Вы находитесь на странице: 1из 501

Юрген 

 Вольф
Литературный мастер-
класс. Учитесь у Толстого,
Чехова, Диккенса, Хемингуэя
и многих других современных
и классических авторов
 
 
Текст предоставлен правообладателем
http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8348884
Литературный мастер-класс: учитесь у Толстого, Чехова, Диккенса,
Хемингуэя и многих других современных и классических авторов / Юрген
Вольф: Манн, Иванов и Фербер; Москва; 2018
ISBN 978-5-00117-357-1
 

Аннотация
Эта книга  – уникальная возможность научиться
литературному мастерству у самых известных и признанных во
всем мире писателей. Их советы, тщательно подобранные в этой
книге, вдохновят вас на творчество, а продуманные упражнения
помогут отточить писательские навыки. Вы узнаете не только о
разнообразных литературных приемах и методах, но и о сути
писательского ремесла: о  трудностях, которые связаны с этой
профессией, о стиле писательской жизни, а также о перспективах
литератора в современном мире.
Содержание
Введение 9
Часть I. Как обрести вдохновение 14
*** 14
1. Все начинается со слов (чьих-то еще) 15
2. Воспоминания и страхи 25
3. Одиночество и сны 36
4. Развитие 47
Часть II. Герои обретают жизнь 54
*** 54
5. Как найти героя 55
6. Что бы они сделали? 69
7. Что им нужно и почему это сложно понять 77
8. Статус персонажей 97
9. Герой в зеркале 109
10. Как научить героев говорить 117
11. Бунт на корабле 128
12. Время и место действия: где и когда? 134
Часть III. Структура повествования 152
*** 152
13. Точка зрения: кто рассказчик? 153
14. Планировать или не планировать? 166
15. Герои – это сюжеты (и наоборот) 173
16. Конфликт 187
 
 
 
17. Построение сюжета 194
18. Завязки, предзнаменования и первое 208
действие
19. Проблемная середина 227
20. Концовка и тема 237
21. Редактирование 248
Часть IV. Как обрести свой стиль 260
*** 260
22. Ясность и простота 261
23. Выразительность 270
24. Дьявол в деталях 278
25. О нужном слове и о некоторых ненужных 289
26. Работа над стилем 300
Часть V. Процесс творчества 307
*** 307
27. Литература как наваждение 308
28. Места работы и талисманы 312
29. Много ли, долго ли? 317
30. Уверенность в себе 326
31. Критики 334
32. Творческий тупик 347
Часть VI. Писательская жизнь 362
*** 362
33. Одиночество и устранение помех 363
34. Режим дня 372
35. Деньги 379
 
 
 
36. Слава и успех 386
37. Наслаждение жизнью 391
38. Что для этого требуется? 395
39. Перспективы романиста и сценариста 400
40. Вклад писателя 405
Послесловие 409
Авторы 410
Примечания 454

 
 
 
Юрген Вольф
Литературный мастер-
класс. Учитесь у Толстого,
Чехова, Диккенса,
Хемингуэя и многих
других современных и
классических авторов
Издано с разрешения Nicholas Brealey Publishing and The
Van Lear Agency LLC

Все права защищены.


Никакая часть данной книги не может быть воспроизве-
дена в какой бы то ни было форме без письменного разреше-
ния владельцев авторских прав.

© Jurgen Wolff, 2011


© Перевод на русский язык, издание на русском языке,
оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2018

 
 
 
 
***
 
Памяти Джона Хиксона, прекрасного молодого
писателя, который мог дать литературе гораздо
больше

 
 
 
 
Введение
 
Итак, вы хотите написать роман, сценарий, пьесу или рас-
сказ. Наверное, у вас множество идей, но при этом вам непо-
нятно, допустим, как структурировать сюжет или сделать
персонажей более живыми. Где искать поддержку, на какие
образцы ориентироваться? Вот одна из причин, почему я на-
писал эту книгу: работая последние двадцать лет в Универ-
ситете Южной Калифорнии и давая частные мастер-классы
по всему миру, я заметил, что порой писатели ищут ответы
совершенно не там, где надо.
Начинающие сценаристы следуют образцам модных блок-
бастеров или телесериалов.
Начинающие романисты черпают вдохновение из свежего
списка бестселлеров.
Что ж, порой в этих списках оказываются прекрасные ро-
маны, а некоторые отличные фильмы действительно собира-
ют хорошую кассу. Но часто результатом подражания сию-
минутным хитам становится всего лишь слабая и безжизнен-
ная копия оригинала.
Между тем вместо этого стоило бы заглянуть и в вели-
кие классические романы двух последних столетий, и в бо-
лее свежие книги и фильмы, которые обещают остаться в ис-
тории.
Ключевая часть этой книги – советы от мастеров прошло-
 
 
 
го: Джейн Остин, Роберта Льюиса Стивенсона, Владимира
Набокова, Антона Чехова и Чарльза Диккенса, – а также со-
временных авторов: Мартина Эмиса, Джоан Роулинг, Рэя
Брэдбери, Элмера Леонарда, Салмана Рушди.
Конечно, услышать совет и применить его – разные вещи.
Вот почему я добавил несколько упражнений, чтобы облег-
чить вам переход от одного к другому. Неважно, имеются ли
у вас лишь зачатки сюжета или уже первый черновик, кото-
рый нужно отшлифовать, прежде чем смело выходить с ним
на рынок. Если вы последуете советам и примените их на
практике, то это приведет вас к успеху.
Правда, хоть книга и может вам что-то подсказать или
оказать поддержку, вряд ли стоит рассчитывать на немед-
ленные результаты. Если вы ищете какие-то универсальные
шаблоны, приносящие успех, то лучше отложите ее в сторо-
ну.
Авторы, которых я цитирую, отдавали литературе не толь-
ко время, но и душу и сердце. Они понимали: чтобы писать
хорошо, нужны смелость, упорство и независимый дух. Од-
нако это не значит, что они всегда были уверены в том, что
пишут. Как вы узнаете, многие из них испытывали паниче-
ский страх чистого листа, порой чувствовали себя обманщи-
ками, посмевшими предположить и даже надеяться, что кто-
то заинтересуется их творчеством. Но они продолжали пи-
сать, и их готовность идти по этому трудному пути принесла
радость и свет миллионам читателей по всему миру. Если вы
 
 
 
тоже готовы пуститься в подобное путешествие, то эта книга
для вас.
 
Вкратце о том, что вас ожидает
 
Сначала мы рассмотрим источники вдохновения писате-
лей: как подпитать воображение воспоминаниями, мечтами,
снами и даже страхами. В этой части подчеркнем, насколько
важно, чтобы идеи дали ростки, а подсознание сделало за вас
часть работы, прежде чем вы сядете за клавиатуру.
Великие литературные герои – это серьезная заявка на то,
чтобы книга осталась в вечности, поэтому следующая часть
включает несколько глав о том, как создать живых персона-
жей, которые останутся в памяти читателей или кинозрите-
лей. Вы найдете здесь совершенно естественный способ не
изобретать, а открывать характеры. Мы обсудим, как важ-
ны отношения между вашими персонажами: и каковы они
на самом деле, и как их воспринимают читатели. Это глава
о том, как ваши герои раскрываются в диалогах, как взаи-
модействуют персонажи и их окружение. Когда все это увя-
жется вместе, может оказаться, что персонажи сами обретут
контроль над вами, и о природе этого явления мы тоже по-
говорим.
Следующая часть посвящена тому, как вписать персона-
жей в действие. Вы узнаете, как выбрать наиболее подходя-
щую точку зрения, как развивать конфликты и подавать че-
 
 
 
рез них характеры героев, а также получите практические
советы по планированию сюжета. Создание увлекательно-
го начала, использование лейтмотивов, работа над сложной
центральной частью произведения и приведение истории к
закономерной концовке – мы прольем свет на все этапы ра-
боты, а также поговорим о темах и о редактировании.
Четвертая группа глав повествует об обретении собствен-
ного стиля. Я подчеркиваю, что стиль должен занимать в по-
вествовании подчиненное положение, а не демонстрировать,
насколько умен писатель. Здесь я рассматриваю, как исполь-
зовать простые, краткие, ясные фразы, нужные детали и вы-
бирать наиболее удачные слова, чтобы сделать книгу особен-
но убедительной.
Затем обратимся собственно к написанию произведения:
рассмотрим, как организовать этот процесс, как поддержи-
вать уверенность в себе, как относиться к критике (в том
числе и к суровой самокритике) и как преодолеть творческое
бессилие.
Последняя часть подготовит вас к новой судьбе: ведь вы
теперь внутри литературного процесса. Обсудим вот такие
темы: что значат для творческого человека слава и успех,
к чему стремиться, как получать удовольствие от писатель-
ской жизни, несмотря на ее несколько ненадежную приро-
ду; расскажем, каковы сегодня перспективы для писателей
и сценаристов. Заканчивается эта часть рассказом об ответ-
ственности, с которой связано писательское ремесло.
 
 
 
Полезнейшие советы и упражнения из этой книги в со-
четании дают такой материал для мастер-класса, о котором
нельзя было и мечтать: Чарльз Диккенс учит, как создавать
производящих впечатление персонажей, Эрнест Хемингуэй
помогает начать писать сжато и энергично, а Джейн Остин
рассказывает, как заставить читателя сопереживать самым
несимпатичным героям. И это лишь несколько великих пи-
сателей из почти сотни, которые здесь процитированы. Они
готовы стать вашими учителями и наставниками. Надеюсь,
что их пример и упражнения из этой книги помогут вам об-
рести собственный голос и писать наилучшим для себя об-
разом.

 
 
 
 
Часть I. Как обрести вдохновение
 
 
***
 
Где черпали вдохновение авторы великих книг, которые
читают через десятки и даже сотни лет после их создания?
Чем занимались великие писатели, когда им приходила в го-
лову идея? Какими методами они пользовались, чтобы поток
интереснейших историй не иссякал?
В этой части вы узнаете, какими способами – порой обыч-
ными, порой странными  – стимулировали свое вдохнове-
ние Антон Павлович Чехов, Роберт Стивенсон, Мэри Шел-
ли и Габриэль Гарсиа Маркес, с чего они начинали. Я, кро-
ме того, покажу, как их методы помогут вам продвинуться в
писательском мастерстве.

 
 
 
 
1. Все начинается со
слов (чьих-то еще)
 
Помните ли вы, какая книга произвела на вас первое яр-
кое впечатление? Может быть, ее читали вам вслух? Или это
была та книжка, которую вы впервые прочитали самостоя-
тельно? А может быть, в вашем детстве была книга, которая
оказала влияние, проявившееся только со временем?
Многие известные писатели рассказывают, что в детстве
их глубоко затронули те или иные книги. Бывало, что кон-
кретная книга повлияла на решение человека стать писате-
лем, и спустя многие годы именно к ней он идет за вдохно-
вением.
Даже если автор уже пользуется устойчивой репутацией,
он все равно порой обращается к классикам за советом. Мар-
тин Эмис говорил:
Когда я мучаюсь над предложением, которое уже
родилось, но еще не обрело форму, я иногда думаю:
а  как бы  Диккенс его сформулировал, а  Беллоу или
Набоков? Ты надеешься, что это поможет и тебе.
Если вы думаете, что эта стратегия вам подойдет, пусть
классики будут у вас, что называется, под рукой. Напри-
мер, у меня над столом висят почтовые открытки с портрета-
ми девяти моих литературных кумиров: Шекспира, Сэмюэ-
 
 
 
ла Джонсона, Диккенса, Стивенсона, Конрада, Уайльда, Бер-
трана Рассела, Сомерсета Моэма и Грэма Грина. Я купил их
в Национальной портретной галерее и оправил в рамки. Гля-
дя на них, я вспоминаю, что не стоит забывать о скромности,
но обычно они меня скорее вдохновляют, чем пугают: мне
кажется, что они смотрят на меня благожелательно.
Необязательно ограничивать себя великими книгами. Уи-
льям Фолкнер рекомендовал:
Читайте, читайте, читайте. Читайте все: макулатуру,
классику, хорошее и плохое  – и изучайте, как это
делается. Так плотник, работая учеником, изучает
приемы мастера. Читайте! Вы впитаете это.

 
УИЛЬЯМ ФОЛКНЕР (1897–1962)
 
Самые известные романы Фолкнера  – «Шум
 
 
 
и ярость», «Когда я умирала» и  «Авессалом,
Авессалом!». В  1949  году он получил Нобелевскую
премию по литературе, а впоследствии и две
Пулитцеровские премии. В 1987 году Почтовая служба
США выпустила 22-центовую марку с портретом
писателя.
Владимир Набоков предлагает читать стихи:
Вам нужно пропитаться английской поэзией для
того, чтобы сочинять английскую прозу.
Майя Энджелу черпает наивысшее вдохновение в  Биб-
лии:
Язык всех переводов и переложений Библии  –
Библии иудеев и Библии христиан – очень музыкален и
просто великолепен. Я часто читаю себе Библию. Беру
любое издание, любой перевод и читаю его вслух, чтобы
услышать язык, ощутить ритм и напомнить себе, как
прекрасен английский язык.
 
Изменяясь – и меняя остальных
 
В письме Опре Уинфри, опубликованном в журнале «О»,
автор романа «Убить пересмешника» Харпер Ли вспомина-
ла о том, как она любила книги в детстве:
Сейчас, спустя семьдесят пять лет, в обществе
изобилия у людей есть портативные компьютеры,
мобильные телефоны и плееры iPod, но их головы
 
 
 
напоминают пустые комнаты. Что до меня, то я по-
прежнему предпочитаю корпеть над книгами.
Конечно, в юности Харпер Ли и предположить не могла,
что когда-нибудь ее собственная книга окажет столь огром-
ное влияние на людей.
Исследование, которое проводили среди юристов, прини-
мавших активное участие в движении за гражданские права
в 1960–1970-х годах, показало, что на выбор профессии у
многих из них повлиял роман «Убить пересмешника» (издан
в 1960 году) или его экранизация (сделана в 1962 году). Ро-
ман в 1962 году получил Пулитцеровскую премию по лите-
ратуре, а в 1999 году Library Journal признал его лучшим ро-
маном века. Это была единственная книга писательницы-от-
шельницы, хотя ходят слухи, что она продолжала писать, но
уже не для печати.
Юдора Уэлти считала, что дверь в литературу ей открыла
Вирджиния Вульф:
Когда я прочитала «На маяк», то подумала:
«Господи, что это?» От волнения я не могла ни есть,
ни спать. С тех пор я прочитала роман еще несколько
раз, хотя в последнее время чаще обращаюсь к дневнику
писательницы. Каждый день ее жизни – трагедия, и тем
не менее она находит такие замечательные слова для
своих произведений, и вы радуетесь за нее больше, чем
сострадаете.
Книги Кафки буквально подтолкнули к писательству Га-
 
 
 
бриэля Гарсиа Маркеса:
Как-то вечером приятель одолжил мне сборник
рассказов Франца Кафки. Я вернулся в пансион,
где тогда жил, и начал читать «Превращение». От
первой же строчки я чуть не вылетел из кровати от
удивления. Вот она: «Проснувшись однажды утром
после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что
он у себя в постели превратился в страшное насекомое».
Когда я прочитал это, то подумал, что до сих пор мне не
встречались авторы, которые могли бы себе позволить
писать подобное. Если бы я знал, что так можно, то уже
давно бы начал писать! И я тут же засел за рассказы.
Влияние этого произведения на последующее развитие
Маркеса как ведущего представителя магического реализма
очевидно.

 
 
 
 
ГАБРИЭЛЬ ГАРСИА МАРКЕС (1927–2014)
 
Среди произведений Маркеса  – «Сто лет
одиночества», «Любовь во время холеры» и  «Осень
патриарха». Из-за личной дружбы с  Фиделем Кастро
и неприятия империализма он не мог получить визы
США до президентства Билла Клинтона. Многие книги
Маркеса были экранизированы, в основном в Мексике.
Ральф Эллисон в интервью Paris Review говорил:
В  1935  году я открыл для себя поэму Элиота
«Бесплодная земля», которая глубоко тронула и
заинтриговала меня, но я оказался бессилен ее
проанализировать… По ночам я упражнялся в
литературном мастерстве, изучая при этом Джойса,
Достоевского, Гертруду Стайн и Хемингуэя. Особенно
Хемингуэя: я хотел понять структуру его предложений
и методы организации сюжета.
 
За вдохновением – в библиотеку
 
Рэй Брэдбери советует:
Бродите по библиотекам, залезайте по лестницам
на стеллажи, вдыхайте аромат книг, как духи, носите
книги, как шляпы, на своих глупых головах.
Сейчас этим советом воспользоваться сложнее: современ-
 
 
 
ные библиотеки – это скорее мультимедийные центры, где
собственно книгам порой отведено скромное место; однако
совет все же хорош. Пока iPad, Kindle и другие электронные
книги не способны дать нам волшебный запах старой книги
(впрочем, это, возможно, всего лишь вопрос времени). Те из
нас, кто вырос на бумажных книгах, всегда сохранят в серд-
це уголок для них и любовь к библиотекам.
Книги, которые больше всего повлияли на меня в детстве,
я нашел именно в публичной библиотеке Редвуд-Сити. Это
серия повестей Энид Блайтон о «Великолепной пятерке» –
немного наивные детективы о приключениях компании из
четырех маленьких англичан и их собаки. В библиотеке бы-
ло полное собрание – 21 книга, и я запоем читал их, насла-
ждаясь Англией, созданной моим (и Энид Блайтон) вообра-
жением. Это через много лет определенно повлияло сначала
на мое решение поехать учиться в Великобританию, а затем
и переехать в Лондон. Может быть, через двадцать лет мы
станем свидетелями огромной волны иммиграции в Брита-
нию, вызванной книгами о Гарри Поттере.
 
Не только слово
 
Порой вдохновение приходит из других отраслей искус-
ства.
Салман Рушди говорит:
 
 
 
Многие мои литературные идеи сформировались
еще в юности под влиянием великого мирового
кинематографа шестидесятых и семидесятых. Мне
кажется, у  Бунюэля, Бергмана, Годара и  Феллини я
научился не меньше, чем у книг.
Для Стивена Сондхайма одним из ключевых моментов
стал просмотр малоизвестного фильма «Площадь похме-
лья»:
Это был романтический готический триллер,
прекрасно передающий настроение. Лэрд Крегар играл
главную роль  – композитора, жившего в  Лондоне
в  1900  году и опередившего свое время. Каждый раз,
когда слышал высокую ноту, он сходил с ума и бросался
убивать. Музыка к фильму, особенно фортепианный
концерт, – шедевр Бернарда Херрманна.
Сондхайм признавался, что его мюзикл «Суини Тодд» –
это дань уважения Херрманну.
Хотя книги и опыт других могут вдохновлять, писатель
должен найти собственные слова и личный опыт. В следую-
щей главе мы увидим, что источником творчества могут по-
служить собственные воспоминания и даже страхи.
 
От советов к делу!
 
Зачастую в современном мире найти время
для чтения проблематично, но это все еще один
из лучших способов познания. Давно ли вы
 
 
 
читали классиков  – например, Джойса, Достоевского,
Хемингуэя, Диккенса?
Один мой друг всегда выкраивает в плотном
распорядке дня время для чтения, потому что оно
развивает разум и дает возможность часок отдохнуть от
дел. В его календаре можно прочитать, например: «С
5  до  6  вечера: Мелвилл»  – или: «С часу до двух дня:
Джойс».
Есть ли классический роман, который вы все
намереваетесь прочитать, или классический фильм,
который вы никак не соберетесь посмотреть?

К  ДЕЛУ. Назначьте сами себе встречу: почитайте


книгу или посмотрите классическое кино. Возможно,
вам захочется освежить в памяти уже любимые
книги. Например, я постоянно возвращаюсь к
некоторым книгам и каждый раз нахожу в них
новые достоинства: это «Семь столпов мудрости»
Томаса Лоуренса Аравийского, «Мужество творить»
Ролло Мэя и  «Лорд Джим» Джозефа Конрада.
Теми же качествами для меня обладают фильмы
«Гражданин Кейн», «Сокровища Сьерра-Мадре»,
«Лоуренс Аравийский», «Ровно в полдень», два первых
«Крестных отца», «Американская ночь» (и этот список
можно продолжать).
Подумайте, какие книги и фильмы в наибольшей
степени на вас повлияли, выберите, что вы хотели бы
сейчас перечитать или пересмотреть, и выделите на это
время. На сей раз читайте не только ради удовольствия.
 
 
 
Попытайтесь понять, в чем, на ваш взгляд, основная
сила книги или фильма. Чему вы можете научиться у
автора книги, чтобы сделать собственное творчество
более ярким и действенным? Прежде всего обратите
внимание на такие пункты:

• Опишите в одном-двух предложениях сюжет.


• Что стоит на кону для главного героя?
• Как раскрываются характеры персонажей? Какими
средствами это достигается?
•  Как начало повествования приковывает интерес
читателя?
•  Как развивается действие и центральный
конфликт?
• Какие неожиданности таит сюжет?
•  Какие эмоции пробуждает в вас повествование и
почему?

 
 
 
 
2. Воспоминания и страхи
 
Какие события вашего детства были самыми значитель-
ными? Обращаетесь ли вы к ним в своем творчестве, прямо
или косвенно? Так делают многие писатели.
Уилла Кэсер писала:
Материал, с которым работает писатель, в основном
усваивается до пятнадцати лет.
Фрэнсис Скотт Фицджеральд высказывал ту же мысль бо-
лее развернуто:
Можно описывать перипетии своей биографии и в
тридцать лет, и в сорок, и в пятьдесят, но отношение к
пережитому и его оценка неизменно вырабатываются у
писателя к двадцати пяти годам.
Тематика многих книг Фицджеральда уходит корнями в
его юность:
Я постоянно ощущал себя бедным юношей в
богатом городе, в школе для детей богатых, в клубе
Принстонского университета для студентов из семей
богатых… Я никогда не мог простить богатым их
богатства, и это ощутимо повлияло на всю мою жизнь
и творчество.
Это двойственное отношение отразилось в том, как
рассказчик в  «Великом Гэтсби» впервые описывает Джея
 
 
 
Гэтсби:
Только для Гэтсби, человека, чьим именем названа
эта книга, я делал исключение,  – Гэтсби, казалось,
воплощавшего собой все, что я искренне презирал
и презираю. Если мерить личность ее умением себя
проявлять, то в этом человеке было поистине нечто
великолепное, какая-то повышенная чувствительность
ко всем посулам жизни, словно он был частью одного
из тех сложных приборов, которые регистрируют
подземные толчки где-то за десятки тысяч миль.
Эта способность к мгновенному отклику не имела
ничего общего с дряблой впечатлительностью, пышно
именуемой артистическим темпераментом,  – это был
редкостный дар надежды, романтический запал, какого
я ни в ком больше не встречал и, наверное, не встречу.
Нет, Гэтсби себя оправдал под конец; не он, а то, что над
ним тяготело, та ядовитая пыль, что вздымалась вокруг
его мечты, – вот что заставило меня на время утратить
всякий интерес к людским скоротечным печалям и
радостям впопыхах.
Джордж Бернард Шоу тоже считал, что следует писать на
основе личного опыта:
Только человек, который пишет о себе и своем
времени, может писать обо всех народах и всех
временах.
Юдора Уэлти уверяет, что необязательно иметь за плеча-
ми насыщенную событиями жизнь, чтобы обращаться к ней
 
 
 
в поисках вдохновения:
Я писатель, вышедший из спокойной жизни. Потому
что все дерзновения начинаются изнутри.
Необязательно и хорошо помнить то, что происходило:
иногда, по мнению Йосипа Новаковича, именно ускользаю-
щие или содержащие какую-то тайну воспоминания оказы-
вают наиболее сильный эффект. Он говорит:
По своему опыту (разумеется, у разных людей это
по-разному) я считаю, что нечеткие воспоминания
о том, чего не можешь полностью понять, дают
самый мощный импульс к тому, чтобы выдумывать,
изобретать, формировать, творить. Именно те моменты,
которые не можешь вспомнить, заставляют безумно
желать вернуться в воображаемое прошлое.
Харуки Мураками делится таким рецептом:
Думаю, память  – главное преимущество
человеческих существ. Это своего рода топливо;
она горит и согревает. Моя память  – это шкаф
со множеством ящичков. Когда я хочу снова стать
тринадцатилетним мальчиком, я открываю один из
шкафчиков и вижу пейзаж, который запомнил, когда
был в детстве в Кобе. Я вдыхаю тот воздух, трогаю ту
землю, вижу зелень деревьев. Вот почему я хочу писать
книги.
Хорошо известно, что детство Чарльза Диккенса во мно-
гом отразилось на его книгах. Он был счастливым ребенком
 
 
 
до тех пор, пока его отца не посадили в долговую тюрьму.
Потом там же оказались и остальные члены семьи, за исклю-
чением маленького Чарльза. Его отправили к другу родите-
лей, у которого мальчику пришлось работать по десять часов
в день, наклеивая ярлыки на коробки с ваксой, чтобы опла-
тить свое содержание и помочь родным.
Многие элементы биографии Дэвида Копперфильда, хо-
тя, конечно, и не все, – это отражение личного опыта Дик-
кенса. Хотя Дэвид никогда не знал отца, который умер еще
до его рождения, его детские годы можно назвать счастливы-
ми. Но затем его мать вышла замуж за человека, который от-
носился к ребенку жестоко, а потом она умерла родами вме-
сте с ребенком. Отчим Дэвида послал его работать на фаб-
рику в Лондон. Вот что чувствует Дэвид, вынужденный мыть
бутылки и клеить на них ярлыки по многу часов в день (и
это, разумеется, навеяно воспоминаниями Диккенса о соб-
ственных несчастьях):
Нет слов, чтобы описать мои тайные душевные
муки, когда я попал в такую компанию. ‹…›
Чувствовать, что рухнула навсегда надежда стать
образованным, незаурядным человеком… Сознание
полной безнадежности, стыд, вызванный моим
положением, унижение, испытываемое детской моей
душой при мысли о том, что с каждым днем будет
стираться в моей памяти и никогда не вернется
вновь все то, чему я обучался, о чем размышлял,
чем наслаждался и что вдохновляло мою фантазию
 
 
 
и толкало меня на соревнование… Нет, этого нельзя
описать. В течение всего утра, как только Мик Уокер
отходил от меня, слезы мои смешивались с водой,
которой я мыл бутылки, и я рыдал так, словно трещина
была в моем собственном сердце и ему угрожала
опасность разорваться.
Иногда воспоминания помогают подыскать конкретный
образ. Джоан Роулинг пишет на своем сайте:
Я была толстым ребенком. Фраза из «Гарри Поттера
и философского камня» о  фотографиях, где «было
запечатлено нечто напоминавшее большой розовый мяч
в разноцветных чепчиках», вполне применима и к моим
собственным детским фотографиям.
Обращаясь к воспоминаниям, учтите: ваша цель – не на-
писать автобиографию, а покопаться в прошлом в поисках
персонажей и событий, которые можно использовать в худо-
жественной прозе. Особенно это относится к эмоционально
значимым событиям, которые могут добавить энергии вашей
книге.
Идеи романов и сценариев обычно не приходят в голову
полностью готовыми, хотя есть и несколько ярких исключе-
ний. Снова процитирую Джоан Роулинг:
Я провела выходные в поисках квартиры и
возвращалась в  Лондон в переполненном поезде, и
тут мне вдруг пришла в голову идея истории о  Гарри
Поттере. Я почти все время пишу, с шести лет, но
 
 
 
никогда еще замысел меня так не радовал. К моему
разочарованию, у меня с собой не было ручки, и я
стеснялась попросить ее у соседей. Сейчас мне кажется,
что оно было и к лучшему: я просто села обдумывать
идею в течение четырех часов (из-за опоздания поезда),
и подробности одна за другой появились у меня в
голове. Этот тощий черноволосый мальчик в очках,
который не знал, что он волшебник, становился для
меня все более реальным.
Как видите, отчасти и благодаря плохой работе британ-
ских железных дорог всего за четыре часа появился замысел
на миллиард долларов.
Обычно идеям требуется время, чтобы расцвести в пол-
ной мере, и в следующей главе поговорим о том, как легче
добиться этого.
 
От советов к делу!
 
У вас, к несчастью, было счастливое детство? Даже в
этом случае оно может предоставить много материала.

К  ДЕЛУ. Перенестись мыслями в прошлое


можно, например, просматривая семейные альбомы и
видеозаписи с семейных празднеств или вспоминая о
былом в разговоре с родственниками. Вот несколько
вопросов, которые способны вызвать полезные
воспоминания:
 
 
 
•  Какое событие в детстве кажется вам самым
важным? А в жизни после детства?
• Кто больше всех повлиял на ваше взросление?
• Кто был вашим лучшим другом в детстве? Что вас
свело?
• Были ли у вас в детстве воображаемые друзья? Если
да, то какие?
•  Какой период жизни был самым счастливым? А
самым несчастливым?
• Что из этих воспоминаний проще всего переделать
в сюжет?
• Что бы вы изменили в реальности, чтобы это лучше
выглядело в литературе?
 
Писательство как терапия
 
Некоторые писатели черпают вдохновение в собственных
страхах. Джин Рис – один из многих известных авторов, для
которых литература – это своего рода терапия. Она говорила:
Я никогда не писала, будучи счастлива. Мне не
хотелось. Но я никогда и не была счастлива подолгу…
На самом деле в моих книгах мало что придумано.
Прежде всего мне хотелось избавиться от той печали,
которая пригибала меня к земле. Еще ребенком я
поняла, что если найти нужные слова, то она пройдет.
Мнение Эдны Фарбер о личностях писателей – вероятно,
 
 
 
и о собственной в том числе – было, похоже, довольно мрач-
ным:
Думаю, чтобы писать хорошо и убедительно, нужно
отравиться эмоциями. Неприязнь, недовольство, обида,
нападки, воображение, яростный протест, чувство
несправедливости – все это отличное топливо.

 
ЭДНА ФАРБЕР (1885–1968)
 
Самые известные книги Фарбер  – «Плавучий
театр», «Такой большой» и «Гигант». Она не давала
разрешения на постановку мюзикла по «Плавучему
театру», пока Джером Керн не пояснил, что хочет
воспользоваться романом, чтобы изменить весь жанр.
Она начала писать в семнадцать лет, став репортером
городской газеты.
С ней соглашается Уильям Стайрон:
 
 
 
Во все времена хорошая литература была
результатом чьего-то невроза… Писательство  –
хороший способ лечения для тех, кто постоянно боится
каких-то неведомых угроз и подвержен панике.
Теннесси Уильямс говорил:
Мои книги  – это эмоциональная автобиография.
Они не имеют отношения к подлинным событиям
жизни, но отражают ее эмоциональный настрой. Я
стараюсь работать каждый день, потому что другой
защиты, помимо работы, у меня нет. Когда на тебя
сыплются несчастья  – разрыв отношений, смерть
любимого человека или другие горести, – писательство
остается единственным убежищем.
Вот что пишет сценарист Пол Шредер о работе над филь-
мом «Таксист»:
От меня ушла жена, я был в долгах, заработал язву,
мне негде было жить, и я ушел из  Американского
киноинститута. Я три недели колесил в машине по
городским клоакам. Жил в металлической коробке  –
окруженный людьми, но совсем один. Сочинение
сценария стало для меня методом самоизлечения. Я
описал таксиста, которого переполняли гнев и мысли о
самоубийстве. Мне нужна была сила искусства: если бы
я не отделил себя от этого человека, он стал бы мною
или я стал бы им. Так я придумал Трэвиса Бикла.
Конечно, одиночество может быть не только деструктив-
 
 
 
ным, но и конструктивным фактором. В следующей главе мы
рассмотрим, как это бывает, а также увидим, как на литера-
туру могут повлиять сны.
 
От советов к делу!
 
Одно из главных преимуществ писательского
ремесла в том, что мы можем создавать собственные
миры, устраивающие нас гораздо больше, чем тот,
в котором мы живем. В нашем вымышленном мире
книжный червь может пользоваться успехом, тощий
паренек на равных бьется с верзилами… Так, это уже
слишком автобиографично.
Если же серьезно, то необязательно писать
воспоминания о своих невзгодах, чтобы получить
лечебный эффект от того, что раскрываешь в книгах
проблемы, которые беспокоили или все еще беспокоят
вас. Я сужу по собственному опыту: ведь я автор
пьесы под названием «Убить свою мать» (ой, кажется,
я сболтнул лишнего!).

К  ДЕЛУ. Составьте список того, что вам не


нравится в вашей жизни. Что из этого могло бы стать
основой сюжета будущего произведения?
Один из способов составить этот список, который,
может быть, послужит источником вдохновения, – взять
листок бумаги, повернуть его боком и расчертить на
столбцы  – по одному на каждое десятилетие. Теперь
 
 
 
впишите в каждый самые важные события. Первое
десятилетие начинается с рождения и может включать,
например, первый день в школе, рождение брата или
сестры, смерть домашнего питомца – все, что осталось
в памяти и вызывает какие-то эмоции. Отметьте, какие
воспоминания при этом возникают и какие чувства
они вызывают. Даже если никаких идей или тем
не возникнет, это упражнение, возможно, расшевелит
подсознание, так что идея для книги появится позже.

 
 
 
 
3. Одиночество и сны
 
Современные исследования творческого процесса под-
тверждают, что идеи часто приходят, когда мы их не ожида-
ем. Впрочем, в этом нет ничего нового. Еще Фрэнсис Бэкон
советовал:
Как только вас посещают мысли, записывайте их.
Непрошеные мысли, как правило, оказываются самыми
ценными.
Фридрих Ницше считал, что упражнения в одиночестве
очень стимулируют:
Мы не принадлежим к тем людям, которые начинают
мыслить лишь в окружении книг, от соприкосновения с
книгами, – мы привыкли мыслить под открытым небом,
на ногах, прыгая, карабкаясь повсюду, танцуя, охотнее
всего в одиноких горах или у самого моря, там, где даже
тропинки становятся задумчивыми.
Генри Миллер пошел еще дальше:
Что нужно талантливому художнику, так это
привилегия в одиночку одолевать свои проблемы – да
время от времени хороший кусок мяса.
Более определенно выразил эту мысль Франц Кафка:
Тебе не надо выходить из дому. Оставайся за своим
столом и слушай. Даже не слушай, только жди. Даже
 
 
 
не жди, просто молчи и будь в одиночестве. Вселенная
сама начнет напрашиваться на разоблачение, она не
может иначе, она будет упоенно корчиться перед тобой.
Чарльз Диккенс мастерски умел находить баланс между
одиночеством и веселыми компаниями. Его биограф Майкл
Слейтер писал, что день Диккенса состоял из четырех часов
работы за письменным столом по утрам, 12-мильной прогул-
ки днем, потом обеда, часто с гостями дома, и салонных игр
до ночи. Слейтер полагает, что многие идеи, которые Дик-
кенс воплощал в книгах в четыре утренних часа, пришли к
нему во время прогулок. Он пишет:
21 июня Диккенс посчитал, что ему нужно на этот
раз совершить длинную 14-мильную прогулку, чтобы
обдумать то, что он позднее назвал, имея в виду
весь роман [ «Дэвид Копперфильд»], «очень сложным
сплетением правды и вымысла».

 
От советов к делу!
 
Как ни странно, сейчас простейшие действия  –
например, тихо посидеть в течение часа на скамейке
в парке или бесцельно побродить по новому для
себя району  – похоже, стали роскошью. Пройдите по
городской улице, и вы заметите, что больше половины
таких же пешеходов разговаривают по телефону, пишут
эсэмэски или слушают музыку. Они здесь, но их
 
 
 
мысли где-то в другом месте. Тенденция оставаться на
связи постоянно предполагает, что даже традиционные
оазисы спокойствия  – пятнадцать минут за кофе в
кофейне на тихой улочке или десять минут в книжном
магазине – тоже уже под угрозой.
Преимущества новых технологий несомненны, но,
как отметил кто-то, в каждом просвете неба есть
облачко, а для писателей невозможность уединения  –
это уже самая настоящая туча.

К  ДЕЛУ. Выбор все еще есть. Можно оставить


дома мобильник и пойти гулять. Можно включить
автоответчик и надолго залезть в ванну. Можно пойти
в парк и поразмышлять там.
И в тиши этих минут можно начать обдумывать
историю, рассказать которую способны только вы.
Постарайтесь выделять по меньшей мере пятнадцать
минут в день на такие ничем не нарушаемые
размышления.
 
