в Англии еще не бывало: в него вошли
землевладельцы и общественные деятели, торговцы и
квалифицированные работники — короче говоря, новый средний класс,
который возник и расцвел при Генрихе — в период Реформации — и в
спокойные елизаветинские времена. Парламент переработал «Петицию
о праве» в «Великую ремонстрацию» и потребовал полного
парламентского суверенитета над церковью и государством. Слабый
Карл I, возможно, и согласился бы, если бы не его неуступчивый
советник — жена-католичка.
В 1642 г. король и парламент вступили в войну. Как и в Германии,
нация была расколота до основания. Роялисты и парламентарии
представляли если не католиков и протестантов, то как минимум
Высокую церковь и кальвинистов. Вскоре парламентские силы
объединились под руководством сурового Оливера Кромвеля.
Большинство армий того времени представляли собой пеструю толпу
завербованных в графствах рекрутов под командованием дворянских
сыновей. Солдат в кромвелевскую Армию нового образца в основном
набирали в кальвинистской Восточной Англии. Войско
комплектовалось и служба в нем оплачивалась так же, как в
профессиональных вооруженных силах. Роялисты потерпели серию
поражений, кульминацией стали битва при Марстон-Муре в 1644 г. и
сражение при Нейзби годом позже. Королевская армия разбежалась, а
король попал в плен к шотландцам, которые передали его парламенту.
В 1647 г., как раз когда удалось достичь соглашения в Вестфалии,
армия Кромвеля собралась на конференцию в церкви в районе Патни.
Впервые в истории Европы высокопоставленные мужчины обсуждали
политические вопросы в манере, узнаваемой и сегодня. Они говорили о
всеобщем избирательном праве, отмене обязательной воинской
повинности и статусе частной собственности. Радикал полковник Томас
Рейнсборо сказал: «Самый последний бедняк в Англии должен иметь
возможность прожить такую же жизнь, как и самый могущественный
человек… каждый человек, живущий при правительстве, сначала
должен дать согласие на такое правительство».
Кромвель выступал за сохранение монархии и даже предложил
Карлу I гибкие условия, при соблюдении которых был готов положить
конец мятежу. Но пленный король жаждал продолжать войну и в
результате был обвинен в измене. В 1649 г. Карла I приговорили к
смертной казни, которая состоялась у Банкетного зала в Уайтхолле
холодным январским днем. Король до последнего настаивал, что
«подданный и суверен — совершенно разные понятия». Толпа
застонала, когда голова короля отделилась от тела. Победа не принесла
революционного восторга, а кровопролитие — удовлетворения. Мосты
были сожжены, и казнь короля много лет отягощала совесть нации.
При Оливере Кромвеле Англия так и не обрела стабильного
основания для построения демократии. Кромвель напал на шотландцев
за то, что они перешли на сторону короля, и творил ужасные зверства в
католической Ирландии, развеивая все претензии протестантства на
терпимость. Впервые он объединил все нации Британских островов под
управлением одного центрального органа, изгнав из него епископов, а
со временем распустив и сам парламент. При поддержке слепого Джона
Мильтона Кромвель собирался править своей «республикой»
справедливо и благоразумно. Он позволил вернуться в Англию евреям,
которым триста лет был запрещен въезд в страну, и от имени города
Лондона объявил торговую войну Голландии. При всех
демократических претензиях Английской революции ее результатами
стали пять лет диктатуры — режим «лютого благочестия». Перед
смертью в 1658 г. Кромвель по примеру королей попытался передать
власть наследнику и назначил своим преемником сына Ричарда.
Два года спустя генерал Монк призвал нацию и парламент
одуматься. Парламент последовал его совету и вызвал из ссылки Карла
II (1660–1685), сына казненного короля, подчеркнув, что возвращается
он не по своей воле, а с разрешения парламентариев. Монархию король
получал в подарок. Англиканскую церковь восстановили в правах и
вернули ей конфискованное имущество. Свобода вероисповедания и
парламентский суверенитет были как будто бы закреплены.
Европейская страна вступила на путь революции, испробовала
цареубийство, автократию и республику и отвергла их полностью.
Английская «конституционная монархия» была либеральным
государством, как минимум в зародыше.

Анна Австрийская и Фронда


Во Франции такое устройство государства даже не обсуждалось.
Людовик XIII и Ришелье отошли в мир иной, и в Париже воцарилась
Анна Австрийская, нелюбимая жена Людовика и третья из числа
иностранок, правивших Францией в тот период, — после Екатерины
Медичи и Марии Медичи, матери и регента Людовика XIII. Анна же
семнадцать лет была регентом при своем малолетнем сыне, Людовике
XIV. Почти век, если считать с 1560-х годов, Францией управляли
женщины.
Анна правила в сотрудничестве и, вероятно, в сожительстве с
обаятельным ставленником Ришелье — кардиналом Мазарини. И
Ришелье, и Мазарини были мастерами безжалостного искусства
французской политики — деловыми, прагматичными, умеющими
внушить подданным страх. По окончании Тридцатилетней войны Анне
пришлось столкнуться с мятежом аристократической фракции,
известной как Фронда, протестовавшей против налогов, взыскиваемых
для оплаты военных расходов страны. Конфликт угрожал дому
Бурбонов переворотом, но в 1653 г. был подавлен. Мятеж называли
ответом Парижа на гражданскую войну в Англии, но Франция, в
отличие от Англии и Нидерландов, не добилась политических реформ.
В 1661 г. Мазарини умер, и двадцатидвухлетний Людовик XIV
принял власть из рук Анны. Он был сообразительным молодым
человеком, пристально наблюдал за правлением матери и усвоил урок,
который считал самым важным: суверен ни в коем случае не должен
делиться властью. Автократия слов на ветер не бросала. Людовику
приписывают высказывание: L’état, c’est moi(«Государство — это я»).
Золотой шар «короля-солнца» показался над горизонтом; скоро он
ослепит Европу.
12

Автократия в зените

1660–1715 гг.

Восход «короля-солнца»
Людовик XIV (1643–1715) был самой яркой фигурой своего века. Его
называли le Dieu donné, Богоданным, и король всю свою жизнь пытался
превзойти Творца. Он вышел на сцену, когда измученная
Тридцатилетней войной Европа как будто бы успокоилась
Вестфальским миром, положившим конец господству католичества в
системе религиозных верований. В то же время возобновились
вдохновленные Ренессансом и Реформацией споры о природном мире и
условиях человеческого существования. Повсюду подвергались
сомнению общепринятые аксиомы. Новый импульс обрела научная
революция, сопутствующая Ренессансу. В 1642 г. скончался впавший в
немилость у церкви Галилей и родился Исаак Ньютон, а вместе с ним —
современная физика.
Но Людовик Французский в упор не видел новой Европы. Словно
римский император, он верил, что рожден для «великого, благородного
и приятного ремесла монархии». Невысокий человечек с пылким
темпераментом, он правил с помощью страха, богатства и коварства. Он
не терпел возражений и не делегировал власть. Государственные
секретари могли подписывать документы только его именем. До
последних дней его жизни они каждое утро держали перед ним отчет.
Король-солнце возвеличил двадцатимиллионный народ самой
густонаселенной европейской страны — и оставил ей в наследство
банкротство и революцию.
Своей резиденцией Людовик сделал новый дворец недалеко от
Парижа, построенный на месте королевского охотничьего замка в
Версале. Король перебрался туда в 1682 г., чтобы освободиться от
влияния и вынужденных компромиссов столицы. В отличие от
мрачного испанского Эскориала, Версаль был тюрьмой, где царило
веселье и тщеславие. Английская королева Елизавета требовала, чтобы
бароны не торчали при дворе, а сохраняли и развивали свои поместья.
Людовик же не хотел, чтобы новая Фронда замышляла недоброе у него
за спиной. Тысяча французских дворян отбывала пожизненное
заключение в трехстах пятидесяти апартаментах Версаля. Члены одной
только многочисленной семьи Ноай занимали целый коридор,
получивший имя «улица Ноай». Придворные без устали лебезили перед
монархом, который отвечал им принудительным гостеприимством и
бесконечными развлечениями. Словно крысы в золотой клетке,
аристократы опустились до мелкой вражды, смехотворной и
раболепной.
Людовик терпеть не мог протестантство, но и католического папу не
почитал. Он сам был государством во всей его совокупности, а
епископов низвел до обслуживающего персонала. Что касается внешней
политики, Людовик был одержим династическими и территориальными
конфликтами, одолевавшими Францию со Средних веков. Он словно бы
явился из довестфальского времени. Расширение границ, писал он,
«самое достойное и подобающее монарху занятие». Эту цель он
преследовал без устали — и без особого успеха. Большая часть его
доходов, не потраченных на Версаль, шла на содержание регулярной
армии численностью 250 000 солдат. Ни одна другая европейская
страна не могла похвастаться войском такого размера.
Вопросы финансов король отдал на откуп генерал-контролеру Жан-
Батисту Кольберу, который обожал бюрократические процедуры и
лично вникал в мельчайшие детали. Один из современников пишет, что
Кольбер обладал свойственной бухгалтеру «холодной
непоколебимостью северной звезды». Но даже Кольбер не мог
совладать с расточительностью своего короля. Прикрытая завесой
внешнего великолепия, экономика страны дышала на ладан. Неясно
было только одно: переживет ли она Людовика?

Франко-голландская война
Французский король жаждал прибрать к рукам Нидерланды и
рассчитывал на быструю победу над испанцами и голландцами. С этой
целью он тайно искал союза с английским королем Карлом II, и в 1670
г. Дуврский договор был наконец подписан. Карл, как и его отец,
столкнулся со скупостью парламента, и Людовик предложил ему
разделить Нидерланды между Англией и Францией — а кроме того, и
крупную денежную субсидию. В обмен Карл обещал дать ему
шестьдесят кораблей для нападения на Голландию и вернуть Англию в
лоно католической церкви. Абсолютно смехотворные посулы! Карл II
так хотел сравняться с Людовиком XIV в расточительности, что стал
пешкой в его игре, а секретная сделка была проведена под видом
фальшивого договора о дружбе.
В 1672 г. Людовик XIV объявил войну Нидерландам — по
официальной версии, преследуя торговые интересы, но на самом деле
исключительно с целью захвата территорий. Карл отправил ему на
подмогу обещанные корабли, но это вызвало такое недовольство
парламента, что двумя годами позже английскому королю пришлось
отступить от договора с Людовиком. Голландцы оказались не менее
упрямыми. Когда французы напали на их страну, голландцы открыли
дамбы и затопили территории по ходу движения неприятеля. Новый
штатгальтер — очередной Вильгельм, теперь уже Вильгельм III —
заявил, что будет сражаться «до последнего рва». Продвижение
французов застопорилось, и в конце концов они были отброшены. По
Нивменгенскому мирному договору 1678–1679 гг. Людовик приобрел
не так много новых территорий, но война подкосила голландскую
экономику — на тот момент самую развитую в Европе. Подошел к
концу золотой век голландского художественного искусства, век
Рембрандта, Халса, Терборха и Вермеера.
В 1683 г. Австрия отвлеклась на очередное вторжение турок-
османов, которые на этот раз дошли до стен Вены. В решающей
Венской битве объединенные силы Австрии и Польско-литовского
королевства разбили турок наголову. Битва вошла в историю самой
массированной кавалерийской атакой: сразу 18 000 польских всадников
врезались в турецкие ряды. Людовик Французский не предложил
Австрии помощи в отражении вечного врага, угрожавшего целостности
католической Европы. Европа не могла заставить себя объединиться.
Король-солнце же вернулся к домашним делам и направил свою
маниакальную агрессию на гугенотское население, которое должно
было бы находиться под защитой Нантского эдикта Генриха IV. Но
Людовик считал, что у нации должна быть одна, общая религия — та,
которой придерживается король. В 1685 г. он отменил Нантский эдикт и
приказал гугенотам перейти в католичество или покинуть страну.
Эффект был ужасен. Оценка числа депортированных колеблется в
широких пределах, но известно, что от 250 000 до 900 000 гугенотов
покинули свои дома и перебрались в Англию, Нидерланды или
Пруссию. Переселенцы дали толчок развитию капитализма в Северной
Европе, обеспечив ее умелыми ремесленниками, торговцами и
финансистами.
Приход к власти Вильгельма Оранского
Аннулирование Нантского эдикта избавило Англию от последних
следов франкофилии — теперь там восторгались всем голландским.
Французский посол в Лондоне сообщал Людовику XIV, что у Франции
не осталось в Англии союзников, кроме королевской семьи Стюарт, да
и та не была едина в своих симпатиях. Принц Вильгельм Оранский был
женат на дочери короля Якова II, протестантке и наследнице трона,
принцессе Марии. В Англии с воодушевлением приветствовали союз
Марии и Вильгельма, героя франко-голландских войн,
гарантировавший, что корона окажется на голове монарха-протестанта.
Но когда в июне 1688 г. новая жена Якова Мария Моденская родила
сына, эта надежда развеялась: теперь первым в очереди на трон стоял
принц-католик. Он потеснил Вильгельма и Марию, и на горизонте
замаячил очередной кризис монархии Стюартов.
Парламент не смирился бы с возвратом к правлению католических
королей. Второй пересмотр итогов Реставрации 1660 г. не закончился
ничем хорошим. Нужен был третий. И тут Вильгельм проявил
инициативу. Всего через несколько недель после рождения нового
принца он, действуя через своего английского агента Ханса Бентинка,
убедил семерых пэров обратиться к нему с требованием явиться и
узурпировать трон Якова. Политическая борьба в Британии
развернулась вдоль линии, намеченной еще в гражданскую войну:
между сторонниками парламентского суверенитета и теми, кто
поддерживал монархию Стюартов. Первых стали называть вигами —
оскорбительное прозвище шотландских гуртовщиков, а вторых — тори,
по аналогии с ирландскими бандитами. За Вильгельмом стояли в
основном виги, а большинство тори симпатизировали Стюартам.
В ноябре 1688 г. голландский флот вторжения — 436 кораблей с
сорокатысячной армией на борту, в три раза превосходивший
достопамятную испанскую Армаду, подошел к Дувру, где его встретили
приветственным залпом из пушек. Здесь предусмотрительный
Вильгельм высаживаться не стал, но двинулся на запад, к порту
Бриксхем в графстве Девон. Отсюда голландцы отправились в поход на
Лондон, где королевская армия под началом молодого Джона Черчилля
перешла на сторону захватчика. Яков II бежал, выбросив Большую
государственную печать Англии в воды Темзы: наверное, она и до сих
пор лежит где-то там на дне. Ему позволили уехать во Францию и
воспользоваться гостеприимством Людовика XIV. Вильгельм вошел в
Лондон, и Англию заполонили чай Ост-Индской компании, китайский
фарфор и вазы для тюльпанов, небывалую популярность обрели
фронтоны из красного кирпича.
Вторжение Вильгельма было столь же беспардонным, как и
нашествие его нормандского тезки, но в этот раз захватчик практически
не встретил сопротивления. Вильгельм проигнорировал условия
наследования по женской линии и потребовал корону не только для
своей жены Марии (1689–1694), но и для себя — на тех же условиях —
и короновался как Вильгельм III (1689–1702). Парламент не возражал,
но в обмен на эту уступку потребовал введения конституционных
ограничений, которые уже сто лет с переменным успехом пытался
возложить на монархию Стюартов. В 1689 г. его усилия увенчались
принятием Акта о веротерпимости и Билля о правах. Новые законы
разрешали свободное отправление религиозных обрядов всем, кроме
католиков (по крайней мере, публично) и крайних пуритан, таких как
унитариане, которым запретили занимать государственные посты.
Парламент сохранил за собой право контролировать государственные
доходы, армию и внешнюю политику.
Документ подчеркивал: «…опытом показано, что с безопасностью и
благосостоянием этого протестантского королевства несовместимо
правление папистского государя». Акт о престолонаследии 1701 г.
официально отстранил от престолонаследия 55 католических отпрысков
дома Стюартов и перенес преемственность на протестантскую
Ганноверскую династию. Если только Мария или ее сестра Анна не
произвели бы на свет дитя, корона Англии, которой уже владели
французская, валлийская, шотландская и голландская династии, теперь
досталась бы немецкой. Факту узурпации власти придали
благопристойность, назвав это «Славной революцией». С ней пришел
конец неспокойным пяти десяткам лет, минувшим с восстания
Кромвеля. Умеренно представительный парламент подобрался еще
ближе к центру монархического государственного устройства.

Девятилетняя война
Неугомонный Людовик XIV был теперь не в ладах чуть ли не со всеми
странами Европы. После франко-голландской войны против
французского короля была создана оборонительная лига: Испания
неожиданно объединилась с Нидерландами, Англией и Священной
Римской империей. Это вылилось в еще одну — Девятилетнюю —
войну, которая началась в 1688 г. с того, что армии Людовика
прорвались через Нидерланды к долине Рейна, углубились в Савойю и
Каталонию. Активизировались французы и в Канаде, Вест-Индии и
Индии, позволив историкам назвать этот конфликт «первой мировой
войной». Французская армия впечатляла своей силой, но за неимением
общей стратегии Людовик XIV ограничился бессистемным разорением
городов и областей и сжег Гейдельбергский университет.
Предполагалось, что антифранцузский союз возглавит Вильгельм
III, но парламент не разрешил ему отправить английские войска на
материк — и передумал только в 1690 г., когда Людовик послал в
Ирландию армию под командованием изгнанника Якова II в надежде,
что католики встанут под знамя восстания. Вильгельм разбил Якова в
битве на реке Бойн к северу от Дублина, и с тех пор «король Билли» и
оранжевый цвет сделались то ли благословением, то ли проклятием
последующих гражданских войн в Ирландии.
К 1697 г. Европа окончательно устала от бестолковых авантюр
Людовика, а Рейсвейкский мирный договор стоил ему большей части
его прежних приобретений. Людовика XIV вынудили уйти с восточного
берега Рейна, отдать Лотарингию и возвратить Люксембург и Барселону
Испанской короне. Кроме всего прочего, ему пришлось признать своего
недруга Вильгельма III королем Англии. Папа Иннокентий XII
направил прошение протестантским государствам, умоляя даровать
католикам свободу вероисповедания. Но память о Тридцатилетней
войне была еще слишком свежа, так что не многие были склонны
уважить его просьбу.

Война за испанское наследство


Для Людовика XIV Рейсвейкский мир был шагом назад, но над
династическим горизонтом уже маячило новое яблоко раздора,
покрупнее прежнего. Годы перекрестных браков привели к тому, что
кровь французских Бурбонов и австрийских Габсбургов текла в жилах
большинства королевских семейств Европы. Брачная дипломатия
Максимилиана I, намеренного семейной гармонией утихомирить
бесконечные европейские раздоры, возымела противоположный
эффект: как только какая-нибудь корона оказывалась свободной,
немедленно возникал конфликт претензий. Вряд ли хоть в одной битве в
ту пору во главе сражающихся армий не стояли двоюродные или
троюродные братья. Людовик говорил: «Если уж я должен драться, я
лучше буду драться с врагами, чем с внуками». Но не так-то просто
было отличить одних от других.
Вскоре предметом спора стало наследие немощного испанского
короля Карла II, жертвы поколений неустанного близкородственного
скрещивания Габсбургов. Половина из 34 испанских Габсбургов умерли
в детстве, не дотянув и до десяти лет. Карл страдал от психического
заболевания и бесплодия, а огромный его язык не помещался во рту,
делая речь неразборчивой. Запертый в Эскориале, он жил под
присмотром некоего таинственного кардинала. В 1697 г., когда смерть
его была уже близка, на империю заявили права три младших
Габсбурга: двадцатилетний Карл, сын тогдашнего императора
Священной Римской империи Леопольда I; герцог Анжуйский,
четырнадцатилетний внук Людовика XIV, и компромиссный кандидат
— пятилетний Габсбург, Иосиф Фердинанд Баварский.
Стороны первоначально согласились на кандидатуру малолетнего
баварца: Бавария издавна была союзницей Франции, и вряд ли австро-
испанская империя Габсбургов стала бы угрожать Парижу. Соглашение
укрепило бы трехсторонний баланс сил в Западной Европе. Но годом
позже мальчик умер, и сделка отменилась. Нового устраивающего всех
кандидата не появилось, и, несмотря на отчаянные попытки уладить
дело миром, стороны решили прибегнуть к силе оружия.
Император Леопольд намеревался завоевать Испанию для своего
сына и восстановить единую габсбургскую империю Карла V. Людовик
Французский был настроен категорически против, рассудив, что в таком
случае окажется в кольце врагов. В ноябре 1700 г. Карл Испанский умер
и в завещании оставил трон французскому кандидату герцогу
Анжуйскому. Счастливый Людовик уже воображал себе империю,
простирающуюся от Арденн до Гибралтарского пролива и далее до
Америки. Он официально признал своего внука королем Филиппом V
Испанским, а заодно и наследником французского трона. Король
заявил: «Нет больше Пиренеев».
Для Леопольда Австрийского и его союзников это было уже
слишком. В марте 1701 г. австрийцы, голландцы и англичане
встретились в Гааге, чтобы объединить усилия в борьбе с Людовиком,
не принимая во внимание, что амбиции Леопольда не уступают
честолюбию французского короля. Король Англии Вильгельм III
поручил вести переговоры своему полководцу и бывшему союзнику
Джону Черчиллю, теперь уже графу (а позже герцогу) Мальборо.
Черчилль встал во главе союзнических армий и получил приказ «во
взаимодействии с императором и Генеральными штатами
(Нидерландами), ради сохранения свободы Европы, благополучия и
мира в Англии и для уменьшения непомерного могущества Франции»
поддержать императора Священной Римской империи в его претензиях
на трон Испании от лица его сына.
Война за испанское наследство стала очередным витком
предыдущих войн эпохи. Людовик XIV вернулся на знакомые исходные
рубежи во Фландрии. Союзники же были парализованы разногласиями.
Постоянной и основной заботой Австрии была ее восточная граница с
Османской империей, а графу Мальборо не хватало поддержки со
стороны парламентской фракции тори, многие из которых до сих пор
симпатизировали Якову II и его французскому покровителю и
выступали против интервенции.
Королю-солнце было уже за шестьдесят; он безвылазно сидел в
Версале. Со смертью Кольбера он лишился мудрого советчика, который
мог оспорить его «божественные» решения. В 1702 г. война Франции с
Австрией и ее союзниками была объявлена, и армии Людовика
двинулись по Рейну в сторону Австрии. Французы надеялись
соединиться со своими баварскими союзниками на верхнем Дунае и
вместе атаковать Вену, столицу Леопольда, — неприкрытая агрессия
против столицы величайшей европейской державы.
Сезон военных действий 1704 г. начался с прибытием на Рейн
Мальборо с небольшой армией из 20 000 британских солдат. Он
присоединился к солидному войску союзников и осуществил
знаменитый форсированный марш, за пять недель преодолев расстояние
в 250 миль (400 км). Совершив этот маневр, Мальборо соединился с еще
одним командиром союзников, принцем Евгением Савойским, недавно
одержавшим победу над османами в Венгрии в битве при Зенте. С
армией, численность которой выросла до 52 000 человек, союзники
встретили французов у деревни Бленхейм в Баварии, одержали над
ними сокрушительную победу и заставили врага отступить. Мальборо
вернулся в охваченную военной лихорадкой Англию. Королева Анна
возвела его в герцогское достоинство и даровала эксклюзивное право
построить «дворец» — так называть свои дома могли лишь члены
королевской семьи и епископы. Дворец для Мальборо построил Джон
Ванбру — в стиле барокко и на королевской земле в Вудстоке. Он
называется Бленхеймским дворцом и стоит по сей день.
Людовик не признал поражения, и война свелась к серии отдельных
битв, которые длились еще несколько летних сезонов — по большей
части на земле Нидерландов. В 1706 г. герцог Мальборо одержал
безусловную победу при Рамильи, за ней последовали поражения
французов при Ауденарде и Лилле. Людовика XIV выдавили из
Нидерландов, а савойцы и австрийцы заставили его покинуть Северную
Италию. Англия же устала от войны и в 1707 г., воплотив мечту
королевы Анны, официально объединилась с Шотландией в новую
Великую Британию. С этого момента англичане стали британцами.

