Вы находитесь на странице: 1из 184

А л е к с а н д р С м ул я н с к и й

ЖЕЛАНИЕ
ОДЕРЖИМОГО
НЕВРОЗ НАВЯЗЧИВОСТИ
В ЛАКАНОВСКОЙ
ТЕОРИИ

Cанкт-Петербург
АЛЕТЕЙЯ
2016
ИСТОРИЧЕСКАЯ
КНИГА
УДК 159.972
ББК 88.37
С 520

Рецензенты:
кандидат психологических наук, психоаналитик А. М. Максимов
доктор философских наук, профессор Н. М. Савченкова
(Восточно-Европейский Институт Психоанализа)

Смулянский А.
С 520 Желание одержимого: невроз навязчивости в лаканов-
ской теории. – СПб.: Алетейя, 2016. – 184 с.
ISBN 978-5-906860-17-0
Невроз навязчивости, или так называемое обсессивно-компуль-
сивное расстройство, долгое время вслед за Зигмундом Фрейдом
являлось предметом интереса психоаналитиков. Сегодня интерес
этот начал угасать, причиной чего является недостаточное осмы-
сление посыла, составляющего существо работы Фрейда в области
структур навязчивости. Тексты Жака Лакана, проблематизировав-
шего фрейдовскую мысль, содержат материал, проработка и раз-
витие которого позволяют вновь вернуть обсессии теоретический
потенциал. В работе подчеркивается, что вклад Лакана позволяет
изучать и анализировать симптоматику навязчивости не как инди-
видуальное нарушение, а как структуру, широко обнаруживаемую
в психическом устройстве современного субъекта. Книга освещает
ряд феноменов душевной жизни субъекта навязчивости – таких
как борьба за признание, взаимоотношения со своим симптомом,
любовная жизнь и фобические явления.
Работа адресована психоаналитикам, философам и широкому
кругу лиц, интересующихся фрейдо-лакановским психоанализом
и проблематикой современности.

УДК 159.972
ISBN 978-5-906860-17-0
ББК 88.37

©© А. Смулянский, 2016
9 785906 860170 ©© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2016
Введение Невроз
навязчивости
как продукт
аналитической
мысли

Невроз навязчивости сегодня является местом пропуска,


слепым пятном психоаналитической мысли. Будучи чрезвы-
чайно близок к тому, что кажется сегодня чуть ли не естест-
венным психическим состоянием субъекта, он не отличается
обилием современных теоретических вложений. Особенность
его состоит в том, что он присутствует в психоаналитическом
знании как бы по умолчанию: большая часть новейших теоре-
тических ресурсов психоанализа отозваны за его пределы — он
чрезвычайно редко становится поводом для обсуждений. Это-
му способствует наличие смещения, легшего в основу теории
классического анализа поскольку, вопреки расхожим пред-
ставлениям о том, что мысль самого Фрейда основывалась на
аналитике другого невроза — истерического — на деле именно
навязчивость была основным источником для разработки мыш-
ления психоаналитического образца.
Напрямую Фрейд говорит об этом нечасто — тем не менее,
есть строки, в которых его позиция относительно этого факта
выражена совершенно бескомпромиссно:

Оценка навязчивого мышления... принесла бы


чрезвычайно ценные результаты и способствова-
ла бы нашему пониманию сущности сознательно-
го и бессознательного больше, чем изучение исте-
рии и гипнотических явлений. Было бы крайне 5
Желание одержимого:

желательно, чтобы философы и психологи, кото-


Невроз навязчивости в лакановской теории

рые понаслышке или исходя из своих общеприня-


тых определений развивают остроумные учения
о бессознательном, получили сначала важнейшее
впечатление от явлений навязчивого мышления;
этого можно было бы чуть ли не требовать, не
будь такой способ работы гораздо более трудоем-
ким, чем тот, что освоен ими.1

Помимо проистекающих из этого отрывка важных следст-


вий, сказанное в нем звучит так, как будто Фрейд уже предви-
дел то невнимание, которого после него будет удостаиваться на-
вязчивый невроз не только в клинической, но и в более широкой
интеллектуальной среде, включая почти полное отсутствие ин-
тереса к нему и со стороны упомянутого Фрейдом философско-
го сообщества. Более того, Фрейд как будто предугадывал, до
какой степени после изобретения психоанализа именно фило-
софская мысль вторичным образом будет оказывать влияние на
клинику, возвращая ей то, что сама же почерпнула из нее ранее,
при этом по-своему расставляя акценты. На фоне нынешнего
клинического культа психозов, в который внесли вклад снача-
ла философствующие литераторы и который после превратился
в чрезвычайно привлекательный пункт и отдушину для клини-
цистов, скромная просьба Фрейда для начала уделить внимание
обсессивному неврозу выглядит прозрением в отношении со-
блазнов, которым впоследствии будет подвержен психоанализ.
Соблазны эти не так уж многообразны, но интересно в них
то, что все они как будто с умыслом обходят невроз навязчиво-
сти стороной: пик раннего интереса к истерии сменяется в по-
стфрейдовской истории вспышкой очарованности психозами;
между двумя этими интеллектуальными маниями находит при-
ют и свою толику внимания перверсия — и только навязчи-
вость остается рядовым и скромным клиническим феноменом,
пользуясь репутацией самого исследованного и самоочевидно-
го расстройства.
Все это ведет к тому, что любое упоминание навязчиво-
сти создает ложное впечатление, будто невроз навязчивости

1
Фрейд З. Заметки об одном случае невроза навязчивости // На-
6 вязчивость, паранойя и перверсия. М., 2006, с. 88.
Введение

Невроз навязчивости как продукт аналитической мысли


представляет собой нечто рутинное и разработанное настоль-
ко хорошо, что в его отношении можно рекомендовать только
изучать стандартную матчасть. Это впечатление усиливается,
когда лекторы, читающие курс истории психоанализа, неволь-
но представляют дело так, будто бы с самого начала формиро-
вания аналитической клиники навязчивый невроз конкурирует
с истерическим расстройством, не в силах при этом сравниться
с ним ни в блеске проявлений, ни в показательности случаев.
Тем не менее, искать подтверждение тому, что во всем фрей-
довском предприятии с самого начала укоренена именно обсес-
сия и что именно она, а не яркая шаль истерии, определяет путь,
по которому начиная с Фрейда движется изучение невротиче-
ской структуры, можно не только в прямых указаниях Фрейда,
но и в том характере, который носит любое аналитическое уче-
ние при условии, что оно ставит Фрейда в центр. Это становится
заметно в тот момент, когда теорию Фрейда понадобилось под-
нимать из обломков, на которые она перманентно распадалась
еще при его жизни. Занявшийся этим Жак Лакан впервые совер-
шил в отношении обсессии прорыв, который во многом остался
незамеченным в том числе и по той причине, что на новационно-
сти сказанного на этот счет Лакан никогда не настаивал.
В то же время последствия лакановского предприятия в об-
ласти невроза навязчивости шире, чем обычно считается. Не-
взирая на то, что навязчивости в лакановских «Семинарах»
специально посвящены лишь отдельные эпизоды его выска-
зываний, невозможно не увидеть, что все первичные гипоте-
зы лакановского анализа выполнены в обсессивном регистре
и именно в нем получают клинический смысл. Вся тщательно
прописанная ранним Лаканом история гегелевского поиска
признания со стороны Другого, которого со всем упорством
и безнадежностью добивается субъект — это, несомненно,
обсессивная история, равно как и знаменитая концепция при-
бавочного наслаждения, как будто бы созданная для того,
чтобы объяснить психические приоритеты именно невротика
навязчивости. Все перипетии фантазма, в котором благодаря
работе введенного Лаканом в клиническую теорию объекта
а господствует бухгалтерия навязчивости, и, самое главное,
лакановская модель траектории влечения, рассчитанная на то,
что субъект совершает в отношении объекта набеги с извлече-
нием косвенной награды, указывают на то, что именно невроз 7
Желание одержимого:

навязчивости является распорядителем того, что Фрейд назы-


Невроз навязчивости в лакановской теории

вал «судьбой влечений» и что субъект обречен на обсессию,


как говорили в эпоху Фрейда, «конституционным образом» —
посредством предрасположенности, которая является в своем
роде трансцендентальной по отношению к прочим вариантам
психического развития.
Фрейд это видел в полной мере и именно поэтому, описывая
клиническую картину обсессивно-компульсивного расстройст-
ва, делает замечания следующего характера:

В начале моих исследований мне пришлось


предположить другое, более общее происхожде-
ние неуверенности у больных неврозом навязчиво-
сти, которое, казалось, ближе прилегает к норме.2

Необходимо понимать эту фразу как можно более принци-


пиальным образом: дело не только в том, что многие действия,
выполняемые при неврозе навязчивости, представляют собой
заострение обычных поведенческих и психических черт любо-
го субъекта — хотя это бросается в глаза в первую очередь,
и в свое наблюдение Фрейд вкладывает в том числе и этот
первый и очевидный смысл. Но дальнейшее углубление этого
соображения ведет именно в ту сторону, в которую впослед-
ствии уходит Лакан: само желание субъекта вместе с его пси-
хическим аппаратом функционирует в экономике, ближайшим
аналогом которой является обсессивность. Последняя корре-
лирует с самим устройством субъекта, и в этом смысле симпто-
матика невроза навязчивости представляет собой не поломку
изначально свободного от нее состояния, а превращенную ма-
териализацию структурных соотношений в устройстве бессоз-
нательного. Материализация эта сопровождается усугублени-
ями и сгущениями, которые местами приводят к нарушению
дистанции между отдельными структурами и к искажению ха-
рактера их связи, но, тем не менее, даже в этих случаях невроз
навязчивости продолжает указывать на свое происхождение
из базовых психических структур субъекта.
Все это уже само по себе позволяет отвести, наконец, не-
врозу навязчивости то место, которого он заслуживает. Вопрос

8 2
Фрейд З. Заметки об одном случае невроза навязчивости, с. 98.
Введение

Невроз навязчивости как продукт аналитической мысли


лишь в том, достаточным ли будет на этом остановиться. Даже
если последовать за мыслью Фрейда и более пристально рас-
сматривать обсессивную клинику как своеобразную модель пси-
хического аппарата, мы в лучшем случае останемся на уровне
психологии, чего фрейдовская теория на деле не заслуживает,
хотя бы даже в определенный момент сам Фрейд вполне этим
удовлетворился. По мере того как психоаналитическая мысль
отделывалась от метафизики как «науки тела», она постепенно
оставляла иллюзии, привносимые тем позитивистским взглядом
на происхождение невроза, в окружении которого она формиро-
валась. В то же время может показаться, что именно этот взгляд
то и дело прорывается в тексте Фрейда — особенно тогда, когда
ему приходится заговаривать с публикой напрямую:

Проблема, каким образом и почему человек


может заболеть неврозом, несомненно, относит-
ся к тем вопросам, на которые должен дать ответ
психоанализ. Однако вполне вероятно, что этот
ответ можно будет дать только по поводу другой
и более частной проблемы — проблемы, почему
тот или этот человек должен заболеть именно
этим определенным неврозом и никаким другим.
В этом состоит проблема выбора невроза. Что мы
знаем в настоящее время об этой проблеме?3

Отрывок этот характеризуется обманчивой понятностью,


поскольку, как мы сегодня знаем, вопрос «происхождения
невроза» является вопросом, в котором меньше всего имеет
смысл полагаться на то, что философы фрейдовской эпохи
называли «психической данностью», глубоко таинственным
образом связанной с чем-то органическим. Речь идет не о кон-
ституционной физиологической или какой-либо иной подобной
предрасположенности. Невроз — это то, что уже в риторике
Фрейда помечается как «судьба», но судьба, предрасположе-
ние к которой укоренено не в тех материях индивидуального
развития, с которыми имеет дело врач. В этом смысле поста-

3
Фрейд З. Предрасположение к неврозу навязчивости. Проблема
выбора невроза. // Навязчивость, паранойя и перверсия. М., 2006., с.
109. 9
Желание одержимого:

новка вопроса «о выборе невроза», как безо всяких экивоков


Невроз навязчивости в лакановской теории

формулирует это Фрейд, при всей внешней прямолинейности


исключительно удачна, поскольку речь по существу идет о вы-
боре, который совершает сам психоаналитик. Вопрос о том,
что это за выбор, не может быть рассмотрен до тех пор пока акт
этого выбора у специалистов все еще ассоциируется с тесной,
до сих пор не прерванной связью психоанализа с медицинским
подходом — связи, изначально носившей профессионально-
нарциссический характер. Связь эту так и не смогли до конца
разорвать лакановские замечания о шутовском характере, на
который обречен аналитик, если он воспринимает свой пред-
мет так же, как воспринимает его медик.
В свете исторической реальности этого аналитического вы-
бора следует спросить: действительно ли невроз навязчивости
был с самого начала обречен на то, чтобы поначалу соседство-
вать с истерией, при этом четко удерживаясь на своей нозоло-
гической половине, а после уступить популярную сцену дру-
гим, более интересующим широкую публику расстройствам?
Такая форма вопроса позволяет запросить клиническую
историю психоанализа с позиции, на которую достаточно редко
встают исследователи и которая еще реже становится поводом
для описания взаимодействия аналитика с этими основными
расстройствами, хотя именно эта позиция и является для пси-
хоанализа внутрианалитической, в отличие от подхода, для
которого клинические проявления имеют самостоятельное
нозологическое значение. Позиция эта должна рассматривать
исторический подъем и упадок каждого из больших душевных
расстройств в свете того, что Лакан называет «желанием ана-
литика». Речь идет не о «личном бессознательном» того, кто
ведет анализ, а о предрасположенности, в силу которой сама
теория психоанализа является результатом дискурса опреде-
ленного типа. В этот дискурс, как и в любой дискурс вообще,
особым образом вписана возможность реализации влечения че-
рез знание — в данном случае, это знание аналитика, большая
часть которого, что характерно для знания вообще в том виде,
в котором его существование застал Фрейд, является бессоз-
нательным.
В этом дискурсе все то, что для специалистов врачебного
профиля является психической данностью, получает допол-
10 нительное значение. Истерия, навязчивый невроз или психоз
Введение

Невроз навязчивости как продукт аналитической мысли


больше не являются фактами нозологической реальности, по
отношению к которым анализ предназначен для их изучения
и корректировки. Их реальность находится совершенно в ином
месте — там, где желание аналитика принимает определенную
форму, предрекающую ход, который анализ примет. Именно
это желание и находится за спиной у той воображаемой фи-
гуры психоаналитика, ради которой анализант в свой анализ
приходит.
Этому процессу как раз и обязано хорошо известное лака-
новское наблюдение, согласно которому, невзирая на физиоло-
гическую зримость того же большого истерического расстрой-
ства, истерический субъект, будучи знаменитым персонажем
ранней клинической сцены, по сути вызван к жизни эффектом
переноса.4 При этом Лакан отмахивается от расхожего мне-
ния относительно того, что перенос вызван пресловутой «ней-
тральностью» анализирующей фигуры, о которую желание
пациента, направленное на врача, разбивается как о мрамор-
ную статую. Напротив, в основе предполагаемого бесстрастия
аналитика лежит аналитическое желание, которое смещает
фокус аффекта, при этом отнюдь не устраняя его полностью.
Именно это подразумевается, когда Фрейд недвусмысленно за-
являет, что истерическому субъекту необходимо «отказывать
в удовлетворении».5 Если такого рода отказ и приписывается
4
«То, что аналитик в качестве аналитического опыта проводит
в жизнь — это истеризация дискурса. Другими словами, это созда-
ние искусственных условий для возникновения дискурса истерика».
Лакан Ж. Семинары. Т.17. «Изнанка психоанализа». М., 2008, с. 36
5
«Я также уже дал понять, что аналитическая техника наказыва-
ет врачу не давать нуждающейся в любви пациентке требуемого удов-
летворения. Лечение должно проводиться в условиях абстиненции».
То, что Фрейд говорит в дальнейшем,является по всей видимости
его собственной рационализацией теоретического порядка: «Я хочу
выдвинуть принцип, что у больных нужно сохранять потребность
и страстное желание в качестве сил, побуждающих к работе и изме-
нению, и надо остерегаться успокаивать их суррогатами. Ведь ничего
другого, кроме суррогатов, предложить и нельзя, поскольку больная
вследствие своего состояния, пока не устранены ее вытеснения, по-
лучить настоящее удовлетворение не способна». [Фрейд З. (1915
[1914]) Заметки о любви-переносе // Фрейд З. Собрание сочинений
в 10 томах. Дополнительный том. Сочинения по технике лечения. М.,
2008, с. 227.] 11
Желание одержимого:

внешней бесстрастности специалиста, то результаты его да-


Невроз навязчивости в лакановской теории

леки от успокоительного влияния. Отказывать в удовлетво-


рении — означает дополнительно усиливать и воссоздавать
истеризацию, делая ее таким образом аналитическим и анали-
зируемым фактом.
Тем не менее, отказ не является мерой, которая фигуриро-
вала бы в речи Фрейда в режиме чистого предписания. С од-
ной стороны, Фрейд действительно постоянно берет рекомен-
дательный тон, что заставляло многие поколения аналитиков
думать, будто речь идет об описании приема, об элементах
аналитической техники. При этом упускался из виду тот факт,
что речь также идет о желании аналитика как желании само-
го Фрейда — о причине, побуждавшей его отвечать отказом
там, где у анализируемого субъекта заявляли о себе позывы
наслаждения. Фрейд не был в отношении этого полностью бес-
сознателен — он прекрасно умел объяснить, почему этим по-
зывам уступать не следует и какими негативными и разруши-
тельными для того же анализа эффектами это чревато, но сама
эффективность данного приема указывает, что без глубинного
желания отказывать здесь не обошлось.
По этой причине именно в желании аналитика и возникают
факторы, оформляющие невроз и делающие его тем, что он есть.
В этом смысле не будет ни фигурой речи, ни слишком вольным
допущением сказать, что невроз создается в том месте, где не-
хватка аналитика, его отношение к проявляемому пациентом
желанию, встречается с неудовлетворенностью субъекта, со-
здавая то, что соответствует так называемой «психической
реальности невротического конфликта» чисто условно. Если
мы не отказываемся от врачебных именований невротических
расстройств, то лишь по той причине, что и за врачами неана-
литического профиля вполне можно подозревать то же самое
желание, в столкновении с которым самые известные неврозы
обрели свой окончательный исторический облик.
Речь, таким образом, идет о процедуре, которая должна
в наибольшей степени интересовать не врача или психолога,
а скорее критического историка или современного философа,
для которого вопрос «учреждения» или «воспроизводства» яв-
ления сегодня стоит на первом месте. Тем не менее, статус
этого учреждения невроза через инстанцию желания психоа-
12 налитика остается довольно темным не только для условного
Введение

Невроз навязчивости как продукт аналитической мысли


«профана» — ничуть не больше ясности относительно него
у той же философии, если мы при этом допускаем, что его по-
нимают сами психоаналитики.
Определить его в первом приближении можно только отрица-
тельным образом, не позволив ему смешиваться с теми формами
«творения реальности», которые современная философия закре-
пила за реальностью социального типа, изучая роль того, что на-
зывается «конституирующим», или «учреждающим дискурсом».
Речь идет обо всех современных допущениях «конструирования
реальности» как формирования явлений социальной жизни че-
рез практики, большая часть которых представлена закрепив-
шимися способами высказывания. Все это — особенно в силу
существующей традиции сугубо философского толкования того
же психоанализа — недостаточно четко отделено от той причи-
ны, по которой о дискурсе и об инстанции высказывания порой
говорит сам психоаналитик. В том числе в этом следует видеть
причину, по которой психоанализ так легко возникает в фило-
софских текстах, развивающих фрейдовские или лакановские
концепты, но не чувствующих себя обязанными рассматривать
их именно как особого рода практику.
Это небезразлично для нынешнего положения психоанали-
тической практики, поскольку в рамках именно философского
знания понять формулу «сотворения невротика» можно только,
говоря или о мимесисе или же о том, что называют сегодня «пер-
формативностью». При этом первым способом воспрещает опе-
рировать сам Фрейд — это вытекает из того, что миметический
характер воссоздания невроза имеет хождение только в среде
анализируемых субъектов и не подразумевает вмешательства
аналитика — способ, которым в описании Фрейда девушки за-
ражались от своей товарки, истерические припадки которой да-
вали ей преимущество.6 Способ этот, таким образом, является
доаналитическим, и его приходится сразу же отбросить.
6
«Если, например, девушка в пансионе получает от тайного
возлюбленного письмо, вызывающее ее ревность, и она реагирует
на него истерическим припадком, то с несколькими из ее подруг,
которые знают о письме, тоже случится этот припадок, и, как след-
ствие, как мы говорим, психической инфекции. Это — механизм
идентификации на почве желания или возможности переместить
себя в данное положение. Другие тоже хотели бы иметь тайную
любовную связь и под влиянием сознания виновности соглашаются 13
Желание одержимого:

При этом все еще сохраняется второй, более изящный метод


Невроз навязчивости в лакановской теории

объяснения, предлагающий взгляд, настаивавший на первично-


сти языковых практик в воссоздании того, что иногда условно
называют «миром». Теория, описывающая такую возможность,
появляется на философской сцене в форме переработанной
теории речевых актов в которой господствует процедура так
называемого перформатива. Последний наделяется способ-
ностью назначать и трансформировать символическую реаль-
ность посредством практик обозначения и высказывания. Речь
идет о сотворении, забегающем вперед; именно в этом состоит
позиция активиста, как фигуры, у которой с «реальностью»
всегда свои счеты.
В тоже время опасность мышления посредством перформа-
тивного сотворения заключается в том, что при малейшем
неверном шаге здесь легко сползти на уровень пресловутой
«свободы воли» — этого мусорного со всех точек зрения ме-
тафизического концепта, который тем не менее, отбросить
труднее всего. Постоянное смешение речевого акта с уровнем
волеизъявляющего сознания — пожалуй, самая фатальная
и самая крупная предубежденность, которая проистекает из
любого активизма.
Так или иначе, «символическое конструирование реально-
сти» кажется удобным решением — оно избавляет философию
от точащей ее вины по поводу необходимости решить вызыва-
ющий тревогу вопрос отношений субъекта с реальностью. Тем
не менее, данное решение, идеально подошедшее, например,
представителям философии современного искусства, малопри-
годно для понимания того, что происходит в психоаналитиче-
ской плоскости, хотя в ее рамках после Лакана речь также идет
именно об акте. Любые попытки привить аналитический акт
к акционизму любого сорта дезавуируют то, что в психоанали-
тическом вмешательстве происходит. Аналитики, как правило,
подозревают об этом, но у них нет политической позиции, с ко-
торой можно было бы осуществить полноценное размежевание
с социально-критической философской мыслью, не говоря уже

и на связанное с этим страдание. Было бы неправильно утверждать,


что они усваивают симптом из сочувствия». Фрейд З. «Психология
масс и анализ человеческого Я».// З. Фрейд. «Я и Оно» М., 2002,
14 с. 545.
Введение

Невроз навязчивости как продукт аналитической мысли


о том, что такого рода отмежевывание было бы политическим
действием, которое — в этом и состоит особенность аналити-
ческого дискурса — не будучи психоанализу совсем противо-
показано, тем не менее не является для психоаналитика мери-
лом активности как таковой.
Подводя итоги в терминах того же философского жаргона,
аналитический дискурс, в котором невроз получает именование
и форму, не миметичен, но в то же время не перформативен.
Во всяком случае, его продукцией не является то, что можно
было бы назвать «новой реальностью». Психоаналитику, если
он придерживается линии Фрейда, в наименьшей мере свойст-
венна солидарность с тем, что претерпевший влияние лаканов-
ского учения политический активизм называет «субверсией»
или «перформативным переозначиванием символического».7
Все, что аналитический акт производит в отношении невро-
за, лежит в направлении не созидательного производства и не
властного (пере)именования, а соблазнения на уровне жела-
ния Другого, в котором наименование расстройства выявля-
ет не реальность невротической или психотической симпто-
матики, а желание того, кто в анализе находится. Речь идет
о моменте, о котором даже лояльные Фрейду аналитики часто
забывают, как забывают они и о том, что проявленное таким
образом желание структурно опережает их собственное и что
не пациент желает желанием аналитика, как часто по ряду
причин полагают, а, напротив, аналитик находится в зоне, где
невротическое желание субъекта само себя благополучно, не
без посредства аналитика, увенчивает успехом.
По существу единственной особенностью, отличающей по-
зицию аналитика от позиции современного философа или ак-
тивиста, состоит отправление этой позиции из того начального
факта, что из данной зоны ему никуда не двинуться. Именно
признание этого факта — а вовсе не его учреждение — пред-
ставляет собой то единственное, что хоть сколько-то в ана-
литической деятельности напоминает собой т.н. «решение»
или «акт аналитического вмешательства». В этом смысле на

7
Основной работой, закрепившей подобный подход, является клас-
сическое произведение Джудит Батлер «Гендерное беспокойство»: But-
ler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity.New York:
Routledge, 1990. 15
Желание одержимого:

активиста, вступающего с реальностью в отношения, напоми-


Невроз навязчивости в лакановской теории

нающие отношения настойчивого рыцаря с прекрасной дамой,


аналитик похож менее всего. Тем не менее, аналитическое же-
лание участвует в происходящем в области клиники, и следст-
вием этого как раз и является появление психоаналитической
теории, которая служит не объяснением этого желания, а его
репрезентацией, представлением.
У этого желания есть довольно отчетливые контуры, кото-
рые позволяют говорить о том, что «выбор невроза» в анализе
уже произошел. Так, в случае истерического невроза желание
аналитика заключается в желании знать, что истеричка скры-
вает. Именно это и вызывает к жизни ту характерную механи-
ку обращения с истерическим неврозом, в которую с головой
поначалу бросился Фрейд и которая привела в итоге с одной
стороны к бурному развитию его теории, а с другой ко всем тем,
хорошо известным, специфическим злоупотреблениям, кото-
рые были характерны для его выводов о природе истерическо-
го страдания. Сегодня ни у кого нет сомнений, что в ходе этих
выводов Фрейд слишком часто забегал вперед. В то же время
именно его желание наложило отпечаток на характер развития
его размышлений о бессознательном, в котором каждая боль-
шая гипотеза, объясняющая его устройство, в итоге оказыва-
лась слишком «сильной» и по этой причине должна была быть
позднее скорректирована или заменена. Это забегающее вперед
движение также носило следы истерического желания, которое
побуждает желание аналитика обнаруживать готовность потер-
петь неудачу ценой той или иной яркой гипотезы — желание
в своем роде погибнуть как автор на глазах у строгого читателя.
Каким образом с аналогичной позиции можно рассмотреть
невроз навязчивости? Какой отпечаток желание аналитика,
направленное на невротика этого типа, наложило на развитие
фрейдовской теории в целом?
Ответ на этот вопрос осложнен тем фактом, что истери-
ческое желание, представляясь — точнее, будучи желаемым
представляться — бурным и драматичным, без труда нашло
выражение в методологии психоаналитического подхода. Мож-
но заметить, что аналитик лишен в отношении истерии како-
го бы то ни было сопротивления на теоретическом уровне: он
заблуждается в своих гипотезах, но делает это вместе с исте-
16 рическим субъектом. Невроз навязчивости же допускается
Введение

Невроз навязчивости как продукт аналитической мысли


в клинический дискурс на совсем иных основаниях: лишенный
драматизации, хорошо и подробно описанный в медицинской
литературе, он выглядит до такой степени проработанным,
что какое-либо самодеятельное вмешательство здесь на пер-
вый взгляд просто исключено. Характерно, что если описание
истерии в клинической литературе является пластичным, —
вплоть до того, что говорят даже об «эпохальном изменении»
картины истерического невроза, хотя сама истерическая пози-
ция при этом, как известно, никуда не исчезает — то подача
невроза навязчивости остается примерно в одинаковом поло-
жении: его симптоматика не изменяется со временем, и вместе
с этим не претерпевает особых изменений ее описание.
Данный факт необходимо рассматривать не как проявление
клинической устойчивости данного невроза, а как нечто, не-
посредственно обязанное особенностям желания навязчивого
типа: оно на первый взгляд не требует от аналитика особых
подвигов, но не подает ему руки, заводя его в то же время
в ловушку самообмана. Не случайно Лакан иронически на-
зывал анализ навязчивого невротика «медовым месяцем для
психоаналитика». Усмешка несомненно обязана тому, что так
кажется только поначалу. Высокая степень рефлексивности
навязчивого субъекта, его внешняя «самокритичность», его
готовность следовать за указаниями аналитика, контрастиру-
ющая с независимой и сопротивляющейся позицией истери-
ческого субъекта, — все это поначалу обманывает того, кто
надеется найти в обсессике союзника анализу.
На деле именно навязчивый невроз оказывается наиболее
сильным средством соблазнения в аналитике чего-то такого,
что относится не к желанию выманить на свет скрытый объект,
а к рубежам, на которые психоаналитик то и дело отступает
ввиду того, что само по себе удержание аналитической пози-
ции, как мы знаем от Лакана, является невыполнимой задачей.
Если истерический невроз и вызвал к жизни некоторые, говоря
современным языком, неполиткорректные решения Фрейда,
которые в ряде случаев приводили к резкому концу лечения
и которые сам он впоследствии в полной мере готов был рассма-
тривать как свои фатальные ошибки, то невроз навязчивости,
никогда не сбивая аналитика с ног, тем не менее побуждает его
делать тысячу уступок и впадать в непрерывную череду малых
заблуждений, через которые и движется подобный анализ. 17
Желание одержимого:

Так, зачастую вместо того, чтобы вмешиваться посредст-


Невроз навязчивости в лакановской теории

вом переноса в отношения навязчивого невротика с его Бла-


гом — в основном, анального характера — аналитик то и дело
невольно начинает эти отношения поддерживать. Уступая
рассудительности такого анализанта, его рационализациям,
его обучаемости и всегдашней готовности увидеть «свой ана-
лиз» со стороны, аналитик то и дело незаметно для себя теряет
нить, и аналитический процесс провисает как бечева воздуш-
ного змея в мертвой зоне. Если в ходе анализа истерического
невроза сообщаемое анализанту часто носит невыносимый для
последнего характер, — что снова указывает на желание ана-
литика в свете истерической позиции, в которой истерическое
отрицание вызывает со стороны аналитика подмеченный Лака-
ном андроцентричный, фаллический напор, который призван
запирательство преодолеть — то в случае невроза навязчи-
вости аналитик всегда искушаем компромиссами, вовлекаясь
в ту экономику, из которой сам навязчивый невроз и вышел —
экономику обменов и выдвижения условий, которая по суще-
ству является основой конструкции обсессивного субъекта.
В сеть этих компромиссов аналитик и попадает в том слу-
чае, если оказывается не подготовлен или подготовлен лишь
со стороны узко клинической. Именно по этой причине невроз
навязчивости является бессознательным самого аналитика
и, шире, бессознательным психоаналитической теории в це-
лом. Если истерия позволяет сделать вывод о самом наличии
желания аналитика, побуждая его предъявить свое влечение
к объекту, скрываемому истеричкой, напрямую, то невроз на-
вязчивости играет совершенно иную роль — он говорит о том,
что изначально вытеснено за пределы самого психоаналити-
ческого знания. Именно в этом смысле он является логически
«вторичным» по отношению к истерии. Вторичность эта, таким
образом, носит внутренний для самой позиции аналитика ха-
рактер, не связанный ни с частотой распространения данного
типа невроза в популяции ни с историей медицинской науки.
Это является одной из главных причин того двусмысленно-
го положения, которое навязчивый невроз занимает в аналити-
ческой истории, где ему так и не удается выйти на первый план
в облике, который не содержал бы в себе черты теоретическо-
го формализма. Риторика, в которой о неврозе навязчивости
18 ведут речь после Фрейда, является не столько психоаналити-
Введение

Невроз навязчивости как продукт аналитической мысли


ческой, сколько нейтрально-врачебной — в ней больше кон-
статации, чем эвристичности. Эта маргинализация обсессии
резко контрастирует с двумя соседствующими крупными но-
зологическими единицами — истерией и психозом — которые
в разное время подверглись активной «философской депато-
логизации» и получили культурно-политическую значимость,
а вместе с ней и частичку активистской доблести.
За честь невроза навязчивости охотников побиться не на-
шлось, и это может означать только то, что он затрагивает по-
зицию аналитика гораздо глубже и сильнее, нежели соседству-
ющие расстройства. Исследованию, таким образом, подлежит
сама эта затронутость, поскольку именно она, по всей видимо-
сти, создает область, которая в желании аналитика соответст-
вует работе с неврозом навязчивости.

19
Глава 1 О началах
субъекта
навязчивости

Стандартная психоаналитическая пропедевтика обычно на-


чинает с перечисления существующих видов невротических
расстройств как равноценных — невроз навязчивости в этом
списке обычно следует за истерий и предстает в качестве
ее альтернативы — субъект обречен в своем неврозе следо-
вать путем совершенно определенным. Это отвечает замыслу
Фрейда, который с самого начала сопротивлялся искуситель-
ной возможности представить нечто вроде комплексного не-
вротического расстройства. Навязчивость нигде с истерией не
смешивается и представляет собой совершенно отдельный тип
патологической структуры.
Тем не менее, это не означает, что для навязчивого невроза
здесь сделано все возможное и потенция его обособления ис-
черпана. Даже самое тщательное различие этих двух базовых
невротических предрасположенностей не защищает их от ге-
нерализации на медицинской почве. Навязчивость в ней пред-
стает таким же симптоматическим комплексом как эпилепсия
или паркинсонизм — оптика, которой Фрейд временами не из-
бегает и которая была в определенной степени нужна ему для
того, чтобы не покинуть пределы врачебного знания.
При этом он сам более других оказался заинтересован в том,
чтобы от этих, в первую очередь стилистических пределов
медицинского дискурса отказаться. Все, что Фрейд проделы-
вал в отношении своего предмета, доказывало, что, невзирая
на изъявления лояльности медицинскому дискурсу, историю
своего предмета он пишет заново, и в этом смысле все учеб-
но-экзаменационные стереотипы в подаче тематики неврозов
лишь сковывают его продвижение. Это снова особенно ярко
20 сказывается именно в случае невроза навязчивости: так, если
Глава 1

О началах субъекта навязчивости


ту же истерию охотно используют как доказательство суще-
ствования нервных расстройств, будто бы сопровождающих
общество на всем протяжении его истории — пресловутый
hysterus авторы медицинских учебников стереотипно возводят
еще к античности — то невроз навязчивости сопротивляется
подобному внеисторическому безразличию. С точки зрения
психоаналитического подхода это делает его более достовер-
ным и благодарным объектом исследования — даже не говоря
этого напрямую, Фрейд не мог не оценить ту свободу, которой
он располагал, изучая историю расстройства, становление ко-
торого вершилось буквально на его собственных глазах.
При этом авторы медицинского происхождения уделяют
много внимания вопросам анамнеза обсессивного невроза, но
при этом обходят, как лежащий вне их интересов, вопрос о про-
исхождении самих структур навязчивости. Психоанализ пона-
чалу, ввиду преобладания у его истоков медицинской основы,
оказывается в точно таком же положении, хотя оно и вызыва-
ло у Фрейда смущение совершенно особого плана, заставив его
совершать хорошо известные нападки на психиатрию.1 Тем не
менее, сам Фрейд по всей видимости не пользовался в полной
мере теми средствами, которые могло бы дать ему размежева-
ние на базе психоаналитического дискурса — на это указывает
в том числе некоторое смещение, запаздывание психоаналити-
ческой инициативы относительно себя же самой.
Запаздывание это, тем не менее, преодолевается в тот мо-
мент, когда психоанализ вступает в определенные отношения
с философским знанием. Эти отношения также организованы
довольно сложно: для начала анализу пришлось отвергнуть вя-
лые измышления философов о предметах, будто бы близких
к теме бессознательного, чтобы потом, выдержав своего рода
карантинный период, вернуться на философскую территорию
совсем с другими требованиями, классическим примером кото-
рых остаются знаменитые «Ответы» из 17-ого лакановского
семинара.2 Требования эти были сформулированы так афори-
стично, что они и сегодня не находят понимания в профессио-
1
Наиболее концентрированно представлены в работе: Фрейд З.
Общая теория неврозов. 16-ая лекция. Психоанализ и психиатрия. //
Введение в психоанализ. СПб., 1999.
2
Имеется в виду «Разговор на ступенях Пантеона» // Ж. Лакан.
Семинары. Т. 17. Изнанка психоанализа. М., 2008. 21
Желание одержимого:

нальной среде — в те моменты, когда Лакан предъявил их пра-


Невроз навязчивости в лакановской теории

ктически напрямую, его слова не вызвали у читателей ничего,


кроме глубокого шока.
Тем не менее, именно благодаря тому, что эти требования
прозвучали, возникает возможность снова заговорить о проис-
хождении невротического образования, присутствие которого
в психической жизни субъекта до сих пор вызывает у дискурса
медицинской науки желание говорить о них как о «расстройст-
вах», хотя, как замечал уже Фрейд, нет ни малейших основа-
ний использовать в их отношении терминологию, принадлежа-
щую традиционному спектру здоровья и болезни. Точно так же
склонность преподносить все в рамках псевдодиалектической
системы отношений индивида с окружающей его средой, об-
наруживает все более нарастающую неспособность говорить
о неврозе иначе как о дефекте развития, носящем защитно-
приспособительный характер — в этой двусмысленной дилем-
ме, где роль здоровья берет на себя сама болезнь, и находятся
медицинские воззрения.
Все это подталкивает к убеждению, что происхождение не-
вроза навязчивости, который все больше обнаруживает себя
как господствующее невротическое состояние современности,
необходимо искать в сферах, куда, как справедливо замечал
Фрейд, рассуждение врача никогда не заходит. Не заходит
туда, впрочем, и мышление социолога — второй фигуры, к ко-
торой перешло ведомство рассмотрений и оценок после того,
как медик уступил свое место на арене производства знания
социальному критику.
Точно такого же рассмотрения достойны прочие синдро-
мы и состояния, с которыми субъект столкнулся неожиданно
и сравнительно недавно, будучи не в состоянии в то же время
понять, откуда они взялись. Состояния эти находятся в центре
внимания многочисленных материалов на психологическую
тематику — агорафобии, панические атаки, деперсонализа-
ции и дереализации. У объяснений, которые этим сенсациям
адресуются, есть нечто общее: все они пропитаны стихийным
антропологизмом и подаются не иначе как с глобальным исто-
рическим размахом. Винят при этом, как правило, «современ-
ность», которая таким образом выступает в роли кризиса циви-
лизационного масштаба, своего рода тестирования предельных
22 психических возможностей субъекта. Гипотеза, будто бы этот
Глава 1

О началах субъекта навязчивости


кризис предъявляет к ментальной выносливости требования,
выдержать напор которых субъект не в состоянии, отчего
и впадает в невроз, по существу ничем не подтверждена, но
при этом остается популярной, а ссылка на современные ме-
диа и технологии, приводящие человечество в столь плачевное
состояние, является чуть ли не официальной версией происхо-
дящего.
При этом нет никаких доказательств существования каких-
либо нагрузок или скоростей, которые могут оказаться для
субъекта чрезмерными. У Фрейда, во всяком случае, на это
нет ни намека — риторика каких-либо «нервных перегрузок»,
которой уже тогда злоупотребляли отдельные врачи, была
ему не свойственна; для описания субъекта, столкнувшегося
с симптомами подобного типа, Фрейду вполне хватало концеп-
та «тревоги» (Angst). Тем не менее, после Фрейда и его первых
учеников, более-менее твердо державшихся его экономной ри-
торики, не терпящей лишних понятий, все подобные состояния
полностью перешли под ведомство психотерапии разных ви-
дов, мастей и языков, чему немало способствовало то, что сам
Фрейд, как известно, оставил эту базовую тревогу без объекта.
Восполнить вызывающую, оставленную Фрейдом нишу
можно было только полностью оставив медицинский дискурс
со всеми его смысловыми последствиями — и движение в сто-
рону от них происходит не ранее, чем для расставания с ними
появились, как выражаются марксистские исследователи, не-
обходимые предпосылки. Сегодня, после лакановского вмеша-
тельства, прежние ссылки на «темперамент» или «характер»
звучат так же экзотично как и ссылки на «врожденную консти-
туцию». Тем не менее, медицинская оптика до конца не преодо-
лена, постольку на ее место так и не заступил до конца другой
способ тематизации невротического. По существу, в практиче-
ском психоанализе постмедикалистская эпоха так и не насту-
пила — аналитики, даже невзирая на известное лакановское
заявление, что «анализ не лечит», все равно рассматривают
себя попутчиками, сподвижниками врача. Это положение со-
храняется даже там, где работы Лакана являются приоритет-
ными и где есть все основания для опоры на них.
Начатое Лаканом размежевание на основе обозначенного
им «дискурса психоаналитика», таким образом, не заверше-
но, и фактически можно утверждать, что для него на текущий 23
Желание одержимого:

момент едва ли подготовлены основные пути. Тем не менее,


Невроз навязчивости в лакановской теории

двусмысленное сотрудничество с дискурсом медицины стано-


вится для психоанализа все более тягостным, а ложность его
положения со временем усиливается.
В то же время это не означает, что, разорвав с «врачебным
делом», психоанализу необходимо вернуться к «философии»
или «философской мысли», поскольку дискурс, который пред-
ставляет эту мысль, также не является аналитическим. Факти-
чески, он не оставляет психоанализу места — и это происхо-
дит даже в тех случаях, когда современные философы пишут
о психоанализе или используют элементы его теории.
Происходит так потому, что философский дискурс — это
высказывание о субъекте, отношения которого с тем, что пси-
хоанализ называет «знанием», организованы как призыв обра-
тить к этому знанию свое желание. Это не означает, что в этом
он тождественен дискурсу научному — речь в философском
высказывании не идет о «новом знании». Тем не менее, предпо-
лагается, что знание, которое ищет философ, каким-то образом
затерто, отсутствует в кругу публичного высказывания — на-
пример, прикрыто ходом повседневности или потребительской
иллюзией. Требование философии, таким образом, заключает-
ся в призыве освободить для этого знания место в речи.
Именно это делает дискурс философии непсихоаналитич-
ным — а вовсе не то, что он «абстрактен» и не соприкасается
с непосредственным личным опытом субъекта. Психоналити-
ческий дискурс точно так же не имеет к этому опыту непо-
средственного отношения — именно здесь разного рода экзи-
стенциальные психотерапии, сделавшие на психоанализ свою
ставку, сбиваются с пути, настойчиво и бесплодно требуя от
анализа того, что не является его продуктом в принципе.
Психоаналитическое высказывание не предлагает знания
и не создает его. При этом оно имеет тот же предмет, что и фи-
лософия — не в том смысле, что оно занимается условиями
постижения действительности или формированием этической
повестки. Для психоаналитического подхода важностью обла-
дают последствия того, что философия предъявляет в качестве
«знания» — последствия вызванных таким образом филосо-
фией изменений в позиции субъекта. Все это имеет значение,
поскольку, как намекает лакановский подход, искать исток не-
24 вротизации современного типа, сопровождающегося пришест-
Глава 1

О началах субъекта навязчивости


вием субъекта навязчивости, психоанализу предстоит именно
здесь.
Крупнейшее философское событие, сформировавшее этот
исток, у всех на слуху — это пресловутый картезианский пе-
реворот. Сказано о нем в разных источниках очень много, но
эти высказывания, тем не менее, в целом остаются в рамках
одного и того же дискурса. Даже в том случае, когда достиже-
ние Декарта сегодня опровергается в пользу какой-либо «дру-
гой субъектности» или ее отсутствия, мы все еще имеем дело
с философским мышлением — в текстах такого рода, возмож-
но, меняется содержание и политическая позиция, но не ме-
няется установка относительно «знания» — то есть, позиция
собственно акта высказывания. По этой причине, невзирая на
общепризнанную масштабность картезианского события, су-
ществует такие его следствия, которые даже и сегодня остают-
ся недоступны для оценки. Тем не менее, они касаются всех,
и философия всегда об этом подозревала, по умолчанию пред-
полагая, что после этого переворота существование субъекта
никогда уже не будет прежним.
С точки зрения философии субъект, благодаря этому пере-
вороту, встает в позицию, где его новоприобретенное философ-
ское Я становится, как верно заметили анархисты, сделавшие
из этого единственно возможные выводы, его «собственно-
стью». В период, подготовивший возникновение психоанализа,
когда все же выяснилось, что субъект владеет собой не слиш-
ком хорошо и что его Я всей картины происходящего не ис-
черпывает, эта убежденность была поколеблена, но лишь как
неудавшееся притязание. Обвинение картезианского субъекта
в слишком большом куше власти, который он вознамерился
сорвать — вот основное настроение периода постколониалист-
ского разочарования, если свести к двум словам его програм-
му — или, точнее, движущий им аффект. При этом уверенность
в том, что кое-что в этой области субъекту все же удалось за-
получить, остается незыблемой, и ее подтверждением служат
те разнообразные обломки прежнего философского величия,
во взаимоотношениях с которыми субъект сегодня никак не
может определиться.
Так это выглядит со стороны современной философии, вы-
ражающей по поводу картезианского кутежа свое возмущение,
и по этой причине то, что в совокупности она производит в по- 25
Желание одержимого:

следнее время, особенно в областях затронутых марксизмом,


Невроз навязчивости в лакановской теории

не вызвало бы у Фрейда никаких диагностических затрудне-


ний. Более того, еще в дофрейдовский период этот продукт уже
был назван по имени — это рессентимент, вина, сопровождае-
мая подавляемым возмущением. Поскольку вина как известно
в психоаналитической перспективе противоречит стыду, от-
правление ее закономерно носит бесстыдный характер, о чем
Лакан прямо и в то же время труднопостижимо для привыкше-
го к философии читателя и говорит в самом актуальном, пол-
ностью посвященном проблеме современности, единственном
в своем роде семинаре «Изнанка психоанализа».3
При этом еще ранее, шаг за шагом, начиная с самых первых
лекционных циклов Лакан корректирует и заменяет привычное
значение картезианского свершения, одновременно возвращая
тем самым и фрейдовскому начинанию тот смысл, который был
перетолкован и утрачен в пользу представления о Фрейде как
о самом амбициозном картезианце современности. Весь лака-
новский проект — это возражение расхожему мнению, пред-
ставившему Фрейда в качестве рыцаря, стоящего на границе
освещенной лучами осознанности территории, отделенной от
мрака неприсвоенной субъектом инстинктивности. Представ-
ление о соотношении сознания и бессознательного как тени
и света, привнесенное именно философами, само по себе увело
в тень реальные последствия картезианского переворота.
По этой причине лакановское вмешательство не сводится,
как порой считают, к снятию акцента с инстанции Я и пере-
носу внимания на бессознательное, получившее таким обра-
зом статус новой структурированной осмысленности. Смысл
лакановского обращения к Декарту в ином — лакановская
психоаналитическая пропедевтика показывает, что граммати-
ка картезианского заявления создает в субъекте зону новой
тревоги. Именно картезианская программа ответственна за
появление бессознательного в известном нам сегодня облике.
Картезианское Я, в отличие от того, что о нем думают, само по
себе бессознательно — во всяком случае, бессознательны все
основные последствия его самоутверждения. Тревога, которую
в европейском субъекте пробудило его же собственное, произ-