Ночное время и сны
 
Некоторые авторы чувствуют вдохновение по утрам, но
обычно писатели – ночные животные. Говард Филлипс Лав-
крафт сформулировал это так:
По ночам, когда мир вещей прячется в
пещеру и предоставляет мечтателей самим себе, на
тебя снисходит вдохновение и появляются такие
 
 
 
возможности, которые немыслимы в менее тихие и
волшебные часы. Никто не знает, писатель он или нет,
пока не попробует писать по ночам.
Некоторые авторы пишут не просто по ночам, а вообще
во сне – и книги у них в форме снов. Возможно, самый из-
вестный случай, когда книга стала воплощением сна, – это
«Франкенштейн» Мэри Шелли (в то время Мэри Уолстон-
крафт Годвин). Вот как это случилось и вот как она описы-
вает это в предисловии к роману:
Положив голову на подушки, я не заснула, но
и не просто задумалась. Глаза мои были закрыты,
но я каким-то внутренним взором необычайно ясно
увидала бледного адепта тайных наук, склонившегося
над созданным им существом. Я увидела, как это
отвратительное существо сперва лежало недвижно, а
потом, повинуясь некоей силе, подало признаки жизни
и неуклюже задвигалось.
Я не сразу прогнала ужасное наваждение; оно еще
длилось. И я заставила себя думать о другом. Я
обратилась мыслями к моему страшному рассказу  –
к злополучному рассказу, который так долго не
получался! Такое зрелище страшно; ибо что может
быть ужаснее человеческих попыток подражать
несравненным творениям создателя?
Тут я сама в ужасе открыла глаза. Я так была
захвачена своим видением, что вся дрожала и хотела
вместо жуткого создания своей фантазии поскорее
увидеть окружающую реальность.
 
 
 
О, если б я могла сочинить его так, чтобы заставить
и читателя пережить тот же страх, какой пережила я в
ту ночь!
И тут меня озарила мысль, быстрая, как свет, и
столь же радостная: «Придумала! То, что напугало
меня, напугает и других; достаточно описать призрак,
явившийся ночью к моей постели».
Наутро я объявила, что сочинила рассказ. В тот
же день я начала его словами: «Это было ненастной
ноябрьской ночью», а затем записала свой ужасный сон
наяву.
Одна из двух самых успешных книжных серий всех вре-
мен была тоже задумана во сне. Сайт Entertainment Weekly’s
EW.com сообщает:
2  июня 2003  года [Стефани] Майер приснилось,
как девушка встречает в лесу вампира. На следующее
утро выпускница отделения английского языка
Университета Бригама Янга проснулась, впервые в
жизни стала писать и всего через три месяца окончила
500-страничную книгу об обычной девушке Белле и ее
возлюбленном красавчике-вампире Эдварде.
Еще одна повесть, идея которой зародилась во сне,  –
«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». В
путевых записках «Через равнины» одна глава посвящена
воспоминаниям писателя о его детских ночных кошмарах,
которые он впоследствии научился использовать, придумы-
вая сюжеты. Вот что привело к появлению доктора Джекила:
 
 
 
Два дня я бродил как неприкаянный, напрягая
мысль и на разные лады продумывая фабулу. На
вторую ночь мне приснилась сцена у окна; затем от
нее отделилась еще одна, в которой преследуемый
за совершенное преступление мистер Хайд принимает
порошок и претерпевает превращение на глазах у своих
преследователей.
Конечно, редко бывает так, чтобы во сне появился весь
сюжет, и Стивенсон прямо пояснял, что помог идее обрасти
мясом позже:
Все остальное я доделал в состоянии бодрствования
и осознанно, хотя, как я полагаю, манеру моих
брауни1 можно было бы обнаружить в большей части
написанного. Идея этой истории все-таки принадлежит
мне, она давно существовала в моем саду Адониса,
тщетно пытаясь воплотиться то в одну форму, то
в другую; да, мораль моя, но реализовать ее не
получалось! А у моих брауни нет никаких признаков
того, что мы зовем совестью. Мне принадлежит и
место действия, и персонажи. Все, что на меня
снизошло,  – это три сцены и общая идея о том, как
превращения, добровольные вначале, затем сменяются
вынужденными.

1
  Так Стивенсон называл творческие силы, действовавшие, когда он спит.
Прим. ред.
 
 
 
 
РОБЕРТ ЛЬЮИС СТИВЕНСОН (1850–1894)
 
Самые известные книги Стивенсона  – «Остров
сокровищ», «Похищенный» и  «Странная история
доктора Джекила и мистера Хайда». Он писал, кроме
того, стихи и эссе. Стивенсон входит в список тридцати
наиболее часто переводимых в мире авторов, занимая
место сразу после Чарльза Диккенса.
Современный мастер ужасов Стивен Кинг тоже обращал-
ся за материалом к собственным ночным кошмарам. В ин-
тервью, которое он дал британскому писателю Стэну Никол-
су, Кинг рассказал, как к нему пришла идея романа «Мизе-
ри»:
Как и некоторые другие, этот роман я задумал во
сне. Это случилось, когда я летел сюда, в гостиницу
 
 
 
«Браунс», в  «Конкорде». В самолете я уснул, и мне
приснилась женщина, которая держала писателя в
темнице, а потом убила его, сняла кожу, скормила тело
свинье, а его роман переплела в человеческую кожу.
В его кожу, кожу автора романа. Я сказал себе: «Я
должен написать об этом». Конечно, в процессе работы
сюжет немного поменялся. Но первые сорок-пятьдесят
страниц я написал сразу же по приземлении, между
первым и вторым этажами гостиницы… Сны – это еще
одна часть жизни. Я пользуюсь ими для своих романов
так же, как пользуюсь, например, обликом человека,
которого увидел на улице. Берешь его и вставляешь в
текст.
С Кингом соглашается Аллан Гурганус. Интересно про-
следить, как один вид сна переходит в другой:
Это странное сочетание использования образов и
обрывков из реальных снов и нахождения способов
вести сознательную жизнь в снах. А это и есть
литература… Удовольствие рассказчика именно в том,
что у меня по меньшей мере две жизни во сне: одну
я веду восемь часов в день, когда закрываю глаза, а
другую все остальное время.
Для Рэя Брэдбери было важно состояние полудремы, ко-
торое бывает сразу после пробуждения. В интервью Гэвину
Гранту на сайте Booksense.com он сказал:
Думаю, мои книги нравятся людям, потому что
они понимают, что это книги честные, интуитивные и
 
 
 
похожие на сны. Сюжеты часто приходят ко мне, когда
я просыпаюсь, – примерно в семь утра. Мне ничего не
снится, но как раз в это время между пробуждением
и полным бодрствованием разум расслабляется, идеи
приходят в голову, удивляют меня, я выпрыгиваю из
постели и бегу их записывать.
Это происходит, наверное, в шестидесяти процентах
случаев. Я не верю в сны. Меня иногда спрашивают:
«Вам когда-нибудь снился сюжет?» Нет, этого со мною
не случалось. Я верю в такое расслабленное состояние:
когда просыпаешься, ты еще не готов думать, но по-
особенному воспринимаешь действительность, прежде
чем пробудишься окончательно.

 
РЭЙ БРЭДБЕРИ (1920–2012)
 
Брэдбери известен множеством произведений, в
частности «451° по  Фаренгейту», «Марсианские
 
 
 
хроники» и  «Человек в картинках». Хотя его чаще
всего называют автором научной фантастики, сам
Брэдбери считал, что пишет фэнтези. Он никогда не
посещал колледж, а настоящее образование получал в
библиотеках.
Сырьем для литературы могут послужить не только ноч-
ные кошмары. Несколько лет назад мне самому приснилось
начало сюжета, из которого, на мой взгляд, мог бы развить-
ся неплохой сценарий комедии о писателе-неудачнике, со-
бравшемся написать книгу для детей. Я проснулся и написал
первые шесть страниц. Следующей ночью сон продолжился
с того момента, где закончился в прошлый раз, и после этого
я написал еще шесть страниц. Я был вне себя от радости: та-
кими темпами я бы завершил сценарий всего за три недели!
К сожалению, больше снов не было, но первые двенадцать
страниц в почти неизменном виде вошли в фильм «Сказка
про корову».
Один из наиболее простых способов фиксировать снови-
дения предложила Джулия Кэмерон. Он называется «утрен-
ние страницы». Джулия советует писать по три страницы
обычным почерком в манере потока сознания, чтобы обре-
сти и удерживать творческую форму. Эти страницы не пред-
назначены для чужих глаз, вы не будете их публиковать или
как-то использовать, но там, вполне вероятно, будет что-то
из ваших ночных снов.

 
 
 
 
От советов к делу!
 
К ДЕЛУ. Основная проблема – запомнить сон, но
этому можно научиться. Держите у кровати диктофон
или ручку и бумагу. Прежде чем уснуть, напоминайте
себе, что намерены запомнить сон. Просыпаясь,
немедленно записывайте или наговаривайте все, что
удалось припомнить. Сначала, вероятно, вы извлечете
только какой-то один образ или обрывок диалога. Но
чем чаще вы будете так делать, тем больше сможете
вспомнить. Тогда уже можно стать поразборчивее
и записывать только те сны, которые оказывают
какое-то эмоциональное воздействие. Именно у них
больше шансов послужить строительным материалом
или источником вдохновения при создании важной
книги.

 
 
 
 
4. Развитие
 
Успешные писатели понимают, что идея должна расцве-
сти. Вдохновение – это не просто внезапно пришедшая в го-
лову идея; это еще и ее обработка, проращивание ее в нашем
бессознательном и выпускание на волю по мере готовности.
Вот как описывал этот процесс в интервью Paris Review
знаменитый автор детективов Жорж Сименон:
На бессознательном уровне у меня, наверное, всегда
есть две или три  – нет, не повести, даже не идеи
повестей, но темы для них. Я даже и не думаю, что
они могут мне пригодиться в этом качестве; это просто
вещи, которые меня интересуют. За пару дней до того,
как я начинаю писать роман, я сознательно начинаю
разрабатывать одну из этих тем. Но еще до этого я
пытаюсь нащупать некую атмосферу… Припоминаю,
например, какую-нибудь весну в итальянском городке,
местечко во французской глубинке или в Аризоне… и
мало-помалу мне в голову приходит маленький мирок с
несколькими персонажами. Этих персонажей я создаю
частично из людей, которых я знаю, а частично  –
просто игрой воображения… И тут приходит та самая
идея, которую я накладываю на этот мирок. Теперь
героям предстоит решать именно ту проблему, которая
интересовала и меня самого. Проблема вместе с
героями уже создает сам роман.
 
 
 
Версия творческого процесса от Джека Керуака кое в чем
похожа на предыдущую:
Обдумываешь, что же на самом деле
произошло, рассказываешь долгие истории друзьям,
пережевываешь все в мозгу, в свободное время
связываешь нити, а потом, когда наступает время
платить за квартиру, заставляешь себя сесть за
печатную машинку или взять ручку и пытаешься все
записать как можно быстрее… и это нормально, потому
что весь сюжет у тебя уже в голове.
Он написал «На дороге» за три недели.
Мартин Эмис описывает то же самое так:
А случается то, что Набоков называл пульсацией.
Пульсация, мерцание  – словом, секунда понимания
автором замысла. В этот момент писатель думает: «Вот
нечто, о чем я могу написать роман»… Идея может быть
совсем смутной – ситуация, герой, который находится в
определенном месте в определенное время. Например,
«Деньги» выросли из того, что я подумал о толстяке,
который пытается снять кино в Нью-Йорке. Вот и все.

 
 
 
 
МАРТИН ЭМИС (р. 1949)
 
Эмис написал «Деньги», «Информацию»
и  «Лондонские поля». В детстве и молодости он
отказывался читать прозу, отдавая предпочтение
комиксам; его классный руководитель в школе
аттестовал его как «удивительно малоперспективного
ребенка». Многие его романы в некоторой степени
автобиографичны, а в «Деньгах» герой даже носит его
имя.
Один образ натолкнул Уильяма Фолкнера на идею романа
«Шум и ярость»:
Все началось с образа, который возник у меня в
голове. В то время я не понимал, насколько он был
символичен. Это была девочка в замаранных сзади
штанишках, которая сидела на грушевом дереве и
 
 
 
смотрела через окно в дом, где хоронили ее бабушку,
и сообщала братьям, стоящим внизу, что происходит.
Когда я объяснил себе, кто они такие, что делают и
почему у нее грязные штанишки, я понял, что уложить
все это в рассказ не получится, это должна быть
большая книга.
Элис Уокер рассказывает, как задумала самый известный
из своих романов и как развернула идею в книгу:
Я не всегда знаю, откуда берутся мои книги,
но в случае с  «Цветом пурпурным» могу быть
уверена. Я гуляла в лесу с  Рут, моей сестрой, мы
разговаривали о любовном треугольнике, которому обе
были свидетельницами. Она сказала: «И однажды Жена
попросила Другую одолжить ей кальсоны». И тут же
на место встал недостающий кусочек книги, которую я
мысленно писала, – о двух женщинах, которые замужем
за одним и тем же человеком. Прошло несколько
месяцев  – я пережила болезни, развод, несколько
переездов, поездку за границу, все сердечные невзгоды
и откровения, но сказанное сестрой все так же служило
стержнем в структуре романа, которую я выстраивала в
голове.
Что общего у этих описаний? Все они начинаются с то-
го, что появилась отправная точка, которая запускает работу
мысли. Эрнест Хемингуэй писал:
Мне никогда не нужно было выбирать тему – скорее,
это тема выбирала меня.
 
 
 
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Какой бы ни была ваша отправная
точка – образ, ощущение, подслушанное замечание, –
немедленно фиксируйте ее. Запишите в блокнот,
отправьте сами себе в  SMS, надиктуйте на телефон
(сейчас у многих телефонов есть встроенные
диктофоны; можно воспользоваться и голосовой
почтой самому себе), сфотографируйте. Для некоторых
писателей сам акт фиксации идеи важнее, чем
последующее обращение к ней. Отметить ее уже
достаточно, чтобы она укоренилась в сознании, где
сможет расти дальше.
Идею, подобно семенам, вряд ли стоит упорно
вытаскивать на свет божий, чтобы посмотреть, не
созрела ли она. Оставьте ее в покое, и в свое время она
проклюнется на поверхность.
Визуальные подсказки помогает получить метод,
о котором я уже писал в книге Creativity Now!
Он был предложен Ричардом Стомпом, менеджером
по стратегии и инновациям, и называется уличным
поиском. Помните, как некоторые ходят по пляжам
и высматривают в песке интересные штуковины? А
вы будете не собирать раковины, а искать необычные
зрительные образы и фотографировать их.
Неважно, будете ли вы использовать эти кадры в
своем творчестве; сам процесс сознательного поиска
 
 
 
интересных образов меняет у вас видение мира.
Неожиданно оказывается, что глаза и разум куда более
восприимчивы ко всему удивительному, необычному,
что происходит вокруг вас.
То же самое относится и к звуковым образам.
Конечно, большинство писателей и без того очень
любят подслушивать, но попробуйте как-нибудь
поставить себе целью (только, конечно, не нужно вести
себя слишком нагло) записать как можно больше
подслушанных разговоров. К концу дня они сложатся в
диалог, достойный Беккета, и, возможно, натолкнут вас
на идею для персонажа или сюжета.
Можно воспользоваться этими методами, чтобы
помочь идее вырасти  – скажем, если вы чувствуете,
что какая-то из сюжетных линий зашла в тупик.
Сопоставьте уже имеющиеся у вас элементы с
собранными картинками, подслушанными репликами –
и переходите к следующему этапу. Например, когда
я работал над пьесой «Убить свою мать», я ломал
голову: как продемонстрировать чувства героя после
смерти его жестокой матери? В романе я бы просто
изложил его мысли по этому поводу, но в пьесе все
должно претворяться в действие. Я пошел на прогулку
и сфотографировал несколько витрин, в том числе
витрину танцевальной студии. И пришло решение.
Мать всегда потешалась над неуклюжестью героя; когда
же она умерла, он протанцевал по комнате  – все еще
неуклюже, но явно чувствуя освобождение.
Еще один полезный способ развития сюжета  –
 
 
 
представить, что вы уже закончили работу над книгой
и теперь даете интервью любопытному журналисту.
Представьте, как вас спрашивают о различных ее
аспектах, в том числе и о тех, о которых вы пока сами
понятия не имеете. Вы удивитесь, насколько быстро
вам в голову придут идеи развязок и нужных звеньев
сюжета, притом без всяких сознательных усилий с
вашей стороны.

 
 
 
 
Часть II. Герои обретают жизнь
 
 
***
 
Каким образом великие писатели живо и реалистично
представляют нам то, что они вообразили? Каковы отличи-
тельные черты героев, которые «так и сходят со страниц»?
И как «научить их говорить», или в чем состоит искусство
выстраивания диалогов?
В этом разделе Марк Твен, Фрэнсис Скотт Фицджеральд
и многие другие блестящие создатели персонажей делятся
своими секретами, а упражнения помогут вам применить
усвоенные уроки на практике.

 
 
 
 
5. Как найти героя
 
У многих писателей точкой отсчета служат именно герои:
они и определяют дальнейший сюжет. Хилари Мантел гово-
рит:
Если вы хотите создать книгу, которая проживет
много лет, которую будут перечитывать, можно вообще
не думать о сюжете: думайте о героях… Если ваши
персонажи получатся удачно, они просто станут делать
то, что должны, в соответствии со своей природой,
которую вы в них вложили, и вы обнаружите, что сюжет
у вас уже есть.
Герои, которых мы помним еще долго после того, как за-
были детали сюжета, столь же сложны, как и реальные люди.
Джейн Гардам говорит:
Если персонажи (а главный смысл романа  – в его
персонажах; сюжет  – дело второстепенное, исключая
разве что триллеры, да и то я не уверена) не сложны,
не противоречивы, не воспринимаются по-разному
разными читателями, то книга своих денег не стоит.
Фрэнсис Скотт Фицджеральд советовал:
Начните с конкретного человека, и вы обнаружите,
что создали типический образ. Начните с типического
образа, и поймете, что вы не создали ничего. Ровным
счетом.
 
 
 
Стиг Ларссон, автор «Девушки с татуировкой дракона», в
письме к издателю объяснял, что сознательно пошел против
типизации, создавая главного героя – журналиста-расследо-
вателя и других персонажей:
Я пытался создать героев, радикально отличающихся
от традиционных персонажей детективов.  Поэтому
у  Микаэля Блумквиста нет язвы, нет проблем с
алкоголем и экзистенциальных страданий. Он не ходит
в оперу, не занимается каким-нибудь странным хобби
вроде моделирования самолетов; по большому счету у
него нет проблем, а его главной характерной чертой
является то, что он ведет себя как типичная «шлюха» –
да он и сам это признает. Кроме того, я сознательно
изменил гендерные модели поведения: Блумквист во
многом играет роль «красотки», а  Лисбет Саландер
демонстрирует характер и качества, традиционно
приписываемые мужчинам. Моей главной задачей было
ни в коем случае не идеализировать преступление и
преступника и не делать жертв стереотипными.
Марк Твен говорил:
Признак любой хорошей книги – то, насколько вас
увлекают герои, желаете ли вы, чтобы положительные
персонажи добились успеха, а отрицательные получили
по заслугам. Но в большинстве книг читателю хочется
как можно быстрее отправить их всех в ад.
Патрисия Хайсмит придерживалась похожего мнения:
Во-первых, читателям интересны люди, личности,
 
 
 
в существование которых можно поверить и которых
можно полюбить. Наивный, беззаботный, но удачливый
герой или героиня нравятся публике, наверное, потому,
что все мы беспокоимся, как бы не сделать глупость в
сложной ситуации; и если находится персонаж, который
все-таки ее делает и при этом преуспевает, читатель
этому искренне рад. Читатель должен отождествить
себя в какой-то мере с одним-двумя героями, иначе он
просто не будет дочитывать книгу.

 
ПАТРИСИЯ ХАЙСМИТ (1921–1995)
 
Самые известные книги Хайсмит  – «Незнакомцы
в поезде», «Талантливый мистер Рипли» и «Дневник
Эдит». Она начинала путь в литературе с того, что
писала тексты к комиксам для издателя Неда Пайнса.
Книгу «Цена соли» она опубликовала под псевдонимом
и не признавалась в авторстве несколько десятков лет.
 
 
 
Чтобы ваши персонажи были небезразличны читателю,
прежде всего следует понять их вам самому: что двигает
ими, что они сделали бы в той или иной ситуации и что бы
сказали. Сомерсет Моэм писал:
О своих героях никогда не знаешь всего. И не все,
что вы знаете, отразится в уже законченной работе.
В книге «Если вы хотите писать» Бренда Уэланд отмеча-
ла:
Однажды кто-то спросил Ибсена, почему героиню
его «Кукольного дома» зовут Нора, и он ответил: «На
самом деле полностью ее имя – Элеонора, но Норой ее
называли с детства». То есть он знал всю ее жизнь, все
о ней с раннего детства, хотя в пьесе показаны всего
несколько часов ее жизни.
 
Исходный образ
 
Для многих авторов развитие замысла  – органический
процесс. Все может начаться с какого-то одного образа или
персонажа и вырасти в полноценную книгу. Вот как описы-
вает это Роуз Тремейн:
Дождливым днем в августе 1983  года я лежала на
кровати в гостиничном номере в  Бурже и видела сон
наяву. Мне привиделся мужчина средних лет, он стоял у
низкой каменной стены где-то в сельской местности. У
 
 
 
него были редеющие волосы песочного света. Выглядел
он усталым и меланхоличным. Мужчина смотрел в
ясное небо, где кружила огромная птица. Он узнал орла,
и любопытство сменило печаль. Орел все снижался
и снижался, потом подлетел к стене и сел на нее. И
тут человек улыбнулся, почувствовав себя отчаянно
счастливым. Он понял, что произошло какое-то чудо.
Такая последовательность образов, выражающая
идею внезапной трансформации, запредельности, стала
отдаленной основой моего романа «Сезон бассейна».
Это было то, что я называю «первой тайной» книги,
то, что, возможно, содержит самую суть романа,
если смысл этой тайны правильно истолкован. Это
часть процесса создания романа: воображение рождает
образы, а разум автора контролирует их, наполняет
смыслом и помещает в контекст.
Еще один пример приводит Томас Флеминг:
Мой последний роман «Часы счастья» начался с
одного слова – Мик. Потом Мик получил фамилию –
О’Дэй. Это имя продолжало пульсировать у меня в
сознании. Постепенно сформировался облик героя:
американец ирландского происхождения, не сумевший
оправиться после войны во  Вьетнаме, живущий с
друзьями в прибрежном городке в  Нью-Джерси, а
неподалеку живет вьетнамская женщина, которую
он любил. Теперь она беженка, неприкасаемая,
отчужденная навсегда.
Множество удивительных людей, которых упоминают эти
авторы, живут вокруг нас, достаточно лишь повнимательнее
 
 
 
посмотреть, словно бы наложить на действительность нуж-
ный фильтр. Вы, может быть, замечали, что, когда вы идете
в магазин за новым телевизором, мир вдруг переполняется
рекламой телевизоров. Как только телевизор куплен, рекла-
ма исчезает. На самом деле, конечно, реклама никуда не де-
вается, но вам она уже не нужна, и разум автоматически ее
отфильтровывает.
Точно так же я замечал, что, когда выхожу на улицу с фо-
тоаппаратом, все люди кажутся мне визуально интересными:
конечно, они такие же, как всегда, но с фотоаппаратом я спе-
циально ищу их. Иногда получается сделать снимок, порой
нет, но, наблюдая за людьми, я хорошо их запоминаю.
Характер человека определяется не только внешностью,
но и поведением. У меня есть знакомая, которая не может
провести и пяти минут, чтобы не начать проверять сооб-
щения на телефоне, и десяти, чтобы не зайти на страницу
в Facebook. В результате разговаривать с ней не самое при-
ятное занятие, но она станет для меня отличной моделью,
если я захочу создать самовлюбленного и беспокойного пер-
сонажа.
Вот как Итало Кальвино пользуется простыми, но яркими
описаниями, рассказывая нам о персонажах романа «Неви-
димые города»:
Вот проходит девушка, слегка покачивая бедрами и
зонтиком. Проходит женщина, одетая во все черное и
выставляющая напоказ свои года: в ее глазах под вуалью
 
 
 
можно прочесть беспокойство, а губы дрожат. Проходят
татуированный гигант, молодой человек с седыми
волосами, карлица, сестры-близнецы в коралловых
ожерельях. Между ними что-то пробегает, происходит
обмен взглядами так, словно пространство пересекают
линии, рисующие стрелы, звезды, треугольники, и
так до тех пор, пока за какую-то секунду все их
сочетания не оказываются исчерпанными и на сцене
не появятся другие действующие лица: слепец с
гепардом на поводке, придворная дама с веером из
страусиных перьев, эфеб, толстая женщина. Вот так, без
единого слова, взгляда, движения мизинца происходят
здесь встречи, обольщения, объятия, оргии тех, кто
укрывается от дождя под арками, толкается у базарных
палаток либо останавливается на площади, чтобы
послушать оркестр.
Рассмотрим два примера того, как классические авторы –
Чарльз Диккенс и Роберт Льюис Стивенсон – создали жи-
вых, осязаемых персонажей, любимых и по сей день.
 
«Большие надежды»
 
«Большие надежды» – это история сироты Пипа и его по-
пыток стать джентльменом. Как и во многих других романах
Диккенса, в этой книге значительное место отведено классо-
вым предрассудкам, преступлениям и амбициям. Роман пуб-
ликовался выпусками в 1860–1861 годах. Повествование ве-
 
 
 
дется от первого лица: Пип описывает примечательные со-
бытия своей жизни. Обратите внимание, как в коротком от-
рывке предмет одежды – передник миссис Джо – становится
ключом к ее характеру и как яркая, хотя и неправдоподобная
деталь (мытье теркой) помогает нам ясно увидеть героиню:
У моей сестры, миссис Джо, черноволосой и
черноглазой, кожа на лице была такая красная, что
я порою задавал себе вопрос: уж не моется ли она
теркой вместо мыла? Была она рослая, костлявая и
почти всегда ходила в толстом переднике с лямками
на спине и квадратным нагрудником вроде панциря,
сплошь утыканным иголками и булавками. То, что она
постоянно носила передник, она ставила себе в великую
заслугу и вечно попрекала этим Джо. Я, впрочем, не
вижу, зачем ей вообще нужно было носить передник
или почему, раз уж она его носила, ей нельзя было ни
на минуту с ним расстаться.
 
«Остров сокровищ»
 
«Остров сокровищ» впервые публиковался по главам в
журнале для детей Young Folks в 1881–1882 годы. Это был
первый успешный роман Стивенсона. Как отдельная книга
он был издан в  1883  году. Хотя произведение было заду-
мано как история взросления и предназначалось для под-
ростков, взрослые немедленно оценили его по достоинству.
 
 
 
«Остров сокровищ» часто экранизируют и ставят в театрах –
безусловно, прежде всего благодаря мастерству Стивенсона,
создавшего ярких персонажей. В этом отрывке из самого на-
чала книги юный рассказчик Джим Хокинс описывает при-
бытие Билли Бонса в трактир, хозяином которого был отец
мальчика. Обратите внимание на детали: черные поломан-
ные ногти, грязновато-белый шрам, просмоленная косичка,
засаленный кафтан – все это помогает нарисовать портрет
не самого приятного человека, от которого лучше держаться
подальше:
Я помню, словно это было вчера, как, тяжело ступая,
он дотащился до наших дверей, а его морской сундук
везли за ним на тачке. Это был высокий, сильный,
грузный мужчина с темным лицом. Просмоленная
косичка торчала над воротом его засаленного синего
кафтана. Руки у него были шершавые, в каких-то
рубцах, ногти черные, поломанные, а сабельный шрам
на щеке  – грязновато-белого цвета, со свинцовым
оттенком. Помню, как незнакомец, посвистывая,
оглядел нашу бухту и вдруг загорланил старую
матросскую песню, которую потом пел так часто:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.


Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Голос у него был стариковский, дребезжащий,


визгливый, как скрипучая вымбовка.

 
 
 
Мы можем и нарисовать себе Билли Бонса, и представить
себе его голос, то есть работают два органа чувств. Конечно,
людей судят и по их делам, так что мы получаем и описание
поведения Бонса:
И палка у него была, как ганшпуг. Он стукнул этой
палкой в нашу дверь и, когда мой отец вышел на порог,
грубо потребовал стакан рому.
Ром был ему подан, и он с видом знатока принялся
не спеша смаковать каждый глоток. Пил и поглядывал
то на скалы, то на трактирную вывеску.
Мы обращаем внимание и на то, что герои говорят. По-
слушаем же первые реплики Билли Бонса:
–  Бухта удобная,  – сказал он наконец.  – Неплохое
место для таверны. Много народу, приятель?
Отец ответил, что нет, к сожалению, очень немного.
– Ну что же! – сказал моряк. – Этот… как раз для
меня… Эй, приятель! – крикнул он человеку, который
катил за ним тачку.  – Подъезжай-ка сюда и помоги
мне втащить сундук… Я поживу здесь немного,  –
продолжал он.  – Человек я простой. Ром, свиная
грудинка и яичница  – вот и все, что мне нужно. Да
вон тот мыс, с которого видны корабли, проходящие
по морю… Как меня называть? Ну что же, зовите меня
капитаном… Эге, я вижу, чего вы хотите! Вот!
И он швырнул на порог три или четыре золотые
монеты.
–  Когда эти кончатся, можете прийти и сказать,  –
проговорил он сурово и взглянул на отца, как
 
 
 
начальник.
Очевидно подозрительный тип, правда? Он хочет знать,
много ли посетителей, и рад услышать, что их немного, хочет
наблюдать за проходящими судами – определенно ему есть
что скрывать, он пугает, но и сам напуган.
Все это достигается простым языком, который до сих пор
мы воспринимаем как великолепный, хотя прошло уже по-
чти два века.
 
Не забудьте об остальных
 
Хотя большую часть времени вы посвятите главным геро-
ям, Антон Павлович Чехов указывал и на необходимость со-
здания запоминающихся второстепенных персонажей:
Поневоле, делая рассказ, хлопочешь прежде всего
о его рамках: из массы героев и полугероев берешь
только одно лицо – жену или мужа, – кладешь это лицо
на фон и рисуешь только его, его и подчеркиваешь,
а остальных разбрасываешь по фону, как мелкую
монету, и получается нечто вроде небесного свода: одна
большая луна и вокруг нее масса очень маленьких
звезд. Луна же не удается, потому что ее можно понять
только тогда, если понятны и другие звезды, а звезды не
отделаны.

 
 
 
 
АНТОН ПАВЛОВИЧ ЧЕХОВ (1860–1904)
 
Самые известные произведения Чехова  – пьесы
«Дядя Ваня», «Три сестры» и «Вишневый сад». Он
написал множество рассказов, будучи при этом врачом
и не прекращая практики. Учась в школе, Чехов
однажды остался на второй год, завалив экзамен по
древнегреческому языку.
Чаще всего считают, особенно если речь идет о кино, что
первый герой, который появился на страницах или на экра-
не, и будет главным. Конечно, бывает много исключений, но
не забывайте, что у читателей и зрителей уже заранее сфор-
мированы стереотипы на этот счет. Так что старайтесь не на-
чинать повествование с какого-нибудь незначительного пер-
сонажа, если только его действия не влияют непосредствен-
ным образом на появление главного героя.
 
 
 
Описаний в теле- и киносценариях и пьесах гораздо мень-
ше, чем в романах, так что к ним нужно особенно внима-
тельно относиться.
Попробуйте развить в себе писательский образ мышле-
ния, если у вас он еще не сформировался. Постоянно про-
являйте интерес к загадочным обрывкам чужих разговоров
и людям, чьи поступки неожиданны. Вот, например, к чему
стоит отнестись с особым вниманием:

• необычный стиль в одежде или необычные сочетания в


ней;
• примечательное построение фразы;
• особые позы или походка и то, что они означают;
• то, как люди обращаются с обслуживающим персоналом
(официантами, таксистами и т. д.);
• то, как люди реагируют на комплименты;
• сильные запахи, ассоциирующиеся с конкретным чело-
веком: парфюм, сигаретный дым, чистящие средства, зрелые
фрукты.

Нужно не только уметь описать своих героев, но и хорошо


понимать, что они могут сделать, а что нет. Это тема следу-
ющей главы.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. В следующий раз, когда вы пойдете,
 
 
 
например, в магазин или по другим делам, поставьте
себе целью найти по меньшей мере одного интересного
человека. Выберите в нем одну деталь: протертые
туфли, слишком большую сумку, множество колец на
пальцах.
Пусть воображение поможет вам получить из этой
детали целый рассказ о том, что это за человек. Может
ли этот мужчина в протертых туфлях позволить себе
купить новую пару? Нет, потому что он больше года
назад лишился работы. Он выглядит как типичный
сотрудник офиса  – где он работал? Его уволили?
Почему? Может быть, случился служебный роман,
который вышел из-под контроля?
Если вы уже что-то творите, настройте себя на
то, чтобы заметить деталь, которая впишется в
вашу текущую работу. Эту деталь можно незаметно
сфотографировать или же записать в блокнотик.
Поступайте так раз в день, и скоро это превратится в
привычку и будет доведено до автоматизма.

 
 
 
 
6. Что бы они сделали?
 
Дебора Моггак в отношении своих героев пользуется под-
ходом «А что если?..»:
Чтобы понять, насколько мой герой жизнеспособен,
я представляю его в различных ситуациях: например,
как он застрял в лифте или скачет на лошади. Ситуация
может быть любой. И если это удачный персонаж, то я
четко понимаю, как он себя поведет. После этого я могу
поставить себя на его место и описывать его действия.
Это соотносится и с советом Андре Жида:
Плохой романист создает своих героев; он
направляет их и заставляет говорить. Настоящий же
романист слушает их и смотрит, что они делают;
он слышит их голоса еще до того, как с ними
познакомится.
Я впервые увидел такой подход в действии, когда брал ин-
тервью у сценариста Элвина Сарджента, который писал сце-
нарии «Обыкновенных людей», «Джулии» и, уже в возрасте
за восемьдесят, фильмов о Человеке-пауке. Я увидел у него
на столе кипу бумаги и спросил, что это. Он ответил, что это
черновики к следующему сценарию. Там было листов три-
ста, и я спросил, не готовит ли он какую-то эпопею. «Нет, –
объяснил он, – я просто хочу узнать поближе своих героев –
пишу сценки, где они что-то делают». Какие-то сцены имели
 
 
 
отношение к сюжету, а какие-то вовсе к нему не относились.
Это был его способ знакомства с персонажами.
Иногда поиск нужного персонажа напоминает анализ ре-
зюме при приеме на работу. Энн Камминс рассказывает:
Для романа «Урановый концентрат» я  отбирала
героев, которых было бы интересно описывать. В
детстве я выдумывала себе друзей: очень реалистичных,
хоть и воображаемых. С ними всегда было интересно
играть. Мне нравятся порочные типажи. Получается
так, что, когда я работаю над персонажами, они всегда
начинают мне нравиться, даже если это злодеи. Все они
кажутся мне очень человечными.
Рик Муди утверждает:
Когда я чувствую, что никак не могу понять
героя, я представляю себе, что беру у него интервью.
Лучше всего это работает, если не использовать потом
никакого фактического материала из этого интервью.
Какие ковры предпочитает мой герой: небольшие или
на всю комнату? Плела ли когда-нибудь героиня
интриги против сослуживцев? Насколько персонаж
склонен жульничать при заполнении налоговой
декларации? Задавать такие вопросы своему герою
действительно интересно, и это помогает еще и
представить себе особенности его голоса. Голос значит
для развития персонажа столько же, сколько грим
и одежда для актеров. Голос оправдывает намерение
создавать, стирает искусственность. И когда вы лучше
 
 
 
узнаете героев, становится ясно, что в разных
обстоятельствах они будут действовать по-разному.
Лев Толстой писал:
Одно из самых обычных и распространенных
суеверий то, что каждый человек имеет одни свои
определенные свойства, что бывает человек добрый,
злой, умный, глупый, энергичный, апатичный и  т.  д.
Люди не бывают такими… Люди как реки: вода во всех
одинаковая и везде одна и та же, но каждая река бывает
то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая,
то холодная, то мутная, то теплая. Так и люди. Каждый
человек носит в себе зачатки всех свойств людских и
иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто
совсем непохож на себя, оставаясь все между тем одним
и самим собою.