Утрехтский мирный договор


Главным препятствием на пути к миру был отказ Людовика XIV
уступить испанский трон, и военные действия приняли упорный
характер Столетней войны. В 1709 г. в решительной битве при
Мальплаке на бельгийской границе участвовали две армии общей
численностью 190 000 человек, которые бились друг с другом до
кровавого, но неясного финала. Мальборо оттеснил французов и
посчитал это победой, однако союзники потеряли 25 000 убитыми и
ранеными, а потери французов были в два раза меньше. Французский
главнокомандующий в разговоре с Людовиком заметил: «Если Господу
будет угодно послать вашим врагам еще одну такую победу — с ними
будет покончено». Людовик же только причитал: «Неужели Господь
забыл, сколько я для него сделал?»
После 1710 г. Людовик XIV жаждал мира, но теперь уже союзники
не могли пойти ему навстречу. Морским державам было достаточно
выдавить Францию из Нидерландов — и эта цель была уже достигнута.
Но Леопольду нужен был испанский трон, на меньшее он был не
согласен. В Англии пацифистски настроенные тори получили
большинство на выборах в парламент; своей победой они были в какой-
то мере обязаны негодованию, вызванному кровопролитием при
Мальплаке. Конфликт тянулся, пока переговоры с французами, на
которых Британию представлял граф Оксфорд, принадлежавший к
партии тори, не завершились в 1713 г. Утрехтским мирным договором.
Война окончилась, но армии всех воюющих сторон понесли
огромные потери. Согласно договору, новый император Священной
Римской империи Карл VI Австрийский утратил права на испанский
трон — это была победа Людовика XIV и его кандидата Филиппа V. С
другой стороны, Людовик был вынужден согласиться на формальное
отделение французского трона от испанского, и Франции снова
пришлось отвести войска от Рейна. Австрия в качестве компенсации
получила бывшие испанские территории в Италии и Испанских
Нидерландах (грубо говоря, западную часть Бельгии и Люксембург).
Основное достижение Утрехта — восстановление баланса сил
между старыми врагами: бурбонской Францией и габсбургской
Австрией. Несмотря на то что Мальборо и Оксфорд приложили
серьезные усилия для достижения этого результата, у Британии не было
территориальных интересов на материке. Ее интересы лежали далеко за
морем: по итогам войны ей достались Гибралтар, Менорка и
Ньюфаундленд, а также тридцатилетняя монополия на торговлю
африканскими рабами в испанских колониях — торговля, которая к
тому времени стала исключительно доходной. С каждой передвинутой
границей, с каждой новой перестановкой во власти или в брачном союзе
калейдоскоп Европы становился все сложнее и запутанней. Как
Вестфальский, так и Утрехтский мир был не столько мирным
договором, сколько новой проблемой, отложенным поводом для
следующей войны.
Начало правления Ганноверов в Британии
Утрехтский договор совпал по времени с на первый взгляд мирной
передачей власти в новоиспеченной Великобритании. В 1714 г., когда
королева Анна из династии Стюарт лежала при смерти, группа тори
осуществила несмелую попытку восстановить на троне старшую линию
Стюартов в лице жившего в Париже сына Якова II, известного как
«старый претендент». Но закон не позволял двоякого толкования, и
парламент оставил его без изменений. Британский трон достался
пятидесятичетырехлетнему немцу Георгу Ганноверскому. К моменту
коронации он почти не говорил по-английски и уже заточил свою жену
в замке в наказание за супружескую неверность. Главными увлечениями
короля были война и охота. Он повоевал с турками на Дунае и привез с
собой двух любовниц — толстую и худую, которых прозвали Слониха и
Каланча. Каждую ночь он играл с одной из них в карты — по очереди.
Главным его подарком новой родине стал композитор Гендель.
Со временем, однако, стало ясно, что Британия обязана ему еще
одним, более значительным благодеянием. Георг мало интересовался
вопросами государственного управления и политики. Он говорил, что
Ганновер нравится ему больше, потому что там подданные делают что
им приказано. Он попытался проводить заседания кабинета министров
на французском языке, но быстро отказался от этой затеи и отдал дело в
руки вига сэра Роберта Уолпола, который в 1715 г. занял должность
первого лорда казначейства. Этот добродушный землевладелец из
Норфолка, стал первым англичанином, названным «премьер-министр».
Королевская власть в Британии таким образом ослабла — не в
результате революции, а из-за недостатка интереса со стороны монарха.
Партийная система управления, основа по-настоящему подотчетной
парламенту демократии, возникла из вакуума власти. Так началось
долгое «господство вигов», которое практически непрерывно длилось с
1714 по 1760 г., из них первые 20 лет правительство возглавлял Уолпол.
Свободы, за которые британцы сражались в XVII в., были закреплены
не новыми петициями, правами и статутами, а обычаями и практикой.
В 1715 г., через год после коронации Георга, Людовик XIV,
которому исполнилось семьдесят шесть лет, прощался с жизнью.
Мучимый мыслью о несчастьях, которые, по его мнению, навлек на
страну, он посоветовал своему озадаченному правнуку и наследнику
пятилетнему Людовику XV: «Самое главное — живи в мире с соседями.
Я слишком любил воевать. Не следуй моему примеру ни в этом, ни в
расточительности». Раскаяние пришло слишком поздно. На похоронах
короля епископ произнес фразу одновременно банальную и острую: Mes
frères, Dieu seul est grand(«Один лишь Бог велик, братья мои»).
Карл Шведский
Утрехт на полвека закрепил границы стран Западной Европы, но
Восточная Европа не могла похвастаться такой же стабильностью.
Исторически границы государств там чертили короли, жестко
насаждавшие свою власть над народами, жившими на Балканах и
берегах Балтийского моря, на землях современных Эстонии, Польши,
Венгрии и Украины. К востоку от них лежала Россия, к югу — Турция,
на севере — Швеция, где царствовала эксцентричная и
обворожительная королева Кристина (1632–1654), дочь героя
Тридцатилетней войны Густава Адольфа. Лесбиянка, интеллектуалка и
покровительница искусств и наук, она превратила Стокгольм в
протестантские Афины севера. В 1654 г. в возрасте 28 лет она
разругалась с придворными, отказавшись выйти замуж, и неожиданно
отреклась от престола. Переодевшись в мужской костюм, она уехала в
Рим, приняла католичество и обзавелась пышным двором. Известности
Кристине прибавили слова папы римского: он назвал ее «королевой без
королевства, католичкой без веры и женщиной без стыда».
За Кристиной последовали короли, царствование которых было
недолгим, но катастрофическим. Карл X (1654–1660) был груб и не
особенно умен, хотя и обладал бесспорными военными талантами. Он
завоевал Данию, Польшу и Эстонию, настроив против себя все соседние
державы. Его амбиции перенял внук Карл XII (1697–1718). В 1700 г. он
вступил в бой с русской армией, которая была в четыре раза больше его
собственной, и в битве при Нарве в Эстонии разгромил ее. Сражение
унесло жизни 10 000 русских и только 660 шведов. На севере Европы
формировалась новая сила.
Карл XII намеревался ни больше ни меньше как свергнуть русского
царя и надеялся, что в перевороте ему окажут помощь казаки —
военизированное местное мелкопоместное дворянство. Этого не
случилось, и шведскому королю пришлось лицом к лицу встретиться с
Петром Великим (1689–1725), одним из тех иногда появляющихся в
России лидеров, чьи личные качества и способности соответствуют
невероятным размерам страны. В 1707 г. Петр предложил Карлу
Польшу — тот отверг предложение, но зимой 1708 г. шведская армия
понесла тяжелейшие потери, сдавшись таким жестоким морозам, каких
не помнили и старожилы. Следующим летом войско шведского короля,
сократившись до половины от первоначальной численности, подошло к
русской крепости Полтава на Украине, где Петр его попросту
уничтожил. Карл, спасая свою жизнь, бежал в Турцию. Территории,
которые могли бы войти в состав Шведской империи, разделили между
собой Россия и Пруссия. Петр оценил стратегическую важность
Балтики, объявив, что с разгромом Швеции «уже совершенно камень в
основание Санкт-Петербурга положен».

Петр Великий
Когда Швеция ослабла, усилилась Россия. Петр I унаследовал страну,
которая все еще жила в Средневековье. Ею правил царь при помощи
местных баронов — бояр; ниже бояр по положению стояли служилые
люди, которые владели землей. На нижней ступени социальной
лестницы располагался простой люд — примерно 20 млн крепостных.
Образования как такового не было, женщины жили в затворничестве.
Царь правил как самодержец, ни парламента, ни гражданских прав не
существовало. Мужчины носили длинные бороды и традиционные
одежды — кафтаны и шубы до пят.
Подобно Владимиру Великому в X–XI вв. и Ивану Грозному в XVI
столетии, Петр жаждал, чтобы его страна вступила на путь, которым
шла вся остальная Европа. В 1697 г., перед Шведской войной, он —
якобы инкогнито — на целый год отправился в «великое посольство» в
Амстердам, Дрезден, Вену, Лондон и Оксфорд. Он изучал все, что
только мог, — от военной стратегии до планировки городов и истории
искусств. Вернувшись на родину, Петр, по примеру императора
Константина, спланировал свою новую столицу, Санкт-Петербург.
Город проектировали в классическом стиле шведские и французские
архитекторы, а построен он был трудом — и, скорее всего, на костях —
русских крестьян и шведских военнопленных. Официальная дата
основания Санкт-Петербурга — 1703 г.; белоснежные дворцы,
золоченые маковки церквей, площади и каналы превратили его в один
из прекраснейших городов Европы. Таким он остается и сегодня.
Петр учредил передовой для того времени государственный
аппарат, реформировал православную церковь, заложил основы
школьного образования и военно-морского флота. Он распустил
боярский совет — Думу, заменил его сенатом из двенадцати человек и
взрастил новую аристократию, возвышая людей согласно их заслугам
перед государством. Петр вычеркнул из русского алфавита восемь букв,
приказал мужчинам бриться и носить короткие кафтаны
западноевропейского образца. Но при всем при этом Петр до мозга
костей оставался русским. Он был импульсивен, вел роскошную жизнь,
злоупотреблял спиртным и не терпел возражений — «король-солнце»
русских степей. Петр сумел приспособить свою страну к западным
инновациям, но к идее политических реформ оказался невосприимчив.
Он открыл России дверь в просиявший в Европе Век разума и
просвещения, но так и не шагнул через порог.
Во внешней политике просматривалась некая параллель между
петровской Россией и Британией Уолпола. Обе страны располагались на
географических окраинах Европы, и обе с некоторого расстояния
наблюдали за разворачивающимися здесь конфликтами. Но на этом
сходство заканчивалось. Мироощущение Британии было морским,
глобальным и торговым. Она вела себя так, будто имела право
распоряжаться каждым кораблем на море. Амбиции России были
привязаны к земле, и половину своего внимания страна уделяла
обширным азиатским территориям и сокровищам Востока. Между
двумя этими опорами грядущего мирового империализма лежала новая
Европа.
13

От Века разума до Века революций

1715–1789 гг.

Войны за польское и австрийское наследство


Как большинство международных договоров в Европе, часто излишне
оптимистично называемых «мирными», Утрехтский договор поначалу
возвестил период сравнительного спокойствия. Британия сжилась с
ганноверской летаргией — время, которое позже назовут
«Уолполовским миром». Заботы о Франции при малолетнем короле
Людовике XV легли на плечи его советника кардинала Флери (1726–
1743), рассудительного дипломата, который, как и Уолпол, был глубоко
убежден, что долг государственного человека — держаться подальше от
любых войн. Он был согласен с присловьем Уолпола: «Не будите
спящих псов».
Два десятилетия дремали псы европейских войн. Границы
открылись, туризм процветал. Богатые северяне ездили в гранд-туры на
юг — во Францию и Италию. Они усваивали вкус к новому
европейскому стилю барокко и отправляли домой корабли,
нагруженные картинами и другими ценностями. В георгианской моде,
царившей в Британии на протяжении века, доминировали
италинизированные вкусы лорда Берлингтона. Популярность немецкой,
а в особенности итальянской культуры дает основания предположить,
что европейская цивилизация не нуждалась в идее национального
государства и могла бы даже выиграть от ее отсутствия. В 1749 г. Бах
завершил Мессу си-минор, а князья-епископы Вюрцбурга построили
свою несравненную Резиденцию, украшенную фресками Джованни
Баттисты Тьеполо.
Утрехтский договор был нарушен в 1733 г. очередным витком
наследственных дрязг. Теперь на кону стоял польский трон и Франция,
Испания, Австрия и Россия воевали друг с другом на большей части
территории Европы. Это была своего рода война за испанское
наследство в миниатюре: она столкнула Бурбонов с Габсбургами, но в
этот раз верх взяли Габсбурги. Уолполовская Англия снова подчеркнуто
держалась в стороне. В 1734 г. Уолпол похвастался королеве Каролине,
жене Георга II: «Мадам, в этом году в Европе убито пятьдесят тысяч
человек, но среди них не было ни одного англичанина».
Не успели утрясти вопрос с польским троном, как вспыхнул
конфликт из-за австрийского. Разрешить его не представлялось
возможным. Карл VI Австрийский, император Священной Римской
империи и неудавшийся претендент на французскую корону, не имел
наследников мужского пола и надеялся, что титул унаследует его дочь
Мария Терезия. Учитывая, что такой шаг шел вразрез с немецким
Салическим законом, Карл решил обойти его с помощью
Прагматической санкции. Он сумел заручиться согласием своих
разношерстных выборщиков и союзников, и, когда в 1740 г. он умер,
санкция вступила в силу. Австрией, Венгрией, Чехией, Силезией,
Хорватией и большей частью Северной Италии теперь должна была
править хрупкая двадцатитрехлетняя женщина. И хотя никто никогда не
протестовал против таких же юных мужчин Габсбургов, ситуация
обнажила старые страхи и новые возможности.
После Тридцатилетней войны Пруссия стала отдельным от
Германии королевством, состоявшим из трех областей к востоку от
Эльбы. Она объединяла Восточную Пруссию, созданную на базе
бывшей колонии Тевтонских рыцарей в Польше, германскую
провинцию Померания (Западную Пруссию) и герцогство Бранденбург
со столицей в Берлине. Восточная Пруссия все еще сохраняла
крепостное право и юнкерское дворянство, козырявшее Железным
крестом отцов-основателей. Утонченные немцы считали пруссаков
несносным народом, чьи история и боевые традиции были чужды
благородным жителям лоскутного одеяла независимой Германии.
В 1713 г. Гогенцоллерн Фридрих Вильгельм Бранденбургский
(1713–1740), внук Великого курфюрста времен Тридцатилетней войны,
сам стал курфюрстом, а позже и королем Пруссии. Он был скроен из
традиционного тевтонского материала — ярый кальвинист и дотошный
бюрократ. Написанное им наставление о государственной службе
состояло из 35 частей, а его армия была самой вымуштрованной и
хорошо вооруженной в Европе. Но со своим женственным сыном, тоже
Фридрихом, он обращался чудовищно. По утрам мальчика будили
выстрелом из пушки; под его начало отдали детский полк, на котором
тот должен был отрабатывать навык командования войсками. К ужасу
отца, Фридрих оказался гомосексуалом, и король пытался это
исправить, заставив, по слухам, сына наблюдать за казнью его друга.
Мальчик пережил весь этот кошмар и стал Фридрихом II, которого
позже назовут Великим (1740–1786). Он построил в Потсдаме под
Берлином дворец в версальском стиле и назвал его Сан-Суси (буквально
«без забот»). Он основал в Берлине новую Академию искусств,
преподавание в ней велось не на «варварском немецком», а на
французском языке. Фридрих играл на нескольких музыкальных
инструментах и сочинял стихи, переписывался с французским
философом Вольтером (1694–1778), о котором между прочим говорил,
что тот обладает «очарованием и злобностью мартышки». Вольтер
восхищался им и льстил ему, пока они не рассорились, когда
выяснилось, что Фридрих унаследовал от отца страсть к войне.
Фридрих оказался деспотом и милитаристом. Он считал свой народ
«стадом оленей в господском парке, единственная функция которых —
пополнять поголовье в загоне». Он писал Вольтеру, что «три четверти
людей рождены быть рабами самого абсурдного фанатизма». Фридрих
вдвое увеличил армию, устроенную в юнкерских традициях:
набранными в кантонах солдатами командовало наследственное
сословие офицеров. Ее содержание поглощало больше 80% бюджета
Пруссии. Фридрих писал, что «друзьям и родственникам, воюющим
плечом к плечу, не так-то просто бросить друг друга на погибель».
Скоро во Франции появилась поговорка: «Пруссия — это не
государство, у которого есть армия, а армия, у которой есть
государство».
Когда в 1740 г. Мария Терезия унаследовала от отца империю
Габсбургов, Фридрих II, не утруждая себя поисками предлога, вторгся в
Австрийскую Силезию. Вслед за Людовиком XIV он утверждал, что для
любого государства, крупного или мелкого, «расширение —
основополагающий закон жизни», — политический дарвинизм,
который, кажется, лежит в основе европейской истории. Захват Силезии
увеличил размер Пруссии как минимум на четверть и лишил Австрию
четверти налоговых поступлений. Последовавшая война столкнула
австрийские и голландские войска, действовавшие при финансовой
поддержке Британии, с одной стороны, и Пруссию в союзе с Францией
как естественным врагом Австрии — с другой. Дело уладили в 1748 г.
— Мария Терезия сохранила свою Австрийскую империю, а Фридрих
закрепился в Силезии.
Марии Терезии суждено было править Австрией целых сорок лет; ее
муж Франц I Стефан стал императором Священной Римской империи, а
она — императрицей. В счастливом браке они произвели на свет
шестнадцать детей, в том числе бедняжку Марию Антуанетту
Французскую. При Марии Терезии Вена, с ее восхитительным дворцом
Шёнбрунн, подобно Берлину при Фридрихе, стала островком
французского стиля на востоке. Одной из множества трагедий Европы
XVIII в. была непримиримая вражда двух монархов, правивших
государствами, которые могли бы стать основанием новой Европы.
Фридрих II называл Марию Терезию «несносной», она отзывалась о нем
не иначе как «этот ужасный человек».

Просвещение
Перед своей смертью в 1715 г. Людовик XIV успел увидеть, как Париж
становится бесспорной культурной столицей Европы. С этого момента и
до пожара Французской революции город славился не только как центр
искусств и моды, но и как колыбель движения Просвещения, которое
условно охватывает XVIII в. с момента смерти Людовика XIV и до
Французской революции. Корни Просвещения лежат в рационализме
французского философа Рене Декарта (1596–1650) и в британском
либерализме Джона Локка (1632–1704), которые продолжили дело
Возрождения, лишая религию роли движущей силы в царстве идей.
Возрождение черпало вдохновение в научной революции, которой мы
обязаны Лондонскому королевскому обществу и трудам химика
Роберта Бойля и физика Исаака Ньютона. Его символом веры стал
интерес к познанию мира природы и разума с помощью методов,
разработанных шотландцем Дэвидом Юмом (1711–1776), —
эмпирического рассуждения и критического мышления.
Эпоха Просвещения достигла расцвета в 1751 г. — с началом
публикации в Париже «Энциклопедии» под редакцией Дени Дидро и
Жана Лерона д’Аламбера. Дидро намеревался ни много ни мало
изменить «способ мышления людей». Энциклопедисты не только
бросили вызов католической церкви — до них это делал Лютер и
многие другие. Они бросили вызов обыденному знанию — философии,
науке, экономике и политике. Для «Энциклопедии» писали Вольтер,
Руссо и Монтескье. Первые двадцать восемь томов «Энциклопедии»
бесспорно являются самым впечатляющим интеллектуальным подвигом
Европы со времен Академии Платона. Казалось, что стена, давным-
давно воздвигнутая вокруг европейского разума и подточенная
Ренессансом и Реформацией, наконец рухнула.
Просвещение поставило Европу перед вызовом, который в какой-то
мере был и институциональным. Вольтер писал Фридриху Прусскому,
что католическая церковь во Франции была «самой нелепой, абсурдной
и кровожадной из всех, что когда-либо поражали мир». Иезуитам
удалось добиться запрета «Энциклопедии» Римом, и некоторые из ее
авторов отправились в тюрьму. Но настроения в Париже были такие,
что принятые меры оказались контрпродуктивными. Началась кампания
за запрет ордена иезуитов, подстрекаемая всеобщим негодованием
относительно их привилегий и власти. Кампания стала успешной. В
1759 г. иезуитов выгнали из Португалии, затем из Франции, Австрии, в
конце концов даже из Испании. В 1773 г. папа римский решил, что у
него нет иного выхода, как распустить орден полностью. Даже внутри
церкви он стал непопулярен. Кардиналы нагрянули в римскую штаб-
квартиру ордена, вывезли собранную иезуитами коллекцию
произведений искусства и опустошили их винные погреба. Глав ордена
бросили в тюрьму в замке Святого ангела, потому что нет в мире
преступления страшнее, чем лишиться влиятельных друзей. В 1814 г.
орден был возрожден.
Единственная область науки, в которой французские
энциклопедисты уступали Британии, — это политическая мысль. Дидро
говорил, что в Британии «философов назначают на высокие должности
и хоронят рядом с королями, а во Франции им вручают ордера на
арест». В 1726 г. Вольтеру пришлось уехать из Франции, и он три года
провел в Лондоне, изучая взгляды Локка на общественное согласие,
терпимость, образование и свободу слова. Британия, говорил он,
«преуспела в обуздании власти королей, сопротивляясь им». Вольтеру
вторил Монтескье, который превозносил британское разделение
властей. «Англия — свободнейшая страна в мире, — говорил он, —
потому что суверен… не имеет возможности причинить никому
никакого вреда». Британия прославилась юмором и широтой мышления
Самюэля Джонсона и Эдуарда Гиббона, а также сатирами Александра
Поупа и Джонатана Свифта. Британцы могли жестко критиковать
власть, не доводя дело до революции.
Но можно ли было экспортировать эти свободы? Многие
французские философы не связывали свободу мысли с политической
эмансипацией. Если разум свободен, кому нужно голосование? Вольтер,
может, и был насмешником, которого высылали из страны за его
убеждения, но он был любимчиком фаворитки Людовика XV мадам де
Помпадур и переписывался с Фридрихом Прусским. Исповедуемая
французскими философами концепция политической свободы была
умозрительной и элитарной, и во Франции она вскоре выродится в хаос.
Еще одним корреспондентом Вольтера была русская императрица
Екатерина II (1762–1796), великая наследница Петра Великого, которая
по его примеру модернизировала растущую империю. При рождении ее
назвали Софией, в Россию она прибыла из Германии в 1743 г. в возрасте
четырнадцати лет в качестве жены будущего царя Петра III.
Перспектива наверняка казалась ей ужасающей, хотя свидетели
описывают ее как «холодную, расчетливую и серьезно настроенную».
Первым делом она приняла православие, «став русской, чтобы
нравиться русским». В 1762 г. возглавила заговор против мужа — при
содействии своего любовника Григория Потемкина. Загадочная смерть
ее мужа, по словам одного из современников, была свидетельством
«Божественных намерений Господа уготовить Екатерине путь к трону».
Царица осыпала милостями более четырех сотен человек — в награду за
соучастие в заговоре.
Екатерина намеревалась следовать путем реформ Петра Великого.
Она считала себя просвещенным монархом и приказывала докладывать
ей о состоянии экономики страны и эффективности правительства. Она
реформировала систему правосудия и образования и неустанно
украшала Петербург. Но, как и Петр, она понимала культуру страны,
которой правила. Екатерина настаивала, что «Государь есть
самодержавный… Предлог самодержавного правления не в том, чтобы
у людей отнять естественную их вольность, но чтобы действия их
направить к получению самого большого ото всех добра». Слуг,
которые не подчиняются своим хозяевам, «следует арестовать и
наказать». На недозволенные петиции нужно отвечать плетьми и
ссылкой в Сибирь.
Екатерина правила Россией с помощью своего любовника — а когда
страсть поутихла, друга и союзника — Потемкина. Как и Фридрих, она
позаигрывала с Просвещением, считая его интеллектуальным
развлечением, французской модой. Вольтер и Монтескье восхищались
британскими политическими идеями, потому что видели их
практический результат — подлинную свободу народа. Такие идеи
меняют общество. Пруссию Фридриха и Россию Екатерины II они не
привлекали.