3
Лакан Ж. Семинары. Т. 17. «Изнанка психоанализа». М., 2008.
26 Глава XIII «Власть невозможного», с. 228-246.
Глава 1

О началах субъекта навязчивости


несенное устами Декарта, высказывание, пошла на образова-
ние бессознательного, определив его структуру и сделав шаг
в сторону создания предпосылки для того, что в аналитической
оптике в дальнейшем получит наименование «симптома».
Подобный взгляд противоречит воззрениям философской
современности и позволяет разорвать с представлением, окру-
жающим фрейдовский анализ и полагающим, что бессозна-
тельное является чем-то сродни мифу, родовому преданию,
пришедшему к нам из досовременных обществ и якобы заглу-
шенному самоуверенной картезианской речью. Речь эта у Ла-
кана перестает выступать неким заблуждением, морок кото-
рого необходимо с себя сбросить — мнение, к которому часто
склоняются самые разнообразные интеллектуальные движе-
ния ближайшей современности, критикующие картезианство
как историческое недоразумение, которое можно подвергнуть
коррекции в том числе с помощью упора на ту или иную кон-
цепцию бессознательного. Вопреки этому, прибегнув к калам-
буру можно сказать, что Декарт, думая, что создает сознатель-
ного субъекта, создал субъекта бессознательного как субъекта
желания, устроенного совершено особым образом.
Все это резко меняет привычную оптику — в том числе и ту,
с точки зрения которой философы и критики современного об-
щества рассматривали, использовали и популяризировали уче-
ние о бессознательном. Увидеть ограниченность этого исполь-
зования — означает приступить к созданию другого подхода
и другого дискурса, который задействует психоаналитическую
мысль в ее наиболее неразработанных после Фрейда аспектах.
В первую очередь это касается феномена невротизации, по-
скольку мысль промарксисткой направленности уже выразила
свое мнение о происхождении этих состояний. Типичное объя-
снение у всех на слуху и сводится к повреждающему влиянию
общества капиталистического производства и потребления,
которое приводит к нарастанию изолированности индивида,
росту тревоги и развитию внутреннего конфликта. В этой оп-
тике психоанализ предстает паллиативным подходом, кото-
рый не только ничего не способен поделать в отношении это-
го положения, но и со своей стороны усиливает его тем, что
подкрепляет изоляцию посредством индивидуальной работы
и аналитического сеттинга, воспроизводящего отчужденные
отношения меркантильного общества. 27
Желание одержимого:

Слабейший пункт этой рабочей гипотезы, которую, как


Невроз навязчивости в лакановской теории

правило, рассматривают как нечто аксиоматическое, состоит


в локализации места тревоги. По существу, даваемое филосо-
фами объяснение ее происхождения оказывается внепсихоана-
литическим. Приписывать причину тревоги внешним обстоя-
тельствам, — какими бы могущественными и фатальными они
ни были, — означает выпадать из мира понятий, созданного
Фрейдом, в котором источником тревоги должно являться не-
что внутреннее. При этом, говоря о «внутренних источниках»,
Фрейд не исходил из наивно-метафизического посыла. Тексты
Фрейда нельзя рассматривать и критиковать с точки зрения
деконструкции оппозиции «внутреннего и внешнего» — их
склад задан дискурсивностью иного порядка и должен полу-
чать толкование в соответствии именно с ним. Другими сло-
вами, в этих текстах нет ничего наивного или самоочевидного.
Отсутствие самоочевидности подтверждается тем фактом,
что фрейдовский текст может получить толкование лишь ре-
троактивным образом, задним числом. Именно в этом и состо-
ял смысл лакановского вмешательства: речь не о том, что Лакан
монополизирует Фрейда, поняв его единственно правильным
образом. Обращение Лакана является восполнением Фрейда
там, где происхождение интересующего Фрейда предмета —
бессознательного — уходит корнями в область, о которой сам
Фрейд не мог в то время поставить вопрос, но которая является
оправданием избранной им эвристической стилистики.
Область эта находится в ведомстве философии, но при этом
выскальзывает из ее дисциплинарности, поскольку философ-
ский подход состоит в разыскании, анализе и оценке различ-
ных истинностных способов высказывания о сущем. Психоа-
нализ же подходит к этому с иной стороны — для него это
область неотвратимых последствий некоторых из сделанных
в философском дискурсе высказываний, само озвучивание ко-
торых необратимо изменило конфигурацию и параметры субъ-
ективности.
С данной точки зрения источник тревоги следует искать
в этом изменении — и именно в этом смысле данный источник
является «внутренним». Говоря о том, что нечто, участвующее
в образовании бессознательного желания, исходит «изнутри»
субъекта, Фрейд метонимическим образом указал на тот факт,
28 что оно восходит к дискуссиям философов. Дискуссии эти
Глава 1

О началах субъекта навязчивости


во многих смыслах носили предположительно «внутренний»
характер — здесь речь метафорически может идти об узости
и замкнутости собственно философского сообщества, но она
также идет и о внутреннем характере структурных изменений
в самом субъекте современности, которые опережали актуаль-
ный экономический и политический контекст.
Тем самым вопрос о происхождении невроза — и, в частно-
сти, невроза навязчивости — ставится Лаканом в совершенно
иной плоскости. Ни внутренний душевный конфликт, ни кор-
румпированность социального устройства, ни даже само бес-
сознательное не являются его носителями. Образующая его
тревога прорывается со стороны высказывания, которое лежит
у истока учреждения субъекта — высказывания, превратив-
шегося в его самоутверждение. С этой точки зрения убежден-
ность, что заявление Декарта было понапрасну упорствующей
в себе неудачей разума, что оно представляло собой выдачу
желаемого за действительное просто отбрасывает тревогу,
ворвавшуюся в мир субъекта вместе со сделанным заявлением.
Точно так же необходимо относиться к постколониалистским
концепциям, увидевшим следствием этого высказывания лишь
репрессивный, «фаллический» эффект, который должен быть
компенсирован на политическом уровне — концепции эти так-
же скрывают определенную тревогу.
Вопреки им следует настаивать на том, что история с кар-
тезианским высказыванием является незавершенной и что
восприятие ее в качестве устаревшей и активное постколони-
алистское покаяние на ее счет не затрагивают ее следствий,
приведших к появлению фрейдовской науки о бессознатель-
ном. Целью этой науки первоначально являлось указание на
присущее субъекту глубокое замешательство, на момент вну-
треннего преткновения, выражавшийся в пресловутых «не-
рвных расстройствах». Фрейду удается объяснить некоторые
особенности этого замешательства через привлечение концеп-
та «бессознательного» — рискованный ход, бесспорный выиг-
рыш которого позднее обернулся возвращением обскурантизма
как в философской, так и психоаналитической областях. При
этом превращение невроза в главный предмет исследования
закрыло собой начальный повод для появления анализа — то
самое, что чувствительный к этой подмене Лакан впоследст-
вии назовет «тревогой». С тех пор этот лакановский концепт 29
Желание одержимого:

успел стать поводом для точно такого же количества злоупо-


Невроз навязчивости в лакановской теории

треблений, как и концепт «бессознательного», и превратиться


в точно такую же пустую, внеисторичную универсальность.
Тем не менее, местом его приложения остается то вполне кон-
кретное — и в то же время трудноуловимое — замешательст-
во, которое Фрейд застает в качестве одной из основных черт
субъекта своего времени и которая привлекает его внимание,
притом что оптика, позволившая ему уловить данный момент,
и сегодня остается недостаточно хорошо освоенной и скрытой
за отдельными эпизодами его учения.
Сам Фрейд называет эту черту «неудобством», Unbehagen.
Неоднократно указывалось, что один из традиционных пере-
водов «неудовлетворенность» не совсем уместен, притом что,
как это ни странно, оказывается вполне уместен нейтральный
«дискомфорт». Сам спектр значений термина указывает на
то, что речь идет не о разочаровании или лишенности чего-
либо (направление мысли, уводившее последователей, — на-
пример, фрейдомарксистов, — зачастую в не совсем верном
направлении и приведшее их в итоге к поискам перспективы
для субъекта в области грубо понятой сексуальной разрядки).
Напротив, у Лакана речь идет не столько о запрете на удовлет-
ворение и вытекающей из него фрустрации, сколько о некоей
изначальной сбитости субъекта с толку, его специфической
дезориентации в пространстве. Как это ни противоречит по-
пулярному способу чтения Фрейда, любой смысл, связанный
в анализе с сексуальным удовлетворением, оказывается таким
образом перед этой дезориентированностью вторичным.
То, что Фрейд относит эту дезориентацию на счет всей куль-
туры в целом, следует приписать, по всей видимости, искуше-
нию универсального антропологизма, которое было харак-
терно для его эпохи. Антропологизм этот и сегодня остается
крайне соблазнительным. В тоже время часто умалчиваемый
момент заключается в том, что у Фрейда не было ни малейшей
возможности судить об этой дезориентации за пределами того
исторического момента, в котором был укоренен со своим ана-
литическим желанием он сам. Момент этот достаточно широк
и не ограничивается лишь тем, что доступно аналитическому
наблюдению непосредственно — Фрейд это чувствовал и по-
тому требовал, чтобы психоанализу было позволено судить
30 обо всех явлениях жизни, включая также и те, что могут быть
Глава 1

О началах субъекта навязчивости


почерпнуты из литературы, искусства, философских измыш-
лений и прочих источников. Тем не менее, нет никаких осно-
ваний предполагать, что пресловутое Unbehagen характерно
для каких-либо еще исторических периодов, кроме преслову-
той «современности», и что это каким-то образом выходит за
пределы так называемых «Gegenwartsprobleme».4
Принадлежность к этим «Gegenswartsprobleme» не означа-
ет, что современность необходимо понимать как совокупность
известных нам явлений «современной жизни» — таких как
кризис религиозного сознания, прогресс технологий, развитие
медиа и т.п. — все те признаки, по которым современность
опознается чисто феноменологически.Сам тезаурус Фрейда,
где всем этим вещам отводится поразительно мало места и где
господствует совершенно иная лексика, указывает на то, что
его мысль имеет своим следствием также иное определение
«современности». Современность для Фрейда — это пробу-
ждение тревоги по поводу возникновения сознания, которое
имеет своим следствием образование бессознательного.
При этом вместо того чтобы спросить, каким образом созна-
ние может иметь следствием свою противоположность, следу-
ет скорее спросить, что это за сознание. Поиск ответа на этот
вопрос должен продемонстрировать, что Фрейд заведомо ста-
вит под удар все настойчивые попытки ученых тематизировать
«сознание», воспринимающих его как некий изначально дан-
ный и универсальный феномен. Часто современные исследо-
ватели сознания наивно указывают, что в своих попытках они
опираются в том числе и на Фрейда и что именно он открыл
для психологии возможность развивать эту тему. Этот довод
рассыпается при более требовательном чтении фрейдовских
работ, поскольку для Фрейда сознание не является ни универ-
сальной способностью, ни феноменом психики. В психоана-
литической перспективе сознание представляет собой особое
положение, в которое субъект попадает, когда оказывается
перед знанием определенного типа — и в данном случае это
то самое знание, которое оказалось за кадром в тот момент,
когда Декарт предлагает свою систему, где ошибочно выдает
за знание то, что ему удалось сформулировать. Картезианский
акт достигает успеха лишь в одном — он учреждает нечто, но

4
Проблемы современности (нем.) 31
Желание одержимого:

при этом то, что он учреждает, вопреки надеждам Декарта на


Невроз навязчивости в лакановской теории

«ясность и отчетливость», оказывается непредставимым и для


субъекта неусвояемым.
Момент этот примечателен сегодня тем, что он наносит еще
один удар по рожденной в современной философии концепции
политического активизма, несомненно возникшего в том чи-
сле благодаря тому остаточному доверию, которое философ-
ское размышление все еще к Декарту испытывает. Основной
проблемой этой концепции является то, что она очевидно не
учитывает базового наблюдения Фрейда, согласно которому
любое ясно выраженное намерение, ища воплощения, имеет
в итоге своим следствием отнюдь не то, что помещено в фокус
цели изначально. С этой точки зрения надежда на политиче-
скую силу акта разоблачается, превращаясь в то, чем она по
существу и является — наивным секулярным заклятием, свет-
ской магией современного типа.
Та же ставка на перформатив как на микроакт символи-
ческого творения и преодоление вечной, присущей субъекту
социальной немощи, опровергается тем, что в основе совре-
менности лежит изначальная мизкреация, промахнувшаяся
попытка творения. Именно здесь находятся истоки того, что
через ряд складывающихся после Декарта культурных условий
впоследствии опознается как «невроз». Представляя в расхо-
жем восприятии область чисто индивидуального «неудобства»,
невроз скрывает свое происхождение, заставляя психологиче-
скую науку или философию пускаться по его следу, разыскивая
закономерности в той области, где общность случаев представ-
лена схожей симптоматикой или же социальными условиями.
При этом социальность всегда предстает в том виде, в котором
в ней нет ничего, что не годилось бы на выделку той же «инди-
видуальности», что в итоге уводит вопрос в тупик.
Необходимо вывести вопрос о неврозе из пределов этой
ложной диалектики «индивидуального и общественного»
и предоставить базу для описания обсессии — поскольку имен-
но она, как предстоит показать, является матрицей невротиза-
ции современного типа. Для начала необходимо рассматривать
как симптоматические те интеллектуальные приемы, которые
размечают поле публичных дискуссий последних двух столе-
тий — холивары между частным и публичным, теоретическим
32 и практическим, диегетическим и экзистенциально пережи-
Глава 1

О началах субъекта навязчивости


тым, обыденным и трансгрессивным. Неустанно разрабатыва-
емые паллиативные варианты перехода от одного к другому, об
которые постоянно запинается субъект, представляют собой
не что иное, как выражение недоумения по поводу вездесущно-
сти пресловутого Unbehagen — здесь мысль Фрейда вовсе не
является каким-то наивным или слишком смелым обобщением.
Не является эта мысль и чистой психологией, поскольку речь
идет о впечатлениях и опыте, которые субъект не получает ни
из своего окружения, ни непосредственно через «историче-
ский контекст». Лежащая в основе невроза коллизия не дана
субъекту ни в памяти, ни даже — необходимо признать это
с самого начала — в бессознательном.
В этом смысле вся теория «первичной травмы», оказавшая
огромное влияние на публицистику середины 20 века, оказыва-
ется устаревшей — она завершила свою историческую миссию
адаптации фрейдовского учения к представлениям прошлого
столетия. Лежащий в основании этих представлений биогра-
фический психологизм принес Фрейду славу, но оценивая по
достоинству некоторые измерения его текстов, традиция их
изучения систематически отбрасывала иные. Обратившись
к ним, можно восстановить значение феномена обсессии, отве-
тив тем самым на фрейдовское требование отнестись к нему со
всем вниманием, которое необходимо удерживатьдо тех пор,
пока это требование не будет выполнено.

33
Глава 2 Симптом
навязчивости:
от образа
к образованию

При попытке составить то, что можно было бы назвать


«аналитическим портретом» навязчивого невротика мы стал-
киваемся с затруднением, состоящим в том, что черпать пред-
ставление о нем приходится в основном из источников, язык
которых не является психоаналитическим. Широкая публика
знакомится с обсессивным типом по текстам большой психиа-
трической школы, и в этом есть определенные трудности куль-
турного порядка. Для тех, кто не является психоаналитиками,
невротик такого рода представлен причудливыми симптомами,
которые если не фактически — поскольку классического не-
вротика навязчивости можно порой встретить и сегодня — то
во всяком случае стилистически устарели так же, как устарела
в свое время «большая истерия» с arcus hystericus. Даже если
навязчивые действия, ритуалы, ментизм и прочие аутентичные
проявления классической обсессии в ряде случаев выдержали
испытание временем, тем не менее, связь между этими сим-
птомами и собственно «субъектом навязчивости» слаба и не-
очевидна.Она стала неактуальной точно так же, как и связь
«больших симптомов» истерии с так называемой «истеричкой»,
которую мало-помалу открывал для себя Фрейд, обнаружив,
что даже самый классический и хрестоматийный случай бо-
лезни, будучи подвергнут анализу, скрывает под собой нечто,
недоступное ни языку ни глазу психиатра.
В случае же невроза навязчивости связь эта, покуда ее
поддерживают, дополнительно скрывает факты, касающиеся
34 вопроса этиологии. Если в отношении истерии Фрейд часто
Глава 2

Симптом навязчивости: от образа к образованию


и почти не шутя говорил об «эпидемиологическим анамнезе»,
то в случае невроза навязчивости речь без преувеличения идет
о культурно-исторической эндемии — факт, который карика-
турно вычурная симптоматика навязчивости из медицинского
словаря просто-напросто игнорирует.
Именно по этой причине Лакан предлагает в своих «Семи-
нарах» совершенно иное описание невротика навязчивости,
призванное не столько дополнить данные медицинского ди-
скурса, сколько практически с нуля начать работу восстанов-
ления аналитической структуры субъекта этого типа. Описа-
ние это на первый взгляд не содержит почти ничего из того,
что позволило бы нам узнать описываемую фигуру — так, там
почти нет ни слова о стереотипных компульсивностях и про-
чих симптоматических явлениях, известных нам из справоч-
ной литературы. Лакановский невротик навязчивости — это
малознакомый для большинства читателей персонаж. Тем не
менее, не так уж неуместно будет спросить, откуда этот пер-
сонаж взялся.
На самом деле, основы его закладываются уже у Фрейда, ход
наблюдений которого все дальше уводил его от восприятия на-
вязчивости как набора симптоматических мероприятий, в кото-
рых субъект упорствует и которые доставляют ему неудобство,
хотя отказаться от них он тоже не в состоянии. При этом про-
исхождение этих мероприятий в эпоху Фрейда систематически
получало два противоположных объяснения, одно из которых
упирало на причудливый и чуждый самому субъекту характер
навязчивых действий, а другое, напротив, приписывало их «осо-
бому личностному складу». Эта противоположность в то время
не смущала специалистов — оба типа объяснений могли однов-
ременно фигурировать в рамках одного и того же краткого спра-
вочного описания. Тем не менее, именно Фрейд подметил, что
речь в подобных материалах идет ни о чем ином как о рациона-
лизациях, которые выступают по отношению к навязчивости не
метаязыком независимого типа, а скорее ее жертвой. В теоре-
тическом разборе Rattenman’а Фрейд и за собой замечает огрех
подобного типа, фиксируя его в формулировке, которая тогдаш-
ним читателям должна была казаться чисто иллюстративным
уходом в сторону, но которая сегодня должна быть расценена
как принципиальное замечание, касающееся уязвимой позиции
аналитика перед лицом обсессии: 35
Желание одержимого:

Данное мною в 1896 году определение навяз-


Невроз навязчивости в лакановской теории

чивых представлений, где они являются «пре-


образованными, вернувшимися из вытеснения
упреками, которые всегда относятся к доставив-
шему удовольствие сексуальному действию, со-
вершенному в детские годы, — сегодня мне ка-
жется уязвимым по форме, хотя оно составлено
из наилучших элементов. Оно чересчур стреми-
лось к унифицированию и взяло в качестве образ-
ца процесс у самих больных неврозом навязчи-
вости, которые с присущей для них склонностью
к неопределенности мешают в одну кучу самые
разнообразные психические образования в каче-
стве «навязчивых представлений»...

На ходу внося необходимую правку, Фрейд замечает:

На самом деле корректнее говорить о «навяз-


чивом мышлении», подчеркнув, что навязчивые
образования могут иметь значение самых разноо-
бразных психических актов.1

Этим малозаметным и незначительным на первый взгляд


заявлением Фрейд практически полностью порывает с дискур-
сом медика. То, что ранее казалось невротической наклон-
ностью конституционного характера, реализация которого
крайне туманно связана с пресловутым «влиянием среды», —
аргумент, абстрактная рациональность которого находится
вровень с его бредовостью — усилием Фрейда превращается
в структуру, в которой пресловутая туманная «невротическая
личность» преобразуется в систему психических образований,
а бросающиеся в глаза навязчивые особенности этой личности
переходят с уровня клинических симптомов на уровень, кото-
рый Лакан впоследствии назовет «Воображаемым», поскольку
для определения обсессивной структуры значение имеют во-
все не они.
Именно этот шаг определил теоретический натиск, возмож-
ностью которого фрейдовские аналитики не воспользовались

36 1
Фрейд З. Заметки об одном случае невроза навязчивости, с. 83.
Глава 2

Симптом навязчивости: от образа к образованию


в полной мере и который был реализован лишь Лаканом. Тем не
менее, уже у Фрейда обнаруживаются практически все его ком-
поненты. Шаг этот позволяет разорвать с установками, которые
окружают психоанализ и часто оказываются более живучими,
чем предпринимаемое психоаналитиками распространение до-
ступного им знания. Так, популярной остается убежденность,
будто невротик навязчивости, как и любой невротик вообще,
не в курсе устройства своего страдания и что знание об этом
ему так или иначе сообщает аналитик. Это предположение
было опровергнуто Лаканом в отношении истерического невро-
за, который, как теперь известно, целиком соткан из продукции
знания, добываемого истериком, но при этом в отношении на-
вязчивости сохраняется своего рода изъян восприятия — навяз-
чивость все еще изображается в специальной литературе собра-
нием непреодолимых компульсивностей. Субъект, страдающий
обсессиями, оказывается беспомощным свидетелем идущих из
его бессознательного упрямых и темных понуждений.
Исчерпывающее опровержение этого момента уже при-
сутствует, как и во многих прочих случаях, у самого Фрейда.
В описании истории Доры, являющегося богатейшим собра-
нием разного рода замечаний ad hoc, многие из которых, если
бы их принимали во внимание, сами по себе могли бы закрыть
многолетние споры, Фрейд комментирует состояние матери
Доры, женщины ограниченной, полностью посвятившей себя
домашней работе и не замечающей метаний дочери:

Нельзя не заметить, что это состояние, призна-


ки которого довольно часто встречаются у обыч-
ных домохозяек, напоминает формы навязчивого
умывания и других видов навязчивости, связан-
ной с чистоплотностью; однако у таких женщин,
как и у матери нашей пациентки, полностью от-
сутствует сознание болезни и тем самым важный
признак «невроза навязчивости».2

Таким образом, по мысли Фрейда, в отличие от истерии, не-


вроз навязчивости включает в себя уже выработанное субъек-

2
Фрейд З. Фрагмент анализа одного случая истерии. // Навяз-
чивость, паранойя и перверсия, с. 98 37
Желание одержимого:

том отношение к факту наличия у него невротизации — Фрейд


Невроз навязчивости в лакановской теории

настаивает на этом моменте как на совершенно принципиаль-


ном, и это волей-неволей привлекает внимание. Нет никакого
смысла обесценивать это заявление, подчеркивая, что подоб-
ная сознательная осведомленность пациента не имеет значе-
ния, поскольку в аналитической ситуации участвует только
бессознательное. Упирать на неудачу подобной рефлексии,
требовать признания незначительности факта этой осведом-
ленности — вовсе не значит быть правоверным фрейдистом.
Напротив, следовать именно аналитическому подходу означа-
ет поставить здесь кардинальный вопрос: на какого рода зна-
ние опирается невротический субъект в этом случае? В каком
положении оказывается он вместе со знанием о наличии у него
невротизации?
Это немаловажный вопрос, поскольку в широкой аналитиче-
ской среде часто сохраняется долакановское — и поэтому доф-
рейдовское — понимание отношений субъекта с материалом,
который тот извлекает не из пресловутой системы «восприя-
тие-сознание», а из дискурса. Если субъект навязчивости еще
до вхождения в анализ осведомлен о наличии у него невроза,
то его осведомленность, даже являясь продуктом «сознания»,
вовсе не становится от этого пустой. Нигде у Фрейда нельзя
найти подобного обесценивания — и вовсе не по той причине,
что его собственная мысль сохраняет картезианские иллюзии.
Допущение наличия у себя невроза, ощущение невротического
повреждения психики входит в невроз навязчивости в качестве
одного из его метонимических элементов — вот о чем говорит
Фрейд. Невроз навязчивости включает в свой комплекс также
и открытие субъектом факта собственной невротизации. При
этом сам субъект становится метонимией собственной навяз-
чивости, что и завершает расщепленную картину, заставаемую
в итоге аналитиком.
Все это позволяет совершенно иначе воспринять фрей-
довский подход к невротической структуре. Вместо путаной
и мистифицированной картины, где невроз представляет собой
нагромождение симптомов, образующих в совокупности состо-
яние, воспринимаемое субъектом с одной стороны как чуждое,
а с другой — как повреждающее его личность в самой ее осно-
ве, Фрейд предлагает более отчетливую, хорошо структуриро-
38 ванную топологию симптома, отправляясь от которой можно
Глава 2

Симптом навязчивости: от образа к образованию


разобрать устройство навязчивого невроза и, самое главное,
определить место, где входит в него аналитик.
Последнее представляет собой настоящий психоаналитиче-
ский Magnum opus — задачу, которую пытаются выполнить все
те, кто настаивает, что вместо картины разрозненных и хаотиче-
ски сменяющих друг друга компульсивностей, которым субъект
периодически подвержен, необходимо исследовать то, что порой
торопятся назвать «невротической личностью», — то есть лич-
ностью, которой не чужды поиски самореализации и исцеления.
На первый взгляд кажется, что задачам описания этой личности
Фрейд следовал и даже добился в этом успеха, настаивая, что
любой, даже на первый взгляд случайный и резко отделенный
от характера и склонностей субъекта компульсивный симптом
произрастает из чего-то такого, что касается всего многообра-
зия перипетий «психической жизни». Тем не менее, последст-
вия фрейдовского открытия оказались совершенно иными и,
будучи помещенными в соответствующий контекст, показыва-
ют, что искать нужно не только в той области, где навязчивость
оказывает влияние на «глобальные» особенности невротическо-
го субъекта. Задача гораздо более специфична, поскольку, как
было сказано, навязчивый невроз является не расстройством
отдельных поврежденных душ, а сопричинен обстоятельствам,
при которых субъект, будучи продуктом современности, истори-
чески обзаводится бессознательным.
Именно по этой причине Фрейд временами заговаривал
о возможности самоанализа. Некоторые аналитики бывают
слегка фраппированы тем, что он опускался до подобной наив-
ности, другие же видят здесь еще одно доказательство будто
бы присущего его начинанию налета самодеятельности. И те
и другие сходятся в том, что выглядело это несколько странно.
На деле, вместо того, чтобы видеть в этом факте наивную опо-
ру Фрейда на пресловутый рационализм, необходимо воспри-
нимать его как теоретическое предчувствие того, что сам по
себе анализ формируется на той же почве, где бредет и оскаль-
зывается невротик, и что последний, даже не будучи в анализе,
наблюдает по сути те же элементы пейзажа, из которых скро-
ена сама аналитическая практика.
Именно этот пункт и обеспечивает анализабельность навяз-
чивости. Обсессивного субъекта приводит в анализ не трезвая
позиция, которую он как бы заимствует у аналитика в долг и, 39
Желание одержимого:

пройдя анализ, возвращает с процентами, а обнаружение того,


Невроз навязчивости в лакановской теории

что теория, которую психоанализ, как кажется, впервые при-


вносит в мир, уже, выражаясь в духе фрейдовских метафор,
находится у него самого под кожей и скрыта от него не столь-
ко недостатком знания, сколько посредством образа, которым
его собственный невроз дан ему изначально. Именно в поисках
«теории себя самого» он себя и растравляет, ставя перед собой
выдуманные испытания и устраивая самопроверки различного
рода, столь характерные, — как хорошо знают аналитики, —
для обсессивной личности.
Большинство из этих навязчивых самопроверок до анали-
за остаются совершенно бесплодными, поскольку, как уже
было сказано, невроз навязчивости, само наличие которого
доступно субъекту в качестве одного из элементов этого не-
вроза, является реальностью, данной субъекту в Воображае-
мом. Дело обстоит так в том числе и потому, что невозможно
установить, до какой степени этот невроз олитературизован,
преподан самому субъекту в готовом виде из соответствующих
медицинских источников, точно так же как была в свое время
поставлена на поток, — правда, посредством другого дискур-
са, — большая истерия. При этом, если в соответствующую
эпоху та, с ее громкими припадками, во многом происходила
именно из умолчаний и экивоков врачебного консилиума, по-
буждавших больных пытаться внести ясность в неопределен-
ность, которую из соображений дисциплины и этики окутыва-
ло их болезнь врачебное сообщество, то невроз навязчивости
формируется из тщательного следования букве дискурса, фор-
мулирующего болезнь на уровне ее симптоматики.
Именно поэтому вместо рассуждения, согласно которому
доступ к информации о характере невроза сначала имеет спе-
циалист и лишь потом ее отголоски посредством магии «дидак-
тических элементов в анализе» доносятся до субъекта, следует
держаться скорее противоположной гипотезы. Если уж анали-
тик с самого начала своего существования не может устоять
перед очарованием медицинского дискурса, то о любом другом
субъекте нечего и говорить: сегодня мы то и дело становимся
свидетелями того, до какой степени наиболее непосредствен-
ные, казалось бы, невротические переживания — например,
панические атаки — уже на уровне телесных ощущений «сти-
40 лизованы» под ту научную, посвященную им психологическую
Глава 2

Симптом навязчивости: от образа к образованию


литературу, с которой субъект при наличии у него минималь-
ного любопытства сталкивается на каждом шагу.
Необходимо заведомо установить, что речь идет не о «ятро-
гении» как акте внушения со стороны врачебных источников
или же угодливого мимесиса со стороны пациента. Подозревать
субъекта даже в бессознательном подыгрывании в сторону
описанной симптоматики нет никаких оснований — в подавля-
ющем большинстве случаев та стартует совершенно независи-
мо и опережает любое возможное знакомство со специальной
литературой. Тем не менее, факт ее соответствия описаниям,
доступным из медицинской литературы, не может быть рас-
ценен как независимый успех профессионалов, добившихся
максимально объективного и точного описания синдромов.
Хорошо известно, что субъект, страдающий агорафобией или
разновидностью социопатии, однажды добравшись до справоч-
ных текстов, не просто с большой точностью опознает их как
соответствующие собственным проявлениям, но и привносит
в изложение свои коррективы, связанные с особенностями
реализации описанной патологии в его собственном случае.
Другими словами, с его стороны имеет место творческий акт
содействия, падающий на благодатную почву.
Речь, таким образом, должна идти об изначальном совпа-
дении средств выражения, что позволяет достоверно предпо-
ложить, что терапевт и субъект находятся в общем дискурсе,
в рамках которого возможная фактическая осведомленность,
равно как и благоприобретенная квалификация врача, теря-
ют свое ранее имевшееся у них привилегированное значение,
основанное на знании специалиста. Понимание этого обстоя-
тельства и побуждало Фрейда максимально уходить от приви-
легированности такого знания, делая основы аналитического
метода максимально доступными публике и пациентам. Видеть
в этом следует не жест доброй воли, не протянутую руку со-
трудничества, а доступное Фрейду понимание той роли, кото-
рую играет нахождение субъекта в поле того, что Лакан впо-
следствии назовет инстанцией «знания».
Именно в этом отношении анализ призван опрокидывать
первичные ожидания субъекта. Думая поначалу, что анализ
призван помочь ему обрести «трезвый взгляд» на тупики об-
сессивного морока, субъект этот мало-помалу обнаруживает,
что вопрос в анализе ставится иначе, нежели он предполагал, 41
Желание одержимого:

и что ход анализа особым образом сообразуется с двумя веду-


Невроз навязчивости в лакановской теории

щими силами, которые лежат в основе невроза навязчивости


и будут описаны ниже, когда речь пойдет о базовых составляю-
щих этого невроза. Другими словами, навязчивому невротику
анализ небезразличен в том числе на уровне, который можно
назвать «теоретическим», или же «дидактическим». Это прида-
ет особый смысл термину «теоретическое», позволяя вывести
его за пределы дискурса науки и при этом сделать это без тех
экзистенциалистских и персоналистских ухищрений, на кото-
рые систематически пускалась общая психология на протяже-
нии прошлого столетия.
На деле, именно это небезразличие и является подлинным
основанием для той химеры, которую называют «дидактиче-
ским анализом», недостаточно отчетливо при этом представ-
ляя, что обеспечивает субъекту вход в него. Если бы функции
аналитика сводились бы только к добросовестному изучению
и интерпретации невротических случаев, а также созданию
опоры для качественного переноса, у этого доступа не было бы
ни малейших шансов возникнуть. Но он появляется, — и про-
исходит это по той причине, что диспозиция навязчивости, как
было показано в предыдущей главе, является характеристикой
не только отдельных, пусть сколько угодно типичных, случаев,
но и самого желания аналитика, становясь превращенной ос-
новой психоаналитической техники взаимодействия с бессоз-
нательным.
Именно это и выступает реальным основанием для той свя-
зи между аналитическим подходом и типичным ходом разви-
тия невроза, которую Фрейд считал доказательством универ-
сальности аналитического опыта, хотя со временем становится
все понятнее, что ее навряд ли вообще следует рассматривать
с точки зрения какой бы то ни было прагматики. Прагматиче-
ские ожидания самого Фрейда, полагавшего ее ключом к все-
общему исцелению и социальному благу, говорят всего лишь
о том, что в ту эпоху пресловутая невротизация все еще рас-
сматривалась как повод для широкого насаждения просвети-
тельской врачебной позиции.
Все это указывает разве что на непрозрачность позиций,
с которых исторически вступает в дело сам психоанализ, часто
все еще и сегодня очарованный мифологией подобного просве-
42 щения, желание которого то и дело проскальзывает в стилисти-
Глава 2

Симптом навязчивости: от образа к образованию


ке респектабельных специалистов. Мифология эта ярче всего
проявляется в тех случаях, когда анализ совершает действие,
которое в силу его самоообращенности в полной мере могло бы
рассматриваться как картезианское — то есть, когда аналитик
посредством своего искусства готовит новых психоаналити-
ков. В отношении данной практики господствует наибольшее
количество двусмысленностей, которые не устраняются даже
тогда, когда психоаналитический институт трезво и открыто
признает наличие ограничений и препятствий в этом процессе.
На самом деле, ограничение во всех случаях остается од-
ним-единственным. Даже в тех случаях, когда повод для входа
в дидактический анализ очевиден и оправдан самой насущ-
ной необходимостью подготовки психоаналитиков, это обсто-
ятельство ни в малейшей степени не исключает компонента
навязчивости в подобном анализе. Более того, именно дидак-
тический анализ наиболее отчетливо показывает, что состав-
ляющая навязчивости находится не на уровне индивидуальной
невротической патологии, а располагается в самом черенке
той структуры, из которой произрастает инстанция, называе-
мая Фрейдом «желанием». В этом смысле реверансы, которые
профессиональные аналитические сообщества совершают пе-
ред публикой в связи с пресловутым «личным неврозом анали-
тика», теряют всякий смысл, поскольку обсессивность распо-
ложена в аналитической практике на том уровне, где субъект,
независимо от наличия или отсутствия у него намерения быть
аналитиком, находится в пространстве, где навязчивость явля-
ется спутницей любой членораздельной практики.
Наличие этого уровня влечет за собой особое, но при этом
широко распространенное следствие, в силу которого любое
иное расстройство или даже психотический комплекс были
бы лишены доступа в психоаналитическую теорию и практи-
ку, не будь в их подаче чего-то такого, что характерно именно
для обсессивной позиции. Не только сами эти расстройства
обречены пройти в анализе сквозь ворота навязчивости, но
и более того, их вхождение в сферу, где они делаются фактом
публичности, задействует механизм, который может носить
только обсессивные черты. То наслаждение, которое широкая
публика извлекает из сентиментальных историй о нестандар-
тном устройстве психотика или альтернативной одаренности
аутиста, не может иметь под собой иного основания, кроме как 43
Желание одержимого:

предлежащего этому наслаждению наслаждения терапевта, из


Невроз навязчивости в лакановской теории

уст которых исходит нарратив, служащий такому наслажде-


нию опорой. Источником этого наслаждения точно так же яв-
ляется Воображаемое, привлекательный для желания образ,
что на самом деле представляет собой проблему социального
характера, поскольку именно таким образом психотик или тот
же аутист становятся объектом адресованного им заботливого
общественного активизма.
Итак, если отношение субъекта к характерным симптомам
невроза навязчивости, само выступает как симптоматическая
составляющая, оперирующая образами этого невроза, данная
симптоматика в ее классическом виде оказывается не годна
для вырабатывания представления о существе навязчивости.
В этом представлении необходимо перейти от образа, который
предлагает медицинский дискурс, к психоаналитической про-
работке навязчивости и ее основных образований.

44
Глава 3 Основные
элементы
невроза
навязчивости

Итак, мы установили, что какими бы яркими ни были отдель-


ные навязчивые проявления и действия, до какой бы степени
они не определяли пресловутый «психологический портрет»
невротика навязчивости, существо обсессивности составляют
вовсе не они. Психоанализ должен пройти мимо них, в направ-
лении, где находятся собственно образования навязчивости,
определяющие особый облик, который принимает инстанция
обсессивного желания, — независимо от того, выступает это
желание в клиническом обрамлении клинически значимого не-
вроза или же нет.
Основных образований навязчивости собственно два. При
этом каждое из них лежит в том числе и в основе психоана-
литического подхода, который, как указывалось выше, сам по
себе не лишен презумпции перед обсессией. Первым из них
является инстация Anerkennung, — пресловутый поиск при-
знания — первое и основное открытие лакановского анализа,
которым незаслуженно порой пренебрегают по той причине,
что основное внимание Лакан уделяет ему на ранних порах
своего исследования. Вернуть поиску признания его значение
в анализе, а также установить его смысл, — поскольку он оста-
ется неясным, а в области философии и по сей день часто сме-
шивается с разного рода формами воления к власти, — являет-
ся одной из первых задач психоаналитического исследования.
Вторым основным образованием навязчивости выступает
отношение, образуемое субъектом к тому, что также слишком
быстро стало и в психоаналитической и в философской среде 45
Желание одержимого:

общим местом — к вопросу отцовской инстанции, связанной


Невроз навязчивости в лакановской теории

с Я-идеалом. Поскольку этот пункт остается у Лакана одним


из наиболее загадочных, требуется уточнить, что его проясне-
нию не способствуют те скорые аналогии, которые в попытке
сделать его постижимым проводят между ним и разного рода
фаллическими культами. Глубоко ошибочным было бы пола-
гать, что речь в нем идет о какого-либо рода могуществе — до-
пущение тем более соблазнительное, что навязчивый невротик
по профилю своего влечения часто обнаруживает нечто такое,
что аналитики порой склонны расценивать как проявления
первичного садизма.
Для опровержения этих аналогий достаточно указать на то,
что функция, связанная с отцовской инстанцией, была введена
Лаканом в результате теоретической жестикуляции, целью ко-
торой было максимальное размежевание не только с общеиз-
вестной мифологией отца и отцовства, но и с подходом самого
Фрейда, который не был от этой мифологии полностью свобо-
ден в том числе по причинам, связанным опять-таки с особен-
ностями желания, лежащего в основании фрейдовского пред-
приятия.
Для предварительного понимания структур навязчивости
необходимо сразу оговориться, что два эти образования раз-
делены и не находятся ни в никакой непосредственной связи.
При этом читатели, знакомые с исследованием Лакана, напро-
тив, обычно склонны полагать, что первое по своим социаль-
ным и политическим последствиям не только стоит второго, но
и находится с ним в тесном отношении, которое сродни отно-
шениям причинно-следственного характера. Так, «признание»,
с точки зрения многих толкователей, — это то, что обеспе-
чивается если не самой отцовской инстанцией, то, во всяком
случае, исключительно благодаря инструментам ее виртуаль-
ного благословения. В этом случае говорят о «символической
инстанции», как будто это все объясняет. На деле, что-то объ-
яснять это может лишь в том случае, если мы находимся вне
лакановского аппарата — именно там, невзирая на свои на-
илучшие намерения, и находится большинство философских
публицистов, касающихся в своих текстах лакановских перво-
источников.
Вместо этого на данный момент приходится откровенно
46 признать, что комплекс Anerkennung и пресловутая проблема
Глава 3

отца в связи с Я-идеалом находятся в соотношении, все про-

Основные элементы невроза навязчивости


стые объяснения которого терпят крах. Более того, мы слиш-
ком мало знаем о них по отдельности, и этому отсутствию
понимания зачастую не мешает и даже способствует содей-
ствие современного гуманитарного знания. Так, в отношении
пресловутой отцовской метафоры мы сегодня практически ни-
чем не располагаем, кроме философского социально-критиче-
ского комплекса, для которого характерны скорее моральные
решения относительно «природы власти» и психологии того,
кто ей предположительно обладает или желает причаститься
ее благам. Решения эти в своем роде исторически оправданы
и отвечают требованиям политического мышления определен-
ного типа, но они ничего не добавляют к психоаналитической
мысли и вступают с ней в итоге в отношения замещения и вы-
теснения — факт, заставляющий иначе посмотреть на тесное
сотрудничество философии и психоанализа, столь приветству-
емое в последнее время.
В итоге даже в тех случаях, когда философы с критическими
целями задействуют лакановский аппарат, выводы, проистека-
ющие из его применения, зачастую находятся на интеллекту-
альном уровне колонки из злободневной газеты. Нет ничего,
что сильнее тормозило бы изучение структуры субъекта, не-
жели осуществляемая при помощи этого аппарата постоянная
критика власти и, самое главное, смешение процесса ее обре-
тения с поиском признания — отождествление, от которого
предостерегал еще Фрейд. В тех случаях, когда эта критика
подкрепляется лакановскими понятиями отцовского спектра,
положение аналитической мысли становится плачевным —
этическая миссия критически мыслящего интеллектуала вы-
полняется здесь на фоне абсолютного пренебрежения изуче-
нием структур субъекта, который является при этом основным
участником и персонажем всех без исключения современных
политических дискуссий.
Все эти предварительные уточнения необходимы, посколь-
ку изучение основных особенностей этого персонажа как раз
и должно стать основанием для выработки представления
о симптоматологии навязчивости. Именно по причине отсут-
ствия подобной симптоматологии невроз навязчивости долгое
время задерживается на пороге психоаналитического дискур-
са, будучи не в состоянии стать его предметом, пока этот ди- 47
Желание одержимого:

скурс не оформляется в образование, независимое от дискурса


Невроз навязчивости в лакановской теории

науки. Ибо то, что обычно в аналитическом дискурсе называют


«симптомом», лишь в силу этой зависимости распознавалось
как видимые и аналитику и пациенту явные навязчивые дейст-
вия — те самые, благодаря которым данный невротик и полу-
чает свою широкую известность.
Все это отсылает к перипетиям, в ходе которых Фрейд,
в муках и колебаниях вырабатывал понятие «симптома», дол-
гое время после него остававшееся богом психоаналитиков.
В этом положении оно во многом остается и сегодня, хотя
позиции его и были существенно поколеблены лакановской
проработкой истерии, в которой симптом оказался вытеснен
со своих ведущих позиций. Это выталкивание отнюдь не было
искусственным — оно в точности совпало с исторической утра-
той истерией того, что позволяло врачам рубежа 19-20 веков
испытывать на истеричке границы своего могущества, повеле-
вая ее состоянием, в котором видимая тяжесть соматической
симптоматики зачастую вытесняла всю прочую психическую
проблематику. Можно сказать, что именно на этом переход-
ном моменте и подхватывает таких пациенток Фрейд, что по
меньшей мере позволяет снять с него прозвучавшие в совре-
менности обвинения в том, будто он от этих пациенток по сути
отказался.
С навязчивым неврозом в некоторой степени происходит то
же самое — его видимая симптоматика постепенно отходит от
стартовой линии психоаналитического наблюдения. Достаточ-
но взглянуть, как описывает эту симптоматику Лакан:

Рассмотрим структуру такого невротика. То,


что называют эффектом сверх-Я — что это здесь,
собственно, такое? Это значит, что этот невротик
возлагает на себя заведомо трудные, неудобои-
сполнимые задачи и успешно с ними справляется,
тем более успешно, что именно это-то ему и нуж-
но. Причем справляется он с ними настолько бле-
стяще, что считает себя вправе рассчитывать на
небольшой отпуск, когда сможет проводить время
по своему усмотрению, — откуда и берет, кстати,
начало, хорошо известная диалектическая связь
48 работы и отпуска. Работа играет в жизни такого не-
Глава 3

вротика огромную роль — она призвана освободить

Основные элементы невроза навязчивости


для него время отпуска, время распустить паруса.
При этом отпуск, как правило, проходит бездарно.
Почему? Да потому, что главным для него было
получить от Другого его позволение. На самом же
деле, другой этот — я говорю теперь о другом фак-
тическом, о другом как о конкретном лице — ни-
как в эту диалектику не включен. Дело в том, что
другой реальный слишком озабочен Другим своим
собственным, чтобы брать на себя совершенно по-
стороннюю ему миссию и венчать невротика за его
подвиги. А между тем для осуществления своего
желания — желания, с областью, в которой он
продемонстрировал свои способности, ничего об-
щего не имеющего, — невротику, на самом деле,
только это и нужно.1

Эти наблюдения сами по себе не новы — многие аналитики


и до Лакана замечали, что пресловутая навязчивая симптома-
тика обсессивных действий и ритуалов является лишь наиболее
бросающимися в глаза жалобами, которые зачастую предлага-
ет такой невротик аналитику, и что за жалобами этими скры-
вается целый арсенал психических особенностей, в наличии
которых такой невротик отдает себе отчет лишь фрагментарно.
Более того, сами по себе навязчивые повторения, — обсессии,
ритуалы и прочие поведенческие и ментальные расстройст-
ва, — являются элементами, в которых структура психическо-
го компонента навязчивости представлена в крайне редуци-
рованном и усеченном виде. Именно в этом обнаруживается
основное различие между подходами Лакана и Фрейда: если
для второго даже по мере того, как он начинал сомневаться
в ведущем клиническом значении основных видимых симпто-
мов, они все еще носили характер отпечатка, позволяющего
восстановить по крайней мере часть угасшего в них психиче-
ского процесса производства навязчивости, то в лакановском
подходе симптомы эти приближаются к отходам производства
навязчивости. Более того, они прямо нацелены на то, чтобы

1
Лакан Ж. Семинары Т. 5. Образования бессознательного. М.,
2005, с. 483-484 49
Желание одержимого:

заслонить базовые структуры навязчивости не только от ана-


Невроз навязчивости в лакановской теории

литика, но и от испытывающего их субъекта.