 
 
 
 
ЛЕВ ТОЛСТОЙ (1828–1910)
 
Среди книг Толстого «Война и мир», «Анна
Каренина» и «Смерть Ивана Ильича». Он был
отлучен от  Русской православной церкви из-за
радикальных взглядов, которые выражал в своих
произведениях. Творчество Шекспира он считал
скучным и отвратительным, но в старости перечитал все
пьесы Шекспира, чтобы узнать, не изменилось ли его
мнение о них. Этого не произошло.
 
Меняются ли они со временем?
 
В сценариях часто делается акцент на так называемой эво-
люции художественного образа, то есть изменениях, которые
происходят в персонаже и его системе ценностей в ходе сю-
жета по мере изменения обстоятельств.
Эволюция главного героя характерна и для многих книг.
Классический пример  – это Эбенезер Скрудж из  «Рожде-
ственской песни в прозе». Сначала это жалкий мизантроп,
но потом, столкнувшись с рождественскими призраками, он
превращается в доброго и щедрого человека. Мы вернемся к
этому образу в одной из следующих глав. Но сейчас, навер-
ное, вам интереснее было бы поговорить о том, как меняет-
ся главный и другие герои от страницы к странице. Если та-
 
 
 
кое происходит, то ответы на вопрос «Что бы он сделал, если
бы…» будут различаться в начале и в конце вашего романа,
рассказа или киносценария.
Еще один способ проникновения в душу героя – осозна-
ние его желаний и потребностей – рассмотрим в следующей
главе.
От советов к делу!
К  ДЕЛУ. Представьте себе, что герой согласился
с вами побеседовать. Найдите спокойное местечко и
выделите пятнадцать-двадцать минут. Закройте глаза
и вообразите, что напротив сидит ваш персонаж.
Откройте глаза настолько, чтобы запомнить вопросы
интервью, закройте их снова, задавайте вопросы (вслух
или про себя) и представьте себе, что герой вам
отвечает. Если на какой-то вопрос персонаж не хочет
отвечать, двигайтесь дальше (порой то, о чем они
молчат, еще более красноречиво, чем то, о чем они
говорят). Записывайте ответы в ходе беседы или в ее
конце.

• Как бы ты описал свое детство?


• Кем в детстве ты хотел стать?
•  Извлек ли ты какой-нибудь урок или мораль из
жизни отца? Матери? Что, по твоему мнению, важнее
всего в жизни?
•  Каким своим поступком ты гордишься больше
всего?
• Чего ты больше всего стыдишься?
 
 
 
• Чего ты боишься?
• Как далеко ты можешь зайти, защищая дорогих для
тебя людей?
•  Есть ли в твоей жизни что-нибудь такое, что ты
сделал бы сейчас по-другому?
• Если да, то как именно?
• Кем ты восхищаешься и почему?
• Кого ты презираешь и почему?
• Какова твоя самая сильная сторона?
• В чем твои слабые стороны?
•  Какими словами, по твоему мнению, люди будут
вспоминать тебя после смерти? Какую память о себе ты
хотел бы оставить?

Конечно, можно добавлять и собственные вопросы,


особенно если они имеют непосредственное отношение
к сюжету вашей книги.
Можно также представить, как герой реагировал бы
на различные ситуации из книг, которые вы читали.
Например, в «Любви во время чумы»2 Габриэля Гарсиа
Маркеса мы читаем:
В шесть утра, совершая последний обход, ночной
сторож заметил на двери дома записку: «Дверь не
заперта, войдите и сообщите в полицию».
Последовал бы ваш герой этим указаниям? Или же

2
 Издана на русском языке: Габриэль Гарсиа Маркес. Любовь во время чумы.
М.: АСТ, Астрель, 2011. – 512 с. Прим. ред.
 
 
 
предложил бы войти кому-то другому, или вообще
прошел бы мимо, предпочтя не связываться?
Снова отмечу, что цель всего этого  – не
обязательно создать материал для непосредственного
использования. Это скорее поможет лучше понять
те характеры, которых вы создаете. Можно выбирать
собственные ситуации, но вот несколько для начала.
Проще всего, наверное, будет представлять их с
закрытыми глазами. Это поможет почувствовать
реакцию персонажа, а не решить за него, какой она
будет. Если ничего не приходит в голову, переходите к
следующей ситуации.
Итак, что бы сделал ваш герой, если бы:

•  увидел, как подросток совершает кражу в


магазине?
• к нему обратился за помощью бездомный?
• выиграл кучу денег в лотерею?
• нашел бумажник или кошелек, набитый деньгами
(и содержащий данные о владельце)?
• стал свидетелем нападения на пожилого человека?
•  вынужден был выбирать между тем, чтобы
подвергнуться риску самому или отправить рисковать
лучшего друга?
• должен был спасти ровно одну вещь из горящего
дома?
• его попросили выступить на передаче вроде «Мы
ищем таланты»?
• нашел насекомое в супе, поданном в ресторане?
 
 
 
•  встретил знаменитого актера, которым
восхищается?
• застрял бы один в лифте?
• был ложно обвинен в преступлении?
• ему сообщили, что через три месяца он умрет?

Более сложная версия упражнения  – представить


себе двух героев, которые вместе попадают в такую
ситуацию. Допустим, они нашли набитый купюрами
кошелек. Придут ли они к согласию по поводу того,
что надо делать? Если нет, какие аргументы каждый
приведет в защиту своей позиции?

 
 
 
 
7. Что им нужно и почему
это сложно понять
 
Вот полезный вопрос, который к тому же предполагает пе-
реход к делу: чего хочет ваш персонаж?
Курт Воннегут говорил:
Когда я преподавал литературное творчество, я
говорил студентам, что их персонажи в самом
начале книги должны чего-то очень сильно желать,
хотя бы стакан воды. Даже герои, парализованные
бессмысленностью современной жизни, все равно
иногда должны пить воду.
Джош Эммонс приводит несколько прекрасных примеров
на этот счет:
Большинство выдающихся героев чего-то хотят. Они
хотят отомстить белому киту, из-за которого остались
без ноги. Они хотят секса с нимфетками. Они хотят
жениться или выйти замуж. Они хотят разрушить
золотую клетку всемирного зла. Они хотят найти хоть
кого-то, кто не был бы лицемерен. Они хотят честно
жить и совершать подвиги в качестве странствующего
рыцаря. Они хотят, чтобы их похвалили их лукавые
дочери. Они хотят вернуться домой с войны… Короче
говоря, они хотят того, чего не имеют (или считают, что
не имеют), и попытки добиться этого у нас вызывают
 
 
 
интерес к ним и сопереживание. Хотя исключения из
этого правила есть (бывают герои, которые довольны
тем, что есть, и ничего не предпринимают, но их
замечательные размышления или другие качества
делают их убедительными), обычно оно справедливо.
Если желания ваших персонажей легко удовлетворить,
конфликта не будет; без конфликта же обычно не получает-
ся сюжета, по крайней мере такого, который проходит через
всю книгу или сценарий (в отличие от рассказа). Если же
что-то стоит на пути желаний ваших героев, а читатель, как
и сами герои, заинтересован в исполнении этих желаний, то
велики шансы, что завязка хорошей книги удалась.
Драматург Дэвид Мэмет написал памятку для сценари-
стов телесериала «Отряд “Антитеррор”», исполнительным
продюсером которого он был. Позднее памятка появилась
на сайте movieline.com. Весь текст был написан заглавными
буквами, но я, пожалуй, не буду на вас «кричать». Вот часть
памятки – объясняющая, что такое драматизм:
Каждая сцена должна быть драматична, то есть герой
должен иметь простую, непосредственную, жизненно
важную потребность, которая заставляет его появиться
на сцене. Именно она объясняет, почему герой
оказывается здесь. Она определяет содержание сцены.
Попытки героев удовлетворить эту потребность в конце
эпизода закончатся неудачей – это завершит эпизод и
при необходимости оправдает следующую сцену. Все
вместе эти попытки в течение серии создают сюжет.
 
 
 
Если персонаж не стереотипен, его побуждения могут
быть противоречивыми, то есть его желания могут взаимно
исключать друг друга. Айн Рэнд отмечает:
Я хотела бы подчеркнуть, что в герое могут бушевать
самые ужасные противоречия и внутренние конфликты,
но его характер при этом должен быть достоверным.
Нужно так отбирать его действия, чтобы читатель
понял: «Вот в чем проблемы этого персонажа».
Например, в поведении Гейла Винанда в течение
действия романа «Источник» есть противоречия, но
эти противоречия легко объяснимы. Если поведение
персонажа противоречиво, то сказать «Я его понимаю»
значит «Я понимаю, что лежит в основе его поступков».

 
АЙН РЭНД (1905–1982)
 
Самые известные книги Айн Рэнд  – «Источник»,
«Атлант расправил плечи» и «Мы, живые». Подростком
 
 
 
в Крыму она учила читать неграмотных солдат Красной
армии. Прежде чем стать писателем, Рэнд работала
в  Голливуде  – сначала вне штата, а затем штатным
сценаристом. Ее первый сценарий был продан в
1932 году, но фильм по нему так и не сняли. Причина –
элементы антисоветской пропаганды.
Посмотрим, как та же дилемма выглядит в случае капита-
на Ахава, героя Германа Мелвилла.
 
«Моби Дик»
 
Капитан Ахав – прекрасный пример героя, которого со-
трясают внутренние противоречия. Это достойный человек,
но его одержимость белым китом затмевает все остальное.
Мелвилл готовит нас к знакомству с Ахавом, когда Измаил
просит о встрече с ним. Ему говорят:
Вряд ли это тебе сейчас удастся. Я сам не знаю
толком, что там с ним такое, но только он все время
безвыходно сидит дома. Наверное, болен, хотя с виду
не скажешь. Собственно, он не болен; но нет, здоровым
его тоже назвать нельзя. Во всяком случае, юноша, он
и меня-то не всегда желает видеть, так что не думаю,
чтобы он захотел встретиться с тобой. Он странный
человек, этот капитан Ахав, так некоторые считают,
странный, но хороший. Да ты не бойся: он тебе очень
понравится. Это благородный, хотя и не благочестивый,
не набожный, но божий человек, капитан Ахав; он
 
 
 
мало говорит, но уж когда он говорит, то его стоит
послушать. Заметь, я предуведомил тебя: Ахав человек
незаурядный; Ахав побывал в колледжах, он побывал
и среди каннибалов; ему известны тайны поглубже,
чем воды морские; он поражал молниеносной острогой
врага могущественнее и загадочнее, чем какой-то там
кит. О, эта острога! Пронзительнейшая и вернейшая на
всем нашем острове! Да, он  – это не капитан Вилдад
и не капитан Фалек; он – Ахав, мой мальчик, а как ты
знаешь, Ахав издревле был венценосным царем!
Отметьте все противоречия: он не болен, но и здоровым
его назвать нельзя. Благородный, хотя и не благочестивый,
побывал в колледжах и среди каннибалов. Мелвилл сразу
вводит Ахава как человека, который сражается сам с собой
не меньше, чем с огромным китом.
Возможно, крайний случай героя с противоречивыми им-
пульсами – это доктор Джекил, который в итоге вообще пре-
вращается в мистера Хайда. Как я уже упоминал, повесть
родилась из сновидения Роберта Стивенсона. Традиционно
считается, что жена Стивенсона предложила ему подчерк-
нуть аллегорическую природу книги, после чего он сжег пер-
вый черновик и начал заново. Стивенсон написал книгу за
неделю – некоторые утверждают, что не без помощи кокаи-
на. Несколько недель он редактировал и шлифовал повесть,
которая в 1886 году вышла отдельной книгой в США и Ве-
ликобритании и сразу стала популярной.
 
 
 
 
Желания и потребности
 
Зачастую налицо конфликт между тем, чего герои хотят,
и тем, что им нужно. Случается, мы не понимаем того, что
нам действительно нужно, а вместо этого тратим всю энер-
гию на удовлетворение наших желаний. Например, мужчина
средних лет хочет вернуть себе молодость и тратит кучу де-
нег на спортивный автомобиль, пересадку волос и юную лю-
бовницу, хотя на самом деле ему просто нужно признать, что
он стареет. Или же герой хочет таких отношений, которые на
самом деле нежелательны или невозможны, как, например,
в «Больших надеждах» Диккенса. Вот как Пип, главный ге-
рой этого романа, впервые встречает Эстеллу:
Она все время называла меня «мальчик» и говорила
обидно-пренебрежительным тоном, а между тем она
была примерно одних лет со мной. Но выглядела она,
разумеется, много старше, потому что была девочка,
и очень красивая и самоуверенная; а  на меня она
смотрела свысока, точно была совсем взрослая, и
притом королева.
Когда мисс Хэвишем приказывает Эстелле поиграть с Пи-
пом, Эстелла говорит:
С этим мальчиком! Но ведь это самый
обыкновенный деревенский мальчик!

 
 
 
Пип замечает:
Мне показалось – только я не поверил своим ушам, –
будто мисс Хэвишем ответила:
– Ну что же! Ты можешь разбить его сердце!
В голливудском фильме этот конфликт растянулся бы на
полтора часа, и все это постепенно закончилось бы любо-
вью до гроба. Мир Диккенса, вероятно, более реалистичен,
и история заканчивается так же плохо, как начиналась. Пипу
следовало бы знать, что ему нужна женщина, которая была
бы способна его любить, но он настолько ослеплен своими
желаниями, что не замечает очевидного. Точно так же пси-
холог, вероятно, установил бы, что капитану Ахаву, вместо
того чтобы желать мести, нужно принять свое увечье и нала-
дить существование. Хоть для счастливой жизни это и хоро-
шая идея, для художественного произведения она, конечно,
не годится.
Найти яркий разрыв между нуждами и желаниями ваше-
го героя и подчеркнуть эти противоречивые устремления –
один из способов создать убедительную книгу.
 
От советов к делу!
 
Изучить нужды и желания вашего героя можно,
например, с помощью иерархии потребностей, которая
была приведена психологом Абрахамом Маслоу в
работе 1943  года «Теория человеческой мотивации».
 
 
 
В ней предлагается несколько стадий роста людей и
объясняется, чего мы хотим на каждом уровне. Часто
эту схему представляют в виде пирамиды из нескольких
уровней. В ее основании лежат физиологические
потребности: это дыхание, еда, секс, сон и другие
основные функции организма. Следующий уровень  –
это потребность в безопасности: базовая защищенность
самого человека, его семьи, дома и  т.  д. Третий
уровень  – это потребность в принадлежности и
любви, в хороших отношениях с семьей, супругом
или партнером и друзьями. Выше расположены
потребности в оценке: желание быть уважаемым и
уважать самого себя, чувствовать свои достижения,
осознавать собственную ценность для общества. На
вершине же пирамиды, на самом верхнем уровне,
находится то, что Маслоу называл самоактуализацией.
Это царство творчества, духа и морали. Он считал, что
потребности нижних уровней следует удовлетворить до
того, как мы сможем позаботиться об удовлетворении
высших.
Во многих произведениях герои действительно
поступают в соответствии с этой иерархией: сначала
само их существование ставится под угрозу, но
постепенно перед ними встают проблемы высшего
порядка. Например, такое происходит со многими
героями Диккенса. С другой стороны, Кафка часто
имеет дело с персонажами, которые приближаются к
верхушке пирамиды, показывая, как легко и быстро
их можно отбросить на нижние уровни, причем они
 
 
 
даже не успевают понять, чем же они заслужили такое
падение (если вообще хоть как-то заслужили).

К  ДЕЛУ. Подумайте, на каком уровне пирамиды


Маслоу находится в начале произведения ваш герой.
Насколько он доволен сложившейся ситуацией? Желает
ли он добиться чего-то большего? Подумайте, как
развитие сюжета влияет на героя: будет ли он
перемещаться вверх или вниз по пирамиде? Насколько
ваш герой несет ответственность за происходящие с
ним изменения? Как он к ним относится? Что он делает,
чтобы противостоять им или ускорить их?
 
Создание сложных образов персонажей
 
Хотя рассматривать героев с точки зрения их желаний и
нужд и конфликтов между первым и вторым полезно, можно
заглянуть поглубже в их душу, чтобы найти добро и зло, ко-
ренящееся в их природе. Только в слабых книгах есть абсо-
лютно положительные герои и злодеи с совершенно черной
душой.
Бен Нюберг считает так:
Иногда писатели вынуждают героев к
неестественному поведению, чтобы что-то доказать,
кому-то отомстить или просто выпустить пар…
Но божественная способность создавать людей
предполагает столь же высокую ответственность,
 
 
 
необходимость понимать их и показывать их
справедливо и с состраданием.
Обычное оправдание злодейства героя – его безумие. Это
решение проблемы писатель Нюберг отвергает:
Даже чудовища должны руководствоваться в своем
поведении не просто дикой злобой. Самое ужасное
распутство, разврат персонажа хороший писатель
способен объяснить, даже «оправдать» естественными
причинами… Еще одно очень частое «превышение
писательских полномочий» состоит в том, чтобы
сослаться в свое оправдание на безумие героя. Хотя
в реальном мире это оправдание убедительно, но на
суде художественной литературы это жалкая уловка…
В безумии героя всегда есть метод.
Впрочем, в доказательство того, что у каждого правила
есть исключения, вспомним миссис Дэнверс, героиню рома-
на Дафны дю Морье «Ребекка», опубликованного в 1938 го-
ду и сразу же начавшего пользоваться огромным успехом.
В случае с миссис Дэнверс места для сомнения почти нет.
Вот отрывок из описания первой встречи миссис де Винтер
с экономкой, которая впоследствии едва не доведет ее до са-
моубийства:
–  Это миссис Дэнверс,  – сказал Максим, и она
начала говорить, все еще не вынимая из моей руки эту
свою мертвую руку и ни на секунду не сводя с меня
ввалившихся глаз, так что я не выдержала и отвела в
 
 
 
сторону свои, чтобы не встречаться с ней взглядом, и
тогда ее рука дрогнула в моей, к ней вернулась жизнь, а
я ощутила неловкость и стыд.
Миссис де Винтер роняет перчатки. Миссис Дэнверс под-
бирает их.
Она наклонилась, чтобы мне их подать, и, когда
передавала их мне, я увидела на ее губах презрительную
улыбку и догадалась, что она считает меня плохо
воспитанной.
Миссис Дэнверс до безумия обожает первую жену Макси-
ма де Винтера Ребекку, и это особенно удивляет нас, когда
мы узнаем, насколько порочна на самом деле та была – по
крайней мере, по отношению к мужу. Может быть, она хо-
рошо относилась к прислуге. Актриса Анна Мэсси, которая
играла миссис Дэнверс в телевизионной версии «Ребекки»,
предполагала, что экономка, возможно, испытывала к Ребек-
ке сексуальное влечение. В статье в газете The Guardian Мэс-
си писала:
Я не знаю, была ли миссис Дэнверс латентной
лесбиянкой. Но она определенно слепо и безоговорочно
была влюблена в  Ребекку. Книга переполнена
сексуальными символами  – щетка для волос и
пеньюар, тщательно разложенные на кровати. Конечно,
манипулировать эмоциями миссис де  Винтер для
миссис Дэнверс легко, потому что, как сказал
бы  Маслоу, миссис де  Винтер не может добраться
до уровня потребности в оценке и не чувствует
 
 
 
защищенности. Это хороший пример того, как важно
сравнить жертву и охотника, чтобы сделать их
отношения правдоподобными и убедительными.
Герой, к которому мы относимся со смешанными чувства-
ми, который, подобно нам самим, имеет хорошие и дурные
качества, часто наиболее интересен, особенно если это глав-
ный герой.
Розеллен Браун говорит:
Для меня персонаж обычно становится интересен,
когда демонстрирует свою противоречивость.
Отвергаем ли мы  Лира, когда он допускает свою
роковую ошибку? Обвиняем ли мы Гурова из чеховской
«Дамы с собачкой» за то, что он распутник  –
развратный, неискренний человек, который вовлек ни
в чем не повинную замужнюю женщину в любовную
связь, которая, вероятно, принесет многие страдания
многим людям? Хотя Элизабет из  «Гордости и
предубеждения» – само совершенство, Эмма из другого
романа Джейн Остин вовсе им не является.
Ни один писатель не может игнорировать темную сторону
жизни. Чехов писал:
Для химиков нет ничего на земле нечистого.
Литератор должен быть так же объективен, как химик;
он должен отрешиться от житейской субъективности
и знать, что навозные кучи в пейзаже играют очень
почтенную роль, а злые страсти так же присущи жизни,
как и добрые.
 
 
 
Он даже развивал эту мысль:
Художественная литература потому и называется
художественной, что рисует жизнь такою, какова она
есть на самом деле. Ее назначение – правда безусловная
и честная… Литератор не кондитер, не косметик, не
увеселитель; он человек обязанный, законтрактованный
сознанием своего долга и совестью; взявшись за гуж,
он не должен говорить, что не дюж, и, как ему ни
жутко, он обязан бороть свою брезгливость, марать свое
воображение грязью жизни… Он то же, что и всякий
простой корреспондент. Что бы Вы сказали, если бы
корреспондент из чувства брезгливости или из желания
доставить удовольствие читателям описывал бы одних
только честных городских голов, возвышенных барынь
и добродетельных железнодорожников?
 
«Эмма»
 
Вот главная героиня, в которой сочетаются хорошие и
дурные качества,  – Эмма из одноименного романа Джейн
Остин.
Сама писательница говорила об Эмме так:
Я собираюсь вывести героиню, которая не
понравится никому, кроме меня самой.

 
 
 
 
ДЖЕЙН ОСТИН (1775–1817)
 
Среди романов Остин  – «Гордость и
предубеждение», «Чувства и чувствительность»,
«Эмма». Сатирический стиль ее ранних книг
(их обычно называют «Ювенилия») сравнивают со
скетчами группы «Монти Пайтон». Только один
мужчина делал ей предложение; она согласилась выйти
за него замуж, но на следующий же день отозвала свое
согласие.
Остин так представляет Эмму, сразу отмечая недостатки,
которые позднее приведут к недопониманию и сердечным
горестям:
Эмма Вудхаус, красавица, умница, богачка,
счастливого нрава, наследница прекрасного имения,
казалось, соединяла в себе завиднейшие дары земного
 
 
 
существования и прожила на свете двадцать один год,
почти не ведая горестей и невзгод.
Младшая из двух дочерей самого нежного
потатчика-отца, она, когда сестра ее вышла замуж, с
юных лет сделалась хозяйкою в его доме. Ее матушка
умерла так давно, что оставила ей лишь неясную
память о своих ласках; место ее заступила гувернантка,
превосходная женщина, дарившая своих воспитанниц
поистине материнскою любовью.
Шестнадцать лет прожила мисс Тейлор в доме
мистера Вудхауса, более другом, нежели гувернанткой,
горячо любя обеих дочерей, но в особенности Эмму.
С нею у нее завязалась близость, какая чаще бывает
у сестер. Мисс Тейлор, даже до того, как формально
сложить с себя должность гувернантки, неспособна
была по мягкости характера принуждать и обуздывать;
от всякого намека на ее власть давно уже не осталось
и следа, они жили вместе, как подруга с подругой,
храня горячую обоюдную привязанность; Эмма делала,
что ей вздумается, высоко ценя суждения мисс
Тейлор, но руководствуясь преимущественно своими
собственными.
Здесь, правду сказать, и таился изъян в положении
Эммы; излишняя свобода поступать своевольно,
склонность излишне лестно думать о себе  – таково
было зло, грозившее омрачить многие ее удовольствия.
Покамест, впрочем, опасность была столь неприметна,
что Эмма ни в коей мере не усматривала в этом ничего
дурного.
 
 
 
У  Эммы нет дурных намерений. Ее основная ошибка в
том, что она переоценивает свои способности быть посред-
ником между людьми, понимать их чувства. Богатая и изба-
лованная, не испытывающая необходимости срочно выйти
замуж ради материальной обеспеченности, она легко вмеши-
вается в отношения других, из-за этого разбивается несколь-
ко сердец. Эмма удивительно сложный персонаж, ее дей-
ствия несут боль людям. Это замечательный пример того,
что главная героиня не обязана быть положительной, она да-
же не обязана постоянно нравиться, но должна быть доста-
точно интересной, чтобы удерживать внимание.
Часто именно ошибки героя делают его привлекательным
для читателя.
 
Создание сложных образов
в кино и на телевидении
 
Создавать сложные образы в кино и на телевидении тяже-
ло: мысли героев сложно передать иначе, чем с помощью го-
лоса за кадром. Когда сценарий талантливого автора попада-
ет к талантливому режиссеру, который работает с талантли-
выми актерами, эту проблему можно решить, но и то с тру-
дом. В случае с массовыми художественными фильмами воз-
никает и другая проблема, на которую указывает сценарист
Пол Шредер:
 
 
 
В современной Америке хуже всего пишут для
кино, а лучше всего – для телевидения, например для
таких сериалов, как «Клан Сопрано». Дело в том, что
сценарии для телевидения рассказывают о людях и их
поведении, а не о путешествии к центру Земли. Кино
все меньше и меньше имеет отношение к хорошей
литературе и все больше превращается в зрелище, так
что роль сценариста становится менее важной. Самые
интеллектуальные диалоги в боевиках – это, например:
«Смотри, он приближается!» – или: «Беги, беги, беги!»
Впрочем, затем он более оптимистично добавляет:
Но по мере того как экраны становятся меньше  –
национальное и кабельное телевидение, компьютеры,
мобильные телефоны, – зрелищность становится менее
важной. Так что возрастает значение сценариста.
Содержание понятия «злодей» на телевидении изменяет-
ся наиболее наглядно. Мой коллега, сценарист и преподава-
тель Тони Макнабб, говоря о сериалах «Декстер» (о серий-
ном убийце) и «Щит» (о коррумпированном полицейском),
отмечает:
Нам всегда нравятся четко очерченные персонажи –
например, замкнутые копы, секретные агенты и
психопаты  – и в литературе, и в игровых фильмах.
Безжалостные и аморальные герои придуманы не вчера,
в отличие от нашего отношения к ним. Одно дело, когда
такой герой главный в книге или фильме. Другое же –
когда этот герой постоянно фигурирует в телесериале…
 
 
 
Мы пускаем их в гостиную каждую неделю: они
преследуют наших врагов и убеждают нас в том, что мы
так же могущественны и опасны, как наши враги… Они
больше не антигерои, не иронический вызов нашим
моральным догмам, но скорее антиантигерои, которые
делают то, что и нужно делать в новом опасном
мире, где модифицируется представление о морали и
создаются новые мифы.
Порой говорят, что писатели, которые не могут создать
ярких отрицательных персонажей, просто боятся признать-
ся в собственных недостатках – отрицательных или деструк-
тивных сторонах своей личности. Карл Юнг писал об этом
так:
К сожалению, нет никаких сомнений в том, что
человек обычно не так добр, каким он себя считает или
каким хочет быть. У каждого из нас есть своя темная
сторона, и чем меньше она воплощается в сознательной
жизни индивида, тем она мрачнее и плотнее.
Изложение этого в литературе  – чтение или написание
книг – один из самых безопасных способов найти и, может
быть, нейтрализовать теневые стороны нашего «я». Возмож-
но, поэтому криминальные романы о серийных убийцах так
популярны.
Один из самых важных вопросов при создании образа, ко-
торый к тому же нечасто разъясняют в руководствах и посо-
биях, – это вопрос статуса персонажа. В следующей главе вы
 
 
 
узнаете, как он влияет практически на все его слова и дей-
ствия.
 
От советов к делу!
 
Если вы не прочь получше познакомиться со
своей темной (или, по  Юнгу, теневой) стороной, вот
несколько полезных упражнений для начала.

К  ДЕЛУ. Составьте список из десяти качеств,


которые больше всего не нравятся вам в других:
например, эгоизм, жадность, грубость, наглость.
(Составьте прямо сейчас, не дочитывая главу до конца.)
Список готов? Если да, то подумайте, не эти
ли качества вам больше всего не нравятся в себе
самом. Вспомните, не было ли случаев, когда их
проявляли именно вы. Психологи утверждают, что
людям свойственно не любить в других те самые
качества, которые, как мы полагаем, имеются у нас
самих.
Теперь придумайте персонажа, который обладает
некоторыми из этих качеств. Каким он будет? В какой
книге был бы уместен такой персонаж? Не будет ли он
хорошим антагонистом или даже полноценным злодеем
в сюжете?
Подумайте и об отрицательных сторонах личности
вашего главного героя. Не будет ли более
правдоподобным, если они будут проявляться чуть
 
 
 
ярче? Борется ли ваш герой с этими своими качествами,
препятствуют ли они ему в получении желаемого или
необходимого?

 
 
 
 
8. Статус персонажей
 
Найти свое положение в обществе или попытаться добить-
ся желаемого положения, статуса  – один из главных побу-
дительных мотивов поведения человека. Мастер импровиза-
ции Кит Джонстон в книге «Импро» пишет, что поиск ста-
туса – ключ к действиям людей. Некоторые хотят добиться
высокого положения в обществе, чтобы чувствовать превос-
ходство над остальными. Другие удовлетворены имеющим-
ся статусом. В предыдущей главе мы встречались с двумя
героями, для которых статус имел большое значение: мис-
сис Дэнверс, чья должность экономки обычно подразумева-
ет невысокое положение в обществе, сумела вызвать ощуще-
ние неполноценности у ее новой хозяйки, миссис де Винтер,
постоянно ощущавшей тревогу.
Возможно, вам встречались яркие примеры людей обоих
типов. Вы обсуждаете последний отпуск с коллегами, и по-
чему-то оказывается, что приверженец высокого статуса уже
побывал в том же месте и настаивает, что тогда было гораз-
до лучше. Человек же с низким общественным положением
завидует, что вы смогли позволить себе съездить в столь за-
мечательное место.
Иногда заявление, которое кажется свидетельством низ-
кого статуса, на самом деле выражает желание оказаться на
вершине страданий, которые не сравнить ни с чьими други-
 
 
 
ми.
У «Монти Пайтона» есть классический скетч: несколько
человек пытаются превзойти друг друга, рассказывая о своей
трудной юности. Когда один говорит, что в его доме была
дырявая крыша, через которую свободно лил дождь, другой
спрашивает: «Так у тебя была крыша?»
Конечно, статус может быть разным в зависимости от
обстоятельств: например, человек может занимать высокий
пост на работе, но быть в подчинении у жены.
Идею статуса можно наглядно представить на примере по-
ведения людей около билетного автомата на железнодорож-
ной станции. Если он не выдает билет, один пнет машину
что есть силы, а другой отойдет в сторонку, надеясь, что его
неудачи никто не заметил.
Более того, предметы, которыми люди себя окружают, то-
же дают представление об их статусе – или, по крайней ме-
ре, о том положении, которого они хотят достичь. Какие у
вашего главного героя часы: «Ролекс» или «Свотч»? На чем
он ездит: на «Порше» или «Смарте»?
Джонстон пишет:
Когда вы осознаете, что общественное положение
сквозит в каждом звуке и жесте, то будете по-
иному воспринимать весь мир, и это понимание,
вероятно, останется с вами навсегда. Я считаю, что
все выдающиеся актеры, режиссеры и драматурги
сразу же интуитивно улавливают изменения статуса,
 
 
 
которые управляют человеческими отношениями.
Такой способности воспринимать мотивы, лежащие
в основе обычного человеческого поведения, однако
же, можно научиться. Хорошая пьеса отличается как
раз тем, что в ней искусно показан статус каждого
действующего лица и то, как он меняется.
 
От Шекспира к Бэзилу Фолти
 
Приглядитесь на этот предмет к любой пьесе Шекспира.
В «Макбете», например, именно стремление занять высшее
положение в обществе толкает Макбета и его жену на роко-
вой путь. Когда Макбет слышит, что ведьмы называют его
Кавдорским таном (звание, которое он может и в самом деле
когда-то обрести) и королем (титул, который принадлежит
Дункану), он сначала не может поверить и спрашивает:

Вещуньи, вы еще не все сказали.


Я – Гламис, раз отец мой Синел умер,
Но я не Кавдор, ибо тан Кавдорский
Живет и благоденствует. А стать
Шотландским королем мне вряд ли легче,
Чем Кавдором. Откуда почерпнули
Вы мысли столь нелепые? К чему
Приветом вещим в выжженной степи
Вы нас остановили? Отвечайте.

 
 
 
Они больше ничего не говорят. Когда же он узнает, что
тан Кавдора оказался предателем и король лишил его зва-
ния, передав его Макбету, тому и другое предсказание ведьм
кажется более правдоподобным. Однако его жену перспек-
тива того, что муж непременно сделается королем, греет еще
больше. Она только боится, что он не готов пойти кратчай-
шим путем – убить короля. И действительно, Макбет гово-
рит, что титула Кавдорского тана ему достаточно:

Оставим это дело. Он меня


Так отличил, что я в глазах народа
Облекся золотым нарядом славы.
Хочу пощеголять я в новом платье,
А не бросать его.

Леди Макбет, однако, не удовлетворена текущим поло-


жением. Усомнившись в мужестве супруга  – а это прямое
оскорбление его статуса, – она заставляет мужа совершить
убийство. С развитием сюжета их относительный статус ме-
няется, и все мерзости, что они вынуждены совершать во
имя нового положения Макбета, приводят действие к жесто-
кому финалу.
В «Короле Лире» обида героя на то, что его дочь Корне-
лия не желает столь же велеречиво выразить ему признание
любви, что и две другие дочери, приводит Лира к решению
лишить ее наследства. Другие дочери льстят ему, но втайне
считают глупым стариком. Как только они получают жела-
емое, то перестают притворяться, что уважают отца, и его
 
 
 
прежний статус рушится, а на сцену в борьбе за власть вы-
ходят другие персонажи.
Стремление к более высокому положению лежит в осно-
ве сюжета романа, который многие считают одним из луч-
ших в истории литературы, – «Мадам Бовари». Эмма Бова-
ри под влиянием романтических книг и от скуки, навеянной
семейной и провинциальной рутиной, пускается в интрижки
и идет на безрассудные траты, чтобы наполнить жизнь при-
ключениями – сделать ее такой, о которой она мечтает. Фло-
бер дает это понять, еще когда описывает Эмму в юности:
Она привыкла к мирным картинам, именно поэтому
ее влекло к себе все необычное. Если уж море,
то чтобы непременно бурное, если трава, то чтобы
непременно среди развалин. Это была натура не
столько художественная, сколько сентиментальная, ее
волновали не описания природы, но излияния чувств, в
каждом явлении она отыскивала лишь то, что отвечало
ее запросам, и отметала как ненужное все, что не
удовлетворяло ее душевных потребностей.
Современный трагический пример можно найти в «Смер-
ти коммивояжера» Артура Миллера. Его герой Вилли Ло-
ман постепенно осознает, что применяемые им методы про-
даж вышли из моды, а с ними ушли и его мечты о высоком
положении. Его жена не может смириться с тем, что ее му-
жем люди пренебрегают только потому, что он стар и больше
не может достигать тех результатов, к которым привык. Она
 
 
 
обращается к сыну Бифу с такими словами:
Я не говорю, что твой отец такой уж
необыкновенный человек. Вилли Ломен не нажил
больших денег. О нем никогда не писали в газетах.
У него не самый легкий на свете характер… Но он
человек, и сейчас с ним творится что-то ужасное. К
нему надо быть очень чутким. Нельзя, чтоб он так
ушел в могилу… Словно старый, никому не нужный
пес… Чуткости заслуживает этот человек, понимаешь?
Ты назвал его сумасшедшим… многие думают, что он
потерял рассудок. Не надо большого ума, чтобы понять,
в чем тут дело. Он просто выбился из сил. Маленький
человек может выбиться из сил так же, как и большой.
В марте будет тридцать шесть лет, как он работает
для своей фирмы. Он открыл для их товаров совсем
новые рынки, а когда он постарел, они отняли у него
жалованье. А чем они хуже его собственных детей?
Когда он был молод, когда он приносил хозяину доходы,
хозяин его ценил. А теперь прежние друзья, старые
покупатели,  – они так любили его и всегда старались
сунуть ему заказ в трудную минуту, – все они умерли
или ушли на покой. Прежде он легко мог обойти за
день в  Бостоне шесть-семь фирм. А теперь стоит ему
вытащить чемоданы из машины и втащить их обратно,
как он уже измучен. Вместо того чтобы ходить, он
теперь разговаривает. Проехав тысячу километров, он
вдруг видит, что никто его больше не знает, он ни от
кого не слышит приветливого слова.
 