Семилетняя война
В 1750-х гг. Европа лопалась от обилия раздутых эго, что не
способствовало стабильности. В 1756-м, через восемь лет после войны
за австрийское наследство, Фридрих Прусский совершил очередной акт
неспровоцированной агрессии, решив добавить к Силезии соседнюю
Саксонию. Этим он восстановил против себя двух своих самых
могущественных соседей — Австрию и Россию. Словно библейские
псы, возвращающиеся к своей блевотине, континентальные державы
снова выстроились в боевой порядок. Теперь, когда на кону стояла
земля, а не очередной трон, Франция вступила в союз с Россией,
Австрией и Испанией, чтобы дать отпор поднимающей голову Пруссии.
Новый британский лидер Уильям Питт (1756–1761 и 1766–1768) принял
сторону Пруссии, но ограничился выделением ей субсидии на военные
нужды. Он, как и Уолпол в свое время, преследовал прагматичную цель:
воспользовавшись войной в Европе, прибрать к рукам новые заморские
территории. Позже он хвалился, что следовал плану «завоевать Канаду
на берегах Эльбы».
Фридрих II, уступавший союзникам в живой силе и оружии, нес
поражение за поражением, но не сдавался, намереваясь во что бы то ни
стало сохранить Саксонию. В 1757 г. он одержал важную победу над
Австрией и Францией в битве при Росбахе, но, несмотря на этот успех,
его возможности были исчерпаны. Прусская экономика была
опустошена, вернувшись чуть ли не к состоянию времен
Тридцатилетней войны. По подсчетам, почти треть населения страны
выкосил голод. Фридрих взял на себя непосильную задачу, но ввел
Пруссию в число основных игроков на европейской сцене.
Чтобы защитить Ганновер, Питт послал войска на континент, и в
1759 г. англо-прусские силы одержали блестящую победу при Миндене.
Однако приоритетом Питта был захват французских колоний и разгром
французского флота. В Америке в 1758 г. французов выдавили из
долины Огайо, где они угрожали с тыла британской колонии Новая
Англия. Годом позже генерал Вольф взял французскую крепость
Квебек, — судьбоносное поражение французов (но не французского
языка) в Северной Америке. Подобно Нельсону, павшему в
Трафальгарском сражении, Вольф заслужил вечную славу, встретив
смерть в бою. Он умер со стихами «Элегии на сельском кладбище»
Томаса Грея на устах.
Тем временем Роберт Клайв добился такого же успеха в Индии,
вытеснив французов при содействии частной Ост-Индской компании, а
также местных набобов и «княжеств», с которыми он заключал
временные союзы. К 1759 г., приснопамятному для растущей
Британской империи, Бомбей, Мадрас и Калькутта были в руках
англичан. Если не считать Америки, Индия стала главнейшим
заморским приобретением Европы и почти два столетия оставалась
жемчужиной Британской короны. В 1762 г. Испания перешла на
сторону Франции, развязав руки Британии, которая немедленно
захватила Манилу и Ганновер.
Права на эти приобретения были закреплены в Парижском мирном
договоре 1763 г. Война в Европе кончилась ничьей. Саксония сохранила
независимость, но Австрия не вернула себе Силезию. Для заморских
территорий договор значил больше: с его помощью европейские
державы разделили между собой новые американские земли. Испания
сохранила Кубу, но уступила Британии Флориду. Франция лишилась
всех земель к востоку от Миссисипи, но удержала богатые сахаром
Мартинику и Гваделупу. Повсюду как грибы росли британские колонии
и торговые фактории — при содействии флота, которому не было
равных. Викторианский историк-империалист Джон Роберт Сили
заметил, что Британия, похоже, «завоевала и заселила полмира в
приступе помрачения рассудка».

Американская война за независимость


Но за рассветом пришел закат. Империя, добытая чуть ли не случайно,
скоро усохнет по глупости. В 1760 г. долгоцарствующего и
непопулярного в Британии Георга II, пережившего собственного сына,
сменил внук, двадцатидвухлетний Георг III (1760–1820). Умный и
образованный молодой человек, он жаждал доказать свою
английскость, но вел себя как германский князек. Он уволил опытного
Питта и сформировал новый кабинет, во главе которого поставил своего
старого наставника графа Бьюта. Недовольные считали тандем Георга и
Бьюта чуть ли не возвращением ко временам Стюартов.
Первое, что нужно было сделать молодому королю, так это покрыть
стоимость заморских завоеваний Питта, которые удвоили
национальный долг: только выплата процентов поглощала половину
государственного бюджета. Вклад американских колоний в британскую
казну составлял ничтожные 1400 фунтов в год, и в 1765 г.
правительство ввело в американских колониях гербовый сбор. Король
подчеркивал, что эта мера необходима, чтобы компенсировать расходы
Британии на оборону колоний от французов и от коренных жителей
Америки. Когда Бенджамин Франклин, представлявший в Лондоне
интересы колонистов, заявил протест, Георг заменил этот сбор налогом
на чай. В 1773 г. группа контрабандистов высыпала чай в Бостонский
залив, и Георг пришел в ярость, посчитав это личным оскорблением.
Королю удалось совершить практически невозможное. Он
спровоцировал успешный мятеж против самой стабильной и уважаемой
европейской протодемократии. К тому времени тринадцать английских
колоний в Америке уже пользовались практически полной автономией.
Они игнорировали договоры, заключенные с местным населением, и
очень вольно обходились со своими долгами. Экономика южных
колоний основывалась на рабстве. Единственным поводом для
недовольства колонистов были торговые ограничения, но они были
введены с целью защитить бизнес и в Америке, и в метрополии.
С 1773 г. и далее каждое телодвижение правительства Георга III,
которое теперь возглавлял беспомощный лорд Норт, разжигало
сопротивление. Хотя многие колонисты еще сохраняли лояльность, но
поддержка диссидентов в парламенте усиливалась, в частности со
стороны Питта (который теперь был в оппозиции правительству), а
также Чарльза Фокса и Эдмунда Берка. В 1774 г. британское
правительство приняло так называемые «принудительные акты»,
которые ограничивали полномочия городских собраний и вводили
против американских колоний торговые санкции. В том же году
американский конгресс в Филадельфии составил Декларацию прав и
умолял снять санкции. Этот конфликт, который касался исключительно
вопросов торговли и налогообложения, можно было разрешить за
столом переговоров в Уайтхолле. Но пока резолюции правительства
неделями путешествовали через Атлантику, обстановка менялась, и ко
времени введения они уже не успевали за событиями.
В 1775 г. дело дошло до драки. Кабинет министров приказал
губернатору Массачусетса жестко подавлять любое сопротивление. В
июле 1776 г. разъяренные американские конгрессмены съехались в
Филадельфию, где подписали Декларацию независимости. В ней они
сухо сообщали королю Британии, что он «не может быть правителем
свободного народа». Автор Декларации Томас Джефферсон
сформулировал «самоочевидные истины» и «неотъемлемые права» — в
высокопарных выражениях в духе Локка и эпохи Просвещения. Права
эти, однако, всеобщими не были: на женщин, индейцев и рабов они не
распространялись. К тому же бунтовщиками двигали не настолько
благородные мотивы, как позже утверждали их апологеты. Многие из
них спекулировали захваченными западными землями — землями,
которые Британия еще в 1763 г. напрямую отдала коренным
американским народам. Некоторых беспокоило и растущее давление со
стороны Британии, намеренной положить конец работорговле. Эти
наверняка были безмерно счастливы, наблюдая, как их деятельность
приукрашивают риторикой Просвещения, словами о равенстве всех
людей и поисках счастья.
И даже в тот момент бунт еще можно было подавить, если бы не
внутренняя и международная поддержка мятежников. Британия была не
особенно заинтересована в усмирении американцев. Эдмунд Бёрк
яростно нападал на короля, за то что тот прибегает к услугам
ганноверских наемников, «наемных мечей германской черни и
вассалов… против английской плоти и крови». Франция и Испания, не
простившие Британии выгод, которые она получила по Парижскому
мирному договору, были только рады ей насолить. В 1778 г. на
американский берег высадился крупный французский контингент,
отправленный на помощь бунтовщикам, и в 1781 г. американо-
французская коалиция одержала победу в сражении при Йорктауне в
Вирджинии. Американскими силами командовал бывший английский
офицер Джордж Вашингтон. Он писал: «Мы не хотим быть
единственным народом, вкусившим сладость добросовестного
правительства на основе равного участия». Он надеялся, что пример
Америки распространится и что вскоре «вся Европа избавится от
волнений, потрясений и тревог».
Поражение Британии порадовало многих в Европе, и позиции
короля Георга III пошатнулись. Он по собственной вине лишился
ценных заморских владений. Но колонисты пользовались такой
поддержкой, что либералы не слишком горевали об этой утрате.
Гораций Уолпол, сын Роберта, пророчил, что «следующий золотой век
воссияет по ту сторону Атлантики». В 1785 г. в Лондон прибыл первый
американский посол с предложением «дружбы Соединенных Штатов
как независимой державы»», и сам Георг III его любезно принял.
В 1783 г., после долгих колебаний, король предложил пост премьер-
министра сыну Питта, Уильяму Питту-младшему. Тому едва
исполнилось 24 года, и он являл собой чистейший образец «нового
человека» в активно развивающей внешние связи Британии. Его
настольной книгой был труд Адама Смита «Исследование о природе и
причинах богатства народов» (1776) — труд, который обеспечил
Британию теоретической основой для развития стратегий свободного
рынка и регулируемой торговли. Питт вернет правительству
уверенность в своих силах и проведет страну через штормы, уже
собирающиеся за Ла-Маншем. Может, Англия и понесла поражение в
Америке, но страна, обеспечившая ей это поражение, Франция, вот-вот
жестоко заплатит за свой поступок.

Людовик XVI и Франция на краю гибели


Американская война за независимость впервые воплотила в жизнь
сформулированные эпохой Просвещения принципы свободы и
равенства. Ведущие европейские державы продемонстрировали свою
слабость перед лицом мятежа. Либералы и революционеры обращали
взор на другой берег Атлантики и видели там европейский народ,
который состоял с правительством не в отношениях безусловной
покорности, а был связан с ним договором. Казалось, что популярный у
самой широкой публики трактат Жан-Жака Руссо «Об общественном
договоре» (Du Contrat Social, 1762) действительно вступил в силу.
Американскую революцию невозможно было проигнорировать. Ряд
европейских правителей, прежде всего Фридрих Прусский и Екатерина
Великая, отреагировали на нее единственным возможным для них
способом: дальнейшим притеснением несогласных. Франция, однако,
считала себя более прогрессивной страной, первоисточником нового
мышления. Она поддержала бунтовщиков военной силой, а
французский генерал Лафайет поставил им на службу свои военные
таланты. В Париже кипели дебаты. Занявший трон Людовик XVI (1774–
1791) оказался слабым монархом, но у него была умная и волевая жена,
австрийка Мария-Антуанетта. Устройство французских политических
институтов не предусматривало изменений. В 1780 г. Людовик
частично их реформировал, ослабил цензуру и отменил судебные пытки
и рабство. Но он тоже вынужден был оплачивать счета за американские
похождения Лафайета.
В 1780-х гг. Франция была близка к банкротству. Чтобы свести
дебет с кредитом, финансист Людовика XVI швейцарец Жак Неккер
потребовал принять всеобщий поземельный налог. Страна страдала от
неурожая и голода и на новый налог отреагировала бунтами. В итоге
Людовик XVI от этой затеи отказался, но французские провинции одна
за другой уже погружались в анархию. Знать укрылась в своих замках.
Офицеры не могли рассчитывать на верность солдат. Возвращавшиеся
из Франции британцы рассказывали о нехватке продовольствия,
крайней нищете и разговорах о неминуемом государственном
перевороте.
14

Французская революция

1789–1804 гг. [17]

Восстание вспыхивает
В начале 1789 г. Франция оказалась в ситуации, которую выдающийся
исследователь политических процессов Алексис де Токвиль назвал
«самым опасным моментом для плохого правительства… моментом,
когда оно принимается за реформы». Обеспокоенный
непрекращающимися восстаниями Людовик XVI собрал три своих
полусонных сословия: знать, духовенство и представителей третьего
сословия — 612 простых граждан, в основном торговцев и
ремесленников. Заседать они должны были в Версале, но радикальный
настрой третьего сословия нервировал короля, и он приказал солдатам
не пускать депутатов во дворец. В ответ те собрались в крытом зале для
игры в мяч, расположенном неподалеку от дворца, и объявили себя
Национальным собранием. Депутаты поклялись, что не разойдутся,
пока не напишут новую конституцию Франции.
Клятва в зале для игры в мяч 20 июня 1789 г. повлекла за собой
перемены, но еще не революцию. Художник Жак-Луи Давид запечатлел
эту картину: собравшиеся кричат и машут руками, а ветер свободы
вздымает занавески на окнах. Под руководством опального аристократа
Оноре Мирабо, который, как стало известно позже, состоял на
жалованье у короля, собрание приступило к работе над новой
конституцией. А на улицах Парижа царила лихорадочная атмосфера. В
июле толпа в поисках оружия ворвалась в старую городскую крепость
Бастилию, освободив не сотни политических узников, как ожидалось, а
семерых ошеломленных происходящим осужденных. Тактическое
значение этого шага было небольшим, однако падение Бастилии
символизировало, что монархия не в состоянии защитить свои крепости
от толпы.
Людовик XVI отправил в Париж 17-тысячную армию, однако ему
посоветовали не надеяться на верность солдат и офицеров. Это
предвещало трагический конец короля. Свидетель происходящего
Антуан Ривароль писал, что «предательство армии — это не одна из
причин революции, это и есть революция». Уже была создана
Парижская коммуна, а к концу июля в городах по всей стране
вспыхивали восстания. Многие французские аристократы хватали
ценные вещи и бежали за границу, в основном в Англию. Старый режим
рушился.
В августе 1789 г. Национальное собрание опубликовало Декларацию
прав человека и гражданина (Déclaration des Droits de l’Homme et du
Citoyen), позаимствовав терминологию из трактата «Об общественном
договоре» Руссо и американской Декларации независимости.
Французскую декларацию писал герой американского сопротивления
Лафайет — вместе с Мирабо и Томасом Джефферсоном, который тогда
был американским послом в Париже. Документ также ссылался на
«неотъемлемые права»: свободу, собственность, безопасность и
сопротивление угнетению. Документ узаконивал свободу собраний,
слова и вероисповедания, право на свободное и публичное судебное
разбирательство. Лозунгом момента стали слова: Liberté, égalité,
fraternité(«Свобода, равенство, братство»). Однако в действительности
ничего подобного в последующие месяцы не наблюдалось.
Далее декларация определяла природу нового государства. «Начало
всякого суверенитета заключается, по существу, в народе. Никакое
лицо, ни совокупность лиц не может осуществлять власти, которая бы
не проистекала, положительным образом, от народа». Правительство
должно формироваться на основе голосов «активных граждан», но не
тех, кого отнесли к пассивным: женщин, слуг и неплательщиков
налогов. Серия декретов, общим числом одиннадцать тысяч,
перевернула основания французского государственного устройства.
Дворянство, титулы, привилегии были отменены. Церковь теперь
подчинялась государству, а священники стали государственными
служащими. Протестантам были дарованы равные права с католиками.
Национальный долг сократили, распродав имущество церкви, которая
владела 10% плодородных земель. Назначения на государственные
должности производились сообразно заслугам.
Административное деление, принятое при старом режиме,
отменили, и страну разделили на 83 примерно равных департамента.
Названия провинций стерли с карт и заменили их названиями
природных объектов — гор, рек и сторон света, например Вар,
Приморские Альпы, Сена-и-Марна. Сделано это было намеренно, с
целью лишить провинции местной идентичности — нечто подобное
было описано в антиутопии Оруэлла «1984» и отличало реформу
местных органов самоуправления в 1972 г. в Великобритании.
Государственным флагом стал триколор. В основание новой системы
мер был положен метр, определенный как одна миллионная доля
расстояния от Северного полюса до экватора. Были сформированы
Национальная жандармерия и Национальная гвардия, которую отдали
над начало Лафайета. «Гуманная» гильотина заменила более «грязные»
виды казни. Существующую систему дат после яростных споров
отменили и решили, от какой даты нужно отсчитывать начало века
«свободы» (в конце концов остановились на 1792 годе).

Революция: реакция Европы


Новости о событиях во Франции ошеломили Европу. Франция была
самой густонаселенной европейской страной, самой фешенебельной и
влиятельной. Все, что происходило во Франции, было важно.
Консерваторы были шокированы — либералы ликовали, не исключая и
британских. Юный поэт Вордсворт писал: «Жить на заре перемен уже
счастье, но быть молодым — настоящее благословение». Ошибочно
(что случалось с ним крайне редко) оценив новости из Парижа,
премьер-министр Питт приветствовал их как предзнаменование
пятнадцати мирных лет. Только благоразумный Эдмунд Бёрк выражал
опасения. В своих «Размышлениях о Французской революции»,
опубликованных уже в 1790 г., он заметил, что революция «свергла
монархию, но не завоевала свободы». Обращаясь к истории Древнего
Рима, он предрекал, что рано или поздно «какой-нибудь популярный
полководец установит на месте анархии военную диктатуру».
По следам событий во Франции по Европе прокатилась волна
восстаний, вспыхнувших в Голландской республике, в Австрийских
Нидерландах и в Женеве. В Дублине поднялось движение за
независимость, организованное Вольфом Тоном, который отправился в
Париж в надежде получить от революционеров военную помощь.
Король Речи Посполитой Станислав Август ввел либеральную
конституцию, предусматривающую выборы, — и сам Бёрк назвал ее
«вероятно, чистейшим общественным благом, которое когда-либо было
даровано человечеству». В это время во Франции короля Людовика XVI
заставили покинуть Версаль и переехать в парижский дворец Тюильри,
где он жил фактически на положении пленника. Следующие несколько
месяцев он старался умилостивить революционеров: подписывал
издаваемые ими эдикты, летом 1790 г. даже тактично присоединился к
празднованию годовщины взятия Бастилии. А затем опрометчиво
послал Австрии мольбу о спасении.
Отношения монарха и Национального собрания быстро
ухудшились. В июне 1791 г. Людовик почувствовал неизбежное и
попытался скрыться, переодевшись лакеем. Его узнали, поймали,
вернули в Париж и без долгих рассуждений освободили от
обязанностей. Он был вынужден подписать новую конституцию,
положив конец монархии, которая брала начало с Хлодвига и Пипина.
Власть перешла новому Законодательному собранию из 745 депутатов,
которые впервые собрались в октябре 1791 г. В Собрании преобладали
представители умеренной партии жирондистов, и многие надеялись, что
этим революция и окончится, а король, как в Британии, останется
конституционным главой государства.
Но во Франции не было традиции постепенных реформ и опыта
регулярных собраний — площадок, где политический конфликт можно
разрешить с помощью дебатов. Уже в 1792 г. умеренные жирондисты
сдали позиции радикальным якобинцам, во главе которых стоял
несгибаемый фанатик Максимилиан Робеспьер. Якобинцы и
примкнувшие к ним депутаты занимали в Собрании верхние ряды
сидений, чем заслужили прозвище «монтаньяры» — горцы. Умеренную
партию стали называть «низиной» или «болотом». На верность армии и
Национальной гвардии Лафайета рассчитывать не приходилось, и к лету
Париж был отдан на милость местных банд санкюлотов
(«без кюлотов»), прозванных так потому, что они носили длинные
брюки, а не аристократические короткие штаны-кюлоты с чулками.
Санкюлоты вломились в Тюильри, напугали короля и заставили его
пить за их здоровье, нахлобучив монарху на голову красный
фригийский колпак.
Тут европейские монархии наконец пробудились. В 1791 г. Пруссия
и Австрия опубликовали Пильницкую декларацию, потребовав
«реставрации монархического правления в соответствии с правами
суверенов». Для спасения Людовика XVI они сколотили коалицию, в
которую вошли Австрия, Пруссия и Голландия, — Британия же, по
своему обыкновению, поддержала союзников деньгами. В сентябре
1792 г. прусская армия под командованием герцога Брауншвейгского
поспешила на помощь Людовику, прорываясь к Парижу через
Шампань, с целью восстановить монархию.
В 1793 г. Национальное собрание отреагировало на угрозу и собрало
три армии численностью 300 000 человек, впервые в истории объявив
всеобщую мобилизацию. Северная армия столкнулась с войском
герцога Брауншвейгского при Вальми — в этом сражении весьма
полезной оказалась бывшая королевская артиллерия. На прусские ряды
обрушился град ядер, противник бежал, а революция одержала
ошеломительную победу. Хваленые прусские солдаты, самые
вымуштрованные в Европе, были разбиты в пух и прах. Восторженное
Парижское собрание заявило, что готово «вторгнуться в любую страну,
народ которой пожелает вернуть себе свободу». Победа при Вальми
спасла революцию и ужаснула старые европейские режимы.
На революционный призыв откликнулись по всему материку, но
восстать решились не многие. Русская императрица Екатерина II была
шокирована «революционными» реформами Станислава Августа,
которыми так восхищался Бёрк. Несмотря на то что король Речи
Посполитой был некогда одним из ее любовников, она вторглась в его
страну и отменила изданную им конституцию. Затем она предложила
соседям — Австрии и Пруссии — разделить добычу, и Польшу
раскроили на три части. Россия взяла себе Литву, Австрия — Краков, а
Пруссия — Варшаву. К 1795 г. Польши больше не существовало.
Содеянное Екатериной встало в один ряд с захватом Фридрихом
Великим Силезии — еще одно ничем не спровоцированное расширение
границ империи. Не в первый и не в последний раз Польша поплатилась
за беспокойство, которое причинила своим более влиятельным и
неразборчивым в средствах соседям.
Революция: от террора до коллапса
В 1792 г. стало понятно, что, хотя Национальное собрание может
объединиться против внешнего врага, сохранять внутреннее единство
оно не способно. Собрание раскололось: Парижская коммуна
сформировала Комитет общественного спасения под руководством
Жоржа Дантона, Лафайета отстранили от руководства гвардией, а чтобы
судить предателей, учредили трибунал. Национальное собрание
заменили радикально настроенным Национальным конвентом Франции,
который объявил, что король низложен, а в стране установлена
республика. Затем Конвент поставил на голосование вопрос о казни
Людовика: Робеспьер, Дантон и радикальный журналист Жан-Поль
Марат громко высказывались в пользу этого шага. Когда Робеспьеру
напомнили о его прежнем решении отменить смертную казнь, он
отвечал: «Людовик должен умереть, чтобы Франция жила». Когда в
январе 1793 г. король отправился на гильотину, его последние слова,
обращенные к толпе, потонули в барабанном бое.
Революция начала дробиться на части. Национальный конвент
заменили вторым Комитетом общественного спасения (Комитетом
Робеспьера). Тех жирондистов, что все еще придерживались умеренных
взглядов, арестовала толпа, и двадцать один человек был отправлен на
гильотину. Комитет, которым командовал Робеспьер, официально
объявил о проведении особой политики — террора, что не в последнюю
очередь говорит об уровне анархии. Робеспьер заявлял: «Движущей
силой народного правительства в революционный период должны быть
одновременно добродетель и террор — добродетель, без которой террор
пагубен, террор, без которого добродетель бессильна. Революционное
правление — это деспотизм свободы против тирании» [18]. Эта
фразеология стала образом мысли диктаторов на все последующие
времена.
Целью террора было, во-первых, усмирить хаос в Париже, а во-
вторых, обуздать контрреволюцию в регионе Вандея. Бунт подавили с
невероятной жестокостью, убито было около 400 000 человек. Генерал,
ответственный за подавление восстания, хвастал, что «топтал детей
копытами коня и убивал женщин, чтобы они не рожали больше
разбойников… Мы не берем пленных, потому что их нужно будет
кормить хлебом Свободы». Совещания Комитета национального
спасения в Париже проходили на фоне рева толпы, доносившегося с
улиц. Чернь хозяйничала в Отель-де-Виль, готовая линчевать любого,
кто ей не понравится. В какой-то момент толпа «освободила» тюрьму и
женский монастырь — только для того, чтобы в неистовом угаре
убивать и насиловать их обитателей. В октябре 1793 г., через девять
месяцев после казни мужа, Марию-Антуанетту судили и отправили на
гильотину. Ее малолетнего сына, недолго пробывшего Людовиком
XVII, отправили на воспитание в пролетарскую семью, где ему
вскорости предстояло заболеть и умереть.
К началу 1794 г. революция начала пожирать самое себя. Дантон и
его клика были казнены за «излишнюю умеренность», а Марата
прикончила жирондистка Шарлотта Корде — прямо в ванне, лежа в
которой он писал свою очередную статью. Давид изобразил мертвого
Марата с пером в руках, и эта картина стала иконой революции.
Робеспьер тем временем постепенно терял рассудок. Он объявил Нотр-
Дам «Храмом Разума» и попытался внедрить «культ Верховного
существа», в честь которого в садах Тюильри устроили
республиканское празднество. Робеспьер, воздев факел, объявил о
кончине христианства и возглавил многотысячную процессию
танцующих с цветами в руках — своего рода предвестие будущих
церемоний открытия Олимпийских игр.
Три недели спустя Париж погрузился в анархию. Улицы заполнили
толпы, устраивавшие яростные драки. На собрания никто не приходил:
люди страшились ежедневных казней. Солдатам некому было
подчиняться. Робеспьер произнес перед Комитетом двухчасовую речь,
которая заставила лаже самых преданных его сторонников потешаться
над ним. Робеспьера арестовали, он попытался покончить с собой, но
лишь получил ранение в челюсть, и его, вопящего от боли, отправили на
гильотину. Вместе с ним была казнена и сотня его сторонников.
Париж, потонувший в страхе и крови, обессилел. За три года
Конвент отправил на гильотину 2600 человек. Тюрьмы были
переполнены, а на улицах царило беззаконие. К концу 1794 г. жажда
трезвого руководства возобладала, и Национальная гвардия взяла город
под свой контроль. Вожаков санкюлотов арестовали. Трибуналы и
Комитеты общественного спасения были распущены. Уцелевшие
жирондисты вернули себе власть и объявили всеобщую амнистию.
Новая конституция узаконила двухпалатную ассамблею по типу
британского парламента. Во главе его встала Директория — кабинет из
пяти человек.
На протяжении 1795 г. во Франции тут и там вспыхивали бунты, как
радикальные, так и роялистские, но все они были подавлены. В какой-то
момент роялисты отплатили революционерам так называемым Белым
террором. В октябре того же года в Париже был подавлен
Вандемьерский мятеж роялистов. Операцией руководил невысокий
двадцатипятилетний корсиканский офицер по имени Наполеон
Бонапарт. Он выстрелил из пушки по вражеским рядам, рассеяв их, как
он сам говорил, «запахом шрапнели». Томас Карлейль подвел итог
бурным событиям десятилетия: «Запах шрапнели… и явление, которое
мы называли Французской революцией, развеялись в воздухе».
Самоуверенность офицера так впечатлила Директорию, что они
повысили его до командующего военными силами тыла.
Бонапарт воспользовался моментом. Он взял под контроль
революционные войска и женился на своей любовнице-аристократке
Жозефине Богарне, которая была на шесть лет его старше. В это же
время Директория вернула из ссылки бывшего епископа Шарля-Мориса
Талейрана, умного и энергичного человека, обладавшего удивительной
силой убеждения. Талейран присутствовал на клятве в зале для игры в
мяч и приложил руку к составлению Декларации прав человека и
гражданина. Чисток он избежал, эмигрировав в Англию. Скоро этот
выдающийся исторический деятель станет министром иностранных дел
Франции.