По всей видимости именно это Фрейду было нелегко при-
знать — в присущем ему рациональном духе поначалу он все
еще полагал, что у всех видимых обсессивных элементов не-
пременно обнаруживается значение, которое, даже будучи по-
рой совершенно неожиданным, тем не менее, вполне способно
выполнять функцию толкования. Перед нами, таким образом,
Фрейд, представляющий собой отпрыска немецкой герменев-
тической философии 19 века, традиционно увязывающей зна-
чение и переживание.

Смысл симптома, как мы узнали, кроется в его


связи с переживанием больного. Чем индивиду-
альнее выражен симптом, тем скорее мы можем
ожидать восстановления этой связи. Затем возни-
кает прямая задача найти для бессмысленной идеи
и бесцельного действия такую ситуацию в прош-
лом, в которой эта идея была оправданна, а дейст-
вие целесообразно.2

Тем не менее, по мере чтения Фрейда становится ясно,


что основные поступки и действия невротика навязчивости
из области метафоры, где они имели некий связанный с на-
чальным импульсом смысл, все больше отходят в область
метонимии — то есть не объясняют, а замещают желание.
Тем самым, не обнаруживаясь больше в переживании, они не
обнаруживаются и в области значений. Именно этот момент
необратимо и полностью меняет процедуру клинического ве-
дения навязчивости, что, впрочем, по причине чрезвычайной
плотности фрейдовского изложения долгое время оставалось
незамеченным.
Перемена мнения самого Фрейда на этот счет поучитель-
на: так, в своих известных пилотных толкованиях, вошедших
в лекции по психоанализу, он добивается полного, до мельчай-
ших подробностей, соответствия навязчивых действий какому-
либо смыслу. Именно так появляются составившие всемирную
славу анализа отождествления генитального характера, где

50 2
Фрейд З. Лекции по введению в психоанализ. СПб., 1999, с. 249
Глава 3

подушка или цветочный горшок могут символизировать жен-

Основные элементы невроза навязчивости


щину, а вертикальная спинка кровати — мужчину.3
Тем не менее, более разработанные случаи, о которых
Фрейд не позволял себе говорить конспективно и мимоходом,
демонстрировали изменение фрейдовской методы — симво-
лизм навязчивых действий из них улетучивался, уступая место
кропотливому и, на первый взгляд, реалистичному психологи-
ческому описанию событий, окружавших формирование и про-
текание невроза. При внешней простоте и доступности этих из-
ложений, — особенно в сравнении с символической каббалой
фаллических и генитальных толкований, — они представляют
для чтения реальную трудность. Именно в них Фрейд подготав-
ливает почву для вопроса о том, с истиной какого типа имеет
сношение навязчивый субъект, и как эта истина, выражаясь
том числе в мишуре хаотических действий, наподобие навяз-
чивого подсчета в уме или бесконечных проверок газового кра-
на, формирует ту безысходность, в плену которой этот субъект
находится — безысходность, носящую по отношению к самому
субъекту крайне жестокий характер.
Все это по меньше мере означает, что вместо того, чтобы
говорить о влечениях навязчивого субъекта, приписывая им
садизм или же садизм обращенного толка, необходимо зано-
во определить, кем именно является субъект навязчивости и,
3
«Главный смысл своего церемониала больная угадала в один пре-
красный день, когда вдруг поняла предписание, чтобы подушка не ка-
салась спинки кровати. Подушка для нее всегда была женщиной, гово-
рила она, а вертикальная деревянная спинка — мужчиной. Таким обра-
зом, она хотела — магическим способом, смеем добавить — разделить
мужчину и женщину, т. е. разлучить родителей, не допустить их до су-
пружеского акта. Этой же цели она пыталась добиться раньше, до вве-
дения церемониала, более прямым способом. Она симулировала страх
или пользовалась имевшейся склонностью к страху для того, чтобы не
давать закрывать дверь между спальней родителей и детской. Это тре-
бование еще осталось в ее настоящем церемониале. Таким образом она
создала себе возможность подслушивать за родителями, но, исполь-
зуя эту возможность, она однажды приобрела бессонницу, длившуюся
месяцы. Не вполне довольная возможностью мешать родителям таким
способом, она иногда добивалась того, что сама спала в супружеской
постели между отцом и матерью. Тогда «подушка» и «спинка кровати»
действительно не могли соединиться». // Фрейд З. Лекции по введе-
нию в психоанализ, с. 252. 51
Желание одержимого:

в частности, какой стороной его субъектность повернута к ана-


Невроз навязчивости в лакановской теории

литику.
Именно с этим в полный рост столкнулся Фрейд при работе
с человеком-крысой, который фактически на протяжении все-
го анализа уверял аналитика, что все, что он делает, по суще-
ству делает не он. Фрейд, наследник фейербаховской школы,
учащей не сдерживать себя в желании дать пинка притворщи-
кам, кокетливо приписывающим собственные поступки посто-
ронним инстанциям, не давал себя одурачить и, несомненно,
питал огромную склонность вернуть пациенту все старатель-
но отчуждаемые им от себя действия. Так, проявив немалое
терпение, Фрейд связывает воедино нити, которые по одной
вручает ему анализант, рассказывая о капитане, лейтенанте,
очках, деньгах, даме и т.п., хотя его не оставляет ощущение,
что ему до некоторой степени пудрят мозги. Тем не менее, каж-
дый раз тот или иной смысл навязчивого действия находится,
и субъект демонстрирует аналитическую покорность, призна-
вая его. По всей видимости, если не переломной точкой, то во
всяком случае моментом серьезного колебания в самом Фрей-
де становится сообщение пациента о привычке демонстриро-
вать мертвому отцу свой орган в действии.

Мы также должны рассмотреть в связи с этим


его любопытное поведение в то время, когда он
готовился к экзаменам и играл со своей любимой
фантазией о том, что его отец все еще жив и может
в любой момент появиться. Он обычно устраивал
свои рабочие часы настолько поздно, насколько
это было возможно. Между двенадцатью и часом
ночи он прерывал свою работу, открывал парад-
ную дверь своей квартиры, как если бы его отец
стоял за ней; возвращался в холл, извлекал свой
пенис и смотрел на него в зеркало.
Это безумное действие становится понимаемым,
если мы предположим, что он действовал так, как
будто ожидал визита отца в час, когда бродят духи.
Он, в целом, бездельничал, пока отец был жив,
и это часто становилось причиной недовольства
отца. И теперь, возвращаясь в качестве духа, он мог
52 быть восхищен, находя своего сына таким трудолю-
Глава 3

бивым. Но было невозможно, чтобы его отец вос-

Основные элементы невроза навязчивости


хищался другой частью его поведения; оно должно
было быть для него вызывающим. Так, в одном бес-
смысленном навязчивом акте он выражал две сто-
роны своего отношения к отцу, причем делал он это
последовательно, так же как и по отношению к даме
посредством своего навязчивого акта с камнем.4

Здесь в изложении не заметно особых колебаний — Фрейд


дает толкование почти немедленно. Тем не менее, это толкова-
ние носит черты теоретической регрессии — оно не только не на
уровне фрейдовского подхода в целом, но в нем также наличест-
вует какой-то объективный пропуск. Несколько наивно раскла-
дывая действия пациента на предположительно одобряемые или
же порицаемые отцом, Фрейд отчетливо регрессирует — при-
чем регрессирует в связи с собственным аналитическим жела-
нием. Субъект навязчивости в его теоретической картине вдруг
оказывается утрачен, и Фрейд лихорадочно предпринимает все
доступные ему аналитические средства, чтобы вернуть его в па-
циента — в противном случае вся логика навязчивости для него
оказывается безвозвратно потеряна. Называя этот акт бессмы-
сленным и в то же время немедленно находя в нем смысл, Фрейд
страшится в этот момент теоретического краха.
В свою очередь Лакан больше не пытается сделать ничего по-
добного. Характеризуя субъекта навязчивости, он отбрасывает
процедуру толкования и вместо него прибегает к фигуре одер-
жимого (obsessionnel). Термин этот, будучи хорошо знакомым
любому врачу, в устах Лакана является последним прощанием
с дискурсом медика, поскольку аналогом его является то, что
в английском фигурирует как possession, охваченность, завла-
девание. Немецким аналогом ее является Besessenheitсо всей
мрачной мистической историей, стоящей за этим термином.

Все желание одержимого — само наличие его,


как и механизм, вообще мыслимы лишь постоль-
ку, поскольку оно восполняет то, что в другом,
то есть, в его собственном месте, восполнить

4
Фрейд З. Заметки об одном случае невроза навязчивости // На-
вязчивость, паранойя и перверсия, с. 71 53
Желание одержимого:

нельзя... То, чего одержимый, возобновляя — вы


Невроз навязчивости в лакановской теории

понимаете, почему я выбрал это слово — тяжбу


желания, ищет, и есть та настоящая причина, ко-
торая весь процесс приводит в движение... 5

Здесь от аналитика требуется вся теоретическая смекалка


вкупе с присущей ему осторожностью в делах, касающихся ре-
лигии, поскольку одержимость эта в случае навязчивости все
же не означает, что в субъекта вселяется «дух» или что-либо
подобное. Напротив, впечатление, которое производит такой
невротик, демонстрирующий будто его утомительно повтор-
ными действиями руководит какая-то другая воля, является
ошибочным. С аналитической точки зрения навязчивое дей-
ствие как никакое другое имеет своей целью утвердить, что
субъект в нем упорно и единолично одерживает победу над
неким вмешательством, предшествующим навязчивому дейст-
вию. Другими словами, извне приходит вовсе не навязчивость,
а, напротив, нечто такое, чему навязчивое, компульсивное дей-
ствие призвано воспротивиться.
Именно поэтому, характеризуя субъекта навязчивости, Ла-
кан в итоге выдвигает следующий тезис:

Мы осязательно наблюдаем здесь характерную


черту, чья загадочность лишь в силу привычки
не бросается нам в глаза — желания одержимо-
го всегда заявляют о себе в измерении, которое
я только что назвал функцией защиты.6

Положение это, будучи темным, не получило широкого рас-


пространения в посвященной Лакану литературе, хотя именно
в нем находится ключ как к понимаю общей структуры навяз-
чивости, так и к практическому оформлению так называемого
«начала анализа» — тому самому решающему моменту, когда
выясняется вопрос о том, будет ли являться работа с навязчи-
востью аналитической или же речь пойдет о психотерапии того
или иного сорта. Узнать последнюю, — даже если она основа-
на на подходе, являющимся в той или иной степени «фрейдов-

5
Лакан Ж. Семинары Т. 10. Тревога. М. 2010, с. 398, 387
54 6
Там же, с. 394
Глава 3

ским», можно исходя из того, как именно она понимает «за-

Основные элементы невроза навязчивости


щиту»: то, против чего защита направлена, непременно будет
представлено в ней в виде бессознательного переживания того
или иного сорта. Пойдет ли речь о «травме» или же о каком-
либо препятствии в развитии — в любом случае, в психоте-
рапевтическом вмешательстве облик, который будет носить
этот предмет, обнаружится в области каких-либо жизненных
обстоятельств, — настоящего или прошлого.
Точно так же — правда, по другой причине — останавли-
вается и философская мысль, которая, даже усвоив сегодня из
фрейдолакановского учения то, что составляет его сердцеви-
ну — учение о желании — воспринимает последнее в стиле,
неопровержимо свидетельствующем о присущей философско-
му дискурсу морализаторской сущности. В большинстве фи-
лософских прочтений Лакана желание представляется движу-
щей силой, побуждающей субъекта к выходу за пределы его
ограниченного повседневного существования, а сопротивле-
ние воспринимается как намерение субъекта своему желанию
воспротивиться, оставшись на позициях принципа удовольст-
вия, ограниченного как с этической так и с онтологической
точки зрения. Понятое таким образом желание по существу
ассоциируется с «полнотой бытия», этим философским ми-
фом — невроз же в таком случае предстает задержкой реали-
зации этой полноты, что в наибольшей степени касается как
раз невроза навязчивости с присущими ему с общей точки зре-
ния оскудением и ригидностью перспективы. Субъект навязчи-
вости в подобного рода представлениях изображается как тот,
кто с самого начала пасует, не предпринимает действия там,
где следовало бы зову желания отдаться.
Примечательно, что лакановская оценка навязчивости исхо-
дит из совершено другого места, где желание является не дина-
мическим порывом, а препятствием, — причем препятствие это,
в согласии также с мыслью Фрейда, носит внутренний харак-
тер: желание выступает препятствием ни для чего иного как для
уже имеющего место желания. Сам Фрейд максимально близко
подходит к этому моменту, и лишь отсутствие в период его дея-
тельности аналитического представления о том, что в случае не-
вроза не воспоминание и не травма, а сама инстанция желания
является объектом тревоги, помешало ему сделать выводы, не-
обходимую почву для которых он сам тщательнейшим образом 55
Желание одержимого:

подготовил. Субъект сталкивается с тем, что свое желание он


Невроз навязчивости в лакановской теории

способен поддерживать лишь в том случае, если сам он находит-


ся в состоянии непрестанного сопротивления, направленного не
на внешнюю среду, а на то, на что он реагирует как на вмеша-
тельство в область его влечения. Именно в этот момент насту-
пает то, что Фрейд называет «торможением», принимающим
разнообразные формы, но в случае навязчивости выступающим
в наиболее явном виде — в облике компульсивного действия,
которое субъект буквально выставляет перед собой как щит,
призванный его от вмешательства желания закрыть.

Почему, в самом деле, заслуживает вмешатель-


ство желания в торможение названия защиты?
Заслуживает оно его лишь постольку, поскольку
заявивший о себе в торможении эффект желания,
вторгается в действие, уже вызванное, индуциро-
ванное другим желанием.7

Здесь возникает вопрос о том, идет ли речь в случае этого


препятствия о содержании желания или же о его функции?
Прочтение Фрейда, предпринятое с опорой на продвижение,
которое анализ совершает благодаря лакановским усилиям,
позволяет ответить однозначно: именно о функции, а не о со-
держании разнонаправленных желаний, идет речь как в тех
местах, где Фрейд описывает сексуальное влечение субъекта
навязчивости, так и в тех, где на первый план выходит состо-
яние навязчивого желания в анализе. Другими словами, все
навязчивые действия представляют собой защиту субъекта
от положения, в котором его позиция обусловлена навязчи-
вой структурой в недоступной восприятию форме. Предметом
субъективной защиты таким образом является не личное, воз-
можно неудобное или травматическое желание, а само поло-
жение вещей, при котором навязчивость является структур-
ной константой бессознательных отправлений.
Другими словами, желание выступает как собственное же
препятствие, и было бы неверным предполагать, что дело об-
стоит так только в случаях клинического невроза навязчиво-
сти. Контрвыступление подобного рода является ключевым

56 7
Там же, с. 394-395
Глава 3

для любого желания. Именно это и делает все зримые, наблю-

Основные элементы невроза навязчивости


даемые самим невротиком компульсивные симптомы совер-
шенно необходимыми и в то же время лишает их эвристич-
ности, выкидывая их на обочину невроза, на самый передний
его край и побуждая аналитика через их голову заниматься
устройством желания, структурный и исторический облик ко-
торого неустанно приводит анализ к одним и тем же пунктам.
Здесь и коренится разрешение загадки дидактического ана-
лиза, равно как и загадки общей анализабельности, подвер-
женности субъекта анализу как таковому. Анализ, как заметил
Фрейд, возможен именно по той причине, что объектом защиты
невротика является та же самая структура, которую делает сво-
им исследовательским предметом аналитик. Если бы не это об-
стоятельство, ни о каком психоанализе не могло бы быть и речи.
Анализ возможен потому, что все, происходящее в области так
называемой аналитической теории, имеет к субъекту прямое от-
ношение. Другими словами, между положением этого субъекта
и тем, что все еще считается достоянием культуры — академи-
ческой или интеллектуальной — нет ни малейшего зазора.
Эта общность того, что находится по ту сторону обсессив-
ной защиты, обуславливает с одной стороны доступ субъекта
в анализ — поскольку психоанализ сам по себе не чужд тому
высокому уровню именно интеллектуального соперничества,
которое так часто невротика навязчивости к себе влечет. С дру-
гой все это отделяет от субъекта навязчивости все происходя-
щее на уровне его собственного желания. Невроз навязчивости
обманчив именно потому, что с самого начала его факт являет-
ся для самого невротика практически полностью прозрачным,
притом что прозрачность эта выступает барьером, отделяющим
субъекта от базового характера навязчивой структуры, в кото-
рую он помещен. Таким образом то, что мы называем неврозом
навязчивости в его клинической сформированности — являет-
ся, по сути, вторичной реакцией на перманентно обсессивное
положение вещей, в котором субъект находится уже по факту
некоторых обстоятельств современности, к описанию которых
и должен подойти анализ, поскольку для аналитического иссле-
дования вопрос устройства желания первичнее, нежели вопрос
доступной в опыте клинической патологии.
По этой причине все то, что сам обсессивный субъект
опознает в качестве своей собственной «навязчивой симпто- 57
Желание одержимого:

матики», носит воображаемый характер — при этом именно


Невроз навязчивости в лакановской теории

он и делает невротическое страдание зримым и аффективно


насыщенным, как и все, что функционирует в воображаемом
регистре. С другой стороны это воображаемое положение вы-
зывает ряд действий, которые невротик навязчивости предпри-
нимает и в свете которых от него дополнительно скрывается
существо его положения. Страдающий обсессиями не только
не в состоянии прорваться к объекту защиты, но напротив, он
прилагает все усилия, чтобы наложить на уже совершенный
им акт защиты дополнительное усилие — он борется со свои-
ми навязчивостями, он относится к ним самокритично, они на-
вязчиво приковывают его внимание. Одержимость тем самым
проходит свой полный цикл. Так возникает состояние, в итоге
приводящее навязчивого субъекта в анализ, но в то же время
мешающее его прохождению, поскольку субъект привносит
с собой в него действия, призванные продемонстрировать то,
что сам он считает определенной работой над собственным
симптомом.
Это ключевой момент, поскольку он опровергает предрас-
судок, в оковах которого все еще скрыто функционирует лю-
бая эпистемология, кладущая в свою основу различие между
теорией и так называемым «миром». Различие это предпола-
гает, что тот, кто занимается «теорией» в том или ином виде,
привносит в «мир» дополнительное измерение. В случае психо-
анализа предполагается, что измерение это вносит психоана-
литик, чьи деятельность и знание, таким образом, становятся
вариантом метаязыка, дополнительным нарративным уровнем
толкований и действий, на который он якобы теперь каким-то
образом должен страдающего неврозом вывести.
Предрассудок этот в случае навязчивой структуры обнару-
живает все свое губительное свойство, поскольку все обстоит
ровным счетом наоборот: на уровне метарефлексии и метаязы-
ка находится сам субъект навязчивости. Выходит он туда со-
вершенно самостоятельно — для этого аналитик ему не нужен.
Точно так же на поиски истины и самореализации навязчивый
субъект тоже отправляется, повинуясь такой же одержимости.
Это примечательным образом делает бессмысленными все
традиционные моральные жесты, которые философия и вся
культура в целом склонны совершать в отношении субъекта,
58 постоянно теребя его, расшевеливая и подталкивая, чтобы
Глава 3

этот субъект не дай Бог не задремал в саду, не погряз в удо-

Основные элементы невроза навязчивости


вольствиях общества потребления, не упустил из виду необ-
ходимость непрестанного поиска «смысла», «экзистирования»
и чего-то такого, что выходило бы за рамки его наличного суще-
ствования. Все это действия столь же бессмысленные, сколько
бессмысленной может быть любая агитация подобного сорта.
Побуждать субъекта навязчивости к дополнительным усили-
ям — значит игнорировать тот факт, что субъект и без того
одержим поиском и что именно по этой причине философская
проповедь не достигает его ушей.
Не являясь случайным нарушением развития, навязчи-
вость тем самым представляет собой определенным образом
рассказанную в ее структурах историю субъективации как
таковую — субъективацию, в целом носящую характер заме-
шательства и защиты. По этой причине, толкование отдельных
видимых симптомов навязчивости не является психоаналити-
ческой задачей — субъект не желает с их помощью ничего
продемонстрировать, и даже если некоторые из них обнаружи-
вают какое-либо частичное биографическое обоснование, они
лишены полнокровной связи с желанием. Именно это вызыва-
ет к жизни проявившееся в толковании поступков человека-
крысы замешательство Фрейда, чувствовавшего, что смысл от
него то и дело ускользает и что к тем детективным деталям,
рассказом о которых анализант окончательно запутал анали-
тика, структура его желания не имеет прямого отношения.
Тем не менее, Фрейд сделал все, чтобы смысл за этими по-
ступками закрепить, для чего ему под конец пришлось пред-
принять значительную переоценку некоторых семейных услов-
ностей. Решив, что повторная манипуляция молодого человека
с органом возле зеркала предпринята назло отцу, что она про-
должает имевшую место при жизни тяжбу с ним, Фрейд подхо-
дит к границам аналитического метода. Предпринятый в свою
очередь лакановский заход демонстрирует, что навязчивое
действие нуждается не в «толковании», а в операции, которая
требует задействования структуры навязчивого субъекта в це-
лом, поскольку само по себе, без этой структуры, навязчивое
действие лишено смысла. Данная структура выстраивается
возле ряда компонентов, в которых отражается устройство на-
вязчивого желания, и первейшим из этих компонентов являют-
ся отношения субъекта навязчивости с проблемой признания. 59
Глава 4 Навязчивость
и поиск
признания

Когда речь в аналитической теории заходит о тех отноше-


ниях, которые одержимый навязчивостью субъект выстраи-
вает со своим окружением, на первый план обычно выходит
вопрос награды. Общеизвестной частью психологии навязчи-
вого невротика считается исходящее от него непрестанное
требование вознаграждения, которого он после любых пред-
принятых им усилий ждет и без которого его деятельность те-
ряет для него смысл. Также принято считать, что потребность
в подкреплении является следствием укорененности такого
невротика на анальном уровне влечений и что его деятель-
ность необходимо рассматривать в плоскости так называемо-
го «дара».
Собственно, это и есть все, что мы об отношениях этого
невротика со своими личными достижениями знаем на насто-
ящий момент, притом что это знание уже содержит целый ряд
потенциальных вопросов к его связности, — начиная с того,
что открытым остается сам вопрос о функции дара, в который
философская мысль то и дело вносит новые коррективы.
Также открытым остается и вопрос награды. Как правило, не
очевидно, что следует понимать под наградой, а вмешательст-
во в этот вопрос педагогической и бихевиористской программ,
где наградой выступает нечто, отождествляемое с желанным
объектом, зачастую запутывает тех читателей Фрейда, кото-
рые не имеют о его теории ясного представления. При этом
даже в психоаналитической среде нет отчетливого понимания,
что именно выступает в случае навязчивости награждающей
инстанцией и в каком виде этот невротик свою награду при-
обретает. Принято считать, что, как и любой участвующий
60 в конкуренции субъект, он получает ее из рук отцовского сим-
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


волического заместителя. Сегодня, когда лакановское учение
все еще находится в стадии осваивания и переработки, нет
недостатка в толкованиях роли отцовской инстанции, которая
в итоге стала не столько психоаналитическим, сколько соци-
ально-культурным фактом. Практически вся социально-фило-
софская мысль, начиная с фрейдомарксистских рубежей, осно-
вана на критике предположительной зависимости субъекта от
властной отцовской фигуры.
На этом фоне должно казаться удивительным, что доступ-
ный психоаналитический опыт всей этой фиксации на символи-
ческой роли отца на первый взгляд противоречит. Навязчивый
невротик в том, что касается его личной биографии зачастую
интересуется отцом и расточаемыми им благами настолько
мало, насколько это вообще возможно. Это вполне укладыва-
ется в ту специфическую отстраненность, с которой он с от-
цом обычно взаимодействует. Хорошо известная болезненная
скрупулезность, беспокойство относительно качества работы,
которые стали визитной карточкой такого невротика в эпоху
соревновательного капитализма, непосредственно ни к какой
склонности получать оценку именно от отцовской фигуры не
отсылают. При этом общие отправления навязчивости, равно
как и проявление того, что называют обсессивным характером,
уже в наблюдениях Фрейда как раз и отличаются от истерии
тем, что роль отца оказывается в них в своего рода опале.
Самые яркие клинические эпизоды детского развития обсес-
сивной личности то и дело указывают на равнодушие и даже
отвращение, с которыми встречается невротиком такого типа
любое, даже самое мягкое отцовское вмешательство.
Это в некоторой степени заставляет усомниться в той не-
посредственности, которую обычно приписывают связи между
навязчивым типом и отцовской фигурой и на которой постоян-
но спекулируют публицистика и литература, рисующие облик
того самого идеального в своих патерналистских характери-
стиках общества, к критике которого за последние десятилетия
был приучен интеллектуал. Вопреки этому, между фантазмом
навязчивого субъекта и отцовской инстанцией наличествует
структурный разрыв, и если навязчивый невротик в итоге раз-
рыв этот преодолевает и оказывается в той зависимости от по-
иска символического признания, в которой застает его анализ,
было бы полезно узнать, как именно это происходит. 61
Желание одержимого:

На этом фоне, возможно, несколько в ином свете предстают


Невроз навязчивости в лакановской теории

достижения свободолюбивой философской мысли, которая уже


много десятилетий только и делает, что разрабатывает средст-
ва освобождения от отцовской инстанции. Поиск этого освобо-
ждения на той же философской территории заходит в тупик не
только всего потому, что каждый мыслитель, читавший Лакана
или же нет, понимает эту инстанцию по своему, но и в еще боль-
шей степени по той причине, что желание субъекта остается
в ней неопределенным. Точнее всех эту неопределенность выра-
зила Джудит Батлер, сформулировавшая отношение субъекта
к данной инстанции в термине «passionate attachment» — зага-
дочной и насыщенной глубоким чувством привязанности субъ-
екта к тому, что его субординирует и подчиняет. Выражение
это иногда переводят как «привязанность к подчинению», хотя
в данном случае уместнее указание на «страсть».
Так ли иначе, если «страсть к подчинению» остается по-
следним словом критических концепций власти, то следует
признать, что в понимании вызывающих ее причин она нас про-
двигает не слишком далеко. Тем не менее, Батлер предприни-
мает героические усилия, чтобы доказать, что именно власти
под силу осуществить то, что Лакан называет «признанием».

Человек не просто нуждается в признании


другого, и форма признания не просто даруется
в субординации, но дело скорее в том, что человек
зависим от власти в самом своем формировании,
что это формирование невозможно без [ситуа-
ции] зависимости, и позиция взрослого субъекта
состоит в точности в отрицании и воплощении за-
ново этой зависимости.1

Существует также ряд других гипотез, в которых поиск при-


знания обретает вполне прагматическую почву. Так, в широко
известной концепции Пьера Бурдьё, где поиск признания высту-
пает в качестве альтернативной формы внеэкономического на-
копления благ, функция вознаграждения находится на переднем
плане — ходить за ней далеко не нужно и ничего иррациональ-

1
Батлер Дж. Психика власти: теории субъективации. М., 2003,
62 с. 19
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


ного на первый взгляд в ней нет. Гипотеза эта предполагает, что
субъект предпринимает ряд усилий, чтобы выбиться в ряды тех,
чей выдающийся профессионализм или же значимое положение
в области наук, искусств или публичной деятельности обещают
символическую рентабельность особого рода. При этом то, что
побуждает субъекта искать этой рентабельности, представляет-
ся очевидным — причина поиска признания кажется настолько
естественной, что ее не обсуждают. К этой естественности —
на деле, мнимой — и привязана дежурная критика капитала
и власти, какая бы изощренная теория за этой критикой ни сто-
яла. Предположение Фрейда, что субъект добивается уважения
и известности для того, чтобы «стать любимым», до сих пор сби-
вает с толку слишком доверчивых читателей его работ, притом
что Фрейд никакого описания этого особого состояния не оста-
вил, а о последствиях занимаемой таким образом рискованной
позиции известно еще меньше.
Именно поэтому гипотеза Бурдьё содержит то, что делает ее
гораздо более, нежели батлеровская, перспективной в отноше-
нии исследования вопроса признания в свете структур навяз-
чивости. До какой степени мы бы ни разделяли батлеровскую
убежденность в том, что поиск признания представляет собой
историю, касающуюся всех и каждого, тем не менее не удается
отделаться от ощущения, что история эта говорит далеко не
о каждом и что есть в институте признания нечто такое, о чем
не боялся говорить уже Фрейд, — о снискании любви или че-
го-то очень сходного с ней на привилегированных основаниях,
которые подразумевают исключительность. Другими словами,
назначением реальности субъекта в акте символического при-
знания со стороны Другого все не ограничивается. Сводить
историю с соисканием признания на уровень чистой онтологии
производства субъекта и объяснять потребность в признании
необходимостью обретения «собственного бытия» — значит
умалчивать о самой пикантной части этой истории, тем самым
нивелируя смысл фрейдовского подхода, никогда от этой пи-
кантности не уклонявшегося.
На самом деле, как прекрасно понимают даже те, кто очень
далек от философской теории, речь идет ни много ни мало как
об «известности» — не просто о «бытии», но о бытии знамени-
тостью любого порядка. Этого факта не бежит Бурдьё, но он
оказывается практически полностью упразднен батлеровским 63
Желание одержимого:

смягченным подходом. Из-за этого мысль Батлер делается не-


Невроз навязчивости в лакановской теории

пригодной для анализа навязчивости, поскольку вопрос из-


вестности, — пусть даже в сколь угодно местечковом и даже
комическом варианте, — так или иначе всегда лежит в центре
обсессии. Невроз навязчивости в той или иной мере непременно
замешан на вопросе известности — этим процессом управля-
ет метонимия, выражающаяся в проблеме достижения уровня,
на который сам субъект смотрел бы с изумлением и в котором
находил бы признаки манящей его тревоги. Именно поэтому
для невротика навязчивости неприменимы те рецепты, которые
в изобилии предлагает ему стандартная психотерапия, всегда
клонящая к тому, что главным является личностный рост, не
связанный с общественным признанием, и в изобилии предлага-
ющая прочие успокоительные химеры подобного же рода.
В то же время опереться на бурдьеанскую картину в ана-
лизе навязчивости мы можем лишь отчасти, поскольку ей, как
и теории Батлер, присуща тавтология, из-за которой авторы
уклоняются от необходимости пояснить, для чего субъект
затрачивает столько усилий в области, которая сама по себе
вовсе не является предметом желания, лежащего в основе сек-
суального фантазма — факт, о котором временами слащаво
напоминают религиозные адепты подлинности, намекающие,
что плоды славы в конечном итоге не приносят счастья. Если
субъект не желает их слушать и продолжает свои лихорадоч-
ные попытки снискать награду в виде известности, то это мо-
жет означать лишь то, что проповедь скромности звучит здесь
впустую и что субъектом в поисках признания движет нечто
совершенно иное, нежели то тщеславие, в котором его подо-
зревают.
Определению этот фактор в силу инерции, заложенной в весь
вопрос в целом, поддается чрезвычайно плохо. Затруднения
у психоаналитиков, равно как и у людей, пытающихся мыслить
в психоаналитических реалиях, возникают всякий раз, когда
им необходимо вынести насчет пресловутого поиска признания
свое собственное суждение. Так, например, в кругах, разделяю-
щих лакановскую терминологию, принято считать, что субъект
добивается признания лишь потому, что таким образом он ищет
защиты от своей тревоги — положение, которое снова до такой
степени противоречит данным клинического наблюдения, что
64 если бы не его расхожий характер, его можно было бы счесть
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


нонсенсом. Точно так же сомнительной является мысль, будто
бы субъект в поисках признания ищет наслаждения. С одной
стороны, дело может обстоять именно так — некоторое насла-
ждение субъект в ходе обретения публичного успеха бесспорно
приобретает, но невозможно не заметить, что это наслаждение
является продуктом сугубо побочным и что обретя толику авто-
ритетной известности субъект во всех прочих сферах остается
настолько же потерянным и невротичным, насколько и тот, кто
этого наслаждения лишен.
Чего не хватает во всех подобных гипотезах, — как в со-
циально-философских, так и в психоаналитических, — так
это того, что Лакан называет «диалектикой», понимая под ней
последствия вмешательства желания Другого. Ни в одном из
приведенных объяснений в активности пресловутого Другого
нет ни малейшей необходимости.
С одной стороны, можно возразить, что Другой здесь все
же присутствует и что как раз именно его предположитель-
ная оценка заставляет субъекта прилагать все силы, чтобы
в итоге удостоиться признания своих достижений на симво-
лическом уровне. Тем не менее, перед нами лишь имитация
диалектического отношения, поскольку Другой этот находит-
ся в пассивном положении: концепция признания в том рас-
пространенном виде, в котором она представлена в социально-
критической мысли, не предполагает за этим Другим ничего
такого, что можно было бы прочесть как «желание». Понимать
ли под Другим среду профессионалов или же клан признанных
творцов, в который субъект стремится проникнуть (и которые
в соперничестве с ним по большому счету уже не заинтере-
сованы), или же саму виртуальную систему символической
оценки конечного творческого продукта — нигде здесь нельзя
обнаружить источник того, что могло бы вызвать к жизни по-
иск признания, заставив систему «субъект-желание Другого»
прийти в движение. Пропуск и замалчивание этого момента
указывает лишь на то, что в вопросе «желания признания» фи-
лософская мысль находится в том поле, которое она уже давно
должна была покинуть — в области допущения в субъекте не-
ких изначальных непобедимых страстей.
Ничто другое так ярко не указывает на разрыв, существу-
ющий между инстанцией желания и так называемым «аффек-
том», который часто за неимением прочного различительного 65
Желание одержимого:

критерия продолжают путать с желанием. Все силы ада, все


Невроз навязчивости в лакановской теории

страсти, бушующие в той области, где идет соперничество за


социальное и культурное превосходство, все же неспособны
образовать представление о том, чего ради субъект в эту исто-
рию ввязывается. С одной стороны, как верно замечают кри-
тики Бурдьё, его собственная система описаний этой борьбы
остается сугубо внешней по отношению к творческому продук-
ту, который возникает в ее результате, хотя само по себе это,
строго говоря, не недостаток, поскольку социология творче-
ской конкуренции не является ни теорией интеллектуального
или творческого производства ни художественной критикой
произведения. Требовать от нее суждения о продукте, с помо-
щью которого субъект тщится завоевать признание, просто-
напросто нельзя. Тем не менее, здесь оказывается пропущена
еще одна область, соединяющая возникновение продукта с од-
ной стороны и, с другой, символические битвы, ведущиеся во-
круг места, которое должен занять субъект, чтобы его продукт
был принят во внимание. Описание этой области по сущест-
ву восходит еще к Канту и не случайно мыслилось им самим
в качестве связующего элемента между двумя основополагаю-
щими частями его философской системы, хотя, как известно,
из этой связи в области эстетической мысли так и не удалось
извлечь ничего по-настоящему бесспорного.
Как именно можно подойти к этой области с психоаналити-
ческой точки зрения и что она может о ней сказать? С одной
стороны, именно психоанализ способен обнаружить то, о чем
Кант не говорит как психоаналитик лишь по той причине, что
говорит он об этом как философ-метафизик. Речь идет о том,
что представляет собой переход субъекта в новое качество
в связи с тем, что свой продукт он производит факультативным
образом. Любая его деятельность, в отличие от деятельности
субъекта в этической области, всегда является дополнитель-
ной и даже излишней. Другими словами, в творческом продук-
те до его возникновения — а чаще всего и после — нет ни
малейшей необходимости, но именно это и ввергает субъекта
в особое положение, меняя его статус вследствие способности
вынести об этом продукте суждение.
Все это разительно отличается от той картины, которая на-
чинает вырисовываться несколько позднее, когда на философ-
66 скую сцену выходит экзистенциалистская реакция, склонная
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


шантажировать субъекта необходимостью «этического вы-
бора». Последователи этой реакции крайне настойчиво заяв-
ляют, что какие-либо существенные изменения в положении
субъекта наступают только в случаях этого принципиального
выбора, тогда как эстетическому в лучшем случае отводит-
ся роль подготовительного этапа. Как ни странно, вернуться
к Канту в этой области как раз и означает придерживаться
иного взгляда на инстанцию вынесения суждения (вкуса), где
именно этой инстанции надлежит обернуться неведомыми по-
следствиями для состояния субъекта.
Опасность здесь, как неоднократно замечал Лакан в «Эти-
ке», состоит в том, что последствия эти очень быстро рискуют
оказаться в области, где господствует так называемое «бла-
го». После кантовской «Критики способности суждения» сов-
ременники быстро распознали это благо как то, что прекра-
сно приплюсовывается к предыдущим кантовским критикам
в качестве блага дополнительного вида — прежде всего, бла-
га, связанного с совокупностью предположительно полезных
воздействий, которые на субъекта оказывает необходимость
вырабатывать суждение о предмете искусств и, шире, о любом
представленном в публичном поле предмете интеллектуаль-
ных суждений.
Именно так появляется великая эстетическая и литератур-
ная педагогика 19 века, которая нисколько, если судить по
современным дискуссиям в области искусства, образования
и журналистики, не сдала с тех пор своих позиций. Дискуссии
эти, взяв от Канта лишь часть его суждений, все еще придер-
живаются мнения, что представленный публике продукт сам
по себе гораздо важнее, нежели обстоятельства, сопутствую-
щие его предъявлению.
Сегодня, благодаря усилиям в том числе социологии мы зна-
ем, что это неправда и что субъект никогда не судит о предмете,
представленном его суждению, непреднамеренно, в отрыве, на-
пример, от способа, которым этот предмет ему пытаются разре-
кламировать или, говоря точнее, впарить — благопристойного
выражения для этого рыночного явления просто не существу-
ет. Там, где романтическая мысль с энтузиазмом выстраивала
программу преображения субъекта под воздействием необхо-
димости вырабатывать представление о многообразии наук
и искусств, со временем обнаруживается ряд обстоятельств, 67
Желание одержимого:

которые восстанавливают неоднозначность кантовской крити-


Невроз навязчивости в лакановской теории

ки в полном объеме, распространяясь при этом за ее собствен-


ные пределы. Так, в области, где художественная критика все
еще находится в невинной проблематике кантовского «благо-
расположения к предмету вкуса», а философу мнится стрем-
ление к преобразованию и идеалу, психоанализ обнаруживает
только одно — стыд.
Стыд этот находится в той самой промежуточной сфере, по-
рожденной факультативными, избыточными усилиями, которые
предпринимает создатель любого продукта, предположительно
способного принести его создателю символическое признание.
С одной стороны сфера эта определяется тем обстоятельством,
что эти усилия невольно делают его самого видимым, то есть
объектом похоти очей широкой публики, а с другой граничит
с тем, что продукт свой он представляет ей на суд. В то же время
ни к первому обстоятельству, ни ко второму этот стыд полно-
стью не сводится, и потому его очень легко пропустить, приняв
за чисто психологические перипетии творческого процесса, за-
висимые от обычаев того или иного сообщества.
Те не менее, на уровне субъектной структуры этот стыд
остается константой, и именно он является подлинной при-
чиной, побуждающей субъекта войти в дело, начав то, что
впоследствии редукционистски сводится или к подражанию
авторитетам или, напротив, прочитывается как совершенно
самостоятельный и независимый вклад в символическую об-
ласть творчества.
Чтобы разобраться в этом, следует зафиксировать, что за
любыми успешными поползновениями в области признания
следует базовая тревога, которую нельзя описать с какой бы
то ни было приспособительной или этической точки зрения.
Более того, тревога эта заново возникает в момент обретения
признания, поскольку с аналитических позиций вовсе не она
является причиной, по которой субъект совершает действия,
распознаваемые впоследствии как «символически успешные»
и сулящие ему известность или авторитет.
Этот примечательный момент опровергает популярные воз-
зрения на проявляемую субъектом «творческую активность»,
которая из-за влиятельности философского бэкграунда эк-
зистенциального толка обычно связывается со своего рода
68 «прыжком», «риском», носящим героический характер и вы-
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


водящим субъекта за пределы принципа удовольствия. Чисто
романтическим образом представляется, что субъекта следует
растревожить, чтобы он начал проявлять деятельную актив-
ность в символической области и предпринял что-то такое, что
публика благосклонно воспримет как акт его личной творче-
ской трансгрессии. Вопреки этим представлениям, связанная
с признанием тревога появляется не раньше, нежели субъект
достигнет своего рода опоры в признанности — то есть, ока-
жется в зоне, которая для персоналистской, этической точки
зрения представляет как раз довольно мало интереса.
Таким образом, тревога, появляющаяся вследствие дости-
жения субъектом по результатам его деятельности некоторой
признанности, представляет собой нечто совершенно особен-
ное — она недостаточно хорошо описана, ее характер редко
становится предметом психоаналитического исследования; со-
циально-критическая мысль и вовсе не проявляет к ней внима-
ния, связывая ее с зоной предосудительного с моральной точки
зрения успеха и предполагаемой авторитетной власти, кото-
рую мысль эта склонна скорее разоблачать.
Тем не менее, для психоаналитического взгляда на этапы,
через которые в поисках признания проходит субъект, дан-
ный тип тревоги представляет чрезвычайный интерес. Прежде
всего, подлинно аналитическим предметом ее делает внешняя
немотивированность. Ни страх будущего провала, ни беспо-
койство о собственной репутации не являются ее источниками
уже по той причине, что отсутствие подобных угроз не только
ее не устраняет, но зачастую делает ее еще более выражен-
ной. В то же время — этот момент является для понимания
центральным — сам добившийся признания ничего об этой
тревоге не знает и не только не ощущает ее присутствия, но
даже не выказывает признаков ее наличия в собственной дея-
тельности. Так происходит по той причине, что тревога эта це-
ликом и полностью адресована другому — тому, на чьих глазах
вершится пресловутый успех в любой области. Этим «другим»
и является невротик навязчивости. Именно он, зачастую еще
только находящийся у подножия борьбы за признание и не чув-
ствующий себя в этой области полноправным участником, тем
не менее оказывается в этот процесс живо вовлеченным.
Справиться с этой отброшенной тревогой другого навязчи-
вый субъект не в состоянии, и именно это впутывает его для 69
Желание одержимого:

начала в ближайшие отношения с поставляемым этим другим


Невроз навязчивости в лакановской теории

продуктом, следствием чего является то, что его собствен-


ное беспокойство по поводу признанности часто обостряется
до чрезвычайности. Все это расходится с представлениями,
согласно которым участие в соискании признания предстает
в своем роде следствием соблазна, желания войти в долю. На-
против, то, чего субъект в начале пути невольно ищет в поле
признания, где имеет хождение продукт — это то, что Лакан
называет «причиной»: компонент, который после достижения
успеха оказывается устранен и задвинут за границы видимого.
Обстоятельство это должно закрыть, — по крайней мере,
для психоаналитика, — вопрос на том уровне, на котором он
обычно ставится в современной культурной системе конку-
рентных оценок символического продукта, ранжирующих его
согласно его безотносительным «достоинствам». Напротив,
с аналитической точки зрения начальные этапы поиска при-
знания всегда оформлены как одержимость и подчиняются ме-
ханизму навязчивости, который выражается здесь в желании
встать на место предположительной нехватки другого, прочи-
тывающейся в инициативе этого другого тем сильнее, чем бо-
лее бесспорным и выдающимся с общей точки зрения является
его успех. Видимые последствия этого во многих случаях на-
скоро считывают как враждебное выступление субъекта про-
тив «символического отца», таким образом приплетая к про-
исходящему комплекс Эдипа и делая это настолько неловко
с теоретической точки зрения, насколько вообще возможно.
Особенно ярко бессилие подобных методов выступает в тех
случаях, когда имеет место то, что наблюдатели опознают как
соперничество последователей или течений. Только прочно
укорененное в области публичного common sense представ-
ление о чисто гегельянском развитии идей побуждает видеть
подобные происшествия как борьбу независимых агентов, со-
вершающих с каждой стороны собственных вклад в их разви-
тие, или же, напротив, распознавать их как борьбу наследника
с господином-отцом — концепции, получившие распростране-
ние в академическом литературоведении, приправленном по-
пулярном психоанализом. На самом деле, каждый из агентов
здесь движим чем-то таким, что оказывается в месте другого
пропущенным, замалчиваемым, делаясь тем самым поводом
70 для вмешательства желания в область, которая ошибочно рас-
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


познается со стороны как область чистой конкуренции. Вопре-
ки очевидности, в этой системе нет того самого искомого «пер-
вого» места, ради которого соперники прилагали бы усилия.
Напротив, каждый из них метит и попадает исключительно на
уровень, где находится нераспознаваемое другим смятение,
связанное с обретением признания. Смятение признанного ни-
когда не является по отношению к продукту чем-то внешним,
поскольку неизменно налагает на него свою печать, которую
аудитория получает вместе с этим продуктом, равно как и со
всеми последующими произведениями признанного автора,
считываясь на уровне акта его высказывания. Именно таким
образом возникают отношения с инстанцией признания, ха-
рактеризующиеся навязчивостью.
Тревога, порождаемая достигнутым признанием, таким обра-
зом, находится в месте, которое Лакан не случайно определяет
как внеположенное субъекту. Нет даже нужды называть его
«бессознательным», пытаясь тем самым снова его в субъекте
укоренить, поскольку даже анализ уже добившейся призна-
ния личности не находит в ней этой тревоги, да и не должен
ее обнаруживать. Это доказывает, что анализ не является ана-
логом христианской проповеди, педагогически стремящейся по-
ставить успешного по всем меркам субъекта перед шаткостью
и непрочностью его мирского положения — ошибочная трак-
товка психоаналитического вмешательства, которая то и дело
распространяется там, где ищут аналог психоаналитическому
акту и находят его в гуманистическом воздействии религии.
Напротив, анализ в данном случае возможен лишь по от-
ношению к тому, кто является адресатом этой тревоги — то
есть к субъекту из предположительной аудитории, находяще-
муся у подножия борьбы за признание и вовлеченному в нее
механизмами навязчивости. Именно по этой причине психоа-
нализ какой бы то ни было выдающейся личности бессмыслен:
так происходит не потому, что личность эта в каком бы то ни
было смысле является «здоровой и самореализовавшейся» —
психологический миф, расцвет которого приходится на эпоху
наибольшего капиталистического рессентимента — а потому,
что тревога, сопровождающая признание, всегда уже вынесе-
на за пределы признанного субъекта. По этой причине данная
тревога непоколебима: каким бы шатким на поверку не было
положение признанного субъекта, какие бы безумные химе- 71
Желание одержимого:

ры ни лежали в основе его успеха, прочность его положения


Невроз навязчивости в лакановской теории

обеспечивается абсолютной отчужденностью для него трево-


ги, которая, даже оставаясь его собственной, становится для
него недоступной, поскольку видима она лишь под определен-
ным углом навязчивости. Именно это, — а вовсе не предполо-
жительный нарциссизм фигуры, пользующейся известностью
и авторитетом, — поддерживает тот статус кво, в котором на-
ходится обретший признание и снискавший популярность.
В свете этой непроницаемости, содержащей недоступную,
изолированную тревогу, и вынужден выстраивать свою такти-
ку невротик навязчивости. Хорошо известно, как такой субъект
действует и судит: так, предположительная уверенность друго-
го в собственном продукте, лавры, которыми бряцает этот дру-
гой у него на глазах, вызывает у него отвращение, сопряженное
с неодолимым желанием немедленно критически высказаться.
Его оценка при этом осуществляется в рамках сугубо негатив-
ной процедуры, которую Лакан определяет как высказывание
«се n`est pas ca» — «это не то!» — вопль, который субъект
испускает, в очередной раз обнаружив, что его ожидания ока-
зались обмануты. Невротик навязчивости — это суровейший
критик: компульсивное, не знающее границ и сдерживаний
отправление «хорошего вкуса». Именно это вызывает к жизни
тот одержимый, скрупулезный образ навязчивого типа, для ко-
торого само свое бытие, будучи в его глазах также постоянным
воспроизводством подлежащего оценке творческого продукта,
никогда не бывает достаточно на высоте.
Деятельность такого рода отнюдь не является бессмыслен-
ной — все акты отвержения и критики, которые навязчивый не-
вротик совершает, имеют резоны или по крайней мере аналоги
в той области, где происходит вполне легальное ранжирование
достойных объектов признанности — в частности, в области
культурного производства, которая, в отличие от разнообраз-
ных бытовых предпочтений, считается социально значимой.
Известно, как много спекуляций в постфрейдовский период
этой «социальной значимости» было адресовано: то и дело она
полагалась сама собой разумеющейся — царством, в которое
невротик может лишь войти, но в производстве правил функци-
онирования которого он участия не принимает, тогда как в са-
мих фрейдовских заметках дело обстоит, по всей видимости,
72 иным образом. Если обсессия по преимуществу функционирует
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


как тревога по поводу продукта, становящегося потенциальной
причиной признания, то нет такой сферы и такого обществен-
ного объединения, которые могли бы, отводя продукту решаю-
щую роль, каким-то образом экономики навязчивости избежать.
Лежащая в основе суждения вкуса реакция на тревогу другого
редко попадает в поле зрения психоаналитиков, и тем не менее,
именно ее процедура является воплощением механизма навяз-
чивости, ставшим основой для общественных практик, с кото-
рыми субъект имеет дело каждый день.
Именно присущая навязчивому невротику разборчивость
стоит за то и дело высказываемыми Фрейдом и другими пер-
выми аналитиками одобрительными заявлениями в его адрес.
Если говорить о его основных качествах, то это как раз и долж-
но выйти в наблюдении за невротиком такого типа на первый
план, заместив собой то, на что часто делает упор медицин-
ская проблематика, прославившая чисто служебные качества
невротика навязчивости, выражающиеся обыкновенно в спе-
цифическом прилежании и аккуратности.
Действительно, своеобразную сервильность, присущую та-
кому субъекту, скрыть довольно трудно, но стоящее за ней на-
мерение угодить не должно вводить в заблуждение, поскольку
в аналитической перспективе за ним опять-таки находится то
самое, что психоанализ опознает, как присущую навязчиво-
му субъекту страсть самонизведения и намерение выставить
чрезвычайно низкую оценку всему тому, в чем он лично при-
нимает участие. Принимает же он в этом участие опять-таки
исключительно по той причине, что это позволяет ему вести
образ жизни, который Лакан определяет как иллюзию сепа-
рации, стирающую акт присвоения той тревоги, которую дру-
гой — тот, кто действительно поставил свой образ и продукт
на кон — непрестанно источает.
Здесь возникает момент теоретического преткновения, сто-
пор, тормозящий в том числе и аналитиков, поскольку в скру-
пулезности и своеобразной презрительности навязчивого
субъекта аналитическое исследование, восходящее к Фрейду,
видит обуславливающее все эти качества желание разрушить,
сравнять объект с землей. С этим желанием по преимуществу
и имеет дело психоанализ навязчивости, и пойти дальше него
тем труднее, чем неочевиднее процедура, лежащая в основе
этого желания. Даже подкованный анализ то и дело не избега- 73
Желание одержимого:

ет искушения прочитать это желание как знак несостоявшейся


Невроз навязчивости в лакановской теории

любви, оканчивающейся, — по крайней мере в воображении


субъекта, — кровавой резней и уничтожением ее предмета.
В свете господства подобного толкования становятся более
прозрачным направление, которое принимает философская
критическая мысль в современный период — тогда, когда до-
стижения психоанализа стали для философского письма ши-
роко доступны. Так, в знаменитой, посвященной Фуко, Аль-
тюссеру и Лакану батлеровской «Психике власти» — работе,
представляющей собой венец всех затруднений социальной
теории власти — разрушение это возведено в принцип и со-
провождает каждое движение субъекта в символическом поле.
Субъект, как это представляет Батлер, включается в социаль-
ные практики посредством их повторения, но включение это
порождает тем большее количество недоразумений, чем более
активно повторение им практикуется:

Возможность повторения не позволяет объе-


диняться разъединенному единству, субъекту —
она порождает множество эффектов, ослабляю-
щих силу нормализации...2

Воспроизводство практики, выражающее подчинение и со-


действие — это с батлеровской точки зрения малый бунт,
локальный мятеж. Речь, другими словами, идет о том, что по-
вторение вместо того, чтобы подкреплять и усиливать, осла-
бляет повторяемое. Повторять, участвовать в акте солидариза-
ции — значит наносить воспроизводимому незаметный ущерб,
постепенно подрывающий его незыблемость и ведущий к осла-
блению порядка:

Чтобы понять, как регуляторный режим спо-


собен производить эффекты не только непредска-
зуемые, но и формирующие сопротивление, мы,
по-видимому, должны вернуться к вопросу об
упорных привязанностях и, более точно, к месту
такой привязанности в подрыве закона.3

2
Батлер Дж. Психика власти, с. 82.
74 3
Там же, с. 58.
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


Интересно, что описывая процедуру этого подрыва и пола-
гая его совершенно независимой операцией, Батлер сама, неза-
метным для себя образом, соскальзывает в экономику невроза
навязчивости с присущей его носителю страстью удерживать
дистанцию по отношению ко всем социальным практикам, в ко-
торых он участвует. Дистанция эта поддерживает чрезвычайно
ценную для такого субъекта фантазматическую убежденность,
что он сохраняет необходимое для него несогласие с чем-то та-
ким, что в противном случае от него, как ему кажется, потребо-
вали бы воспринимать и практиковать совершенно буквально.
Именно этого он вынести не в состоянии: залогом его более-
менее удовлетворительного самочувствия как раз и служит
компонент, обеспечивающий несовпадение того, что он пред-
принимает с тем, что видится ему как навязанное извне. Убе-
диться, что за любым покорным повторением находится скры-
тая издевка — вот истинная утопия невротика навязчивости,
впрочем, в полной мере ему все равно недоступная, поскольку
поверить всерьез в ее перспективы сам субъект просто не в си-
лах — этому препятствует все та же недоверчивость, кото-
рая сопровождает все делаемые им вложения в символическое
поле. По силам ему только одно — вложить незначительную
издевку в собственный повтор, при том, что эта издевка также
едва ли достигает цели, поскольку невротик такого типа обыч-
но не выдает себя в сообществе ни единым жестом.
Все это делает теорию субверсивной имитации, которую
с воодушевлением развивает Батлер, в известной степени двус-
мысленной — если бы текст «Психики власти» прокомменти-
ровал практикующий аналитик, то он, скорее всего, с большим
скепсисом отнесся бы к протестным потенциям повторения
подобного типа. Тем не менее, скепсис не удержал бы его от
признания той точности, с которой Батлер следует укоренив-
шейся психоаналитической традиции толкования деструкции
в навязчивости — а именно, в том месте, где повторение под-
чиняющегося правилам и условностям субъекта в ее теории
оказывается «подпорчено» в самом своем основании. При всей
лояльности субъекта во всей его социальной деятельности со-
держится тот самый компонент, который проблематизирует
любую солидарность, превращая ее в косвенное отрицание.
Природу этого компонента и следует как раз поставить под
вопрос. Действительно ли в случае желания невротика навяз- 75
Желание одержимого:

чивости речь идет о разрушении? Являются ли посягательства


Невроз навязчивости в лакановской теории

на подрыв и обесценивание объекта тем наблюдением, на кото-


ром психоанализ может в описании навязчивости остановить-
ся, перейдя от него к размышлениям о возможности наилучше-
го разрешения этого положения в анализе?
Вопреки этому, следует признать, что гипотеза присущих
невротику навязчивости подрывных тенденций в отношении
того, что уже пользуется признанием, не описывает того, что
происходит в тот момент, когда данный субъект пытается сде-
лать в символическое поле свой вклад. Как бы ни хотели мы
признать за субъектом наличие в этот момент — даже тогда,
когда он повторяет слова молитвы или произносит формальную
речь на собрании — некоего творческого, отклоняющегося ком-
понента, на который так надеется Батлер, на уровне бессозна-
тельной структуры имеет место совсем иное. Вместо этого там
происходит идентификация с пунктом тревоги другого — и это
далеко не то же самое, что пресловутое «присвоение» власти,
происходящее в повторении символической практики.
Именно по этой причине не так важно, повторяет ли субъ-
ект в точности или же повторяет ли он, привнося в повтор
скрытый клинамен и творческую порчу, или даже сопротивля-
ется открыто. Необходимо вернуться к лакановскому призыву
обратить внимание на изначальное отсутствие в психоанали-
зе какой бы то ни было сентиментальности в отношении так
называемых «личных намерений» — то, от чего никак не мо-
жет отказаться социальная философия, скованная этически-
ми предубеждениями на этот счет. В свете этого имеет значе-
ние лишь то, что всякий раз, когда движимый навязчивостью
и присущим ей поиском признания субъект делает какой бы
то ни было шаг в символическом поле, он идентифицируется
с тем, что Другой, уже обретший толику признания, оставляет
в своим продукте в качестве отброшенного элемента. Вопреки
оптимистичной в своем настрое Джудит Батлер, субъект ниче-
го в этом акте не присваивает. Впрочем, сказать, что он что-то
теряет, тоже нельзя, поскольку до совершения попытки у него
не было ничего и даже меньше того. Тем не менее, ничего, кро-
ме отброшенной другим тревоги, он не приобретает, оставаясь
таким образом ни с чем, поскольку добившийся признания, как
уже было сказано, с отбросом своей тревоги больше никакого
76 дела не имеет.
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


При этом яркая особенность невротика навязчивости, высту-
пающая в наиболее типичных случаях на первый план, заклю-
чается в том, что в поисках места, куда толкает его соискание
признания, он лишен ориентира. Это особенно бросается в гла-
за в случае развитой компульсивности — так, если субъект, ху-
до-бедно со своей изначальной навязчивостью справляющийся,
демонстрирует определенную устойчивость в выборе объекта
отвержения и критики, то клинический невротик навязчивости,
стремясь занять место признания, то и дело встает куда ни попа-
дя. Именно этим обусловлены хорошо известные колебания, ко-
торые возникают всякий раз, когда такому невротику надлежит
сделать выбор даже в самой незначительной области, начиная
с покупки в супермаркете. Несколько последовательно сменя-
ющих друг друга актов отвержения с остановкой на наиболее
с его собственной точки зрения неудачном варианте — вот чем
обычно увенчивается акт выбора в этом случае.
Колебания эти, тем не менее, не оставляют субъекта на
одной и той же позиции. Тщась сохранить пресловутую «ди-
станцию» со своим окружением и отвергая по этой причине
объект или символический продукт, субъект тем самым как
раз и встает на место тревоги другого, чье желание он с этим
объектом или продуктом связывает. В этом и состоит психоа-
налитический смысл того, что обычно со стороны трактуется
как стремление соискателя признания занять в культурном
поле более изощренную позицию и преуспеть в опоре на от-
вергнутом, на чем, как представляется, основан пресловутый
прогресс в общественной и теоретической сферах.
При этом весь спектр подобных проявлений — от процеду-
ры вынесения критического суждения вкуса до интеллектуаль-
ной или политической дискуссии — противоречит подобной
трактовке, поскольку показывает, что субъект, затронутый на-
вязчивостью, не может больше оставаться на занятых позици-
ях и вынужден, нагруженный присвоенной тревогой того, кто
занял эти позиции раньше него, немедленно бежать.
Этот наблюдаемый факт открывает широкий спектр выво-
дов — так, описывая поведение субъекта в любой ситуации,
где предъявляемым ему продуктом или мнением оскорблено его
чувство вкуса, стиля или же нравственности, тактика эта также
объясняет существо многих фобий, часто сопровождающих об-
сессию и в большинстве случае касающихся пространства. Так, 77
Желание одержимого:

субъект, одержимый панической агорафобией или клаустробо-


Невроз навязчивости в лакановской теории

фией — их клиническая противоположность в данном разрезе


является несущественной — подвергается воздействию точно
такого же рода: ему необходимо немедленно покинуть пункт,
где фобия его застала. Истина положения такого субъекта
в том, что он не может оставаться на занятом месте — первым
побуждением его в этом случае является отшатывание, отказ.
Все это опровергает рисуемые теоретиками в духе Бурдьё кар-
тину, где субъекты, как хорошо подготовленные гимназические
атлеты, соревнуются в символическом поле за признанность
и получают признание соразмерно величине их ставки. Вместо
наблюдаемой в различных культурных сферах конкуренции
с различными типами распределения успеха, психоаналитиче-
ский подход к деятельности субъекта навязчивости открывает
картину совершенно иного рода. Никакого поиска признания
в чистом гегельянском виде не существует: субъект вступает
в символическую игру вовсе не из любви к соревновательности
или власти, что, впрочем, не говорит о том, что он вступает туда
из любви к истине — ложная дилемма, вокруг которой застопо-
рилось движение социальных наук, занимающихся вопросами
так называемого культурного производства. Субъекта влечет
в это поле структура, побуждающая его идентифицироваться
с тем, что выступает как нехватка другого, уже получившего,
по мысли этого невротика, признание — то, что является остат-
ком наблюдаемого таким невротиком поиска, отброшенным впо-
следствии и, тем не менее, остающимся свидетельством постыд-
ности положения того, кто получил признание.
Груз ответственности за эту постыдность и берет на себя на-
вязчивый невротик, присваивая отброшенный остаток чужого
успеха, что и определяет то особое отношение к возможности
признанности, которое в целом в обществе наблюдается, под-
держивая в нем постоянный фон тревоги по поводу чужих дости-
жений — фон, который с характерной для морального взгляда
ошибочностью определяется как смущение, вызванное играми
тщеславия. Все то, что намекает на их наличие, воспринимает-
ся субъектом навязчивости с показательным неодобрением, но
в то же самое время чрезвычайно ревниво и заинтересованно —
та резкая амбивалентная реакция, которую лицезрение поисков
признания и известности обычно у него вызывает, настолько
78 распространена в современном обществе, что считается до из-
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


вестной степени нормой. Тем не менее, эта реакция остается
проблематичной и недостаточно хорошо исследованной в своем
происхождении. Еще Фрейд замечал, что если область, где до-
биваются признания и где временами достигают славы, вызы-
вает у большинства свидетелей этого процесса такое сильное
внутреннее неудобство, то смотреть на это следует как на сиг-
нал о том, что именно здесь находится средоточие тех структур,
посредством которых субъект выказывает свое желания.
Недооценка этого момента и общая привычка рассматри-
вать движение в области признания как нечто добавочное
и для функционирования субъекта в целом необязательное
определили облик постфрейдовской аналитической теории,
в которой структуры навязчивости просто обречены были
оставаться недоисследованными. Вместо них в долакановский
период ширится учение о субъектной структуре, не содержа-
щей в себе ничего специфического и исчерпывающейся туман-
ными соотношениями между инстанциями личности, которые
сам Фрейд выделял лишь в качестве гипотезы. Субъект, ре-
конструированный Фрейдом, в своей основе является субъек-
том навязчивости, но в этом качестве он так и не смог выйти
на аналитическую сцену, поскольку вопрос поиска признания
на ней так и не был поставлен. Именно специфический кли-
мат, присущий умеренному Просвещению современного типа,
в рамках которого обитал и сам Фрейд, обусловил привычку
ошибочно рассматривать стыд вне области поиска признания,
уводя вопрос о нем в ту сторону, где инстанция стыда получает
нейтрально социальный смысл, регулируя поведение субъекта
в тех сферах, где речь идет о соблюдении пристойности и об-
щественной пользе.
При этом все возводимые к Фрейду рассуждения про мораль,
стыд и их связь с регулирующей инстанцией Сверх-Я были при-
званы скрыть лишь еще более постыдный факт — изначальную
завязанность стыда на проблематике, создаваемой существова-
нием институтов признания и славы. Ни к проблемам общест-
венной морали, ни к пресловутой социальной кооперации, бази-
рующейся на принципах альтруизма, на проблематику которого
социальные исследователи переключились уже после Фрейда,
все это не имеет никакого отношения. Колебания первых фрей-
дистов в этом вопросе надолго затормозили развитие психоа-
налитической мысли, вынужденной в области исследования 79
Желание одержимого:

пресловутого Сверх-Я по-неокантиански копаться в проблемах


Невроз навязчивости в лакановской теории

этики, тесно связанных с представлениями о нормах и социаль-


ном благе. При этом за кадром осталось то, что с областью блага
стыд никоим образом не связан. Функция стыда в ее полном,
связанном с тревогой смысле реализуется там, где субъект на-
вязчивости обнаруживает, что его действия на символическом
поле признания не заслуживают и в то же время видит то, что
другой, который всегда уже маячит на горизонте, добился сво-
его признания способом, вынести тревогу по поводу которого
субъект навязчивости не в силах. Все те ограничения и сдержи-
вания, которые исходят от гипотетически выделенной в анализе
инстанции Сверх-Я, реализуются именно в этой области и обла-
дают смыслом только в условиях диалектики поиска признания
и спровоцированной этим поиском тревоги.
Всё это представляет собой еще один удар, — в дополнение
к прочим, нанесенным Фрейдом, — по взращенному гуманиз-
мом мнению современного субъекта о себе самом, ибо ничего
этот субъект так не стыдится, как своего соучастия в поиске
признания и собственной заинтересованности в вопросах из-
вестности и славы.
Тем не менее, даже в самых авантюрных случаях подобного
поиска стыд все еще носит воображаемый характер, посколь-
ку, как уже было сказано, в том направлении, которое субъект
в достижении цели признания берет изначально, его поиск не-
избежно заводит его в тупик. Другими словами, на пути иден-
тификации с тревогой другой персоны, уже добившейся при-
знания в некоей области, навязчивый субъект не претендует
ни на что, что хоть отдаленно походило бы на достигнутый этой
персоной уровень. В лучшем случае обсессик удовлетворяет-
ся ролью суфлера, корректора, проборматывая свою критику
и страшась при этом столкновения с критикуемым материалом
лицом к лицу. Эта специфическая скромность уже получала
описание в философской литературе. Так, прочтение Гегеля,
лишенное обычных гуманитарных предрассудков, трактующих
описанную им борьбу в терминах грядущей тоталитарности,
показывает, что Гегель не был в отношении этого момента
слеп: рабское положение в его диалектике в конечном счете
закрепляется не потому, что субъект однажды проиграл борь-
бу, а по той причине, что вступает он в нее уже имея в виду
80 того, всегда воображаемого, естественно, кто якобы является
Глава 4

Навязчивость и поиск признания


господином от века и вместе с тем несет на себе печать тре-
воги, связанной с самой изнанкой завоевания. Господин в ре-
зультате приобретения господства не получает «всего» (о чем
говорит лакановская формула, гласящая, что могущество не
является всемогуществом).4
Другими словами, господствовать победивший в гонке при-
знания может только в силу того, что ему удалось затолкать,
положить под спуд некоторую часть символического, которая
в итоге изолируется. Именно в направлении этой части на-
вязчивый невротик предпринимает свой заход, поскольку по
причинам, связанным с устройством своего влечения, он не
в состоянии остаться к ней безучастным. Нет нужды говорить,
что обрести признание таким способом невозможно, что до-
полнительно поддерживает навязчивый невротический статус.
Тем не менее, добиться некоторого, считающегося в обще-
стве удовлетворительным уровня признания вполне реально,
и отдельным субъектам это то и дело удается. Данный факт
ставит вопрос о том, какого рода удовлетворения добивается
застигнутый необходимостью поиска признания — поскольку
это удовлетворение остается непрямым и неочевидным, а бли-
жайшие плоды его соискания, как было показано, приводят
лишь к углублению того затруднения, в котором навязчивый
субъект находится изначально.
Для прояснения этого момента необходимо с новых пози-
ций рассмотреть отношения навязчивого невротика с его объ-
ектом там, где демонстрируется еще один возможный способ
выразить тревогу по его поводу.

4
«Я имею в виду фантазм всемогущего Бога, то есть Бога, чье могу-
щество проявляется одновременно повсюду... Тот факт что всемогуще-
ство это сопровождается, так сказать, всевидением, ясно дает понять,
что речь идет о том, что вырисовывается в поле, лежащем по ту сторону
могущества. На уровне, где нужно замаскировать тревогу, Идеал Я при-
нимает форму всемогущего. Именно здесь и ищет навязчивый невротик
то дополнительное, что необходимо ему для становления в качестве же-
лания — тот фантазм вездесущия, что служит опорой, вокруг которой
желания его, вытесняемые все дальше, кружат многочисленным роем»
Лакан Ж. Семинары. Т. 10. Тревога, с. 381–382. 81
Глава 5 Накопление
и желание
удержать

Если поиск признания не является чертой, которая при из-


учении структур навязчивости бросалась бы в глаза немедлен-
но, то другая базовая особенность этого невроза, напротив, ока-
зывается до такой степени общеизвестной, что нет ни одного
посвященного навязчивости текста, который упустил бы ее из
виду. Особенность эта, то разрастаясь до гротескных размеров,
то маскируясь под случайные черты характера, всегда, тем не
менее, сопровождает обсессивный тип и обуславливает ту спе-
цифичность, которую нетрудно в этом типе уловить, но объя-
снение которой требует некоторого теоретического искусства.
Данную черту предварительно можно определить как настоя-
тельную склонность субъекта навязчивости удерживать некото-
рые из окружающих его объектов. Черта эта, попадая в соответ-
ствующий культурный контекст, чаще всего прочитывается как
обычная скупость. В то же время скупость эта нетривиальна —
в ней есть какой-то преувеличенный элемент, намекающий на
ее трансцендентное происхождение. В этом смысле прочитывать
ее как психическую деятельность в узких рамках принципа удо-
вольствия было бы неверным — предварительное аналитическое
наблюдение показывает, что она призвана скрыть нечто по-на-
стоящему для субъекта драгоценное. Как бы навязчивый невро-
тик ни был прижимист, то, что он стремится с помощью этой
прижимистости сохранить, всегда остается неопределенным.
Эта неопределенность выражается в непрестанно воспроиз-
водимом самой позицией подобного субъекта высказывании, ко-
торое Лакан в одном месте облекает в реплику:

...несчастный вопль, на сходство которого с во-


82 плем преимущественно комичным, воплем ограб-
Глава 5

Накопление и желание удержать


ленного скупца, я вам уже указывал: «О мой сун-
дук! Милый мой сундучок!».1

В целом касательно отношений невротика навязчивости


с его объектами встает только один вопрос: почему он так ле-
леет свой сундучок?
При ответе трудно избежать риска упрощения, особенно
в тех случаях, когда, опираясь на данные Фрейдом ориентиры,
все объясняется ссылками на «анальное наслаждение». Насла-
ждение это иногда склонны видеть чем-то простым до такой
степени, что оно превращается в тавтологию чисто психиче-
ской склонности к приобретению и накоплению. В результате,
кроме прообраза пресловутой «анальной личности», мы не по-
лучаем ничего, что позволило бы аналитической теории здесь
в дальнейшем развернуться.2 В области отношений с пестуе-
мой подобной личностью драгоценностью мы, таким образом,
оказываемся на уровне так называемых «страстей». Все, таким
образом, сводится к феноменологически наблюдаемой склон-
ности навязчивого субъекта накапливать объекты, предполо-
жительно вызывающие у него вожделение.
Тем не менее, есть признаки, которые из этой картины вы-
падают. Так, скупость навязчивого невротика от одноимен-
ного качества характерологического скряги отличает то, что
подлинный скупец, как его представляет литературная молва,
активно пользуется любыми средствами, чтобы свое благосо-
стояние приумножить. Субъект навязчивости, напротив, ве-
дет себя, скорее, подобно растениям или кораллам, которые
задерживают то, что проходит через их сплетение, но при этом
сами неспособны предпринять активный захват. Иначе гово-
ря, функция удержания в случае навязчивости не совпадает со
страстью к приобретению, что подтверждается также фактами
клинического наблюдения за подобным невротиком, который
при всей предположительной анальности обычно упускает го-
раздо больше, чем ему доводится приобретать. Даже окружа-
1
Лакан Ж. Семинары. Т. 5. Образования бессознательного. М.,
2002, с. 303
2
Так, порой активно говорят о так называемой «анальной субъ-
ектности» и даже «анальном характере»: яркий пример находим в ра-
боте Геральда Блюма «Структура характера у взрослых» // Блюм Г.
Психоаналитические теории личности. М., 1996. 83
Желание одержимого:

ющие прекрасно замечают присущую ему склонность откла-


Невроз навязчивости в лакановской теории

дывать и всячески тянуть резину, особенно в делах, которые


могли бы обернуться для него предположительными выгодами.
Образец педантичного, исполнительного, болезненно скрупу-
лезного человека, который в популярных источниках долгое
время считали воплощенным образцом анального типа, име-
ет очень мало отношения к портрету субъекта навязчивости.
Напротив, субъект этот производит впечатление общей несо-
бранности и неспособности воспользоваться большинством
благоприятных возможностей, которые выпадают на его долю.
В отношении этих возможностей он, как правило, упускает го-
раздо больше, чем ему удается присвоить.
С одной стороны, все это укладывается в вышеописанную
логику желания в режиме се n`est pas ca — не того, что субъ-
екту нужно. С другой, преобладает общее впечатление, что
в постоянном отказе такого невротика от возможности улуч-
шить свое положение неизменно преобладает реактивное, вто-
ричное стремление удержать, приберечь нечто такое, что в его
анализе зачастую до последнего момента остается неназван-
ным. Жертвуют здесь и разбрасываются во имя того же самого,
что и удерживают.
Чтобы к этой неназванной причине навязчивого придер-
живания подойти, необходимо рассмотреть функции, которые
выполняются тем, что Лакан, доводя до логического конца со-
ображения Фрейда относительно логики анального влечения,
называет «желанием удержать»:

Как можем мы охарактеризовать это желание


на анальном уровне — на уровне, где его участие
в становлении субъекта выступает наиболее на-
глядно? Это желание удержать, спору нет — но
чем оно объясняется? <...>Желание удержать
выступает частной формой чего-то более общего.
Чего именно, нам и предстоит выяснить.3

Из этого отрывка следует, что подобное желание явно не


исчерпывается тем, что можно расслышать в его названии.
Во-первых, его отправление включает не одну, а несколько

84 3
Лакан Ж. Семинары. Т. 10. Тревога, с. 392.
Глава 5

Накопление и желание удержать


операций бессознательного. Во-вторых, требуется выработать
представление о том, какого рода удовлетворение оно сулит.
Заниматься всем этим психоанализ должен практически
с чистого листа, поскольку бытовое окружение всегда уже пе-
ренасыщено готовыми соображениями относительно этого фе-
номена. Исходя из общего смысла обычно предполагают, что
речь идет о желании насыщения и что невротик навязчивости
занят тем, чтобы извлечь из объекта максимальное количество
наслаждения. Что-то подобное в желании удержать, безуслов-
но, есть — характер его отношений с теми фрагментами окру-
жающего мира, которые оказываются в его фокусе, говорит
о том, что заполучив объект (или чаще вообразив, что оно им
завладело), желание оборачивается некоторым удовлетворе-
нием, выказывающем черты ослабления того, что в терминах
Фрейда предстает как либидинальный напор.
В то же время ослабление это носит довольно краткий харак-
тер, и невозможно сказать, удовлетворяется ли оно объектом или
же использует его лишь как формальный повод для запуска удов-
летворения иного рода, которое в конечном счете сопровождает
не столько обретение объекта, сколько регистрирует нечто, про-
ходящее в желании субъекта собственными путями. Именно в не-
врозе навязчивости в полной мере имеет место удовлетворение
«помимо объекта», которое лишь намечается в случаях, которые
мы за неимением более пристойного именования называем «нор-
мальными». В то же время известно, что без него не обходится
и в этих случаях, так что навязчивый невроз лишь усиливает это
смещение поиска с объекта на последствия его поиска, придавая
ему характер непреодолимого препятствия.
При этом особенно яркой чертой обсессивного желания, как
известно, является то, что искомый объект, по замечанию Ла-
кана, откладывается, подлежит уступке и слаганию про запас.
Другими словами, субъект, наложив на него печать овладения,
немедленно лишает себя к нему доступа. Это настолько замет-
но, что в анализе навязчивости не возникает даже сомнения
в том, что любое достижение невротика подобного типа, любые
полученные им блага служат в экономике навязчивости лишь
для того, чтобы закрыть для счастливого обладателя всякую
возможность ими воспользоваться.
Тем не менее, это закрытие, даже становясь в клинике на-
вязчивости основным пунктом наблюдения и оценки хода ана- 85
Желание одержимого:

лиза, далеко не всегда получает ясное объяснение. Прежде


Невроз навязчивости в лакановской теории

всего, остается не очевидной причина, по которой оно возника-


ет — из-за этого любая предпринимаемая аналитиком попыт-
ка его скомпенсировать и по возможности вывести субъекта
на рубежи, где он от этого удержания начнет по доброй воле
отказываться, носит скорее стихийный характер. В немалом
количестве анализов навязчивости психоаналитик действует
скорее по наитию, руководствуясь представлением о том, что
удерживающего субъекта необходимо каким-то образом из
его раковины выманить. Имеющие порой место попытки «об-
учить» невротика навязчивости каким-то образом превозмо-
гать его предположительную анальность и расставаться с тем,
что застряло на полпути к его удовлетворению, приводят лишь
к тому, что психоаналитик, по выражению Лакана, «высту-
пает в роли современного героя, стяжавшего славу поистине
смехотворными и в состоянии умопомрачения совершенными
подвигами».4
Характер подобных клинических действий можно охаракте-
ризовать как панический — как правило, он выдает тревожа-
щую самих аналитиков недостаточность теоретического пред-
ставления о том, что именно на уровне навязчивого желания
происходит. Именно таким образом пытались действовать не-
которые психоаналитики, которых Лакан застает за смехотвор-
ной склонностью приучать невротиков мужского пола, по всей
видимости склонных к импотенции — речь несомненно шла
о навязчивом типе — к сексуальной жертвенности, посредст-
вом которой они могли бы вести себя со своей подругой так как
будто, вступая с ней в сексуальное соитие, они приносят свой
орган в бескорыстную жертву ради ее удовлетворения:

Уместно здесь отметить, что введя лицемерное


понятие «oblativite genitale» (жертвование гени-
тальным), французские аналитики стали на стезю
морализма, и при поддержке хора Армии спасе-
ния этот взгляд распространился теперь всюду.5

4
Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. М.,
1995, с. 14
5
Лакан Ж. Значение фаллоса // Инстанция буквы или судьба
86 разума после Фрейда. М., 1997, с.143
Глава 5

Накопление и желание удержать


Очевидно, что распространение этого взгляда приводит
к тому, что у навязчивого субъекта в ходе лечения просто-
напросто любыми средствами стараются вырвать то, что он,
как кажется со стороны, для себя придерживает. Все это не-
избежно ввергает аналитика в игру Воображаемого, которой
и без того широко отмечен навязчивый симптом. Вместо этого
в анализе необходимо брать в расчет более широкую панораму
навязчивости, в которой желание удержать будет рассмотрено
не столько как требующий специального внимания эффект рег-
рессии не достигшего зрелости желания, сколько как резуль-
тат того, что происходит в навязчивой структуре на тех уров-
нях, которые как раз не находятся с поиском объекта в прямой
связи. В первую очередь это то, что обнаруживается на уже
рассмотренной территории соискания признания, поскольку
свое призрачное удовлетворение, как мы уже установили, на-
вязчивый субъект ищет именно там.
Именно в поиске признания — в том его месте, где навяз-
чивый невротик неизбежно заходит в тупик, связанный вышео-
писанным с препятствием в виде тревоги другого, — и необхо-
димо видеть причины столь странного и часто привлекающего
внимание окружающих поведения в отношения объекта. При
этом все указывает на то, что объект этот нужен субъекту не
сам по себе — он удерживается лишь по той причине, что субъ-
ект не в состоянии найти перспективу, где с ним можно было
бы расстаться. Именно поэтому сколь угодно мягкое наталки-
вание его на мысль, что существует какое-то более «зрелое»
поведение, сопряженное с отказом от удержания и умением
совершать то, что слащаво называют «разделением» с други-
ми, обречено терпеть провал и выказывать слабость аналити-
ческой позиции.
На самом деле, именно в вопросах «желания удержать» от
психоанализа в меньшей степени требуется занимать мораль-
ную позицию и в наибольшей стремиться в направлении, свя-
занном с вопросами, неизбежно возникающим в культурном
поле опять-таки в связи с поисками признания. Другими слова-
ми, необходимо стремиться к установлению того, где, в каком
контексте и в каких предметах находится то сокровенное, что
связано у субъекта навязчивости с тревогой по поводу пользу-
ющегося признанностью другого, чьи высказывания, чей про-
дукт имеют для обсессика значение — всегда амбивалентное. 87
Желание одержимого:

Признание этого другого, его символическая награда, источ-


Невроз навязчивости в лакановской теории

ника которой этот субъект не видит, оборачивается для него


смятением по поводу того, чего это признание наблюдаемому
лицу стоило. Именно здесь возникает затор, уже собственное
смятение, выражающееся в единственно доступной для навяз-
чивого субъекта форме — в удержании объектов, предположи-
тельно имеющих универсальную ценность.
Страсть к накоплению — как, впрочем, и к присущей навяз-
чивому субъекту прокрастинации, которая есть не что иное,
как накопление времени — это единственный доступный та-
кому субъекту ответ на вопрос о том, куда уходит вся посто-
янно усматриваемая им сложноорганизованная бухгалтерия,
связанная с дарованием или же отъемом символической при-
знанности. Бухгалтерию эту субъект воспринимает через при-
зму собственной навязчивости и, в целом, не так сильно оши-
бается, поскольку устроена она вполне обсессивно, и такие
культурные институты современного порядка, как, скажем,
художественный или литературный процесс, в полной мере
это доказывают. Особенно ярко проявляется это в эпоху сов-
ременности, когда именно инстанция вкуса в конечном счете
определяет степень критической искушенности того или иного
оратора в том числе и в политических дискуссиях — обескура-
живающее обстоятельство, которое пока ускользает от внима-
ния исследователей так называемых масс-медиа, по привычке
полагающих, что исследуемое ими является проблемой так на-
зываемой «коммуникации».
Следует сказать, что в любом из исследований феномена
коммуникации одновременно сбивают с толку две на первый
взгляд противоположные установки. С одной стороны это
предполагаемое равноправие агентов, вступающих в коммуни-
кацию. С другой — предположительная роль коммуникаций
в распределении власти. При этом ни та ни другая гипотеза
при всей их равной и широкой академической популярности не
учитывают возникающей у субъекта тревоги по поводу, связан-
ному с усматриваемой им шаткой позицией того, кто удостоил-
ся некоторого признания. Гегемония в символическом поле,
влиятельность медиа, их идеологический потенциал — вот
вещи, попадающие в фокус внимания философов и социальных
исследователей. Сама по себе тревога признания оказывает на
88 его теоретиков особое, скрытое от них самих воздействие, фик-
Глава 5

Накопление и желание удержать


сации которого, по всей видимости, мешает та самая тревога,
которая это воздействие и вызвала.
По этой причине те побуждения, которые у навязчивого не-
вротика подобное зрелище вызывает, остаются исключительно
его собственным достоянием, а эффекты в какой-то степени
куртуазного присвоения чужой тревоги в ходе созерцания при-
знанной личности остаются за кадром любого социологическо-
го подхода к этим вопросам. В то же время вслед за наукой
описанными эффектами часто пренебрегает и психоанализ —
сама тема признания, пробуждая у аналитика собственную
тревогу, оказывается в аналитической теории не слишком в че-
сти и точно так же неуловимо, но прочно сплетается с эффек-
тами власти и исходящей от постлакановского психоанализа
критики власти — маневр, позволяющий поместить эту тему
в ранг чего-то заведомо предосудительного.
Таким образом, вопрос накопления неотделим от вопро-
са признания, но отношения между ними далеки от той схе-
мы, в которой они изображаются в перспективе социальных
наук, где признанность в известной степени равнозначна
накоплению или, по крайней мере, может быть обменена на
иные блага с большей или меньшей степенью ликвидности.
В этой схеме, где признание рассматривается через призму
товарно-денежных отношений, признанность и репутацию
накапливают образом, который просто побуждает к общеиз-
вестным сравнениям с капиталом, подлежащим накоплению
и расходованию с целью дальнейшего умножения благосо-
стояния.
Эта стройная картина, на которой прочно стоит социаль-
ная критика общественного устройства, восходящая к мар-
ксистским истокам, способна объяснить происходящее лишь
до известной степени. Хотя она обладает известной достовер-
ностью, в нее то и дело вмешиваются факты, становящиеся
доступными психоаналитикам в силу того, что они имеют дело
также с иной стороной обсессивных проявлений. Так, образ
жизни навязчивого невротика, даже являясь с общей точки
зрения хорошим поводом для объяснения отдельных сторон
функционирования капиталистической системы, тем не менее
то и дело демонстрирует также стороны, которые вписывают-
ся в эту систему чрезвычайно плохо. Известно, например, как
слабо способны невротики навязчивости, склонные к мелкому 89
Желание одержимого:

скупердяйству и отложению средств, воспользоваться нако-


Невроз навязчивости в лакановской теории

пленным — факт, то и дело становящийся почвой для комедий-


ного высмеивания. Субъект такого типа то и дело демонстри-
рует слабость и нерешительность в той области, где, казалось
бы, учитывая его запросы, ему надлежало бы заправлять и рас-
поряжаться. Несмотря на определенные зачатки, навязчивый
невроз не располагает к проявлениям качеств, присущих дель-
цу. Накопленное навязчивым субъектом — в денежном или
каком угодно эквиваленте — на уровне символического явля-
ется не благом, не полезной, приносящей удовольствие вещью,
а шлаком, мусором. Эта мусорность отчетливо выступает в тех
случаях, когда страсть к накоплению практически неприкры-
то касается всякого барахла. Именно так, например, следует
рассматривать фигуру так называемого коллекционера, о чем
психоаналитики прекрасно со своей стороны осведомлены.
Тем не менее, наблюдения подобного рода, как правило,
остаются достоянием аналитической клиники и не способны
поколебать те умозаключения, к которым приходит социаль-
ный мыслитель, философ и критик. В то же время общая пси-
хоаналитическая теория все еще недостаточно продвинулась
в объяснении отношений обсессивного субъекта с удержан-
ным и очень слабо сопротивляется толкованиям из области,
где смешиваются бытовой рессентимент и присущее интел-
лектуалу моральное высокомерие. Несмотря на секулярный
настрой социального критика, все в его речах, как ни странно,
указывает на то, что в решении вопроса о желании удержать
интеллектуальная общественность остается в области скорее
религиозной, для которой отношения с благами находятся
в спектре уступки плотским искушениям.
Напротив, психоаналитическая оценка «желания удер-
жать» потому и представляет такую трудность, что все то,
что субъекту удалось скопить, никакого прямого отношения
к соревновательной гонке — в том числе в области искушений
властью — не имеет. Тем не менее верно то, что любое нако-
пление так или иначе эту гонку сопровождает в качестве не
столько ее цели, сколько ее остаточной функции. Факт этот
мог бы пролить свет на широко известное и раздражающее
избирателей обстоятельство, когда почти всякое избранное
ими политическое лицо так или иначе увенчивает свою победу
90 попыткой это заветное отложение сделать, сформировав в ито-
Глава 5

Накопление и желание удержать


ге свою кубышку. При этом, естественно, существует сколько
угодно субъектов навязчивости, которые никаких отложений
не делают — во всяком случае, не делают их в денежном эк-
виваленте. Тем не менее, функция удержания, находящаяся
у такого субъекта в сложных отношениях с наблюдаемым им
признанием другого, в случае навязчивости всегда так или ина-
че будет иметь место.
Здесь естественным образом встает вопрос о причине. Мы
установили, что именно запирает ту систему, которую обра-
зует «желание удержать». Тем очевиднее, что должно быть
и нечто такое, что ее размыкает, что лежит на другом ее кон-
це. Как мы уже выяснили, отношения с наблюдаемым при-
знанием останавливаются у субъекта навязчивости на том
рубеже, где он занимает место отброшенной тревоги другого,
беря тяготы этой тревоги на себя и одновременно стремясь
выступить ее предметом. Именно по этой причине продви-
нуться далее в этом направлении ему обычно не удается. При
этом смысл его действий в том, что хотя коллекционирует он
вещи или знаки, которые могут выступать как предметы об-
мена, но нужно ему при этом совершенно иное — а именно,
знание Другого, которое должно раз и навсегда прекратить
эту циркуляцию. Этого знания он не получает, что и побужда-
ет его продолжать совершать свои отложения, воспроизводя
в фантазме ситуацию, в которой чаемое им знание получает
в итоге свою награду. В этом истинный смысл любого отло-
жения и состоит.
Рано или поздно приходится заметить, что именно это же-
лание вызывает расщепление, которое всегда обнаруживается
в случае навязчивости и которое при ее отправлениях распола-
гается между получаемой от другого речью и между отправле-
ниями тревоги по поводу позиции другого в инстанции знания.
Это ведет к тому, что зачастую нападая на изрекаемые этим
другим истины и вынося на его счет суждения, окрашенные
сомнением, — зачастую обоснованным, — субъект оказыва-
ется не в состоянии со своей стороны пустить приобретенное
знание в дело. Нередко обладая в большой степени тем, что
раньше называли «интеллигентностью», глубоко и проница-
тельно ощущая присущую речи другого легковесность и не-
компетентность, субъект не способен своим знанием восполь-
зоваться так, чтобы видимую им совершаемую на территории 91
Желание одержимого:

другого потерю возместить, компенсировать своим собствен-


Невроз навязчивости в лакановской теории

ным взвешенным суждением или творческим продуктом. Это


дополнительно, сверхдетерминирующим образом обрекает
его на то, чтобы оставаться на позициях тревоги другого, не
совершая дальнейших шагов в области соискания признания
и, тем не менее, будучи не в состоянии эту область покинуть.
Именно по этой причине многие субъекты навязчивости, не-
взирая на хорошие интеллектуальные данные (несомненно,
как замечал Фрейд, также отчасти выпестованные в ходе их
навязчивой рефлексивной умственной деятельности), тем не
менее, не могут пустить эти данные в дело и добиться того,
чтобы они получили развитое воплощение в профессиональ-
ной деятельности. Субъект оказывается от своего потенци-
ального продукта отщеплен.
Расщепление это чрезвычайно сходно с тем самым, что име-
ет место в сексуальной жизни современного субъекта и уже
у Фрейда получило описание разделения двух психических
течений — придержанного и безудержного — разделения,
препятствующего организации того, что называется «нор-
мальной» любовной жизнью. До известной степени оба расще-
пления эквивалентны структурно, что позволяет прибегнуть
к фрейдовской трактовке нарушений сексуальной жизни как
к чрезвычайно полезному дополнению, позволяющему выстро-
ить картину навязчивости в ее комплексе. Распространенная
неспособность субъекта навязчивости «сказать свое слово»,
необходимость слишком робко и неуверенно держаться в об-
ласти соискания уже своего признания, даже испытывая при
этом раздражение в отношении наблюдаемой им не совсем
заслуженной славы другого, до чрезвычайности напоминают
описанную Фрейдом картину частичной психической импотен-
ции.
Картина эта вертится возле неспособности субъекта навяз-
чивости занять позицию, где Другой — с большой буквы, как
тот, с кем навязчивый субъект соотносится и общается в своем
фантазме — не открывался бы ему исключительно со своей из-
нанки. В постлакановской аналитической теории принято счи-
тать, что навязчивый невротик Другим в некоторой степени
очарован. Так же принято считать, что Другим он совершенно
не интересуется. Оба эти, на первый взгляд противоположные
92 мнения совпадают, поскольку сходятся в том, что интерес об-
Глава 5

Накопление и желание удержать


сессивного субъекта к Другому носит в своем роде дегуманизи-
рующий характер и сопряжен с желанием систематически при-
держивать для себя некоторые объекты, как бы демонстрируя,
что этот Другой, не получая от навязчивого невротика ничего,
также не услышит от него ни слова. Тем не менее, видимое
извне стремление к уничтожению Другого у невротика навяз-
чивости не первично и опять-таки связано с тем, что такой
невротик становится на место тревоги другого, наблюдаемо-
го им субъекта. Именно в этом месте его предположительная
агрессия приобретает функциональную оправданность. Если
этот реальный другой больше не слышит голоса своей тревоги,
то навязчивый субъект в своих фантазиях охотно становится
тем, кто призван ему об этом напомнить, хотя до активного
вмешательства в дела конкретного другого так обычно и не до-
ходит — все заканчивается лишь углублением позиции отказа.
Именно такую позицию обсессивный субъект занимает в том
числе там, где он соотносится с позицией, которая занимает
в области диалектики борьбы за признанность особую роль —
с позицией отцовской.
Об этом следовало бы говорить чаще, поскольку выраба-
тываемый в опоре на Фрейда общий взгляд на воспитание за-
частую упускает тот факт, что пресловутое «психосексуаль-
ное развитие» также является косвенным плодом отношений
с фактом признанности. Так, принято считать, что к удержа-
нию объекта субъект впервые прибегает в ответ именно на ма-
теринское требование, связанное с отправлениями анального
характера: анальность возводят к эротическому придержива-
нию экскремента, который должен быть делегирован именно
матери. Но это не противоречит тому, что ответить на ее тре-
бование отказом, начать с ним лукавить и стараться оставить
требующего ни с чем можно только в том случае, если для
отказа есть основа, связанная с необходимостью придержать
востребованное.
Чтобы начать отказывать, необходимо иметь для этого
основания, но получить их субъект может только при условии,
что сигнал к необходимости удержания уже прозвучал ранее.
Истоком этого сигнала может быть только то, что Лакан опи-
сывает в качестве базовой, глубинно присущей отцовскому
бытию неудачи, сопряженной с демонстрируемым отцом на
этот счет непризнанием, забвением. Предположительная при- 93
Желание одержимого:

знанность отца в качестве субъекта, окруженного сиянием се-


Невроз навязчивости в лакановской теории

мейной славы, в сочетании с наблюдаемым в нем глубинным


невежеством, прекрасно описанным Лаканом, и есть то, что
еще на самых ранних стадиях развития запускает в детском
субъекте машину удержания.
Субъект, таким образом, не может отдать то, что отдать бы
следовало, поскольку постоянные манипуляции с тревогой дру-
гого не оставляют ему такой возможности. По этой причине
он вынужден останавливаться на одном и том же пункте даже
в тех случаях, когда эта остановка вызывает ряд усиливающих-
ся расхождений между прочими сторонами его бытия. Именно
этим вызвана расщепленность позиции, которую в невротике
навязчивости нетрудно разглядеть и которая выражается в ока-
зываемой им поддержке часто противоречащим друг другу убе-
ждениям и действиям. Именно отсюда происходят испытывае-
мые навязчивым типом трудности там, где от него требуются
более-менее решительные, финальные действия, которые фило-
софский взгляд склонен характеризовать как «поступок» (хотя
поступком это не является, поскольку поступок, согласно Ла-
кану, наступит не раньше, чем к удержанию прибегнут и в этом
смысле поступок и есть производное «желания удержать».6)

Конечно, сундучок скупого вызывает у нас смех


куда естественней (если мы, конечно, что-то че-
ловеческое в себе сохранили — случай далеко не
общий), нежели исчезновение переписки Жида
с женой. Эта последняя всегда, разумеется, пред-
ставляла бы для нас ценность. Однако в конечном
счете это, по сути дела, одно и то же. Крик Жида,
узнавшего об исчезновении своей переписки, —
это все тот же самый что ни на есть комичный крик
Гарпагона.7

В психоаналитическом взаимодействии с невротиком на-


вязчивости этот заветный сундучок непременно рано или

6
«Действием та или иная активность становится лишь постоль-
ку, поскольку в ней обнаруживает себя то желание, что призвано эту
активность затормозить» // Лакан Ж. Тревога, с. 394
94 7
Лакан Ж. Образования бессознательного, с. 303
Глава 5

Накопление и желание удержать


поздно поднимется на поверхность. В какой-то момент субъ-
ект должен захотеть с ним расстаться, и момент этот насту-
пает вне всякой зависимости от того, что на этот счет думает
аналитик. При этом естественно возникает вопрос — в связи
с чем это может произойти? Ответ на него мог бы послужить
превосходным диагностическим инструментом, позволяю-
щим узнать, до какой степени иногда сами психоаналитики
не совсем уверены насчет того, что именно в анализе проис-
ходит.
На самом деле, во фрейдовском тексте все до известной
степени находится на поверхности — другое дело, что даже
наиболее ясно в нем сказанное до такой степени при его пони-
мании требует преображения, что результат может оказать-
ся неожиданным. Из фрейдовского изложения, посвященного
переносу. следует, что расстаться с удерживаемым субъект,
будучи анальным, может только в обмен — не стоит от него
ожидать большего — обмен на то, что аналитик может ему
предложить. При этом характер этого предложения требует
разъяснения, которое заставляет отдельно спрашивать о том,
что именно субъект желает — не намеревается, а именно фан-
тазматически желает — в анализе получить.
Фрейдовский ответ бескомпромиссен — анализируемый
желает получить от аналитика некоторое знание. В то же вре-
мя уяснение этого заявления требует определенной смекалки,
поскольку ничто не говорит о том, что в анализ идут за какими-
либо объяснениями или сведениями. Лишь принято считать,
что субъект приходит к аналитику за знанием, которое что-
то говорило бы о нем самом — то есть, намерен узнать нечто
о собственной персоне. Подобное предположение, происходя-
щее из области практической психологии, очевидно, является
для психоанализа ошибочным. На самом деле, знание такого
типа может быть только объектом выдвинутого анализан-
том требования. Действительно, на определенном этапе или
в определенных условиях случается, что субъект от психоло-
га или психотерапевта требует — поскольку психотерапевт
и психолог с самого начала поставлены системой в такое по-
ложение, в котором от них можно требовать — чтобы они пре-
доставили ему объяснение той трудной ситуации, в которой он
находится. При этом его желание остается с данной стороны
нисколько не затронутым. 95
Желание одержимого:

Напротив, психоанализ предполагает, что субъекту знание


Невроз навязчивости в лакановской теории

такого рода как раз давать не следует. То, что является ана-
литическим продуктом — пресловутая интерпретация — так
же далеко от какого бы то ни было объяснения ситуации, как
далек анализ от консультирования по тому или иному житей-
скому вопросу. Так или иначе, интерпретация не может быть
объектом ожиданий — в ней самой желанию субъекта ничто
не отвечает. Это вызывает определенную трудность, поскольку
в анализе, таким образом, очевидно расходится то, что в слу-
чае обычной психологической консультации, как правило,
связано воедино: ожидание анализанта и продукт терапии. Но
если субъект анализа не желает интерпретации, то чего же он
желает? Он желает, чтобы аналитик продемонстрировал зна-
ние.
Это вовсе не значит, что анализируемый субъект намерен
это знание получить в собственное пользование. Известный
лакановский афоризм недвусмысленно говорит о том, что
«желания знания» не бывает. Тем не менее, существует осо-
бое желание, связанное с искушением, похотью очей, кото-
рое знания требует в особой форме — оно желает знания
как зрелища, демонстрации умений, следствием которых яв-
ляется то, что Лакан называет «сокрушением требования».
Субъект ожидает, что происходящее в анализе, собственно
аналитический метод срежет, отбросит его требование по-
средством заложенного в этом методе отказа в удовлетворе-
нии. Другими словами, в речи аналитика должна быть проде-
монстрирована модель обретения признанности, поскольку
депривировать, отказывать в удовлетворении с точки зрения
навязчивости может только некто, уже обладающий при-
знанием. Вот та, по сути единственная причина, по которой
субъект может предпочесть психоанализ прочим методам
психотерапии, тоже основанным на предположительном об-
мене высказываниями.
Широко распространенное непризнание этого основного,
базового для психоанализа и несомненно вызывающего тре-
вогу факта, все попытки каким-то образом его замаскировать,
сделав вид, что требование субъекта, чтобы аналитик находил-
ся в поле признанности якобы не при чем и что анализ сводит-
ся к рутинной и необходимой работе над симптомом, — вот те
96 жесты, которые время от времени предпринимает психоанали-
Глава 5

Накопление и желание удержать


тическая среда, вынужденная существовать в условиях своего
рода интеллектуальной депривации. Это оправдывается тем,
что аналитик с одной стороны согласно общему правилу дол-
жен выказывать в анализе как можно меньше так называемых
академических знаний — нет ничего более бессмысленного,
нежели превращение анализа в философское упражнение
в университетском стиле. Тем не менее, если речь аналитика
не продемонстрирует чего-то такого, что было бы по оказы-
ваемой им фрустрации чем-то аналогичным работе остроумия
и намекало бы на право аналитика подобные жесты совершать,
перенос, — даже состоявшийся в силу инерции предваритель-
ного ожидания, — не станет тем, что Фрейд выдвигает на пер-
вый план в качестве «аналитического фактора». Аналитик ста-
новится объектом желания и причиной переноса лишь в той
степени, в которой он предъявляет в анализе нечто специ-
фическое. Другими словами, он должен продемонстрировать
пресловутый аналитический дискурс — точнее, его речевую
сторону, потому что, как и любой дискурс, полностью к речи
он не сводится.
Именно здесь раскрывается та сторона переноса, которая
недостаточно представлена к обсуждению в стандартной, уме-
ренно классической психоаналитической пропедевтике. То,
что в основе переноса лежит какое-то знание, становящееся
причиной желания анализанта, признается всеми, но в то же
время остается недоговоренным, как именно это знание фун-
кционирует и какая в нем у субъекта нужда. Образ субъекта,
желающего завладеть знанием как инструментом влияния, все
еще господствует в Воображаемом самого аналитика, так что
неудивительно, что в какой-то момент лакановская критика
знающего Другого, который обладает властью провозвещать
и к которому якобы обращаются как к гуру или гадалке, была
воспринята в сообществе именно так. На самом деле, пере-
нос — это не желание с аналитиком или его предположитель-
ной властью идентифицироваться, а, напротив, желание, свя-
занное с ожиданием от аналитика такой речи, которая была
бы с точки зрения невротика поводом для признанности. В от-
личие от того, чего обычно ждут от психологической работы
в поддерживающей психотерапии, субъект анализа вовсе не
хочет, чтобы аналитик признавал его самого, считался с его
чувствами и совершал прочие, глубоко сомнительные по своей 97
Желание одержимого:

аналитической ценности жесты. Вместо этого, он — особен-


Невроз навязчивости в лакановской теории

но в случае навязчивости, хотя в истерическом желании этот


момент тоже со счетов сбрасывать не стоит — намерен убе-
диться, что у аналитика есть все потенции по крайней мере на
определенном этапе выступить тем, у кого признанность уже
имеется — имеется исключительно по причине той отчасти
воображаемой, отчасти структурной сегрегации, которая ана-
литической речью производится.
Убедиться в этом можно только одним способом, о котором
Фрейд был прекрасно осведомлен — именно отчетливое его
понимание вывело его учение за пределы так называемого ав-
торитетного медицинского сообщества, куда последующие ана-
литики так или иначе всегда испытывают некоторое желание
вернуться. Колебание на этот счет вызвано тем, что признание
все еще повсеместно понимается как следствие определенным
образом понятого символического регистра, воспринимаемого
не в психоаналитической, а в социально-культурологической,
опять-таки сугубо бурдьеанской по духу стилистике, где при-
знание трактуется как сертификация — совокупность профес-
сиональных достижений, подтвержденных сообществом и со-
ответствующей символикой.
При том именно навязчивый невроз без лишнего морализа-
торства демонстрирует, до какой степени этот момент, часто
формально взыскуемый самим же субъектом навязчивости,
является вторичным, по отношению к тому, что таким субъ-
ектом котируется как знание. Широко известная обсессивная
недоверчивость к любой бесспорно авторитетной фигуре, ко-
торую обычно списывают на невротическое обесценивание,
на деле содержит желание определенного рода, связанное
с пренебрежением условиями легитимации и поисками та-
кого объекта, который отказывал бы в удовлетворении сим-
волического запроса и тем самым подстрекал субъекта при-
крывать свою тревогу по его поводу неким подобием любви.
Только знание, которое в глазах субъекта навязчивости обла-
дает этой способностью, может вызвать совокупность бессоз-
нательных процедур, из которых зарождается и развивается
перенос.
Это стоит специально отметить, поскольку популярный
взгляд на анализ навязчивости предлагает облик анализируе-
98 мого как скрупулезно сосредоточенного на симптоме и сопут-
Глава 5

Накопление и желание удержать


ствующих ему переживаниях. Напротив, в центре интереса
у субъекта навязчивости, проходящего анализ, находится не
столько симптом, сколько то впечатление, которое на него
производит речь и позиция аналитика. Речь эта оказывает
свое первоначальное действие образом не терапевтическим,
потому что поначалу никакого влияния на симптом эта речь
не имеет.
Это хорошо объясняет, почему психоанализ — особенно
анализ невротика навязчивости — зачастую обречен длиться
долго, невзирая на то, что субъект навязчивого типа, как пра-
вило, приходит в него с уже готовым симптомом, подвергну-
тым зачастую тщательной самокритике. Самокритика эта не
продвигает ход анализа не только по той хорошо известной
причине, что сама по себе отправляется субъектом в коорди-
натах навязчивости, но и потому, что никакой другой симптом
в аналитическом взаимодействии не подвергается со стороны
самого субъекта такому резкому забвению, как симптом на-
вязчивый, который часто почти полностью уже на начальном
этапе работы уступает место переносу. Перенос возникает не
по причине того, что невротик такого типа ждет от аналити-
ка отчетливых и недвусмысленных разъяснений; впрочем, он
не обуславливается и той речью, которую сам анализируемый
в анализ привнес, хотя она играет гораздо большую роль, не-
жели та доброжелательная возня, которую психотерапевты
считают своим долгом устраивать возле клиента и его системы
ценностей. Напротив, то, что сам навязчивый субъект считал
основным симптомом, в анализе обычно склонно на время исче-
зать, сменяясь жгучим вниманием к тому, что анализируемый
прочитывает как свидетельство фантазматически подозрева-
емого им успеха аналитика на пресловутом поле признанно-
сти — успеха всегда альтернативного и с системой социальной
оценки не совпадающего.
Этот момент является узловым — именно он способен объ-
яснить обстоятельство, возле которого безуспешно в течение
многих десятилетий крутится общественная дискуссия, спро-
воцированная пресловутой небесплатностью анализа. Обычно
на все претензии по этому поводу отвечают, что речь как-ни-
как идет о деятельности профессиональной. Несколько реже
заходит речь о связи платы и эффекта переноса — хотя пред-
ставление об их зависимости в анализе налицо, и аналитики 99
Желание одержимого:

активно пользуются им на практике. Тем не менее, даже в этом


Невроз навязчивости в лакановской теории

случае почти никогда не встает вопрос о том, что же конкретно


в анализе оплачивается субъектом, который до момента входа
в него, как уже было сказано, воспринимает деньги как отго-
лосок, отброс, символизирующий угасшую борьбу за признан-
ность.
Причина переноса в том, что субъект навязчивости желает
оплачивать только знание — причем такое, которое кажется
ему отмеченным уже описанной признанностью. С одной сто-
роны может показаться, что анализ в ответ предлагает ему
пустышку — насколько неожиданны речи аналитика бы ни
были, реальной признанностью отмечены они не бывают по
той же причине, по которой не бывает не только публичного,
но и просто коллективного анализа. Последний факт представ-
ляет собой общеизвестный камень преткновения, поскольку
существует сколько угодно специалистов, которые, принимая
все прочие ограничения и запреты фрейдовского метода, поче-
му-то упорно не видят ничего зазорного в пресловутой «груп-
повой работе».
Работа эта в то же время абсолютно бессмысленна в отно-
шении того подавляющего большинства субъектов, которые
в такой коллективный анализ вступают, — субъектов, чья
психическая реальность в той или иной степени замешана на
навязчивом компоненте. То, что в анализ должно войти вместе
с субъектом навязчивости — это все те, еще до анализа име-
ющие место отношения, которые он выстроил с отброшенной
тревогой Другого — тревогой, актом присвоения которой на-
вязчивый невротик оказывается выделен из своей среды — как
по крайней мере ему самому кажется. До какой бы степени это
ощущение избранности не было всего лишь фантазмом, исклю-
чить его искусственным образом нельзя — притом что именно
это пытается сделать пресловутая «групповая работа», убива-
ющая перенос субъекта навязчивости в самом зародыше. Как
было сказано, то, что невротик навязчивости намерен полу-
чить от того, кого обманчивым образом принимает за субъекта
признанности — аналитика — это знание. При этом вместе со
знанием в анализе ему предстоит получить нечто такое, что
ни один созерцаемый им общепризнанный успех другого ему
не даст: знание это посредством переноса должно обнаружить
100 провал возможности рассматривать его как предмет соперни-
Глава 5

Накопление и желание удержать


чества, возле которого и выстраивается экономика навязчиво-
сти, заканчивающаяся приобретением связанной со знанием
Другого тревоги и вины.
Это, очевидно, ставит вопрос о том, как организовано это
знание в анализе, поскольку ни чувства вины, ни тревоги ана-
литик, сам будучи субъектом, очевидно не лишен. Но если
в анализе и возникает какой-то иной горизонт, связанный
с приостановкой воспроизводства навязчивого цикла, то для
такой приостановки должны быть особые основания. В целом,
у субъекта навязчивости даже при самом благоприятном пе-
реносе всегда будет больше резонов продолжать удерживать,
нежели предпринимать какое-то действие, связанное с вложе-
нием. Следующий раздел продемонстрирует, какие еще осно-
вания могут удержать навязчивого субъекта от подобных вло-
жений.

101
Глава 6 Желание
и импотенция

Помимо сложных отношений навязчивого субъекта с во-


просом признанности и с последствиями обуревающего его
«желания удержать», перед ним, как правило, стоит еще одна
проблема, которой на первый взгляд в аналитической перспек-
тиве следовало бы отвести первое место, если бы не особенно-
сти самого невроза навязчивости, носитель которого склонен
ее затушевывать и в некотором смысле отставлять в сторону
Речь идет о том, что эвфемистически называют «качеством
сексуальной жизни» Частота жалоб на эту сторону своего су-
ществования у навязчивого невротика далеко не так высока,
как следовало бы ожидать Тем не менее, тема эта является
привилегированной, поскольку в ней воочию является то на-
иболее распространенное состояние, которое некоторые ла-
кановские аналитики на упрощенно-практическом языке на-
зывают иногда «нехваткой желания» — состояние, которое
у навязчивого субъекта во многих случаях является ведущим
Так называемая «импотенция» в той или иной степени всегда
сопровождает сексуальную жизнь невротиков навязчивости,
заставляя их вести специфический образ жизни, связанный
с латентным избеганием ситуаций, где их половая мощь может
быть подвергнута неожиданному испытанию
Сама экзотичность постановки вопроса о «нехватке жела-
ния» связана с тем, что желание, как известно, является не
силой, а функцией. У желания нет количественного измерения
и, стало быть, если мы следуем лакановской теоретической
стезей, говорить о степенях желания мы не можем. Желания
не бывает ни много, ни мало. В связи с этим заявить о его не-
хватке вовсе не то же самое, что сказать о недостаче или отсут-
ствии некоторого нужного количества энергии. Тем не менее,
поначалу у Фрейда в попытках объяснить неожиданную поте-
102 рю активности желающего субъекта речь идет именно об «от-
Глава 6

ведении», «отвлечении» некоторой части напора от основного

Желание и импотенция
потока влечения. Делает он это опять-таки по причинам, кото-
рые становятся понятны лишь задним числом: действительно,
если желание является постоянной функцией, то только лишь
его отведением, утечкой и можно объяснить тот факт, что оно
не срабатывает в нужный момент.
Тем не менее, поскольку желание представляет собой не
столько поток энергии, сколько результат более-менее эффек-
тивной реализации фантазма, в случае каждой любовной неу-
дачи возникает необходимость спрашивать о том, что именно
в нем не сработало на этот раз.
Это не праздный вопрос, поскольку импотента в букваль-
ном смысле, — как того, кто становится причиной насмешек
женской половины человечества и страхов половины муж-
ской, — в действительности не существует. Как гласит англий-
ский анекдот, самоуверенный человек однажды узнаёт о своей
импотенции от жены. Другими словами, вопрос всегда стоит
в относительной плоскости.
Об этом же говорит и Фрейд, для которого, в отличие от неко-
торых аналитиков, понимающих свой метод чересчур букваль-
но, вопрос никогда не стоял в плоскости сугубо индивидуальных
обстоятельств. Речь для Фрейда, напротив, всегда идет о «чело-
веке современности» и о его специфической нехватки в целом:
Если мы не будем расширять понятие о психической импо-
тенции, а присмотримся к оттенкам ее симптоматологии, то
мы не сможем не согласиться с тем, что любовные проявления
мужчины в нашем современном культурном обществе вообще
носят типичные признаки психической импотенции. Нежное
и чувственное течения только у очень немногих интеллиген-
тных мужчин в достаточной степени спаяны; мужчина почти
всегда чувствует себя стесненным в проявлениях своей поло-
вой жизни благодаря чувству уважения к женщине и прояв-
ляет свою полную потенцию только тогда, когда имеет дело
с низким половым объектом.1
Здесь, с одной стороны, можно разглядеть присущую Фрейду
широту цивилизационного мышления в шпенглеровском духе,
которая, как стало ясно впоследствии, не всегда представляет

1
Фрейд З. Об унижении любовной жизни // З. Фрейд. Полное
собрание сочинений в 10 томах. Т. 5. М., 2006,с. 204 103
Желание одержимого:

собой удачный исследовательский ракурс. Есть в такого рода


Невроз навязчивости в лакановской теории

постановке вопроса признаки гуманитарной мистификации.


Но у фрейдовского заявления присутствует и другое измере-
ние: ведь говорит он по существу о субъекте вполне определен-
ном — субъекте картезианском. Это значит, что мысль Фрейда
максимально близко подходит здесь к лакановской, из кото-
рой в свою очередь следует, что свою навязчивость субъект
современности усваивает из источников не столько общекуль-
турных, сколько из принадлежащих тому господствующему
дискурсу, в котором этот картезианский человек обитает. Это,
возможно, будет неожиданным для аналитиков, понимающих
свою клиническую задачу традиционно, но речь идет о том, что
свое бессилие в сексуальной сфере субъект приобретает имен-
но в связи с тем смятением, в которое его погружают эффекты
современного знания, выраженные в речах тех, кто, начиная
с того же Декарта, формулирует публичную интеллектуаль-
ную повестку.
Именно по этой причине субъект может быть импотентен
и в то же время не импотентен — импотенция его носит харак-
тер перемежающейся философской ятрогении — вот о чем по
существу пытается сказать Фрейд в «Недомогании культуры».
Импотенции такого типа в ее связи с навязчивостью Фрейд по-
свящает немало времени. Тем не менее, ее механизм он до конца
не раскрывает. По этой причине психоаналитикам приходится,
тасуя фрейдовские соображения на этот счет, выкручиваться
самостоятельно. Так, например, испытывая на прочность фрей-
довские клинические замечания, они нередко говорят об «ин-
фантильной сексуальности» как о причине, по которой субъект
испытывает сильное тяготение вернуться от предположительно
достигнутой им зрелой генитальности в обращении с женщиной
на рубежи, где женский объект начинает мерцать и через него
проступают черты объекта «материнского».
Любопытно, что Лакан и здесь не оставляет психоаналити-
кам выхода. Так, в небольшом замечании, посвященном Сарт-
ру, он меняет местами то, что аналитики склонны видеть при-
чиной и следствием:

Фигура, которую рисует Сартр, рождает от-


клик в бессознательном, но что именно в нем от-
104 зывается? Да не что иное, как поглощение нашего
Глава 6

тела недрами земли-матери — то самое, смысл ко-

Желание и импотенция
торого верно определил Фрейд, отметив, что воз-
вращение в материнское лоно представляет собой
фантазм импотента.2

Замечание это выбивает почву из-под привычного толкова-


ния механизма импотенции, поскольку теперь не регрессивное
желание возвращения в утробу становится для импотенции
причиной, а, напротив, само «регерессивное» желание появля-
ется в результате невроза навязчивости, сопряженного с уже
готовым комплексом приобретенного бессилия. Точно такая
же путаница происходит и тогда, когда половое бессилие объ-
ясняют фантазмом о предполагаемой «фалличности» женщи-
ны — ведь этот женский фаллос, даже если для допущения его
существования есть весомые основания, тем не менее, не появ-
ляется в фантазме сам по себе. Миф о фаллической женщине,
если миф этот сохраняется у субъекта, давно уже вышедшего
из нежного возраста, когда он мог быть уместен, является не
причиной, а итогом некоторых посещающих субъект соображе-
ний по поводу собственных неудач. Другими словами, по всей
видимости, перед нами миф именно аналитический, сконстру-
ированный даже в том случае, если субъект изобретает его для
себя самостоятельно.
Напротив, лакановский опыт постепенно подводит к заклю-
чению, что импотенция как проявление специфической муж-
ской слабости является ответом не на могущество женщины,
не на предполагаемую за ней «фалличность», — что бы за этим
смутным термином ни стояло, — а на подозреваемое за ней
знание.
Именно это толкование дает ключ к тем навязчивым дей-
ствиям, который совершает человек-крыса со своим пенисом,
имея в виду того, кто в кои-то веки готов на это поглядеть —
своего уже покойного к тому времени отца. Отец этот, как за-
мечает Лакан, отличается тем, что он лишен знания.

В сновидении, пересказанном Фрейдом в статье,


«Формулировки двух принципов психического со-
бытия», произносится — с пафосом, сопутствую-

2
Лакан Ж. Семинары. Тревога, с. 228 105
Желание одержимого:

щим явлению покойного отца в виде призрака —


Невроз навязчивости в лакановской теории

фраза: он не знал, что был мертв.3

Незнание, таким образом, оказывается принадлежащим


отцу, который для субъекта, особенно навязчивого, чаще все-
го при жизни является слепым пятном, но при этом по причи-
нам, до сих пор недостаточно исследованным, приобретает свое
подлинное значение после смерти. Значение это связано не со
скорбью, как может предположить психология семейных отно-
шений, но и не с торжеством по поводу смерти тирана — чув-
ство, которое, согласно Фрейду, для субъекта в этот момент
просто недоступно, — а с наблюдаемым невежеством отца от-
носительно собственной смерти. Именно на это невежество
субъект, будучи в этот момент сыном, и взирает со смешанным
чувством, содержащим оторопь и в то же время воодушевление
особого рода. Загадочная роль зеркала в этом действии, — по-
скольку пациент в этот момент на себя смотрит, — показывает,
что субъект претендует на жалкую, но значимую в его случае
толику картезианства, которое у любого европейца благодаря
гегелевским философским трюкам именно со знанием и ассоци-
ируется. Соль его действий и состоит в том, что у отца знания
нет — именно это и намерен субъект ему показать, и если в его
действиях есть какая бы то ни было заподозренная Фрейдом аг-
рессия, то она сводится исключительно к этому пункту.
По этой причине мастурбация перед зеркалом подразумева-
ет вызов не в том смысле, в котором субъект рассчитывал отца
раздражить и вызвать его неудовольствие. Показательно, что
обычные толкования этого случая, включая и первичное фрей-
довское, указывают на толику свободолюбия, проявляемого
в этот момент сыном, хотя ничего подобного за ним никогда
не наблюдалось в принципе. Напротив, мастурбировать невро-
тику позволяет то незнание, которое отец проявляет не в силу
того, что его уже нет на свете, а в силу того, что ему неведомо,
до какой степени он был мертв всегда, мертв, как замечает Ла-
кан, изначально. Эрекция человека-крысы опирается именно
на отцовское невежество как на этот счет, так и в принципе.

3
Лакан Ж. Ниспровержение субъекта и диалектика желания
в бессознательном у Фрейда. // Инстанция буквы или судьба разума
106 после Фрейда. М., 1997, с. 156
Глава 6

То, что Фрейду в итоге не удалось истолковать этот момент

Желание и импотенция
и что он был заменен толкованием более наивного характера
(«папенька при жизни не любил, когда я мастурбирую и сло-
няюсь по квартире без дела — так пусть теперь полюбуется»),
вызвано по всей видимости тем, что характеризовало отноше-
ния Фрейда как с его собственным фантазмом, так и с лежа-
щей в основе его теории отцовской мифологией в целом. При
этом человек-крыса делает в некотором роде обратное — его
убежденность в том, что на его отражение смотрят, равноценна
убежденности в том, что отец делает то же, что и всегда: гово-
рит с того света, демонстрируя непонимание того, что проис-
ходит с желанием сына и в то же время видя в этом желании
гарант продолжения чего-то такого, о чем сам отец при жизни
мог только догадываться. Действия навязчивого невротика гово-
рят о том, что отец ничего о сыне не знал и, по-своему поощряя
в нем субъекта мужского желания, никогда хорошенько не по-
нимал, что именно в желании им движет. Именно в мертвецах
ему поэтому и надлежит оставаться, довольствуясь лишь отсве-
том возвышенного и в то же время демонстративно упрощенно-
го, сведенного к примитивной мастурбации, влечения сына.
Это и показывает субъект отцу, и в этом смысле взгляд по-
следнего претерпевает смещение — демонстрируют отцу вовсе
не восставший член, а то, что отец знания о своем положении
лишен, что как раз и позволяет субъекту добиться в самоудов-
летворении некоторого успеха. То, что полуночное действие
повторяется с такой навязчивостью, говорит лишь о том, что
субъект в своем фантазме невежественного отца не совсем
уверен. В этом смысл навязчивости как раз и заключается.
При всей кажущейся самонадеянности, которая часто харак-
терна для невротика навязчивости — а многим из них, как из-
вестно, в детстве в семье пророчили какую-то особую славу
и всячески подчеркивали их действительно неплохие способ-
ности (причем Фрейд, опираясь в том числе на свой личный
опыт, настаивает, что подобная переоценка нередко исходила
со стороны матери, тогда как отец порой был оскорбительно
слеп на этот счет) — при всей надменности такого субъекта,
его спокойствие легко может быть поколеблено бессознатель-
ными соображениями, согласно которым осведомленность
отца действительно заходит так далеко, что он может знать
о том, до какой степени для субъекта он был мертв с самого 107
Желание одержимого:

начала. Здесь, в этой точке, у сына и возникают тревога и за-


Невроз навязчивости в лакановской теории

поздалые сожаления. Пресловутая скорбь об отце, о которой


Фрейд говорит с таким чувством и которая в дальнейшем часто
понималась упрощенно-сентиментально, на самом деле адре-
сована именно этому специфическому моменту, связанному
с предположительным незнанием отца.
Именно так с лакановской точки зрения и нужно толковать
пресловутое «соперничество», сформулированное Фрейдом
в мифологической стилистике Эдипа и желания причинения
отцу смерти, тогда как на деле за ним стоит страх субъекта, —
обыкновенно являющегося субъектом навязчивости, — отно-
сительно того, что отец мог его опередить в области знания
о собственной смерти.
Об этом говорит выделенный Лаканом момент, где подробно
разбирается связь фрейдовского учения о смерти отца и насти-
гающей вслед за тем субъекта кастрации с теми фантазматиче-
скими позициями, которые занимал в это время сам Фрейд в от-
ношениях с собственным отцом. Перед тем, как в очередной раз
указать на предвзятость Фрейда и на якобы сомнительный ха-
рактер его учения об Эдипе, не лишним будет взять в расчет то,
что отношения эти разворачиваются на фоне продолжающихся
попыток Фрейда сформулировать границы того, что именно отцу
может быть известно и почему это знание в действительности
имеет для субъекта такое решающее значение.

Не лишне в этой связи отметить, что миф об


убийстве отца как основополагающем факте впер-
вые встретился Фрейду при истолковании снови-
дения, и что в нем, сновидении этом, нашло выра-
жение пожелание смерти. Конрад Стайн в своей
статье подвергает его интересному критическому
разбору, показывая, что эти пожелания смерти сво-
ему отцу усиливаются в тот момент, когда смерть
эта стала реальностью. Само Толкование сновиде-
ний выросло, по словам Фрейда, из смерти его отца.
Фрейд, таким образом, хотел бы видеть себя винов-
ным в смерти отца.
Не очевиден ли здесь, спрашивает автор ста-
тьи, знак чего-то другого, что за этим скрывает-
108 ся — пожелания, чтобы отец был бессмертен?
Глава 6

Истолкование это соответствует принципам

Желание и импотенция
аналитического психологизма, основанного на той
предпосылке, что сущность позиции ребенка состо-
ит в представлении о всемогуществе, делающем его
неподвластным смерти. От автора, эту предпосылку
разделяющего, подобной интерпретации, если хоти-
те, и следует ждать. Напротив, если подойти к пред-
посылке относительно позиции ребенка критиче-
ски, станет ясно, что к вопросу о пожелании смерти
и тому, что за ним стоит — если за ним, конечно,
что-то стоит — нужно подойти с другой стороны.4

Это чрезвычайно важный момент, которому суждено войти


во все пособия, посвященные психоаналитической практике,
если бы на подобное в отношении лакановских текстов вообще
можно было бы рассчитывать. Отрывок выражает активное ра-
зочарование самого Лакана в том, что долгое время считалось
сутью психоаналитического метода — обнаружение за явным
содержанием (например, содержанием сновидения) импульса,
который ему противоположен. Так, согласно этому базовому
правилу, если отцу желают смерти, то с точки зрения благоже-
лательного аналитического переворачивания можно добиться
переиначивания этого пожелания и обнаружения за ним лю-
бящего сына — фигуры, которую постфрейдовский анализ, не
в силах перенести суровую бескомпромиссность Фрейда на
этот счет, искал так долго.
По всей видимости, этот слащавый жест раздражает Лакана
не меньше, чем пресловутая «сексуальная жертвенность». Но
дело вовсе не в том, что непременно необходимо настаивать на
неискоренимой ненависти, а в том, что в области пресловутой
«сыновней любви», равно как и ее противоположности, вопрос
в анализе просто не стоит. Фрейд, даже если это не так очевид-
но на первый взгляд из его текстов, клонит к тому, что между
отцом и сыном нет никаких непосредственных взаимоотноше-
ний — ни в плоскости эмоциональной ни в какой-либо иной.
Напротив, речь идет о сцене, где отец предстает — особенно
сыну, страдающему навязчивостью — в облике, в котором сме-
шиваются хорошо известные властные отцовские посягатель-

4
Лакан Ж. Изнанка психоанализа, с. 152-153 109
Желание одержимого:

ства на проницательность и в то же время стоящее за ними


Невроз навязчивости в лакановской теории

глубинное невежество, на которое сын в итоге и делает свою


главную ставку. Только невежество, явленное отцом в облике
незнания о собственной смертности, способно дать сыну что-
то такое, что, вовсе не являясь «налаживанием отношений»
с отцом, позволяет сыну более-менее успешно отправлять свое
желание и, по обнадеживающим прогнозам Фрейда, порой
даже становиться отцом самому.
Здесь и преодолевается затруднение, которое навязчивый
субъект испытывает по отношению к своей сексуальности и,
в частности, к ее генитальному аспекту — ее реализацию де-
лает возможным не насильственная смерть отца, как гласит
фрейдовский миф, а окончательная убежденность субъекта
в том, что отец ничего не смыслит в собственном существова-
нии и по этой причине упорно не желает знать, находится ли он
на территории жизни или смерти. Именно об этом повествует
восставший член человека-крысы.
Механизм, лежащий в основе этой эротической воодушев-
ленности, носящей здесь необычный, вычурный характер, мно-
гое на деле может объяснить также относительно тех случаев
полового бессилия, которое нередко имеет место в случаях
навязчивости в отношении реального сексуального партнера.
Так, урок, который преподает этот случай и к которому в итоге
подводит Лакан, заключается в том, что знание с наслаждени-
ем несовместимо. Следует ли видеть в этой формуле переина-
ченную древнюю мудрость, согласно которой для того, чтобы
мочь любить, — потому что в данной плоскости вопрос стоит
именно о мочь — следует знать о предмете любви как можно
меньше? У самого Фрейда в более-менее шутливой форме речь
об этом идет постоянно, но в данном случае Лакан подразу-
мевает также иной смысл, поскольку речь идет не о знании
субъекта, силящегося совершить отправление своего любов-
ного чувства, а о знании того, кто выступает в этом чувстве
объектом. Другими словами, знание, находящееся у того, кого
желают, является для этого желания в момент его сексуальной
реализации сдерживающим механизмом.
Данный момент и лежит в основании той, как говорили рань-
ше, «половой слабости», которую невротик выказывает в слу-
чаях, когда ему предоставляется возможность проявить себя
110 сексуально. Термин «половая слабость» при всем его виктори-
Глава 6

анском благочестии является ложным в том числе и клиниче-

Желание и импотенция
ски, поскольку речь идет не о подлинной импотенции, а лишь
о колебаниях, задержке, которая возникает у субъекта в мо-
мент необходимости совершить генитальный акт с партнером,
у которого есть по всей видимости свое встречное желание —
в остальном этот невротик, как верно замечает Лакан, нередко
остается вполне сексуально дееспособным.5 Лишает его спо-
собности только взгляд — взгляд ждущий и намекающий, что
от субъекта не просто требуют наслаждения, но и обладают на-
счет него каким-то знанием, — ибо знание желающего субъек-
та, которое он питает относительно своего партнера никогда не
обходится без наслаждения знающего. Любящий, охваченный
желанием партнер по мысли невротика навязчивости знает то,
что сам невротик знать не хочет — он знает о потере, которая
уже случилась и которой отмечен вступающий в отношения
мужчина. То, что по мысли субъекта навязчивости, говорит
ему женщина, звучит следующим образом: «Мы вместе,
и это значит, что ты проиграл. Но я люблю тебя вместе
с твоим проигрышем, а остальное не имеет значения».
Именно знание партнерши о постигшей субъекта утрате и ее
наслаждение этим знанием, — а вовсе не сама по себе необхо-
димость поделиться с ней генитальным объектом, — и приводит
невротика навязчивости в бешенство, которое, впрочем, до его
сознания доходит довольно редко. Тем не менее, оно успешно
лишает его любовного энтузиазма. Именно это и вызывает де-
тумесценцию, падение органа, приводящее к неспособности со-
вершить акт. Точно так же, по всей видимости, следует порой
рассматривать и феномен прерванного полового акта, а также
в ряде случаев синдром его преждевременного завершения.
Предположение за другим знания делает невозможным то
самое и без того изначально невозможное, что представляют
собой, согласно Лакану, сексуальные отношения. Если пар-
тнер показывает субъекту навязчивости, что он наслаждается
знанием, совокупление становится невозможным в принципе.
5
«Речь обычно идет о человеке, часто молодом, который, как
и многие подверженные импотенции персоны, на самом деле вовсе
не импотентен. На протяжении своей жизни он вполне способен
вступать в нормальные половые отношения и иметь любовные свя-
зи. Потом он женится — и вдруг оказывается, что с женой все это не
работает». // Lacan J. Le desir et son interpretation, p. 68. 111
Желание одержимого:

Именно это объясняет то специфическое отношение, кото-


Невроз навязчивости в лакановской теории

рое навязчивый субъект питает к такому основополагающему


для мужского желания феномену как феномен проституции.
Социальная наука, как правило, подходит к проституции как
к базовому виду примитивного человеческого обмена. Но эконо-
мика навязчивости и ее обращение со знанием открывает в про-
ституции нечто совсем иное — с точки зрения обсессивности
в проститутке при всей ее включенности в экономику обмена
есть нечто такое, что не обменивается в принципе. Речь идет
о том, что навязчивый невротик считает знанием, которое всег-
да остается при ней, сколько бы мужчин в нее ни входило и ни
привносило то, что они могли бы опрометчиво считать собствен-
ным вкладом желания. Забрать это знание у проститутки нель-
зя, и именно это вызывает у навязчивого субъекта своего рода
головокружение, едва прикрытое изумление, сопровождающее
любые, в изобилии исходящие от него характеристики прости-
туции как явления в целом предосудительного и унизительного.
Здесь и раскрывается мало-помалу то, что в «Унижении лю-
бовной жизни» Фрейдом было зафиксировано в качестве разры-
ва между двумя любовными мужскими установками — нежной
или же, напротив, агрессивно-безудержной, отмеченной уже
свершившимся оскорблением предмета влечения. На самом
деле, речь не о том, что слишком нежное отношение к объекту не
позволяет мужчине проявить ту умеренную, присущую его полу
толику садистских наклонностей, которые позволили бы ему не
сплоховать в деле, а о том, что и в первом, и во втором случае
его ограничивает подозреваемое за партнером знание. При этом
расположено данное знание по-разному, и именно это приводит
к неодинаковому результату и к тому, что воспринимается со
стороны либидо как противоположность. Если знание прости-
тутки вызывает у навязчивого субъекта мужского пола ту специ-
фическую дистанцию, которую с ее телом он всегда удерживает
и которая как раз и позволяет ему проявить свое влечение в акте
совокупления, то допущение знания за предметом любви приво-
дит к состоянию, которое Фрейд описывает как невозможность
совершить действие, как торможение. Именно в подозреваемом
невротиком знании, связанном с наслаждением другого, и лежит
причина расхождения между побуждением нежным и побужде-
нием чувственным, которое подмечает Фрейд, сетуя, что они ни-
112 как не находят в современном мужчине примирения.
Глава 6

Как ни шовинистически это может прозвучать, успех, кото-

Желание и импотенция
рым сопровождается реализация влечения мужчины с невро-
зом навязчивости с проституированным, «низким объектом»,
как это называет Фрейд, связана с тем, что взгляд проститут-
ки, как ни старалась бы она это скрыть, никакого желания не
выражает. Знание ее, даже при всей ее искушенности относи-
тельно мужских потребностей, не является знанием того, кто
способен своим знанием насладиться.
Поэтому дело не только в том, что у навязчивого невроти-
ка есть свои резоны не давать удовлетворения — то есть, вы-
ражаясь в терминах той же Армии спасения, «не жертвовать
органом ради удовольствия партнера». Срабатывающая в этот
момент функция удержания должна истолковываться так же,
как и в случае механизма накопления — субъект не желает
и не может расстаться с тем, что он готов, как было показа-
но в предыдущей главе, отдавать только за знание, отмечен-
ное тревогой другого, — за знание как потенциальный объект
признанности, то есть, знание, которым насладиться как раз
нельзя. Положение субъекта навязчивости в сексуальных от-
ношениях, таким образом, до известной степени эквивалентно
тому, что обнаруживается в его поиске признанности. Тем не
менее, знание здесь оказывается на ином месте.
Именно это ключевое различие между позициями знания
и управляет желанием субъекта в его сексуальной реализации.
В отношениях любовных, другими словами, субъекту остро не
хватает явленной ему тревоги другого, которую этот другой не
отбрасывал бы с самого начала — именно это выбивает у него
почву из под ног.
Формула импотенции обсессивного невротика, таким обра-
зом, звучит так: импотент уверен, что у его партнера никакой
тревоги нет. При этом в отсутствие видимой им тревоги друго-
го он ни на что не способен, что подтверждается некоторыми
его сексуальными фантазмами, связанными с желанным для
него уязвимым положением его партнера, охваченного болью
или страхом — фантазмами, очень напоминающими садисти-
ческие, с которыми в ряде случаев их путают. На самом деле,
налет садизма появляется здесь лишь по той причине, что не-
вротику навязчивости необходимо удостовериться в наличии
тревоги, и только после того, как он ее не обнаруживает, он пу-
скается в фантазии об униженном, жалком объекте желания. 113
Желание одержимого:

Здесь нет нужды ограничиваться только мужской перспек-


Невроз навязчивости в лакановской теории

тивой, поскольку в случае женской навязчивости происходит


то же самое. Женщина, страдающая навязчивостью, оказыва-
ется фригидной и не способной получить наслаждение ровно
по той же причине — ее смущает и отталкивает то, что она
прочитывает в своем партнере как отсутствие у него тревоги.
Именно это явным образом вызывает раздражение женщин,
чьи воззрения сформированы борьбой за половое равноправие:
негодный, неподходящий для них партнер всегда выступает
в облике субъекта, который уверен в своем знании. Факт этой
уверенности начисто лишает женского субъекта его влечения.
Этот момент мог бы заставить по-новому посмотреть на те
амбивалентные чувства, которые вызывает в обществе суще-
ствование так называемого феминистского движения. В неко-
торых кругах принято считать, что феминистские порывы яв-
ляются плодом истерической позиции. Это мнение настолько
прочно укоренилось в культуре, что все замечания Лакана не
сдвинули его ни на дюйм и в некотором смысле даже лишь укре-
пили. На самом деле позиция Лакана относительно феминизма
абсолютно недвусмысленна: структурной опорой феминизма,
как и любого программного политактивизма, является вовсе не
истерический, а университетский дискурс. Другими словами,
феминистсткое движение состоит в следовании определенной
дискурсивной позиции, где вопрос наслаждения отставлен на
задний план.
Тем не менее, подозрение, что феминистский персонаж
истерически отвергает предлагаемое ему наслаждение и при
этом тайно жаждет внимания отвергнутого партнера, посто-
янно обнаруживается во всех насмешках над феминистским
движением. При этом феминизм в любом своем облике никог-
да не скрывал, что им движет соперничество, корни которого
прочно уходят в механизмы борьбы, связанной с тем, что фи-
гура Другого оказывается от феминистского субъекта закры-
та. В центре этой борьбы находится не столько пресловутая
penisneid, зависть к органу,сколько фигура того, кто по общему
замыслу лишен тревоги — мужчины, который оскорбительно
глух к женской речи, поскольку она никак его не задевает.
Момент этого сопротивления преодолеть невозможно. Чем
более теоретически развитой и современной является версия
114 феминизма, тем прочнее в ней эта фигура примитивного на-
Глава 6

сильника, укрепляется на своих позициях, что хорошо видно

Желание и импотенция
по эволюции феминистских воззрений от интеллектуально-
литературного феминизма Вульф и Бовуар до современных
прямолинейных радфем. В этом можно было бы увидеть пара-
доксальность, если бы подобный механизм упрочения фигуры
насильника не соответствовал бы логике развития структур
навязчивости. В этой логике подобная конфигурация желания
оказывается для наслаждения полностью закрытой — жен-
ский субъект может точно так же полностью лишиться влече-
ния, как и мужской. Для истерических колебаний, всегда свя-
занных с отвергаемой, но остающейся возможностью пойти на
уступки и свое наслаждение все же получить, ни в мужской,
ни в женской навязчивости просто не остается места.
Именно здесь также следует искать истоки того, перед
чем по общему мнению совершенно бессильна так называе-
мая «нормализация сексуальной жизни» — перед влечени-
ем гомосексуальным. Дипломатически демонстрировать на
счет его структуры и происхождения то незнание, которым
сегодня пронизана вся постколониалистская культурная сре-
да, психоанализ, как известно, не склонен. Связано это не со
страстью психоаналитика к «репрессивной нормализации»,
в чем его часто обвиняют, а, скорее, с тем, что аналитиче-
ский дискурс никогда не находился в пресловутой оппозиции
«нормы/отклонения», вокруг которой колеблются все обще-
ственные дискуссии на эту тему. Постановив, что психиче-
ская жизнь определена так называемой «анатомией», Фрейд
не сузил возможности своего исследования, а, как ни стран-
но, их расширил: во всяком случае, от диспута по поводу
«врожденности» предпочтения пола любовного объекта — на
деле, поразительно бесперспективного — психоанализ ока-
зался счастливо избавлен. Точно так же избавлен он был от
необходимости возиться с маловразумительным термином
«сексуальная ориентация». Являясь гетеросексуальными или
же гомосексуальными, влечения остаются влечениями одно-
го и того же субъекта, и их название зачастую указывает на
их объект так же мало, как название модного блюда ресто-
ранной кухни — на маленькую провинцию, где по слухам это
блюдо изначально готовили. То, что в субъекте любой ориен-
тации является специфически гомосексуальным, представля-
ет собой ответ не на зов объекта, а на определенную трево- 115
Желание одержимого:

гу — что, впрочем, совершенно справедливо и для влечения


Невроз навязчивости в лакановской теории

гетеросексуального, элементы которого также имеют место


во влечении любой ориентации.
Психоаналитические перспективы в анализе этой темы
появляются лишь тогда, когда высвечивается связь навязчи-
вости с тем, что во влечении субъекта принимает именно го-
мосексуальную форму. Характерно это для обоих полов, что
не означает, будто между субъектами, страдающими навязчи-
востью, и между теми, кто самодиагностирует собственную
ориентацию как гомосексуальную, есть какая-то корреляция.
Гомосексуальные влечения субъекта, который в целом насчет
своей гетеросексуальной ориентации не колеблется, как раз
и являются предметом, где аналитическое исследование полу-
чает возможность в существовании пресловутой «сексуальной
ориентации» усомниться. Дело не только в том, что «люди
в целом бисексуальны» — умиротворяющая гипотеза, служа-
щая примирению спорящих на эту тему. Речь идет о том, что
гомосексуальные влечения вписаны в экономику навязчивости
и связаны с ее остальными элементами без посредства прямых
отсылок к полу объекта. Независимо от того, является ли ко-
нечный выбор любовного объекта гетеро- или гомосексуаль-
ным, конфигурация гомосексуальных элементов прежде все-
го определяется теми неудачами, которые субъект терпит на
путях своего отношения со знанием другого. Именно по этой
причине субъект навязчивости в своем анализе эти элементы
так или иначе непременно обнаружит.
Так, хорошо известно, что созерцание того, кто на глазах
у субъекта добивается признания, способно пробудить в нем
гомосексуальный посыл. Чувствительный к вещам такого рода
Фрейд зафиксировал этот факт, — правда, скорее в социально-
антропологической форме — описывая пресловутое «мужское
братство». Братство это, как известно, выполняет не только
социальную, но и защитную функцию — оно призвано в том
числе помочь субъекту, склонному к навязчивости, как-то
справиться с тем щекотливым фактом, что знание о мужской
кастрации находится на женской стороне.
То, что навязчивый невротик мужского пола в оцепенении
и бессилии застывает перед явленным ему или даже просто по-
дозреваемым им присутствием женского наслаждения по пово-
116 ду этого знания, — является для психоаналитиков хорошо из-
Глава 6

вестным общим местом. Тем не менее, относительная редкость,

Желание и импотенция
с которой данный факт подвергается подробному рассмотрению
в психоаналитической теории, указывает, что здесь есть нечто,
вызывающее сопротивление, — в том числе и у самих предста-
вителей аналитической практики. Так, например, почти никогда
не заходит речи о том, что в точно таком же оцепенении опять-
таки находится и навязчивый субъект женского пола. Более
того, это обстоятельство, однажды промелькнув на горизонте
и получив косвенное признание в философской мысли (что само
по себе примечательно) именно средствами той же философ-
ской мысли было немедленно погружено в еще большее забве-
ние. Мыслительница, работа которой стала неоспоримым сви-
детельством того, что у женщин дело может обстоять точно так
же, как и мужчин, тем не менее собственноручно приняла учас-
тие в масштабном социальном движении, которое отклонилось
от аналитической перспективы и поставило в свою программу
ангажированный пункт, утверждавший, что женская гомосек-
суальность отделена от мужской непроходимой стеной уже на
уровне отношений Бытия и Сущего.
Речь идет о Юлии Кристевой, работа которой, посвящен-
ная отвращению к материнскому телу, в итоге послужила пол-
ному и безоговорочному отделению материнской фигуры от
субъектной позиции — жест, политическая подоплека кото-
рого при несомненном тогдашнем прогрессизме автора сегод-
ня выглядит все более амбивалентной.6 Тем не менее, линия,
которой Кристева держится, является поначалу бесспорно
психоаналитической, за вычетом того, что наслаждение роди-
тельницы, сбивающее согласно ее изложению детского субъ-
екта с толку, является наслаждением не матери, а женщины.
С пресловутой жаждой поглощения ребенка, представляющей
собой один из широко распространенных культурных мифов,
это наслаждение не имеет ничего общего — женщина испы-
тывает его вне всякой связи с ребенком. Тем не менее, до тех
пор, пока субъект сталкивается с этим женским наслаждени-
ем исключительно в роли того, кто своим появлением на свет
сделал женщину матерью, мысль Кристевой сохраняет необ-
ходимый ориентир.