 
 
Вопросы статуса очень важны и в классическом сериа-
ле-ситкоме «Башни Фолти». Джон Клиз играет Бэзила Фол-
ти, хозяина гостиницы, приходящей в упадок. Он гордится,
что управляет отелем, но на самом деле им самим полностью
управляет его жена. Он не может сравниться с ней по поло-
жению и вымещает злость по этому поводу на бедняге Ману-
эле – официанте, который занимает самую низкую ступень-
ку в гостиничной иерархии. Юмор в основном порождается
ошибочными представлениями Фолти о своем высоком по-
ложении и его жалким поведением.
С другой стороны, когда он имеет дело с теми, кого счи-
тает аристократами, он готов легко пойти на унижения. В
серии «Влияние класса» он недоволен тем, что гость подпи-
сывается только фамилией, пока гость не поясняет: «Я лорд
Мелбери, так что обычно подписываюсь просто Мелбери».
После долгой паузы Бэзил говорит:
Мне так жаль, что я заставил вас ждать, ваша
светлость… Мои самые искренние извинения, прошу
меня простить. Скажите, могу ли я хоть что-то, хоть
что-то, что угодно для вас сделать? Что угодно!
Мелбери протягивает заполненную регистрационную
карту.
Бэзил. О, прошу вас, не утруждайте себя. (Берет
карту и выбрасывает.) Какой-то особый номер?
Одноместный? Двухместный? Апартаменты? Правда, у
нас нет апартаментов…
 
 
 
 
Возвыситься за счет других
 
Примеры того, как герой самоутверждается, принижая
статус остальных, можно найти в «Кукольном доме» Генрика
Ибсена. В одной из сцен к Норе приходит старая подруга –
бездетная вдова, которой отчаянно нужна работа:
Нора. Значит, одна-одинешенька. Как это должно
быть ужасно тяжело. А у меня трое прелестных детей.
Сейчас ты их не увидишь. Они гуляют с нянькой. Но ты
непременно расскажи мне обо всем…
Фру Линне. Нет, нет, нет, рассказывай лучше ты.
Нора. Нет, сначала ты. Сегодня я не хочу быть
эгоисткой. Хочу думать только о твоих делах. Но одно
все-таки мне надо сказать тебе. Знаешь, какое счастье
привалило нам на днях?
Фру Линне. Нет. Какое?
Нора. Представь, муж сделался директором
Акционерного банка!
Только подумайте, как это должно действовать на нервы!
Другая героиня Ибсена, Гедда Габлер, тоже обладает ред-
ким даром ставить людей на место, обычно довольно низкое.
Тесман, муж Гедды, хвалит новую шляпку своей милой тети
Юлиане. Она говорит, что купила ее, чтобы Гедде было не
стыдно показаться рядом с ней на улице. Она привезла Те-
сману и его любимые утренние туфли:
 
 
 
Тесман. Да, мне их ужасно недоставало. (Подходит
к ней.) Вот они, посмотри, Гедда!
Гедда (переходя к печке). Право, меня это мало
интересует.
Тесман (идя за ней). Подумай… тетя Рина сама
вышила их мне… лежа больная в постели! О, ты не
поверишь, сколько связано с ними воспоминаний!
Гедда (у стола). Не для меня же, собственно.
Позднее Гедда говорит, что не может ужиться со служан-
кой Бертой:
Гедда (указывая рукой). Посмотри, оставила тут на
стуле свою старую шляпку.
Тесман (испуганно роняя туфли). Гедда!
Гедда. Подумай… вдруг бы кто-нибудь вошел и
увидел?
Тесман. Но, Гедда же! Ведь это тетина шляпка!
Гедда. Да?
Фрекен Тесман (берет шляпу). Моя. И, собственно
говоря, вовсе не старая, милая фру Гедда.
Гедда. Признаюсь, я не разглядела ее хорошенько,
фрекен Тесман.
Фрекен Тесман (завязывая ленты шляпы). И,
сказать по совести, надета в первый раз.
Тесман. И какая нарядная, просто прелесть.
Фрекен Тесман. Так себе, так себе, дружок.
(Осматривается.) Зонтик?.. А, вот! (Берет зонтик.) И
это тоже мой… (Бормочет.) а не Берты.
Тесман. Новая шляпка и новый зонтик! Подумай,
 
 
 
Гедда!
Гедда. Очень красиво, прелестно.
Как видите, момент отстаивания своего положения может
иметь комический или драматический эффект и может мно-
гое сказать о персонаже без необходимости прибегать к пря-
мому описанию.
 
Изменение статуса
 
Многие комедии и драмы основаны на том, что человек,
обладающий высоким положением в обществе, оказывается
в ситуации, когда его статус низок, и наоборот. В мире кино
и телевидения это часто описывают выражением «рыба, вы-
тащенная из воды».
В фильме «Поменяться местами» сюжет как раз таков:
богач и бедняк меняются местами, что создает комедийный
эффект. Это хорошо работает и в драме: например, в клас-
сическом фильме «Слуга» Дирк Богард играет злокозненно-
го камердинера, который постепенно обретает полный кон-
троль над жизнью хозяина.
Еще один пример – библейская история Иова. Чтобы про-
верить, насколько любит его Иов, Бог разрушает его жизнь
и подвергает героя многочисленным ужасным испытаниям.
Многие детективные, криминальные и шпионские рома-
ны тоже основаны на изменении статуса: честного граждани-
на несправедливо обвиняют в убийстве или же он неожидан-
 
 
 
но оказывается обладателем микрочипа или карты памяти с
важнейшей информацией.
Одна из причин, по которым такая перемена положений
нравится читателю, – это то, что мы можем, как Бог в случае
с Иовом, узнать, каков герой на самом деле.
Обращают ли успешные писатели, создавая героев, вни-
мание на то, каковы они и их окружение на самом деле?
То, как они это делают, приемы и подводные камни этого
процесса мы рассмотрим в следующей главе.
 
От советов к делу!
 
Итак, вы проанализировали потребности и желания
своих персонажей. Теперь подумайте, как они
соотносятся с их стремлением к высокому или низкому
социальному статусу. Вот несколько вопросов, на
которые нужно прежде всего обратить внимание:

• Каков их статус, по их мнению?


• Каков их статус в глазах других?
• Если между ответами на первый и второй вопрос
есть расхождения, то воспользуетесь ли вы ими для
создания комического или трагического эффекта?
•  Каково положение ваших основных персонажей
друг относительно друга? Какое влияние это оказывает
на отношения между ними?
• Что выражает их реальный или желаемый статус?
 
 
 
•  Сделает ли изменение статуса персонажей более
интересными в глазах читателей, сможет ли поддержать
напряжение и конфликт в сюжете?
•  Есть ли в сюжете элементы смены ролей? Может
быть, стоит их ввести? Как бы отреагировали на
подобную ситуацию ваши герои?

 
 
 
 
9. Герой в зеркале
 
Каждый писатель часто сталкивается с двумя вопросами:
«У ваших героев есть реальные прототипы?» и «Ваш глав-
ный герой – это вы?» Обычный ответ – «Не совсем», но, ко-
нечно, личный опыт имеет большое значение.
Повествователь в «Невыносимой легкости бытия», кото-
рый пишет книгу, но его не стоит непременно отождествлять
с автором романа Миланом Кундерой (который вообще лю-
бит подобные игры), говорит:
Как я уже сказал, герои рождаются не как живые
люди из тела матери, а из одной ситуации, фразы,
метафоры; в  них, словно в ореховой скорлупе,
заключена некая основная человеческая возможность,
которую, как полагает автор, никто еще не открыл или
о которой никто ничего существенного не сказал.
Но разве не правда, что автору не дано говорить ни
о чем ином, кроме как о самом себе?.. Герои моего
романа  – мои собственные возможности, которым
не дано было осуществиться. Поэтому я всех их в
равной мере люблю и все они в равной мере меня
ужасают; каждый из них преступил границу, которую я
сам лишь обходил. Именно эта преступаемая граница
(граница, за которой кончается мое «я») меня и
притягивает. Только за ней начинается таинство, о
котором вопрошает роман. Роман – не вероисповедание
 
 
 
автора, а исследование того, что есть человеческая
жизнь в западне, в которую претворился мир.
Сара Парецки говорит:
Я написала пять романов. Главная их
героиня  – одинокая женщина-детектив по имени Ви
Ай  Варшавски. У нее есть близкая подруга лет на
двадцать ее старше по имени Лотти Хершель. Меня
иногда спрашивают: Ви  Ай  – это я? У  Лотти есть
реальный прототип. Но нет: нельзя поместить реального
человека в книгу. По крайней мере, я так не могу: если
взять реального человека с его привычками и заставить
героя вести себя так, как поступал бы этот человек на
самом деле, повествование станет ходульным. Сюжет не
будет развиваться естественным образом, потому что
мое воображение не сможет переступить через мысли о
том, как бы повел себя этот реальный человек.
Другие писатели признаются в том, что они и их герои
близко связаны. Родди Дойл, например, говорит:
Половину своих книг я написал от первого лица,
так что я отождествляю себя с рассказчиком. Оно и
необходимо, чтобы найти язык, который нужен для
рассказа, нужную географию, юмор и т. д. Моя первая
книга, «Группа “Коммитментс”», была по большей
части сборной солянкой, но все равно я доверил
повествование одному герою, Джимми Рэббиту. Это
была его книга.
Стивен Кинг утверждает:
 
 
 
Все начинается с меня. Даже если я пытаюсь
перенести на книжные страницы человека из
реальности  – например, Дика Чейни, который лег в
основу одного из персонажей, – источником все равно
служит мое воображение.
Найпол признавался, что его вымышленные персонажи не
особенно отличаются от него самого:
Каждый раз, когда я начинаю писать, у меня
постоянно придумывается персонаж, который по опыту
похож на меня. Много лет я пытался понять, что же с
этим делать. И ответ пришел: принимать это как есть
и не создавать надуманного персонажа, а показывать
этапы его эволюции.
В изложении Харуки Мураками это еще ярче:
Взгляните на это моими глазами: у меня есть брат-
близнец. И когда мне было два года, один из нас  –
другой – был похищен. Его увезли далеко-далеко, и с
тех пор мы не виделись. Я считаю, что мой главный
герой  – это тот самый близнец. Часть меня, но не
я, мы не виделись много лет. Это альтернативный
вариант меня самого. По ДНК мы одинаковы, но наше
окружение различно, так что и наш образ мыслей тоже
будет различаться. Каждый раз, когда я пишу книгу, я
словно оказываюсь в чужой шкуре. Потому что иногда
быть собой я устаю. Если у вас нет фантазии, то зачем
писать книгу?

 
 
 
Теннесси Уильямс не утверждал, что пишет прямо «с се-
бя», но говорил, что обычно рисует определенные человече-
ские типы:
Мне оказалось проще понять героев, которые стоят
на грани истерии, боятся жизни, отчаялись достучаться
до другого человека. Но эти люди, внешне очень
хрупкие, на самом деле очень сильны.
В интервью радиостанции BBC Эдвард Форстер сказал:
Я вполне уверен, что я не великий романист,
потому что на бумагу переношу всего три человеческих
типа: тип, к которому, на мой взгляд, принадлежу
я, тип, который меня раздражает, и тип людей,
к которому я бы хотел принадлежать. Когда же
читаешь действительно великих писателей – например,
Толстого, то оказывается, что им удаются любые
типажи.
С ним согласна Юдора Уэлти:
Герои порой появляются случайно, но думаю,
что если ты можешь писать о человеке, полностью
отключившись от собственного «я», войдя в кожу,
сердце, разум и душу героя, который на тебя не похож,
то именно тогда он становится на страницах книги
реальным человеческим существом.

 
 
 
 
ЮДОРА УЭЛТИ (1909–2001)
 
Самые известные книги Уэлти – «Дочь оптимиста»,
«Нерешительное сердце» и рассказ «Хоженой тропой».
В ее родном штате Миссисипи ежегодно 2 мая
отмечается День Юдоры Уэлти. Стать писателем
она решила после того, как поработала рекламным
фотографом для правительственных проектов во время
Великой депрессии.
В мире кино многие сценаристы тоже используют соб-
ственный опыт. Самый известный пример – это Вуди Аллен,
и неудачи его последних фильмов, возможно, объясняются
тем фактом, что он уже не в том возрасте, чтобы разыгры-
вать из себя невротика средних лет.

 
 
 
 
Неужели это я?
 
Иногда писатели опасаются: а  вдруг родные или друзья
опознали себя в героях их книг? Кэрол Шилдс говорит:
Я с самого начала твердо решила не писать о
друзьях и родственниках, потому что хочу, чтобы
они оставались моими друзьями и родственниками.
Мне кажется, что и другие литераторы приходили к
тому же выводу. Однажды писателя Робертсона Дэвиса
спросили, почему он тянул с написанием замечательной
дептфордской трилогии до шестидесяти лет. После
долгой паузы он, запинаясь, ответил: «Понимаете, за это
время некоторые люди умерли».
Однако другие считают, что важнее писать о том, о чем
хочешь, и будь что будет. Бонни Фридман пишет:
Моя подруга, которая запоминала все свои
неприятности, чтобы написать автобиографический
роман, сказала мне: «Думаю, когда пишешь, надо
забыть обо всех личных связях, заранее освободиться,
простить себя за все и писать как можно более
правдиво – это часто и прекраснее всего, и уродливее
всего».
У Эрнеста Хемингуэя на этот счет взгляды были довольно
странные и, пожалуй, опасные (в свете возможных судебных
исков): если уж используешь реальных людей как модели для
 
 
 
персонажей, нужно в их описании не отступать ни на йоту от
истины. Он выговаривал Фрэнсису Скотту Фицджеральду за
то, что в романе «Ночь нежна» тот поступил иначе:
Она начинается великолепным описанием Сары
и  Джеральда… А потом ты стал дурачиться,
придумывать им историю, превращать их в других
людей, а этого делать не следует, Скотт. Если ты
берешь реально существующих людей и пишешь о
них, то нельзя наделять их чужими родителями
(они ведь дети своих родителей, что бы с ними
после ни случалось) и заставлять делать то, что
им несвойственно. Можно взять для романа меня,
Зельду, Полин, Хедли, Сару, Джеральда, но все мы
должны оставаться сами собой и делать только то,
что для нас естественно. Нельзя заставлять человека
измениться. Вымысел  – замечательнейшая штука, но
нельзя выдумывать то, что не может произойти на
самом деле.
Герои запоминаются благодаря не только поступкам, но и
тому, что они говорят и как они это делают. Искусство вы-
страивания диалогов – тема следующей главы.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Чтобы списать персонажа с себя,
подумайте над такими вопросами:

 
 
 
•  Какие ваши качества, которые обычно не
проявляются в реальности, было бы интересно
исследовать в художественной книге?
• Какие события оказали на вас наибольшее влияние
и как бы вы изменились, если бы они не произошли?
• Что, по вашему мнению, самое интересное в вашей
личности?
•  Что из приключившегося с вами вам было бы
интересно исследовать подробнее в творчестве?

Чтобы описать ваших знакомых, задайте себе


вопросы:

• Кто из ваших знакомых вам в наибольшей степени


запомнился? Почему?
• Что бы случилось, если бы встретились два самых
ярких ваших знакомых?
•  Попытайтесь вспомнить самый яркий эпизод,
свидетелем которого вы были. Насколько интересно
было бы исследовать его подробнее: например,
представив, что происходило с его героями до и после
этого события?

 
 
 
 
10. Как научить героев говорить
 
Литературные герои проявляют себя не только в дей-
ствии, но и в диалогах. Юдора Уэлти советовала:
Диалог должен рассказывать не только то, что сам
говорящий знает о себе, но и, возможно, что-то, чего
говорящий, в отличие от другого персонажа, не знает.
Она добавляла, что писать диалоги, возможно, кому-то
представляется элементарным делом:
Вначале диалог кажется самой простой частью
книги, если умеешь прислушиваться, а я, наверное, это
умею. Но потом выясняется, что диалог очень сложен,
потому что он может вестись множеством разных
способов. Иногда мне приходилось переделывать речь
героя три, четыре, пять раз  – чтобы показать не
только то, что герой сказал, но и его мнение по
поводу того, что он сказал, и то, что он скрыл, и
то, что означает сказанное, по мнению слушателей,
и то, что эти слушатели неправильно поняли, и так
далее  – и все за один раз. Речь должна раскрывать
суть этого персонажа, в концентрированной форме
соответствовать его внешнего облику. И нельзя сказать,
чтобы я в этом преуспела. Но это хотя бы объясняет,
почему писать диалоги мне нравится больше всего.
Если диалоги написаны плохо, читатель начинает сомне-
ваться в реальности героев. Некоторые современные писате-
 
 
 
ли ошибаются, потому что их диалоги – это логический об-
мен информацией. Запишите любой реальный разговор, и
вы увидите, насколько он на самом деле хаотичен, как часто
мы перебиваем самих себя и других, как часто мы на полу-
слове утрачиваем нить мысли. Если прилежно переписывать
диалоги из реальной жизни, все ваши герои будут выглядеть
полными идиотами, потому что для реальной речи мы дела-
ем такие поблажки, на которые никогда не пойдем ради вы-
мышленных персонажей.
Хемингуэй замечал, что необходимо, чтобы, когда персо-
нажи говорят, звучала именно их речь, а не голос автора:
Если людям, которых писатель создает, свойственно
говорить о старых мастерах, о музыке, о современной
живописи, о литературе или науке, пусть они говорят об
этом и в романе. Если же не свойственно, но писатель
заставляет их говорить, то он обманщик, а если он сам
говорит об этом, чтобы показать, как много он знает, –
хвастун… Если автор романа вкладывает в уста своих
искусственно вылепленных персонажей собственные
умствования  – что несравненно прибыльнее, чем
печатать их в виде очерков, – то это не литература.

 
 
 
 
ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ (1899–1961)
 
Среди романов Хемингуэя – «Прощай, оружие!», «И
восходит солнце» и «По ком звонит колокол». Ему не
нравилось его имя из-за ассоциаций с героем пьесы
Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным». Он был
близким другом Эзры Паунда и Джеймса Джойса.
Чем лучше вы знаете своих героев, тем легче понять, что и
как они могли бы сказать. На это оказывают влияние их воз-
раст, уровень образования, опыт работы, желание убедить
других в своем более высоком или более низком месте на об-
щественной лестнице, их национальность, ценности и мно-
гие другие соображения.
Пенелопа Фицджеральд указывает, какую угрозу для диа-
лога представляет собой телевидение:
Телевидение, наверное, слишком приучило нас к
 
 
 
спорам и даже оскорблениям в диалоге, ведь на этом
держится комедийный сценарий. Романист же может,
если хочет, уделить время спокойным разговорам
довольных всем людей.
Еще одна опасность, о которой предупреждал Эрнест Хе-
мингуэй, – избыточное использование жаргона:
Никогда не пользуйтесь жаргоном вне речи героев,
да и там только тогда, когда это необходимо. Потому
что пройдет немного времени, и этот жаргон никто не
поймет.
Как развить «чувство диалога»? Хемингуэй предполагал,
что все дело в умении слушать:
Когда люди говорят с вами, выслушайте их до
конца. Не обдумывайте свой ответ. Большинство людей
никогда не слушают и не делают наблюдений. Нужно
уметь, войдя в комнату, сделать так, чтобы на выходе
знать все, что вы там увидели, и не только это. Если,
пока вы были в этой комнате, у вас появились какие-
то ощущения, вы должны точно знать, почему они
возникли. Поупражняйтесь в этом. Выйдя в город,
встаньте перед театром и посмотрите, как по-разному
люди выходят из своих машин и такси. Способов
упражняться тысячи. Главное  – всегда думайте о
других.
Одна из писательниц, практиковавших такой подход,  –
Энни Пру:
 
 
 
Я внимательно прислушиваюсь в барах и кафе, в
очереди у стойки регистрации в гостинице, отмечаю
особенности произношения и ритма провинциальной
речи, яркие обороты и привычные повседневные
разговоры. В Мельбурне я заплатила уличному чтецу,
чтобы послушать в его исполнении «Зов Юкона»,
в Лондоне послушала рассказ таксиста о его чокнутом
брате из Парижа, во время перелета через Тихий океан
побеседовала с новозеландским инженером, который
рассказывал об особенностях прокладки трубопровода
через Новую Гвинею.
Особенно полезно изучать пьесы: все они строятся на пре-
красных диалогах, потому что им недоступна простая по-
следовательность действий, что бывает в кино, телесериа-
лах или романах. Однако посмотрите на классические пье-
сы: многие из них начинаются с экспозиции, которую забот-
ливо излагают, например, служанки, болтая друг с другом во
время уборки. Нечего и говорить, что сейчас этот прием я
бы не советовал вам применять – разве что ваша пьеса па-
родийная.
 
Диалог в контексте
 
Пока что мы говорили о диалогах как об отдельном эле-
менте художественного текста. В романе, рассказе или сце-
нарии он должен, разумеется, хорошо сочетаться с действи-
 
 
 
ями персонажей. Если это роман, то все остальное в сюжете
может прокомментировать и автор. Прекрасный пример та-
кого сочетания – начало романа Дэвида Герберта Лоуренса
«Женщины в любви»:
Как-то утром Урсула и  Гудрун Брангвен сидели у
окна в отцовском доме в  Бельдовере за работой и
переговаривались. Урсула что-то вышивала цветными
нитками, Гудрун же рисовала на куске картона, который
держала на коленях. Большую часть времени они
молчали, а разговаривали, когда одну из них посещала
какая-нибудь мысль.
–  Урсула,  – окликнула сестру Гудрун,  – ты что,
правда не хочешь замуж?
Урсула опустила вышивку на колени и посмотрела на
сестру. Лицо ее было спокойным и сосредоточенным.
– Не знаю, – ответила она. – Все зависит от того, что,
по-твоему, означает выйти замуж.
Гудрун несколько озадачил такой ответ. Какое-то
время она рассматривала сестру.
–  Ну,  – иронично заметила она,  – обычно это
означает только одно! Но разве ты не считаешь, – она
слегка нахмурилась, – что твое положение улучшилось
бы по сравнению с теперешним?
Лицо Урсулы омрачилось.
– Может быть, – произнесла она. – Не знаю.
Гудрун, слегка раздраженная, помолчала. Ей
хотелось определенности. Она спросила:
– Тебе не кажется, что каждому человеку необходим
 
 
 
опыт брака?
– А ты считаешь, что это будет опыт?
–  Непременно будет,  – холодно сказала Гудрун.  –
Может, нежелательный, но непременно своего рода
опыт.
– Не обязательно, – ответила Урсула. – Скорее всего,
это будет концом всякого опыта.
Гудрун замолчала, осмысливая слова сестры.
– Пожалуй, – сказала она, – это тоже следует учесть.
На этом разговор оборвался.
Гудрун чуть ли не сердито схватила резинку и начала
стирать часть рисунка. Урсула продолжала увлеченно
вышивать.
–  А если бы тебе предложили хорошую партию?  –
спросила Гудрун.
– Несколько я уже отвергла, – ответила Урсула.
– Правда? – залилась румянцем Гудрун. – Было что-
нибудь стоящее? Неужели ты и правда отказалась?
– Ужасно приятный мужчина с тысячей фунтов в год.
Мне он ужасно нравился, – ответила Урсула.
–  Неужели?! Это, наверно, было жутко
соблазнительно, разве нет?
– Абстрактно – да, но только не в конкретном случае.
Когда доходит до дела, ничего такого соблазнительного
нет. Да если бы было соблазнительно, я бы пулей
замуж выскочила. Но у меня один соблазн – никуда не
выскакивать.
Лица обеих сестер внезапно загорелись весельем.
– Разве не удивительно, – воскликнула Гудрун, – как
 
 
 
силен соблазн – никуда не выскакивать!
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Но где-
то в глубине души они почувствовали испуг.
Великолепная оркестровка: домашняя атмосфера,
несколько сумбурные, но забавные разговоры, а в конце  –
краткое замечание о том, что в глубине-то души героини ис-
пугались, и это внезапно меняет наш взгляд на всю ситуацию
в целом.
 
Подтекст
 
Контраст между тем, что говорится (текстом), и тем, что
подразумевается (подтекстом), может стать отличным ин-
струментом в руках любого писателя. Вы уже видели, как
это работает, на некоторых примерах из главы про статус.
Например, если вы приобретаете небольшой новый автомо-
биль, вам могут сказать: «Какая практичная машинка! Я вос-
хищаюсь теми, кто покупает автомобили». Текст – это ком-
плимент; подтекст в том, что машину вы выбрали плохонь-
кую.
Еще один способ выявить подтекст  – описать разницу
между тем, что говорится, и действиями, сопровождающими
эти слова. Например, один персонаж с энтузиазмом привет-
ствует другого, но при этом стремится сохранить как можно
большую дистанцию при дружеских объятиях.
Поскольку все мы часто произносим то, чего на самом де-
 
 
 
ле не думаем, подтекст – эффективный способ показать ха-
рактер персонажа.
 
Введение реплик
 
Один из читателей моей книги «Школа литературного ма-
стерства» написал мне в ответ на то, что я поддержал со-
вет писателя Элмора Леонарда использовать обычное слово
«сказал» для введения реплик вместо глаголов типа «засме-
ялся/фыркнул/воскликнул».
Этот читатель говорит:
Тридцать три года я отработал учителем в
школе, а в последние пять я работаю замещающим
учителем. Интересно, что все учителя всегда учат
детей использовать что-то поинтереснее, чем просто
«сказал». Даже что угодно, только не  «сказал».
Конечно, большинство детей, которых учат этому,
не станут писателями, но некоторые все-таки ими
будут. Знали ли вы об этом и не могли бы это
прокомментировать, поскольку я, например, поймал
себя на том, что, когда пишу сам, использую множество
синонимов слова «сказал»?
Нет, я не знал, но это многое объясняет! (Восклицаю я.)
Дело в том, что по большей части мы просто «говорим». А
когда мы смеемся, это происходит не совсем в тот момент,
когда мы произносим слова, так что гораздо точнее будет на-
 
 
 
писать: «Я надеюсь, ты не винишь меня», – со смехом сказа-
ла Лидия, чем: «Я надеюсь, ты не винишь меня», – засмея-
лась Лидия.
Большинство синонимов к слову сказал – например, за-
явил, намекнул, настаивал, огласил, пробормотал, провор-
чал, прохрипел, указал – отвлекают на себя внимание с со-
держания речи. А после того как употреблено три-четыре та-
ких синонима, в воображении явственно возникает образ ав-
тора, рыскающего по словарю.
На странице может быть целый полк слов «сказал», но они
обычно исчезают, когда мы читаем. По большей части они
употребляются вместе с именем, которое мы и хотим знать:
кто именно говорит? Часто это, впрочем, ясно и без введе-
ния реплик, и большие писатели часто так выстраивают диа-
лог, что он сам по себе дает понять, как именно что произ-
носилось.
Иногда герои начинают сами говорить вам, что они соби-
раются сказать или сделать. Прочитайте следующую главу,
и вы узнаете, какие писатели всячески приветствуют такие
желания героев, какие насмехаются над ними и как быть, ес-
ли вы сами столкнулись с подобной проблемой.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Чтобы научиться прислушиваться
к диалогам, овладейте искусством вежливого
 
 
 
подслушивания. По возможности посмотрите на двух
беседующих незнакомцев, при этом не вслушиваясь
в сам разговор. Представьте себе, о чем, по вашему
мнению, они могли бы говорить. Потом подойдите
поближе, чтобы услышать их. Насколько содержание
разговора отличается от того, что вы придумали? Как
они произносят фразы и насколько это отличается от
ваших предположений? Смогли ли вы уловить какой-
то подтекст? Если да, помог ли вам в этом язык
тела, невольно выдав информацию? Расставшись с
незнакомцами, придумайте продолжение их диалога
или запишите его на бумаге.
Когда вы написали какой-то диалог, есть смысл
проверить:

•  Действительно ли этот персонаж мог сказать


подобное?
• Можно ли по этим словам судить о чем-то большем,
нежели их непосредственное значение?
•  Если вы пользуетесь жаргоном, подходит ли он
вашему герою и тому времени, которое вы выбрали?

 
 
 
 
11. Бунт на корабле
 
Многие писатели утверждают, что, когда они уже хорошо
понимают своих персонажей, те начинают жить собственной
жизнью и порой придают сюжету такое направление, кото-
рого сам писатель совершенно не ожидал.
Вот как это описывал Уильям Фолкнер:
Обычно все начинается с героя, и, когда он встает
на ноги и начинает двигаться, все, что я могу,  – это
следовать за ним с бумагой и карандашом, пытаясь
успеть записать все, что он говорит и делает.
Эли Визель сравнивал этот процесс с родами:
Эти герои хотят появиться на свет, вдохнуть свежего
воздуха, отведать вина дружбы; если бы они оставались
взаперти, то взломали бы стены клетки силой. Именно
они требуют от писателя рассказывать истории.
Для Рэя Брэдбери ключевым моментом для того, чтобы
создавать хорошие книги, было заставить персонажей са-
мих сделать работу писателя. В интервью еженедельнику
Bookselling This Week в 1997 году он говорил:
Вчера вечером я был в книжном магазине, и
продавец сказал мне: «У меня трудности с романом,
который я сейчас пишу. Я делаю то, делаю это».
Я ответил: «Хватит  – никаких планов, никакой
сюжетной канвы. Пусть ваши герои напишут книгу
 
 
 
за вас. Мелвилл не писал “Моби Дика”, это за него
сделал Ахав. Я не писал “451°  по  Фаренгейту”, это
сделал Монтэг. Если вы дадите персонажам жизнь
и самоустранитесь, тогда вы сможете создать что-то
свое».
Журналу Book Magazine он говорил:
Каждый день я не знаю, над какой книгой буду
сегодня работать. В семь утра я лежу в кровати и
слушаю голоса своих персонажей. Они контролируют
все. Я пишу в большой спешке, надеясь понять, что
случится дальше.
Патрисия Хайсмит советовала авторам следить за предпо-
чтениями героев:
Строптивый персонаж может направить сюжет в
более интересном направлении, чем вы собирались
это сделать изначально. Или же его можно сломить,
изменить, вычеркнуть из текста и полностью
переписать. Над этой проблемой имеет смысл думать
много дней, обычно это и требуется. Если герой
упорствует, но при этом интересен, вы можете начать
писать не ту книгу, которую собирались, – может быть,
она будет лучше, может быть, хуже, но точно другая.
Впрочем, пусть это вас не останавливает. Ни одна книга,
а может быть, и ни одна картина не будет в точности
такой, как задумывалась.
Алан Гурганус признается, что не придумывает героев в
общепринятом смысле:
 
 
 
Мы всегда окружены голосами  – они могут быть
похожими и не похожими на наши, есть среди них и
наш собственный голос. Уже больше двадцати лет мне
нравится писать книги в том числе и потому, что сейчас,
когда я, казалось бы, сижу здесь один, вокруг меня на
самом деле примерно шестьдесят человек. Это люди,
которых я создал, но точнее будет говорить, что я их
открыл, потому что они существовали и до меня. Они
всегда были рядом и хотели, чтобы их услышали.
Возможно, наибольшую свободу своим персонажам
предоставляет Элис Уокер. Она вспоминает, что, когда пи-
сала «Цвет пурпурный», герои даже указывали, где ей жить:
Им не хотелось при появлении видеть автобусы,
машины или других людей. Они говорили: «Мы не
хотим видеть ничего подобного, мы от этого думать не
можем…» К счастью, мне удалось (благодаря друзьям)
найти недорогое место в городе. Это решение тоже было
инициировано персонажами. Как только возникали
проблемы и я не могла поддержать их так, как они
желали (в основном им хотелось ничем не нарушаемой
тишины), они отказывались выходить.
Мне, честно говоря, кажется, что когда персонажи указы-
вают писателю, где ему жить, то это уже перебор, но в случае
с «Цветом пурпурным» это было оправданным: Элис Уокер
чувствовала себя комфортно.
Противоположную точку зрения высказывает Тони Мор-
рисон:
 
 
 
Я полностью контролирую их [героев]. Они очень
тщательно продуманы. Я считаю, что знаю о них все,
что вообще следует знать, даже то, о чем не пишу,  –
например, знаю, как они причесываются. Они словно
призраки. Они не думают ни о чем, кроме себя самих,
и ничем, кроме себя самих, не интересуются. Так что
нельзя позволять им писать книги за вас. Я читала
книги, в которых, насколько я знаю, так и было: герои
полностью подчинили себе романиста. Хочу сказать,
что так делать нельзя. Если бы эти люди могли написать
книгу, они бы так и сделали, но они не могут. А вот
вы можете. Так что скажите им: «Замолчите. Оставьте
меня в покое. Это моя работа».
Когда герои становятся для вас реальными, с ними бывает
жаль расставаться, когда книга или сценарий дописаны. Об
этом писал Чарльз Диккенс в своем предисловии 1850 года
к «Дэвиду Копперфильду»:
В предисловии к первому изданию этой книги
я говорил, что чувства, которые я испытываю,
закончив работу, мешают мне отступить от нее на
достаточно большое расстояние и отнестись к своему
труду с хладнокровием, какого требуют подобные
официальные предварения. Мой интерес к ней был
настолько свеж и силен, а сердце настолько разрывалось
меж радостью и скорбью  – радостью достижения
давно намеченной цели, скорбью разлуки со многими
спутниками и товарищами,  – что я опасался, как
 
 
 
бы не обременить читателя слишком доверительными
сообщениями и касающимися только меня одного
эмоциями.
…Возможно, читателю не слишком любопытно
будет узнать, как грустно откладывать перо, когда
двухлетняя работа воображения завершена; или что
автору чудится, будто он отпускает в сумрачный мир
частицу самого себя, когда толпа живых существ,
созданных силою его ума, навеки уходит прочь.
Хотя героев, которые действительно указывали бы автору,
где ему жить, не так много, место жительства самих героев
действительно важно для книги, что вы и увидите в следую-
щей главе.
 
От советов к делу!
 
Как дойти до того момента, когда персонажи
попытаются взять сюжет в свои руки? Прежде всего
нужно изучить их как можно лучше с помощью
методов, которые в предыдущих главах я уже предлагал,
а затем продолжать писать. Феномен, при котором
герои начинают жить собственной жизнью, очень
близок к состоянию «потока», которое описано
психологом Михаем Чиксентмихайи: вы полностью
погружены в решение задачи, так что все ваши эмоции
направлены на то, что вы делаете. Вы ощущаете радость,
а чувство времени исчезает.

 
 
 
К  ДЕЛУ. Хотя нельзя по своей воле вызвать
состояние потока, кое-что сделать для его достижения
можно (лучшие писатели делают это инстинктивно).

• Нужна четкая цель. Цель писателя – написать сцену


или главу.
•  Нужно иметь уверенность, что задача вам по
плечу, хотя она должна быть достаточно сложной,
чтобы вызвать полное напряжение сил. Одно из главных
препятствий к достижению состояния потока  – это
«внутренний критик», который ехидно вопрошает, есть
ли у нас нужные навыки. Таким образом, игнорировать
этого внутреннего критика  – непременное условие
для достижения состояния потока. В главе 32, где
описывается потеря вдохновения, я предложу вам
способы такого игнорирования.
•  Должен существовать механизм обратной связи,
с помощью которого можно было бы узнать,
действительно ли вы на верном пути, а если
нет, то как исправиться. Писатель в этом случае
вынужден в основном полагаться на инстинкты.
Внутреннее чутье подскажет, насколько близко вы
подошли к цели. Однако если вы будете тратить
время на то, чтобы оценивать каждое предложение
или абзац, то в состояние потока вам не войти.
Вот почему большинство авторов предпочитают в
порыве вдохновения просто писать, не задумываясь
даже о грамматике и пунктуации, а редактировать и
переделывать уже потом.