Возвышение Бонапарта
Новой, умеренной Директории еще предстояло завоевать доверие
Франции. Правительство должно было восстановить порядок в стране и
в Париже. Директории приходилось иметь дело с двумя державами, с
которыми Франция до сих пор официально находилась в состоянии
войны, — с Австрией и Британией — и к тому же обуздывать растущие
амбиции собственного военачальника Наполеона Бонапарта. В 1796 г.
его убрали с глаз долой, отправив «нести огонь революции» в Италию,
где уже пылали восстания против Австрии. В серии битв Наполеон
продемонстрировал выдающееся тактическое мастерство и разгромил
все армии, которые против него посылали. Он завоевал Северную
Италию и заменил ее герцогства новыми республиками, а в мае 1797 г.
оккупировал Венецию. Не утруждая себя перепиской с Парижем, он
обсудил условия мирного договора в Кампо-Формио и отдал Венецию
Австрии в обмен на Ломбардию и Фландрию, которые достались
Франции. За одну ночь этот солдат, состоявший на службе у
французского государства, переделал карту Европы и подчинил
Франции большую часть Италии — достижение, посрамившее его
венценосных предшественников.
Падение Венеции, которая вот уже тысячу лет сохраняла
независимость, стало сенсацией. Этот город-государство, чьи купцы
некогда царили в Средиземноморье, в XVIII в. пришел в состояние,
которое историк Ян Моррис назвал «деградацией… одурманенной
гедонизмом». Аристократия Венеции вела блестящую жизнь в своих
дворцах на берегах каналов, растеряв жизненную силу, которую в XVI
в. передавал на своих полотнах Карпаччо, и опустившись до низменной
распущенности, которую в XVIII в. живописал Пьетро Лонги. Казанова,
увенчавший сомнительную репутацию города, умер в 1798-м.
Рассказывали, что Наполеон, войдя в Венецию, обнаружил там 136
казино и 852 парикмахерские.
Наполеон объявил себя «венецианским Аттилой» и безжалостно
расправился с городом. Государственное устройство было опрокинуто,
великолепная церемониальная галера венецианских дожей —
Бучинторо — уничтожена. Тысячи бесценных произведений искусства
увезли в парижский Лувр, в том числе коней собора Святого Марка и
шедевр Веронезе «Брак в Кане Галилейской», который разрезали на
куски и так никогда и не вернули на место. Наполеон отменил
комендантский час в еврейском гетто и превратил одно из зданий
площади Святого Марка во дворец вице-короля. Если и можно сказать
что-то хорошее о разграблении Венеции, так это то, что, посчитав город
незначительным, Наполеон, скорее всего, спас его от перестройки.
Зимой 1797 г. Наполеон с женой устроился во дворце под Миланом,
где впоследствии разместится двор вице-короля Италии, и перестал
притворяться, что служит революции. Он выставлял себя не якобинцем
и не роялистом, но прагматичным солипсистом. В 1798 г. он отправил в
Париж свои итальянские трофеи: процессию из двадцати девяти подвод,
груженных награбленными сокровищами итальянских церквей, музеев
и дворцов: был там и Аполлон Бельведерский, и шедевры Рафаэля и
Корреджо. В процессии шли львы, медведи и верблюды из итальянских
зоопарков.
Но Британия все так же торчала занозой в боку французского
режима, который все еще сохранял некоторые революционные
амбиции. Директория поначалу раздумывала о вторжении и посылала
на помощь ирландским бунтовщикам одну экспедицию за другой. В
1798 г. французские войска высадились в графстве Майо, но их
немедленно окружили; Вольфа Тона арестовали. В 1801 г.
правительство Питта посчитало случившееся достаточной причиной для
роспуска ирландского парламента и официального объединения
Ирландии с Великобританией. Это «Соединенное королевство» —
невоспетый итог Французской революции.
Тогда Париж перевел взгляд на Средиземноморье. Античный мир, в
особенности Египет, давно был путеводной звездой революции.
Неоклассицизм вдохновлял кисть Жака-Луи Давида и новую
архитектуру Парижа. Для Наполеона Средиземноморье было и выходом
к Индии — основной опоре Британской империи. Наполеон говорил
скептически настроенному Талейрану: «Чтобы уничтожить Англию,
нужно взять Египет». Наполеон задушит британскую торговлю и
разгромит Британскую империю. Но он же откроет чудеса Нила
французской науке.
В 1798 г. Наполеон отправился морем в Египет, где разбил
османскую армию и взял Каир. Правда, и флота полностью лишился —
в битве с британским адмиралом Горацио Нельсоном при Абукире.
Наполеон и его армия оказались в ловушке далеко от дома. Весь
следующий год он вел боевые действия в Леванте и Сирии — с
переменным успехом, но с большой пользой для своей героической
репутации.

От первого консула до императора


В 1799 г. будущее новой Франции казалось как никогда туманным.
Правящая Директория была нестабильна: якобинцы и роялисты никак
не могли прийти к согласию. В августе британский
главнокомандующий Сидни Смит послал Наполеону, застрявшему в
Египте без всяких вестей из дома, пачку французских газет,
сообщающих о политическом хаосе в Париже. Тот просидел за чтением
всю ночь, а утром бросил свою армию и с группой сторонников отплыл
во Францию.
В октябре Наполеон вошел в Париж, где его встретили как
полководца-победителя, вернувшегося с триумфом. Он взял в союзники
идеолога революции аббата Сийеса, устроил с его помощью переворот
и сверг Директорию. Наполеона назначили первым консулом (а Сийеса
— вторым), после чего первый консул молниеносно осуществил еще
один переворот, избавивший его от всяческих ограничений на власть.
Все, что сказал по этому поводу Сийес (и его можно понять): J’ai
vecu («Я уцелел»).
В конце 1799 г. Наполеон, которому едва исполнилось тридцать,
уже строил новую Францию и осуществлял собственную революцию.
На востоке французские силы вторглись в Нидерланды и достигли
своей исторической цели — берегов Рейна. Габсбургская Европа
отступала, а германские независимые княжества сдались на милость
Наполеона. Германия, Пруссия и Австрия, несмотря на неустанные
попытки, так и не смогли составить оборонительную коалицию, что
позволило Наполеону разбить Австрию в битве при Маренго в Италии.
В 1802 г. он подписал Амьенский мир с Британией, что неожиданно
привело к наплыву английских туристов в Париж, не в последнюю
очередь вызванному интересом к сокровищам, награбленным
Наполеоном в Италии.
В 1804 г. Наполеон короновался в Париже в качестве наследника
Карла Великого. Хотя папа римский при этом присутствовал, золотой
лавровый венец на свою голову Наполеон возложил собственноручно.
«Для папы, — сказал он, — я Карл Великий. Я рассчитываю, что он
приспособит свое поведение к моим требованиям». На первой
отчеканенной им монете красовалась забавная надпись: «Французская
республика — Наполеон император». Бетховен, только что
посвятивший ему свою третью, Героическую симфонию, услышав о
коронации, впал в ярость. «Теперь он будет топтать ногами все
человеческие права, следовать только своему честолюбию!» —
воскликнул композитор. Он разорвал первую страницу партитуры и
приказал помощнику заново переписать первые такты.
15

Наполеоновская Европа

1804–1815 гг.

Властелин Европы
Французская революция продлилась от силы лет пять, но потрясла
Европу до основания. Континенту пришлось познакомиться с
представительным правительством, властью толпы, террором, крахом
государства и в итоге с диктатурой — как и предсказывал Бёрк. Столь
молниеносное сползание страны в хаос возымело отрезвляющий
эффект. Как гласит восточная поговорка, лучше сотня лет тирании, чем
неделя анархии. Но уроки революции были туманны. Режимы Австрии,
Пруссии и России расценивали парижские события как
предостережение против демократии в любом виде и любой форме.
Другие, например британские виги, придерживались противоположной
точки зрения и не сомневались, что случившееся как раз и доказывает
необходимость реформ. Но все сходились в одном: как бы
парадоксально это ни звучало, колыбель революции выпестовала самую
мощную автократию Европы.
Короновавшись как наследник Карла Великого, Наполеон развеял
всякие сомнения относительно своих намерений: они не
ограничивались победами на полях сражений. Наполеон был
харизматичным, решительным, невероятно энергичным человеком, а
теперь еще и облеченным императорской властью. В 1800 г. он учредил
комиссию — и время от времени председательствовал в ней лично, —
призванную обеспечить Францию новой правовой системой, которую
позже назовут Кодексом Наполеона. В 1804 г. новое законодательство
вступило в силу, став правовой основой деятельности правительства и
жизни общества, причем не только во Франции, но и во всей империи.
Кодекс, который опирался на революционные декреты 1789–1790 гг.,
был в основном прогрессивным и либеральным. Он утверждал
равенство граждан перед законом, религиозную терпимость, право на
частную собственность и защиту семьи. Брак и развод были переведены
из сферы религии в область гражданско-правовых отношений.
Общественная сфера Франции впредь будет светской. «Я хочу
замостить землю Франции гранитом», — говорил Наполеон.
Республиканское национальное государство развивалось начиная с
позднего Средневековья. Теперь, законодательно оформленное в
качестве отдельно взятой конституционной единицы, оно станет самым
долговечным наследием Наполеона. Во Франции новый правовой
режим закрепил революционную одержимость контролем и
стремлением стереть провинциальное своеобразие. Местные
правительства, уже реорганизованные в годы революции, заменили
префектурами департаментов, подчиняющимися централизованной
власти. Был основан первый государственный университет, а также сеть
средних школ — лицеев. Учителя больше не решали самостоятельно,
чему учить детей, — дирижизм, сохранившийся до наших дней. В
Британии его сначала высмеяли, а после переняли.

Трафальгар и Аустерлиц
Британское правительство не было обеспокоено возобновлением
французской экспансии на континенте. А вот Наполеон считал
независимую Британию пятном на гербе Европы. В 1803 г. он снова
задумался о массированном вторжении на остров, уверенный, что, как
только он подойдет к Лондону, британцы восстанут против
ненавистных ганноверцев и встретят его как родного. Усилий
лондонской франкофобской прессы, например известных карикатур
Джеймса Гилрея, изображавших Наполеона коротышкой-диктатором,
было недостаточно, чтобы его переубедить.
Французы собрали в Булони армию из 200 000 солдат и армаду из
2343 барж. Но французский военно-морской флот не мог гарантировать
им безопасной переправы. Британские корабли заперли французский
северный флот в Бресте. Еще одна эскадра под командованием
адмирала Нельсона блокировала Тулон на юге. Премьер-министр Питт
воспринимал угрозу всерьез. Вдоль восточного и южного побережий
Англии спешно возводилась цепь укреплений — башен Мартелло. Для
защиты от вторжения созывалось народное ополчение, хотя непонятно,
как они — и их средневековые башни — могли бы помешать
наполеоновской Великой армии.
Летом 1805 г. тулонскому флоту под командованием адмирала
Вильнёва удалось прорвать блокаду, миновать Гибралтар и выйти в
Атлантику. Вильнёв планировал соединиться в Вест-Индии с
французскими кораблями и поспешить на помощь Наполеону в Ла-
Манше. Однако никуда не годные коммуникации подвели адмирала, и
Вильнёв подошел к Кадису, где Нельсон окружил и атаковал его у мыса
Трафальгар. Нельсон выстроил свои 27 кораблей в две линии под углом
к 33 французским и испанским, развернутым к нему лицом.
Французская диспозиция была крайне неудачной. Нельсон уничтожил
22 вражеских судна, не потеряв ни единого английского корабля. Эту
победу омрачила смерть Нельсона, павшего в момент триумфа от пули
снайпера.
Ко времени Трафальгарской битвы Наполеон уже отказался от
планов вторжения, а теперь Британия могла и вовсе не беспокоиться о
французской угрозе. Пленному Вильнёву позволили присутствовать на
торжественных похоронах Нельсона в Лондоне, где позже появится
новая площадь с колонной в честь битвы и ее победителя. Англия,
сказал Питт, «спасла себя собственными усилиями и, я верю, спасет
Европу своим примером». Подразумевалось, что Британия внесла свой
вклад в войну с Наполеоном.
Других членов антифранцузской коалиции Трафальгар не особенно
обнадежил. Наполеон вывел армию из Булони и накануне
Трафальгарского сражения разбил австрийцев в битве под Ульмом на
юге Германии. Не остановившись на этом, он взял Вену, столицу
Священной Римской империи, которая еще никогда не сдавалась врагу.
В декабре 1805 г. Наполеон одержал победу над объединенными
русско-австрийскими силами при Аустерлице, устроив ужасающую
мясорубку, в которой полегло 26 000 человек; русские бежали восвояси.
Военное мастерство, проявленное Наполеоном в битвах при Ульме и
Аустерлице, будут изучать в (старомодных) военных академиях вплоть
до ХХ века.
Ульм, Аустерлиц и оккупация Германии знаменовали кончину
Священной Римской империи. Наполеон сказал Талейрану, что он
«больше не признает существования империи», и назвал ее «старой
шлюхой, которую долго насиловали все кому не лень». Наполеон
распорядился объединить 36 германских государств (за исключением
Пруссии) в свободный Рейнский союз под патронажем французского
императора. Государства — члены союза отправили вежливое
извинение императору Австрии и Священной Римской империи Францу
II (1792–1806), ссылаясь на форс-мажорные обстоятельства. Выбора у
них не было. Все, что было нужно Наполеону от союза, под
юрисдикцию которого попало около 15 млн человек, так это деньги и
живая сила для бесконечных войн.
Остатки Священной Римской империи представляли собой жалкое
зрелище. Империя лишилась Германии и Северной Италии,
сократившись до Австрии, Чехии, Венеции и частично Венгрии.
Советники убедили Франца II немедленно «расформировать» ее, чтобы
Наполеон не присвоил себе титул. Официальные лица составили
бумаги, освободив вассальные государства от феодальных уз; аудиторы
волновались о субсидиях и правах собственности. Спорили, что делать с
драгоценностями Короны. 6 августа 1806 г. глашатай при полном
параде прискакал в Иезуитскую церковь Вены, взобрался на башню и
созвал народ, протрубив в серебряный рожок. Он объявил, что
Священной Римской империи больше не существует. Толпа возопила.
Империя просуществовала тысячу лет и принесла — по крайней
мере, народам Германии — восемь веков сравнительного мира,
благополучия и культурного процветания. Хоть потенциала ей не
хватало, она пережила все союзы, возникавшие в Европе со времен
Римской империи. Как пишет исследователь Питер Уилсон, ее слабость
была ее силой. «Свободное устройство империи гарантировало
государствам-членам определенные привилегии и автономию. Чувство
принадлежности, которое ощущали ее граждане, было многослойным:
домохозяйство, приход, местное сообщество, княжество, страна — и
империя». Успех империи можно измерить чередой величайших в
Европе архитекторов, художников и композиторов. Единственный
европейский писатель, которого многие ставят в один ряд с Шекспиром,
— Гёте (1749–1832) — был скромным чиновником в крошечном
Веймаре. И все это многослойное разноцветье в одночасье досталось
Наполеону. Созданный им Рейнский союз заложил основы государства,
которое однажды превзойдет не только Священную Римскую империю,
но и саму Францию и станет новой Германией.