6
Кристева Ю. Силы ужаса. Эссе об отвращении. Харьков-СПб,
2003. 117
Желание одержимого:

Ее собственная мифология начинается чуть позже — в мо-


Невроз навязчивости в лакановской теории

мент, когда побуждения феминистского характера заставляют


французских мыслительниц этого периода начать решительно
отделять мир мужского влечения, тесно связанного с поряд-
ком символического, от влечения женского, всячески отрицая,
что задается оно посредством той же самой функции. Именно
здесь возникает новая мифологема, в которой женскому от-
водится возвышенная роль, связанная с прерыванием этого
порядка и с созданием совершенно независимой от него зоны.
В этой зоне размещается все специфически женское, «не-эди-
пальное», ставящее женщину в роль носительницы особых
культурных смыслов, завязанных на отрицании роли всякой
«эдипальной» членораздельности и артикуляции.

Символ задается отрицанием потери, однако


отказ от символа производит психическое впи-
сывание, весьма близкое к ненависти и к овла-
дению потерянным объектом. Именно это можно
расшифровать в пробелах дискурса, вокализмах,
ритмах, слогах лишенных жизни слов...7

Лишенное мужской членораздельности, связанной для мы-


слительниц этого периода, во многом опиравшихся на Фуко
и самого Лакана, с отправлениями иерархии и власти, желание
женщины в описании Кристевой становится для этой женщи-
ны утешением и прибежищем — местом, где она может, при-
мирившись в итоге с материнским началом, реализовать себя
сексуально не в различии, а в тождестве. Интересно, что весь
этот специфически женский мир, феминный парадиз находит-
ся очень далеко от тех клинических данных, опирающихся на
факты психической сексуальной жизни, которых по мере сил
старался держаться фрейдовский анализ. Держался же он, как
Лакан напоминает, следующего:

Точно таким же образом, представляет дело


Фрейд, заявляя, — будем держаться его собст-

7
Кристева Ю. «Психоанализ как контрдепрессант». Глава из кни-
ги «Черное солнце: Депрессия и меланхолия». // Журнал практиче-
118 ской психологии и психоанализа. М. 2011, №4.
Глава 6

венных выражений, — что поначалу девочка, как

Желание и импотенция
и мальчик, желает мать.8

Тем самым аналитику приходится констатировать парадок-


сальный факт, что влечение девочки к матери поначалу гете-
росексуально — что, другими словами, до окончания Эдипа
ребенок любого пола обладает фаллическими притязаниями.
Факт этот реконструируется задним числом, но он, тем не
менее, клинически неоспорим, поскольку именно он и делает
возможным вхождение в область, из которой субъект любого,
а не только мужского пола, выходит отягощенный предраспо-
ложенностью к навязчивости.
Это означает, что ребенок женского пола точно таким же
образом «гетеросексуально» сталкивается с наслаждением жен-
щины, на попечении которой он находится — факт, который та
же Кристева заметила чисто феноменологически, но которому
в ее проекте сексуального раскрепощения женщины в дальней-
шем не нашлось места — в том числе, несомненно, потому, что
данному проекту факт этот в существенной степени угрожал.
В то же время то, что столкновение ребенка женского пола
с наслаждением матери имеет не одинаковый по сравнению со
случаями мужской навязчивости исход, объясняет сравнитель-
но более легкую — как, по крайней мере, видится из мужской
перспективы — участь женщины в сексуальных отношениях.
Имея в дальнейшем партнера мужского пола женщина, как ка-
жется, способна избежать того, от чего не удается уклониться
мужчине, для которого воспоминание о материнском объекте
в дальнейшем не стирается, а частично подкрепляется его сек-
суальными связями.
Тем не менее, даже со всеми этими оговорками, анализ, как
правило, выявляет, что во всем остальном у женского субъекта
навязчивости налицо все те же компоненты, что и у субъек-
та мужского. Некоторая смягченность, замаскированность их
проявления, по всей видимости, вызвана не отсутствием орга-
на, как долгое время по умолчанию предполагалось аналитика-
ми, а тем, что помещение в область тревоги другого в пресло-
вутом поиске признания и возникающая здесь идентификация
с отбросом другого в случае женской позиции недостаточно

8
Лакан Ж. Образования бессознательного, с. 320 119
Желание одержимого:

устойчива и то и дело разрешается в том, что Лакан называет


Невроз навязчивости в лакановской теории

«поддержкой желания другого».


Именно это раз за разом вызывает на свет призрак истери-
ческой структуры, которая женскому субъекту в анализе почти
повсеместно приписана априори. На самом деле, распростра-
нена она, по всей видимости, гораздо меньше, чем это пред-
полагают. Даже в самых бесспорных случаях истерического
отказа от тела присутствует что-то такое, что напоминает о на-
вязчивом поиске признания — другое дело, что речь в данном
случае идет о его крахе, о заранее предписанном ему неудач-
ном исходе. Знаменитые случаи женской гомосексуальности,
оставленные в наследство Фрейдом, содержат в себе загадку,
ставящую аналитиков перед необходимостью снова давать им
истолкование, и загадка эта, по всей видимости, отчасти со-
стоит в том, что данные случаи также были отмечены немалой
толикой навязчивости.
Все это, не отбрасывая основные фрейдовские ориентиры,
заставляет до известной степени иначе смотреть на вещи, с ко-
торыми аналитики опять-таки привыкли иметь дело как с прояв-
лениями женской психической травестии, случаями сомнения
в своем женском поле, являющимися с их точки зрения несом-
ненным признаком истерического расстройства. До некоторой
степени удивительно, что эта травестия до такой степени ока-
залась отделена от прочих процедур поиска признания, харак-
терных именно для навязчивости, при том, что ее цель даже
далекими от анализа людьми всегда считывалась совершенно
недвусмысленно. По всей видимости, непроходимая стена, ко-
торой аналитическая классификация отделяет истерический
женский комплекс от прочей общей и повсеместно разлитой не-
вротизации, имеющей навязчивые черты, является одним из по-
следних бастионов пресловутой «мужской позиции аналитика».
Напротив, вступать в соревнование с другим, — какого
угодно пола, — женщину очевидно побуждает то же самое,
что и любого навязчивого субъекта, и лишь особенность про-
межуточных исходов этого соревнования возвращает ее туда,
где ее положение начинает прочитываться как сугубо женское,
воплощенное в безоговорочной поддержке желания другого
и уменьшении навязчивых притязаний на роль представителя
его тревоги. Тем не менее, это отступление никогда не бывает
120 полным: женский субъект продолжает предпринимать попыт-
Глава 6

ки, успех которых в конечном счете зависит точно от того же

Желание и импотенция
фактора, что и у мужского навязчивого субъекта, — для того,
чтобы преодолеть базовый навязчивый комплекс, женщине от
представления тревоги другого предстоит отказаться.
При этом женскому субъекту для достижения цели прихо-
дится сделать еще один предварительный шаг, чтобы снова пе-
рейти к тревоге с тех позиций, на которые она была отброшена
в своем желании. Это полностью совпадает с фрейдовской реа-
лизацией структуры психосексуального развития, где женско-
му субъекту также требуется еще один дополнительный, по
сравнению с мужчиной, шаг, чтобы достичь того, что по мысли
Лакана у обоих полов так и не достигается полностью — своей
генитальной позиции.
Даже если эта позиция недостижима, все это вполне согла-
суется с предположением Лакана о возможности, благодаря
которой субъект в определенный момент может войти в ана-
лиз. Речь идет о возможности истеризации субъекта посред-
ством анализа независимо от пола и вида невротического рас-
стройства. Истеризация эта на практике вполне достижима,
хотя даже при ее успешном оформлении очевидно, что субъект
все равно выказывает в ходе анализа сугубо навязчивые често-
любивые устремления, связанные прежде всего с желанием за-
владеть ускользающим от него в ходе анализирования элемен-
том, который субъект со своей стороны приписывает знанию
аналитика. Это наиболее щекотливый момент, поскольку, как
известно, и сами аналитики также возникают из собственного
анализа, причем предполагается, что в его ходе они не только
расправляются с интимными невротическими конфликтами,
но и заимствуют что-то из аналитической техники.
Все это должно по всей видимости вызывать профессио-
нальное беспокойство, поскольку подобное заимствование
в ходе обычного анализа очевидно не предполагается. В про-
тивном случае, речь шла бы не об анализировании навязчивого
компонента, а о его поощрении, поскольку желание субъекта
навязчивости как раз и состоит в намерении во что бы то ни
стало овладеть навыком, носитель которого видится ему в све-
те обладания знанием как объектом признанности. Остается
вопросом, как анализ, становясь анализом дидактическим, раз-
решает этот конфликт, и каким образом разрешение это впле-
тается в конечную форму желания аналитика. 121
Глава 7 Тревога,
дереализация
и картезианство

Еще одним характерным состоянием, посредством которого


субъект навязчивости сигнализирует, что он находится в нео-
бычном и даже катастрофическом положении, как известно,
являютсяфобические явления При этом исследование фобий
сегодня, как и ранее, проходит под знаком дискурса медикали-
зации Его господство обычно оправдывается тем, что фобия,
согласно общему представлению, должна разрешиться, осво-
бодив в психике место для свободной и здоровой активности
В этом смысле, Фрейд опять-таки стоит особняком ввиду по-
сетившего его откровения, что фобия способна разрешиться
разве что в нечто такое, что поставит вызвавшую ее тревогу на
новую основу Именно здесь заканчивается история сотрудни-
чества с медицинским подходом, под знаком которого понача-
лу находился фрейдовский анализ
Тем не менее, как известно, исторически это сотрудничест-
во продолжается и по сей день, поскольку фактически оно не
отменено. Даже самые откровенные лакановские заявления,
дающие понять, что анализ не является разновидностью лече-
ния, не положили конца той флуктуирующей «междисципли-
нарности», которая царит в отношениях между аналитическим
дискурсом и «врачебным делом». Именно вопрос фобии пре-
красно показывает, что у психоанализа здесь нет никакой соб-
ственной вотчины и что сам язык, которым он пользуется, всег-
да до известной степени взят у врачебной практики напрокат.
Ограничена психоаналитическая мысль и тем, что в во-
просе фобий она волей-неволей имеет дело с номенклатурой,
основанной на феноменологическом принципе. Это значит,
что классификация фобий и нозологическое приращение в ней
122 всегда происходит в опоре на фобическую ситуацию или пред-
Глава 7

Тревога, дереализация и картезианство


мет. Чрезвычайно популярны внушительные списки, авторы
которых коллекционируют греческие названия фобий всех
возможных типов. Субъекту лишь остается свое место в этом
списке определить, совершив нужный выбор — процедура,
маркетинговая логика которой просто бросается в глаза. Точно
так же действует и психотерапия, в которую субъект обычно
приходит с уже готовым фобическим диагнозом.
При этом фрейдовский анализ изначально движется путя-
ми, которые от подобного подхода максимально далеки. На
этих путях то, что порой считается ограниченностью анали-
тической логики, вновь становится ее неоспоримым преиму-
ществом. Так, известно, что для психоаналитического под-
хода к фобии совершенно неважен предмет — просто по той
причине, что предмет этот всегда один и тот же. Некоторые
ошибочно думают, что речь идет просто о фаллосе, хотя уже
Фрейд ясно показывает, что это не так — речь идет о фалло-
се того, кто был замучен и предательски убит. Именно возле
этого деликатного и выброшенного из истории предмета ор-
ганизуется фобия маленького Ганса, оказавшегося не в силах
перенести саму мысль о том, что орган этот, даже не получая
никакого реального повреждения, может быть до такой сте-
пени унижен, нивелирован самой драмой убийства и предше-
ствующей смерти агонии. Именно так появляется на сцене
его страха упавшая вспененная лошадь, в которой ребенок
узнает отца.
Это унижение, присутствие которого в гансовской фобии
совершенно прозрачно, тем не менее, чрезвычайно трудно
поддается описанию — вплоть до Лакана оно практически не
подлежало теоретизации. Тем не менее, изучение фобии впо-
следствии продолжало продвигаться, причем в ту сторону, где
предложенные Фрейдом принципы первичной классификации
неврозов демонстрировали все большую сложность для после-
дующих поколений аналитиков.
Проиллюстрировать эту сложность можно указанием на
синдром, который терапевтический взгляд, не колеблясь, от-
носит именно к «фобиям», хотя синдром интересен тем, что
большинство его компонентов частицы «-фоб» как раз не со-
держат. Речь идет о состоянии столь же уникальном по свое-
му характеру, сколь и распространенном среди невротических
субъектов, многие из которых параллельно страдают также 123
Желание одержимого:

навязчивостями — ощущении дискомфорта и искажения вос-


Невроз навязчивости в лакановской теории

приятия, которое, случаясь в момент пребывания вдалеке от


дома, сопровождается сильнейшим желанием немедленно туда
вернуться.
С ощущением этим сталкивается не каждый субъект, хотя
распространенность его в последнее время, если верить, на-
пример, американским клиницистам, приобрела характер мас-
штабной пандемии. При этом состояние так и не получило
устойчивого наименования: некоторые говорят о сочетании
панической атаки с так называемой дереализацией, что, несом-
ненно, не является определением, претендующим на точность,
поскольку другие клиницисты справедливо указывают, что па-
ника и дереализация могут иметь место и по отдельности.
Тем не менее, многие авторы ощущают, что подходить к это-
му необычному синдрому как к обычной агорафобии недоста-
точно для того, чтобы уловить его специфику. Прежде всего от
агорафобии его отличает сложность описания — многие стра-
дающие им уверяют, что страдают они им не везде и что есть
определенные места или удаленные от их жилища зоны, кото-
рые сами по себе не располагают к агорафобии, но которые эти
субъекты не могут посещать, притом что ни перед толпой, ни
перед самими по себе открытыми пространствами страха они
до того не испытывали. При этом напуган субъект бывает не
столько самим местом, сколько развившимся у него в момент
пребывания в нем измененным состоянием сознания.
Широта распространения и типичность этого синдрома со-
четается порой с крайне причудливыми описаниями от первого
лица — причем чем меньше выражен в атаках такого типа со-
матический, вегетативный компонент, тем с большим трудом
страдающие атаками подбирают точные слова для передачи
своих ощущений.
При этом косноязычие их теоретически оправдано и гармо-
низирует с точно такой же косноязычностью, проявляемой на
этот счет медицинской и психиатрической литературой, где
именно психическая сторона переживаний такого типа пере-
дается крайне формально и блекло. Как и всегда, медицинский
дискурс чувствует себя уверенно лишь в области физиологи-
ческой — впрочем, многие не замечают его однобокости на
этот счет, потому что у дереализационных атак действительно
124 немало соматических сопроводителей.
Глава 7

Тревога, дереализация и картезианство


Разворачивающаяся вокруг данного синдрома медицинская
и психологическая литература уделяет огромное внимание его
последствиям — все возможные сценарии реакций на эксцесс
панической атаки, все варианты наступившей после нее психо-
логической дезадаптации получают самое подробное и детали-
зированное описание. В то же время поразительно мало вни-
мания уделяется самому приступу — практически никогда его
психическая структура не подвергается разбору, имеют место
лишь феноменальные характеристики, большая часть которых
сводится к перечислению отдельных проявлений синдрома,
в основном относящихся к физиологическим сопроводителям
тревоги. В их многообразии не удается вычленить то, что мож-
но было бы назвать «стержневым» моментом. Большинство из
признаков, которые с таким тщанием перечисляет литерату-
ра — переживание страха, сердцебиение, дрожание, холодный
пот, плохое владение конечностями — носят типичный веге-
тативный характер и ничего нового к пониманию феномена не
добавляют.
Все это резко контрастирует с тем фактом, что состояние
уличной панической атаки выступает для самого субъекта как
уникальное, почти непостижимое. Ее драматичность, на ко-
торой обычно настаивают, сама по себе указывает, что в ней
с необходимостью должна быть какая-то уникальная особен-
ность — в противном случае, то огромное значение, которое
придает ей субъект, часто считающий ее переломным моментом
своей биографии, просто необъяснимо. При этом стоит только
заступить за территорию медицинского языка, как начинается
простор для самых вольных толкований. О панике и тревоге,
связанной с необходимостью покинуть жилище, рассуждают
способом, опирающимся на смесь психологических допущений
и житейского здравого смысла. В ходу здесь остаются чисто
антропологические представления о «стремлении к безопасно-
сти», «поиске укрытия» и тому подобные вещи, которые далеко
не всегда стоит принимать на веру. На самом деле, сам субъект
хорошо понимает, что ни о какой объективной опасности речи
не идет.
Тем не менее, из-за отсутствия понимания общей структу-
ры дереализационного панического синдрома то и дело прихо-
дится следовать двойному стандарту, допускающему те же са-
мые объяснительные схемы, которые уже были отвергнуты на 125
Желание одержимого:

этапе предварительного объяснения. Так, например, психиатр


Невроз навязчивости в лакановской теории

или терапевт, часто беря на себя роль психоаналитика, пред-


полагает, что страх у субъекта вызывает нечто постороннее,
непосредственно с необходимостью выхода из дома не связан-
ное и лежащее в сфере иного рода — например, в семейных
трудностях или в конфликтах на профессиональной почве.
Непонимание и разлад, царящие в клинической корпоратив-
ной культуре возле выделенной Фрейдом инстанции «трево-
ги», сказываются здесь с удвоенной силой. После всех благих
усилий психологов понять тревогу, ее становится невозможно
объяснить: распространяясь во всех направлениях, усматри-
ваясь в любом типе психического дискомфорта, она буквально
повисает в воздухе. Базовая психоаналитическая мысль о том,
что тревога не вытесняется и, стало быть, не подлежит смеще-
нию в другие психические области, оказывается здесь забыта
ради удобства мимикрии под «психоаналитический взгляд на
вещи». Специалисты полагают, что допустив подобное смеще-
ние тревоги они выказали лояльность фрейдовскому знанию
и продемонстрировали способность встать на психоаналити-
ческую точку зрения. При этом сказать что-то оригинальное
таким образом невозможно, поскольку все таким образом
сводится к пресловутому «внутриличностному конфликту» —
теме, в высшей степени бесперспективной.
С тем, что дереализационный панический синдром описы-
вается в подобных категориях чрезвычайно плохо и искусст-
венно, большая часть исследователей сталкивается при самом
первом к нему подступе. На самом деле, целью исследования
этого состояния должна быть концепция, которая позволила
бы обращаться с ним на теоретическом уровне, заданном пси-
хоаналитической дисциплиной в ее приложении к неврозу.
Разница уровней в этом случае действительно поражает — те
же психотерапевтические инициативы, которые в прочих слу-
чаях худо-бедно удерживают заданную психоанализом теоре-
тическую планку, в случае панического синдрома порой совер-
шенно теряются именно в момент необходимости объяснения.
Создается впечатление, что они как бы перенимают убежден-
ность невротика в том, что его состояние уникально и не может
получить полноразмерного аналитического толкования. В ре-
зультате большинство из исследователей паннического син-
126 дрома или натыкается на Сциллу бессистемного перечисления
Глава 7

Тревога, дереализация и картезианство


вегетативных симптомов панического расстройства, или же
терпит крушение возле Харибды его вульгарного объяснения
посредством «скрытых внутренних конфликтов», смысл кото-
рых по большей части оказывается не раскрыт и ссылка на ко-
торые со временем превратилась в простую отговорку, фигуру
умолчания для непосвященных. Именно из-за этого в общест-
ве складывается мнение о том, что психоанализ предельно не-
внятен и неконкретен в своих выводах.
Стоит ли по этой причине отказываться от возможности
извлечь из психоаналитического дискурса средства для более
глубокого объяснения панического комплекса? На самом деле,
если отбросить некоторые аналитические клише, то более при-
стальное расследование обстоятельств развития панического
синдрома обнаруживает детали, намекающие на то, что здесь
надлежит взять слово именно психоаналитику.
Так, в паническом синдроме внимание может привлечь
то, что психологами зачастую принимается за сужение круга
возможностей — особенность развития панического невроза,
заключающаяся в том, что после манифестной атаки субъект
не рискует не только удаляться от дома на значительное рас-
стояние, но испытывает затруднения даже при посещении бли-
жайших окрестностей. Зачастую эту особенность принимают
за превентивную защиту против панического приступа. Объя-
снение это в ряде случаев соответствует действительности, но
чаще всего, особенно у субъектов, получающих ту или иную
терапию и обучающихся в ней «самоанализу», развивается
наблюдаемая ими зависимость не только от дальности путе-
шествия или поездки, но и от характера окрестностей, через
которые они прокладывают путь. Если в самом начале разви-
тия паническая реакция напрямую зависела от тяжести агора-
фобии, то впоследствии возникновение дереализации и ужаса
становится неподвластнымлогике: субъект обнаруживает, что
дойти до ближайшего магазина для него зачастую так же слож-
но, как и посетить отдаленную местность.
Более того, в ходе той или иной терапии субъект, начиная
понемногу подмечать то, что было от него скрыто на первых
порах, часто с удивлением обнаруживает, что глубокая непри-
язнь и подавленность с его стороны адресованы именно бли-
жайшим окрестностям, где прошло его детство или большая
часть жизни. Превалирование самой первой атаки, как будто 127
Желание одержимого:

замешанной на страхе перед незнакомой местностью, со вре-


Невроз навязчивости в лакановской теории

менем оборачивается своего рода припоминанием — логиче-


ское первенство получают события иного рода. Так, в ходе
анализа, если он уделяет внимание биографии, обнаружива-
ется, что у анализанта на самом деле накопилось немало двус-
мысленных и неприятных эпизодов, связанных с ближайшими
окрестностями, которые с доаналитической точки зрения по-
началу казались поводом исключительно для ностальгических
и светлых воспоминаний детства и юности. Обычно даже са-
мый недолгий анализ вскорости обнаруживает и какого-либо
фигуранта панической тревоги — персону, обычно выполняв-
шуюродительские или воспитательные функции и нередко
отмеченную специфическими свойствами — ее собственная
тревога и сопровождавшие эту тревогу эпизоды садистского
или психотического характера, как правило, постепенно начи-
нают связываться у субъекта с отвращением, которое вызыва-
ет у него необходимость находиться на местности, отмеченной
памятью о нахождении в обществе этой фигуры, сопровождав-
шей его, например, в посещении школы.
Тем не менее, все это еще не объясняет, почему синдром
приобретает именно такой облик, и потому недостаточно для
теоретического подхода к организации панической структуры.
С одной стороны, психоанализ способен сказать кое-что цен-
ное об этой структуре: сама повторяемость эпизодов тревоги,
характерное чередование напряжения и разрядки в ходе пани-
ческих приступов указывает на несомненную роль в них либи-
динального компонента и, более того, на наличие компонента
навязчивости с его характерной замешанностью на вопросе
преодоления препятствия. Обсессивный поиск вознагражде-
ния за труды в облике панического синдрома преображен до
неузнаваемости и, тем не менее, он там обнаруживается — это
становится особенно заметно в ходе его компенсации, когда
субъект зачастую приступает к более-менее успешным тре-
нировкам по преодолению своего паническогои агорафобиче-
ского дефекта. В этом случае все попытки с ним справиться
очень быстро приобретают типичную навязчивую динамику
с подсчетом достигнутых успехов, попытками спонтанной са-
мопроверки и т.п.
Тем не менее, нить эта не может быть ни единственной,
128 ни основной в формировании аналитического представления
Глава 7

Тревога, дереализация и картезианство


о паническом синдроме. Для того, чтобы синдром мог распоз-
наваться как явление именно аналитического порядка, необхо-
димо описать его в терминах, сохраняющих его самостоятель-
ность и фиксирующих его особенный характер. Особенность
эта, очевидно, должна лежать именно в области того самого
измененного состояния сознания, которое отличает паниче-
ский невроз от фобий типичного предметного ряда. Состояние
это слагается из дереализации и сопровождающего ее в сво-
ем роде «финального» ощущения, подсказывающего субъекту,
что даже если это состояние закончится, то жизнь его никогда
уже не станет прежней. Именно в этом состоит основной «пун-
ктум» панического расстройства.
Термин «дереализация» следует употреблять с осторожно-
стью, как и все психиатрические термины, область примене-
ния которых со временем была расширена под нужды клини-
ки неврозов. Тем не менее, роль дереализации в паническом
синдроме настолько велика, что невозможно понять причину,
по которой многие справочники до сих пор упоминают ее че-
рез запятую, в качестве рядового симптома тревожной атаки.
На деле, во многих случаях дереализация занимает особое по-
ложение, выступая по отношению к панической атаке в роли
ее пускового механизма — уже знакомому с этим состоянием
субъекту достаточно только «философски задуматься» о том,
как необычны в целом обстоятельства его существования
в данном теле или в данном историческом времени, как почти
немедленно развивается деперсонализационно-дереализаци-
онный компонент с дальнейшей панической атакой.
Данное обстоятельство попадает в поле зрения сравнительно
редко — в целом, литература, посвященная паническому невро-
зу, носит преувеличенно натуралистский характер и практиче-
ски полностью лишает описываемое состояние психической и,
главное, интеллектуальной нагрузки, хотя именно эта нагруз-
ка является в своем роде «патогномоничным», отличительным
симптомом именно данного синдрома и для других тревожных
и фобических состояний как раз не характерна. Специальная
медицинская литература по понятным причинам обычно до нее
не доходит, но вслед за ней этой особенностью пренебрегают
другие источники, претендующие уже на «психологический ана-
лиз», хотя именно этот момент наилучшим образом указывает
на связь панического расстройства с навязчивостью. 129
Желание одержимого:

Точно такого же небрежения в ней удостаивается и ощуще-


Невроз навязчивости в лакановской теории

ние необратимости, в своем роде психической летальности атаки,


которое для панического расстройства чрезвычайно характерна.
Для большинства невротиков такого типа первая атака представ-
ляет собой событие, в описании которого они склонны настаивать
на его сугубой важности, воспринимая его как необратимое изме-
нение характера их прежнего существования. Метафора «жизни,
разделившейся на период до и после панического приступа» яв-
ляется в подобных изложениях самой частотной. В специальной
литературе это ощущение подается как следствие сугубо вегета-
тивного расстройства — закрепившегося в психике воспомина-
ния о неприятных минутах чисто физиологического ужаса. Тем
не менее, нетрудно заметить, что прочим фобиям такая роковая
финальность несвойственна — боязнь насекомых, высоты или
одичавших животных по большей части начинается и заканчива-
ется вместе с теми обстоятельствами, в которых субъекту прихо-
дится с предметами страха сталкиваться. Даже сохраняясь всю
жизнь, фобия такого типа практически никогда не переживается
как жизненный крах.
Напротив, в случае панической атаки, если судить по ее по-
следствиям, речь для субъекта идет о вещах принципиальных
и, по всей видимости, относящихся к структурно значимым
устоям его психики. Именно здесь возникает искушение попы-
таться объяснить панический невроз со стороны, которую па-
раллельно с медицинским подходом начинают разрабатывать
психологи, увидевшие возможность подверстать под свою на-
уку философскую мысль. Речь идет об онтологической психо-
логии, называющей себя также «экзистенциальной». Психоло-
гия эта склонна оперировать понятием «жизни», которую она
рассматривает как трагический вызов, бросаемый субъектом
в лицо смерти.
Существование панических атак оказывается для этой пси-
хологии настоящим подарком, поскольку удачно ложится в ее
базовую гипотезу о той «предельности», трансгрессивности,
в положение которой с ее точки зрения субъект поставлен пе-
ред «ужасом Бытия» и которая иногда может принимать откры-
тую форму. С точки зрения онтопсихологии паническая атака
представляет в своем роде демонстрацию истины субъекта,
«заброшенного», по заимствованному у Хайдеггера выраже-
130 нию, «в мир» и сталкивающегося с ужасом самого Бытия.
Глава 7

Тревога, дереализация и картезианство


Тем не менее, объяснение это является не совсем удовлетво-
рительным. Так, следует поставить под сомнение уверенность
экзистенциально-онтологического анализа, будто бы в рассма-
триваемых состояниях следует видеть ужас субъекта, постав-
ленного на границу своего существования. Гипотеза эта, как
и большинство применений философского языка в прикладных
целях, отмечена легковесностью и тривиальностью. С точки
зрения сугубо соматической онтопсихологическое объяснение
является не более чем набором броских метафор, но при этом
она к тому же просто не соответствует основным структур-
ным этапам развития панического процесса. С одной стороны,
процесс этот включает в себя переживаемый субъектом ужас,
выходящий далеко за пределы той боязни, которой отмечена
обычная фобия. Это факт, и здесь онтопсихология до извест-
ной степени верно смотрит на вещи, не позволяя обсуждению
панической атаки свести ее к тривиальному проявлению «об-
щей тревожности». Но ужас этот не является страхом небытия
или смерти — речь в панической дереализации идет именно
о сильнейшем замешательстве, связанном с неожиданным
обнаружением самоотчужденности. Паника разворачивается
именно на этой основе. Субъект в панической атаке пережи-
вает вовсе не свою конечность — напротив, в его состоянии
ведущим является несколько иной компонент, аналоги которо-
го нужно искать в другой сфере.
Сфера эта, как ни странно, очень близка теме, любовно об-
суждаемой, например, в академической философии — теме так
называемого «удивления перед обыденным», которому часто
приписывают творческий и продуктивный характер, превращая
его переживание в учебный навык и требуя его применения от
тех, кто проходит курс обучения гуманитарным дисциплинам.
Ирония заключается в том, что именно на полных парах удив-
ления такого типа субъект и въезжает в паническую атаку. В то
же время преувеличивать трансгрессивный, предельный харак-
тер такого опыта не стоит — никакого «переосмысления осно-
ваний» он субъекту обычно не несет, о чем страдающие пани-
ческим неврозом говорят совершенно открыто и цинично. Речь,
вопреки возвышенной онтопсихологической гипотезе, идет не
об экзистенциальном переживании, приводящем к «духовной
конверсии» или «перерождению», а к неразрешимому вопросу,
который субъект адресует общей неловкости своего положения 131
Желание одержимого:

и который, имея соматические последствия, на деле носит тео-


Невроз навязчивости в лакановской теории

ретический характер. Именно здесь в состоянии субъекта обна-


руживается та философская брешь, которую экзистенциальная
психология тщетно возводит к Хайдеггеру и Ясперсу.
При этом дереализация, равно как и ее близнец, деперсонали-
зация, явно восходят к другой философской фигуре — к Декарту
и к формулировкам, положенным им в основу положения субъ-
екта в области знания. Возведение это может быть обманчивым,
если пользоваться имбуквально.Часто полагают, что сводя все
к тому, что испытываемое субъектом отчуждение от самого себя
происходит из-за растождествления, которое внес Декарт, пыта-
ясь поместитьв Я субъектаодновременно и наблюдателя и наблю-
даемого. Цель анализа, напротив, состоит в том, чтобы показать,
каким образом основания современного субъекта с присущей
ему обсессивностью восходят к вещам, которые появились в тот
момент, когда Декарт берет слово. При том вещи эти не явля-
ются непосредственным продуктом философии Декарта и тех
кульбитов, которые ему пришлось для обоснования своей мысли
предпринять. Они появляются по причине его доктрины, но не-
посредственно из нее не вытекают. Речь скорее идет об утечке
знания, о последствии, носящем побочный характер.
Механизм такой утечки ярко описан у Лакана в пассаже,
известном под заглавием «мозги плагиатора» и повествующем
об аналитике, который в ответ на свое аналитическое вмеша-
тельство получает от пациента неожиданный отклик. Пациент
этот, ощущая себя жалким плагиатором и жалуясь на творче-
скую импотентность, на невозможность создать нечто такое,
что не было бы списано с уже имеющихся текстов, выслуши-
вает от аналитика, что его жалобы неоправданны и, по всей
видимости, сулят ему какую-то вторичную выгоду — то есть,
являются дымовой завесой истинной причины его тревоги. По-
сле этого пациент отправляется в ресторан и заказывает там
телячьи мозги, как бы намекая тем самым, что аналитик круп-
но ошибается на его счет. Происходит таким образом то, что
Лакан называет acting out. Acting out — это не ответ на вы-
сказывание Другого, как можно подумать, а скорее, побочное
следствие данной в анализе интерпретации, ее side effect.

Acting out это то, что имеет место в силу че-


132 го-то внешнего, не имеющего отношения к причи-
Глава 7

Тревога, дереализация и картезианство


не, которую только что привели в действие. Наш
опыт это ясно показывает. Провоцирует acting
outне то, что наша интерпретация оказалась лож-
ной, а то, что интерпретация эта оставляет место
чему-то такому, что приходит извне.1

Эффект этого «прихода извне» требует иначе подходить


к той несомненной связи, обнаруживающейся между некото-
рыми специфическими состояниями и расстройствами, кото-
рым современный субъект подвержен, и появлением в опреде-
ленный исторический момент картезианских формулировок.
При этом по вопросу сыгранной ими роли сохраняются неясно-
сти: вклад Декарта при всей его несомненности остается для
существующих характеристик неуловим. Так, с исторической
точки зрения принято считать, что Декарт описал субъекта,
зарождающегося в ту эпоху, представителем которой был он
сам — эпоху, в которой на первый план выходят качества че-
ловека нового типа, соответствующего определенным истори-
ческим задачам Нового времени. Этому мнению противостоит
позиция философская, которая в своем современном, прони-
занном структурализмом обличье привыкла, напротив, гово-
рить о том, что Декарт этого нового субъекта «создает» пра-
ктически с чистого листа и что последний выходит на сцену
благодаря самой картезианской программе.
На самом деле происходит нечто совсем иное: Декарт не
описывает и не порождает. Вместо этого он дает интерпре-
тацию — разумеется, в том ограниченном виде, в котором акт
интерпретации был ему доступен, учитывая, что говорил он
из позиции не аналитика, а философа. Интерпретация эта не
является ни причиной ни следствием описательного характе-
ра — напротив, ее следует рассматривать именно как дейст-
вие Декарта.
В результате этого действия — пусть непреднамеренного,
хотя значения это не имеет — происходит нечто такое, что
выходит за его пределы. Интерпретация эта меняет субъекта
не сама по себе. Отпечаток, который на судьбу современно-
сти накладывают картезианские размышления об инстанции
«рефлексирующего Я», якобы помещенного в субъекта, обо-

1
Лакан Ж. Семинары. Тревога. М, 2010, с. 399-400. 133
Желание одержимого:

рачивается целым рядом непредсказуемых явлений, одним


Невроз навязчивости в лакановской теории

из которых является тот самый вопрос о «месте» и даже об


«уместности» пребывания, потенциально способный вызвать
у субъекта замешательство и дереализацию.
В этом смысле, картезианская диагностика предприимчиво-
го и одновременно рефлексивного, самокритичного субъекта
Нового времени могла быть сколь угодно верна, и проблема да-
леко не в том, что она оказалась ограниченной или даже оши-
бочной — например, «не давала места» всему тому, что выхо-
дило бы за пределы мышления как рациональной метапозиции
субъекта по отношению к себе самому. Критика подобного рода
сегодня адресуется картезианству постоянно, но она упускает
из виду то, что подобное ограничение не имеет никакой силы
и что подобным образом повлиять на судьбу субъекта нельзя.
Подобным внушениям со стороны философии — или, например,
со стороны мистики, поскольку по своей организации мистика
к философскому дискурсу очень близка — субъект подверга-
ется постоянно и никаких изменений в его самочувствии они
никогда не вызывают. Воздействие, которое оказали картези-
анские высказывания, можно объяснить только тем фактом,
что они открыли ворота чему-то еще, вместе с ними вошедшему
в мир, который картезианская философия горделиво учреждала.
В этом смысле, воспринимать такие состояния как деперсо-
нализация или разнообразные, к месту и не к месту настига-
ющие субъекта «измененные состояния сознания» следует не
как отклонение от картезианской программы или же компенса-
торное ее следствие — тенденция, которая все еще в гумани-
тарной психологии очень сильна. Параллельно ей движется не
высказываемое, но всегда подозреваемое предположение, буд-
то бы эти состояния — по крайней мере, в их невротической
части — являются в своем роде расплатой за те возможности
разума, которые Декарт перед субъектом открыл. Вместо этого
рассматривать их следует как проявление того, что к декартов-
ской философии прямого отношения не имеет и в то же время
восходит к тому, что субъект демонстрирует по той причине,
что картезианское толкование стало ведущим.
Избежать рессентиментного восприятия здесь довольно
трудно, и тем не менее непохоже, будто бы деперсонализация
или паническое состояние являются всего-навсего мститель-
134 ным ответом на предположительное всесилие декартовской
Глава 7

Тревога, дереализация и картезианство


структуры восприятия. Субъект не просто вступает в эти со-
стояния совершенно непреднамеренно — более того, сами
они картезианского измерения вовсе не исключают. Так, из-
вестно, что любимым «развлечением» страдающего дереали-
зациями является «проверка реальности на прочность» — ме-
роприятие, в ходе которого субъект прибегает к совершенно
картезианским если не по букве, то по духу процедурам, на
высоте наиболее отчужденных ощущений многократно запра-
шивая себя о своем состоянии и самочувствии. То мрачное
удовлетворение, которое он получает, удостоверяясь, что мир
его, выражаясь фигурально, скомкан и выброшен на свалку,
может говорить о чем угодно, но только не об отвержении де-
картовской оптики. Напротив, панический субъект постоянно
демонстрирует, что он намерен последовать желанию Декарта
и удостовериться в происходящем, и не вина Декарта в том,
что удовлетвориться этим удостоверением нельзя и что стоит
только к нему прибегнуть, как демон неуверенности вырвется
наружу из сосуда «чувственной достоверности».
Как известно, точно такой же механизм лежит и в отправ-
лениях навязчивости вне измененных состояний сознания —
например, невротик долго смотрит на газовый кран и запраши-
вает себя, точно ли он видит, что тот выключен. Вопрос в этих
тягостных состояниях по существу адресован не к фактам, а к
качеству регистрации данных системы восприятия. То же по
существу касается и других проявлений тревоги. Например,
в состоянии сильной тревожной атаки с проявлениями дере-
ализации вопрос о регистрации данных систем восприятия
ставится до такой степени принципиально, что субъект, ох-
ваченный усиливающимися колебаниями на этот счет, пасует
и обращается паническое в бегство.
Психоаналитически рассматривать эти явления можно
по-разному. Так, существует классический, восходящий еще
к Фрейду угол зрения, заставляющий видеть в них проявле-
ния изначальной агрессии — агрессии, направленной не на
некое лицо, как иногда решают, а той самой агрессии, с ко-
торой субъект навязчивости встречает все явления мира по
той самой причине, что они являются предметом восприятия.
Большим достижением мысли Фрейда является то, что уже на
этом уровне, который все современные философские систе-
мы считали отправным и совершенно нейтральным, он сумел 135
Желание одержимого:

разглядеть вполне развитые проявления инстанции желания,


Невроз навязчивости в лакановской теории

которое всегда уже зашло так далеко, что его проявления то


и дело сбивают субъекта с толку.
Так, в распространенных компульсивных явлениях клас-
сический анализ справедливо усматривает черты притязания
субъекта на всемогущество, которое в ряде случаев обраща-
ется против него же самого. Ведь если реальность в конечном
итоге субъект назначает сам, то ему, как ему самому мнится,
вполне под силу усилием восприятия поместить тот же газо-
вый кран в открытое положение. Именно этого на самом деле
боится охваченный фобией или навязчивыми мыслями. Про-
веряет он таким образом не дверь или газовый кран, а факт
того, что его собственное присутствие не нанесло этим вещам
того ущерба, которого он опасается. В этом смысле мнение,
которого иногда придерживаются даже классические психоа-
налитики, согласно которому субъект навязчивости страдает
от того, что якобы не может все подчинить своему контролю,
по всей видимости, не совпадает с точкой зрения, выводимой
из фрейдовского анализа.
Одновременно, наследуя именно Фрейду, аналитик, не оста-
навливаясь на довольно тривиальной идее «жажды контроля»,
всегда должен восходить к причине, по которой субъект уже
уверен, что он контролирует все до такой степени, что одного
движения его зрачка достаточно, чтобы спустить курок. Это-то
и вызывает в нем тревогу, и продвигаться в подобном анализе
классический психоаналитик должен в направлении вопроса,
во имя какого чаемого им события навязчивый тип убежден,
что все вокруг него должно быть разрушено до основания.
Тем не менее, для понимания процесса образования навязчи-
востей одной лишь интерпретации недостаточно. Необходимо,
чтобы аналитик, даже если он считает себя в философии профа-
ном, тем не менее всякий раз восходил здесь к другой интерпре-
тации, пикантность которой, как было сказано выше, заключена
в том, что она была дана философом — то есть тем, кто сам себя
считал мыслителем, причем мыслителем этическим.
Ошибочность подобного самовосприятия должна являться
поводом не для переоценки роли Декарта — проблемы фило-
софской историографии аналитика не интересуют — а для
более ясного понимания того, какое именно событие стоит
136 у истоков появления субъекта современности, структура ко-
Глава 7

Тревога, дереализация и картезианство


торого вызвала к жизни необходимость психоаналитического
подхода, покончившего с философским пониманием разума
и блага. Нет никаких сомнений, что субъект, ставший объек-
том психоаналитического знания, восходит именно к Декарту,
но опираться на мнение философии о том, как именно он воз-
ник — значит не видеть механизма, посредством которого этот
субъект выходит из кузницы трансцендентальной философии
всегда уже поврежденным по сравнению со своей философ-
ской моделью.
Тот факт, что картезианский субъект почти с неизбежно-
стью становится субъектом обсессивного типа, — то есть,
в потенциале, невротиком навязчивости, — не может ни на-
прямую выводиться из декартовской пропедевтики, ни в то
же время быть от нее совершенно независимым, поскольку
существуют следствия, которые эта пропедевтика сама по
себе не вызывала, но которые она не может при всем своем
желании исключить. Чем больше аналитик во вполне карте-
зианском трезвом духе уверяет пациента, что тот не прибега-
ет к плагиату и мыслит вполне самостоятельно и свежо, тем
чаще тот посещает ресторан, в меню которого входят моз-
ги — впрочем, тоже свежие. Чем сильнее философы убежда-
ют, что субъекту доступна система удостоверения из места
«собственного Я» и именно по этой причине он, якобы, распо-
лагает способностью к свободному поступку и суждению, тем
ярче и неотступнее в симптоме проявляется нечто, то и дело
превращающее бытие субъекта в демонстрацию, в acting out
того, что приходит вместе с субъектностью, и паническая ата-
ка является одним из наиболее концентрированных проявле-
ний этого acting out’а.
Тем не менее, это не все, что анализ может сказать о паниче-
ском синдроме. Помимо своеобразной обреченности субъекта
на дереализационный acting out, у тревоги, вызывающей пани-
ческий синдром, есть и другие причины, укорененные в самих
структурах навязчивости. Другими словами, эта тревога, как
и любое симптоматическое проявление, сверхдетерминиро-
вана. Если происхождение из картезианского высказывания
лежит в устройстве современного субъекта и в этом смысле
неизгладимо, то другая совокупность причин фобических ре-
акций невротика навязчивости поддается анализу, поскольку
лежит в области формирования его желания. 137
Глава 8 Панический
субъект и его
компрометирующее
знание

Чтобы подойти к бессознательным механизмам панической


агорафобии, необходимо отбросить ее типичные описания, сво-
дящиеся к хаотическому перечислению субъективных ощуще-
ний в момент атаки, и выделить в ней тот уникальный момент,
который, собственно, и делает ее тем, чем она для субъекта яв-
ляется Другими словами, следует определить основной пункт,
вокруг которого разворачивается паническая сцена Чтобы сде-
лать это, необходимо вернуться к ее стартовой точке
Как, собственно, разворачивается приступ? Как правило,
хотя возможны разнообразные варианты, субъект, находясь
в каком-либо новом для него месте — если речь идет о первич-
ном случае — или же предприняв выход на улицу тогда, когда
паническое расстройство уже манифестировало, неожиданно
испытывает приступ «немотивированной» тревоги, которая
молниеносно поражает его, неуклонно нарастая и требова-
тельно понуждая его вернуться в исходную позицию — чаще
всего, в свое собственное жилище.
На необходимости этого возвращения следует заострить
внимание, поскольку многие авторы невольно подают его как
побочную, не главную частью происходящего. Мнение, что
необходимость возвращения вызвана самими вегетативными
и психическими симптомами атаки, является наиболее распро-
страненным и, по всей видимости, восходит к общекультурным
представлениям о недомоганиях и болезнях, которые субъекту
традиционно предписано переносить, оставаясь в своем жили-
138 ще. В то же время мнение это активно опровергается самими
Глава 8

Панический субъект и его компрометирующее знание


страдающими панической агорафобией, которые неизменно
ставят акцент на том, что вернуться их побуждает исключи-
тельно настигающая их после выхода из дома тревога. В ряде
случаев, субъект кроме нее ничего больше не испытывает и пе-
реживает ее совершенно изолированно.
Уже по одной этой причине составить представление о ме-
ханизмах панической атаки можно только заострив внимание
на ее кульминационном пункте. Пунктом этим является сам
момент принятия решения отступиться и вернуться домой.
Отбросив чисто бытовые доводы, следует признать, что при-
чина именно такого поведения неочевидна настолько же, на-
сколько неочевидны сами глубинные механизмы панического
синдрома.
Если перевести это состояние на психоаналитический язык,
то становится ясно, что речь идет об обращенном в сторону
субъекта требовании. Субъект в ходе атаки ведет себя так,
как будто к возвращению его что-то настоятельно понуждает.
Налицо принуждение, которое превалирует над прочей пани-
ческой симптоматикой.
Именно этот механизм получает описание у Лакана в том
месте, где он описывает навязчивость как механизм одержи-
мости, которая выражается в столкновении с невесть откуда
появляющейся помехой его действиям.