 
 
 
 
12. Время и место
действия: где и когда?
 
Анализ времени и места действия включен в главу о пер-
сонажах потому, что их сложно отделить друг от друга. Пер-
сонажи существуют в созданном вами мире. В каком-то
смысле сам мир  – это ваш персонаж. Мир литературного
произведения может сужаться до размеров тюремной каме-
ры или расширяться – включать в себя весь земной шар или
даже выходить в космос.
Автор детективов Питер Джеймс рассказывал журналу
Books Quarterly, что решил стать писателем, прочитав в че-
тырнадцать лет роман Грэма Грина «Брайтонский леденец».
Тогда же он решил, что его собственный роман будет разво-
рачиваться в родном городе. В его книгах о Рое Грейсе это
именно так. Он говорил:
Город Брайтон и  Хоув в той же мере является
героем моих книг, что и сам Рой Грейс и члены его
команды. У меня есть теория, что самые интересные
города в мире определяются по своей темной стороне –
преступному миру. В  Великобритании множество
прекрасных морских курортов, но лишь один из
них, Брайтон, который уже семьдесят лет считается
«криминальной столицей Англии», обрел всемирный
статус. Грэм Грин нанес его на карту мира, а я изо всех
 
 
 
сил стараюсь оставить его там.
У  Филипа Керра, другого мастера детективного жанра,
Берлин 1930-х годов служит непременным фоном многих
романов о Берни Гюнтере. Мартин Круз Смит, автор «Парка
Горького», описывает Москву – мир, где действует русский
сыщик Аркадий Ренко. Место действия может играть ключе-
вую роль даже в телесериале: например, Нью-Йорк в «Сексе
в большом городе».
Следует позаботиться и о времени действия – продумать
день, месяц, сезон, год, когда все происходит, а также погоду,
влияние исторических или текущих событий, окружающую
среду и, например, детали меблировки домов.
Вот как задают время и место действия талантливые пи-
сатели.
 
«Убить пересмешника»
 
В романе «Убить пересмешника» Харпер Ли описывает
городок, где живет Глазастик Финч. Заметьте, она начинает
с крупного плана, а потом делает несколько приближений,
описывая не только внешний вид города, но и то, как он вли-
яет на живущих в нем людей и животных:
Мейкомб – город старый, когда я его узнала, он уже
устал от долгой жизни. В дождь улицы раскисали, и под
ногами хлюпала рыжая глина; тротуары заросли травой,
здание суда на площади осело и покосилось. Почему-то
 
 
 
в те времена было жарче, чем теперь: черным собакам
приходилось плохо; на площади тень виргинских дубов
не спасала от зноя, и костлявые мулы, впряженные
в тележки, яростно отмахивались хвостами от мух.
Крахмальные воротнички мужчин размокали уже к
девяти утра. Дамы принимали ванну около полудня,
затем после дневного сна в три часа и все равно к вечеру
походили на сладкие булочки, покрытые глазурью из
пудры и пота.
По этому началу мы не узнаем, когда точно происходят
события, но то, что мужчины носят крахмальные воротнич-
ки, показывает, что это было несколько десятков лет назад,
а дополнительные детали потом уточняют, что речь о време-
нах Великой депрессии.
То, что Харпер Ли описывает, и способ, которым она
это делает – например, сравнивает дам со сладкими булоч-
ками,  – устанавливает легкий, даже шутливый тон повест-
вования. Мы пока еще не можем предугадать, что именно
произойдет, но понимаем, что нам предстоит наслаждать-
ся неспешным течением жизни. Позднее, когда произойдут
драматические события, особую силу им придаст контраст с
веселым тоном первых страниц.
 
«Преступление и наказание»
 
В «Преступлении и наказании» Достоевский начинает по-
 
 
 
вествование на улице, а затем показывает нам жилище глав-
ного героя:
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под
вечер один молодой человек вышел из своей каморки,
которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу
и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну
мосту.
Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой
на лестнице. Каморка его приходилась под самою
кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более
на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же хозяйка
его, у которой он нанимал эту каморку с обедом
и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в
отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на
улицу, ему непременно надо было проходить мимо
хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной
на лестницу. И каждый раз молодой человек, проходя
мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое
ощущение, которого стыдился и от которого морщился.
Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею
встретиться.
О месте действия мы узнаем относительно мало, но вот
что понимаем: комнатка главного героя очень жаркая, очень
маленькая и расположена так, что каждый раз, входя или вы-
ходя, он должен проходить мимо своей квартирной хозяйки.
Все это помогает нам осознать, что молодой человек, должно
быть, постоянно страдает от клаустрофобии и лихорадочно-
 
 
 
го состояния. Чуть позже мы выходим вместе с ним на улицу
и понимаем, что и там он не находит облегчения:
На улице жара стояла страшная, к тому же духота,
толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та
особенная летняя вонь, столь известная каждому
петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, –
все это разом неприятно потрясло и без того уже
расстроенные нервы юноши.
И снова детали и тон повествования, на этот раз сухой
и констатирующий, помогают лучше понять атмосферу и
очень быстро переносят нас и в психический, и в физиче-
ский мир героя.
 
«Бэббит»
 
В начале романа Синклера Льюиса «Бэббит» описывает-
ся вымышленный город Зенит. На переднем плане сразу же
оказывается центральная тема книги – бизнес как новая ре-
лигия:
Башни Зенита врезались в утреннюю мглу; суровые
башни из стали, бетона и камня, несокрушимые, как
скала, и легкие, как серебряные стрелы. Это были не
церкви, не крепости  – сразу было видно, что это  –
великолепные здания коммерческих предприятий.
Пренебрежение ко всему традиционному или просто
древнему отражено в следующем абзаце:
 
 
 
Туман из жалости прикрывал неприглядные
строения прошлых лет: почту с вычурной черепичной
крышей, красные кирпичные вышки неуклюжих старых
жилищ, фабрики со скважинами задымленных окон,
деревянные дома грязного цвета. В городе полно было
таких уродов, но стройные башни вытесняли их из
центра, а на дальних холмах сверкали новые дома, где,
казалось, обитают радость и покой.
Как часто бывает и в кино, с общего плана Льюис перехо-
дит на средний:
Через бетонный мост промчался лимузин  –
длинный, блестящий, с бесшумным мотором. Его
владельцы, веселые, разодетые, возвращались с ночной
репетиции «Интимного театра», где любовь к искусству
подогревалась немалой толикой шампанского.
Затем следуют крупные планы, где уже больше деталей:
В одном из небоскребов приняли последние
телеграммы агентства Ассошиэйтед Пресс.
Телеграфисты устало сдвинули со лба целлулоидные
козырьки  – всю ночь шел разговор с  Парижем
и Пекином. По зданию расползлись сонные уборщицы,
шлепая старыми туфлями.
Обрисовав место, Льюис переходит к повествованию о
жизни своего главного героя, Джорджа Бэббита, попутно по-
ясняя, когда происходит действие:
Звали его Джордж Ф. Бэббит. В апреле этого, тысяча
 
 
 
девятьсот двадцатого года ему было уже сорок шесть
лет.
 
Связь места с действием
 
В классической литературе нередко книги начинаются с
длинного описания города или сельской местности, где раз-
ворачивается история, а затем автор дает долгую историю
главного героя, порой уходящую на несколько поколений
вглубь… А сюжет меж тем еще и не начинается. У современ-
ных читателей обычно ни на что подобное просто не хватает
терпения; поэтому приходится сочетать описание места дей-
ствия с описанием персонажей.
Габриэль Гарсиа Маркес добивается этого в начале рома-
на «Любовь во время холеры». Заметьте, как подробности
в описании места действия помогают вам обрисовать его се-
бе и при этом многое говорят о персонаже, которого доктор
Хувеналь Урбино обнаруживает мертвым:
Так было всегда: запах горького миндаля наводил
на мысль о несчастной любви. Доктор Урбино
почувствовал его сразу, едва вошел в дом, еще
тонувший во мраке, куда его срочно вызвали
по неотложному делу, которое для него уже
много лет назад перестало быть неотложным.
Беженец с  Антильских островов Херемия де  Сент-
Амур, инвалид войны, детский фотограф и самый
 
 
 
покладистый партнер доктора по шахматам, покончил
с бурею жизненных воспоминаний при помощи паров
цианида золота.
Труп, прикрытый одеялом, лежал на походной
раскладной кровати, где Херемия де Сент-Амур всегда
спал, а рядом, на табурете, стояла кювета, в которой
он выпарил яд. На полу, привязанное к ножке
кровати, распростерлось тело огромного дога, черного,
с белой грудью; рядом валялись костыли. В открытое
окно душной, заставленной комнаты, служившей
одновременно спальней и лабораторией, начинал
сочиться слабый свет, однако и его было довольно,
чтобы признать полномочия смерти. Остальные окна,
как и все щели в комнате, были заткнуты тряпками или
закрыты черным картоном, отчего присутствие смерти
ощущалось еще тягостнее. Столик, заставленный
флаконами и пузырьками без этикеток, две кюветы из
оловянного сплава под обычным фонарем, прикрытым
красной бумагой. Третья кювета, с фиксажем, стояла
около трупа. Куда ни глянь – старые газеты и журналы,
стопки стеклянных негативов, поломанная мебель,
однако чья-то прилежная рука охраняла все это от
пыли.
 
Обращение к чувствам
 
Заметьте, что в приведенном выше отрывке мы получаем
информацию, направленную на восприятие различными ор-
 
 
 
ганами чувств: от запаха горького миндаля до паров циани-
да. Мы в подробностях видим комнату и ощущаем тягост-
ную, удушливую атмосферу. Звуков нет, да и какие звуки
могут быть в этой тесной комнатушке, занимаемой мертве-
цом?
Если это уместно, дайте читателям возможность ощутить
обстановку с помощью зрения, слуха, осязания (например,
гнетущее воздействие комнаты или текстура одежды) и обо-
няния. Иногда удачно вписывается и вкус.
 
Место действия и мотивация поступков героя
 
В некоторых произведениях место действия оказывает
сильное влияние на мысли и поступки главного героя или
других персонажей. Следующий пример  – из романа Пру-
ста «По направлению к Свану». После длинного пассажа с
рассказом о муках бессонницы рассказчик описывает свою
спальню. Заметьте, как она становится чуть ли не полноцен-
ным персонажем, антагонистом главного героя:
В  Комбре, в сумерки, до того момента, когда
мне надо было ложиться, моя спальня, где я
томился без сна, вдали от матери и от бабушки,
превращалась для меня в тягостное средоточие
тревог. Так как вид у меня по вечерам бывал
несчастный, кто-то придумал для меня развлечение:
перед ужином к моей лампе прикрепляли волшебный
 
 
 
фонарь, и, подобно первым зодчим и художникам
по стеклу готической эпохи, фонарь преображал
непроницаемые стены в призрачные переливы света, в
сверхъестественные разноцветные видения, в ожившие
легенды, написанные на мигающем, изменчивом стекле.
Но мне становилось от этого только грустнее, потому
что даже перемена освещения разрушала мою привычку
к комнате  – привычку, благодаря которой, если не
считать муки лежанья в постели, мне было здесь сносно.
Сейчас я не узнавал свою комнату и чувствовал себя
неуютно, как в номере гостиницы или в «шале», куда бы
я попал впервые прямо с поезда.
 
Как понять, что хватит описаний?
 
И снова мне приходится признать, что литературные вку-
сы изменились. Лет двести назад романисты обычно весьма
подробно описывали место действия; сейчас же в ходу крат-
кость. Во многом это связано с тем, что современные чита-
тели уже знают, как примерно выглядят те или иные места,
даже если они там ни разу не были, потому что смотрят те-
левизор и ходят в кино. Например, вы, может быть, никогда
не присутствовали на судебном заседании, но вы наверняка
знаете, как выглядит зал суда. Таким образом, желательно
найти такие подробности и аспекты места действия, которые
не были бы известны всем и каждому. Важно только не захо-
дить в этом слишком далеко. Сол Стейн так говорит об этом
 
 
 
в своей книге «Стейн о писательстве»:
Вы рассказчик, а не дизайнер интерьеров.
Проще всего в этом случае сценаристам. Если они хотят
поместить действие в обычный зал суда, им достаточно про-
сто написать: «ЗАЛ СУДА – ДЕНЬ» и продолжать описы-
вать сцену. Но даже в сценарии стоит подумать, не может ли
место действия что-то сказать о герое или об общем настро-
ении. Если, например, действие происходит в гостиной до-
ма главного героя, то описание обстановки, величины ком-
наты, всегда задернутых или поднятых штор поможет сфор-
мировать определенное мнение об обитателе этого помеще-
ния без единого слова.
Описания, используемые драматургами, по объему пред-
ставляют собой нечто среднее между описаниями в художе-
ственной прозе и сценариях. Обычно их значение просто
функциональное: они обрисовывают входы и выходы героев
на сцену и с нее, но порой могут давать дополнительные клю-
чи к теме пьесы или ее настроению. Вот, например, описание
Джоном Бойнтоном Пристли обстановки дома Берлингов в
пьесе «Инспектор пришел»:
Действие во всех трех актах пьесы продолжается
непрерывно и происходит в столовой дома Берлингов
в  Брамли, промышленном городе в северной части
Центральных графств Англии. Вечер весной 1912 года.
Единственная дверь расположена слева в глубине
сцены. В глубине сцены, в нише в центре, стоит
 
 
 
тяжелый буфет с серебряной подставкой для графинов,
серебряными подсвечниками, серебряным ведерком
со льдом для шампанского и другими обеденными
излишествами. У правой стены камин. Перед дверью –
стол со стулом. Перед камином телефон. Немного в
глубине тяжелый, но не очень большой обеденный стол,
желательно овальный, вокруг него расставлены тяжелые
стулья. У камина ближе к зрителям кожаное кресло.
Несколько симпатичных на вид, но безвкусных картин
и больших гравюр развешены по стенам, у камина и у
двери висят бра. Бра у камина зажжены, бра у двери –
нет.
Столовая в довольно большом пригородном доме
преуспевающего фабриканта, обставленная хорошей,
добротной мебелью того времени. Вся обстановка
производит впечатление прочного и тяжеловесного
комфорта, а не теплого домашнего уюта.
В 1992 году в постановке пьесы Национальным театром
(режиссер Стивен Дэлдри, сценограф Айэн Макнил) обста-
новка вышла на передний план. Пьеса рассказывает, как
жизнь Берлингов переворачивается вверх дном после того,
как к ним приходит инспектор полиции, чтобы взять показа-
ния по поводу смерти молодой женщины. В Национальном
театре декорации представляли собой огромный кукольный
дом на сваях, который рушился по мере того, как раскрыва-
лось все больше семейных тайн. В постановке использова-
лись и звуковые эффекты, нестандартное освещение и музы-
 
 
 
ка – все это помогало достичь впечатления, которое обычно
производят фильмы в жанре нуар.
 
Главное не ошибиться
 
Если вы что-то перепутаете в описании места действия,
то получите такой поток писем, обычных и электронных, по-
рой полных пренебрежительных замечаний, что впору будет
задуматься: а не живут ли эти люди исключительно для то-
го, чтобы находить ошибки у других? Нечто подобное испы-
тал Дэн Браун после того, как сердитые парижане указали,
что маршруты бегства Роберта Лэнгдона в «Коде да Винчи»
неправдоподобны.
Лучше всего самому тщательно исследовать место дей-
ствия своей книги. В идеале его надо бы посетить, но сей-
час интернет предлагает другое отличное решение. Я не го-
ворю сейчас об официальных сайтах городов и стран, хотя
и они могут оказаться полезными. Однако они обычно опи-
сывают лишь наиболее привлекательные для туристов места,
притом далеко не всегда рассказывают о множестве нешаб-
лонных мелких деталей, которые оживляют место в созна-
нии читателя.
Я рекомендую личные блоги. Миллионы людей ведут пуб-
личные дневники в интернете. По большей части их читают
лишь друзья и родственники, но вам тоже ничто не мешает
туда заглянуть. В них люди рассказывают о посещении ре-
 
 
 
сторанов, погоде, проблемах с парковкой и многих других
деталях, которые способны помочь почувствовать атмосфе-
ру места.
Как найти эти блоги? Поищите по названию города или
даже района. Используйте сервис Google Alerts: вы вводи-
те запрос, и Google посылает вам письмо с дайджестом сай-
тов и блогов, в которых упоминаются слова из запроса. Ко-
гда вы найдете интересный для себя блог, подпишитесь на
него, оставьте какие-нибудь комментарии, а если возникнет
вопрос по поводу места действия, просто напишите письмо
автору. Обычно люди бывают рады помочь.
Если нужно посмотреть, как выглядит то или иное место,
то для этого отлично послужит ресурс Flickr.com.
Если ваше повествование разворачивается в прошлом,
вам очень помогут воспоминания и автобиографии совре-
менников. Однако и здесь требуется перепроверять все фак-
ты, потому что в основе многих таких книг – ненадежная па-
мять их авторов. У некоторых журналов и газет, например
у New York Times, есть архивы за много лет, доступ к кото-
рым можно либо получить бесплатно, либо приобрести по
символической цене. В интернете можно легко найти исто-
риков и других специалистов, чтобы проконсультироваться
с ними, и представьте себе: многие из них с радостью помо-
гут вам бесплатно. Если вы воспользовались подобной по-
мощью, не забудьте упомянуть эксперта в разделе благодар-
ностей в своей книге.
 
 
 
С осторожностью относитесь к информации, изложенной
в других художественных произведениях: их авторы могли
ошибаться или намеренно искажать информацию. Меньше
всего стоит доверять кинофильмам. Известно, что в них ча-
сто искусственно убыстряется ход истории, вносится роман-
тический элемент там, где ничего подобного не было, а по-
рой все подгоняется под ограниченный бюджет.
Как автор художественного произведения, вы обладаете
свободой действий, которой нет у историков. Например, ес-
ли доподлинно неизвестно, встречались ли две исторические
личности, вы вправе организовать их встречу в своем рома-
не. Это возможно и в жанре альтернативной истории, как,
например, в романе Роберта Харриса «Фатерланд», который
исходит из посылки, что Вторую мировую войну выиграла
Германия.
Писатели, которые творят в жанре научной фантастики,
могут создавать несуществующие вещи, но, по неписаному
правилу, вещи существующие нужно описывать верно. Мно-
гие читатели тоже считают, что нужно следовать известным
физическим законам при изобретении устройств будущего.
Жанр фэнтези меньше ограничен фактами повседневности.
В чем разница? Мириам Аллен Де-Форд однажды сказала,
что научная фантастика состоит из невероятных возможно-
стей, а фэнтези – из вероятных невозможностей. Впрочем,
граница между ними не так очевидна: например, «Машина
времени» Герберта Уэллса – это нечто среднее между двумя
 
 
 
жанрами.
 
Кроме фактов
 
Как легко понять из этих примеров, когда вы описывае-
те место и время, в которых действуют ваши герои, вы не
только даете читателю фактическую информацию о них, но
и задаете тон всему рассказу, роману и сценарию, а может
быть, даже выражаете и основную тему книги. В «Бэббите»
насмешливое описание городского пейзажа: туман сжалил-
ся над зданиями, не такими величественными, как офисные
строения, – соответствует тону всего романа.
В «Любви во время холеры» тщательное описание комна-
ты, в которой человек совершил самоубийство, коррелиру-
ет с тем, как Маркес на протяжении всего текста исследует
множество ликов любви. Приведу пример и из собственного
творчества. Моя пьеса «Навыки для жизни» рассказывает о
женщине, вдруг осознавшей, что ее мечтам уже не суждено
сбыться. Я понял, что хорошей идеей будет сделать героиню
учительницей и поместить действие в школу, потому что то-
гда она будет окружена подростками, мечты которых еще не
вступили в соприкосновение с реальностью. Это и обеспечит
резкий контраст с положением героини.

 
 
 
 
От советов к делу!
 
Использование одного и того же места действия
может различаться, и то, каким будет ваш выбор, может
оказать на читателя самое разное воздействие.

К  ДЕЛУ. Проведите эксперимент. Представьте


себе обычный номер старинного роскошного отеля и
подготовьтесь описать его трижды. Меблировка, вид из
окна и вся обстановка останутся одинаковыми, но вы
вольны выбирать, что и как именно будете описывать.
Как вы опишете номер, если в центре вашего
рассказа – история коммивояжера в депрессии, который
решил здесь покончить жизнь самоубийством, если
не добьется заключения грандиозной сделки на
ближайшей встрече?
Каким будет ваше описание, если вы рассказываете о
счастливой чете, которая проводит в этом номере свою
первую совместную ночь?
Что вы опишете, когда будете писать о ребенке,
который до того никогда не бывал в гостинице?
Изучите ваши описания фона действия  – погоды,
времени года, предметов и того, как обстановка влияет
на героев. Представьте себе, что вы больше не знаете
ничего о сюжете или настроении книги или сценария.
Какое впечатление произвело бы на вас описание фона?
Этого ли вы хотели добиться? Если же нет, то как
 
 
 
следовало бы его улучшить?
После этого подумайте, ко всем ли чувствам
читателей вы обратились. Нельзя ли расширить
повествование, чтобы подключить к восприятию
больше ощущений?
Наконец, подумайте, действительно ли ваши
описания связаны с основным действием, а не
представляют собой отдельную вставную экспозицию.
Если достигнуть этого не удалось, подумайте, как
добиться такого эффекта, чтобы не замедлять темпа
повествования.

 
 
 
 
Часть III. Структура
повествования
 
 
***
 
Герои не оживут, пока чего-то не сделают, а то, что они
делают, и становится сюжетом книги. У некоторых жанров –
например, у детективов – структура традиционная, и вы мо-
жете следовать ей или попытаться ее сломать.
Какова бы ни была структура повествования, она должна
быть такой, чтобы люди дочитали книгу до конца и после
этого могли бы сказать, что совершили интересное путеше-
ствие вместе с вашими героями.
Многие успешные писатели признаются, что, хотя приду-
мывать героев – одно удовольствие, разработка сюжета – это
скорее тяжелый труд.
Конечно, сюжет – это не только то, что делают герои. Это
и то, каким образом рассказывается история: необъяснимый
и неповторимый авторский стиль.
В этом разделе мы рассмотрим писательские подходы к
структурированию книг и то, почему стили повествования
бывают столь уникальными.

 
 
 
 
13. Точка зрения: кто рассказчик?
 
Рассказывать историю можно с разных точек зрения. В
любом случае ваш выбор окажет огромное влияние на по-
вествование, и у каждого из нескольких вариантов есть свои
преимущества и недостатки.
 
Первое лицо
 
Один из самых простых способов установить дружеские
связи между читателем и героем – дать возможность послед-
нему рассказывать историю собственными словами. Один из
самых известных примеров – это «Приключения Гекльберри
Финна» Марка Твена. Вот как Гек обращается к нам в самом
начале:
Вы про меня ничего не знаете, если не читали
книжки под названием «Приключения Тома Сойера»,
но это не беда. Эту книжку написал мистер Марк Твен
и, в общем, не очень наврал. Кое-что он присочинил,
но, в общем, не так уж наврал. Это ничего, я еще
не видел таких людей, чтобы совсем не врали, кроме
тети Полли и вдовы, да разве еще Мэри. Про тетю
Полли – это Тому Сойеру она тетя, – про Мэри и про
вдову Дуглас рассказывается в этой самой книжке, и там
почти все правда, только кое-где приврано, – я уже про
 
 
 
это говорил.
Твен сразу же устанавливает юмористический тон повест-
вования и знакомит нас с героем, за приключениями кото-
рого мы будем с удовольствием наблюдать.
Эрнест Хемингуэй сказал:
Вся современная американская литература вышла из
одной книги – «Гекльберри Финна» Марка Твена.
В этом еще сильнее убеждаешься, когда открываешь на-
чало романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи»:
Если вам на самом деле хочется услышать эту
историю, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где
я родился, как провел свое дурацкое детство, что делали
мои родители до моего рождения,  – словом, всю эту
дэвид-копперфильдовскую муть. Но, по правде говоря,
мне неохота в этом копаться. Во-первых, скучно, а
во-вторых, у моих предков, наверно, случилось бы по
два инфаркта на брата, если б я стал болтать про их
личные дела. Они этого терпеть не могут, особенно
отец. Вообще-то они люди славные, я ничего не говорю,
но обидчивые до чертиков. Да я и не собираюсь
рассказывать свою автобиографию и всякую такую
чушь, просто расскажу ту сумасшедшую историю,
которая случилась прошлым Рождеством.
Обычно рассказчик повествует в прошедшем времени, но
порой бывают и исключения. Например, книга «Кафка на
пляже» Харуки Мураками частично написана в настоящем
 
 
 
времени:
Он достает из бардачка коробочку с лимонными
леденцами, бросает один в рот и предлагает мне, и я не
отказываюсь.
Иногда персонаж пересказывает историю о ком-то дру-
гом. Примеры тому – Исмаил в «Моби Дике» или Ник Кар-
рауэй в  «Великом Гэтсби». В фильме «Гражданин Кейн»
журналист Джерри Томпсон рассказывает о жизни Чарльза
Фостера Кейна, о поиске истины, о «розовом бутоне».
Кем бы ни был ваш рассказчик, стиль повествования дол-
жен соответствовать его времени, личности и уровню обра-
зования; необразованный влюбленный разнорабочий не бу-
дет изъясняться тем же языком, что и невротик-психотера-
певт.
Как я уже говорил, главное преимущество повествования
от первого лица в том, что таким образом легко установить
связь между персонажем и читателем. Недостаток в том, что
нельзя рассказать о том, чего ваш персонаж просто не знает.
В фильмах проблема повествования от первого лица
обычно решается так. Главный герой говорит за кадром или
(менее распространенный вариант) обращается непосред-
ственно к зрителям прямо в камеру. Строго говоря, это зна-
чит, что мы можем видеть только то, что видит сам главный
герой. Если же голос за кадром предполагает, что перед на-
ми события прошлого, он может сказать, например: «Конеч-
но, в то время я не мог знать, что мой брат собирается меня
 
 
 
надуть», и действие переходит к сцене, где брат планирует
предательство.
Если вы решаете использовать голос за кадром, важно сле-
дить, чтобы он не рассказывал нам о том, что мы уже знаем
из других эпизодов. Иными словами, если в кадре семья рез-
вится на пляже, рассказчик не должен пояснять: «Мы весе-
лились на пляже». Голос за кадром должен сообщать о том,
что нельзя узнать, наблюдая за действиями на экране. На-
пример, во время сцены на пляже голос может сказать: «Это
был последний раз, когда я видел отца живым», что, без-
условно, повлияет на наше восприятие кадра.
 
Несколько первых лиц
 
У некоторых писателей в одной и той же книге фигури-
руют несколько героев, рассказывающих историю от перво-
го лица с разных точек зрения. Современный пример – кни-
га Кэтрин Стокетт «Прислуга», в которой рассказчицы – это
две чернокожие служанки Эйбилин и  Мини, а также мисс
Скитер, молодая дочь белых хозяев дома. Первые две главы
написаны от лица Эйбилин, две следующие – от лица Мин-
ни, а затем в двух главах повествовательницей становится
мисс Скитер. После этого первое лицо меняется менее пред-
сказуемым образом. О перемене говорит то, что глава назы-
вается именем рассказчицы.
 
 
 
 
Ненадежный рассказчик
 
Порой писатели используют прием под названием «нена-
дежный рассказчик». Это повествователь, который по опре-
деленным причинам описывает события либо неточно, либо
просто неверно, а может быть, просто не знает полного или
подлинного сюжета. Читатель в этом случае может получить
дополнительное удовольствие, пытаясь догадаться, насколь-
ко реальные события отличаются от того, что было ему рас-
сказано.
Один из примеров «ненадежного рассказчика»  – это
Вождь Бромден из  «Пролетая над гнездом кукушки»: его
психическое заболевание приводит к тому, что некоторые
события, о которых он рассказывает, явно фантастичны. В
фильме «Расемон» несколько рассказчиков излагают соб-
ственные версии одного и того же события. В фильме «По-
дозрительные лица» повествователь лжет, чтобы защитить
себя от полиции, и одновременно обманывает зрителей до
самых последних кадров.
В некоторых случаях правда всплывает в конце, в других
же читатель или зритель вправе сам решать, какая версия
происходящего истинна и существует ли такая версия вооб-
ще.

 
 
 
 
Второе лицо
 
В повествовании от второго лица рассказчик либо посто-
янно обращается к кому-то «ты» или «вы», либо характери-
зует себя как «ты». Один из ранних примеров – рассказ На-
таниэля Готорна «Преследуемый разум» из сборника «Два-
жды рассказанные истории»:
Отчаянным усилием ты встаешь, пробуждаясь от
своего рода сна наяву, и бешеным взглядом обводишь
пространство вокруг кровати, как будто демоны
существуют не в твоем преследуемом разуме. В то же
время сонно тлеющие в очаге угли бледным сиянием
освещают всю комнату, вызывая слабое мерцание у
двери спальни, хотя и не могут полностью проникнуть
в ее сумрак. Твой взгляд ищет хоть что-то, что могло
бы напомнить тебе о реальном мире. С невероятной
тщательностью ты замечаешь стол у камина, книгу,
заложенную ножом с рукоятью из слоновой кости,
нераспечатанное письмо, шляпу и упавшую перчатку.
Вскоре свет пламени исчезает, и больше ничего не
видно, но мысленным взором ты еще помнишь картину,
реальность которой поглотила темнота.
Еще один пример – книга Джея Макинерни «Яркие огни,
большой город»:
Ты не из тех парней, которые могли бы оказаться в
 
 
 
подобном месте в это утреннее время. Но ты здесь, и
ты не мог бы сказать, что это место тебе совершенно не
знакомо, хотя детали расплывчаты. Ты в ночном клубе
и разговариваешь с девушкой с обритой наголо головой.
При таком подходе читатель может примерить на себя
действия персонажа, как если бы он сам был повествовате-
лем. Многих, однако, повествование от второго лица в кон-
це концов утомляет, они сопротивляются тому, что им по-
стоянно рассказывают, что с ними происходит; им вполне
достаточно прочитать, как кто-то разговаривает с девушкой
с обритой наголо головой, но они совершенно уверены, что
сами занимаются совершенно не этим.
Обычно повествование от второго лица строится в насто-
ящем времени: например, «ты идешь», а не «ты шел».
 
Ограниченное третье лицо
 
Чаще всего используется повествование от третьего лица,
причем описание действий героев ведется в прошедшем вре-
мени. Рассказчик истории не определен, но в  «ограничен-
ной» версии он знает чувства и мысли только одного героя.
Действия других героев, конечно, описываются, но залезть к
ним в голову нельзя.
Вот отрывок из  «Дня саранчи»  – критического взгляда
Натанаэла Уэста на Голливуд; это пример точки зрения огра-
ниченного третьего лица:
 
 
 
Она пригласила Тода к себе, покурить. Она села на
кровать, и он сел рядом. На Фей была пижама, а поверх
белый мохнатый халат, который ей очень шел.
Он хотел вымолить у нее поцелуй, но боялся  – не
того, что она откажет, а того, что постарается сделать
его бессмысленным.
Уэст сообщает нам о чувствах главного героя, Тода, но не
героини.
Читатель получает представление о герое, к чьим мыслям
имеет доступ, – не такое полное, как при повествовании от
первого лица, однако в этом свои преимущества: писатель
имеет возможность передать то, чего не знал или не чувство-
вал бы рассказчик, если бы повествование велось от первого
лица.
Иногда автор пользуется разными точками зрения, ведя
рассказ от третьего лица и перемещая фокус с одного персо-
нажа на другого от главы к главе или даже от сцены к сцене.
Патрисия Хайсмит говорила:
Я предпочитаю использовать в романе две точки
зрения, но не всегда имею такую возможность…
Если использовать две точки зрения, как, например,
в  «Незнакомцах в поезде», где два главных героя  –
настолько разные молодые люди, или в  «Бестолочи»,
где Уолтер и Киммел тоже очень сильно друг от друга
отличаются,  – то это может придать повествованию
разнообразие темпа и настроения.
Повествование от ограниченного третьего лица у писате-
 
 
 
лей популярнее всего. Порой оно сочетается и с рассказами
от первого лица. Например, если вы пишете роман о похи-
щении ребенка, вы можете включить главу, написанную от
первого лица – от лица матери жертвы, вставив ее в обычное
повествование от третьего лица о действиях похитителей.
Что касается кино, то фильм будет разрабатывать тему
только одного или ограниченного количества персонажей.
Например, сюжет похищения может быть изложен с точки
зрения родителей ребенка, самой жертвы и руководителя по-
лицейского расследования, но не с точки зрения похитителя
(хотя, разумеется, мы будем видеть похитителя каждый раз,
когда он будет оказываться в одной сцене с перечисленными
персонажами).
 
Всеведущее третье лицо
 
В романах, написанных с точки зрения всеведущего тре-
тьего лица (назовем эту разновидность так), повествова-
тель может рассказывать о том, что происходит в голове у
нескольких героев в одной и той же сцене или главе. Хоть это
и дает автору возможность представить больше информа-
ции, но при этом мешает установить контакт с читателем, а
порой даже приводит к путанице. Однако именно такой под-
ход реализован во многих величайших литературных произ-
ведениях.
Мастером переключения точек зрения был Лев Толстой.
 
 
 
Урсула Ле Гуин так говорила о «Войне и мире»:
Почти невозможно поверить в то, как он незаметно
переключается с авторского повествования на точку
зрения героя, с удивительной легкостью примеряя
на себя внутренний голос мужчины, женщины, даже
охотничьей собаки, а затем вновь возвращаясь к
мыслям автора… К концу романа чувствуешь, что
прожил много жизней, а это, возможно, самый большой
дар, который в состоянии преподнести книга.
В первой главе «Войны и мира» Анна Павловна разгова-
ривает с князем. Толстой рассказывает не только о том, что
князь делает, но и о том, на чем основываются его поступки:
– Ежели бы знали, что вы этого хотите, праздник бы
отменили, – сказал князь, по привычке, как заведенные
часы, говоря вещи, которым он и не хотел, чтобы
верили.
Чуть позже Толстой пишет:
Князь Василий говорил всегда лениво, как актер
говорит роль старой пиесы. Анна Павловна Шерер,
напротив, несмотря на свои сорок лет, была
преисполнена оживления и порывов.
Быть энтузиасткой сделалось ее общественным
положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось,
она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее,
делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая
постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к
ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных
 
 
 
детей, постоянное сознание своего милого недостатка,
от которого она не хочет, не может и не находит нужным
исправляться.
Рассказывая не только о действиях, но и о побудительных
мотивах персонажей, Толстой показывает нам как физиче-
ский, так и психологический мир своих героев, но все это
настолько гладко, что мы почти ничего и не замечаем.
Всеведущее третье лицо особенно удобно использовать
для эпических произведений, в которых на протяжении дол-
гого времени действует множество героев.
В кинематографе эквивалентом служит камера, которая
способна в любой момент снимать что угодно. Синопсисы и
сценарии пишутся с использованием всеведущего третьего
лица и в настоящем времени («Джордж открывает шкаф, и
он, к его удивлению, оказывается пустым»).
 