Россия и Пруссия
Что же Наполеон будет делать дальше? Талейран потом говорил, что
никогда не мог догадаться, какую стратегию или цель обдумывает его
господин, и знал лишь, «что произошло только что и что он собирается
сделать теперь». В октябре 1806 г. настала очередь Пруссии ощутить
мощь наполеоновской армии. Прусский король Фридрих Вильгельм III
(1797–1840) отказался поддержать союзников в битве под Аустерлицем,
чем способствовал их разгрому. Чтобы реабилитироваться, он — в
отсутствие союзников — бросил армию в бой с Наполеоном при Йене и
потерпел унизительное поражение. Армия Наполеона расчистила
дорогу на восток и с триумфом вошла в Берлин.
Впереди лежала Россия. В феврале 1807 г. Наполеон покинул
Берлин и двинулся на восток. Он сошелся с русской армией в двух
кровопролитных сражениях: при Эйлау и Фридланде. Царь Александр I
(1801–1825) на переговорах в Тильзите был вынужден просить мира.
Говорят, что в процессе переговоров Наполеон озвучивал идею о том,
как Франция и Россия разделят Европу между собой. Он воображал, что
вместе они вытеснят турок с Балкан, отвоюют Константинополь для
Москвы, пересекут Азию и дойдут до Британской Индии. Несмотря на
заманчивое предложение повторить подвиг своего античного тезки,
Александр не дал себя убедить. Он знал, что Наполеон не умеет держать
слово, не говоря уже о том, чтобы делиться добычей.
Тогда Наполеон обрушился на Пруссию, забрав у нее половину
территории и восьмимиллионного населения. Он вернул Польше земли,
которые в 1795 г. оккупировала Екатерина II, и обзавелся польской
любовницей Марией Валевской, которую подсунула ему польская
знать, отчаянно пытавшаяся закрепить за Польшей статус буфера
против российской угрозы. Чуть позже Наполеон, которого не
отпускала одержимость Британией, попытался подорвать британскую
торговлю. В 1806 г. он ввел континентальную систему европейского
таможенного контроля, целью которой было не пустить британские
товары на европейские рынки. Интригующим образом провозвестив
Европейский союз ХХ в., он сказал: «У европейских наций мало
общего». Необходима единая власть, «обладающая достаточным
авторитетом, чтобы принудить [нации] жить в гармонии друг с другом».
И этой властью, конечно, должна быть Франция.
Наполеоновская блокада обернулась фиаско. Британские корабли
контролировали торговые маршруты Северной Европы, в том числе те,
что пролегали по Балтийскому морю. Почти весь русский экспорт, от
мехов и парусины до сала и железа, застрял на британских кораблях,
скопившихся в гавани Санкт-Петербурга. Россия же никоим образом не
собиралась сворачивать свой бизнес. Вдобавок в 1807 г. по инициативе
британского министра иностранных дел Джорджа Каннинга Британия
захватила и уничтожила большую часть датского флота в гавани
Копенгагена, помешав Наполеону использовать эти корабли для
блокады. В том же году британский парламент принял закон,
официально запрещающий трансатлантическую работорговлю.
Теоретически Французская революция эту торговлю уже отменила, но
Наполеон ее частично возобновил — в интересах своей карибской
империи.
Пиренейская война
В ответ на бомбардировку Копенгагена Наполеон решил наказать
единственного верного континентального союзника Британии —
Португалию — и лишить британские суда возможности использовать
Лиссабонский порт. В 1807 г. он отрядил в Испанию войска, приказав
испанскому королю Карлу IV присоединиться к наступлению на
Португалию. Предприятие оказалось гибельным для всех вовлеченных
сторон. Испания была консервативной страной, которая старалась
держаться в стороне от европейских революционных потрясений.
Жители Мадрида не строили баррикад, чтобы отстоять права человека.
Страной правил экстравагантный любовный альянс: Карл, его королева,
а также ее любовник Мануэль де Годой в компании собственных жены
и любовницы. Для Франции, да и для любой другой страны, они были
сомнительными союзниками, но Наполеону проблем не доставляли. Он
вполне мог предоставить их самим себе.
Французское вторжение раскололо Испанию. Оно ускорило
отречение Карла от престола и его замену на, вероятно, незаконного и
уж точно некомпетентного сына Фердинанда VII, так нелестно
изображенного на портретах кисти Франсиско Гойи. В 1808 г. Наполеон
потерял терпение, инспирировал серию скандалов и заговоров и
отправил испанскую королевскую семью в ссылку, посадив на трон
Испании своего брата Жозефа Бонапарта. Португальская королевская
семья бежала в Бразилию.
Британия, вопреки обыкновению, отреагировала бурно. В 1808 г., по
итогам неудачной интервенции армии под командованием сэра Джона
Мура, Британия послала в Португалию войска под началом героя
индийских войн Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона. Он
возглавил объединенные португальские и британские силы и повел их
против французских и испанских. Пиренейская война станет
суровейшим из конфликтов эпохи Наполеона и выльется в пять лет
боевых действий на пыльных равнинах Центральной Испании, с
тяжелыми потерями с обеих сторон. Тогда испанцы впервые
использовали нерегулярные соединения, известные
как guerrilleros («партизаны»), сражавшиеся на стороне британцев.
Основное значение этой войны заключалось в том, что она истощала
ресурсы Наполеона, когда они были остро необходимы ему для нового
броска на восток.
Москва. Развязка
Наполеон сражался с демонами, и не в последнюю очередь с
собственными. Больше десяти лет он, так сказать, «освобождал» народы
Европы. Для немецкоязычных стран свобода обернулась не чем иным,
как налогами, воинской повинностью и государственным
вмешательством в экономику. Наполеон выигрывал битвы и сокрушал
режимы, но править он не умел. Его империя мутировала из
революционной в семейный бизнес, пародию на Максимилиановы
«брачные завоевания». Бонапарты носили короны Франции, Испании,
Голландии, Вестфалии, Италии, Тосканы и Неаполя. Вся слава
доставалась не Франции, но ее императору.
Постепенно правительства покоренной Европы собрались с силами.
Австрия обзавелась блестящим, изворотливым министром иностранных
дел в лице дипломата аристократического происхождения Клеменса
фон Меттерниха. Он пришел к власти слишком поздно, чтобы помешать
Австрии выступить против Наполеона еще раз — в 1809 г. в Ваграмской
битве, где австрийская армия была безжалостно раздавлена. Все, что
мог сделать Меттерних, — отдать в жены Наполеону
девятнадцатилетнюю императорскую дочь Марию Луизу, вместо
Жозефины, с которой Наполеон развелся, потому что она не смогла
родить ему детей. Хотя поначалу девушку ужаснула такая перспектива,
со временем она привязалась к Наполеону и родила ему сына.
Мегаломания императора стала всепоглощающей. В 1810 г. он ввел
войска в Пруссию и нацелился на восток. Россия открыто нарушала
французское эмбарго на торговлю с Британией, а теперь еще Александр
I потребовал, чтобы Наполеон оставил Пруссию в покое и прекратил
плести интриги в Польше. Дипломатические маневры
активизировались, и Меттерних предложил Наполеону, при условии,
что тот выведет войска из Австрии, заключить франко-австрийский
союз с целью противостоять любому продвижению России на запад.
Наполеон ответил, что «пойдет по трупам миллионов», чтобы утвердить
свое господство в Европе. Австрия ограничилась политикой, которую
Меттерних назвал «вооруженным нейтралитетом».
Весной 1812 г. Наполеон собрал армию из 650 000 человек —
французов среди них было меньше половины, остальные были
призваны в основном из Германии. Под малоубедительным предлогом
— принудить Россию разорвать торговые связи с Британией — он
пересек русскую границу и осуществил один из величайших военных
походов в истории. Он не пошел на столицу, Санкт-Петербург, но
нацелился в сердце России и преследовал русскую армию, которая
планомерно отступала по направлению к Москве. В августе он дошел до
Смоленска, расположенного в 230 милях (370 км) от Москвы. Генералы
убеждали его сделать остановку, принимая во внимание
надвигающуюся русскую зиму.
Но Наполеон в то время уже терял контакт с реальностью — он
приказал двигаться за русскими на восток. С каждой пройденной
верстой растянувшаяся цепь снабжения армии слабела, и солдатам
приходилось самостоятельно искать пропитание на обнажившейся
земле. В какой-то момент русский главнокомандующий генерал Михаил
Кутузов остановился у деревни Бородино, в 70 милях (около 100 км) от
Москвы. Началась битва, которая превратилась в ужасающую бойню:
погибло около 45 000 русских и 30 000 французов, насколько можно
верить оценкам. Наполеон описывал сражение как «самую ужасную из
всех моих битв… французы были достойны победы, но русские
заслужили право быть непобедимыми».
Кутузов эвакуировал из Москвы практически всех ее жителей, 250
000 человек. «Наполеон — как бурный поток, который мы еще не
можем остановить — сказал он. — Москва будет губкой, которая его
всосет». Войдя в город, Наполеон нашел его пустым и охваченным
пожарами; чуть ли не три четверти зданий было разрушено. Никаких
признаков того, что русские собираются сдаваться, не появлялось, и
через месяц, в конце октября, французы отступили, оставив себе
бессмысленный триумф долгой и холодной дороги домой.
Лев Толстой, рассматривая московскую кампанию в романе «Война
и мир», подчеркивает бессмысленность и претенциозность
непрерывных европейских войн. Роман описывает милитаристскую
культуру элит, для которых поиски врага и повода для драки были
пережитком некоего импульса, зашифрованного в их культурном коде,
несмотря на то что в результате гибнут тысячи. Отступление Наполеона
было отнюдь не таким романтическим предприятием. Против него
ополчились давние товарищи России — генерал Расстояние и генерал
Мороз. Великая армия голодала и замерзала. К декабрю, когда солдаты
добрели до Восточной Пруссии, из первоначальных 650 000 человек
только около 40 000 еще могли держать в руках оружие. Раненых было
около 60 000; армия лишилась почти всех своих лошадей. Вряд ли это
можно назвать победой русских, если не учитывать, что для России
само выживание всегда означало победу. Чайковский восславит 1812
год колоколами и пушками одноименной бравурной увертюры.
Как только Наполеон оставил русскую землю, он помчался в Париж,
чтобы задушить все разговоры о восстании и собрать новую армию, что
и сделал с удивительной легкостью. К тому времени уже было ясно, что
его испанская стратегия провалилась. Уэлсли, теперь герцог
Веллингтон, в 1812 г. освободил Мадрид, а вскоре разобьет
наполеоновского маршала Жан-Батиста Журдана в битве при Витории,
оттеснив французов за Пиренеи.
Для Наполеона поражения в России и Испании были катастрофой,
которой он мог бы избежать, и результатом перенапряжения сил
империи. Его неизменный критик прусский стратег Карл фон
Клаузевиц, который бился против Наполеона при Йене и Бородино, стал
ведущим теоретиком войны. Он считал, что «первобытное насилие,
ненависть и злобу» войны нужно направлять на достижение ее
основной цели — «продолжения политического курса другими
средствами». Главное, предупреждал он, война не должна становиться
самоцелью.
Но для Наполеона война именно ею и стала. Война вела за собой
политику, а не следовала за ней. Когда победа обернулась поражением,
у императора на этот случай не оказалось готовой стратегии. Он
отклонил предложение Меттерниха объединиться против России, что
могло бы спасти его империю. Русские и прусские армии гоняли его по
всей Европе. Враждебные ему коалиции, которые потратили
десятилетие на формирование и переформирование, наконец обрели
прочность. Весной и летом 1813 г. Россия, Швеция, Пруссия и Австрия
создали «шестую коалицию», а Британия, как всегда, снабдила их
деньгами и живой силой в значительном количестве.
Дело шло к развязке. 16–19 октября под Лейпцигом состоялась
Битва наций, в которой под командованием прусского генерала
Блюхера сражалось более полумиллиона солдат. Битва считается
крупнейшей из всех, что видела Европа до ХХ века. Большинство
коронованных персон коалиции лично явились в окрестности Лейпцига,
за исключением слабого здоровьем английского короля Георга III.
Против Наполеона выступило множество прежних его германских
союзников, включая Баварию, и он наконец-то уступил в битве, потеряв
практически всю свою армию. Рассказывали, что местным крестьянам
потребовался год, чтобы очистить поле от трупов. Франция убралась
восвояси.
В апреле 1814 г. русские и прусские войска подошли к стенам
Парижа, и маршалы Наполеона сказали ему, что война окончена.
Талейран, в раздражении покинувший Наполеона еще в 1807 г.,
вернулся во власть и посоветовал сенату потребовать отречения
императора. Наполеону предстояло удалиться в ссылку на остров Эльба,
расположенный у западного берега Италии. На том и порешили.
Французский трон занял Бурбон Людовик XVIII, а Талейран стал его
первым советником.
Неугомонный Талейран вел себя так, словно он вдруг ни с того ни с
сего стал главным арбитром в Европе, а не просителем от проигравшей
стороны. Он пригласил Александра разместиться в его парижском доме
и вел переговоры с Каслри, британским министром иностранных дел.
Он уверял всех и каждого, что представляет не Наполеона, но Францию
и французский народ. Французскую революцию следовало считать
оконченной. Маршала Нея позднее казнят за измену, а 60 000
чиновников Наполеона оставят свои посты. В мае 1814 г. воюющие
стороны встретились и подписали Парижский мирный договор,
признавший реставрацию Бурбонов на троне Франции и поместивший
страну в ее дореволюционные границы. Кроме того, стороны
согласились встретиться в Вене для более подробного обсуждения
насущных вопросов. Великим державам предстоял грандиознейший в
истории Европы съезд.
16

Вена и провал реформ

1815–1840 гг.

Финал: Наполеон и Ватерлоо


В сентябре 1814 г. все взгляды были прикованы к Вене. Цвет
европейской элиты съехался туда, чтобы издать коллективный вздох
облегчения. С Наполеоном покончено, Франция была повержена.
Императоры, короли и принцы явились в сопровождении своих
военных и политических советников. Отели и съемные резиденции
были забиты германскими князьями (в количестве двух сотен) и
прочими прихлебателями, которые надеялись поживиться крошками с
пустеющего стола Священной Римской империи. Съехались
представители городов, церквей, банков, корпораций и даже издатели.
Делегатов сопровождали придворные, жены и дочери на выданье.
Вена, униженная Наполеоном, была счастлива оказаться в центре
внимания. По некоторым оценкам, численность населения города
подскочила с 200 000 до 300 000 человек, а его улицы заполонила
челядь в поисках работы: повара, конюхи, портные, «куртизанки и
кондитеры». Зима была посвящена увеселениям, остроту которым
придавал новый танец — вальс с его оживленным ритмом. В ноябре на
венской сцене Бетховен представил бравурную «Батальную симфонию»
(которую сейчас редко исполняют), посвященную победе Веллингтона
при Витории. Французы во главе с Талейраном, не смущенные своим
Лейпцигским поражением, устроили конкурс на лучший в Европе сыр.
Британия выставила стилтон, а Швейцария — грюйер. Лучшим из
шестидесяти претендентов, королем европейских сыров, был назван
французский сыр бри де Мо.
Официальными процедурами руководили опытные государственные
деятели Талейран, Меттерних и Каслри. Вопреки желанию остальных
Каслри настоял на присутствии французов, чтобы не оставить им
оснований увильнуть от соблюдения договоренностей. Предыдущий
Парижский мирный договор уже исполнил формальный ритуал
перекраивания границ бывшей Лотарингии, сформировав вдоль
восточной границы Франции буферную зону. Венский конгресс еще раз
подтвердил решения, принятые в Париже, но, кроме того, попытался
спасти и восстановить Европу, избавив ее от наполеоновской скверны.
Существовали обоюдные и встречные претензии, которые требовалось
разрешить. Вставали вопросы реституции, компенсации, торговли и
долгов. Необходимо было сократить и перераспределить французские
колониальные владения. Венский конгресс представлял собой
ассамблею ООН в зародыше.
Процесс уже близился к завершению, когда в марте 1815 г. Вену
потрясло известие: Наполеон бежал с Эльбы и высадился на юге
Франции у Канн. Во главе новой армии он двинулся на Париж.
Людовик XVIII бежал, Наполеон вернул себе трон. Делегаты Венского
конгресса объявили его вне закона, прервались на создание седьмой
антифранцузской коалиции, а затем постарались довести дела до конца.
Остановить Наполеона поручили герцогу Веллингтону. Он сменил
Каслри во главе британской делегации и, как и Мальборо столетие
назад, демонстрировал искреннюю заинтересованность Британии в
установлении нового европейского порядка. Он набрал скромных
размеров армию — 25 000 солдат, треть из которых были ирландцами,
— и объединил силы со 118-тысячной армией союзников в Бельгии.
Наполеон гнал свою «северную армию» к Брюсселю, чтобы разбить
Веллингтона раньше, чем к тому присоединятся прусские союзники во
главе с Блюхером.
Наступление Наполеона застало союзников врасплох, и
перспективы Веллингтона были сомнительны. 16 июня армии
попробовали силы при Катр-Бра, а 18 июня разразилась битва у деревни
Ватерлоо. Британская пехота дрогнула под ударами французской
кавалерии, но не сдалась. Исход сражения был неясен, пока к концу дня
не подошли прусские части Блюхера и не ударили по французам с
фланга. Императорская гвардия Наполеона бежала, французы были
окружены. О роли прусской армии много спорили, но дискуссия
Веллингтона с фон Клаузевицем подтверждает, что прибытие прусской
армии имело решающее значение. Веллингтон признавал, что
положение было «самым рискованным из всех, что только можно себе
представить». Когда пруссаки захватили карету Наполеона, они нашли
там груды драгоценностей, которыми позже украсили прусскую корону.
Значение битвы при Ватерлоо трудно переоценить, но, если бы
Наполеон и победил, ему пришлось бы столкнуться с превосходящими
силами коалиции, как это уже было при Лейпциге. Как бы там ни было,
британские и прусские войска преследовали его до Парижа. И опять
маршалы сказали ему, что все кончено, — и на этот раз были особенно
убедительны. В июне 1815 г. Наполеон отрекся от престола и бежал из
Парижа к побережью, написав британскому королю Георгу III и умоляя
о «защите со стороны закона… самого влиятельного, самого
настойчивого и самого великодушного из моих врагов». Наполеон
писал, что мечтает получить убежище в Британии в качестве простого
помещика. Письмо не дошло до короля. Наполеон подумывал бежать в
Америку, но британцы взяли его в плен, чем, вероятно, спасли от
расправы со стороны французов или пруссаков. На борту корабля
британского королевского флота «Беллерофон», а затем на корабле
«Нортумберленд» Наполеона доставили на далекий британский остров
Святой Елены в Южной Атлантике. «Я — новый Прометей, — говорил
Наполеон своему секретарю, — прикованный к скале на поживу
стервятникам… Десяти лет не пройдет, как вся Европа будет
принадлежать казакам или республиканцам». Шесть лет спустя он был
уже мертв; предполагаемый убийца — рак желудка.

Решения Венского конгресса


Венский конгресс завершил работу, попытавшись навести порядок в
Европе, которая в последние четверть столетия перенесла бедствие,
сравнимое разве что с Тридцатилетней войной. За двадцать пять лет, что
прошли между Французской революцией и ссылкой Наполеона,
погибло 5 млн европейцев — в процентном отношении потери
превышали число жертв Первой мировой войны. Считается, что одна
только Франция потеряла 1,5 млн человек. Экономика европейских
стран зачахла, а зарождающаяся индустриальная революция
приостановилась — везде, кроме Британии.
Режимы, представленные в Вене, жаждали восстановления
довоенного статус-кво. Интуиция подсказывала им вернуться к
принципам Вестфальского мира и Утрехта и залечить революционные
травмы Европы, притворившись, будто Наполеона никогда и не
существовало. Меттерних в особенности был одержим идеей
восстановления баланса сил в Европе, для чего считал необходимым
демонтировать империю Наполеона. Нидерланды поглотили Бельгию,
став четвертым ее «сюзереном» после Испании, Австрии и Франции.
Савойю слили с Пьемонтом и Сардинией, чтобы создать у юго-
восточных границ Франции буферное государство. Польша и Саксония
поплатились за заигрывание с Наполеоном и были расчленены: часть
отошла России, часть — Пруссии, и только жалкие крохи сохранили
независимость.
Пруссия жаждала отомстить за унижения, понесенные от
Наполеона, и выиграла больше всех. В награду ей досталась
значительная доля Саксонии, часть Северной Германии вплоть до
Рейнской области, в том числе богатый полезными ископаемыми
Рурский регион. В результате Пруссия, которая некогда располагалась к
востоку от Эльбы, теперь растянулась от Польши на востоке до
французской границы на западе. Австрии достались Зальцбург, Тироль
и прежние ее территории в Северной Италии. Венеция, принадлежавшая
теперь Австрии, вернула себе украденных коней собора Святого Марка.
Делегаты понимали, что у них нет другого выхода, кроме как
признать кончину Священной Римской империи. Наполеоновскую
конфедерацию из 36 германских государств переформировали в союз 39
стран, Австрию просили председательствовать в Союзном собрании в
бундестаге Франкфурта — по большей части номинальном. Новое
государственное образование назвали «третьей Германией» — после
Пруссии и Австрии. Идентичность этой третьей Германии вызывала
много споров. Тысячу лет эти земли находились под крылом
Священной Римской империи. Казалось, незачем подрывать местный
суверенитет, тем более раздражающим соседством напористой и
воинственной Пруссии на севере.
Но достаточно ли будет одного только совещательного органа?
Завоевания Наполеона разбудили национальное самосознание немцев.
Немецкие университеты, офицерские клубы и ремесленные гильдии
Гамбурга, Франкфурта и Гейдельберга стремились занять достойное
место за европейским столом. Быть народом без нации казалось
несовременным и унизительным. Как заметил Саймон Уиндер, пока эту
новую Германию сшивали воедино, Мэри Шелли в Женеве грезила
монстром Франкенштейна, который «неуклюже задвигался», подавая
признаки жизни.
Кабинет министров Британии строго наказал своему представителю
Каслри не впутываться ни в какие континентальные торги. Венский
конгресс узаконил британские колониальные приобретения военного
времени, в том числе оставил за Британией Кейптаун, который прежде
был голландским. В целом дела Британии в Европе, как и после
Утрехта, были завершены, и британские солдаты могли отправляться по
домам. Виг лорд Джон Рассел выступал против дальнейших трат на
армию, чтобы не превращать «морскую державу в военную… могучий
остров… в ничтожное континентальное государство». Численность
армии сократили с 600 000 до 100 000 человек, большая часть которых
была расквартирована в колониях. Веллингтону оставалось лишь
устраивать у себя дома на Гайд-парк-корнер ежегодные банкеты для
генералов — участников сражения при Ватерлоо, а в 1817 г. открылся
новый лондонский мост, названный в честь этой битвы. Позже
французы поквитались с англичанами, построив в Париже вокзал
Аустерлиц.

Итоги Венского конгресса: европейский концерт


Одним из итогов переговоров в Вене стала представленная Каслри
концепция постоянно действующего конгресса, «европейского
концерта», который разрешал бы международные споры, прежде чем
дело дойдет до кровопролития. Британия, Россия, Пруссия, Австрия и
Франция договорились устраивать регулярные конференции по
урегулированию. Говорили, что задача Венского конгресса «удержать
Британию, сдержать Францию и держать Россию подальше». Дни
бесконечных европейских конфликтов должны были остаться в
прошлом.
Гораздо меньше внимания привлекло нововведение Наполеона —
использование аппарата современного государства в военных целях.
Этот аппарат, будучи однажды введен в действие, оказался на
удивление устойчив к демонтажу. Стоило бы задаться вопросом, как
обуздать такую власть и как сделать ее подотчетной гражданам. Однако
Венский конгресс так вопрос не ставил, а вместо этого искал способ
оградить правящую аристократию от будущих революций. Монархи
Пруссии, Австрии, Польши и Франции поэкспериментировали с
национальными собраниями и в большинстве своем пожалели о том,
что из этого вышло. На их фоне даже Каслри казался радикалом, когда
предупреждал, что народное недовольство невозможно подавлять
вечно. На родине его считали упертым консерватором, но по сравнению
с русским царем Александром или австрийцем Меттернихом он был
прямо-таки лихим либералом.
Еще одним итогом Венского конгресса стало постепенное, но
решительное удаление самого отвратительного пятна на заморской
активности Европы, существовавшего с момента возникновения
империй в XVII в., — трансатлантической работорговли. В самой
Европе рабство давно исчезло или, по крайней мере, мутировало в
крепостное право. Рабство стимулировало развитие плантаций в
Америках XVIII в., а основными игроками на этом рынке были
Испания, Португалия, Голландия, Франция и Британия. Благодаря
работорговле процветали Лиссабон, Кадис, Нант, Бристоль и
Ливерпуль. Корабли доставляли промышленные товары в Западную
Африку, покупали у африканских торговцев рабов, перевозили их в
Америку, а на обратном пути везли в Европу сахар, ром и хлопок.
Маршрут кошмарного «Среднего пути» не предполагал, что кто-то
из десятков миллионов рабов ступит на европейскую землю, хотя
нескольким тысячам человек это все же удалось. В этой ситуации
противникам работорговли, в 1787 г. объединившимся вокруг
британских квакеров и Уильяма Уилберфорса, было непросто
пропагандировать свои идеи. Прекратив собственную работорговлю в
1807 г., в 1818-м Британия заключила серию договоров о запрете
работорговли с Испанией, Португалией и Нидерландами, обеспечив их
исполнение денежными компенсациями, выплачиваемыми бывшим
торговцам. За исполнением договоренностей следил королевский флот,
хотя поначалу и недостаточно настойчиво. Это не положило конец
рабству в европейских колониях и тем более в Северной Америке, но
прекращение работорговли стало первым шагом на этом пути.

Джинн в бутылке: колеблющиеся 1820-е


Возможно, Вена и аннулировала Французскую революцию, но она не
могла игнорировать ни самого ее факта, ни того, что революция
пробудила надежды на установление нового мирового порядка. Шли
годы, и молодые немцы, итальянцы, бельгийцы и поляки спрашивали
себя, а что они получили от Лейпцига, Ватерлоо и Вены. Германия по-
прежнему была разделена на тридцать девять государств, Италия — на
девять, и правили ими чужаки. Греция и большая часть Балкан
оставались под властью Турции. Вена вернула Европе хорошее
самочувствие, но не излечила основного заболевания. Этой болезнью,
по словам Каслри, было отсутствие в большинстве европейских стран
механизма получения согласия на власть.
Людовик XVIII восстановил французскую монархию и
аристократию, но полностью повернуть революцию вспять ему не
удалось. Франция осталась светской державой. В стране действовал
Кодекс Наполеона, функционировали Национальное собрание,
Национальная гвардия и префектуры департаментов. Роялисты
неустанно ратовали за возвращение к Старому режиму, но им
противостояли воспрянувшие радикалы, которые требовали перемен.
Людовик пытался лавировать между ними. Он хотел возродить дух
французского дореволюционного прошлого, поженив
аристократическое правление с государственным централизмом
революции. Вряд ли этот брак мог быть прочным.
В 1820 г. испанские радикалы, опираясь на национальное собрание
— кортесы, захватили власть в Мадриде и ограничили абсолютную
монархию Фердинанда VII, сократив его власть до чисто номинальной.
За переворотом последовало «либеральное трехлетие» мягкого
революционного правления, но в 1823 г. Франция отрядила армию,
чтобы восстановить абсолютную власть Фердинанда. Французы
вторглись в Испанию, грубо нарушив дух Венских соглашений, и
вернули Фердинанду трон. Сопутствующее насилие ужасало: Гойя
запечатлел его в зловещей серии фресок «Мрачные картины».
Бурные испанские события подземным толчком отозвались в
Южной Америке. Испанские колонии воспользовались гражданской
войной в метрополии, чтобы, взяв пример с Северной Америки, начать
собственную войну за независимость. Начинание оказалось потрясающе
успешным. Ведомые волевым лидером Симоном Боливаром, за десять
лет, начиная с 1821 года, восставшие смели испанские колониальные
армии и основали Венесуэлу, Колумбию, Перу и Боливию. Другие
латиноамериканские государства, в том числе Аргентина, Уругвай,
Чили и Мексика, в тот же период добились независимости от Испании.
В 1822 г. независимость от Португалии обрела и Бразилия.
К негодованию держав, принимавших участие в Венском конгрессе,
британский премьер-министр Джордж Каннинг признал все до единого
независимые южноамериканские государства, поддавшись давлению
большого бизнеса, жаждавшего монополии на торговлю с ними.
Официальное признание обеспокоило и американского президента
Джеймса Монро (1817–1825), который считал угрозой и позицию
Каннинга, и вероятность того, что Франция поможет Испании вернуть
заморские территории. В 1823 г. он воображал себе ужасы российского
завоевания Калифорнии и Перу, французского — Мексики и
британского — Кубы. Это было бы, сказал он, «угрозой нашему миру и
безопасности». Так родилась доктрина Монро: Америки, Северная и
Южная, должны стать запретной территорией для своих европейских
родителей. Теперь они были «сферой влияния» Соединенных Штатов.