На месте помехи стоит у меня не мочь... О чем


идет речь? О том, что держаться за желание субъ-
екту не позволяют, мешают, что и проявляется
у одержимого как принуждение. Он не может
сдерживаться.1

Именно это в панической агорафобии и происходит — субъ-


ект ведет себя так, как будто он столкнулся с многократно пре-
вышающей его психические возможности силой, требующей
от него отказаться от дальнейших попыток продвижения в из-
бранном направлении. В то же время наличие в паническом
симптоме инстанции требования вуалируется тем фактом,
что сами страдающие агорафобическим синдромом практиче-
ски никогда в своих описаниях не представляют дело таким

1
Лакан Ж. Семинары. Тревога, c. 396 139
Желание одержимого:

образом. С их точки зрения, они внезапно становятся жертвой


Невроз навязчивости в лакановской теории

неизвестно откуда взявшегося сильного страха, доставляюще-


го мучительное неудобство и делающего их дальнейший путь
затруднительным вплоть до невозможности.
Проинтерпретировать этот момент именно с точки зрения об-
ращенного к субъекту требования остановиться психологам
общей практики мешает то, что страдающие паническим невро-
зом в расхожей нозологии никогда не ассоциируются с субъек-
тами психотических расстройств, в отношении которых допу-
скается, что их поведение может быть определено приказами,
исходящими от «голосов свыше». Очевидно, что невротический
субъект не слышит «голосов» и что его восприятие, даже в со-
стоянии сильно измененного переживанием паники сознания,
не затронуто галлюцинацией. Решение вернуться принимается
им спонтанно. По этой причине наличие инстанции требовани-
яв панической атаке оказывается неочевидно для обеих сторон
терапевтического взаимодействия — ни субъект, ни терапевт не
имеют к этой инстанции никакого доступа.
В то же время только установив наличие этой инстанции,
действующей в ходе панической атаки, можно добиться выхода
за пределы беспорядочного описания, которого удостаивается
панический синдром в клинической литературе. Без этого лю-
бой подход к панической симптоматике сталкивается с непрео-
долимым препятствием — невозможность дать ему какое-либо
другое определение помимо того, которое способен дать сам
невротик, приводит к знакомой ситуации, в которой авторы по
сути занимаются несистематизированным перечислением ощу-
щений и сенсаций. Допущение действующей инстанции тре-
бования позволяет систематизировать большинство описаний
панического синдрома, которые загромождают литературу, —
тем более, что все они не только создают банальную и неясную
картину, но и размывают саму терминологию, с помощью кото-
рой синдром получает описание. Хорошо известно, что один из
самых центральных терминов психоаналитического аппарата,
«тревога», постоянно используется именно для объяснения ме-
ханизма панических атак и фобий, в том числе пространствен-
ного типа. При этом его использование носит бытовой и в то
же время абстрактный характер — под «тревогой» понимают
как то, что испытывает страдающий паническим синдромом во
140 время атаки или в иные периоды, так и то, что он может «пере-
Глава 8

Панический субъект и его компрометирующее знание


живать бессознательно». Исследование уходит здесь в область
необязательного и случайного.
Напротив, если придерживаться того, что в момент развер-
тывания панической атаки субъект сталкивается с требова-
нием, можно попытаться пролить свет на это состояние, про-
должающее оставаться для психологов и врачей чем-то сугубо
загадочным.
Откуда это требование берется? Чтобы установить его
источник и начать восстанавливать структуру, в рамках ко-
торой находится склонный к паническим и агорафобическим
состояниями навязчивый субъект, необходимо принять во
внимание сторону его жизни, часто ускользающую от терапев-
тов. Сторона эта, тем не менее, играет в формировании сим-
птома огромную роль, и с ней непременно сталкивается тот,
кого судьба сводит с паническим субъектом. Речь идет о де-
ятельности, захватывающей страдающего атаками в большей
или меньшей степени после того как панический эксцесс имел
место. Охарактеризовать эту деятельность можно как непре-
кращающееся свидетельство о реальности пережитого в ходе
атаки и ее последствий. Свидетельство это не воспринимается
как особый акт высказывания врачом или психологом лишь по-
тому, что речь субъекта видится специалистом как естествен-
ное желаниесообщитьо своем симптоме.
Тем не менее, с аналитической точки зрения, — если к пси-
хоанализу такие субъекты прибегают, — трудно не заметить,
что речь идет ни о чем ином как о желании. Так, на уровне
обозначенной в терапии цели субъект только и помышляет
об избавлении от панических атак, но на уровне его желания
обнаруживается нечто иное: а именно, намерение просветить
свое окружение, дать ему знать о реальности панического пе-
реживания и заставить общество признать его наличие. Вся
стилистика страдающего панической агорафобией носит ярко
выраженный просветительский характер — он намерен сооб-
щить всем сомневающимся о том, что дереализационные атаки
существуют и что следующий за ними агорафобический страх,
ограничивающий свободное передвижение, является реально-
стью тоже. Скудость научных и клинических описаний этого
симптома, как ни странно, даже играют на руку паническим
субъектам. Многие из них испытывают специфическое удов-
летворение от того, что знают о существе этого состояния 141
Желание одержимого:

больше своих врачей и способны поведать о нем в более яр-


Невроз навязчивости в лакановской теории

кой и предметной форме, нежели справочные пособия. Любой


панический агорафобик в мельчайших подробностях способен
рассказать, до какой степени его привычное существование по-
шатнулось в ходе усугубления его симптома и до какой степе-
ни неотвратима невозможность сопротивляться агорафобии,
не позволяющей ему покинуть место обитания.
С точки зрения специалиста общей практики все это лишь
сопровождающие данный синдром социальные обстоятельст-
ва. Но с психоаналитической точки зрения борьба панического
агорафоба за лояльность окружения и доверие к его дефекту
более чем существенна, поскольку нетрудно усмотреть, что
речь опять-таки идет о вопросе соискания признания. Соиска-
ние это налагает глубокий отпечаток на судьбу страдающего
атаками, поскольку именно с этой стороны субъект начина-
ет со своим окружением взаимодействовать, производя в нем
эффекты нового рода. На уровне этого взаимодействия про-
исходят довольно значимые вещи, которыми сам панический
субъект вслед за врачами склонен пренебрегать и считать их
лишь побочными следствиями своего состояния и зачастую из-
менившегося образа жизни. Но анализ эти следствия в то же
время упускать не должен, поскольку они появляются в виде
постоянно исходящего от субъекта сообщения. Агорафобик
часами может доказывать не понимающим его родственни-
кам или собеседниками в интернете, что испытываемые им
состояния действительно существуют, что они не являются
плодом его преувеличения или симуляции и что миру придет-
ся смириться с их реальностью. Тем самым, агорафобический
субъект претендует на небольшую социальную революцию, на
ниспровержение сложившихся в обществе воззрений, согла-
сно которым «страх выхода из дома» является в своем роде
экстравагантным и неоправданным нонсенсом, невротической
роскошью.
Все это не может не вызывать появление в окружающем та-
кого субъекта пространстве ряда разноречивых суждений, на
которые такой невротик опирается и в которых черпает силы
для дальнейшего противостояния со своей средой. По этой
причине окружающие часто усматривают в поведении агора-
фобика нечто виктимное и одновременно сверхценное. Того,
142 кто склонен отстаивать реальность своих панических атак,
Глава 8

Панический субъект и его компрометирующее знание


часто подозревают в своего рода зацикливании на симптоме,
и их интуиция имеет такое же отношение к происходящему,
как интуиция тех, кого Фрейд в ходе описания детской сек-
суальности называет «внимательными няньками», умеющими
подмечать в поведении ребенка проявления сексуального же-
лания там, где люди непредвзятые видят лишь упрямство или
случайность. «Няньки» же с точки зрения Фрейда уже стоят
в своем роде на предварительной аналитической позиции и им
не достает лишь умения интерпретировать свои наблюдения.
Другими словами, нянька способна увидеть, что некоторые
действия ребенка имеют специфическую целесообразность
с точки зрения удовлетворения желания, но выразить свои
соображения на этот счет она может лишь в форме конспиро-
логической — то есть, на языке разоблачения, критики и не-
довольства.
Точно таким же образом организовано подозрение того
семейного и дружеского круга, в котором панический невро-
тик производит «пропаганду» своего симптома. Веры в непре-
одолимость панической реакции у зрителей по итогам такой
пропаганды не прибавляется, но зато возникает стойкое ощу-
щение присутствия у такого невротика какого-то дополнитель-
ного желания, связанного с публичной речью, посвященной
настоянию на своем страдании.
Здесь коренится как проблеск верного наблюдения, так
и принципиальная ошибка. Дело не в том, что к паническому
симптому и связанной с ним навязчивой конфигурации же-
лания добавляется какое-то новое желание, а в том, что па-
нический обсессивный невротик в любом случае находится
в определенных отношениях с тем, что он воспринимает как
уникальное знание, носителем которого он себя после развер-
тывания панического синдрома считает. В этом смысле, вся
его деятельность в психологических дискуссиях или на спец-
форумах в интернете является продолжением организации
его собственного навязчивого желания, пленником которого
он оказывается и которое способен выразить теперь только
в такой форме. Другими словами, после манифестации пани-
ческого синдрома у субъекта впервые появляется отчетливый,
конкретный предмет для публичного сообщения — в некото-
ром смысле таким сообщением, в своем роде живым укором
становится он сам собственной персоной. 143
Желание одержимого:

Тем не менее, его желание в целом остается слабо освещен-


Невроз навязчивости в лакановской теории

ным. Сообщаемое им требование признать реальность его фо-


бического страдания лишь скрывает и замещает то, что в лю-
бом случае продолжает его интересовать сильнее всего. Как
уже было сказано, навязчивое желание и его интерес целиком
организованы возле фигуры другого, которого этот невротик
подозревает в том, что тот, реализуя свое собственное жела-
ние, оказался нечист в средствах. Другими словами, навязчи-
вый субъект ревниво подмечает, не пользуется ли этот другой
при достижении признания теми методами, которые на словах
критикует и объявляет недопустимыми, не нарушает ли он за-
поведи вкуса, в то же время требуя его проявлений от своего
окружения. То, что этот другой предположительно предпочел
бы скрыть, хранится навязчивым невротиком со всем тща-
нием — другой со всей своей биографией всегда находится
у него под наблюдением. Здесь всегда имеет место та самая
переоценка объекта, на которую обращает внимание Фрейд,
описывая при этом объект любовный, при том, что любовью
отношения навязчивого невротика с избранным им другим на-
звать никак нельзя, хотя отношения эти до смешного на нее по-
хожи — в этих отношениях субъект так же ревностно следит
за мельчайшими и в целом незначительными проявлениями со
стороны избранного партнера. В то же время, если любовному
объекту обычно прощают все его, даже наиболее явные для
окружающих, недостатки, то с другим в навязчивом фантазме
обращаются крайне сурово: ему не позволено ни малейшего
отступления, каждый его промах фиксируется, — особенно
если объект имел риск подать своими действиями определен-
ные надежды и потом не может им в полной степени соответ-
ствовать.
Как это ни парадоксально, речь при этом зачастую идет
о промахах, которые у всех на виду и при этом не вызывают
у остальной публики никакого беспокойства. Подозрение
в том, что занимаемая другим позиция отмечена натяжками,
может быть местами в высшей степени справедливо, но при
этом навязчивый субъект в своих разоблачениях большей ча-
стью склонен ломиться в открытые ворота. Наблюдая за тем,
как другой постоянно нарушает свои же собственные обеща-
ния, обсессик находится в комическом положении разоблачи-
144 теля, узнавшего секреты Полишинеля. Цинический настрой
Глава 8

Панический субъект и его компрометирующее знание


по этому поводу, который обсессивный тип зачастую перед
своим окружением имитирует, удается ему довольно плохо,
поскольку в глубине души он всегда недоумевает и возмущен.
Желание его поддерживается на плаву суррогатом морального
требования, которое другой не выполняет и выполнить по всей
видимости не может.
В этом смысле, навязчивый невротик все время находит-
ся в колебаниях: он не может решить, существует ли вокруг
присущих другому злоупотреблений некий сговор или же речь
идет о вещах, которых никто, кроме него, просто не замечает.
В том и в другом случае он ощущает себя призванным об этих
вещах свидетельствовать, но необходимость этого свидетель-
ства, в зависимости от того, как он рассматривает свое окру-
жение, расценивается им по-разному.
Именно этот момент недооценил Декарт, вообразив, что
существует позиция, с которой субъект может свидетельство-
вать за себя самого — то есть, быть субъектом рефлексии, на-
правляемым критическим разумом и тем самым занимающим
максимально независимую позицию. На самом деле, подобной
позиции не существует, и вовсе не потому, что субъекту от
природы недостает разумности или критической способности.
Причина заключается в том, что если за кого субъект и может
высказаться, то только за другого — того самого, который раз-
личными злоупотреблениями добивается у него на глазах сво-
его успеха. Фигура эта приковывает все внимание невротика
навязчивости — в его мире нет ничего, что могло бы сравнить-
ся по значимости с этой фигурой.
В этом смысле истина желания навязчивого субъекта,
выражаемая в панической фобии — а организовано его же-
лание, несомненно, как патологическое желание истины, на
что непременно после Лакана следует обращать внимание —
состоит в том, что в своей тревоге субъекта является в своем
роде агентом, причем агентом двойным. Именно в этом и со-
стоит основное последствие картезианского открытия — его
важнейший побочный и в то же время основной, поскольку
единственный, эффект. Открытие это, не произведя того, кого
оно тщилось породить на свет — субъекта свободного в сво-
ем выборе и рефлексирующего — производит на свет именно
субъекта как агента, шпика. Субъект обречен подглядывать
и собирать знание — не то знание, которое предлагает последо- 145
Желание одержимого:

вавшая за Декартом просвещенческая программа с ее ставкой


Невроз навязчивости в лакановской теории

на широкое научное образование, а скорее знание, которым


пользуется шпион, собирая его для своего агентства. Выража-
ясь языком детективных романов, невротик навязчивости всег-
да «слишком много знает» — такова в том числе его личная
убежденность, которая зачастую может соответствовать дей-
ствительности, поскольку его внимание и чувствительность
к тем мелким злоупотреблениям, которые другой неизбежно
допускает, могут простираться довольно далеко. Именно это
и делает положение обсессивного субъекта таким шатким, вы-
зывая у него ментальное головокружение, доходящее порой
до дереализационной тревоги и ощущения, что он не может
позволить себе роскошь обходиться, — например, вне собст-
венного дома, — без подстраховки.
В этом смысле психоаналитический подход к тревожным
и фобическим состояниям, испытываемым при неврозе навяз-
чивости, должен пойти дальше типичного предположения, что
невротик такого рода страдает от «внутренних конфликтов»
или сексуальных ограничений. По всей видимости, дидакти-
ка страдания, требующего исцеления, на стезю которого, едва
освободившись от Фрейда, прочно стал впоследствии класси-
ческий анализ, является недостаточным и неточным инстру-
ментом для того, чтобы понять, как организован фобический
навязчивый симптом. Анализировать его можно только при
условии, что аналитику становится доступным представление
о том, как именно навязчивый невротик обращается с наблю-
даемым им материалом, который немедленно возводится им
в ранг «знания», превращаясь в знание доносчика.
Важно учесть, что материал для доноса собирается в ре-
жиме, который менее всего похож по своей интенсивности на
стремления, например, вуайеристского характера. Другими
словами, получать сексуальное наслаждение от подсматрива-
ния навязчивый субъект вовсе не склонен, хотя в его личной
биографии почти всегда есть те или иные указания на фантазм,
связанный с наблюдением за каким-либо деятелем — напри-
мер, другим ребенком, который совершил проступок и подвер-
гся наказанию. Визуальный фантазм ein Kind wird geschlagen
(«ребенка бьют») здесь также, безусловно, где-то недалеко, но
рассматривать его в случае навязчивости нужно не как эроти-
146 ческую основу для будущей перверсии, а как подготовитель-
Глава 8

Панический субъект и его компрометирующее знание


ный этап, на котором в желании субъекта складываются ус-
ловия для будущего сближения инстанций знания и тревоги.
Именно на базе этого сближения и разовьется в дальнейшем
типичный навязчивый симптоматический комплекс.
В дальнейшем у субъектов такого типа инфантильный фан-
тазм избиваемых за провинность сверстников почти полностью
уступает место развитой и глубоко укорененной структуре,
где наблюдательная позиция становится местом не зритель-
ного влечения, а скорее дежурства, неусыпного бдения около
другого, ставшего для субъекта Другим, фигурой фантазма,
благодаря чему активное наслаждение навязчивого субъекта
трансформируется и низводится до поиска места, за которое
в этом Другом можно было бы уцепиться. Иного способа удер-
жаться в желании у субъекта навязчивости нет, что позволяет
усомниться в бескомпромиссности, с которой, например, Брюс
Финк в ключевой работе, посвященной лакановской клинике,
заявляет об усердии, с которым «обсессивный тип непрестан-
но пытается уничтожить Другого».2 Любопытно, что точно
такое же подозрение часто адресуется в современной филосо-
фии и картезианскому субъекту, который по общему мнению
буксует в своем миропонимании там, где ему необходимо при-
знать, что реальность Другого по меньшей мере сопоставима
с реальностью его собственной.
Напротив, структура навязчивости показывает, что уделять
место Другому обсессивный субъект готов сколько душе угод-
но — иное дело, что делает он это специфическим и ограни-
ченным образом. Как было показано, в Другом его интересуют
исключительно те стороны, о которых этот другой, достигнув
определенного положения в обществе, забывает как о собствен-
ной смерти. Навязчивого субъекта бесконечно занимает вопрос
о том, где этот Другой оставил свою тревогу, — и места, соот-
ветствующие ее пустующим зонам, обсессику обнаружить во-
все не трудно. То, что он сам при этом получает, становится его
собственным достоянием, которое виснет на нем тяжким гру-
зом, поскольку речь всегда идет о потенциальном компромате.
Именно компромат на другого, которым волей-неволей
обладает невротик навязчивости, превращается для него са-

2
Fink B. A Clinical Introduction to Lacanian Psychoanalysis, Cam-
bridge: Harvard, 1999, p. 130. 147
Желание одержимого:

мого в тяжкий, хотя и ценный груз. Навязчивый субъект —


Невроз навязчивости в лакановской теории

в этом и состоит его агентурная роль — может засвидетельст-


вовать обо всем, о чем другой забыл, поскольку у другого этот
материал тревоги уже не вызывает. Поскольку тревогу другого
невротик себе присваивает, рассказать во всех подробностях,
в каких узловых точках наблюдаемое им лицо, стремясь к успе-
ху, злоупотребило, передернуло или предало свою заявленную
ранее программу, для него не составляет ни малейшего труда.
Дело здесь не в идентификации, как порой ошибочно думают,
анализируя погруженность обсессивного невротика в занима-
ющую его фигуру, а в том, что присвоив тревогу другого, невро-
тик присваивает и тот дискурс, в котором интересующее его
лицо существовало до момента, когда его успех стал для само-
го навязчивого субъекта бесспорным фактом. Обсессик хранит
в памяти то, что он сам воспринимает как историю соискания
признания — именно отсюда происходят все характерные для
него моменты переоценки, возвеличивания исторического фак-
тора, в котором шаткость позиции Другого становится очевид-
ной. Не желая другого как Другого полностью низвергнуть,
поскольку такое ниспровержение приведет к краху его соб-
ственной опоры, субъект навязчивости фантазирует при этом
о моменте, когда у него возьмут свидетельские показания. Не
учитывает он лишь одного — того, что в этот момент его пози-
ция как свидетеля автоматически превратится в позицию об-
виняемого, поскольку ответственность, ввиду произошедшего
присвоения им чужого бэкграунда, будет лежать на нем самом.
Это объясняет тот факт, что паническая фобия в представ-
лении многих терапевтов устойчиво связывается с так называ-
емыми «кризисными периодами» — довольно бессмысленный
с аналитической точки зрения термин, поскольку навязчивый
субъект из кризиса в своем роде никогда не выходит. Тем не
менее, толика истины в этом наблюдении есть, но она лежит
не там, где термин «кризис» приобретает назойливо-пафосную
экзистенциалистскую окраску, а там, где субъект навязчивости
проходит через определенные стадии, связанные с соисканием
места, где отброшенная тревога Другого, добившегося признан-
ности, могла бы переродиться для навязчивого субъекта во что-
то иное, от чего он мог бы в своем движении оттолкнуться. В то
же время до такого превращения обычно очень далеко, посколь-
148 ку навязчивый субъект чрезвычайно склонен останавливаться
Глава 8

Панический субъект и его компрометирующее знание


в своем движении на определенных рубежах, из которых самый
яркий и главенствующий в общей картине и состоит в преслову-
том «сборе досье» о промахах блистательного Другого.
Панический симптом, таким образом, опять-таки имеет пря-
мое отношение к вопросу признания, который, как было пока-
зано выше, является основной причиной навязчивых затрудне-
ний. Это может отчасти пролить свет на тот хорошо известный
психоаналитикам и терапевтам факт, что тревожные проявле-
ния с паническим и дереализационным компонентом обостря-
ются в определенные периоды биографии субъекта. При этом
обострение обыкновенно сказывается наиболее сильно не тог-
да, когда субъект достигает каких-либо рубежей, на которых
у него было бы реальное основание тревожиться за свое новое
положение, а тогда, когда субъект, напротив, находится в ожи-
дании — когда он невольно, не отдавая себе в этом отчета,
занят наблюдением, из которого и состоит в основном его де-
ятельность в области влечения. Наблюдение это неизменно
приводит обсессика к предмету, вызывающему у него чувство,
что у предмета его наблюдения есть тайна, известная только
ему, навязчивому субъекту, самому горячему его поклоннику
и завистнику.
В этот момент субъект и становится «агентом», причем аген-
том в пользу инстанции, о которой он практически ничего не
знает. Ответить, в пользу кого он собирает компромат на Дру-
гого, он не в состоянии, равно как не в состоянии, как, впрочем,
и любой агент, точно узнать, имеет ли он дело с по-настоящему
ценной информацией или же подбирает за Другим всякий не-
значительный мусор. Тем не менее, в экономике навязчивости
полученное им знание неизменно преображается в запись, ко-
торая устроена как долговая книга с тем лишь различием, что
навязчивый тип вовсе не ждет, что долг будет выплачен ему
лично. По существу от Другого ему ничего не надо — разобла-
чение, которому он мог бы Другого подвергнуть, никогда не
происходит или происходит лишь в фантазиях. Именно здесь
залегает причина той хорошо известной прокрастинации, кото-
рой отмечена вся активность субъекта навязчивости — в том
числе, в области соискания успеха уже собственного, к поиску
которого навязчивый субъект не приступает именно потому,
что вопрос Другого остается нерешенным. Не зная, какую роль
он сам играет в разворачивающейся истории, будучи агентом 149
Желание одержимого:

неизвестного ему детективного агентства, субъект обсессии не


Невроз навязчивости в лакановской теории

знает, как долго его происки смогут оставаться незамеченны-


ми и не ждать ли скорого разоблачения ему самому.
Вся эта предыстория, — оставаясь, впрочем, по большей
части недоступной сознанию, — и ложится в основание по-
явления панического приступа, поскольку паническая атака
с дереализацией, если говорить именно о ее значении, в целом
очевидно выражает утрату презумпции присутствия. Субъект
теряет право на незаметное нахождение в качестве функции
наблюдающего взгляда. Именно по этой причине он вынужден
регистрировать свои ощущения, — ходьбу, дыхание, сердце-
биение, общую неуклюжесть своего неповоротливого тела, —
находя их странными, чуждыми и вызывающими панику.
Здесь, как уже было сказано, выявляются все противоре-
чия картезианской установки, в основе которой лежит то, что
Лакан называет «маленьким жульничеством», замешанным
на подтасовке res extensa и res cogitans — субстанций протя-
женной и мыслящей. Протяженная субстанция, пресловутое
«тело» необходимо картезианскому субъекту, как предполага-
лось, лишь для того, чтобы, зарегистрировав его реальность по-
средством субстанции мыслящей, в итоге как можно прочнее
забыть о том, что сам субъект занимает какое-то место — опе-
рация, позволившая Декарту предпринять свое самое дерзкое
изобретение: «Я», которое каким-то чудом место своего при-
сутствия аннулирует, уничтожает.
В ходе приступа паники субъект обнаруживает, что все
обстоит наоборот: занимаемое им место не может исчезнуть,
схлопнуться — факт, обнаружение которого по существу
и управляет паническим поведением, поскольку все оно по
своей сути сводится к невозможности отделаться, немедленно
выскочить из наличного состояния. Субъект, таким образом,
попадает в ловушку. Именно это и заставляет его искать не-
надежного убежища в собственном доме.
Панический синдром, таким образом, завершает конструк-
цию, образуемую структурами навязчивости, одновременно
показывая место, занимаемое обсессивным субъектом при
Другом. Следует еще раз отметить, что в этом синдроме в пол-
ной мере выступает присущая навязчивому субъекту «одер-
жимость», которая в прочих элементах его симптоматического
150 бытия проявляется лишь частично и не в полной мере. Субъ-
Глава 8

Панический субъект и его компрометирующее знание


ект одержим и стремится из занимаемой позиции вырваться
не только потому, что приставлен к хлопотной должности, на
которую его толкают отношения с успехом Другого и которая
сопряжена с агентурными обязанностями. На финише жела-
ние обсессивного субъекта отмечено тем же самым, чем отме-
чено любое желание в принципе — оно, как замечает Лакан,
ничего не желает знать. Никакого стигмата навязчивости
в этом «желании не знать» как раз нет — напротив, обсес-
сивное расстройство и заключается в том, что следовать этому
финальному желанию субъект просто не в силах, из-за чего
ему приходится совершать целый ряд телодвижений, которые
как его окружение, так и он сам рассматривает как чужерод-
ные. В то же время от их исполнения уклониться он не может,
равно как не может довести дело до конца.
В этом смысле поведение субъекта навязчивости всегда от-
мечено признаками готовности в случае чего, если все зайдет
слишком далеко, отыграть назад, чтобы вернуться к исходным
позициям. Именно это в ряде случаев и приводит его в анализ,
где «желание не знать» может получить шанс вступить в игру.
Для этого как раз и необходимо желание аналитика — тем не
менее, вопрос не решается так просто, поскольку у желания
аналитика в его генезисе, как в самом начале было показано,
также есть элементы, обязанные своим существованием навяз-
чивости.

151
Глава 9 Топология
«желания
аналитика»

Трудности, возникающие с лакановским понятием «желания


аналитика», уходят своими корнями в две причины, одна из ко-
торых является неспецифической, а вторая, напротив, укоренена
в положении, которое психоаналитики занимают в отношении
собственной практики. Неспецифической причиной, очевидно,
является общая непроясненность этого термина в лакановской
мысли. Как и в случае иных лакановских понятий, его упоми-
нание в тексте представляет собой невыполненное обещание
дальнейшего прояснения — это намек, непрорисованный контур
возможной теории. Специфическая же причина заключена в том
рискованном положении, в которое допущение существования
«желания аналитика» ставит саму аналитическую практику
Сочетание этих двух причин вызывает к жизни своеобраз-
ную манеру, в которой это понятие имеет хождение у лака-
новских публицистов — манера эта часто представляет собой
характерную смесь прекраснодушия и назидательности. Чаще
всего она оставляет читателя в убежденности, что аналитику
для выполнения его миссии положено быть «захваченным же-
ланием», и что это желание представляет собой нечто особен-
ное — с одной стороны, оно свободно от обычных требований
к психотерапевтическому вмешательству, но в то же время оно
налагает на аналитика определенную ответственность. Выде-
ляют также его элементы — так, например, замечают, что ему
присуще «желание дистанции с анализантом».1 В то же время,
1
Предварение к одиннадцатому лакановскому симпозиуму Ав-
стралийского Центра Психоанализа 2010 года под заголовком «Же-
лание аналитика»: Чем оно может быть — желание аналитика? От-
вет, который дает Лакан, состоит в указании на желание, прошедшее
152 через определенный опыт, то есть желание проанализированное; это
Глава 9

Топология «желания аналитика»


поскольку желание аналитика само не анализируются, порыв,
заставляющий психоаналитическую публицистику ставить его
в центр, гаснет в самом своем зародыше. Вместо психоанали-
тического подхода к желанию аналитика появляется, таким
образом, моральная философия этого желания, подменяющая
собой психоаналитический подход. Желание аналитика не ана-
лизируется — исследованию подвергаются лишь озвученные
к нему требования. При этом то, что подвергается у анализа
изъятию и философизации, склонно через какое-то время воз-
вращаться в анализ как миф.
Эта философизация и, в дальнейшем, мифологизация ана-
литического языка не является чем-то уникальным — то же
самое то и дело происходит и с другими лакановскими поня-
тиями. Так, понятием «Реального» психоаналитики в каком-то
момент перестают пользоваться вообще: оно полностью уходит
к философским авторам, начавшим вытворять с ним разного
рода вещи, приведшие в итоге к его обессмысливанию в ана-
литическом регистре. В том же философском направлении не-
уклонно двигалось и лакановское понятие «символического»,
в отношении которого также в итоге появилась определенная
философия социального толка, полностью переписавшая кон-
текст его употребления в языке аналитика.
Психоаналитики со своей стороны обращаются с этим пере-
писыванием по-разному. Если они в силах ему сопротивляться,
то происходит это посредством указания на то, что за этими по-
нятиями лежит некая практика. При этом ее склонны охарак-
теризовывать как «реальную аналитическую деятельность»,
противопоставленную, по всей видимости, чисто философским
измышлениям.
Противопоставление это кому-то может показаться вполне
удовлетворительным, притом что волевая, институциональ-
ная попытка закрыть шлюз, через который дискурс аналитика
утекает в направлении философии, сама по себе не приводит
к обогащению аналитической теории. Более того, в результа-
те появляется второе, дублирующее перекрытие, касающееся

желание поддерживать дистанцию между аналитиком и анализантом.


Желание это уводит нас в направлении, противоположном стремле-
нию к идентификации. // http://www.psychoanalysis.org.au/pdfs/
ACP_XIth_Lacan_Symposium_2010_full.pdf 153
Желание одержимого:

того, что можно было бы назвать мыслью об аналитической


Невроз навязчивости в лакановской теории

практике.
Иллюстрацией к этому моменту может послужить обсужде-
ние, которому в аналитической литературе подвергается во-
прос желания аналитика. Так, в сводной работе, посвященной
обобщению клинического опыта лакановской ориентации Брюс
Финк делает относительно желания аналитика следующие бес-
компромиссные выводы:

Желание аналитика — это желание, сосредо-


точенное на анализе и только на анализе... Жела-
ние аналитика представляет собой в своем роде
чистое желание, которое не покоится на каком-
либо определенном объекте и не имеет целью
внушить анализанту какие бы то ни было соо-
бражения... Аналитическое желание концентри-
руется на самом аналитическом процессе — оно
не является пожеланием пациенту того, что было
бы «наилучшим» для него, для его личностного
развития или карьерного роста. Не преследует
оно также целей подбора для него подходящего
партнера или помощи в обретении «личного сча-
стья». Желание это также не имеет ничего об-
щего с желанием услышать от анализанта опре-
деленные вещи — у него нет заранее заданного
плана, по которому должен двигаться анализ.
Желание аналитика должно оставаться «непри-
стегнутым», свободно парящим, удерживающим-
ся от того, чтобы задать для пациента какое-либо
однозначное направление.2

Сказанное невозможно оспаривать со стороны содержа-


тельной, и не только потому, что здесь предприняты все меры
предосторожности в отношении задачи сохранения чистоты
лакановского учения. Перед нами в первую очередь то, что
функционирует как предписание, как рекомендация. Другими
словами, это высказывание. При этом мы знаем, что у любого

2
Fink B. A Clinical Introduction to Lacanian Psychoanalysis, Cam-
154 bridge: Harvard, 1999, p. 6,7.
Глава 9

Топология «желания аналитика»


высказывания есть акт, и собственно лакановский вопрос, ко-
торый можно было бы задать к данному тексту, состоит в том,
какого рода эффекты он производит именно на уровне акта.
Эффекты эти на первый взгляд сводятся, по всей видимости,
к тому, чтобы любые побочные соображения по возможности
исключить. Текст подан таким образом, чтобы у читателя —
предположительно, речь идет о психоаналитике — не возникало
даже сомнений в том, что речь, при всей демонстративной эзо-
теричности постановки вопроса, идет именно о вполне конкрет-
ной, недвусмысленной рекомендации клиницисту и этим и огра-
ничивается. Но это и делает данное заявление фактом в своем
роде внеаналитическим — его акт нацелен на сокрытие того, что
желание аналитика не сводится к его применению в анализе.
Речь в случае этого желания не может идти только о респекта-
бельной осторожности, в свете которой стремится подать его
автор. Желание аналитика — это не сумма приемов уклонения
от очевидного смысла, не санация возможной тенденциозности
или неосторожности специалиста. Если у аналитика есть жела-
ние, то возводить его необходимо, — если это действительно
желание, — к желанию Другого: лакановская формула говорит
об этом со всей прямотой и очевидностью. Другим же в этом
случае является тот, чье желание лежало в начале анализа —
речь, стало быть, может идти только о Фрейде.
Это переворачивает всю картину, поскольку желание анали-
тика в свете этого факта размыкается таким образом, что оно
теперь включает все те загадочные и в ряде случаев неудобные
элементы, которыми желание самого Фрейда могло сопрово-
ждаться. Вместо пресловутой «чистоты» (purity), на которой
настаивает представитель аналитического института, оно ока-
зывается наполненным всем тем, что согласно лакановскому за-
мечанию в самом Фрейде «никогда не было проанализировано».
Если в желании аналитика и есть что-то загадочное, то сводится
оно, таким образом, не к чистоте, а к тому «дилетантскому», что
Фрейд привнес в свою практику, которая далеко не сразу нача-
ла восприниматься как нечто респектабельное. Именно по этой
причине неверным было бы подменять желание аналитика ка-
ким-либо «аналитическим желанием», к чему, похоже, склоня-
ется Финк. Желание аналитика — это не желание, непременно
связанное с анализом, хотя подобное решение и удобно для со-
хранения профессионального статус кво. При этом речь, напро- 155
Желание одержимого:

тив, идет о желании того, кто анализ осуществляет, то есть, об


Невроз навязчивости в лакановской теории

образовании заведомо сложном, — и существование желания


Фрейда является тому доказательством.
Так, в этом желании, несомненно, есть элемент истериче-
ский: Фрейд далеко не всегда знал, кем именно для своих паци-
ентов он является. Немаловажным является и то, что Фрейду
пришлось отказывать свои пациенткам в удовлетворении же-
лания именно как истеричкам — то есть отказывать тем, кто
сам от определенного удовлетворения успел отказаться и по-
желал возместить этот отказ за счет аналитика. Уже это делает
отказ с его стороны чем-то таким, что со стерильностью ин-
ституционального образа желания аналитика несовместимо.
Лакан со своей стороны делает единственную и в своем роде
безуспешную попытку привлечь внимание к этому моменту:

Истерия таким образом выводит нас на след


чего-то такого, что я назвал бы в анализе его пер-
вородным грехом... Настоящий грех, наверное,
один — это желание самого Фрейда.3

Элемент навязчивости, несомненно, также сыграл в этом


желании свою роль, поскольку, по собственным признаниям
Фрейда, ничего он не хотел так сильно, как быть отмеченным
признанностью в обмен на собственное учение. При этом по-
иск признанности в его случае был отмечен всеми элементами,
о которых выше шла речь — это тревога за знание Другого (в
его случае это был авторитетный врач, работающий с невро-
тиками, которому Фрейд поначалу испытывал искушение под-
ражать), а также за ту плату, которую Другой за свое знание
внес. Тревога эта была в его запинающемся поиске определяю-
щей — именно она и вызвала к жизни неповторимую стилисти-
ку его текстов, которая для истинных ценителей Фрейда стала
со временем его визитной карточкой.
Все это означает, что желание аналитика не может не ле-
жать в измерении, которое обязано своим возникновением
тому непроработанному, что остается скрытым во фрейдов-
ской одержимости. Скрывать этот факт под внешней холод-
новатой респектабельностью аналитической практики, делая

156 3
Лакан Ж. Четыре основные понятия психоанализа, с. 19.
Глава 9

Топология «желания аналитика»


вид, что он не имеет никакого значения — означает воссозда-
вать новую почву для той насмешливой неловкости, которую
по поводу фигуры психоаналитика испытывает публика и ко-
торая существенно усиливает стыд, ощущаемый как теми, кто
к аналитику обращается, так и теми, кто ведет анализ.
Неловкость эта связана с чем-то таким, что балансирует
в желании Фрейда на грани допустимого в психоанализе в прин-
ципе. Так, известно, что у его желания есть черты, которые до
такой степени контрастируют с тем, чем стал анализ впослед-
ствии, что возникающий здесь разрыв не может быть заполнен
ничем, кроме совершенно искусственных объяснений. Это каса-
ется, например, присущего Фрейду стремления распространять
открывшееся ему знание, делать его достоянием широкой обще-
ственности — стремление, которое подавляется в наследующем
Фрейду движении психоаналитиков, склонных образовывать
посредством своей практики закрытые сообщества, в которых
аналитическое знание подлежит консервации.
Было бы слишком простым решением объявить, что желание
распространения своего учения было внушено Фрейду научной
средой, стремившейся в то время сделаться для общества в сво-
ем роде этическим регулятором, гарантом общедоступности зна-
ния. В конце концов, знание Фрейда так и осталось неверифи-
цируемым, что ставит подобный диагноз под вопрос. Более того,
в случае Фрейда дело заключалось в передаче, в акте которой
субъект не уверен в тех, на кого он ставит и кому свое знание
щедро сообщает — факт, доказываемый теми дружественными
связями, которые сам Фрейд впоследствии склонен был считать
ошибочными действиями, как это случилось, например, с его
дружбой с Юнгом. Тем не менее, это не повлияло на фрейдов-
ское стремление добиваться условий, в которых анализ был бы
неограниченно передаваем — не сообщаем, а именно передава-
ем, поскольку речь не шла о какой бы то ни было коммуникации.
Анализ делает аналитиков — вот та простая и в то же время
непостижимая максима, на основе которой психоанализ сделал-
ся практикой мирового значения.
Сказанное означает, что желание психоаналитика находит-
ся в зоне, которая со своей стороны открывается аналитической
оценке не тогда, когда речь идет о анализе предположительно
наивного субъекта — хотя таковых сегодня просто не бывает.
В любом случае, желание аналитика очевидно приобретает ра- 157
Желание одержимого:

дикальность и само становится подлежащим анализу именно


Невроз навязчивости в лакановской теории

тогда, когда речь заходит о подготовке новых аналитиков. Дру-


гими словами, свою осязаемость оно обретает именно в анали-
зе дидактической направленности.
Именно в дидактическом анализе приобретают значение
выявленные еще ранним Лаканом опорные точки, на которые
аналитики в силу некоторой предубежденности не всегда об-
ращают должное внимание. Так,очевидно, что первейшим из
бессознательных мотивов прохождения дидактического анали-
за является поиск признанности в области, к которой анализ,
по предположению субъекта, открывает ему доступ. Поиск этот
нельзя скрыть за прочими сколь угодно гуманистическими соо-
бражениями, лежащими в основе намерения сделаться анали-
тиком. Не сводится он и к тому, что немедленно включается
в мотивацию такого анализа и выражается в терминах цеховой
солидарности. Субъект, входящий в такой анализ, привносит
в него не только определенные амбиции, но и тревогу, связан-
ную с тем неопределимым, но угрожающим, что может последо-
вать за удовлетворением этих амбиций.
Из этого вытекает важное положение, а именно: любой ди-
дактический анализ всегда организован как анализ структур
навязчивости. Независимо от того, невроз какого типа лежит
в основе субъектной композиции желающего стать аналитиком
(любопытно, что речь никогда не идет о психозе — заповедь
Лакана о том, что аналитик не должен останавливаться перед
психозом, на дидактический анализ, похоже, не распространя-
ется), такой анализ непременно будет определен желанием,
чья конфигурация будет иметь обсессивные черты.
Происходит так прежде всего потому, что психоаналитик —
и это культурный факт — незаметно приобрел черты, которые
с определенной точки зрения подходят ему менее всего: имен-
но на нем сконцентрировались надежды на так называемую
«иную признанность», мечта о которой была подготовлена всем
современным философским движением, делающим ставку на
то, что выходило бы за пределы признания, расположенного
в официальных символических координатах.
Не может быть простым совпадением, что координаты эти
вызывают недоверие именно у невротика навязчивости. При
этом аналитик представляется ему фигурой, которой такого
158 признания всегда недостает, но именно этот факт разворачи-
Глава 9

Топология «желания аналитика»


вает локус поиска в сторону психоанализа как места, где от-
сутствие университетских и прочих регалий компенсируется
чем-то большим, присущим психоаналитику как бегущему от
официального признания и громкой славы в область, где от его
практики предположительно ожидают чего-то «трансгрессив-
ного». В этом смысле не будет преувеличением сказать, что
своей славой психоаналитик, как фигура, волнующая совре-
менность и встречающая у нее своего рода эротическую ре-
акцию, обязан именно невротику навязчивости. Аналитик, —
равно как и бытие аналитиком, — рисуется такому субъекту
в свете альтернативно понятой признанности, предположи-
тельно лишенной тех официозных черт соискания признания,
которые вызывают у него сопротивление. Все это предполагает
возникновение специфических эффектов Воображаемого, с ко-
торыми в полной мере сталкивается анализируемый и которые
получают наиболее яркое воплощение в тот момент, когда ана-
лиз становится анализом дидактическим.
Следует сказать, что сами аналитики по мере сил делают
все, чтобы эскалацию этого Воображаемого предотвратить.
Именно так следует понимать их стремление воссоздать в сво-
ей среде те же символические образования и иерархии, что
имеют место в потусторонней для них среде экспертной на-
уки — поведение, которое зачастую удивляет тех, кто ждет
от психоанализа борьбы с подобными институциями. В то же
время именно для того, чтобы субъект не ошибался и не слиш-
ком обольщался на счет своего аналитика, существуют специ-
альные организации и союзы, призванные имитировать легаль-
ные процедуры признания и по возможности убедить зрителя
в том, что у психоанализа есть все средства продемонстриро-
вать официальную признанность в полном объеме.
Данная мера служит не очарованию, не соблазну публики,
как иногда полагают те, для кого любое притязание на символи-
ческую, профессиональную значимость является одновременно
притязанием и на власть. Напротив, речь идет о причинении ра-
зочарования, поскольку официальное знание для обсессивного
невротика скорее непривлекательно и вызывает у него желание
оспаривания. Тем не менее, аналитик, если он не одержим ка-
кими-либо сомнительными притязаниями на чудесное или ми-
стическое как это происходит в параллельных фрейдовскому
анализу царствах, — например, в юнгианской или экзистенци- 159
Желание одержимого:

альной психотерапии, — как правило, стремится избегать вся-


Невроз навязчивости в лакановской теории

кого подозрения в том, что его знание хоть в какой-то степени


аналогично самостийной глубокомысленной мудрости.
Как уже было сказано, у этой чистоплотности, до какой
бы степени она ни была в ряде случаев необходимой, есть эф-
фекты, связанные с неизбежной потерей, выхолащиванием из
представлений о функции аналитика того основного компо-
нента, который как раз и делает его знание аналитическим —
компонента признанности вне существующих координат сим-
волического. До какой степени бы эта «иная признанность»,
которая так дорога невротику навязчивости, не была вообра-
жаемой уже в свою очередь, ее реальное функционирование
исключить не удается. Именно оно является началом — в кре-
ационистском, естественно, смысле — психоаналитического
дискурса, запущенного Фрейдом. Запуск этот, казалось бы
выставив данный эффект на первый план (ибо ни у кого нет
сомнений в блестящем характере публичной фрейдовской ка-
рьеры), в то же время немедленно погружает его в область не-
видимого и игнорируемого в последующей респектабельной,
основывающейся на знании Фрейда практике.
Тем не менее, есть сферы, где игнорировать его попросту
невозможно, и речь идет именно о дидактическом анализе, где
субъекту предстоит не просто еще раз столкнуться с собствен-
ными неудачами в поиске признания, но и быть в определен-
ной степени искушенным, совращенным маячащим перед ним
обещанием скорого и реального профессионального успеха —
и это притом, что для такого успеха, если исходить из самой
по себе навязчивой структуры анализируемого, как мы уже
видели, положительно нет никаких оснований.
Неудивительно, что градус тревоги, которую постоянно
испытывает психоаналитическая среда так резко повыша-
ется, когда о дидактическом анализе вообще заходит речь.
В основании этой тревоги опять-таки скрыто лежит желание
Фрейда, его загадочный и непроницаемый характер. Желание
это — чтобы аналитики вообще могли существовать и само-
воспроизводиться — обречено быть похороненным в области,
к которой ни у кого не должно быть доступа.
Тем не менее, оно заново актуализируется, получает новую
жизнь всякий раз, как в анализ обращается будущий аналитик,
160 получающий, помимо символического аванса, поощрения, да-
Глава 9

Топология «желания аналитика»


руемого ему аналитической институцией, еще нечто такое, что
связано с бесприютностью самого Фрейда и с его дерзостью, не
вызывавшей у его окружения ничего, кроме сильной тревоги.