Нужно время
 
Чтобы овладеть грамотным использованием тех точек
зрения, которые были бы оптимальны для вашего рассказа,
требуется время и практика. Джон Ирвинг говорит:
Лицо повествователя  – вещь чисто техническая;
нужно выбрать, хотите ли вы, чтобы герой был к вам
близко или далеко, выбрать тот или иной угол зрения.
Этому можно научиться; можно научиться понимать
свои полезные и дурные привычки; понимать, в чем
 
 
 
ваши сильные стороны при повествовании от первого
лица, а что будет уже перебором; осознавать все выгоды
и опасности третьего лица, которое предполагает
некоторую историческую дистанцию (например, голос
биографа). Рассказывая историю, вы можете принимать
разные точки зрения, разные позиции, и каждую из них
писатель может контролировать в значительно большей
степени, чем думают любители. Конечно, при этом
читатель не должен замечать игры автора. Например,
блестяще работает Гюнтер Грасс: он называет Оскара
Мацерата «он» или «Оскар», а потом, иногда даже в
одном и том же предложении, карлик Оскар – это уже
«я»; в одном предложении Оскар – и первое, и третье
лицо. Но это происходит настолько незаметно, что не
привлекает внимания само по себе; я терпеть не могу
формы и стили, на которые обращаешь внимание в
ущерб самому повествованию.
Вам нужно знать, с чьей точки зрения мы будем видеть и
переживать сюжет. Что еще нужно распланировать, прежде
чем начинать писать? Из следующей главы вы узнаете, как
на этот вопрос отвечали прославленные авторы.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Решая, какую точку обзора выбрать,
примите во внимание такие обстоятельства:

 
 
 
•  Насколько важно быстро установить связь между
читателем и главным героем?
• Какие личные качества главного героя проявились
бы ярче, если бы повествование велось от его лица? А
если бы ситуацию описывал другой герой? А если бы вы
использовали всеведущего повествователя?
• Будут ли в вашей книге такие события, о которых
главный герой не может узнать? Если да и при этом
вы все равно хотите писать от первого лица, есть ли
способы как-то иначе рассказать о них? Например, об
этих вещах герою может рассказать другой персонаж,
но в этом случае события должны происходить в
прошлом, а не во время действия, что снижает градус
их драматизма.
•  Какие преимущества даст повествованию
сочетание точек зрения? Есть ли недостатки у этого
подхода?
•  Когда вы нашли ответы на все эти вопросы,
выберите точку обзора, которая после анализа всех
соображений кажется вам оптимальной для книги. Если
этот выбор во время работы над произведением будет
вас стеснять, всегда можно добавить и другую точку
зрения.
• Иной вариант – написать несколько версий начала
книги: в  первом лице, в ограниченном третьем и
всеведущем третьем. Это поможет вам понять, какой
вариант лучше всего подходит и для вас, и для вашего
повествования.

 
 
 
 
14. Планировать или не планировать?
 
По поводу планирования существует два противополож-
ных мнения. Первое: нужно тщательно продумать весь сю-
жет еще до того, как вывести ручкой на бумаге первое сло-
во. Второе: если заранее знать все о своей книге, она станет
предсказуемой, а писать ее будет неинтересно.
 
Любители планировать
 
Эдгар По мог бы стать иконой для планировщиков. Он
говорил:
Совершенно ясно, что всякий сюжет, достойный так
называться, должно тщательно разработать до развязки,
прежде нежели браться за перо. Только ни на миг не
упуская из виду развязку, мы сможем придать сюжету
необходимую последовательность или причинность
и заставить события и особенно интонации в
любом пункте повествования способствовать развитию
замысла.
А вот какого мнения придерживался Пэлем Вудхауз:
Это только вопрос терпения. Я просто сажусь и
делаю заметки, одну за другой, их накапливается
страниц четыреста, почти все они бесполезны, но
в конце концов одна сцена все-таки встраивается в
 
 
 
другую. Эта работа похожа на решение кроссворда:
нужно вписать ответ сначала по вертикали, а потом
по горизонтали, и, пока решения не сойдутся, дальше
двигаться нельзя… Я должен четко понимать, в каком
направлении двигаюсь, и еще до того, как начать писать,
у меня есть полный сценарий.
 
Спонтанщики
 
(Да, я знаю, что такого слова не было  – ну вот,
теперь есть.)
В отличие от По и Вудхауза, Шелли Джексон отмечала,
что не знает о сюжете ничегошеньки, до того как сядет за
стол, и добавляла:
Мне было бы неинтересно писать книгу, если бы я
заранее знала, что собираюсь в ней сказать.
Известный мастер детективного жанра Джордж Пелека-
нос далек от таких крайностей: прежде чем начать писать, он
знает «очень мало», но представляет себе ситуацию и имеет
смутное понятие о том, как собирается закончить книгу. Он
говорит:
Я в основном сосредоточиваюсь на том, чтобы найти
героев. Как только это удается, книга начинает писаться
сама.
Еще один писатель, который рассчитывает, что герои по-
 
 
 
могут ему написать книгу, – драматург Эдвард Олби. Вот как
он описывает творческий процесс:
Когда я сажусь за работу, то даже не знаю, какой
фразой начать. Я понимаю, в каком направлении нужно
двигаться, но совершенно не понимаю, как именно это
делать. Я считаю, что герои должны сами определять
развитие действия. Их поведение определяет, куда
приведет их сюжет.
Стивен Кинг тоже говорит, что «почти ничего не знает».
Может быть, перспектива начинать с чистого или почти
чистого листа кому-то кажется пугающей, но Эдгар Докто-
роу утверждает:
Литература – это исследование. Начинаешь ниоткуда
и учишься на ходу… Литература подобна вождению
ночью в тумане. Видишь только свет собственных фар,
но даже так можно успешно проделать весь путь…
Литература  – это общественно приемлемая форма
шизофрении.
Иногда, когда сюжет постепенно открывается писателю,
это может произвести неожиданный эффект. Драматург
Джон Гуэйр говорит:
До сих пор помню, как меня стошнило, когда я
понял, какой должна быть концовка «Дома голубых
листьев». Когда сочинитель песен понимает истинную
ценность своей работы, он осознает, что должен убить
жену, чтобы не оставлять свидетелей.
 
 
 
 
Промежуточные мнения
 
Пол Остер – один из многих писателей, которые занимают
промежуточную позицию между двумя этими крайностями.
Он говорит, что приступает к написанию, имея
общее ощущение композиции, примерно понимая,
какими будут начало, середина и концовка, но, когда
начинаешь работать, все обязательно меняется, и
часто книга, которую собирался написать сначала,
превращается в совсем другое произведение.
Майкл Чабон составляет план,
но не с самого начала. И он никогда не содержит
всех деталей. При этом обычно три пятых плана в
процессе написания книги вылетают из головы и так
и не попадают в сюжет. Чаще всего в конце я просто
проклинаю того типа, который составил этот чертов
план.
Когда Эми Тан спросили, составляет ли она план для кни-
ги, она ответила:
Раньше я всегда отвечала, что нет, но теперь думаю,
что это не так. В каком-то смысле у меня бывали планы,
но, конечно, не те, которым учат в школе. Иногда я
вкратце записываю то, что, по моим представлениям,
должно составить общий скелет книги. Эти загадочные
письмена понятны мне одной. Или же я сижу и
 
 
 
составляю краткий конспект  – от трех до десяти
страниц – ее темы и содержания. Могу набросать схему
развития действия в определенной главе. Ее хорошо
иметь перед глазами, потому что потом легко перейти
к следующей части и сказать себе: «А вот нужно было
включить вот это или вот это».
Габриэль Гарсиа Маркес предполагал, что стратегия, ко-
торая хорошо работает в начале, может оказаться далеко не
лучшей после длительной работы:
Когда я писал первые рассказы, у меня была общая
идея по поводу настроения книги, но я позволял себе
положиться на случай. Лучший в жизни совет, который
я получил, был такой. В молодости, когда на тебя
снисходят потоки вдохновения, работать подобным
образом вполне возможно. Но мне сказали, что, если
я не научусь писательской технике, потом у меня
возникнут проблемы: вдохновение уйдет, а техники,
чтобы компенсировать это, будет недоставать. Если бы я
не понял этого вовремя, сейчас я не смог бы составлять
композиционные планы своих книг. Композиция – это
чисто техническая проблема, и если не научиться ей
вовремя, то ею уже не овладеешь никогда.
Если вы пишете сценарий, то можно начинать работать
без всякого плана, во всяком случае, когда вы пишете для
себя. Если же сценарий спонсирует кто-то другой, ему мо-
жет понадобиться полный сюжетный план, иначе он просто
не раскошелится. Обычно такой план составляют в форме
 
 
 
синопсиса, причем пишут его в настоящем времени и часто
разбивают на три действия (подробнее о них расскажем в
главе 17).
Неважно, работаете ли вы по заранее созданному плану
или открываете для себя собственное произведение с каж-
дой новой страницей. Главное  – вы должны достичь того,
чтобы ваши герои и повествование соответствовали друг
другу. Взаимоотношения между этими элементами рассмот-
рим в следующей главе.
 
От советов к делу!
 
Большинство писателей пришли к своей позиции
по отношению к планированию методом проб и
ошибок. Тем не менее можно принять некоторые меры
(особенно в начале писательской карьеры), способные
сэкономить время и силы.

К  ДЕЛУ. Если вы не уверены, хотите ли


планировать сюжет заранее и в каком виде собираетесь
это делать, ответьте на следующие вопросы:

•  Насколько удобно вам работать спонтанно? Если


вы не привыкли к неожиданностям в жизни, то и в
творчестве они, возможно, тоже не придутся вам по
вкусу.
•  Попробуйте писать без плана. Если вскоре
 
 
 
столкнетесь с потерей вдохновения или повествование
зайдет в тупик – это признак того, что вы, возможно,
относитесь к приверженцам планирования.
• Когда вы пишете, останавливайтесь иногда, чтобы
занести в блокнот некоторые мысли по поводу того,
что, с вашей точки зрения, должно случиться дальше.
Обратите внимание на то, как далеко по сюжету заходят
эти мысли.
•  Если вы решили детально распланировать книгу,
но оказалось, что в ходе работы потеряли к ней интерес,
смело рвите этот план, и пусть вами руководят герои
книги и ваша собственная интуиция.

 
 
 
 
15. Герои – это сюжеты (и наоборот)
 
Возможно, на вопрос о том, что появляется первым – пер-
сонажи или сюжет, – так и не будет дано ответа. Впрочем,
тут и спорить бессмысленно, потому что для сюжета нужны
персонажи (конечно, они могут и не быть людьми), а когда
персонажи начинают взаимодействовать друг с другом, по-
является по крайней мере возможность сюжета.
Эдвард Форстер сразу же берет быка за рога:
Дадим определение сюжету. Как мы уже
сказали, фабула  – это последовательность событий,
происходящих друг за другом. Сюжет  – это тоже
последовательность событий, но упор делается на
их причинные связи. «Король умер, потом умерла
королева» – это фабула. «Король умер, потом королева
умерла от горя» – это сюжет.
Очевидно, разумеется, что герои и сюжет должны соче-
таться друг с другом. Если ваши персонажи будут действо-
вать логичным для себя образом, это облегчит работу над
сюжетом. Но если потребности сюжета перевесят правила
реалистичности персонажа, это может завести вас не туда.
Бен Нюберг утверждает:
Совершенно нечестно так планировать сюжет,
что приключения, в которые попадают персонажи,
превышают их возможности или желания добиться
 
 
 
того, что от них требуется. Герою приходится делать
то, чего он сделать явно не может (иногда это вообще
никому не под силу), или то, чего никто не согласится
делать в здравом уме.
В некоторых видах жанровой литературы, впрочем, это
приемлемо: например, в романе-ужастике молодая чувстви-
тельная девушка непременно заходит в тесную комнату, от-
куда доносятся странные звуки. Обычно, впрочем, это под-
рывает доверие к реалистичности персонажа и сюжета.
 
Сюжет и эволюция образа героя
 
Как мы уже говорили в разделе о героях, в романах и
фильмах часто имеет место эволюция героя – с ним происхо-
дят какие-то изменения. В большинстве голливудских филь-
мов герой меняется от худшего (эгоцентризм, бесчувствен-
ность, жадность) к лучшему (забота о других, способность
любить, щедрость). Это верно и для некоторых романов. В
частности, книга Синклера Льюиса «Додсворт» повествует
о менеджере автомобильной компании Джордже Додсворте,
который в начале кажется типичным американским предста-
вителем среднего класса 1920-х годов, приверженцем про-
гресса, но в конце приходит к пониманию европейской ис-
тории и культуры. Эти перемены происходят параллельно с
распадом его брака.
Порой перемены в герое идут в обратном направлении –
 
 
 
например, у  Макбета или Майкла Корлеоне в кинотрило-
гии «Крестный отец». Если эволюция хорошо мотивирова-
на, она кажется естественной. Однако существуют три ос-
новные проблемы, из-за которых развитие образа иногда вы-
глядит неуклюже.
 
Масштаб изменений не соответствует масштабу
якобы вызвавших эти изменения событий
 
Если вашего героя снедает жадность, один разговор с ни-
щим вряд ли сделает из него альтруиста. Мы по собственно-
му опыту и наблюдениям знаем, что серьезные изменения
вызываются не менее серьезными событиями. Если вы ко-
гда-нибудь читали список того, что вызывает наибольший
стресс, это уже большое подспорье: быть на волосок от смер-
ти, потерять любимого человека, сильно заболеть, разве-
стись, потерять работу. Если вы хотите, чтобы ваш герой
резко переменился, в книге должно произойти одно или да-
же несколько событий такого рода. Помните, что на Скруд-
жа Диккенсу пришлось «потратить» трех призраков, одного
оказалось недостаточно.
Иногда мотивация вообще отсутствует. В фильме «Об-
щество мертвых поэтов» учитель, которого играет Робин
Уильямс, – это эксцентричный персонаж, который на свой
страх и риск учит ребят противостоять общепринятому мне-
нию, не бояться риска и ценить самовыражение выше обще-
 
 
 
ственных норм. Удивительно, однако, как его вообще приня-
ли на работу в такую консервативную школу. В оригиналь-
ном же сценарии Тома Шульмана оказывается, что учитель
изначально имел вполне обычные взгляды, но потом узнал,
что смертельно болен. Поняв, что он никогда не жил од-
ним днем, он решает не дать своим ученикам повторить сво-
их ошибок. Режиссер Питер Уир посчитал такую концовку
слишком мрачной, и сценарий переписали в более оптими-
стичном ключе. Видимо, это не повредило фильму, раз уж
он получил «Оскара». Однако сайт Bookrags.com сообщал,
что Питер Уир после этого сожалел о своем решении.
К изменениям в сюжете в ущерб мотивировке может
привести не только решение режиссера, но и реакция фо-
кус-групп или тестовой аудитории. В фильме «Милашка в
розовом» Молли Рингуолд играет бедную девушку, кото-
рая влюбляется в богатого парня. Приятель последнего гово-
рит ему, что она неподходящая партия, и тот ее бросает. На
школьном выпускном юноша понимает свою ошибку и про-
сит ее вернуться. Но тем временем она узнает, что ее эксцен-
тричный лучший друг, паренек по имени Даки, давно влюб-
лен в нее, и она отвечает ему взаимностью. Богатого же пар-
ня она отвергает.
Точнее, так было до проверки на группе молодых деву-
шек, целевой аудитории фильма, которая показала, что все
ждут, что она вновь сойдется с богатым юношей. В результа-
те, хотя с точки зрения мотивированности действий все это
 
 
 
крайне неубедительно, сняли новую концовку: ее прежний
состоятельный парень извиняется перед ней, она принимает
его обратно, а ее друг Даки внезапно сходится с девушкой,
которая до того в фильме вообще не обращала на него вни-
мания.
Хотелось бы, конечно, чтобы сценарий остался прежним,
но кассовые сборы ($40,5 миллионов в США, совсем непло-
хо для 1986 года) доказывают, что недостатки сюжета и ге-
роев не всегда обрекают фильм на низкую прибыль.
 
Одномерность изменений
 
Возьмем, к примеру, кризис среднего возраста у мужчин.
Да, одно из его очевидных последствий  – жертва кризиса
покупает красную спортивную машину. Однако это явление
можно отразить и при помощи множества небольших изме-
нений: это, например, новая прическа (или парик, или им-
плантаты), изменение стиля одежды, посещение тренажер-
ного зала и т. д. Я не предлагаю включать в книгу все эти ва-
рианты; это будет уже перебор. Но изменения должны быть
видны на нескольких уровнях, и чем больше мелких, тон-
чайших перемен вы сможете показать, тем лучше. Все они
окажут воздействие и на взаимоотношения с другими персо-
нажами, так что эти особенности тоже неплохо бы показать.

 
 
 
 
Слишком гладкие изменения
 
Мы, люди, меняемся с большим трудом. Путь изменений
редко бывает гладок (а если бывает, то не представляет инте-
реса для художественного произведения). Должны быть по-
тери, нежелательные и непредвиденные побочные продукты
изменений, сомнения и колебания.
Хотя изменения в человеческой натуре описываются во
многих прекрасных книгах, Дайана Лефер говорит:
Меня смущает то, что жизненный опыт учит нас
очень важной (может быть, даже шокирующей) истине:
несмотря на все конфликты, столкновения и кризисы,
люди часто не меняются, не хотят или не могут этого
сделать.
Даже в Голливуде далеко не в любом фильме можно ви-
деть эволюцию главного героя. Например, Джеймс Бонд по-
чти не меняется. Не меняются убийца (или другие герои)
в «Старикам здесь не место», Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид,
взрослый Чарльз Фостер Кейн. Сейчас я пишу роман о моло-
дых людях, в котором единственный, кто понимает, что про-
исходит нечто нехорошее, – это подросток, которому никто
не верит. Смысл книги – в решимости быть услышанным, да-
же если правда разрушит жизнь отца героя. Хотя подросток
почти не меняется – только становится чуть менее наивным,
чем в начале, я считаю, что роман достигает своей цели.
 
 
 
Напоследок замечу: если эволюция главного героя неор-
ганична для сюжета, не пытайтесь встроить ее туда искус-
ственно.
 
Искушение комедии
 
В комической стихии всегда так и подмывает заставить
героя что-то сделать потому, что это служит вашей цели (в
данном случае вызвать смех), а не потому, что герой дей-
ствительно так бы поступил. Моим учителем в этом отноше-
нии был Дэнни Саймон, которого, к его досаде, больше знают
как брата Нила Саймона, несмотря на то что он и сам успеш-
ный автор комедийных сценариев. Его принцип гласил: «Ни-
когда не жертвуй реалистичностью образа ради шутки». И
действительно, из шоу, для которых я работал в Голливуде в
начале карьеры, помнят или, по крайней мере, повторяют по
телевизору те шутки, где к комедийным героям подходили
серьезно – из «Бенсона», например, или «Семейных уз».
Создавая сюжет комедии, я обычно беру такую фабулу,
которая при желании могла бы стать и драмой; лишь особен-
ности персонажей делают историю смешной. Представьте се-
бе «Гамлета», написанного Вуди Алленом: комедия все рав-
но получится, хотя и весьма черная. Примерно то же самое
говорил мастер фарсов Рэй Куни в интервью The Times:
Сюжет хорошего фарса можно легко перенести в
серьезную трагедию. Тема большинства трагедий  –
 
 
 
борьба личности против подавляющих сил, попытки
противостоять этим силам, когда условия становятся
еще более суровыми. Личность часто подвергается
гонениям из-за недостатков характера и неспособности
контролировать эти недостатки в условиях стресса. Но
то же самое верно и для большей части моих фарсов!
Когда я редактировал комедийные сценарии, я всегда от-
мечал: чтобы сделать сценарий более смешным, нужно сде-
лать его более реалистичным. Не более привычным, а луч-
ше соответствующим героям и сложившейся ситуации. Это
очень удивляло многих новичков, которые считали, что путь
к смешному – это ударные строчки или невероятное поведе-
ние героев.
И в комедии, и в драме правила одни: герой и сюжет долж-
ны заключить счастливый брак и оставаться верными друг
другу до гроба.
 
Типы фабулы
 
В лекции Курта Воннегута о творчестве он указывал на
универсальность сказок и на примере структуры сказки «Зо-
лушка» рассматривал сюжет, который встречается во мно-
гих произведениях. Золушка изначально в угнетенном по-
ложении, она страдает от жестокости мачехи и сводных се-
стер. Неожиданно после приглашения на бал все меняется.
Но возникает препятствие: сестры запрещают ей идти. На-
 
 
 
дежда вновь возникает в виде феи-крестной, которая дает
Золушке прекрасное платье и хрустальные туфельки и снаб-
жает ее каретой. На балу все идет хорошо, кажется, что Зо-
лушку ожидает триумф. Однако в полночь случается несча-
стье, она вынуждена бежать, по дороге теряя одну из хру-
стальных туфелек. Испытав недолгое счастье, теперь она еще
печальнее прежнего. Хорошо, что Принц так сильно в нее
влюблен, что не прекращает поисков, и, когда находит ее
благодаря тому, что ей подошла хрустальная туфелька, они
сочетаются браком и живут счастливо до конца своих дней.

 
КУРТ ВОННЕГУТ (1922–2007)
 
Известнейшие романы Воннегута  – «Бойня номер
пять», «Колыбель для кошки» и «Мать Тьма».
 
 
 
Воннегут исполнил эпизодические роли в нескольких
экранизациях собственных книг и сыграл самого себя
в фильме 1986  года «Снова в школу». До того как
его романы получили известность, он был спортивным
журналистом, но особых успехов не добился.
В некоторых народных версиях сводные сестры просят
прощения, которое Золушка им милостиво дает. В других
вариантах им выклевывают глаза голуби. Есть даже такие
версии, в которых они отрубают себе пятку или палец на но-
ге, чтобы влезть в хрустальную туфельку. Теперь понятно,
почему Дисней избрал более щадящий вариант.
История аутсайдера, который празднует победу в конце, –
это универсальная модель, которая работает и сегодня. В нее
прекрасно вписывается Рокки, элементы ее содержит даже
фильм «Король говорит!». Конечно, в общественном смысле
король никак не может считаться аутсайдером, но его заика-
ние – недостаток, который ему приходится преодолевать. В
наши дни герой преодолевает страх или неспособность чаще
ценой собственных усилий, а не просто благодаря своей кра-
соте, но в целом структура примерно такая же, как и в «Зо-
лушке».
В мифологии, фольклоре и сказках есть и другие универ-
сальные сюжеты, которые продолжают служить основой со-
временных романов, фильмов, пьес и рассказов. Эксперты
спорят по поводу количества таких схем: некоторые находят
всего семь, другие – тридцать шесть, но пытаться определить
их точное число, возможно, лишь пустая трата времени. Вот
 
 
 
несколько примеров.
 
Поиски
 
Об этом подробно рассказывает Джозеф Кэмпбелл в кни-
ге «Тысячеликий герой». Эта сюжетная схема еще извест-
на как путешествие героя. Протагонист должен найти и вер-
нуть какую-то ценность – золотое сокровище, любовь прин-
цессы, волшебный талисман. Она хорошо известна в мире
кинематографа: Джордж Лукас построил на ее основе сю-
жет «Звездных войн». Модель поисков включает многие эле-
менты, которые фольклорист Кэмпбелл считает общими для
мифов различных культур – например, появление наставни-
ка, который воодушевляет и инструктирует героя. В разных
книгах и курсах описаны несколько разновидностей этой
схемы, в том числе даже та, что включает в себя свыше пя-
тисот этапов или элементов путешествия.
 
Перерождение
 
На главного героя наслано проклятие, он подвержен ка-
ким-то личностным ограничениям, и ему суждено возро-
диться благодаря любви или самоотверженным поступкам.
Эта сюжетная схема лежит в основе «Рождественской песни
в прозе».
 
 
 
 
Победа над чудовищем
 
Главный герой должен одолеть силу, грозящую людям.
Классический пример  – «Франкенштейн». Вариант совре-
менной реализации этого сюжета – «Эрин Брокович», в ко-
тором чудовище принимает форму смертельного загрязне-
ния.
 
Путешествие и возвращение
 
Эта модель состоит в том, что главный герой совершает
путешествие в иной мир, усваивает там что-то новое и воз-
вращается в свой мир изменившимся. Пример – схема сю-
жета «Волшебника страны Оз» и «Аватара».
 
Из грязи в князи
 
У главного героя сначала ничего нет, затем он обретает
богатство или власть, но теряет свое положение и должен
действовать, чтобы вернуть себе утраченный статус. Это ос-
нова сюжета, например, «Золушки» и «Больших надежд».

Книга может сочетать элементы разных типов сюжета. На-


пример, в  «Гражданине Кейне» Чарльз Фостер Кейн дей-
 
 
 
ствительно попадает из грязи в князи, но оказывается, что
богатство не помогает ему осуществить другое желание  –
любовь не купишь. В «Лорде Джиме» главный персонаж во-
ображает себя тем героем, который способен победить гро-
зящего людям монстра (в данном случае это море), но не
преуспевает. Хотя он пытается возродиться, но постепенно
понимает, что лучше всего ему просто принять свою судьбу
такой, какая она есть. В «Звездных войнах» путешествие ге-
роя сочетается с необходимостью победы над чудовищем, в
роли которого выступает Дарт Вейдер.
Но какую бы модель вы ни выбрали, в центре вашего по-
вествования обязательно должен быть какой-то конфликт. В
следующей главе мы рассмотрим типы конфликта и особен-
ности их функционирования в композиции книги.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Если вы столкнулись с проблемами при
разработке сюжета книги, прежде всего пристально
взгляните на героев. Действительно ли они выступают
на таком фоне, что могут  – хотя бы теоретически  –
действовать так, как вы бы от них хотели? Например,
во многих триллерах  – и в книгах, и в фильмах  –
герой утрачивает доверие к сюжету, когда ничем
не выдающийся персонаж внезапно превращается
в  Джеймса Бонда. Хотя нетребовательный читатель,
может быть, проглотит и это – например, на пляже или
 
 
 
в самолете, долго такая книга не проживет.
Разрабатывая сюжет, помните о том, что ваши
герои должны действовать в соответствии со своими
ценностями и жизненным опытом. Если же вы
хотите, чтобы они совершали нехарактерные для себя
поступки, нужно создать такие обстоятельства, чтобы
эта перемена была оправданной.
Если ваши герои эволюционируют по ходу сюжета,
определите:

• Каковы они в начале книги?


• Каковы они в ее конце?
•  Какие ключевые события предопределили эти
изменения?
• Какие препятствия стоят у них на пути?

Если вы не уверены в том, какую модель сюжета


избрать, подумайте, какие сказки, легенды или мифы
лучше всего вам запомнились, произвели наибольшее
впечатление.

• Какова их сюжетная схема?


• Какое значение они для вас имели?
•  Не хотите ли вы рассказать эту историю на
современный лад?

 
 
 
 
16. Конфликт
 
Ядро большинства сюжетов – это конфликт. Джон Ле Кар-
ре, автор шпионских романов, так писал об этом:
Я принципиально всегда начинаю работу с одним
героем, потом появляется второй, и они друг с другом
в конфликте. «Кошка села на подушку» – это не начало
романа, а вот «кошка села на собачью подушку» – да.
Масштабы конфликта могут сильно отличаться друг от
друга. Некоторые авторы стремятся максимально его заост-
рить – например, Айн Рэнд:
Вслед за  Виктором Гюго я считаю, что чем
более мелодраматично действие, чем интенсивнее
выражается драма персонажей, тем лучше книга. Если
вы можете соединить логичные физические выражения
эмоций с духовным конфликтом, который вы пытаетесь
осветить, то первоклассная драма у вас в кармане.
Иногда конфликт – это точка отсчета сюжета, хотя необя-
зательно именно с него начинается вся книга. Элизабет
Боуэн привела такой пример:
Я обычно думаю прежде всего о ситуации. Какой-
то случай, чаще нетипичный. Один герой сбрасывает
другого со скалы. И я думаю, что за человек упал
со скалы и почему другой так хотел его смерти…
начинаешь думать, с людьми какого сорта такая
 
 
 
ситуация произошла бы вероятнее всего и почему, и
понятие о герое начинает формироваться.
 
Типы конфликта
 
Один из ключевых моментов в любом рассказе – что стоит
на кону для героев? Чего они хотят и какие силы на их пути?
Есть несколько типов конфликта; один из них или же со-
четание нескольких обычно двигает сюжет романа или филь-
ма, служит элементом рассказа. Рассказы обычно больше на-
поминают не фильм, а стоп-кадр, так что порой конфликт в
них только подразумевается и мы видим лишь одно из его
последствий или один срез его развития.
Один из способов рассмотрения многообразия конфлик-
тов – вернуться к иерархии потребностей Маслоу.
Если говорить о самом нижнем уровне, то физиологиче-
ским потребностям может угрожать конфликт между чело-
веком и природой. Он исследуется, например, в таких кни-
гах, как «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо, «Зов предков»
Джека Лондона (хотя в данном случае это конфликт собак с
природой и людьми) и «Старик и море» Хемингуэя.
На уровне потребностей в безопасности может быть кон-
фликт между человеком и человеком. Он часто встречает-
ся в кино, а также в криминальных и шпионских романах:
преступник против полицейского, главарь банды против со-
перника, Джеймс Бонд против Доктора Но. Этот конфликт –
 
 
 
важный элемент сюжета «Отверженных», «Человека в же-
лезной маске», рассказов о  Шерлоке Холмсе и множества
других произведений.
Рэймонд Чандлер советует:
Если вы не знаете, что делать дальше, пусть в
комнату зайдет мужчина с револьвером в руке.

 
РЭЙМОНД ЧАНДЛЕР (1888–1959)
 
Самые знаменитые произведения Чандлера  –
«Глубокий сон», «Долгое прощание» и  «Женщина в
озере». Он родился в Америке, но переехал в Англию
в два года, в девятнадцать стал британским подданным,
а американское гражданство восстановил только в
сорок девять лет. Действие его романов происходит
в  Лос-Анджелесе, а реальные места выведены под
вымышленными названиями.
 
 
 
Иными словами, чтобы заинтересовать читателя, создайте
угрозу главному герою.
Может возникнуть межличностный конфликт и на пси-
хологическом уровне: например, родители соперничают за
привязанность ребенка, две женщины любят одного мужчи-
ну или же отец и сын борются за власть и влияние.
В ситуациях, которые относятся к стремлению быть оце-
ненным, необходимости обрести уважение и уважать осталь-
ных, чувствовать свою значимость и ценность для общества,
конфликт может лежать в области спортивных или учебных
достижений или рабочего соревнования. Пример тому – пье-
са Дэвида Мэмета «Американцы» («Гленгарри Глен Росс»).
Человек против общества – тип конфликта, при котором
главный герой протестует против какого-либо элемента сво-
его социального окружения: политического, делового, а ча-
ще всего морально-этического. Например, Гестер в  «Алой
букве» бросает обществу вызов своим статусом прелюбодей-
ки, не пытаясь скрыть его или покинуть общину. Романы
Ральфа Эллисона «Невидимка» и Харпер Ли «Убить пере-
смешника» посвящены противостоянию принятому в обще-
стве расизму.
На высшем уровне иерархии потребностей находится са-
моактуализация, которой соответствует конфликт человека
с самим собой. Внутренний конфликт возникает, когда ге-
рою предстоит сделать выбор между двумя или более вза-
имоисключающими направлениями развития. Порой кон-
 
 
 
фликт развивается из-за разницы между желаниями пер-
сонажа в начале сюжета и его истинными нуждами, кото-
рые он начинает осознавать в процессе его развития. Напри-
мер, в классическом фильме «Тутси» Майклом Дорси дви-
жет стремление стать успешным актером, а отношения зна-
чат для него, казалось бы, не очень много. Он удовлетворяет
свое желание, притворяясь женщиной и в этом качестве по-
лучая главную роль в мыльной опере. Однако затем он влюб-
ляется в актрису, играющую вторую главную роль, но не мо-
жет признаться в своих чувствах, не выдав, что он мужчина,
что, в свою очередь, приведет к потере роли.
Внутренний конфликт порой представляет собой борьбу
за освобождение от какой-то зависимости, страха, мании или
другой слабости или заболевания. Пример тому  – полуав-
тобиографический роман Малькольма Лаури «У подножия
вулкана». Это хроника влияния алкоголизма главного героя
на его отношения с людьми и желание написать книгу.
Некоторые литературоведы перечисляют и другие ка-
тегории конфликтов: человек против Бога, человек про-
тив сверхъестественных сил (призраки, вампиры, оборотни,
пришельцы), человек против технологий (например, робо-
тов).
Эта классификация редко бывает четкой, и большин-
ство сколько-либо сложных сюжетов насчитывают несколь-
ко уровней конфликта. Например, главный герой «Дон Ки-
хота» – жертва собственных иллюзий – вступает в конфликт
 
 
 
и с другими людьми, которые унижают и бьют его.
Часто один тип конфликта приводит к другому. В  «По-
велителе мух» у  Ральфа и  Джека сначала возникает меж-
личностный конфликт, но потом, когда мальчики выбирают
Джека лидером, Ральф вступает в конфликт с появившимся
обществом.
В следующей главе мы рассмотрим несколько вариан-
тов структуры повествования. Их можно использовать после
развития конфликтов, в которые ваши персонажи вступают
в сюжете.
 
От советов к делу!
 
Великие книги можно написать и об эпических
конфликтах («Война и мир»), и о совсем мелких
камерных противостояниях (романы Джейн Остин).
Если вам удается заинтересовать читателя своими
героями и их приключениями, масштаб конфликта
между ними и тип сюжета зависят только от вас.

К ДЕЛУ. При планировании сюжета полезно будет


ответить на такие вопросы:

• В чем будет ключевой конфликт? Кому или чему


противостоит ваш герой: природе, другому человеку,
обществу, самому себе или нескольким из этих
факторов?
 
 
 
•  Как заинтересовать читателей результатом этого
конфликта? Могут ли они отождествлять себя с кем-то
из ваших персонажей или восхищаться ими?
•  Меняется ли конфликт со временем? Почему
происходит эта перемена?

 
 
 
 
17. Построение сюжета
 
Если у вас имеются интересные герои и конфликт, то в
вашем распоряжении уже есть кирпичики для построения
сюжета. Как мы уже видели, некоторые писатели не торопят-
ся выстраивать его, но в основном это уже маститые авторы,
которые благодаря опыту или высокоразвитой интуиции на-
ходят способы на ходу придать форму повествованию.
Среди традиционных форм сюжета выделяется так назы-
ваемая трехчастная структура. Проще говоря, книга состо-
ит из начала – примерно четверть всего объема, середины –
около половины книги – и концовки, которая укладывается
в последнюю четверть.
В первом действии вы вводите ваших героев и окружаю-
щий их мир, описываете первый критический момент – то,
из-за чего герой отправляется в путешествие, чтобы достичь
определенной цели.
Во втором действии ваш герой встречает много препят-
ствий и проблем. В некоторых вариантах этой модели пред-
полагается, что в середине второго действия могут проис-
ходить крупные изменения, благодаря которым герой видит
цель и средства в новом свете и начинает двигаться к разре-
шению проблемы. Сама по себе цель может меняться с тече-
нием повествования, о чем мы уже говорили в отношении
желаний и потребностей. Кульминация наступает в решаю-
 
 
 
щий момент – в конце второго действия, после чего стано-
вится ясно, что исход может оказаться любым – герой может
как преуспеть, так и потерпеть неудачу. Обычно в этот мо-
мент опасность грозит с особой силой. Не справиться с за-
дачей – значит потерять все, в том числе, может быть, даже
жизнь.
В третьем действии вы обыгрываете последствия этого
момента истины и рассказываете о дальнейшей судьбе героя.
Эту схему предложил еще Аристотель в своей «Поэтике».
Конечно, сейчас подлинного деления на действия нет; даже
в театре обычно всего один антракт где-то в середине пьесы.
Некоторые сценаристы предпочитают говорить о четы-
рехчастной структуре, при этом традиционное второе дей-
ствие делится надвое, часто в момент какого-то очень важ-
ного события, меняющего ситуацию в тексте.
Мой коллега-преподаватель Майкл Хауге утверждает, что
все успешные голливудские фильмы укладываются в ше-
стичастную сюжетную структуру: традиционное первое дей-
ствие состоит из завязки и нового положения, второе дей-
ствие включает в себя развитие событий и повышение ста-
вок с осложнениями, а в третье действие входят последнее
усилие и результаты. Но даже если это действительно так,
вам, возможно, просто не захочется уподобляться традици-
онным голливудским фильмам.

 
 
 
 
Многообразие возможностей писателя
 
В книгах, особенно в романах, есть столько возможностей
выстроить сюжет, что даже перечислить их здесь было бы
сложно. Может быть, вы захотите изложить события в хроно-
логической последовательности с точки зрения одного пер-
сонажа, или же этот человек будет вспоминать прошлое, но
воспоминания будут прерываться описанием того, что про-
исходит с ним в данную минуту.
Рассказчиков может быть несколько, при этом не все они
будут людьми.
Можно придерживаться бытовой правды жизни или ис-
пользовать элементы магического реализма: скажем, с геро-
ем, который живет в целом обычной жизнью, вдруг случает-
ся что-то фантастическое.
Возможность выбора дает свободу, но и накладывает от-
ветственность. Если вас берет сомнение, особенно в самом
начале, изберите традиционную структуру повествования и
отказывайтесь от нее только в том случае, когда будете уве-
рены, что книга от этого выиграет.
В фильмах возможности выбора не так велики, но такие
картины, как «Мементо», «Криминальное чтиво», «Донни
Дарко» и ряд других, особенно европейских фильмов, дока-
зывают, что и здесь из традиционной структуры бывают ис-
ключения.
 