1830-й — год революционных неудач


Французская революция волной прокатилась по континенту, но не
нанесла серьезного урона устоявшимся европейским порядкам. Однако
время шло, и революционный импульс вновь начал заявлять о себе.
Первые его признаки появились в неожиданном месте — в вечно
сонной Греции. В 1821 г. это осиротевшее дитя Византии поднялось на
полномасштабное восстание против османской Турции. Борьба греков
воодушевила романтиков всей Европы во главе с бесстрашным лордом
Байроном. Поэт, сражавшийся на стороне Греции, скончался в 1824 г., и
его смерть совпала с модой на все эллинистическое. Классическая
архитектура, возрожденная в годы Французской революции, нашла свое
отражение в государственном строительстве, в архитектуре загородных
резиденций, церквей и университетов по всему западному миру.
Американская столица Вашингтон, которая в то время переживала
период бурного строительства, стала тем неоклассическим городом,
каким мы знаем его сегодня.
В 1824 г. скончался Людовик Французский, а вместе с ним зачах и
медленный ручей реформ. Его преемник Карл Х (1824–1830),
реакционер и транжира, подростком танцевал с Марией-Антуанеттой и
был баловнем Версальского двора. Он попытался вернуться к Старому
режиму и венчался на царство на грандиозной церемонии в Реймсе, где
испокон веку короновались французские короли. Греция представлялась
ему возможностью обрести славу. В 1827 г. Карл присоединился к
Британии и России и послал французские корабли на помощь греческим
повстанцам. Россия бросала жадные взгляды на слабеющую Османскую
империю. Англо-русский флот ввязался в бой с турками и египтянами у
берегов Пелопоннеса. Наваринское сражение шло в тех же водах, что и
битва при Лепанто в 1571 г. Битва при Лепанто была последней, в
которой принимали участие весельные суда, а в Наваринском сражении
в последний раз участвовали одни только парусные. Превосходящие
силы европейской артиллерии сокрушили турок, и к 1830 г. Южная
Греция была независимым, пусть и скромным государством.
Европейский национализм одержал небольшую, но символическую
победу.
В том же году король Франции Карл Х отреагировал на серию
поражений в Палате депутатов Июльскими ордонансами: этими указами
он распустил Палату, отменил свободу печати и ограничил право
голоса. Толпы вернулись на привычное место — на улицы, но Карл был
непоколебим. Он высокомерно бросил стареющему Талейрану: «Я
лучше пойду в лесорубы, чем буду править подобно королю Англии…
Для меня нет среднего пути между троном и плахой». Талейран
рассудительно ответил: «Вы, Ваше величество, забываете о почтовой
карете». Уже через несколько дней перепуганный Карл Х бежал в
Британию, где ему позволили поселиться на скромном положении
простого гражданина, графа Понтье.
По итогам этой «Французской революции в миниатюре» трон
достался кузену короля — королю-буржуа Луи-Филиппу Орлеанскому
(1830–1848). Он приветствовал восторженную толпу с балкона «Отель-
де-Виль», стоя об руку с престарелым Лафайетом. Добродушный Луи-
Филипп оказал на страну стабилизирующее влияние. Он лавировал
между горячими головами справа и слева, отменил наследственное
членство в Палате пэров и подарил Франции восемнадцать мирных лет.
Революционный символ Свободы кисти Делакруа, — дева с
обнаженной грудью, вздымающая триколор над горой трупов, —
отсылает зрителя к перевороту 1830 г., а вовсе не к событиям 1789-го,
как часто ошибочно предполагают.
Весь 1830 г. в европейских столицах эхом отдавались крики с
парижских баррикад. Восстали франкоязычные католики Брюсселя,
протестуя против навязанного Веной союза Нидерландов, Фландрии и
Валлонии. Недовольство вызывал и навязываемый им нидерландский
язык, и необходимость смириться с равноправием протестантов.
Европейский концерт решил вмешаться. Новый министр иностранных
дел Британии лорд Пальмерстон, сотрудничая с Талейраном, внес свой
вклад в отделение Бельгии от Нидерландов и обеспечение ее
нейтралитета. В 1831 г. на карте Европы появилась независимая
Бельгия.
Следующей эстафету переняла Италия. При Наполеоне страна
ощутила вкус единства и республиканства, но Венский конгресс вернул
ее под власть Австрии. Укреплялось движение за объединение Италии,
в основном представленное карбонариями — тайным революционным
объединением с отделениями по всей стране. В армии карбонарии
большого влияния не имели, и восстание северных провинций против
Австрии быстро затухло.
В том же 1830 г. польские офицеры и землевладельцы снова
восстали против России. Новый русский царь Николай I (1825–1855)
был совершенно не похож на своего предшественника прагматичного
Александра I. Биограф Николая пишет, что царь был «олицетворением
самодержавия: бесконечно величественный, волевой и властный,
твердый как камень и неумолимый как судьба». Николай отреагировал
на бунт, положив конец автономии, которой пользовалась Польша
после Вены, и короновался как польский король. Варшава была
посрамлена, а польский средний класс потянулся в Париж и там
утешался в своем несчастье музыкой Фридерика Шопена. «Я страдаю и
изливаю свое отчаяние фортепиано», — вздыхал композитор.
Слабостью Польши было то, что Пальмерстон назвал «печальным
наследием триумфальной ошибки». Этим революционный подъем 1830-
х и окончился. Венская система международных отношений выстояла.
Очень британская революция: 1832 год
Как ни странно, но самое серьезное влияние события 1830-х гг., если не
считать Греции, оказали на страну, которую меньше всего затронула
Французская революция. Британия столкнулась с политическим
побочным эффектом экономического успеха. Индустриальная
революция изменила социальную географию страны в степени, еще
неизвестной на континенте. В 1801 г. население Британии составляло 9
млн человек. К 1841 г. оно уже насчитывало 16 млн плюс 8 млн
ирландцев. Деревни обезлюдели, а города переживали бум.
Крупнейшими после Лондона городами были уже не Йорк, Бристоль
или Норвич, а Манчестер, Бирмингем и Лидс. Социальная структура
менялась, появлялись новые лидеры. Определяющими Британию
институциями были теперь не загородная собственность и церковь, а
фабрики, заводы и быстро растущая железная дорога.
Британская политика не отражала этих изменений. Парламент,
может, и держал под контролем непопулярного монарха Ганноверской
династии, но сам он народу был не подотчетен. Палата лордов,
состоявшая из знати и духовенства, наложила вето на реформы.
Системой местного самоуправления заправляли аристократы.
Англиканская церковь отживала свой век. Парламент представлял
четверть миллиона избирателей — гораздо меньше, чем во Франции
или Испании, причем проживали они в основном в сельских округах и
отсталых городишках. Большая часть промышленных центров была
вообще не представлена в парламенте.
Но британскую государственность издавна направляли и развивали
либеральные идеалы политического истеблишмента. Он даровал стране
исключительно способных лидеров, в числе которых были Уолпол, отец
и сын Питты, лорд Ливерпуль, Каслри и Каннинг. Все они смягчали
консервативность терпимостью к реформам. Народ Британии мог
гордиться свободой собраний и относительной свободой слова.
Возможность высказаться была у Иеремии Бентама с его радикальной
философией, у Элизабет Фрай, ратовавшей за тюремную реформу, у
Ричарда Кобдена и Уильяма Хаскиссона, выступавших за свободу
торговли. Власти терпели язвительных карикатуристов вроде Гилрея и
Крукшенка, в то время как во Франции их гильотинировали бы.
В 1819 г. это благостное с виду затишье взорвалось: солдаты по
приказу запаниковавших местных властей разогнали мирный митинг за
избирательную реформу на площади Cвятого Петра в Манчестере.
Одиннадцать человек было убито, около пяти сотен ранено. Авторы
газетных заголовков окрестили произошедшее «бойней при Петерлоо».
Где угодно в Европе такой инцидент прошел бы незамеченным. «Только
в Англии это стали бы называть бойней», — писал один французский
комментатор. Но общественное и политическое мнение было
шокировано. Крайние консерваторы сочли событие предвестием
Британской революции. Либералы посчитали его призывом к срочным
реформам.
В 1830 г. умер одряхлевший Георг IV — такой тучный, что даже на
публике появлялся крайне редко. Всеобщие выборы, обычные после
смерти монарха, с небольшим отрывом выиграл тори герцог
Веллингтон. На призывы к реформам он ответил: «Пока я занимаю в
правительстве хоть какую-то должность… я всегда буду считать своим
долгом противостоять таким мерам». Реформы, сказал он, это первый
шаг к революции. Его замечание вызвало в Британии беспрецедентную
реакцию. Оно вытолкнуло на улицы толпы людей. Веллингтона
прозвали «железным герцогом» не за военные успехи, но за
реакционную политическую непреклонность.
Веллингтон посчитал, что должен уйти в отставку, и к власти
пришли виги во главе с лордом Греем. В 1831 г. Грей представил билль,
предусматривающий серьезную реформу избирательной системы. Он
предлагал лишить представительства в парламенте почти шестьдесят
«гнилых» (практически полностью обезлюдевших) избирательных
округов, что аннулировало бы 168 депутатских мест, зато практически
удвоило число избирателей — до 650 000 человек — и обеспечило бы
новым городам представительство в Вестминстере. Билль столкнулся с
оппозицией — сначала со стороны тори в палате общин, а затем, когда
после повторных выборов перевес оказался у реформаторов, со стороны
палаты лордов. В политике кипели страсти. Правительство давило на
нового короля, Вильгельма IV (1830–1837), требуя дворянских титулов
для реформаторов, чтобы ввести их в палату лордов, и это, наконец,
привело Вильгельма и Веллингтона в чувство. В июне 1832 г.
законопроект был одобрен. Парламент уцелел.
В 1832 г. Британия, которую вряд ли можно было назвать
демократической в полном смысле слова, доказала, что политических
реформ можно добиться, не прибегая к вооруженному мятежу и не
выходя за конституционные рамки. Центральные институты
государства — король, парламент и его лидеры — никогда не теряли
контроля над ходом дебатов. Даже Веллингтон принял изменения как
должное. Когда в 1833 г. некто поинтересовался его мнением о
реформированном парламенте, Веллингтон сказал: «Никогда в жизни не
видел столько плохих шляп».
Новый виговский парламент оправдал опасения консерваторов. Он
запретил детский труд и принял закон об оказании помощи неимущим,
хотя и в виде, жестко высмеянном Чарльзом Диккенсом. Приходские
советы заменили муниципалитетами. Парламент легализовал тред-
юнионы (профсоюзы), а тех активистов, которых депортировали в
Австралию за создание «преступного сообщества», например
Толпаддлских мучеников, вернули домой. В 1833 г. был принят Акт об
отмене рабства, запрещающий работорговлю в колониях, —
Уилберфорс успел услышать эту новость буквально за несколько дней
до смерти. В 1834 году, словно символизируя весеннюю политическую
уборку, сгорел Вестминстерский дворец, и на его месте построили
роскошное здание в готическом стиле, которое будет ассоциироваться с
новой постклассической эрой в церкви и государстве.
Три года спустя на трон Британии взошла чопорная
восемнадцатилетняя принцесса Виктория, которая вскоре выйдет замуж
за своего безукоризненного немецкого избранника принца Альберта.
Может, новые викторианцы и были чопорными, но они не сидели сложа
руки. Британцы не отправляли солдат на подмогу испанским либералам,
польским мятежникам или освободителям Италии. Парламент вигов,
где заправляли Грей, Мельбурн и Пальмерстон, придерживался в
основном политики невмешательства, завещанной Уолполом и обоими
Питтами. Британцы того времени напоминают современных обитателей
Кремниевой долины: они со всей страстью предавались исследованию
новых технологий и новых горизонтов. Пока остальная Европа
устраивала революции, Британия строила корабли, паровые машины и
производила ткани. В 1841 г. новая железная дорога, постройкой
которой руководил Брунель, связала Лондон с Бристолем. Заграничные
владения Британской империи разрослись до такой степени, что ей
принадлежала теперь большая часть суши. Четвертая часть
человечества жила в условиях нового британского мира, который сама
Британия считала достойным преемником мира Римского — новым Pax
Britannica.
17

Конец Старого режима

1840–1850 гг.

Зарождение идеологии
Неудачи реформистских движений 1830-х гг. разочаровали
революционеров, но дали толчок развитию идеологий. Войны прошлого
завершались мирными договорами в Вестфалии (1648), Утрехте (1713) и
Вене (1814). Эти исторические верстовые столбы практически не
изменили карту Европы. Однако Французская революция втянула в
политику уже не только элиты, но и простых людей. В спорах о том, как
должно быть устроено общество, участвовали теперь все европейцы
независимо от общественного положения. Они размышляли о личной
свободе и национальной идентичности, о распределении материальных
благ и о роли социального класса. Газеты и железные дороги расширяли
кругозор и сокращали расстояния. Угроза установившемуся порядку
зрела теперь не в церквях, дворцах или замках. Она пряталась за углом
на улицах, в казармах, университетах и тавернах.
Теоретики Американской и Французской революций развивали идеи
эмпирика-прагматика Джона Локка. Одним из видных его британских
толкователей был Иеремия Бентам, который считал основной задачей
правительства «исчисление счастья» — обеспечение «наибольшего
блага наибольшему числу» людей. Однако в середине XIX в. были
слышны и другие голоса. Руссо, рассматривавший правительство как
«общественный договор», компромисс между оковами государства и
свободами равноправных граждан, повлиял на французских философов,
социалистов и анархистов, таких как Сен-Симон, Огюст Конт и Прудон.
Но всех их превзошел один — немецкий философ Гегель. Гегель
заложил основы зарождающегося самосознания немцев. Он считал
историю «диалектикой» противоборствующих сил, синтезом которых
является «рациональное государство». Такое государство Гегель
называл «шествием Бога по Земле». Важнее всего благополучие
государства; личная же свобода, напротив, не имеет большого значения.
Гегель развивал идеи английского философа Томаса Гоббса (1588–
1679), который считал монархическое государство благотворным для
общества, в отличие от суровых естественных условий жизни.
Предтечей гегелевского государства была новая Пруссия, лидер
протестантского мира. Для молодых немцев, недовольных Венской
системой и жаждущих обрести национальную идентичность, Гегель был
божеством. В 1829 г. он стал ректором Берлинского университета, куда
в 1839 г. поступил некий Карл Маркс.
Не всякий период европейской истории с такой готовностью
впечатлился бы гегелевской диалектикой, как 1840-е гг. Развитие
промышленности и накопление капитала перетягивали население из
деревни в города. Миллионы новоиспеченных горожан не могли больше
надеяться на землю как на средство обеспечить свое существование,
они должны были выходить на рынок, чтобы найти себе работу и еду.
Однако городские квартиры оказались здоровее крестьянской лачуги.
Животы были сыты, продолжительность жизни за три поколения
увеличилась вполовину, население росло. Между 1800 и 1850 гг.
численность населения Франции увеличилась с 27 до 36 млн, Германии
— с 23 до 33 млн, Британии — с 16 до 27 млн и России с 40 до 68 млн
человек. Капитализм держал свои обещания.
Такой рост создавал напряженность. Городской пролетариат был
заметнее и активнее, его, в отличие от деревенского, легче было
организовать. Поначалу казалось, что индустриализация разозлит
рабочий класс и подтолкнет его к объединению. В 1844 г., закончив
учебу и увидев Европу, Маркс знакомится с Фридрихом Энгельсом,
который станет его другом и соавтором. Энгельса, некоторое время
жившего в Манчестере, шокировали условия жизни рабочих на
стремительно растущих фабриках. Рынок, может, и кормил бедных, но,
похоже, не соответствовал чаяниям людей, мечтающих о широких
возможностях и достойном существовании. Согласно Марксу и
Энгельсу, капитализм влечет за собой социальную нестабильность и
неизбежный крах.
В середине 1840-х гг. сельскохозяйственная экономика Европы
пошатнулась, подкошенная неурожаями картофеля и зерновых.
Поставки продовольствия в города сократились, что угрожало голодом
их жителям. Это был хрестоматийный пример для марксистского
анализа. Маркс взял идеи Гегеля и применил их на практике. Его кредо,
высеченное на могиле на Лондонском кладбище Хайгейт, гласит:
«Философы лишь различным образом объясняли мир; но дело
заключается в том, чтобы изменить его». В 1848 г. Маркс и Энгельс
опубликовали свой манифест — в Лондоне, хотя и на немецком языке.
Он начинался с утверждения: «Призрак бродит по Европе — призрак
коммунизма» — и заканчивался потрясающими словами: «Пролетарии
всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме собственных
цепей» [19]. В момент публикации и на протяжении еще полувека
манифест не привлекал к себе особенного внимания. А потом разорвал
Европу пополам.

Революционный год: 1848


Две группы населения Европы ощущали, что Венский конгресс
проигнорировал их чувство национальной принадлежности, —
итальянцы и немцы. Давняя оппозиция австрийскому правлению в
Италии, уходящая корнями еще в Средние века, по-прежнему
ограничивалась закрытыми клубами и периодически вспыхивающими
уличными беспорядками. В 1834 г. немало поездивший по миру
итальянец Джузеппе Мадзини организовал в Берне группировку под
названием «Молодая Европа», куда вошли радикально настроенные
итальянцы, немцы и поляки. Политическое освобождение континента,
заявлял Мадзини, начнется в Италии и «распространится оттуда по всей
Европе… постепенно и неуклонно направляя общество к превращению
в громадную сплоченную массу». Таким был дух эпохи.
В январе 1848 г. Милан взбунтовался против австрийского
губернатора и образовал временное правительство. Король Пьемонта и
Сардинии Карл Альберт встал на сторону миланцев и объявил войну
Австрии. Новый папа Пий IX (1846–1878) приветствовал мятежную
толпу кличем: «Господи, благослови Италию» — и выпустил евреев из
римского гетто. Как по заказу, Сицилия объявила независимость от
бурбонского Неаполя, а венецианский революционер Даниэле Манин
декларировал независимость Венеции от Австрии. Постепенно, как и в
1830-х гг., по всему континенту разгорелись восстания. В феврале
настала очередь Франции. Парижское правительство решило запретить
встречи реформаторов, так называемые «банкеты», что привело к
бунтам таким страшным, что престарелый Луи-Филипп укрылся в своем
дворце и проблеял: «Я отрекаюсь». Он и королева бежали в Лондон под
именем мистера и миссис Смит. Франция объявила о создании Второй
республики; в стране прошли выборы.
Начались восстания в Польше, Швейцарии, Норвегии и Португалии.
Австрию ждали новые неприятности, посерьезнее итальянских.
Венгерский лидер Лайош Кошут беспрестанно произносил речи,
декларируя независимость своей страны от Австрии. В Вене царил хаос,
правительство не контролировало ситуацию, стареющий Меттерних
ушел в отставку и вслед за Луи-Филиппом бежал в Англию. Он
поселился в Лондоне и принимал у себя Пальмерстона и Дизраэли.
Несколько месяцев Австрия не могла опротестовать независимость
Венгрии, и Кошут прославился на всю Европу.
Наконец революционный дух проник и в Пруссию. Полиция
Берлина — всегда невольный сторонник революций — в панике убила
300 мятежников. Это так расстроило прусского короля Фридриха
Вильгельма IV (1840–1861), что он публично просил у своих подданных
прощения. К ужасу генералов, король обещал народу конституционную
реформу, свободу слова, собраний и прессы. Мало того, он поддержал
радикальные призывы к объединению Германии и провозгласил созыв
конституционного собрания — рейхстага, который будет представлять
весь немецкий народ, — во Франкфурте, в старой штаб-квартире
Германского союза.
Кроме того, Фридрих Вильгельм IV поддержал немецкоязычных
повстанцев Шлезвига и Гольштейна в их борьбе против датского
владычества. Вопрос взаимных притязаний Дании и Германии был
таким туманным, что Пальмерстон позднее сказал, что только три
человека в мире понимали его суть: британский принц Альберт,
который к тому времени уже умер, некий профессор, который сошел с
ума, да сам Пальмерстон, который все позабыл. На самом же деле
«Шлезвиг-Гольштейнский вопрос» пришел на смену пограничным
конфликтам прошлых веков и отражал готовность европейских лидеров
прибегать в таких случаях к силе оружия.
А вот Британия опять разочаровала революционеров. В апреле 1848
г. на залитой дождями общинной земле Кеннингтона должен был
состояться митинг в поддержку чартистов — основанного в 1837 г.
движения, выступавшего за равные избирательные округа, всеобщее
избирательное право и тайное голосование. На митинг явились 25 000
человек; на поле их уже ждали 10 000 полисменов и солдат, призванных
поддерживать порядок. Когда митингующие решили идти маршем в
Вестминстер, полисмен предложил ввиду дождя отправить петицию в
двух наемных экипажах. Петиция была послана — и проигнорирована.

Реакция и контрреволюция
Как и в 1830 г., от мелких беспорядков было мало толку. Бунты
вспыхивали и гасли. Русские войска вторглись в стремившуюся обрести
независимость Венгрию и вернули ее Вене. Кошут покинул страну и
некоторое время жил в Лондоне, где в 1851 г. обращался к восхищенной
толпе на шекспировском английском, который выучил в тюрьме. К
отчаянию Карла Альберта, австрийские войска подавили восстание в
Италии; корона Сардинии и Пьемонта перешла сыну короля Виктору
Эммануилу II (1849–1861). Папа Пий в ноябре 1848 г. бежал из Рима. В
городе была провозглашена республика; весной туда вернулся Мадзини,
которого поддерживал легендарный Джузеппе Гарибальди, ветеран
южноамериканских войн. Вскоре французские войска разбили армию
Гарибальди, сам он бежал в Танжер. Не прошло и нескольких месяцев,
как с республикой было покончено, и папа Пий вернулся в Рим.
Венецианская республика продержалась восемнадцать месяцев, прежде
чем сдаться Австрии.
На самом деле в 1848 г. правящий режим сменился только во
Франции, в результате свержения Луи-Филиппа. Не на такие скромные
результаты рассчитывали революционеры. Роялистская палата
депутатов была восстановлена, хоть в правительстве и доминировали
радикалы. Глава правительства поэт Альфонс де Ламартин приказал
организовать национальные мастерские, где рабочие могли бы
осуществлять свое «право на труд». В надежде на работу, которой не
было, в Париж стекались тысячи крестьян. Ситуация вышла из-под
контроля, и жертвами возникшего хаоса стали около 13 000
протестующих и солдат — убитых, раненых или высланных в колонии
милицией Ламартина. Выражение «июньские дни» стало метафорой
предательства революции буржуазией. Композитор Гектор Берлиоз
заметил, что Гений Свободы, вознесенный на колонну Бастилии, был
ранен шальной пулей в грудь.
Французская республика, убивающая своих сторонников,
скомпрометировала дело революции. В декабре 1848 г. состоялись
выборы нового президента Франции. Одним из кандидатов был
высланный из страны претендент на корону Наполеона и его племянник
Луи Бонапарт. Списанный со счетов как прохиндей и болван, он жил
инкогнито в Лондоне, а во время чартистских волнений даже записался
в констебли. Предполагалось, что Бонапартам не стоит появляться во
Франции. И тем не менее явление Луи Наполеона в Париже произвело
сенсацию. Сама известность его имени принесла ему пять миллионов
голосов и пост президента.
Теперь уже французские радикалы последовали примеру роялистов
прежних лет и эмигрировали в Лондон: британский либерализм и
политика открытых дверей привлекали европейских беженцев всех
оттенков политического спектра. Британия гордилась собой как
оплотом свободы слова, даже если остальные европейские
правительства осуждали ее за пестование революционной активности.