Разве не является вклад каждого (из аналитиков)


в область понимания инстанции переноса чем-то
таким, в чем, как и у Фрейда, желание его прекра-
сно прочитывается? Я вполне могу проанализиро-
вать Абрагама, исходя просто-напросто из его тео-
рии частичных объектов... Абрагам, скажем, хотел
стать (пациенту) вполне законченной матерью. Что
касается теории Ференци, то я мог бы, смеха ради,
прокомментировать ее на полях знаменитой песен-
кой Жоржюса «сын-отец». Есть свои намерения и у
Нюнберга — в своей действительно замечательной
статье «Любовь и перенос»он явно претендует на по-
зицию судии сил добра и зла, в чем нельзя не увидеть
покушения на божественное достоинство.4

Пониманию переноса в аналитической среде, таким обра-


зом, мешает не что иное, как перенос, совершаемый аналити-
ками на Фрейда. Перед нами конструкция, которая требует ви-
зуального выражения, поскольку это не что иное, как модель.
Здесь и находит свое применение система, которую Лакан
развивает в наиболее зрелый период его деятельности, и кото-
рую, чтобы она получила смысл, необходимо возводить к тому,
с чего он начинал. Речь идет о системе топологической — об
иллюстрациях (или о том, что за иллюстрации принимают),
посредством которых Лакан переводит свою мысль на язык си-
стем поверхностей и их свойств.
Системы эти вызывают у аналитиков, — по крайней мере,
у лакановских, — немалый интерес. Тем не менее, поскольку
она является в лакановской грамматике в своем роде автор-
ским новшеством, у ее потенциального исследователя зача-
стую не хватает ресурсов связности, чтобы она не была обре-
чена оставаться от прочего корпуса лакановских соображений
чем-то совершенно отдельным. Принято считать, что она опи-
сывает субъекта как такового, и на этом вопрос о ее значении

4
Лакан Ж. Четыре основные понятия психоанализа, с.169. 161
Желание одержимого:

часто считают решенным.5 В то же время считается, что она,


Невроз навязчивости в лакановской теории

если воспользоваться ей умело и рискнуть закончить то, что


лишь намечено Лаканом, способна описать невроз — то есть
дать представление о том, какую форму он мог бы иметь, бу-
дучи объектом протяженным. Некоторые традиционно видят
в этом опасность «редукции», притом, что смысл этой системы,
по всей видимости, не в том, чтобы «описать субъекта», а в
том, чтобы зафиксировать нечто гораздо большее — ситуацию,
в которой находится его знание, окрашенное тревогой.
Это и является причиной, по которой Лакан обращается
к топологии, избирая для ее зрительного воплощения кон-
струкции с вывернутыми поверхностями — ленту Мебиуса
и емкость Кляйна. Поверхности эти отмечены отсутствием
переходного порога между внутренней и внешней сторонами,
причем емкость Кляйна в дополнение к этому в определенной
режиме презентации демонстрирует самопересечение, чрезвы-
чайно заинтересовавшее Лакана ввиду того, что оно отвечало
облику той системы, в которой функционирует желание ана-
литика с одной стороны в логике его устройства, а с другой —
в его историческом воплощении. В анализируемую Лаканом
систему, таким образом, включен не просто субъект, а поло-
жение, в котором он оказывается ввиду произошедшего вме-
шательства знания аналитика. Отделить в этом расположении
так называемый исторический фактор, знание Фрейда, — по
преимуществу бессознательное и в то же время ставшее при-
чиной возникновения его теории — и, с другой стороны, фак-
тор того, что довольно неудачно называют «индивидуальной
аналитической работой», по всей видимости нельзя.
Именно эта неразделимость и вертится на языке у самих пси-
хоаналитиков, — независимо от того, пользуются они теорией
Лакана или же нет, — когда они говорят о «неотделимости пси-
хоаналитической теории от практики анализа». Неотделимость
эта, как известно, и гарантирует возможность анализа дидакти-
ческого. Тем не менее, формулируется эта мысль так, что воз-
никает искушение видеть отношение этих двух пунктов так, как
5
Для большинства читателей смысл этой системы предстал
в форме полуиздевательской цитаты из критической статьи о Лакане
Ж. Брикмона и А. Сокала: «Субъект это тор», т. е. нечто имеющее
пространственную форму бублика. // Брикмон Ж., Сокал. А. Интел-
162 лектуальные уловки. Критика философии постмодерна. М., 2002.
Глава 9

Топология «желания аналитика»


обычно видят отношение практической деятельности к теоре-
тическому плану — как отношения конкретного к абстрактной
идее. Здесь, по всей видимости, мы имеем дело со специфиче-
ской иллюзией знания — знания, которое поддерживается фи-
лософским дискурсом преимущественно марксистского порядка
и которое буквально не находит себе места, если теоретическое
от практического поначалу не отличено, а потом, вторым так-
том, не сведено снова вместе в производительном синтезе.
На самом деле, в анализе ничего подобного нет, и не только
потому, что субъекты приходят в него уже покоренные, сра-
женные самим фактом существования аналитиков, — и, зна-
чит, существованием Фрейда — и по этой причине ни с какой
конкретной фигурой дела не имеют. То, что является фактором
переноса — это не фигура аналитика, а аналитическое зна-
ние. В этом смысле именно с теорией анализируемый субъект
и имеет дело, хотя безоговорочно назвать анализ «теоретиче-
ской деятельностью», безусловно, нельзя.
При этом именно как теоретическое рассмотрение, как свое-
го рода рекурсия с захватом и актуализацией доаналитического
знания, анализ и организован. Так, анализируемый никогда не
бывает до такой степени не осведомлен о феномене анализа,
чтобы не иметь необходимости постоянно, на каждом этапе ана-
лиза, сталкиваться со следствиями своей посвященности, под-
вергая ее переоценке. Так, если говорить о том же переносе, то
мнение, согласно которому анализант находится по отношению
к нему в какой-то менее теоретической и более непосредствен-
ной позиции, нежели аналитик, является ошибочным. Субъект
вовсе не вступает в перенос как в морок, как в состояние транса.
Не подходит он к нему и так, как подходят к святому причастию.
Напротив, — точно так же, как и любой аналитик, — он имеет
дело с явлением ему самому непонятным, вызывающим у него
размышления, и не стоит думать, что он не отдает себе в этом
отчета. Напротив, если в состоянии субъекта, поступающего
в анализ, и есть какое-то Воображаемое, то состоит оно не в том,
что он одурманен переносом, а в том, что существующее у него
предпонимание этого явления находится на уровне содержания
высказывания, тогда как на месте акта в ходе анализа выпадает
нечто иное.
Момент этого выпадения Лакан фиксирует при помощи
двухмерного аналога кляйновской поверхности, который он 163
Желание одержимого:

именует «внутренней восьмеркой». Восьмерка эта является


Невроз навязчивости в лакановской теории

иллюстрацией возникающего в аналитической ситуации эф-


фекта самопересечения.

Я попытался дать о топологии этого сюжета на-


глядное представление, нарисовав фигуру, кото-
рую назвал в свое время
«внутренней восьмеркой».
Это нечто, напоминающее
собой знаменитые круги
Эйлера с той лишь разни-
цей, что речь здесь идет
о поверхности. Кромка ее
непрерывна, но есть точка,
в которой она уходит за по-
верхность уже разверну-
тую.
Поверхность эта при-
надлежит на самом деле
другой поверхности, то-
пологию которой я в свое
время описывал — по-
верхности, известной
под названием бутылки
Кляйна... Попрошу обра-
тить внимание на одну ее
характеристику, которая
легко бросается в глаза...
для того, чтобы оказать-
ся замкнутой, она обяза-
тельно должна пересечь
поверхность по линии, ко-
торую я только что на вто-
рой модели воспроизвел.6

Если и существует то, для


чего емкость Кляйна, вырос-
шая из внутренней восьмерки,

164 6
Лакан Ж. Четыре основные понятия психоанализа, с. 166-167.
Глава 9

Топология «желания аналитика»


подходила бы наиболее удачным образом, то это само воспро-
изводство психоанализа — аналитическая мысль в ее связи
с желанием аналитика.
Вывод этот лежит у Лакана на поверхности. Иллюстрирует
его указание на то, что аналитик не просто вызывает перенос,
связанный со знанием, но и становится жертвой необходимо-
сти истолковать само понятие переноса так, чтобы его собст-
венная тревога по поводужелания Фрейда не стала слишком
сильной. Лакановская пародия на различные способы понима-
ния переноса в зависимости от организации желания конкрет-
ных аналитиков, живших с Лаканом в одно время, превосходно
показывает, что никакого чистого желания аналитика, кото-
рое выступало бы профессиональной максимой, не существу-
ет. В этом плане бессмысленно применять к психоанализу тот
поистине кантианский подход, с которым к нему подступаются
некоторые авторы психоаналитических текстов, посвященных
этому желанию.

Есть у этой фигуры закономерная особен-


ность — для того, чтобы оказаться замкнутой,
она обязательно должна пересечь поверхность на
линии, которую я только что на этой модели вос-
произвел... Все зависит от этой линии, которую
мы назовем линией желания... Каково оно — это
желание? Вы думаете, наверное, что именно здесь
я усматриваю инстанцию переноса? Вы сами пой-
мете, что здесь не все так просто, когда я дам вам
понять, что это желание аналитика.7

В этом смысле пресловутый перенос, как мы уже увидели


на предмете лакановской шутки про «наших аналитиков», вы-
ступает в двойственности, которую невозможно списать на на-
личие двух «видов» или же «типов» переноса, один из которых
касался бы только анализируемого субъекта и его отношений
с фигурой его аналитика, а другой парил бы в воздушных эм-
пиреях исторического развития самой аналитической теории.
Перед нами, очевидно, то воображаемое раздвоение, которым
характеризуется используемая Лаканом форма, горлышко ко-

7
Лакан Ж. Там же, с. 167. 165
Желание одержимого:

торой совпадает с ее телом и в то же время требует рассматри-


Невроз навязчивости в лакановской теории

вать себя как нечто отдельное, создающее эффект сепарации.


Именно этот момент обманчивой сепарации особенно ярко
сказывается тогда, когда дело касается анализа дидактиче-
ского, и Фрейд не случайно заповедовал ни в коем случае
не рассматривать такие анализы как нечто отдельное и при-
вилегированное. При этом отсутствие привилегированности
заключается не в том, что дидактический анализ производит-
ся над субъектом, обладающим обычным невротическим рас-
щеплением, а в том, что любой анализ устроен точно так же,
как и анализ дидактический — в нем имеет место описанное
самопересечение на уровне желания, вызванное существова-
нием тревоги самого Фрейда. Если это самопересечение не
анализируется вплоть до пункта, в котором субъект становит-
ся аналитиком, то так происходит не потому, что акт такого
анализа чем-то отличен или уступает по сложности, а лишь
по той причине, что не собирающийся становится аналитиком
просто-напросто выходит из анализа с другими намерениями.
Необходимо раз и навсегда развенчать предположение о том,
что у подобных анализов могут быть разные цели — любое их
различие касается лишь того, что находится за пределами ана-
литического вмешательства. Устройство их идентично, но это
устройство вывернутой поверхности, которая иллюстрирует
эффект различия на месте самопересечения.
В этом плане любой субъект, вступающий в анализ, имеет
дело с тревогой его основателя, а стало быть, и с тем, что вы-
ходит за пределы этой тревоги, поскольку желание основателя
психоанализа также, как и любое желание, является желани-
ем другого. Именно это отличает психоаналитическую практи-
ку от прочих видов прикладной психологии, — будет ли это ге-
штальтпсихология или же символдрама, — которая стремится
к тому, чтобы щекотливые перипетии желания ее основателя
не имели в этой практике никакого значения. Напротив, в ана-
лизе без этой щекотливости не обойтись, и эта необходимость
лежит также в анализе симптома навязчивости, по существу
представляющего собой плод желания проанализировать себя
без аналитика.

166
Глава 10 Одержимость
и ее объект

В структуре навязчивого желания есть еще один дополни-


тельный элемент, который напрямую в нем не присутствует
и обнаруживается обычно только по мере того, как субъект
продвигается к концу своего анализа Этим элементом являет-
ся истина, с инстанцией которой субъект навязчивости также
вступает в особые отношения, и ее присутствие в анализе мо-
жет послужить серьезным препятствием к его окончанию
Лакановский подход показывает, что истина, вопреки рас-
пространенному мнению — это не тот компонент, на кото-
ром мог бы основываться акт аналитического вмешательства.
Очевидно, что перенос в том виде, в котором он был открыт
и выпестован Фрейдом, очень быстро снимает о ней вопрос,
поскольку любая степень готовности со стороны анализанта
услышать нелицеприятное и, возможно, даже сокрушительное
суждение аналитика наталкивается не на разоблачение, кото-
рого требует истина, а на интерпретацию. Интерпретация же,
как показывает Лакан, даже исходя из места, соответствующе-
го в аналитическом дискурсе месту истины, является при этом
продуктом знания аналитика. Направлять анализ в сторону
разыскания истины — значит выйти за его пределы.

Я предостерег психоаналитика от того, чтобы


место, с которым он обручен знанием, метить лю-
бовью. Я сразу сказал ему: на истине не женятся,
брачного контракта с ней не подписывают, а во
внебрачную связь и тем более не вступают. Она
ничего подобного не терпит. Истина — это в пер-
вую очередь соблазн, она для того, чтобы вас оду-
рачить.8

8
Лакан Ж. Изнанка психоанализа, с. 233 167
Желание одержимого:

Тем не менее, до анализа субъект навязчивости находится


Невроз навязчивости в лакановской теории

с истиной в отношениях особого и даже близкого рода. Лю-


бовью эти сношения не назовешь, но лишь по той причине,
что такой субъект считает себя истины недостойным. Тем не
менее, кружение возле нее он не прекращает и, более того, все
описанные в предыдущих разделах перипетии его взаимоотно-
шений со знанием, приводящие его навязчивый невроз к его
развернутой форме, он сам на глубоко бессознательном уровне
воспринимает как свои отношения с истиной. Именно в этом
состоит его основное заблуждение. Все свои усилия невротик
навязчивости направляет на организацию дистанции с этой
предположительной истиной, являющейся объектом его пои-
сков. В то же время именно против нее разрабатывается им
цепь ритуалов, обсессивных задержек и прочих характерных
для навязчивости мер, которые необходимо рассматривать как
меры предосторожности. Вся траектория движения навязчиво-
го субъекта в желании в целом характеризуется отступлением,
удержанием на расстоянии, постоянным откладыванием —
жестами, которые в силу инерции распространяются на житей-
ские ситуации и процессы, но при этом имеют в своей основе
отношения с гораздо более базовой инстанцией, благодаря ко-
торой «одержимый поддерживает свое желание на уровне, где
препятствия, которые он встречает, непреодолимы».9
Толкований этого широко распространенного в клинике на-
вязчивости явления много, но все они до Лакана оставались
объяснениями скорее конституционального характера — речь
шла об особенностях организации пораженного неврозом пси-
хического аппарата. Исследование навязчивости, изменяя
свои черты в зависимости от клинической школы, поддержи-
вающей ту или иную концепцию строения этого аппарата, та-
ким образом не двигалось с места. Движение стало возможным
лишь в тот момент, когда изменилась сцена, на которой навяз-
чивый субъект располагался в анализе, после чего он оказался
в окружении совершенно иных элементов, которых до лака-
новского вмешательства в аналитическом подходе просто не
существовало. Элементы эти — знание, тревога и истина —
поместили представление о желании невротика навязчивости
в совершенно иную ситуацию, где характерные для него пси-

168 9
Лакан Ж. Тревога, с. 402
Глава 10

хические движения оказались поставлены в зависимость не от

Одержимостьи ее объект
симптома и его бессознательных конфигураций, а от связей
с инстанциями, носящими для субъекта в своем роде универ-
сальный характер. Наиболее общие, типичные, — хотя и не
стереотипные для каждого навязчивого субъекта, — жесты
повторения или же избегания, лежащие в основе стратегий
навязчивости, отсылают к этим инстанциям и именно в отно-
шениях с ними получают повод для воспроизводства.
По этой причине искать корень собственно «одержимо-
сти» (obsession) необходимо не в отдельных ее проявлениях,
а именно там, где субъект в целом ведет себя как обсессивный,
завороженный. Завороженность эта настолько ярко носит чер-
ты поиска, навязчивого кружения подле некоего пункта, что
охарактеризовать этот пункт как «истину» не составляет ника-
кого труда. Именно так истина функционирует в той известной
нам культуре, где современный субъект навязчивости собст-
венно и возникает, и где истина даже в наиболее рафиниро-
ванном, отведенном для нее поле философского знания всегда
в известной степени провоцирует состояние ажитированной
одержимости.
Именно поэтому Лакан задается вопросом, что именно
у невротика навязчивости находится на том месте, по отноше-
нию к которому он ведет себя так, будто бы там присутствует
истина. Ответ на него находится в семинаре, известном под
названием «Тревога», где истина представлена в виде объек-
та, обладающего особыми чертами, обеспечивающими с одной
стороны как ее выход на сцену навязчивости, так и невозмож-
ность присутствие ее на этой сцене отследить.
Семинар «Тревога» является собранием наиболее малоизу-
ченных и темных для аудитории лакановских заявлений. В то
же время работа с ним необходима, поскольку более исчерпы-
вающего подхода к обсессивной первопричине в более чем сто-
летней истории психоаналитического освоения навязчивости
просто не существует.
Первым делом Лакан замечает значимое для одержимости
несовпадение, которое чрезвычайно трудно воспринять, стоя
на философских позициях, но которое в то же время определя-
ет структуру желания субъекта, имеющего навязчивые черты.
Несовпадение это отделяет пресловутую «истину» от того, что
в лакановском анализе носит название «тревоги». Для взгляда, 169
Желание одержимого:

отмеченного гуманитарным пафосом, несовпадение это скан-


Невроз навязчивости в лакановской теории

дально, поскольку с общей точки зрения тревога должна была


бы идти с истиной рука об руку — иначе вся существующая
философская возгонка т.н. «ценности философского позна-
ния», которой постоянно придают героические, трансгрессив-
ные черты, лишается своего смысла. Тем не менее, в анализе
корреляция между тревогой и истиной выдает присущую ей
обманчивость, поскольку истина, даже вызывая у субъекта
сильное беспокойство, для того и служит, чтобы тревогу экра-
нировать.

Итак, вот она — тревога.


Мы давно знаем, что она замаскирована, ото-
двинута на задний план так называемым амбива-
лентным отношением одержимого — отношением,
которое мы упрощаем, редуцируем, а то и вовсе
игнорируем, сводя его к агрессивности, хотя на
самом деле речь идет о совершенно другом. Объ-
ект, которым субъект, удерживая его, дорожит,
является всего лишь отбросом, излишком.10

Мысль, заключенная в этом отрывке, остается непонятной,


если не вынести из него то, что объект желания обсессивного
невротика воспринимается им как навязанный извне. Глуби-
на этой мысли и ее значение для психоаналитической клини-
ки определяется тем, что данный момент задает направление
всему анализу, который без руководства, имея дело с внешне
покладистым и открытым переносу невротиком навязчивости,
зачастую блуждает в потемках, не понимая, что именно этим
невротиком в его желании движет. Всякий раз, имея дело
с жалобами такого невротика на внешний и потусторонний ха-
рактер его навязчивостей, стандартный аналитик естественно
склонен искать их место в самом субъекте, давая тому понять,
что за всеми причудами его психики ему надлежит искать себя
самого. При этом правота слов навязчивого невротика оста-
ется недооценена — если привычная обсессия или бытовая
компульсивность и выступают в роли защиты, поддерживаясь
субъектом, то отвечают они тому, что приходит извне, — не

170 10
Лакан Ж. Тревога, с. 409
Глава 10

из «мира», а из области, где невротичный субъект имеет дело

Одержимостьи ее объект
с тем, что в терминах Лакана выступает как «отброс».
Отброс этот, как уже было показано в предыдущих главах,
выступает в неврозе навязчивости на разных уровнях. Так,
в области соискания признания субъект имеет с ним дело как
с отчужденной, брошенной как отработанныйматериал трево-
гой другого, к успехам которого обсессик ревнует. В области
любовной отброс этот выступает как то наиболее отталкиваю-
щее, что невротик обнаруживает в желании партнера, который
намерен им насладиться. Но за всеми этими формами обнару-
живается объект иного рода, на котором субъекту приходится
задержаться и который, организуя его бытие как симптомати-
ческое, в то же время придает ему смысл. Именно для этого
невротику навязчивости так необходима пресловутая истина,
склеенная в его положении с тем, что психоанализ распознает
как объект, а лакановский анализ, придав ему более выпуклую
форму, именует объектом а.
Итак, истина для невротика навязчивости выступает как
объект. Что такое объект в психоаналитической перспективе,
аналитикам более-менее известно: речь идет об объекте ча-
стичном, о предмете того, что Фрейд называл partialtrieb, ча-
стичным влечением. Шаг, сделанный здесь Лаканом, поистине
необычен, поскольку, пойдя дальше Фрейда, он впервые вы-
водит истину за пределы того дискурса, которому до того она
преданно служила — дискурса философского, где истина полу-
чает изображение максимально идеализированное. Лакан по-
казывает, что в экономике желания истина может быть именно
объектом и что обращаться с ней следует как с явлением, вы-
зывающим замешательство на уровне сексуального влечения.
Именно в форме вмешивающегося в его бытие объекта исти-
на и дана невротику навязчивости — факт, являющийся от
него самого вплоть до собственного анализа скрытым, посколь-
ку желание его неизменно организовано как конспирологиче-
ское: имитация поиска якобы скрытой истины пронизывает все
его побуждения. Навязчивый невротик — и в этом состоит его
наиболее существенная черта, с учетом которой к нему надо
подходить клинически — ошибочно и систематически прини-
мает за истину то, что дается ему как знание. Знание, как было
показано выше — это все, что он наблюдает (или домысливает)
в своем постоянном кружении возле Другого, которому уделя- 171
Желание одержимого:

ет большую часть своего времени. Путаница постоянно усугу-


Невроз навязчивости в лакановской теории

бляется, поскольку действия этого Другого невротик склонен


принимать за истинную причину своего влечения.
Подлинно аналитическим шагом в этой ситуации являет-
ся разворот, в ходе которого обнаружится то воодушевление,
которое навязчивый субъект питает по поводу объекта, лежа-
щего от его знания несколько в стороне и при этом обуславли-
вающем его отношения с Другим. Как правило, — аналитиче-
ский опыт не дает в этом отношении обмануться, — речь идет
об объекте фекальном. Субъект навязчивости обречен на то,
чтобы обнаруживать этот объект как отброс — отброс предпо-
ложительно ценный, но в то же время носящий черты, поверга-
ющие субъекта в состояние глубокого сомнения относительно
его статуса.
Связь этого объекта с желанием субъекта навязчивости
с одной стороны постоянно удостаивается упоминания в ана-
литической литературе. С другой стороны роль этого объекта
является не проясненной — сама структура, в рамках которой
обсессивный субъект вступает с этим объектом в отношения,
остается смазанной и неполной.
В первом приближении анальный тип отношений, форми-
рующий горизонт навязчивости, сказывается там, где деятель-
ность Другого производит на свет нечто такое, что навязчивый
субъект считает постыдным. Так происходит не потому, что
деятельность эта никчемна, а поскольку она, напротив, с точ-
ки зрения невротика навязчивости является многообещающей.
Тем не менее, та сверхценность, которую он этой деятельности
придает, сама по себе напоминает ни о чем ином, как о той
фантазматической ценности, которую субъект приписывает
фекальному объекту.
Тем самым высвечивается истинный смысл того диалекти-
ческого затруднения, в котором находится субъект, колеблясь
между соперничеством с признанным другим и критическим
отношением к нему. Претензии, предъявляемые одержимым
находящемуся в поле его внимания объекту, тревогу которого
он присваивает и с которой в конечном счете идентифицирует-
ся, адресованы тому, что в этом объекте распознается им как
продукт. Продукт этот для субъекта навязчивости носит аналь-
ные черты изначально, и в этом смысле все конкретные претен-
172 зии к нему являются ни чем иным, как рационализацией.
Глава 10

Рационализация эта безусловно плодотворна в социальном

Одержимостьи ее объект
смысле — в конечном счете, как же говорилось, именно она
позволяет субъекту выносить как моральное суждение, так
и суждение вкуса, отделяя удачные стороны поступка или
продукта, производимого другим, от промахов в реализации
заявленного намерения. Именно так организовано, например,
типичное суждение в области литературной или философской,
где подлежащий суждению продукт восхваляется за обозна-
ченную им творческую или интеллектуальную цель и в то же
время упрекается за форму, в которую воплотилось намерение
эту цель реализовать. Нетрудно заметить, что именно так ор-
ганизовано дискуссионное поле современности, где оппонента
ловят именно на тех соблазнах, которым он активно призывал
окружающих не поддаваться, но тем не менее поддался им со
своей стороны, — будь это соблазн интеллектуального или ху-
дожественного приема, влияние идеологии или обманчивость
средств массовой информации.
Тем не менее, с точки зрения обсессивного отношения к объ-
екту все суждения такого рода остаются именно рационализа-
цией. По сути, субъект навязчивости не в состоянии решить,
удовлетворен он объектом, за которым ведет наблюдение, или
же, напротив, раздосадован. Очарованность и глубокая разо-
чарованность идут здесь рука об руку. Колебания на этот счет,
которые оценивающий субъект испытывает, могут им самим
восприниматься как признак интеллектуального продвижения
или как рост критической искушенности в отношении предме-
та своих наблюдений (и так вполне может быть с точки зрения
профессиональной), но при этом со стороны инстанции исти-
ны ничего не меняется — объект сохраняет свою двусмыслен-
ность, оставаясь объектом, не имеющим ко всем хорошо зна-
комым невротику перипетиям с Другим прямого отношения.
То, возле чего колеблется навязчивый невротизированный
тип, является для него самого непрозрачным. Непрозрачность
эта в то же самое время невротику необходима, поскольку она
позволяет ему минимизировать тревогу, характеризующую его
отношения с объектом.

Я наметил путь возвращения к первичному


объекту, коррелятом которого и служит трево-
га — ведь именно здесь обнаруживается причина 173
Желание одержимого:

возникновения и ее роста по мере того, как ана-


Невроз навязчивости в лакановской теории

лиз навязчивого невротика идет к своему концу...


Вопрос, таким образом, остается открытым...
Вопрос о том, что именно представляет собой
и откуда идет это вмешательство желания в роли
защиты, защиты против первого желания, делаю-
щей все, чтобы сроки того, что назвал я возвра-
том к объекту как можно дольше оттянуть...
То, чего одержимый, возобновляя тяжбу же-
лания ищет, и есть та причина, которая процесс
приводит в движение. А поскольку причиной этой
является не что иное, как... пакостный, смехот-
ворный объект, то субъект и остается в его пои-
сках, которые он продолжает... кружась на одном
месте до бесконечности.
Понять это можно лишь при условии, что цен-
тральное место мы отведем желанию сексуально-
му или, как еще говорят, генитальному.11

Разгадка собственно феномена одержимости находится


именно здесь. Принято считать, что невроз носит наимено-
вание «навязчивого» по той причине, что субъект подвержен
обсессивным и компульсивным симптомам, вмешивающимся
в его бытие помимо его воли. Мнение это максимально долго
удерживалось в психологическом и медицинском сообществе,
и лишь Лакану удалось показать, почему в таком виде оно бес-
смысленно и в каком именно аспекте оно действительно имеет
смысл. Навязчивым, или же одержимым субъект является не
потому, что он вынужден совершать нелепые с его точки зре-
ния действия, а по той причине, что в его желание вмешивает-
ся желание другого плана.
Другими словами, существо навязчивости сводится к вме-
шательству, которое субъект переживает на уровне желания.
Собственно то, что в клинике рассматривается как навязчи-
вый симптом в узком смысле, представляет собой лишь ре-
презентацию, остаток более базовой формы этого вмешатель-
ства. Уклониться субъект навязчивости не может не столько
от симптома, сколько от объекта, присутствие которого зна-

174 11
Лакан. Ж. Тревога, с. 397-398.
Глава 10

менует присутствие другого желания. Именно это заставляет

Одержимостьи ее объект
его проявлять черты одержимости. Объект, связанный с этим
другим желанием, намертво застревает в желании его собст-
венном, и вырваться из этого состояния субъекту не удается.
В то же время с другой стороны его подгоняет, торопит другое
желание — то самое, остающееся для анализа ключевым и в то
же время наиболее мало изученным — желание генитальное,
с которым у субъекта навязчивости выстраиваются особые от-
ношения в том числе и потому, что в навязчивом симптоме оно
до известной степени становится от анального желания для
субъекта почти неотличимо.
Именно здесь раскрывается смысл загадочного и по своему
наименованию и по форме «желания удержать». К желанию
без помех объектом насладиться, придержав его для себя,
оно нисколько не сводится, хотя многие данные, полученные
Фрейдом, долгое время заставляли его думать именно так. На
деле то, что субъект удерживает и, главное, во имя чего, оста-
ется для него самого глубоко непонятным. Миф, будто субъ-
ект знает, — пусть бессознательным образом, но знает, — что
именно и для чего им придерживается на анальном уровне, до
определенной степени является мифом самого аналитическо-
го знания. Миф этот на определенном этапе развития этого
знания был необходим, и, тем не менее, он является именно
мифом, позволяющим возложить на субъекта определенную
ответственность за испытываемое им наслаждение. Насла-
ждение это долгое время служило опорой интерпретации —
без его допущения и разоблачения фрейдовский подход не
смог бы состояться. В то же время оно не исчерпывает того,
что именно в навязчивости происходит, поскольку если субъ-
екту и доступно наслаждение на анальном уровне, то только
по той причине, что оно сопряжено с насилием определенного
рода.
Насилие в данном случае не сводится к его пассивному
и выжидающему переживанию — напротив, субъект берет
вмешивающееся в его структуру желание целиком, со всеми
его последствиями. Тем не менее, присущая ему на этом этапе
агрессивность, к которой в силу заданных Фрейдом начальных
условий классический анализ оказался так чувствителен, об-
условлена не поиском наслаждения, а реакцией на то вмеша-
тельство, которое он претерпевает. 175
Желание одержимого:

Данное вмешательство оборачивается на краткий миг во-


Невроз навязчивости в лакановской теории

одушевлением — субъект, поставленный перед требованием


и им ангажированный, ищет опоры в пресловутом Я-идеале
и тем самым в некотором роде убежден, что дело его правое
и что в данный момент от него требуется какой-то поступок.
На этот поступок он оказывается в целом способен, и имен-
но это обуславливает ту картину навязчивости, которая ко
времени обращения к аналитику дозревает до такой степени,
что в анализ субъект приходит во всеоружии, готовый высту-
пить на стороне того, что кажется ему неправильно понятым
и оскорбленным — будет ли это идеал этический или же ин-
теллектуальный. Именно это обычно видит аналитик, и данная
картина поначалу, если он не имеет в понимании навязчивости
ориентира, убеждает его в том, что субъекту требуется свою
агрессивность как-то преодолеть. Здесь, как замечает Лакан,
и возникают типичные варианты лечения, обслуживающие эту
аналитическую неопытность и сводящиеся к попыткам анали-
тика продемонстрировать навязчивому субъекту безоснова-
тельность его желания — путь, ни к чему, кроме пробуксовки
анализа, не приводящий.

Построить работу со страдающим неврозом


навязчивости вокруг агрессивности — означает
положить в ее основу — пусть даже невольно —
подчинение желания субъекта желанию анали-
тика... Оно идентифицируется в данном случае
с идеалом позиции, которую аналитику, как он
предполагает, удалось занять, идеалу, перед ко-
торым желанию пациента остается лишь прекло-
ниться.12

Самообман, которому подвержен такой анализ, заключа-


ется в том, что вызывающее агрессивность вмешательство
объекта в структуру желания нельзя ни остановить ни нор-
мализовать. Аналитик над этим вмешательством не властен,
оно происходит на уровне, где субъект предрасположенный
к неврозу навязчивости, — то есть, фактически субъект как
таковой, — проходит через стадию, на которой для этого вме-

176 12
Лакан Ж. Там же, с. 411.
Глава 10

шательства складываются условия. Стадия эта естественным

Одержимостьи ее объект
образом соответствует тому самому объекту, возле которого
разворачивается драма истины — стадии анальной, к которой
субъекту от стадии предшествующей, оральной, приходится
каким-то образом перейти. Оригинальность, основанная на
лакановском опыте, заключается здесь в том, чтобы увидеть-
новый смысл этого перехода: вместо того, чтобы усматривать
здесь, частично опираясь на фрейдовский подход, замену одно-
го (орального) объекта другим (анальным), с помощью контек-
ста навязчивости удается разглядеть в этом переходе событие
совершенно иного порядка. Лакан не случайно обращает вни-
мание на то, что объект оральный, будучи общепризнанным
объектом первичной потребности, тем не менее, на протяже-
нии всей первой стадии сексуального развития демонстрирует
часто не замечаемые, но важные черты сепарации, что делает-
ся заметно как в случаях его замены объектом искусственного
вскармливания, так и в тех случаях, когда ребенок с грудью
играет. Другими словами, желание оральное изначально сфор-
мировано как желание, вольное с объектом расстаться.

Неверно прежде всего уже то, что ребенка от


груди отнимают. Он ее отпускает сам. Он отделя-
ется, то отпуская грудь, то беря ее вновь — для
него это игра.13

Совершенно иначе обустроена связь субъекта с объектом


анальным. Объект этот, при всей его важной роли в жизни
субъекта, так или иначе демонстрирует по отношению к по-
следней признаки вторжения. За той неоспоримой стороной
его бытия, что связана с ним как с объектом требования Дру-
гого (что многими аналитиками, начиная с Фрейда, считается
основанием для желания в ответ на это требование спрятать
объект и удержать), оказывается скрыта важная часть отно-
шений, в которой объект этот оказывается входными воротами
для вторгающегося в структуру желания чуждого ему элемен-
та — какого-то другого желания. Глубоко лежащее за более за-
метным и привычным для исследователей анальным эротизмом
переживание, связанное с этим объектом, заключается в том,

13
Лакан Ж. Там же, с. 407 177
Желание одержимого:

что для желания он сам оказывается инородным телом — объ-


Невроз навязчивости в лакановской теории

ект этот не только требуется Другому, но и в предыдущем ло-


гическом такте Другим же и привносится.
Привнесение это, в отличие от уровня выраженного в речи
требования уступить анальный объект, остается для этого
Другого также совершенно бессознательным. Тем не менее,
несомненно, что именно оно вызывает те случаи ярко выра-
женной и распространенной поруки в отношениях субъекта
с ближайшими ему Другими, начиная с отношений материн-
ских, основанных на кормлении и в дальнейшем на контроле
за выходящим продуктом пищеварения, и заканчивая более
сложными формами, в которых может иметь место передача
знания — например, в отношениях образовательных, где оцен-
ка продукта, основанная на чисто анальном поощрении, явля-
ется ведущей.
Именно здесь возникает у субъекта «желание удержать»,
являющееся опосредованным — удержание, вызванное не
предположительной ценностью объекта и связанного с ним на-
слаждения, а необходимостью каким-то образом принять бро-
шенный посредством вторжения этого объекта вызов. Субъект
не может от этого вызова отказаться — вот та первичная еди-
ница, матричная клетка одержимости, черты которой в даль-
нейшем, когда субъект сталкивается со своей генитальностью,
приобретают такие сложные и многокомпонентные формы.
Именно на этом заостряет Лакан внимание, настаивая на
вещи, для аналитического опыта беспрецедентной — на том,
что процесс, ранее зафиксированный Фрейдом под названием
«торможения», находит свое воплощение не в неврозе, а в той
новой ситуации, которую привносит с собой объект анального
влечения еще на ранних стадиях развития.

Первая форма в эволюции человеческого же-


лания оказывается тем самым сродни торможе-
нию. Появившись впервые на втором уровне,
в сформированном виде, желание противодейст-
вует тому самому акту, в котором оригинальность
желания как такового дала на предыдущей стадии
о себе знать.14

178 14
Лакан Ж. Там же,с.408.
Глава 10

Субъект тем самым оказывается обречен на торможение

Одержимостьи ее объект
фактом уже того, что ему не дают на оральном желании задер-
жаться. Удержание, исходящее от одержимого субъекта, воз-
никает именно в этот момент. Анальный объект, возникающий
в мире субъекта вместе с чисто гигиеническими процедурами
приучения к культурному отправлению своих нужд, буквально
означает, что теперь есть нечто, что субъект принципиально
не в состоянии переварить, усвоить. Та двусмысленность, ко-
торой фекальный объект отмечен, не может сводиться только
к проницательности первых психоаналитиков, подметивших,
что субъект в нем кровно заинтересован со стороны анального
наслаждения — хотя это, безусловно, тоже так. Двусмыслен-
ность в любом случае возникает по той причине, что объект
этот неизбежно является предметом возни, суеты, устраивае-
мой Другим, который этот объект от субъекта требует. Иными
словами, с данным объектом постоянно обращаются как с пер-
вопричиной, с базовой истиной происходящего, и для субъ-
екта эта часть истории всегда в своей основе остается глубо-
ко непонятной. При этом недоумение, которое он подспудно
испытывает, не мешает ему немедленно в экономику точно
такого же обращения с этим объектом встроиться, поскольку
непонимание причин его возвышения нисколько не лишает его
притягательности.
Тем не менее, в случае развитой навязчивости существу-
ет еще один аспект, который побуждает субъекта на анальном
объекте дополнительно задержаться. Выгода этой задержки
связана с отсрочкой, к которой субъект уже приучен на аналь-
ном уровне и которая позволяет ему обращаться с объекта-
ми так, как если бы они не содержали в себе ничего кроме
адресованного через них к субъекту требования. Требование
субъект может сколь угодно долго отклонять, что чрезвычайно
способствует характерной для навязчивости прокрастинации.
При этом вмешательство другого уровня влечения он также
воспринимает как требование, пренебрегая своей ошибкой на
этот счет.
Именно с этим связано то, что первые аналитики воспри-
нимали как «незавершенность сексуального развития» или же
«регрессию», побуждающую субъекта по возможности укло-
няться от того, в чем классический психоанализ видел его долг
и добродетель — от генитального отправления. 179
Желание одержимого:

Ведь желание одержимого, само наличие его,


Невроз навязчивости в лакановской теории

как и его механизм, мыслимы лишь постольку,


поскольку оно восполняет то, что в другом месте
восполнить нельзя. Одержимый, одним словом,
как и всякий невротик, уже достиг фаллической
стадии, но поскольку получить удовлетворение от
генитального желания для него невозможно, как
раз и является на свет божий объект, экскремен-
тальное а, причина желания удержать.15

Желание это, даже будучи, как выше было сказано, ловуш-


кой, капканом, держащим субъекта гораздо сильнее, чем спо-
собен его поддерживать он сам, тем не менее, несет опреде-
ленные выгоды. Именно поэтому обсессик раз за разом объект
этого желания избирает в качестве привилегированного. Вы-
года, по замечанию Лакана, заключается в том, что субъект,
сделав вид, что ему не оставляют выбора, имеет возможность
пресловутое генитальное желание перелицевать под анальное.
Весь присущий этому субъекту пафос, его упорство в отноше-
нии истины, за которую он склонен выдавать свое шпионское
знание о Другом, все силы, которые он направляет в сторону
того, что Лакан называет «обсессивной жертвенностью», под-
держиваемой Я-Идеалом, соответствия которому он требует от
тех, кого в качеств агента сопровождает и ловит на лжи — все
это возможно только в том случае, если невозможно гениталь-
ное желание само по себе.

Желание навязчивого субъекта поддерживает


себя старательным перебором возможностей сде-
лать происходящее на генитальном и фалличе-
ском уровне невозможным... Главное для него —
это добиться, чтобы желанию его ни за что не
было позволено проявить себя в действии.16

Именно в этом смысле навязчивый субъект до известной


степени чувствует себя неуловимым — пока он не сделал шага,
не проявил желание в действии, он в известной степени ни-

15
Лакан Ж. Там же, с. 398
180 16
Лакан Ж. Там же, с. 401
Глава 10

чем не рискует. В то же время неуловимость эта, как было

Одержимостьи ее объект
показано, иллюзорна — именно она оборачивается той спе-
цифической изоляцией, которая сосредотачивает невротика
навязчивости возле его жертвенной и небезопасной миссии,
расплатой за которую являются как обсессивные симптомы,
так и те специфические, напоминающие фобии явления, чрез-
вычайно часто такого субъекта в его жизни сопровождающие.
Фобии эти, делая субъекта заметным и выделяя его из толпы,
в то же время постоянно говорят об угрозе небытия, и это за-
кономерно, поскольку бытие одержимого всегда находится под
большим вопросом. Не давая Другому повода судить о его соб-
ственном желании и его продукте, навязчивый субъект вынуж-
ден вместо этого, обслуживая тревогу Другого и соперничая
с ним, оставаться для всех прочих, кто эту борьбу наблюдает
или о ней догадывается, лишь образом, намеком на некие воз-
можности, остающиеся неосуществленными.

Поддержание этого образа и есть то, что побу-


ждает одержимого так настойчиво поддерживать
по отношению к себе ту дистанцию, устранить
которую как раз и бывает в анализе трудней все-
го. Именно поэтому один известный аналитик...
стал жертвой иллюзии, будто в самой дистанции
и заключается здесь вся суть дела. Но дистанция,
о которой здесь идет речь — это та дистанция
субъекта по отношению к нему самому, в силу ко-
торой все, что он делает, остается для него, пока
он не начал анализа и предоставлен своему оди-
ночеству, чем-то таким, что воспринимается им
в итоге всего лишь как игра — игра, выгоду от ко-
торой получает в конечно счете лишь другой...17

Как кажется, в этой игре обсессивного невротика интере-


сует многое — запальчивая дискуссия, которую он ведет со
своим Другим (на самом деле абсолютно глухим к нему), ни-
когда не замолкает и постоянно поддерживает его в активном
состоянии. Тем не менее, как справедливо замечали многие
аналитики в том числе и до Лакана, одержимому в конечном

17
Лакан Ж. Там же. 181
Желание одержимого:

счете не хватает сосредоточенности на объекте; ему недостает


Невроз навязчивости в лакановской теории

желания, из-за чего его интерес чрезвычайно редко доходит


до точки, где он мог бы получить воплощение в каком-либо-
продукте, где нашла бы выражение его собственная тревога.
Единственное, что может по-настоящему его заинтересовать
и поколебать контуры прокрастинации, в которых его жела-
ние постоянно откладывается — это такой Другой, который,
предъявляя определенное знание, в обслуживании его тревоги
не нуждается. Если в анализе для этого находятся условия,
то лишь по той причине, что бремя собственной одержимости
психоаналитическая практика преобразует в продукт позиции
аналитика.

182
Содержание

Введение Невроз навязчивости как продукт


аналитической мысли ......................................... 5

Глава 1 О началах субъекта навязчивости .................... 20

Глава 2 Симптом навязчивости:


от образа к образованию ................................... 34

Глава 3 Основные элементы невроза навязчивости ...... 45

Глава 4 Навязчивость и поиск признания ..................... 60

Глава 5 Накопление и желание удержать...................... 82

Глава 6 Желание и импотенция ....................................102

Глава 7 Тревога, дереализация и картезианство...........122

Глава 8 Панический субъект и его


компрометирующее знание ................................138

Глава 9 Топология «желания аналитика» .....................152

Глава 10 Одержимость и ее объект ................................167

183
Смулянский Александр
Желание одержимого:
невроз навязчивости в лакановской теории

Главный редактор издательства И. А. Савкин


Дизайн обложки И. Граве
Оригинал-макет И. Поздняков
Корректор Д. Былинкина

ИД № 04372 от 26.03.2001 г.
Издательство «Алетейя»,
192171, Санкт-Петербург, ул. Бабушкина, д. 53.
Тел./факс: (812) 560-89-47
Редакция издательства «Алетейя»:
СПб, 9-ая Советская, д. 4, офис 304,
тел. (812) 577-48-72, aletheia92@mail.ru
Отдел продаж: fempro@yandex.ru, тел. (921) 951-98-99
www.aletheia.spb.ru

Книги издательства «Алетейя» можно приобрести


в Москве:
«Библио-Глобус», ул. Мясницкая, 6. www.biblio-globus.ru
Дом книги «Москва», ул. Тверская, 8. Тел. (495) 629-64-83
Магазин «Русское зарубежье», ул. Нижняя Радищевская, 2.
Тел. (495) 915-27-97
Магазин «Фаланстер», Малый Гнездниковский пер., 12/27.
Тел. (495) 749-57-21, 629-88-21
Магазин «Циолковский», ул. Б. Молчановка, 18. Тел. (495) 691-51-16
в Киеве:
«Книжный бум», книжный рынок «Петровка», ряд 62, место 8.
Тел. +38 067 273-50-10, gron1111@mail.ru
в Минске:
«Экономпресс», ул. Толбухина, 11. Тел. +37 529 685-70-44, shop@literature.by
в Варшаве:
«Centrum Nauczania Języka Rosyjskiego»,
ul. Ptasia 4. Tel. (22) 826-17-36, szkola@jezykrosyjski.com.pl
Интернет-магазин: www.ozon.ru

Формат 60x88 1⁄16. Усл. печ. л. 11,5. Печать офсетная.


Заказ №