 
 
 
Найти свой путь и метод
 
У многих авторов есть собственный метод развертывания
рассказа.
Эмма Теннант говорит:
Я долго складировала под кроватью огромные
незаконченные рукописи, пока не познакомилась
с писателем-фантастом Майклом Муркоком, и он
объяснил мне: «Вы не понимаете, как структурировать
книгу. Разделите ваши сто шестьдесят страниц на
четыре части и пометьте их: представление героев,
развитие героев и так далее». Все это он записал мне
разноцветными фломастерами, и я буду вечно ему
благодарна. Я буду всегда повторять, что надо быть
поскромнее и размышлять так: вот мои сто шестьдесят
страниц, сейчас я разобью их на части, и тогда все
будет не так ужасно. Скажите себе: «Вот мои первые
десять страниц, и в течение этих десяти страниц
мне надо ввести, например, половину персонажей»,
и это уже какой-то план: показать своих героев в
ситуациях, в которых их качества будут видны лучше
всего. Это автоматически приведет к размышлениям
о развитии сюжета. Хотя все это выглядит как-то
грубо и пошло, даже если бы речь шла всего лишь о
примитивной научной фантастике, это может придать
писателю творческой энергии и спасти от первичного
ужаса перед кипой белой бумаги. Это общая формула,
 
 
 
которая помогает.
Орхан Памук рассказывает:
Для меня очень важно деление книги на главы. В
большинстве случаев я знаю весь сюжет романа заранее.
И уже сочиняя книгу, я делю ее на главы и обдумываю
в подробностях, что должно произойти в каждой. Не
обязательно начинать с первой главы, не обязательно
писать по порядку. Если я застреваю, для меня это
не очень серьезная проблема,  – просто продолжаю с
другого места, как подскажет фантазия. Могу написать
первые пять глав, а потом, если мне разонравится,
перескочу на пятнадцатую.

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Неважно, когда вы решили разбираться
со структурой повествования. В любом случае вам
будет полезно ответить на вопросы, которые я сейчас
приведу. В них отражена традиционная структура
сюжетов. Хотя многие писатели нарушают эти правила,
большинство согласилось бы, что их по крайней мере
следует знать, а для их нарушения требуются серьезные
сюжетные основания.

• Захватывает ли читателя первая же сцена или глава


повествования?
•  Насколько логична или хотя бы правдоподобна
 
 
 
последовательность событий в сюжете?
•  Повышается ли градус действия, нарастает ли
конфликтность ситуации и напряжение (не стоит
забывать и о паузах, которые нужны читателю, чтобы
перевести дыхание)?
•  Достигает ли действие точки разрешения
основного конфликта?
•  Если помимо основного сюжета вы задействуете
и дополнительные, получают ли свое разрешение они?
Или же вы сознательно оставляете открытый финал?
• Проанализируйте ваши любимые книги на предмет
их композиции. Подчеркните основные моменты
развития событий, примите во внимание разбиение на
главы или части, заметьте, как писатель добивается
того, чтобы вы продолжали чтение.
 
Метод каталожных карточек
 
Метод каталожных карточек очень полезен для выстраи-
вания сюжета. Сначала записывайте на них все, что придет
в голову и имеет отношение к вашей книге: идеи могут по-
являться в самый неожиданный момент. Вот как пользует-
ся карточками Энн Ламотт, писатель, преподаватель литера-
турного мастерства:
Каталожные карточки и ручки разбросаны у меня
по всему дому – лежат у кровати, в ванной, на кухне,
у телефонных аппаратов и даже в перчаточном ящике
 
 
 
в машине. Я всегда кладу в карман карточку и ручку,
когда иду гулять с собакой. Если хотите знать, я их
складываю вдоль, так что, слава богу, не выгляжу
глупо. Может быть, и вам стоит перенять подобную
практику. Конечно, я с вами не знакома, но, думаю,
вы достаточно умны, чтобы не беспокоиться по поводу
того, что глупо выглядите. Так что каждый раз, когда я
выхожу из дома без бумажника – а там у меня уже не
только карточки, но и блокноты! – я вдвое складываю
карточку вдоль, засовываю в задний карман вместе
с ручкой и направляюсь на выход с уверенностью,
что, если у меня возникнет идея, если я увижу что-
то милое, или странное, или что-то еще, что следует
запомнить, я смогу нацарапать пару слов, которые
напомнят мне об этом. Иногда, если я подслушиваю
или придумываю удачную фразу для диалога или слов
автора, я записываю ее дословно, после чего кладу
карточку обратно в карман. Я могу, например, гулять
по солончакам или у озера Финикс, стоять в очереди
в супермаркете, но каждый раз, когда что-то вызывает
у меня улыбку или заставляет прищелкнуть пальцами
(например, я что-то важное вспомнила), я достаю
карточку и делаю пометки.
Еще один вариант использования карточек – записывать
на них отдельные моменты вашего повествования и потом
раскладывать их в требуемом порядке. Так можно увидеть,
насколько осмысленна последовательность событий, нет ли
пропущенных звеньев и где найти материал, который может
 
 
 
понадобиться. Этим методом Владимир Набоков пользовал-
ся при работе над большинством своих романов, в том чис-
ле и над «Лолитой». Для создания «Ады» потребовалось бо-
лее двух тысяч карточек. Более того: с  помощью таких же
карточек у него создает свой шедевр поэт Джон Шейд, герой
«Бледного пламени».
Роберт Пирсиг в романе «Лайла. Исследование морали»
тоже выводит главного героя, который пишет книгу подоб-
ным образом. В этом отрывке Пирсиг объясняет преимуще-
ства каталожных карточек перед традиционным планирова-
нием:
Причина, по которой Федр пользовался карточками,
а не обычными листами бумаги, состоит в том, что
каталожный ящик с карточками обеспечивает более
произвольный доступ. Когда информация организована
небольшими порциями, доступ к которой произволен
и которую можно произвольно перемещать с места
на место, то она гораздо ценнее той, которой
приходится пользоваться в последовательной форме.
Лучше, к примеру, работать на такой почте, где у всех
клиентов свои нумерованные почтовые ящики, куда
они имеют доступ в любое удобное для них время.
Гораздо хуже, когда им всем приходится приходить
туда в определенное время, стоять в очереди и
получать корреспонденцию у  Джо, которому каждый
раз приходится сортировать все по алфавиту, который
страдает ревматизмом, которому осталось несколько
 
 
 
лет до пенсии и которому совсем безразлично, нравится
ли вам стоять в очереди или нет. Когда любое
распределение заключено в жесткий последовательный
формат, то возникают такие Джо, которые будут
диктовать, какие нововведения допускать, а какие нет,
и такая жесткость просто смертельна.
А вот как описывает свою работу с карточками Хилари
Мантел:
Слова и фразы размножаются и порой дают сотни
потомков. Я держу их на столе в произвольном порядке,
пока не начинаю в один прекрасный день прослеживать
логику событий. После этого я перекладываю их  –
очень приблизительно, на глаз  – в том порядке,
в котором, на мой взгляд, будет структурировано
повествование. Через несколько недель все эти листки
бумаги – карточки и все, что написано на их основе, –
попадают в папку на кольцах. Она незаменима для того,
чтобы при случае вновь переложить листочки: вы по-
прежнему не связываете себя какой-то определенной
последовательностью. Можно добавлять страницы,
менять их местами. Но теперь можно видеть, сколько
вы, собственно, написали. Какие-то события, как
оказывается, описаны полностью, а некоторые герои
получили полную биографию, свои реплики в диалогах,
внешность и манеру говорить. Другие части книги
вообще «не пишутся» – им требуется уделить особое,
концентрированное внимание. Но вы уже точно знаете,
сколько работы еще предстоит сделать…
 
 
 
Этот метод успокаивает. Его преимущество в том, что вы
никогда не попадете в тупик; он дает нужную гибкость. Пока
вы не засели за первый черновик с последовательным изло-
жением событий, вы еще не привязали себя к линейному по-
вествованию. Я просто поражаюсь тому, как легко идеи ло-
жатся на свое место, как они множатся, если дать им такую
возможность и не перекрывать ее слишком рано. Вы скорее
выращиваете книгу, чем пишете ее.
 
Таблица событий и реакций
 
Еще один способ организовать повествование – использо-
вать таблицу, которую придумал я и назвал ее таблицей со-
бытий и реакций. В первом столбце слева записывается со-
бытие, случившееся с персонажем, в колонках справа – ре-
акции других героев, если они вообще уместны. Вот пример
(объяснение ниже):

 
 
 
Таблица составлена, чтобы можно было написать рассказ
или даже роман о том, что происходит с семьей мужчины,
потерявшего работу. Это первое событие, оно записано в
первом столбце сверху. Справа мы видим других героев на-
шей книги: это Мэри, жена Джорджа, их сын, дочь и мать
Джорджа, которая живет с ними. У нас есть выбор: мы мо-
жем сосредоточиться на описании тех или иных реакций.
Допустим, мы хотим обрисовать реакцию Мэри, потому
что ей он рассказывает о случившемся в первую очередь, к
 
 
 
тому же ее это касается сильнее всего (здесь мы предполага-
ем, что пишем книгу в третьем лице – всеведущем или огра-
ниченном, – а не в первом). Конечно, мы можем рассказать и
об остальных реакциях, но следующая сцена выстраивается
вокруг Мэри, которая винит мужа в потере работы. Справа
записаны реакции остальных участников действия на то же
самое событие: их сын во время ссоры скрывается в своей
комнате, дочь принимает сторону Мэри, мать Джорджа пре-
дупреждает Мэри, что та ставит под угрозу их брак, а сам
Джордж напивается и проводит ночь с незнакомой женщи-
ной, которая посочувствовала ему в баре.
Разумеется, поведение Джорджа наиболее интересно и ра-
дикально, так что оно ложится в основу следующей сцены.
И так на протяжении всего сюжета. Это не только позволяет
структурировать повествование, но и помогает лучше узнать
героев, потому что вам придется зафиксировать их мысли и
чувства по поводу всех ключевых событий книги, даже на-
прямую с ними не связанных.
Если вы любите планировать, такая таблица вам приго-
дится для полного выстраивания всей книги; если же нет,
то ее можно использовать в качестве схемы уже готового
черновика. Это поможет подыскать альтернативы, если ка-
кие-то элементы рассказа выламываются из общего костя-
ка или просто недостаточно интересны. В последнем случае
концентрация на реакции какого-то другого персонажа, воз-
можно, поможет создать более захватывающую сцену или
 
 
 
придумать более интересные события.
В трех следующих главах мы детально рассмотрим про-
цесс создания начала, центральной части и концовки повест-
вования.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Вот советы для использования метода
каталожных карточек.

•  Когда вы планируете сюжет, записывайте идеи,


черты характера персонажей, реплики в их разговорах и
все остальные любопытные моменты. Одна каталожная
карточка должна соответствовать одной идее.
•  Когда все готово, распределите карточки по
категориям: опорные пункты сюжета, черты характера,
реплики, разное.
•  Приколите карточки с сюжетными перипетиями
к пробковой доске или разложите на плоской
поверхности в том порядке, в котором, по вашей
версии, будут происходить события. Возможно, это
поможет распределить события по действиям  –
первому, второму и третьему.
•  Проверьте, что отсутствует в сюжете, и
постарайтесь восполнить эти пробелы. Пришедшие в
голову идеи запишите на каталожных карточках и
вставьте в подходящие места повествования.
•  Проверьте, нет ли карточек с ненужными для
 
 
 
сюжета событиями. Удалите их.
•  Теперь переходите к карточкам с описанием
персонажей и отметьте, есть ли недопонятые
черты характера героев. Воспользуйтесь методами,
описанными в разделе, посвященном героям, и оживите
их у себя в сознании. Новые идеи запишите на карточки
и добавьте к остальным.
•  Еще до того, как начать писать, определитесь
с тем, насколько детальной будет проработка
повествования. Разумеется, две тысячи карточек
Набокова свидетельствуют о том, что его планирование
было исключительно подробным. Других писателей
устроит и несколько десятков, но многим требуется
около сотни.
•  Когда вы начинаете писать сцену или главу,
вновь обратитесь к карточкам, которые относятся
к действующим лицам, а также непосредственным
событиям и разговорам в этой сцене.
До и после того, как обратиться к каталожным карточкам,
вы можете испробовать таблицу событий и реакций. Не ис-
ключено, что этот подход больше соответствует вашей мане-
ре или же он может быть использован в сочетании с карточ-
ками.

 
 
 
 
18. Завязки, предзнаменования
и первое действие
 
Когда читатель решает, покупать ли книгу, он обычно рас-
сматривает ее в таком порядке:

• обложка
• последняя страница обложки
• завязка

Если начало книги его не заинтересовало, дальше он чи-


тать не будет. Это справедливо и для посетителей книжных
магазинов, и для тех, кто пользуется предпросмотром в ин-
тернете.
В чем секрет удачной завязки? Александр Дюма-старший
советовал:
Начинайте с интересного, а не со скучного;
начинайте с действия, а не с экспозиции; рассказывайте
о героях при их появлении, а не выводите их на сцену
после того, как о них будет рассказано.
Некоторые классические книги, впрочем, начинаются
именно с неспешного описания погоды, природы, зданий, а
уж потом – главного или иного героя. Современные читатели
слишком нетерпеливы. Собственно, об этом предупреждал
 
 
 
знакомого еще Чехов:
Рассказ должен начинаться с фразы: «Сомов,
видимо, волновался», все же, что раньше говорится о
туче, которая улеглась, и о воробьях, о поле, которое
тянулось, – все это дань рутине.
Иногда писатели никак не могут написать первое предло-
жение, даже прекрасно понимая, что потом ничего не стоит
вернуться к нему и переписать. Начало романа всегда беспо-
коило Филипа Рота:
Я набираю начало книги, и получается просто ужас.
Это больше похоже на бессознательную пародию на мои
предыдущие романы, чем на качественный скачок по
сравнению с ними. Мне нужно добраться до центра
книги, меня как магнитом тянет в середину  – вот
почему в первые месяцы работы я постоянно думаю о
чем-то новом. Часто мне бывает нужно написать сто
и более страниц, прежде чем получится хоть какой-то
приличный абзац. Тут-то я говорю себе: вот и завязка,
начинай. Я прохожусь по первым шести месяцам
работы и подчеркиваю красным абзац, предложение,
словосочетание, которое выглядит хоть сколько-нибудь
убедительно, а потом перепечатываю все это на одной
странице. Обычно больше и не требуется, но если мне
повезло, то так книга и начинается. Мне нужна живость
повествования, чтобы задать его тон. После ужасного
начала наступают месяцы свободного творчества, а
потом – кризис, после которого я начинаю ненавидеть
 
 
 
материал и книгу.

 
ФИЛИП РОТ (р. 1933)
 
Среди романов Рота  – «Прощай, Коламбус»,
«Болезнь Портного» и «Американская пастораль».
Он часто описывает в книгах себя, друзей и
родственников. Писатель уверен, что чтение романов
станет «культовым» в течение ближайших 25 лет.
Габриэль Гарсиа Маркес – еще один писатель, который ис-
пытывает проблемы с начальными фразами:
Одна из главных проблем  – это первый абзац. Я
много месяцев провожу над ним, и, когда он наконец
написан, остальное дается уже очень легко. В первом
абзаце вы решаете большинство проблем всей книги:
задается тема, стиль, тон. Для меня, по крайней мере,
первый абзац  – это своего рода пробный экземпляр
того, каким будет все остальное.
 
 
 
Универсальных правил того, каким должно быть начало
книги, не существует. Дайана Лефер приводит такой пример:
Кафка начал «Превращение» с  самого
драматического момента в книге: «Проснувшись
однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза
обнаружил, что он у себя в постели превратился
в страшное насекомое». Так и представляю себе,
как на современном семинаре по литературному
творчеству его ведущий объясняет Кафке, что эта
метаморфоза  – разумеется, кульминационный момент
рассказа, который должен находиться ближе к финалу.
К тому же это прекрасный образец того, как первое пред-
ложение сразу же вводит читателя в курс дела, дает ему по-
нять, что рассказ будет сочетать волшебные и реальные эле-
менты.
Джордж Пелеканос резюмирует, каковы особенности пер-
вой главы и для читателя, и для писателя:
Писатель должен, перечитав главу, почувствовать
вдохновение и желание двигаться вперед. Вы должны
посмотреть на нее и понять: а  в этом что-то есть.
Я не утверждаю, что «первый абзац романа должен
приковывать внимание читателей», это ерунда. Я имею
в виду, что голос автора в этой главе должен быть
сильным и убедительным.
Начало одной из повестей Артура Конан Дойла о Шерло-
ке Холмсе показывает, что вовсе не обязательно сразу же пе-
 
 
 
реходить к событиям, развивающим сюжет. Если ваш герой
достаточно интересен, можно начать непосредственно с его
описания. Заметьте, кстати, как вовремя начинается повест-
вование: доктор Уотсон только что вернулся с войны в Аф-
ганистане, а Холмсу отчаянно нужно чем-то заняться.
 
«Знак четырех»
 
Шерлок Холмс взял с камина пузырек и вынул
из аккуратного сафьянового несессера шприц для
подкожных инъекций. [Разумеется, нам сразу же
становится интересно, зачем ему шприц для
подкожных инъекций.] Нервными длинными белыми
пальцами он закрепил в шприце иглу и завернул
манжет левого рукава. Несколько времени, но
недолго, он задумчиво смотрел на свою мускулистую
руку, испещренную бесчисленными точками прошлых
инъекций. Потом вонзил острие и откинулся на спинку
плюшевого кресла, глубоко и удовлетворенно вздохнул.
[Вряд ли мы ожидали именно этого, но тем более
интригует начало.]
Три раза в день в течение многих месяцев я был
свидетелем одной и той же сцены, но не мог к ней
привыкнуть. [Теперь нас интересует, кто этот «я»
и  какое отношение он имеет к  Холмсу.] Наоборот, я
с каждым днем чувствовал все большее раздражение и
мучался, что у меня не хватает смелости протестовать.
 
 
 
Снова и снова я давал себе клятву сказать моему
другу, что я думаю о его привычке, но его холодная,
бесстрастная натура пресекала всякие поползновения
наставить его на путь истинный. Зная его выдающийся
ум, властный характер и другие исключительные
качества, я робел и язык прилипал у меня к гортани.
[Мы начинаем подозревать, что конфликт, которого
так избегает рассказчик, не за горами, и ожидаем,
когда же он вспыхнет.]
Но в тот день, то ли благодаря кларету, выпитому
за завтраком, то ли в порыве отчаяния, овладевшего
мной при виде неисправимого упрямства Холмса, я не
выдержал и взорвался. [Отлично, вот и он!]
– Что сегодня, – спросил я, – морфий или кокаин?
Холмс лениво отвел глаза от старой книги с
готическим шрифтом.
– Кокаин, – ответил он. – Семипроцентный. Хотите
попробовать?
– Благодарю покорно! – отрезал я. – Мой организм
еще не вполне оправился после афганской кампании.
И я не хочу подвергать его лишней нагрузке.
[Появляются новые любопытные подробности о
рассказчике.]
Когда Уотсон далее упрекает Холмса, тот объясняет:
–  Мой мозг,  – сказал он, опершись локтями
о ручки кресла и соединив перед собой кончики
растопыренных пальцев,  – бунтует против безделья.
Дайте мне дело! Дайте мне сложнейшую проблему,
 
 
 
неразрешимую задачу, запутаннейший случай  – и я
забуду про искусственные стимуляторы. Я ненавижу
унылое, однообразное течение жизни. Ум мой требует
напряженной деятельности. Именно поэтому я и выбрал
для себя свою уникальную профессию, точнее, создал
ее, потому что второго Шерлока Холмса нет на свете.
[Теперь мы понимаем, что имеем дело с уникальным и
выдающимся героем.]
Такая модель  – вызывать вопросы в сознании читателя,
отвечать на некоторые из них и тут же ставить новые – это
отличный способ развивать повествование. Ваша цель – убе-
дить людей начать читать и не оставлять этого занятия. А
этого можно добиться, постоянно стимулируя их любопыт-
ство и частично удовлетворяя его, чтобы они не запутались
окончательно.
 
Длинный или короткий бикфордов шнур?
 
Мы уже видели, что некоторые книги начинаются сразу же
с драматических событий, другим же требуется время, чтобы
разогнаться, но потом они неотвратимо набирают скорость
и доходят до точки воспламенения.
Сегодня и фильмы, и романы чаще всего начинаются с
крупных драматических событий. Иногда в книге имеется
пролог, который готовит вас к подобной сцене, а события
первой главы происходят раньше, чем действие основно-
 
 
 
го повествования. Пролог содержит обещание чего-то мас-
штабного и интересного, призывает вас к терпению.
У каждого из типов завязок свои недостатки.
Истории с длинным бикфордовым шнуром рискуют тем,
что читатели могут утратить интерес еще до перехода
к стержневому конфликту. Следовательно, как в случае
с Холмсом, ваши герои должны поражать воображение чи-
тателя, а в самое начало нужно включить предзнаменование
более оживленных событий.
У историй с коротким шнуром риск другой: читатель по-
сле ударного начала будет ожидать, что и все остальное по-
вествование пройдет на том же уровне. Если вы поддадитесь
этим чаяниям, может оказаться, что характеры героев будут
недостаточно проработаны или вы вообще загоните себя в
угол, как создатели телесериала «Остаться в живых». Там
происходило столько интереснейших загадочных событий,
что сценаристы в итоге так и не смогли их внятно объяснить.
Некоторые писатели предпочитают обдумать этот вопрос
еще до начала работы, другие же сначала пишут, откладывая
обдумывание на этап редактирования. Но рано или поздно
придется решить, какой тип «запала» больше подойдет ва-
шей книге и как убедиться, что она привлекает внимание чи-
тателя.
Вызвать интерес первым же предложением можно разны-
ми способами, но важно найти тот, который будет соответ-
ствовать настрою и цели повествования.
 
 
 
 
Первые предложения
 
Приведу несколько первых предложений книг, выдержав-
ших проверку временем. Три первых основаны на парадок-
се или кажущемся противоречии, которое сразу же вызыва-
ет интерес:
Это было лучшее из всех времен, это было худшее
из всех времен; это был век мудрости, это был век
глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия;
это были годы света, это были годы мрака; это была
весна надежд, это была зима отчаяния (Чарльз Диккенс,
«Повесть о двух городах»).
Помимо того что противоречия возбуждают любопыт-
ство, это предложение сразу же дает понять, что действие
книги разворачивается в эпоху великих перемен.
Я – невидимка (Ральф Эллисон, «Невидимка»).

Эту историю – вернее, отдельные ее эпизоды – мне


рассказывали разные люди, и, как водится в подобных
случаях, их рассказы разнились между собой (Эдит
Уортон, «Итан Фром»).
Здесь мы понимаем, что история будет рассказана с
нескольких разных точек зрения, а чтобы узнать истину, по-
требуется, возможно, сделать собственные выводы.
Следующее предложение вызывает интерес тем, что хо-
 
 
 
чется узнать причины описанной непонятной ситуации:
Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому
что, не сделав ничего дурного, он попал под арест
(Франц Кафка, «Процесс»).
Нам сразу дают понять, что перед нами повесть о неспра-
ведливо обвиненном человеке и о его борьбе с неизвестны-
ми врагами.
Наконец, это предложение порождает любопытство само
по себе. Более того: оно, возможно, представляет собой ме-
тафору, особенно для человека, достигшего среднего возрас-
та:

Земную жизнь пройдя до половины,


Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.

(Данте Алигьери, «Божественная комедия», «Ад»)

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Написать ли начало спонтанно или
запланировать его заранее  – решать вам. В
любом случае рано или поздно полезно будет его
проанализировать. Можно внимательно рассмотреть
первое предложение, первый абзац, первую страницу,
первую главу. Задайтесь при этом такими вопросами:
 
 
 
•  Содержит ли завязка обещание какого-либо
конфликта?
• Есть ли в нем намеки на важные события, которые
произойдут в книге?
•  Вызывает ли оно вопросы в голове читателя?
Даются ли ответы на эти вопросы и ставятся ли при этом
новые?
•  Соответствуют ли тон и стиль начала всему
остальному тексту?
• Если начало сразу же не вводит нас в сюжет, то что
убедит читателя не откладывать книгу?
 
Предзнаменования
 
Предзнаменования дают подсказки или намеки на после-
дующие важные события. Как и удачное первое предложе-
ние, они вызывают любопытство читателей, заставляя их
продолжать читать. Кроме того, благодаря им мы, когда со-
бытие происходит, при всей его неожиданности оказываем-
ся к нему готовы. Например, в романе о привидениях навер-
няка будут какие-то намеки на это самое привидение задол-
го до его появления, несмотря на то что до того эти факты
могли получить и другое возможное объяснение.
Мэри Шелли открывает роман «Франкенштейн, или Со-
временный Прометей» письмом Уолтона к сестре. Уолтон
первым увидел творение Франкенштейна. По современным
стандартам начинать роман с письма – это замедление темпа
 
 
 
и слишком большая роскошь. Заметьте, однако, что первой
фразой автор намекает, что все это добром не закончится.
 
Письмо первое
 
В Англию, м-c Сзвилл,
Санкт-Петербург, 11 дек. 17…

Ты порадуешься, когда услышишь, что предприятие,


вызывавшее у тебя столь мрачные предчувствия,
началось вполне благоприятно. [Сам факт того, что у
кого-то были «мрачные предчувствия», уже интересен;
нам интересно, у кого же это.] Я прибыл сюда вчера;
и спешу прежде всего заверить мою милую сестру, что
у меня все благополучно и что я все более убеждаюсь в
счастливом исходе моего дела. [Тут оказывается, что
предчувствия снедали сестру автора письма.]
Я нахожусь уже далеко к северу от  Лондона;
прохаживаясь по улицам Петербурга, я ощущаю на
лице холодный северный ветер, который меня бодрит
и радует. Поймешь ли ты это чувство? Ветер,
доносящийся из краев, куда я стремлюсь, уже дает мне
предвкушать их ледяной простор. Под этим ветром
из обетованной земли мечты мои становятся живее и
пламенней. [Слова «живее и пламенней» намекают на
то, что автор словно бы в лихорадке – верный признак
того, что произойдет что-то интересное.] Тщетно
стараюсь я убедить себя, что полюс – это обитель холода
 
 
 
и смерти; он предстает моему воображению как царство
красоты и радости. [Это уже задает контраст,
который мы увидим позже: контраст между тем, как
идеалистически воспринимает Франкенштейн то, что
он мечтает породить, и жестокой реальностью.] Там,
Маргарет, солнце никогда не заходит; его диск, едва
подымаясь над горизонтом, излучает вечное сияние.
Там – ибо ты позволишь мне хоть несколько доверять
бывалым мореходам  – кончается власть мороза и
снега, и по волнам спокойного моря можно достичь
страны, превосходящей красотою и чудесами все
страны, доныне открытые человеком. [Нам прямо
заявляют, что в такой атмосфере случиться может
все что угодно.] Природа и богатства этой неизведанной
страны могут оказаться столь же диковинными, как и
наблюдаемые там небесные явления. Чего только нельзя
ждать от страны вечного света!
Все эти отсылки не так очевидны, если, конечно, не знать
заранее, что произойдет, но, как и все хорошие предзнамено-
вания, они оказывают воздействие на подсознательном уров-
не.
В фильмах нередко в самом начале произносится репли-
ка, которая отсылает к ключевому конфликту или проблеме
фильма. Например, в начале «Тутси» Майкла Дорси, амби-
циозного актера, вынужденного работать официантом, сосед
по комнате спрашивает, почему он пытается быть лучшим
актером Майклом Дорси или лучшим официантом Майклом
 
 
 
Дорси, вместо того чтобы стать лучшим Майклом Дорси. Об
этом и повествует весь фильм – о попытках Майкла общать-
ся с людьми, особенно с женщинами, так, как это принято
в обычной реальности. Конечно, такие реплики не должны
выделяться; чем они естественнее, тем лучше.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Изучите первые страницы вашей книги,
чтобы понять, есть ли в них такие предзнаменования:

• Известия о важном персонаже, который еще долго


не появится на сцене (если это подходит к вашей книге).
• Намеки на ключевые события последующих частей
книги.

Допустим, вы рисуете портрет счастливого


семейства, но, если вы планируете провести их через
какие-то ужасы и лишения, можно дать читателю
подсказку. Например, если их дом ограбят, один из
членов семьи может отметить какую-то вещь, лежащую
не на месте (а впоследствии окажется, что грабители
были в доме в отсутствие хозяев).

•  Предчувствие настроения последующих частей


книги.

Вернемся к примеру с привидениями: книга может


 
 
 
начинаться обычным образом, но героиня, например,
жалуется на беспокоящие ее ночные кошмары, что
звучит диссонансом в бодрой атмосфере первых
страниц.
 
Начало
 
Пока мы рассматривали только первые фразы и абзацы.
Сейчас же изучим всю первую часть  – эквивалент первого
действия  – на материале романа Джозефа Конрада «Лорд
Джим».
 
«Лорд Джим»: начало
 
Роман Джозефа Конрада «Лорд Джим» – это история мо-
лодого британского моряка: того момента, который повли-
ял на всю его последующую жизнь, и последующих поисков
искупления. Книга начинается – во всеведущем третьем ли-
це  – описанием самого Джима и некоторых обстоятельств
его жизни. Вот первый абзац:
Ростом он был шесть футов  – пожалуй, на один-
два дюйма меньше, сложения крепкого, и он шел
прямо на вас, слегка сгорбившись, опустив голову и
пристально глядя исподлобья, что наводило на мысль о
быке, бросающемся в атаку. Голос у него был низкий,
громкий, а держался он так, словно упрямо настаивал на
 
 
 
признании своих прав, хотя ничего враждебного в этом
не было; казалось, это требование признания вызвано
необходимостью и, видимо, относится в равной мере
и к нему самому, и ко всем остальным. Он всегда
был одет безукоризненно, с ног до головы  – в белом,
и пользовался большой популярностью в различных
восточных портах, где зарабатывал себе на жизнь, служа
морским клерком у судовых поставщиков.
Доведя до предела наш интерес замечанием о том, как
Джим отстаивает свои права, Конрад переходит к описанию
его деятельности и уже на второй странице бросает намек на
событие, которое окажется ключевым для повествования:
Белые, жившие на побережье, и капитаны судов
знали его просто как Джима  – и только. Была у него,
конечно, и фамилия, но он был заинтересован в том,
чтобы ее не называли. Его инкогнито, дырявое, как
решето, имело целью скрывать не личность, но факт.
Когда же факт пробивался сквозь инкогнито, Джим
внезапно покидал порт, где в тот момент находился,
и отправлялся в другой порт  – обычно дальше на
восток. Он держался морских портов, ибо был моряком
в изгнании – моряком, оторванным от моря.
Возбудив любопытство и тем самым заручившись нашим
терпением, Конрад описывает детство Джима, его мечты, его
первый морской опыт, в том числе эпизод, когда у него были
все шансы стать именно таким героем, каким всегда хотел
быть. Мы узнаем, что он остается на плаву, пытаясь сохра-
 
 
 
нять инкогнито, и явно стремится бежать от своего прошло-
го.
Затем рассказывается, как он стал первым помощни-
ком на «Патне» – пароходе, который доставлял паломников
в Мекку. На корабле происходит странное волнение; моряки
считают, что он наскочил на что-то и вот-вот утонет, и мы с
интересом следим за поведением Джима.
События главы 4 начинаются уже через месяц с офици-
ального следствия, на котором Джим говорит, что, по его
мнению, «Патна» наткнулась на что-то и что среди пассажи-
ров, возможно, обреченного парохода могла возникнуть па-
ника. Поскольку повествование идет от всеведущего третье-
го лица, мы узнаем, что думает и чувствует Джим, давая по-
казания. Среди публики в суде Джим замечает Марлоу, и ему
кажется, что между ними какая-то связь.
С пятой главы повествователем становится Марлоу: он си-
дит на веранде и рассказывает жадно внимающим слушате-
лям о том, что случилось. Это несколько необычный поворот
дела, но все проходит гладко. Марлоу восхищается Джимом.
Он рассказывает, как пригласил его, когда они встретились
уже после суда, на обед и как Джим рассказал о том, что про-
изошло в ту ночь, начиная с того момента, как команда ре-
шила покинуть судно, оставив пассажиров на волю судьбы.
Огни корабля исчезли, и моряки решили, что судно затону-
ло. Они сочинили историю, чтобы оправдать свои действия.
На самом же деле корабль всего лишь повернулся носом к
 
 
 
ветру, а все пассажиры (за исключением одного белого муж-
чины) спаслись, им ничего не угрожало.
Марлоу рассказывает, как в результате следствия у Джима
отобрали патент, так что он не мог больше быть моряком.
Все это занимает примерно треть романа, и это знаменует
собой конец начала, или конец того, что мы можем назвать
первым действием. В его ходе объясняется, что честь Джи-
ма запятнана, его мечты о славной жизни морехода потерпе-
ли крушение, он лишен права заниматься любимым делом,
приносящим к тому же доход.
 
Приемы Конрада
 
Конрад разжигает в нас интерес к Джиму и к тому, от че-
го Джим пытается бежать. Этот интерес испытывает и Мар-
лоу – а именно он и будет рассказчиком начиная с главы 5.
Он чувствует некую общность с Джимом, несколько раз за-
являя, что тот «один из нас». Первая причина того, что мы
продолжаем чтение, – стремление узнать, что же случилось
с «Патной», но Конрад оттягивает удовлетворение любопыт-
ства. Это прекрасный пример того, как автор использует за-
гадку и поиски ответа в качестве основы для исследования
характера персонажа и некоторых других, более абстракт-
ных вопросов – о природе чести и собственной репутации.

 
 
 
 
От советов к делу!
 
Итак, у вас завлекательное начало и есть
элементы, служащие предзнаменованиями более
поздних событий. Изучите свои первые главы на
предмет того, сделано ли в них вот что.

• Введены ли все основные герои?


•  Есть ли указания или хотя бы намек на их
отношения друг с другом?
•  Обрисован ли фон событий (например, места,
которое покидает главный герой, отправляясь в путь,
или же места, где происходит все действие целиком)?
• Определена ли тема или сделан ли намек на нее (это
может произойти и позднее, если вы не пишете книгу
на заранее выбранную тему уже в черновике).
• Имеется ли эпизод или событие, которые придали
бы новый импульс действиям героя?

 
 
 
 
19. Проблемная середина
 
Центральная часть повествования обычно вызывает у пи-
сателей больше всего проблем. Как поддержать интерес чи-
тателей, когда история развивается? Большую помощь мо-
жет оказать здесь таблица событий и реакций, которую вы
создадите: так могут появиться побочные линии или новые
звенья сюжета, которые основаны на действиях и реакциях
второстепенных персонажей.
В общем случае полезны здесь три стратегии:

•  Избегайте предсказуемости. Если читатель понимает,


что именно произойдет, и при этом оказывается прав, то он
теряет интерес и откладывает книгу в сторону.
• Дозируйте информацию. Если мы по мере чтения узнаем
о героях все больше и больше, то продолжаем читать.
• Не чуждайтесь разнообразия. Не обязательно все главы
должны быть одинаковой длины. Элемент неожиданности
может содержаться не только в самом сюжете, но и в способе
повествования. Например, можно включить в книгу письмо,
газетную статью, цепочку твитов или другие способы изло-
жения информации.

Как мы уже сказали, неожиданности позволяют удержи-


вать внимание читателей. Естественно, сюрпризы должны
 
 
 
быть осмысленными и соответствовать повествованию, но
вот четыре примера внезапных поворотов сюжета, которые
работают почти всегда.
 