Новый немецкий мертворожденный


Итогом событий 1848 г. в Германии стал созыв Фридрихом
Вильгельмом IV общегерманского парламента. Право голоса получили
около 85% немецких мужчин. Новый рейхстаг из 800 депутатов, в
основном юристов, учителей и чиновников, собравшийся в мае во
франкфуртской церкви Святого Павла, называли «парламентом
профессоров». Под куполом церкви реяло изображение мифической
Германии, сжимающей зловеще большой меч и жиденькую оливковую
ветвь. Парламент провозгласил новую германскую «империю», которую
составили 39 государств — членов учрежденного Венским конгрессом
союза. Бросая взгляды через Атлантику, это национальное собрание
декларировало преданность свободе по американскому образцу. Из всех
проектов 1848 г. этот внушал больше всего надежд.
Как и многие подобные протодемократические институты,
Франкфуртское национальное собрание не имело доступа к рычагам
власти. У него не было денег, армии и правительства. Оно не
удовлетворяло условиям Венского договора, согласно которому в
Германском союзе должна была председательствовать Австрия. Кроме
того, его решения нарушали многовековую автономию, которой все еще
дорожили многие германские княжества. Несмотря на то что Пруссию и
Австрию формально включили в состав новой Германии, негерманские
территории Австрии, а также Баварию оставили за скобками. Статус
действующих правительств Пруссии и Австрии тоже вычеркнули из
уравнения.
На первой сессии парламент предложил прусскому королю
Фридриху Вильгельму IV стать конституционным монархом новой
Германии. Тот отказался, не желая посягать на автономию германских
государств и опасаясь разозлить Вену и Санкт-Петербург. К началу
1849 г. Германию охватило скептическое отношение к Национальному
собранию; депутаты начали покидать Франкфурт. К лету кворума уже
не было и парламент был распущен. Энгельс презрительно назвал его
«обычным дискуссионным клубом, сборищем легковерных
простофиль».
В одном Фридрих Вильгельм IV не ошибся: русский царь Николай I,
твердолобый реакционер, не был заинтересован в появлении
либерального Германского государства, не говоря уже о
демократическом, — он хотел этого не больше, чем Австрия. В ноябре
1850 г. царь вынудил Фридриха Вильгельма IV подписать так
называемое «Ольмюцское унижение». Его германская инициатива было
объявлена мертвой. То, что могло стать новым либеральным немецким
государством, оказалось нежизнеспособным, и старый Германский союз
под председательством Австрии был восстановлен. Несмотря на такое
фиаско, дух Франкфурта не умер. Был подан ясный сигнал: любые шаги
к объединению Германии, скорее всего, будут предприниматься под
патронажем Пруссии.

Торжество реакции
Все восстания 1848 г. задумывались их вдохновителями как поворотный
пункт в истории Европы, но Европа поворачиваться не желала. Знать
России и Австрии встала плечом к плечу, сопротивляясь немецкому
либерализму и итальянскому национализму. Новый Бонапарт подавлял
любые революционные поползновения во Франции. Как подчеркивает
историк Брендан Симмс, сколь бы ни хвалился марксизм своим
интернационализмом, «именно контрреволюция оказалась
интернациональной… либералы и трудящиеся не соединились, а вот
консерваторы и реакционеры — да». Консервативный Венский договор
снова устоял.
Так как закон не позволял Луи Бонапарту второй раз выставлять
свою кандидатуру на выборах, в 1851 г. он устроил переворот и
узурпировал власть как президент Франции, хотя императором
Наполеоном III он стал только в 1852 г.
Правление Наполеона — сначала президента, потом императора —
продлится двадцать два года вплоть до 1870 г., что в два с лишним раза
превысит срок правления его дяди. Первое, что он сделал, придя к
власти, — начал масштабную реконструкцию Парижа, руководил
которой градостроитель барон Осман. Осман сказал, что «вскроет
брюхо Парижа, кварталы революций и баррикад». На их месте он
построит город «так же стратегически распланированный, как поле
боя». Тысячи в основном бедных жителей столицы были изгнаны на
окраины, и в следующие тридцать лет население Парижа удвоилось.
Наполеон и Осман создали центр Парижа таким, каким мы знаем его
сегодня.
Британия в очередной раз дистанцировалась от всех этих бурных
событий. Когда гость из Франции в попытке польстить лорду
Пальмерстону сказал: «Если бы я не был французом, я хотел бы быть
англичанином», тот холодно ответил: «Если бы я не был англичанином,
я хотел бы быть англичанином». В 1851 г., пока царь унижал Фридриха
Вильгельма, а Наполеон III осуществлял государственный переворот,
принц Альберт открывал Всемирную выставку в Гайд-парке —
демонстрацию научных и коммерческих достижений Британии.
Экспонаты доставляли со всех концов света. Павильон из железа и
стекла — крупнейший в мире — затем повторили в крышах терминалов
процветающей британской железной дороги. Желающие могли
успокоить свою совесть чтением произведений Чарльза Диккенса
«Холодный дом» (1852–1853) и «Тяжелые времена» (1854). Не таким
легким чтением были «Труженики и бедняки Лондона» Генри Мэйхью,
опубликованные в год выставки. Британия избежала революционного
подъема, но не крайностей богатства и бедности.

Крымская война
В этот момент на передний план вышел русский царь Николай I,
разгоряченный травлей Пруссии и спасением Австрии. Российская
империя быстро расширялась. В 1813 г. она отвоевала у Персии
Азербайджан и Восточную Грузию, а в 1828 г. — Восточную Армению.
Османская империя пошатнулась. Большая часть Греции к тому
времени уже обрела независимость, а в 1830 г. Константинополь
даровал самоуправление Сербии. Дунайские княжества Валахия и
Молдавия также пользовались некоторой автономией. Власть Турции
над восточными славянами ослабла.
Николай I в одностороннем порядке объявил себя суверенным
«защитником» христиан Турции и гарантом их доступа к святым местам
Иерусалима. В 1853 г. он без всякого повода вторгся в Валахию и
Молдавию и потопил турецкий черноморский флот. Началась война,
странная даже по европейским стандартам. Причиной ее стало то, что
ряд европейских держав считал Россию слишком большой, слишком
амбициозной и слишком самодержавной, чтобы позволить ей
расширяться в южном направлении. Западная Европа теперь считала
Османскую империю не угрозой, но полезным буфером в Восточном
Средиземноморье.
Когда турки попросили помощи в войне с русскими, Франция и
Британия ее предоставили. Наполеон III был рад поразмять мускулы, а
Британия жаждала приструнить Россию. Русские немедленно
капитулировали, согласившись вывести войска из дунайских княжеств,
что должно было бы положить конец военным действиям. Однако
Париж и Лондон решили наказать Россию за агрессию, открыв новый
восточный фронт в Крыму.
Крымская война (1853–1856) превратилась в серию отдельных
столкновений и осад. Среди них были Балаклавское сражение и атака
Легкой бригады британской кавалерии, вдохновившая Теннисона
поэтически прославить грубую военную ошибку. Россия понесла в
войне унизительное поражение. В 1856 г. был подписан очередной
Парижский договор, согласно которому Россия была вынуждена
демилитаризировать Черное море. Валахия и Молдавия получили
полную независимость, а со временем объединились в Румынию.
Давняя мечта русских правителей об империи, которая станет вровень с
Византийской, в очередной раз не осуществилась. Турцию в договоре
назвали «критически важной для мира в Европе».
Несмотря на исход, Крымская война была так непопулярна в
Британии, что премьер-министр лорд Абердин был вынужден уйти в
отставку и согласиться с критической переоценкой английской военной
стратегии. Впервые в истории войну освещал непосредственно с места
событий военный репортер Уильям Говард Рассел, корреспондент
газеты The Times. Благодаря Флоренс Найтингейл и ее госпиталю в
Скутари общественную огласку обрело качество медицинской помощи
в полевых условиях. Впервые за сорок лет Англия участвовала в
европейской войне — прежде чем прерваться еще на шестьдесят. Война
унесла жизни 250 000 человек; большинство погибло от болезней.
Правительство оправдывало свои действия необходимостью остановить
Россию, которая в противном случае начала бы угрожать британским
владениям в Индии. Так как у России явно не было таких намерений,
отговорка была совершенно неубедительной.
Крымская война, какой бы она ни была бессмысленной, изменила
баланс сил в Европе. В 1855 г. умер Николай I, как говорят, не вынеся
крымского позора. Наследовал ему Александр II (1855–1881),
относительно либеральный, который окончательно отменил крепостное
право. Российская творческая мысль переживала расцвет, словно бы
поражение в войне побудило русских влиться в европейскую культуру.
Толстой, который воевал в Крыму, открыл обитателям европейских
гостиных бескрайние русские просторы. Достоевский поведал о
запутанных нравственных проблемах. Русские композиторы
Чайковский, Мусоргский и Бородин, а вслед за ними драматург Чехов
вошли в число самых оригинальных и популярных деятелей
европейского искусства. Москва при Александре не превратилась в
третий Рим, зато Санкт-Петербург (столица России с 1712 по 1918 г.)
стал вторым Парижем.
Пруссия и Австрия держались в стороне от крымских событий. У
них были свои причины не ссориться с Россией. Престарелый
Меттерних, свидетель полувекового сравнительного мира в Европе,
вернулся из Англии в Вену. В 1859 г., незадолго до смерти Меттерниха,
к нему за советом приехал молодой прусский аристократ Отто фон
Бисмарк.
18

Италия и Германия

1850–1900 гг.

Италия возрождающаяся
Со времени вторжения лангобардов в 568 г. Италия сопротивлялась
любым попыткам объединения. За обладание севером сражались
Франция, Австрия и могущественные города Генуя, Милан и Венеция.
Папство сохраняло хрупкий суверенитет в Центральной Италии, а
Неаполь и Сицилия переходили из рук в руки от Византии к сарацинам,
нормандцам, Священной Римской империи и Франции. Венский
конгресс признал королевство Савойи, Пьемонта и Сардинии и
присоединил к нему Геную в качестве заслона от Франции. Историк
Фернан Бродель, исследователь истории Средиземноморского региона,
описывал Италию как не более чем «совокупность исторических
территорий, сформированных и непосредственно затрагиваемых
одними и теми же великими событиями, которые протекали как бы в
плену этих пространств» [20].
В 1852 г. инициативу перехватил маленький Пьемонт. После
Венского конгресса Пьемонт расцвел под властью либерального
монарха Карла Альберта и его сына Виктора Эммануила II. А теперь
королевство обзавелось еще и умным и амбициозным премьер-
министром графом Кавуром. Аристократ и горячий сторонник
объединения Италии, он пропагандировал его в собственной газете Il
Risorgimento («Возрождение»). Пьемонт послал 15 000 солдат на
Крымскую войну, заслужив таким образом право участвовать в мирных
переговорах в Париже и заключив выгодный союз с Францией. Через
два года, в 1858 г., Кавур тайно встретился с Наполеоном III и добился
от него обещания поддержать Пьемонт силой оружия в грядущей войне
с Австрией.
Годом позже, в 1859 г., такая война была срежиссирована. Франция,
как и обещала, присоединилась к Пьемонту и разбила Австрию в битвах
при Мадженте и Сольферино. По итогам утомительных переговоров
Австрия смогла сохранить за собой Венецию, но лишилась всей
Северной Италии вплоть до Пьемонта. Кавуру пришлось уступить
Франции Савойю, но ему теперь хватало земли, чтобы основать
зачаточное Итальянское государство. Его королем стал Виктор
Эммануил II.
С этого момента события развивались очень быстро. В 1860 г. из
добровольного изгнания вернулся Гарибальди, в 1849 г. участвовавший
в обороне Рима, и принялся собирать своих добровольцев-
краснорубашечников под знамена объединения Италии. Он обратился к
Кавуру за поддержкой и отправился на юг, чтобы освободить Неаполь и
Сицилию от власти королей династии Бурбонов. Амбиции Кавура
никогда не простирались так далеко. Жители северных областей Италии
все еще считали юг чуть ли не частью Африки — так же как некоторые
немцы считали Пруссию азиатской страной. Но ни он, ни Виктор
Эммануил не смогли отказать Гарибальди в благословении. Лорд
Пальмерстон обеспечил предприятию крайне важную поддержку со
стороны британского флота, дислоцированного в Палермо.
Краснорубашечники высадились на Сицилии и выгнали Бурбонов
сначала с острова, а затем и из Неаполитанского королевства. В прессе
кампанию освещал скандально известный Фердинанд Эбер, ярый
сторонник Гарибальди и корреспондент The Times. Он сделал
Гарибальди всемирно знаменитым. Гарибальди мечтал основать в
Южной Италии либеральную республику, но в октябре 1860 г. в Теано
на «встрече на мосту» с Виктором Эммануилом II он передал все свои
завоевания Италии. Идти на Рим Кавур ему запретил. Папа римский
находился под защитой Франции — доверенного и жизненно важного
союзника Кавура, и тем не менее уже через год две трети Папской
области вошли в состав новой Италии.
На пике славы Гарибальди ушел на покой и отправился возделывать
садик на острове Капрера у берегов Сардинии. В дальнейшем он в
качестве наемника принимал участие в восстаниях по всей Европе, но
без особого успеха. Окончательное объединение Италии пришлось
отложить до момента, когда Австрия (в 1866) и Франция (в 1870)
отвлекутся на кровопролитную борьбу в другом месте. Но единая
Италия уже появилась на свет, и процесс занял всего два года. Стране
посчастливилось обрести лидеров уровня Кавура и Виктора Эммануила
II — осмотрительных и либерально настроенных, и полководца уровня
Гарибальди — солдата, способного покорить воображение европейцев.
(Британия даже назвала в его честь бисквитное печенье [21].) Был у
новой Италии и свой песнопевец — Джузеппе Верди. Хор еврейских
рабов из его оперы «Набукко» («Навуходоносор») стал гимном
итальянского национализма.

Отто фон Бисмарк


Веками территории, составляющие Германию, создавали магнитное
поле, отталкивающее друг от друга Францию, Австрию и Россию.
Наполеон и Венский конгресс поменяли полярность этого магнита.
Германия превратилась в проблему, в «германский вопрос». Была
культура, был народ, но не было ни страны, ни правительства, не говоря
уже о четких границах. Следовало ли понимать Германию «в узком
смысле», рассматривая в таковом качестве старые герцогства и
княжества, или же речь шла о Великой Германии, включающей
Пруссию, Саксонию и Баварию? Куда отнести Австрию и ее
усыхающую империю? На всех этих землях жили немецкоязычные
народы, потомки племен Рейна, Эльбы и верхнего Дуная, но объединить
их было некому.
Однако кое-кто из очевидцев провала затеи Фридриха Вильгельма
IV с Франкфуртским парламентом 1848 г. был уверен, что знает ответ
на «германский вопрос». Отто фон Бисмарк — лютеранин, сын юнкера,
саксонского землевладельца, блестящий студент, полиглот — сделал
успешную карьеру в консервативной администрации Прусского
государства. Он был полон жизненных сил и жил на широкую ногу.
Бисмарк говорил, что человеку не пристало умирать, пока он не выпьет
пять тысяч бутылок шампанского и не выкурит сто тысяч сигар.
Бисмарк не был солдатом, хотя и обожал военные мундиры. В век,
когда война уступала дорогу дипломатии, он сочетал жесткий прусский
национализм с прагматичностью такой аморальной, что ей дали
собственное имя — realpolitik («реальная политика»). Он превзойдет
выдающихся дипломатов своего века, среди которых уже были такие
звезды, как Талейран, Меттерних и Кавур.
В 1851 г. Бисмарк представлял Пруссию в восстановленном
Германском союзе. Он в открытую пропагандировал идею прусской
гегемонии среди немецкой молодежи, жаждущей обрести
государственность. В меморандуме, представленном прусскому королю,
он писал, что Германия, ведомая Пруссией, должна отмежеваться от
немецких радикалов 1848 г. «Положение Пруссии в Германии должно
определяться не ее либерализмом, но ее силой». Страна должна
опираться на «сильных, решительных и мудрых правителей, которые
умножат военные и финансовые ресурсы государства». Истинный
гегельянец, Бисмарк считал, что гражданин должен «пользоваться той
степенью свободы, что не противоречит интересам государства и курсу,
которого должна придерживаться Пруссия в европейской политике».
В 1862 г. Бисмарк, профессиональный дипломат, побывал с визитом
в Лондоне и открыл свои честолюбивые планы Дизраэли и всем
присутствовавшим на обеде с русским послом. Он потряс собравшихся,
перечислив свои цели: заставить Прусский ландтаг реорганизовать
армию, найти предлог для войны с Австрией, уничтожить Германский
союз и создать новую единую Германию с Пруссией во главе. Дизраэли
предупредил австрийского посла: «Остерегайтесь этого человека; он
говорит что думает». В том же году Бисмарк стал «министром-
президентом» Пруссии и совершенно подмял под себя нового прусского
короля Вильгельма I (1861–1888). Он сказал в ландтаге, что Венский
конгресс навязал Пруссии неудовлетворительные границы и что
«великие вопросы времени будут решаться не речами и резолюциями
большинства — ошибка 1848 года, — но железом и кровью». Посыл
был ясен: если Пруссия говорит, что Европейский концерт перестал
существовать, значит, так оно и есть.

Бисмарк и Австрия
Первым препятствием на пути Бисмарка была Австрия — призрак
Священной Римской империи, страна, униженная Кавуром и Францией.
Бисмарк знал, что германские государства не доверяют Пруссии и
предпочтут мягкое «председательство» Австрии железной хватке
Пруссии. Он также знал, что успех его проектов будет во многом
зависеть от позиции России. В Ольмюце (Оломоуце) Россия выступала
на стороне Австрии, но этот союз ослаб из-за нейтралитета, который
Австрия держала в Крымскую войну. В 1863 г. Бисмарк использовал в
своих интересах очередное антирусское восстание в Польше: несмотря
на то что большая часть европейских стран была на польской стороне,
он предложил Санкт-Петербургу поддержку. В ответ Россия обещала
сохранять нейтралитет, если Пруссия начнет войну с Австрией.
Вот теперь Бисмарк расставил все кегли по местам. Франция была
занята марионеточной войной в Мексике. Дизраэли высокопарно
заявил, что Британия «больше не обычная европейская держава… Она
метрополия великой морской империи, больше азиатская сила, чем
европейская». Неугомонные австрийские венгры требовали
независимости от Австрии, и Бисмарк их поощрял. В июле 1866 г. под
надуманным предлогом он отправил прусскую армию по железной
дороге в австрийскую провинцию Богемия — под началом Гельмута
фон Мольтке, генерала, который обеспечит «железом и кровью»
прусскую агрессию.
Пруссия дала бой Австрии в битве при Садове (Конигрецце) и
разбила ее наголову. Бисмарк потребовал, чтобы Австрия уступила
Венецию Италии и даровала Венгрии равный статус в рамках Австро-
Венгрии — очередной «двуединой монархии» Габсбургов. Будапешт
был объявлен равным Вене, на Дунае построили величественное здание
парламента, представлявшее собой странную смесь Вестминстерского
дворца и римского собора Святого Петра. Венгрия получила
собственный парламент, правительство и даже собственную армию.
Такой чести, что примечательно, не удостоили остальные части
империи: Чехию, Богемию, Словакию, Хорватию и Словению.
Не прошло и нескольких месяцев, как большинству из 22 северных
германских государств пришлось вступить в возглавляемую Пруссией
конфедерацию, подчиняющуюся новой «германской» конституции и
рейхстагу, избирать депутатов в который могли все граждане мужского
пола. Прусское правительство и военный бюджет Пруссии парламенту
были не подконтрольны. Королю Вильгельму, шокированному
реформой, Бисмарк сказал: «Всеобщее избирательное право вознесет
вас на скалу, где бурные воды не смогут вас достать». Сам Бисмарк
считал избирательное право подачкой демократии. Право голоса,
дарованное пролетариату, окажется консервативным тормозом, а не
радикальной силой и оградит автократию от буржуазного либерализма.
Бисмарка можно назвать ранним популистом.
Южные германские государства сохраняли независимость, но были
вынуждены подписать военные договоры с Берлином. Им сделали
предложение, от которого они не смогли отказаться. Бисмарк позже
признал: «Наши простыни не всегда были белоснежными». Однако
действовал он с осторожностью: не выдвигал территориальных
требований к Австрии и не пытался унизить ее еще сильнее. Достаточно
было и того, что Габсбурги лишились всяких претензий на верховенство
в новой Германии, которая должна была стать прусским владением.
Бисмарка прославляли как «немецкого Джорджа Вашингтона».
Всего за шесть лет, между 1860-м и 1866 гг., политическая карта
Европы преобразилась. На свет появилась новая, сильная Германия, а
также новая, хотя и не такая сильная Италия. И случилось это не
вследствие революций или восстаний, но благодаря таланту двух
консерваторов — Кавура и Бисмарка. В это же время на другой стороне
Атлантики Соединенные Штаты Америки восстанавливались после
тяжелой гражданской войны (1861–1865), в результате которой
возникла новая федерация, чья экономика будет расти с
головокружительной скоростью. Эти две великие конфедерации —
союз германских государств и союз американских штатов — имели
одно и то же североевропейское протестантское происхождение и
появились в одно и то же десятилетие. В следующие полвека именно
они будут играть ведущую роль в истории Европы.

Бисмарк и Франция
Бисмарк, не в пример Наполеону, лелеял амбиции стратегические и
ограниченные. Ему была нужна не империя, а только гегемония
Пруссии в новой Европе. Хотя официально он был не более чем
государственным служащим Пруссии, вся Европа уже поняла, что
Бисмарк крутит покорным монархом как хочет, в его распоряжении
сильная армия, а сам он способен на неспровоцированную агрессию. Он
вступил в союз с Россией, разгромил Австрию и объединил Германию.
Следующей в его списке была Франция.
Почему Бисмарк считал, что Франция мечтает о завоеваниях,
неясно. Франция хотя и царила на европейской сцене, осененная славой
Людовика XIV, но она никому не угрожала, пусть на французском
троне и сидел очередной Бонапарт. Но для Бисмарка главным
преступлением Франции было само ее существование, а еще тот факт,
что она, в отличие от Австрии в 1866 г., до сих пор ему не покорилась.
И Бисмарк решил, что «прежде, чем строить объединенную Германию»,
необходимо сокрушить Францию.
Франко-прусская война 1870–1871 гг. была такой же
бессмысленной, как Крымская. Ни одна из сторон не выдвигала к
другой серьезных территориальных или иных претензий. Наполеон III
ревностно относился к престижу Франции и все еще мечтал о славе
своего дяди. Но единственная причина войны заключалась в том, что
Бисмарк ее явно хотел, а французское высшее командование радостно
ринулось воевать, потому что не могло и представить себе поражения.
Предлогом стала пародия на Войну за испанское наследство —
конфликт из-за претензий немецкого кандидата на испанский трон.
Франция заявила, что оскорблена несогласием прусского короля с
французской позицией по обсуждаемому вопросу. В действительности
конфликт был подстроен Бисмарком — и Париж отреагировал на
провокацию. Пугающе знакомая ситуация: элиты двух европейских
стран развязывают войну, потому что они всю жизнь готовились к
войне.
Летом 1870 г. политиков с обеих сторон охватила военная
лихорадка. Как и ожидалось, южные германские государства перешли
на сторону Бисмарка и присоединились к северным. Началась военная
мобилизация — во Франции беспорядочная, в Германии рационально
организованная. Прусские подразделения, воспользовавшись хорошо
развитыми железными дорогами, уже через несколько дней были у
французских границ, а с ними король Вильгельм и сам Бисмарк.
Французской армии потребовались недели, чтобы мобилизоваться; в
первых же стычках она показала себя совершенно беспомощной. Очень
быстро фон Мольтке разбил французов в битве под Седаном, и
император Наполеон III был взят в плен. Немцы, не встречая
сопротивления, двинулись на Париж.
Город провел в осаде четыре месяца, с сентября 1870-го по январь
1871 г. Парижане голодали и съели всех собак, кошек и обитателей
зоопарка. Забили двух слонов — Кастора и Поллукса, что произвело
небольшую сенсацию. Слоновье мясо пользовалось большим спросом
на бульваре Осман. Английский журналист Генри Лабушер описывал
его как «жесткое, грубое и жирное» и не рекомендовал в пищу
англичанам. Народный герой Леон Гамбетта покинул город на
воздушном шаре, собрал армию и даже нанес пруссакам небольшое
поражение.
В итоге Париж капитулировал, и прусские войска промаршировали
по улицам города, направляясь в Версаль. В Зеркальном зале Людовика
XIV была провозглашена новая германская империя — Франция была
унижена окончательно. В стране прошли выборы, выиграл которые
Адольф Тьер, участник революций 1830 и 1848 гг.; ему и пришлось
договариваться с Бисмарком. Он добился вывода прусских войск, но
ценой передачи Германской короне большей части Эльзаса и части
Лотарингии. Франция не смирилась с этой потерей, так цинично
срежиссированной Бисмарком. Говорили, что Европа «лишилась
хозяйки и обрела хозяина».
Договоренности Тьера были крайне непопулярны в Париже, и в
марте 1871 г. в городе вспыхнули волнения, в результате которых на
короткое время установилась Парижская коммуна. Страна словно
вернулась в 1792 г., и гимном ее была «Марсельеза», а не
коммунистический «Интернационал». Силы нового республиканского
правительства разгромили коммуну уже через два месяца; с
бунтовщиками обошлись с типичной для Франции жестокостью. Около
10 000 человек сложили головы в боях или были убиты в ходе массовых
казней. Писатель Эмиль Золя заметил, что он «не мог и представить
себе такого ужасного преступления в цивилизованные времена… Звуки
выстрелов расстрельных команд, которые все еще слышны в
многострадальном городе, чудовищным образом продлевают этот
кошмар». Во Франции установилась власть Третьей республики, и чуть
ли ни все парижане, кто мог себе это позволить, массово уезжали в
Лондон, в том числе живописцы Тиссо, Писсарро и Моне. Последнему
мы обязаны восхитительной картиной, изображающей окутанный
лондонским смогом Вестминстерский дворец.
Бывшая Пруссия, место жительства 16 млн человек, состоявшая в
союзе с примерно сорока традиционно неагрессивными германскими
государствами, превратилась в Германию, население которой
составляло 41 млн человек, — крупнейшую европейскую страну, если
не считать России. В 1873 г. Бисмарк скрепил свое творение
печатью Dreikaiserbund, союза Трех императоров, — русского,
австрийского и германского. Он официально провозгласил новый
баланс сил в Европе, заверив всех и каждого, что Германия
«пресытилась властью».

Бисмарк и Берлинский конгресс


Бисмарк властью пресытился, чего не скажешь о российском
правительстве во главе с Александром II. В 1875 г. давно уже тлеющее
балканское недовольство османским владычеством вылилось в
восстания в Сербии, Боснии, Герцеговине и Болгарии. Болгарское
восстание 1876 г. турки подавили с избыточной жестокостью, зверски
убив в отместку около 12 000 мирных жителей. Европейское
общественное мнение было шокировано геноцидом, которому турки-
мусульмане подвергли славян-христиан. Александру не нужно было
другого приглашения, чтобы реабилитировать себя после крымского
фиаско. Он решил, что возглавит кампанию панславянского
освобождения от турецкого ига. В 1877 г. война началась, и русские
изгнали плохо вооруженных турок практически со всей территории
Балкан. По Сан-Стефанскому мирному договору Россия установила
протекторат над новой Болгарией, вобравшей в себя все северные
Балканы. Князем новой страны стал племянник русского царя [22].
Османская империя, которую все называли «больным человеком
Европы», была посрамлена, а Россия опять подошла к воротам
Константинополя.
Несмотря на общую симпатию к болгарам, Европа была так же
против российской экспансии, как и во времена Крымской войны.
Турцию все еще считали эффективным заслоном от России.
Дипломатическое давление — Британия даже заявила, что объявит
России войну, если та возьмет Константинополь, — принудило Россию
согласиться на участие в новом Европейском конгрессе. Бисмарк
организовал его в Берлине летом 1878 г. и намеревался сделать для
Восточной Европы то же, что Венский конгресс сделал для Западной.
Конгресс должен был стать его звездным часом.
Самому Бисмарку дела до Балкан не было, он считал их «не
стоящими костей одного померанского гренадера». А вот Россия его
беспокоила. Конгресс жестко подрезал России крылья. Он ополовинил
новую Болгарию, подставил плечо Турции и разделил Балканы между
живущими там народами, выделив независимые Румынию, Болгарию,
Сербию и Черногорию. Турция получила Македонию, но Болгарии она
лишилась. Босния отошла Австро-Венгрии. Берлинские соглашения
представляли собой обычную для Европы дележку земель, без всякой
чепухи вроде консультаций с заинтересованными сторонами или права
на самоопределение. Зато Берлин четко указал, где находится теперь
центр силы — в новой Германии.
Британский премьер-министр Дизраэли (1868, 1874–1880) в Берлине
прибег к стратегии Каслри — Британия осторожно окунала мизинец в
европейскую дипломатию. Его приоритетом была Индия. В 1875 г.
Дизраэли укрепил безопасность империи, перекупив у Франции почти
половину акций Суэцкого канала. Годом позже он порадовал королеву
Викторию титулом императрицы Индии. Он отвел помещение в своем
Хагенденском доме под музей Берлинского конгресса (сейчас музей
открыт для публики). Когда турки зверствовали в Болгарии, Гладстон
яростно нападал на Дизраэли за мягкость к туркам. Высказывался
Гладстон агрессивно: «Ни один каннибал с островов Южных морей не
мог бы без возмущения и негодования слышать, что там произошло».
Дизраэли парировал, сказав, что Гладстон — «худшее из зверств над
болгарами». Все та же старая политическая грызня!
Россия была глубоко уязвлена. Царь Александр II определил
Берлинский конгресс как «европейскую коалицию против России под
руководством князя Бисмарка». Так как раньше дипломатия Бисмарка
опиралась прежде всего на союз с Россией, это был тревожный знак,
сигнализирующий, что великий политик терял связь с реальностью.
Старея, Бисмарк становился подозрительным, ему всюду чудились
левые заговоры. Теперь он доверял одной только Британии, хотя и
говорил, что порицает любую страну, которая продолжает увольнять
своих правителей «по прихоти избирателей». Только выдохшаяся
Австрия была у Бисмарка на хорошем счету. Не успели высохнуть
чернила на Берлинских соглашениях, как в 1879 г. он подписал
секретный договор с Австро-Венгрией, по которому стороны в случае
нападения России обязались помогать друг другу «всей военной силой
своих империй». Через три года к альянсу присоединилась Италия. Их
Тройственный союз напоминал Священную Римскую империю. Россия
отнеслась к нему крайне негативно. Но именно Бисмарк однажды
заметил: «История учит нас тому, что она ничему нас не учит».
Европа в 1880-х гг. переживала такой же индустриальный рост и
социальную трансформацию, что и Британия столетием раньше. С
освоением травяных угодий Австралии и Америки цены в Европе
упали. Дешевое зерно и замороженное мясо заполонили продуктовые
рынки, но вызвали сельскохозяйственную рецессию в Европе. Новыми
богатыми были уже не землевладельцы, но промышленники и
дистрибьюторы, банкиры и торговцы. Наиболее значительные
перемены переживала новая Германия. Добыча угля увеличилась в 5
раз, а объем морской торговли — в 7 раз за тридцать лет. Берлинское
правительство спонсировало индустриальные картели, особенно
заметно в сфере новых химических и электрических технологий,
защищая их протекционистскими тарифами. Распространялось
производственное обучение, росли университеты, согласно
градостроительным планам возводились пригороды.
Бисмарк понимал привлекательность социализма. Он познакомил
Европу с идеей государства всеобщего благосостояния,
поддерживающего правительственные программы страхования от
болезней, несчастных случаев на работе и пенсионного, хотя защиты от
безработицы не предусматривалось. Это был своего рода бартер,
выторгованный в обмен на уголовное наказание за пропаганду
социализма и других форм инакомыслия. Немецкий пролетариат
должен был быть защищен, доволен и зависим. Процветание в обмен на
покорность как лейтмотив современного государства.

Апогей эпохи империй


Берлинский конгресс 1878 г. спровоцировал унизительную драку за
Африку между европейскими правительствами, которым теперь не с
руки было ввязываться в авантюры на родной почве. Правители
стяжали славу, завоевывая далекие земли. Французы не смогли вернуть
себе Эльзас и Лотарингию, зато им удалось завоевать Тунис и
колонизировать Вьетнам. Бельгийцы укрепились в богатом полезными
ископаемыми бассейне реки Конго, португальцы обосновались в Анголе
и Мозамбике, а итальянцы — в Северной и Восточной Африке. Впереди
всех по-прежнему была Британия, хотя сфера ее влияния уже
превышала ее возможности. В Южной Африке ей пришлось
обороняться от зулусов и буров одновременно. В Судане «Махди»
Мухаммад Ахмад уничтожил армию генерала Гордона.
Бисмарк был равнодушен к подобному расширению границ.
Германию, практически не имевшую выхода к морю, одолевали заботы,
противоположные британским. «Я не гожусь в колониалисты», —
говорил Бисмарк. Однако теперь именно он считался неофициальным
«председателем» Европы. В 1885 г. Бисмарк организовал очередную
Берлинскую конференцию — под предлогом необходимости
перерисовать карту Африки. Делегаты признали власть Британии «от
Каира до Кейптауна», но уступать ей бассейн реки Конго они не
собирались. Бисмарк предложил его в качестве личного владения
королю Леопольду Бельгийскому, и тот эксплуатировал эту землю с
ужасающей жестокостью. Вопреки благим намерениям Бисмарка даже
Германия подключилась к разделу Африки и обзавелась землями,
которые сегодня называются Намибией, Танзанией, Того и Камеруном.
Европейские правители чертили границы на карте мира, как будто
земной шар был их игрушкой. На Дальнем Востоке Британия и
Португалия укрепили свои позиции на побережье и островах Китая.
Голландцы доминировали в Индонезии и Ост-Индии. Французы
вторглись в Индокитай. Российская империя добралась до восточного
края материка и растянулась так, что теперь к западу от Урала
располагалась едва ли четверть ее территорий. В 1867 г. русскую
Аляску продали Америке, а южные границы России соприкоснулись с
Персией и Афганистаном. Новый царь Николай II (1894–1917)
подумывал присоединить к своей империи Маньчжурию и Корею.
В 1888 г. в возрасте за девяносто скончался Вильгельм I Прусский, а
его сын практически сразу оставил корону его двадцатидевятилетнему
внуку Вильгельму II (1888–1918). Новый король, увечный,
самовлюбленный и раздражительный человек, немедленно заявил: «У
этой страны есть только один владыка — и это я». Вильгельм II
шокировал Европу, безотлагательно отправив Бисмарка в отставку, чем
вызвал поток карикатур, изображающих, как корабль Европы лишается
лоцмана. Из всех государственных деятелей, строивших современную
Европу, Бисмарк был самым эффективным. Германия появилась бы на
свет и без его участия, но не в то время и не в таком виде.
Обстоятельства предоставили ему возможность создать новую страну, и
он ими воспользовался, но для этого ему пришлось приложить
серьезные усилия. Как пишет Джон Льюис Гэддис, Бисмарк «объединил
страну, провоцируя войны, а затем обеспечил мир, уравновешивая
обиды».
Равновесие обид — наследие дипломатии Бисмарка —
пошатнулось, когда он перестал его контролировать. Тройственный
союз Германии, Австрии и Италии вызвал прежнюю нестабильность.
Три года спустя, в 1891 г., Франция и Россия ощутили необходимость
заключить двойственный союз, и параноику Вильгельму показалось,
что его взяли в кольцо. Государства Центральной Европы постоянно
становились жертвами собственной географии, и они снова вернулись к
привычной модели поведения.
Fin de siècle [23]
Государственные деятели, со времен Венского конгресса оберегавшие
Европу от катастрофических войн, покинули сцену. Талейрана и
Меттерниха давно уже не было в живых. В 1894 г. Гладстон оставил
пост премьер-министра. Выборы 1895 г. выиграл аристократ-тори лорд
Солсбери. Он вел привычную внешнюю политику «блестящей
изоляции», производя лишь необходимый минимум телодвижений, пока
Британия «лениво дрейфовала по течению, периодически выставляя
багор, чтобы избежать столкновения». По поводу вмешательства во
внутренние дела других европейских государств Солсбери сказал: «Нет
другой практики, какую народы так единодушно не осуждали бы, а
правительства более последовательно не осуществляли бы». Он этого
делать не будет.
Бисмарк ушел в отставку; но век близился к концу, и казалось, что
спокойствия Европы ничто не потревожит. Британская королева
Виктория, государыня пятой части населения мира, приходилась
бабушкой королю Германии Вильгельму, и он ее регулярно навещал.
Принц Уэльский отдыхал во Франции и бегло говорил по-французски.
Туризм на Французской и Итальянской Ривьерах процветал. Годы с
1871-го по 1914-й не зря называли belle époque («прекрасной эпохой»).
В знак такого оптимизма в 1899 г. русский царь созвал мирную
конференцию в Гааге, где предложил Европе если не запретить войны
полностью, то как минимум содействовать разоружению и ограничить
использование любого нового пугающего оружия, поступающего в
производство. На конференции получили развитие положения
Женевской конвенции 1864 г., регулирующие обращение с
военнопленными и мирным населением. Новая конвенция не позволяла
отдавать на разграбление оккупированные города, запрещала
сбрасывать бомбы и применять удушающие газы с воздушных шаров,
убивать гражданское население. Был учрежден арбитражный суд, куда
могли обратиться конфликтующие государства. Провозглашалось:
«Поле боя как арена, где решаются споры, постепенно уступает место
арбитражному суду». С этим все вроде бы согласились.
На таком обнадеживающем фоне европейские столицы расцвели
выставками, музеями и прочими туристическими объектами, многие из
которых демонстрировали глобальное превосходство Европы.
Имперское противостояние требовало выражения и внутри страны.
Британское Министерство по делам Индии в Уайтхолле построили
вокруг Дурбар-корта [24], а королеве Виктории во дворце Осборн-хаус
прислуживали индийские слуги в тюрбанах. В Бельгии строились
конголезские «национальные деревни», где вывезенные туземцы
подбирали брошенные туристами монетки. В 1900 г. ко Всемирной
выставке в Париже возвели Гран-Пале — Большой дворец, в павильонах
которого сорок стран представили свои достижения. Выставку объявили
«символом гармонии и мира для всего человечества». Ее посетили 50
млн человек.
На горизонте забрезжил ХХ век: в сфере влияния Европы
находилась половина населения мира, Европа контролировала 85%
мировой торговли. Лондон с его 6,5 млн жителей был крупнейшим
городом Земли. Никакой другой континент или группа народов никогда
не претендовала на такое господство над миром. Оно вселяло
уверенность, что европейцы — высшая раса, имеющая право, а может, и
обязанная завоевывать другие народы, чтобы повелевать ими и
обращать их в христианство. Такое могущество свидетельствовало, что
Европа достигла пика своего развития и испытывала соблазн
определять мировую цивилизацию в собственных терминах. В этот
самый момент она опасно приблизилась к солнцу.
19

Война, которая покончит с войнами

1900–1918 гг.

Проба сил
Мемуары, повествующие о рубеже XIX–XX вв., окрашены ностальгией.
Они переполнены воспоминаниями о прекрасной осени империи. В них
перечисляются моменты, когда смелые политики, мудрые решения или
чистая удача могли бы помочь избежать грядущей трагедии. Из нашего
времени этот период представляется эпохой самодовольства и
самонадеянности, но самой его бросающейся в глаза чертой было
отсутствие достойных лидеров. Европа XIX в. строилась усилиями
предприимчивых и проницательных государственных деятелей, пусть
ими и не всегда двигали благие намерения. В начале ХХ в. не многие
соответствовали такому описанию.
Противоборствующие союзы — наследие Бисмарка — зажали
Германию и Австрию между Францией и Россией. Британии поневоле
приходилось поддерживать некоторое равновесие. Она была
благожелательно настроена к обеим сторонам: ее отношения с
Германией традиционно были доброжелательными, а с Францией
наладились не так давно. В 1898 г. Британия повздорила с ней по
вопросу захвата французами поселения Фашода на Верхнем Ниле и по
поводу вылова рыбы у Ньюфаундленда. Переговоры 1904 г.
закончились подписанием соглашения, которое назвали «Сердечным
согласием» (Entente Cordiale). Это был не военный союз, а
колониальный размен. Но так как Франция на тот момент состояла в
союзе с Россией, любые знаки добрых отношений между Францией и
Британией нервировали кайзера Германии Вильгельма II. В следующие
десять лет кайзеровская паранойя будет главной действующей силой в
Европе.
Россия тоже была неспокойна. Николай II правил страной, которая
переживала период взрывной индустриализации. Ее темпы роста, хотя и
стартовал он с низких позиций, превосходили темпы роста Германии и
приближались к американским. Однако правящий режим был
неустойчив. Во Владивостоке бунтовали моряки, в Москве — студенты.
Еврейские погромы в России и в странах, входивших в сферу ее
влияния, шокировали Европу; тысячи евреев бежали в западные страны,
в Америку и Южную Африку. Через временный лагерь у станции Халл
в одном только 1906 г. прошло рекордное число беженцев — 75 000
человек: их держали там в карантине на полпути с материка в
Ливерпуль и далее в Америку.
В 1905 г. Япония в Мукденском сражении в Маньчжурии положила
конец мечте Николая расширить свою империю на восток. В том же
году он потерял свой Тихоокеанский флот в Цусимском сражении. Это
было серьезное предупреждение — первое поражение, какое
современная азиатская держава нанесла европейской. Побитый Николай
попытался успокоить народ манифестом, провозгласившим
половинчатые внутренние реформы, включая свободу слова,
вероисповедания и собраний. Но Россия в тот момент напоминала
Францию 1780-х гг. Реформы были начаты слишком поздно, империя
была обречена.
Европейские лидеры вели себя все воинственнее. Процветал ура-
патриотизм, а политики и пресса подстрекали слабых государственных
деятелей к милитаристской браваде. Начальник германского Генштаба
генерал Шлиффен в качестве ответа на союз Франции и России
составил план превентивного вторжения в Северную Францию. Такой
шаг оградил бы Германию от французской военной угрозы, прежде чем
Россия сможет мобилизоваться и открыть второй фронт.
Кайзер Вильгельм II, одержимый идеей обзавестись флотом, не
уступающим британскому, немедленно начал гонку вооружений.
Общественное мнение вынудило британское либеральное
правительство ответить Германии флотом новейших линейных
кораблей — дредноутов. Черчилль записал: «Адмиралтейство требовало
шести кораблей; экономисты предлагали четыре; в итоге мы сошлись на
восьми». Расходы росли, и министр финансов Дэвид Ллойд Джордж
увеличил базовую ставку подоходного налога до 3,7%, а повышенную
— до 7,5%. Однако палата лордов отклонила проект бюджета, что
спровоцировало конституционный кризис 1909 г. В 1911 г. Британии
пришлось наконец ограничить полномочия высшей — потомственной
— палаты своего парламента.

Пошатнувшийся мир
В мае 1907 г. американский президент Теодор Рузвельт (1901–1909)
решил еще раз созвать мирную конференцию в Гааге, по примеру той,
что в 1899 г. была проведена по инициативе России. Этот шаг
ознаменовал сдвиг в американской внешней политике, основанной на
невмешательстве в междоусобицы ее европейских прародителей.
Президент заявил, что, если европейское равновесие пошатнется,
«Соединенные Штаты должны будут вмешаться, хотя бы временно, с
целью восстановить баланс сил». Америка «стала великой державой… и
мы должны действовать, как подобает народу, облеченному такой
ответственностью». Странно было слышать это от Америки — пусть
ведущей мировой экономики, но с армией вполовину меньше
бельгийской.
Конференция провалилась. Русский министр иностранных дел
отмахнулся от разоружения как от «идеи евреев, социалистов и
истеричек». Австрийский заявил, что оно «противоречит идее героизма
— идее, на которой зиждется монархический порядок». Мир не сулил
политических выгод. Британия совершила судьбоносный шаг,
официально присоединившись к франко-русскому союзу, в результате
чего образовался новый — Тройственное согласие (Triple Entente).
Публике эту Тройственную Антанту, или просто Антанту, представили
как средство привести в порядок карту империй, однако новый союз
очевидным образом был направлен против Германии и нарушал
ключевое правило британской внешней политики. Он определял
Британию уже не как независимого посредника, но как одну из сторон
баланса сил. Вряд ли Пальмерстон, Дизраэли или Солсбери одобрили
бы такой шаг.
Бисмарк предсказывал, что если Европа снова начнет воевать, то
случится это в результате «какой-нибудь проклятой глупости на
Балканах». Теперь этот регион шумно ссорился, приковывая к себе
внимание. Славянские националисты Хорватии, Далмации и Боснии
требовали независимости от Австрии. Сербия, которая в 1878 г.
добилась независимости от Османской империи, их поощряла: в Боснии
имелась крупная сербская диаспора. В 1908 г. Вена отреагировала на
боснийский референдум по вопросу независимости, лишив Боснию
автономии и официально присоединив ее к Австрии. Сербия, которая
надеялась на помощь России, не на шутку разъярилась. Однако Россия
не стала поддерживать союз славян, потому что Австрия встала на
сторону России, когда та подобным же образом вмешалась в дела
Болгарии. Вопрос был пустячным, но, сделав свой выбор, Россия
подставилась под обвинения в предательстве братьев-славян.
В этот момент османская Турция, влачившая сонное существование
на восточном фланге Европы, столкнулась с чем-то для нее
невообразимым — восстанием. В 1908 г. группа студентов и молодых
офицеров, называвших себя младотурками, собрала в греческих
Салониках «армию действия» и двинулась на Константинополь,
потребовав, чтобы султан принял либеральную конституцию. Тот
согласился, но его все равно тут же свергли. В 1912 г. страны,
составлявшие ранее европейскую часть султаната, объединились в
Балканский союз. В него вошли Греция, Сербия, Болгария и Македония.
Силы союзников громили турецкие армии одну за другой и к 1913 г.
окончательно выбили Турцию — за исключением Стамбула — с
территории Европы. Балканские народы сами, без посторонней помощи
сбросили с себя пятисотлетнее османское владычество.
И стоило им только добиться успеха, как они тут же перессорились
— прецедент, который Зигмунд Фрейд назвал «нарциссизм малых
различий» [25]. Казалось, балканские народы обрели свободу
исключительно для того, чтобы погрязнуть в мелочных дрязгах.
Болгары, греки, сербы и румыны обратили оружие друг против друга и
сцепились не на жизнь, а на смерть. Все попытки вмешательства в их
конфликт провалились. В конце концов Сербия одолела Болгарию,
добилась гегемонии в регионе и нацелилась на своего основного врага
Австро-Венгрию. В этой войне Сербия обрела могущественного
союзника в лице России, а Австрия объединилась с Германией.
Военная истерия
Альбер Камю писал, что «чума и война одинаково застают людей
врасплох». Но к 1914 г. вся Европа предчувствовала войну, страшась и
призывая ее одновременно. Коридоры власти заполонили люди в
мундирах. Германия вообще ни о чем другом не думала. Британский
посол в Берлине писал домой, что страна напоминает ему «огромный
военный лагерь численностью в миллион человек, готовый броситься в
бой по первой команде». Францию тоже охватил дух «национального
пробуждения». Высшее командование планировало упреждающую
атаку на германские Эльзас и Лотарингию.
Стартовый выстрел раздался, как и предсказывал Бисмарк, на
Балканах. В июне 1914 г. эрцгерцог Франц Фердинанд, рассудительный,
либерально настроенный наследник австрийского трона, был убит в
Сараеве — столице недавно аннексированной Австрией Боснии.
Убийцей был сербский националист Гаврило Принцип. Из множества
трагедий, что привели к Первой мировой войне, чуть ли не главной
была гибель Фердинанда, сдерживавшего венских разжигателей войны.
Австрия объявила войну Сербии.
Конфликт мог быть, а при более смелом руководстве и был бы
разрешен мирным путем. По сути, это было балканское преступление в
балканском контексте. В худшем случае оно могло столкнуть Австрию
с Сербией, в наихудшем — Австрию и Германию с Сербией и Россией.
Но всего через три дня после австрийского ультиматума посыпались
домино европейских альянсов. Россия объявила мобилизацию,
Герм