Человек оказывается не
тем, за кого себя выдает
 
Порой друг оказывается врагом, а враг становится другом.
Например, в криминальном романе сотрудника ЦРУ разоб-
лачают как двойного агента. В мелодраме подруга главной
героини, которая дает ей советы по поводу отношений с мо-
лодым человеком, на самом деле сама хочет его заполучить.
В научно-фантастическом романе враждебно, казалось бы,
настроенные инопланетяне на самом деле прибыли спасти
человеческую расу от нее самой.
Иногда облик персонажа меняется, а потом все возвраща-
ется на круги своя. Такое бывает, например, когда двое вра-
гов встречают третьего и объединяют усилия, чтобы его по-
бедить, а затем снова начинают враждовать.
 
Неожиданные осложнения
 
Один из лучших способов их придумать  – спросить се-
бя: «А что сейчас могло бы случиться из разряда наихудше-
го?» Чтобы доставить герою неприятности, можно восполь-
 
 
 
зоваться и стечением обстоятельств; читатель чувствует себя
обманутым только тогда, когда герой случайно преодолевает
эти проблемы.
Например, в криминальном романе плохие парни пресле-
дуют героя. Он падает и ломает себе ногу. В мелодраме бо-
гатая героиня притворяется нищей, чтобы понять, нужна ли
мужчинам она сама или ее деньги, но во время свидания
случайно встречается со своим банкиром, который заводит
с ней разговор о ее инвестиционном фонде. В сюжете на-
учно-фантастического романа инопланетянин, который зна-
ет, что нужно миру людей, внезапно подхватывает простуду,
которая может даже оказаться смертельной для его формы
жизни.
 
Поражение в победе
 
Ваш герой одержал победу, но в бочке меда есть лож-
ка дегтя. Часто получается эффект «из огня да в полымя».
Например, героиня детектива получает доказательства то-
го, что не совершала преступления, но теперь ее планиру-
ет устранить настоящий убийца. Герой мелодрамы находит
настоящую любовь, но тут же узнает, что неизлечимо бо-
лен. Инопланетная угроза человечеству преодолена благода-
ря союзу государств, которые только что вели войну, но, как
только победа достигнута, эти страны обращают друг против
друга гораздо более мощное оружие, с помощью которого
 
 
 
недавно прогнали пришельцев.
 
Ужасная дилемма
 
Эта проблема похожа на предыдущую, но у главного героя
есть выбор. Он может добиться того, в чем отчаянно нужда-
ется или чего давно желает, но только ценой чего-то столь
же важного или же подвергнув риску другого человека. Ге-
рой вашего детектива понимает, что документ, который все
ищут, спрятан в детском лагере, но отправиться за ним – зна-
чит привести по своему следу плохих парней и подвергнуть
опасности жизнь детей. Героине мелодрамы предлагают ра-
боту ее мечты, но она связана с переездом, а значит, придет-
ся оказаться далеко от любимого человека. Ученый из на-
учно-фантастического романа открывает лекарство, которое
на пятьдесят лет увеличивает срок жизни, но это значит, что
он переживет всех, кого знает и любит.
Проблема ставится в середине книги, однако решение ее
следует искать где-то в первой части. Именно там нужно по-
сеять семена, которые расцветут во втором действии. Из-
вестны слова Чехова о том, что если на сцене в первом акте
висит ружье, то во втором из него должны выстрелить. И на-
оборот: если во втором акте стреляют, признаки этого долж-
ны быть заметны уже в первом.
Теперь обратим внимание на композицию центральной
части «Лорда Джима» Джозефа Конрада.
 
 
 
 
«Лорд Джим»: середина
 
Марлоу чувствует ответственность за  Джима и ощуща-
ет родство душ. Он устраивает проштрафившегося бывше-
го моряка работать на рисовую фабрику. Джим соглашается,
но через шесть месяцев уходит оттуда, когда на фабрику по-
ступает еще один член экипажа «Патны». Он находит себе
новое место, но сразу же покидает и его, когда там заходит
речь об оставленном им тонущем корабле. Подобные исто-
рии повторяются раз за разом, пока Марлоу не удается при-
строить Джима к своему другу Штейну – еще одному чело-
веку с драматическими страницами в биографии. Джим ста-
новится заведующим торговой станцией на отдаленном ост-
ровке Патюзан, где его вряд ли настигнет прошлое.
История делает скачок вперед, когда Джим добивается
успеха в работе и его навещает Марлоу. Кажется, что Джим
преодолел бремя прошлого и зажил новой жизнью. Он храб-
ро противостоит вооруженным врагам и бежит из заключе-
ния, куда поместил его раджа, желавший контролировать
торговлю. Для туземцев он становится «Лордом Джимом».
Другое направление развития сюжета – отношения Джи-
ма с  Джюэл, дочерью жены Корнелиуса, предшественника
Джима на посту. Джюэл помогает ему избежать гибели от
рук душителей, посланных раджой.
Сейчас он несет такую же ответственность за доверяющих
 
 
 
ему туземцев, что и ранее за пассажиров «Патны». Марлоу
отмечает:
Действительно, Джим-главарь был во всех
отношениях пленником. Страна, народ, дружба, любовь
были ревностными его стражами. Каждый день
прибавлял новое звено к цепи этой странной свободы.
Марлоу уезжает с острова, Джим обещает остаться, чтобы
помочь туземцам, хотя (или, учитывая его прошлое, скорее
потому что) он понимает, что это очень опасно. Становится
ясно, что Джим и Марлоу больше никогда не увидятся.
Так заканчивается то, что мы можем считать вторым дей-
ствием, и в этот момент Джим в высшей точке искупления,
притом что повсюду рассыпаны намеки на то, что абсолютно
счастливого конца эта история иметь не будет и что враги
Джима готовятся подвергнуть его последнему суровому ис-
пытанию.
 
Приемы Конрада
 
Как и многие романы того времени, «Лорд Джим» пуб-
ликовался по частям в журнале, что порой усиливало хао-
тичность и эпизодичность в центральной части книги. Для
романа Конрада эта проблема тоже отчасти характерна. Он
рассказывал об этом в авторском предисловии к следующе-
му изданию:
 
 
 
Когда этот роман впервые вышел отдельной книгой,
стали поговаривать о том, что я переступил границу
мною задуманного. Некоторые критики утверждали,
будто произведение, начатое как новелла, ускользнуло
из-под контроля автора… Сознаюсь, я задумал написать
рассказ, посвященный эпизоду с паломническим
судном,  – и только. Такова была концепция. Написав
несколько страниц, я остался чем-то недоволен и
отложил на время исписанные листы. Я не вынимал их
из ящика до тех пор, пока покойный мистер Уильям
Блеквуд не намекнул, что я должен снова что-нибудь
дать в его журнал.
Тогда только я понял, что, отталкиваясь от эпизода
с паломническим судном, можно развернуть широкую
повесть. Понял я также, что этот эпизод может придать
«чувству бытия» колорит простой и яркий.
Безусловно, Конрад позволяет Марлоу по дороге ударить-
ся в отступления от повествования, но всегда возвращает чи-
тателя к основному сюжету, а прочитав книгу до конца, по-
нимаешь, что вставные эпизоды тематически перекликаются
с историей Джима.
Одна из примет выдающегося обращения Конрада с сюже-
том – то равновесие, которое он поддерживает между нега-
тивным оборотом, который приобретает повествование, с
позитивными элементами и наоборот. В мире Конрада, как
и в нашем, нет роз без шипов и нет худа без добра. История,
которая, казалось бы, представляет собой описание того, как
 
 
 
герой искупает собственную трусость, превращается в зна-
чительно более серьезное исследование природы романти-
ческих мечтаний – и реальности, которая становится на их
пути.
 
Побочные сюжеты
 
Побочный сюжет – это другая история, которая развора-
чивается параллельно с основным повествованием. Бывает,
что в центре ее находится другой герой центрального сюже-
та, но тема, фон или настроение побочного сюжета перекли-
каются с главным. Хотя начинаться побочный сюжет может
уже в первом действии, именно в середине повествования
он наиболее полезен для того, чтобы разнообразить чтение
и удержать читательский интерес.
Обычно центральный и побочный сюжеты контрастируют
друг с другом.
Так, если основной сюжет серьезен, побочный может вно-
сить в повествование комическую струю. Если основной по-
лон событий, в побочном может демонстрироваться созер-
цательная сторона облика героя. Или другой вариант: побоч-
ный сюжет строится вокруг оппонента главного героя, чтобы
показать, что жизнь могла пойти и по другому пути.
Иногда побочный сюжет просто служит средством про-
движения основного сюжета вперед. В  «Гамлете» Розен-
кранц и Гильденстерн – это почти что эпизодические пер-
 
 
 
сонажи, которых король призвал, чтобы исследовать стран-
ное поведение Гамлета и сопроводить его в Англию, где его
должны казнить. Однако Гамлет разгадывает этот замысел и
сам обрекает их на смерть. Драматург Том Стоппард предло-
жил абсурдистский вариант развития событий в пьесе «Ро-
зенкранц и Гильденстерн мертвы», где эти герои являются
главными, а Гамлет и остальные персонажи – второстепен-
ными.
В «Пигмалионе» Бернарда Шоу основной сюжет – это от-
ношения Генри Хиггинса и  Элизы Дулиттл, а побочный  –
ухаживания Фредди за Элизой. Фредди служит контрастом
сердитому Генри, и решение Элизы покинуть дом Хиггинса
и выйти замуж за Фредди подчеркивает тему любви, которой
нельзя приказывать; ее можно только завоевать добротой и
подлинной заботой.
Бывает, сначала кажется, что побочный сюжет вообще не
связан с главным. Но впоследствии они могут как-то объеди-
ниться, а внимание читателя при этом направлено на поиски
разгадки: как же это произойдет?
У побочного сюжета должны быть собственные начало,
конец и середина, вплетенные в основной сюжет. Часто автор
доводит основное повествование до высшей точки напряже-
ния и переключается на побочное, оставляя читателя в недо-
умении и с желанием побыстрее дочитать книгу, чтобы по-
нять, как же решится основная проблема.
В фильмах и телесериалах побочный сюжет порой назы-
 
 
 
вают линией B. При этом могут быть и линии С – ответв-
ления уже от побочного сюжета. В боевике побочной лини-
ей обычно становится любовная, в детективном телесериале
основной сюжет выстраивается вокруг убийства или иного
преступления, а побочный затрагивает частную жизнь одно-
го из главных героев. Иногда побочную линию создают спе-
циально для того, чтобы герои, которые непосредственно не
участвуют в сюжете конкретной серии, могли чем-то занять-
ся, чтобы зрители не забыли об их существовании, а играю-
щие этих персонажей актеры остались бы довольными.
 
От советов к делу!
 
Если вы размышляете над побочной линией сюжета
в своей книге или сценарии, подумайте вот о чем:

•  Что в ней рассказывается такого, чего нет в


основном сюжете?
•  Что прибавляет она к сложившемуся мнению о
главных героях?
•  Меняет ли она темп или настроение основного
сюжета?
•  Если изначально она кажется не связанной с
основной линией, сойдутся ли они вместе в конце
произведения?

 
 
 
 
20. Концовка и тема
 
Писатели часто совершают одну и ту же ошибку в отноше-
нии концовок – и в романах, и в сценариях: ключевой кон-
фликт разрешается не благодаря действиям главного героя,
а по стечению обстоятельств или в результате действия сил,
которые до того вообще не фигурировали в сюжете. Читатель
чувствует, что его обманули и что, наверное, вообще не сле-
довало читать первые две трети книги. Может быть, Агата
Кристи не лучший в мире стилист, но она прекрасно умела
находить решения, которые не пришли бы вам в голову, но
при этом абсолютно правдоподобны. Это должно стать пра-
вилом для писателей всех жанров.
Счастливой или несчастливой будет концовка, зависит от
того, что вы хотите рассказать. Правда, исследования, про-
веденные ко  Всемирному дню книги несколько лет назад,
выявили, что 50 читателей из 51 предпочитают счастливый
финал. Когда «Пигмалион» впервые ставили в лондонском
Вест-Энде, продюсеры изменили окончание пьесы, так что
Элиза оставалась с профессором Хиггинсом, а не с  Фред-
ди. Продюсер заявил автору, Бернарду Шоу: «Моя концовка
приносит доход, так что вы должны быть благодарны».
От  Чарльза Диккенса многие тоже требовали изменить
финал «Больших надежд». Изначально он был таков: после
того как Пип осознает, что напрасно стыдится отца, он воз-
 
 
 
вращается из-за океана, где вел дела, и встречает Эстеллу –
девушку, которую мисс Хэвишем воспитала бессердечной,
чтобы отомстить всему мужскому роду. Это не такой уж и
несчастливый финал: Пип и Эстелла много понимают и ме-
няются к лучшему. Однако, как ясно читателю, они не будут
вместе.
Хороший друг Диккенса романист Уилки Коллинз счи-
тал, что история заслуживает более благополучного разре-
шения. В новой версии Пип и Эстелла встречаются на руи-
нах Сатис-Хауса, поместья мисс Хэвишем:
–  Мы  – друзья,  – сказал я, вставая и помогая ей
подняться со скамьи.
– И простимся друзьями, – сказала Эстелла.
Я взял ее за руку, и мы пошли прочь от мрачных
развалин; и так же, как давно, когда я покидал кузницу,
утренний туман подымался к небу, так теперь уплывал
вверх вечерний туман, и широкие просторы, залитые
спокойным светом луны, расстилались перед нами, не
омраченные тенью новой разлуки.
При жизни Диккенса был опубликован только этот вари-
ант. Критики, в том числе Бернард Шоу и Джордж Оруэлл,
считали, что первая концовка была лучше, но Диккенс, судя
по всему, не жалел о внесенных изменениях. Он писал дру-
гу, что посчитал новый вариант более приемлемым, так что
все сложилось к лучшему.
Окончание сюжета – это не обязательно окончание книги.
 
 
 
Во многих романах имеется своего рода кода, и одна из са-
мых мощных концовок завершает «Великого Гэтсби»:
Размышляя о судьбах древнего и совершенно
незнакомого мне мира, я не мог не подумать о Гэтсби,
о том, как впервые увидел он зеленый огонек на той
стороне бухты – там, где жила его Дейзи. Ему пришлось
проделать долгий путь, и его мечта была так близко, что,
казалось, протяни руку – и дотронешься до нее. Но он
не знал, что там ее больше нет. Та Дейзи осталась где-
то далеко в его прошлом, где-то за этим городом, за
дальними далями – там, где под звездным небом лежит
его необъятная страна.
Гэтсби верил в свою путеводную звезду, его,
как и всех нас, манил призрачный огонек простого
человеческого счастья. Но безжалостные годы встают
на нашем пути неодолимой преградой. Мы спешим в
погоне за синей птицей удачи, а если ускользнет она
сегодня – не беда, будет еще завтра… И настанет день,
когда мечта будет так близко, что, кажется, протяни
руку – и…
И опускаются весла, и выгребаем мы против течения,
но сносит оно наши утлые ладьи, и вздымаются валы, и
несут нас назад – в прошлое.
В последней части книги обычно бывает поздно вводить
новых главных героев, если только их появление не ожидает-
ся уже давно или не представляет своего рода кульминацию
уже известных событий. Точно так же как проблемы середи-
ны книги часто проистекают из начала, корни проблем кон-
 
 
 
цовки нередко лежат в середине. Нельзя эффективно разре-
шить ситуацию, которая не была закручена должным обра-
зом ранее. Если вы в растерянности и не понимаете, как за-
кончить книгу, если вам говорят, что финал неправдоподо-
бен, вернитесь в середину и внесите изменения там.
Хорошая концовка доставляет читателю удовлетворение:
мы чувствуем, что завершили путешествие там же, где на-
чинали его, но теперь понимаем гораздо больше. Это ком-
понент многих примеров путешествий героев: герой возвра-
щается домой с добычей, в процессе изменившись к лучше-
му. Именно эти изменения порой и составляют настоящую
добычу, а сокровища – это только предлог для совершения
путешествия.
Посмотрим, как это отражается в построении Конрадом
концовки «Лорда Джима».
 
«Лорд Джим»: окончание
 
После того как Марлоу навсегда покидает Джима, повест-
вование возвращается к всеведущему третьему лицу, как и
начиналось. Через два года один из тех, кто слушал рассказ
Марлоу на веранде, получает от него посылку с приложен-
ным письмом. В нем изложено, что случилось после того, как
он уехал от Джима, а также дневник, который Джим начал
было писать, и письмо отца Джима, посланное ему еще до
того, как тот вступил в должность на «Патне».
 
 
 
В письме Марлоу рассказывается окончание истории в
том виде, в каком он сумел его узнать: он заезжал к работо-
дателю Джима и встретил там Джюэл и Джимова слугу. Дж-
юэл считала, что Джим предал ее.
Браун, пират того времени, вместе со своими людьми вы-
садился на острове в поисках провизии, пока Джима не бы-
ло на станции. Местные оказали сопротивление, открыли
огонь, завязался бой. Браун рассчитывал встать на сторону
раджи, разбить жителей деревни, а потом предать и самого
раджу. Он убедил врага Джима, Корнелиуса, помочь ему.
Джим возвратился и встретился с Брауном. В малоприят-
ном Брауне он, казалось, увидел, во что мог бы превратиться
сам, и что-то в его словах напоминает Джиму о его величай-
шем позоре. Джим обещает предоставить Брауну и его лю-
дям свободный проход. Однако Браун убивает сына местно-
го вождя, подрывая доверие к Джиму. Тот мог скрыться вме-
сте с Джюэл и слугой, но предпочитает остаться, уже пони-
мая, что должно вскоре случиться: он погибает от выстрела
местного вождя. В самом конце вкратце описываются поста-
ревший и лежащий при смерти Штейн – человек, благодаря
которому Джим занял свое положение на острове, и Джюэл,
замкнутая и разочарованная в жизни.
 
Приемы Конрада
 
Довольно странно, что никто из слушателей Марлоу не по-
 
 
 
требовал от него рассказать, что же произошло с Джимом;
история не окончена. Конрад пытается объяснить этот мо-
мент в начале главы 36:
Этими словами Марлоу закончил свой рассказ, и
слушатели тотчас же начали расходиться, провожаемые
его рассеянным, задумчивым взглядом. Люди
спускались с веранды парами или поодиночке, не
теряя времени, не высказывая никаких замечаний,
словно последний образ в этой незаконченной
повести, самая незаконченность ее и тон рассказчика
сделали обсуждение излишними и комментарии
невозможными.
При всем уважении к великому писателю звучит это по-
дозрительно: люди долгое время сидели и слушали рассказ,
однако никто так и не спросил, чем он закончился. Разумно
было бы предположить, что ошеломленное молчание слуша-
телей вызвано больше желанием автора определенным обра-
зом завершить повествование, чем правдоподобным прояв-
лением человеческой природы.
Заключительные главы романа перекликаются с началь-
ными. В обеих есть тайна: в первой части это загадка «Пат-
ны», в последней – то, что случилось с Джимом после отъ-
езда Марлоу. Помимо этого автор возвращается к точке зре-
ния всеведущего третьего лица, с которой и начиналось по-
вествование, – еще одно свидетельство кольцевой компози-
ции романа.
 
 
 
Можно указать на то, что Браун появляется в сюжете срав-
нительно поздно, но он служит лишь катализатором тех сил,
которые уже действовали в книге. То, что Браун показался
Джиму его собственным отражением в кривом зеркале, по-
казывает: Джиму никогда не удалось бы убежать от своей
природы и предыдущих поступков.
Сюжет завершен, но роман предлагает читателю о многом
поразмыслить: о судьбе, о выборе, о природе храбрости, об
иллюзиях и других сложных проблемах нашей жизни.
 
От советов к делу!
 
Создавая концовку, задайте себе несколько
вопросов:

• Логичен ли финал (лучше всего, если он неизбежно


вытекает из предыдущих событий)?
•  Достигается ли развязка благодаря действиям
и сознательному выбору главного героя, а не ввиду
череды совпадений?
• Получают ли разрешение побочные линии сюжета?
• Сводятся ли в финале вместе главная и побочная
линии? (Это не обязательно, но желательно.)
•  Оставляет ли книга читателю пространство для
размышления?

 
 
 
 
О теме
 
Закончив читать книгу, мы порой размышляем о ее теме.
Тема в моем понимании – это то, о чем на самом деле ведет-
ся повествование. Например, на одном уровне «Моби Дик»
можно воспринимать как историю человека, который пыта-
ется убить кита, но благодаря этому сюжету рассматривается
гораздо больше проблем, в том числе цена одержимости.
Как мы уже видели, в  «Лорде Джиме» исследуются те-
мы романтических иллюзий и суровой реальности, судьбы и
представлений о героизме и трусости.
Может быть и так, что, хотя сюжеты ваших произведений
разнятся между собой, все они постоянно показывают бес-
смысленность попыток избежать собственной судьбы, или
темные глубины человеческой души, или то, какое счастье
быть человеком (возможно, не все сразу).
Некоторые считают, что тему произведения следует знать
заранее. Среди них Лайош Эгри, автор авторитетного в на-
учном мире труда «Искусство драматургии». Он считал, что
еще до того, как начать писать, нужно сформулировать то,
что он называет посылкой: например, «Ревность ведет к тра-
гедии» или «Гордыня ведет к краху».
На мой взгляд, если начинать с такой посылки, то полу-
чится не великий роман или сценарий, а какая-то проповедь.
Порой писатели, даже самые лучшие, последними догадыва-
 
 
 
ются о теме собственной книги. Они пишут о том, что их
привлекает, рассказывают истории, которые, по их мнению,
просто обязаны рассказать, и только потом понимают глу-
бинные уровни своего творения.
Фланнери O’Коннор писала:
Люди часто спрашивают: «Какова тема вашей
книги?» При этом они ожидают, что им ответят,
например, так: «Тема моего романа  – экономическое
давление государственной машины на средний класс» –
или скажут еще какую-то чушь. И когда они получают
подобное высказывание в ответ, это их вполне
устраивает, так что и книгу-то читать им кажется
необязательным… Но для самого писателя значение
книги в ней самой, потому что художественное
произведение – это опыт, а не абстракция.
Пишите книгу с душой и сердцем, и у нее появится тема,
притом вы даже можете этого не заметить, а читатели поймут
это и станут ее обсуждать, но только у специалистов будет
достаточная квалификация для ее анализа.
Если же вы пытаетесь доказать некую посылку, а не вы-
работать тему в ходе работы, то роман превратится в интел-
лектуальное упражнение, каковым он не является, на что в
художественной форме указал Конрад:
Но художник апеллирует к той части нашего
существа, которая не зависит от мудрости. К тому, что
является даром, а не приобретением и, следовательно,
 
 
 
более долговечно. Он обращается к нашей способности
восхищаться и удивляться, к ощущению тайны,
окружающей нашу жизнь, к нашему чувству жалости,
красоты и боли, к скрытому чувству товарищества
по отношению ко всему сущему и к тонкой, но
неистребимой вере в солидарность, объединяющую
многие одинокие сердца; солидарность в мечтах, в
радости, в печали, в стремлениях, в иллюзиях, в
надежде, в страхе, которая привязывает людей друг к
другу: мертвых к живым и живых к еще не родившимся.
Более того, если тема или посылка слишком очевидны,
это, как говорил Дэвид Лоуренс, может убить книгу:
Когда книга понята, когда ее узнали, а ее значение
определено или установлено, она погибла. Книга живет,
только пока она способна трогать нас, причем трогать
различным образом; и каждый раз, когда мы читаем, у
нас складывается разное впечатление о ней.

 
От советов к делу!
 
Задайте себе вопросы относительно вашей темы.

•  Глубоко ли «зарыта» ваша тема в сюжете, не


воспринимают ли книгу как проповедь?
• Можно ли получить удовольствие от книги на чисто
сюжетном уровне, не пытаясь угадать ее тему?
•  Оставили ли вы возможность для двойственного
восприятия, чтобы книга могла понравиться даже тем,
 
 
 
кто не согласен с вашим подходом к теме?

 
 
 
 
21. Редактирование
 
Роальд Даль говорил: «Уметь хорошо писать  – значит
уметь редактировать». Хоть некоторые писатели и заявляют,
что мало правят свои произведения, в основном, я считаю,
это необходимо. Некоторым процесс редактуры нравится, а
другие сравнивают его с операцией по удалению зубного нер-
ва.
Начнем с того, как описывает этот процесс Жак Барзэн,
писатель и ученый:
В литературных и издательских кругах
редактирование иногда называют ревизией, потому
что в это время вы действительно пересматриваете,
смотрите на черновик снова, и снова, и снова.
Когда вы сможете критически посмотреть на
ваши собственные слова, то обнаружите, что
при пятикратном или шестикратном перечитывании
отрывка проявляются все новые и новые проблемы.
Порой их устранить очень легко, и остается
только удивляться, как вас угораздило употребить
единственное число местоимения применительно к
чему-то во множественном числе. Это исправить
несложно. В других случаях становится очевидным, что
вы загнали себя в угол, и выход при этом неочевиден.
Кажется, что текст сам препятствует правке  – из-за
возможных повторений, ошибок в синтаксисе, логике и
 
 
 
других проблем. Нужно примирить смысл со звучанием
и ясностью изложения, а ничего не приходит в
голову. В таком случае, может быть, стоит просто
двинуться дальше и перейти к следующему отрывку.
Чем суровее вы будете судить, тем больше выявится
проблем. Поэтому, например, известные писатели часто
переписывают какой-то абзац или главу по шесть-
семь раз. Это кажется им правильным, потому что в
результате пассаж удовлетворяет всем их требованиям,
устраняются все недостатки, вплоть до мельчайших.
Судя по стихотворению Джонатана Свифта, это не самое
легкое занятие:

Меняй, шлифуй, вноси поправки,


Вычеркивай и делай вставки;
А мысль иссякнет у тебя,
Ищи другую, лоб скребя.

 
Перекличка любителей редактирования
 
Если вы из тех писателей, кто порой приходит в отчая-
ние от первого варианта книги и не может представить, как
обойтись без нескольких черновиков, то вы в неплохой ком-
пании. Вот что говорят некоторые ваши коллеги:
Я никогда не считал себя хорошим писателем… Но я
один из лучших в мире редакторов (Джеймс Миченер).
 
 
 
Редактирование текста  – настоящее удовольствие:
первое предложение нельзя написать, пока не написано
последнее. Эта фраза напоминает дзенский коан,
но я не хочу казаться нарочито загадочной или
непонятной; это просто правда. Завершение любой
работы автоматически означает необходимость ее
правки (Джойс Кэрол Оутс).

Когда я говорю «писать», то на самом деле имею в


виду «переписывать» (Роберт Льюис Стивенсон).

 
ДЖОЙС КЭРОЛ ОУТС (р. 1938)
 
Среди книг Оутс – «Черная вода», «То, для чего я
жила» и «Блондинка». В детстве ее любимой книгой
была «Алиса в  Стране чудес», и она считает, что это
произведение оказало большое влияние на ее прозу.
 
 
 
Еще будучи студенткой Сиракузского университета,
она написала несколько романов, каждый из которых
уничтожила сразу по окончании работы.
Некоторые писатели, например Сьюзен Зонтаг, признают-
ся, что мысль о том, что необходима редактура, помогает из-
бавиться от лишнего напряжения при работе над черновым
вариантом:
Хотя переписывание  – и перечитывание  – кажется
трудной задачей, это на самом деле самая приятная
часть работы. Иногда – единственная приятная. Когда
садишься писать с мыслью создать «литературу», это
пугает и кажется ужасным: примерно как нырнуть
в озеро с ледяной водой. Потом становится теплее:
когда уже есть с чем поработать, есть что улучшить и
поправить.
Хемингуэй создал систему правки, основанную на ис-
пользовании разных инструментов:
После того как вы научились писать, следующая
задача – суметь передать читателю каждое ощущение,
каждое чувство, образ, эмоцию. Если работаешь
карандашом, у тебя три попытки посмотреть,
воспринимает ли читатель написанное тобой так, как
ты задумал. Первая, когда ты это перечитываешь;
затем  – когда ты это перепечатываешь на машинке, и
последняя  – при вычитке корректуры. Если работать
карандашом, шансы улучшить результат возрастают на
одну треть, то есть на 0,333, что чертовски здорово даже
 
 
 
для среднестатистического бейсболиста. Кроме того,
текст дольше остается в сыром виде, а стало быть, его
можно доработать.
Как мы уже видели в некоторых предыдущих главах, пи-
сатели отличаются друг от друга методами работы. Некото-
рые строчат первый вариант книги как можно быстрее и по-
том начинают переписывать; другие, как Джойс Оутс, редак-
тируют по ходу дела:
Мой метод основан на постоянной переработке.
Каждый день, когда я пишу длинный роман, я
возвращаюсь к предыдущим главам и редактирую их,
чтобы добиться однородного, живого повествования.
Когда я пишу две-три заключительные главы романа,
то параллельно правлю начало, так что в идеале роман
напоминает плавно текущую реку, и каждый абзац
соотносится с другими.
 
Необходимый перерыв
 
Одна из трудностей редактирования в том, что нужно объ-
ективно относиться к собственной работе. Полезно поэтому
немного отдохнуть от нее и вернуться к чтению со свежим
взглядом. Об этом же говорит Элвин Уайт:
Когда я закончил «Паутинку Шарлотты», то отложил
книгу в сторонку, чувствуя, что в ней что-то не так. Я
писал ее два года, работал над ней так и сяк, впрочем,
 
 
 
не торопясь. Еще год я редактировал книгу, и это
был достойно проведенный год. Когда я сомневаюсь в
том, что написал, то перестаю об этом думать: через
некоторое время я смогу лучше оценить ситуацию.
То же самое любил делать Хемингуэй, о чем упоминал в
письме другу и издателю Максвеллу Перкинсу:
Собираюсь закончить книгу [ «Прощай, оружие!»]
как можно быстрее, на два-три месяца о ней забыть
и потом начать править. Правка займет не более
полутора-двух месяцев. Но мне важно остыть перед тем,
как ее начинать.
 
Взгляд извне
 
Часто, как отмечал Марк Твен, мы не в состоянии заме-
тить собственные ошибки:
И еще одно: порой вы думаете, что вычитываете
книгу, а на самом деле вычитываете собственные
мысли; ваши утверждения односторонни и полны
пробелов, но вы этого не понимаете, потому что
мысленно заполняете их по ходу чтения. Иногда – хотя
и нечасто – корректор издательства вас спасает, делая
бесстрастную (а вам кажется, что оскорбительную)
пометку на полях. Вы отыскиваете нужный абзац и
понимаете, что мнимый оскорбитель был прав и что вы
забыли написать то, что имели в виду: вы развесили
 
 
 
газовые рожки, но забыли зажечь газ.
Некоторые авторы посылают черновики коллегам. Хемин-
гуэй ценил мнение Гертруды Стайн о своей работе. На сайте
Hemingway Resource Center сказано:
Она требовала от него оставить журналистику
и сосредоточиться на прозе, объясняла ему ритм
прозы и силу повтора слов. Когда ей не нравились
какие-то из его ранних произведений, она заставляла
его начинать заново и больше концентрироваться на
работе. Хемингуэй чувствовал, что он в таком долгу
перед ней, что пригласил ее быть крестной матерью
своего первенца и опубликовал некоторые ее труды в
одном из журналов, которые помогал издавать.
Еще одним учителем Хемингуэя был Фрэнсис Скотт Фиц-
джеральд. О нем сайт пишет вот что:
Фицджеральд во многом помог карьере
Хемингуэя… Он представил Хемингуэя своему
издательству Scribners и помогал править его первый
роман «И восходит солнце», который благосклонно
восприняли критики.

 
 
 
 
ФРЭНСИС СКОТТ
ФИЦДЖЕРАЛЬД (1896–1940)
 
Фицджеральда прославили книги «Великий Гэтсби»,
«По эту сторону рая» и «Прекрасные и проклятые».
Он первым назвал эпоху 1920-х годов веком джаза.
Его бурные взаимоотношения с женой Зельдой
стали основой американских и японских фильмов и
мюзиклов.
Конечно, не все мы можем рассчитывать на личного
звездного наставника, но сегодня можно получить отзывы на
свои работы в интернете, что перед редактированием суще-
ственно помогает решить проблему взгляда извне.

 
 
 
 
Убить тех, кто вам дорог
 
Может возникнуть еще одна проблема. Некоторые места
в тексте вам, наверное, очень нравятся, и они действитель-
но хороши, но не в общем контексте книги. С подобным я
столкнулся, когда несколько лет назад отдыхал в Италии и
писал там картину. Я нарисовал здание, мне прекрасно удал-
ся дверной проем, но все остальное было уровнем ниже. На-
ша преподавательница проходила мимо и спросила, не воз-
ражаю ли я, если она кое-что исправит в рисунке. Я, конеч-
но, не возражал, предполагая, что парой уверенных мазков
она улучшит качество остальной части картины. Вместо это-
го, к моему неописуемому ужасу, она окунула кисть в белую
краску и закрасила мой чудесный дверной проем. И она была
права. Когда я переделал его, он получился уже не так удач-
но, но вся картина стала от этого лучше.
Вот что советовал делать в таком случае Сэмюэл Джонсон:
Перечитайте ваши сочинения и, когда встретите
отрывок, который, по вашему мнению, особенно
прекрасен, вычеркните его.
Это имел в виду и сэр Артур Квиллер-Куч, когда предла-
гал «убить тех, кто вам дорог».
Родди Дойл более подробно пишет о том, что нужно вы-
резать:
 
 
 
Лишние сюжеты. Симптомы писательской немощи.
Неудачные куски. Но сложнее всего вырезать удачный
отрывок, который, однако, не служит никакой реальной
цели в книге или рассказе. Это всегда делать очень
жалко, но каждый раз, когда мне удается вычеркнуть
такой кусок, я чувствую себя героем.
Когда пишете сценарий, вы вольны делать что угодно, по-
ка его не купят. После этого вас могут попросить переписать
его под конкретного звездного актера, или чтобы фильм уло-
жился в бюджет, или чтобы отразить точку зрения режиссе-
ра или продюсера. В этот момент вы становитесь нанятым
автором, и хотя можно спорить со всеми изменениями, ко-
торые вы считаете неприемлемыми, но если продюсер на них
настаивает, он просто откажется от ваших услуг и наймет
кого-то другого. В Голливуде сценарий часто переписывают
несколько авторов, которые при этом вовсе не авторы ори-
гинального текста.
Как бороться с неприемлемыми предложениями? Попро-
буйте понять, какую проблему призваны решить предлагае-
мые изменения. Часто бывает так, что проблема определена
верно, но решение не идеально. Если вы способны предло-
жить лучшее, оно будет принято, а вы сможете пережить эти
изменения.

 
 
 
 
От советов к делу!
 
Кто-то сказал: «В жизни не бывает вторых шансов».
Так это или нет, у писателя, к счастью, бывают и
вторые, и третьи, и четвертые шансы исправить первый
черновик книги или сценария.

К ДЕЛУ. Если вы привыкли планировать, сравните


то, что вы написали, с исходным планом и определите,
что нужно изменить. Если вы предпочитаете писать
спонтанно, то, вероятно, настало время подумать, не
следует ли сделать композицию книги более жесткой.
Неплохо будет начать с главных вопросов, относящихся
к построению сюжета.

•  Действительно ли повествование приковывает


внимание читателя?
• Жизненны ли персонажи?
•  Развивается ли сюжет логично или хотя бы
правдоподобно?
• Совместим ли сюжет с центральной темой книги?
(Если вы начинали писать, не имея в голове никакой
конкретной темы, то возникла ли она в процессе?)
•  Достаточно ли напряженно развивается сюжет?
Есть ли в повествовании перепады настроения, которые
позволяют читателю немного отдохнуть?
• Удовлетворится ли читатель концовкой?
 
 
 
Хорошо было бы предложить нескольким коллегам,
которым вы доверяете, прочитать книгу и задать эти
вопросы им.
Когда крупные недостатки устранены, переходите
к более детальному редактированию, которое касается
стиля. На эту тему поговорим в следующем разделе.

 
 
 
 
Часть IV. Как обрести свой стиль
 
 
***
 
Стиль отличает одного писателя от другого. Дайана Ле-
фер считает, что стиль – это внутреннее свойство автора:
Не буду отрицать, что если вы надеетесь стать
популярным писателем и даже зарабатывать этим
деньги, то больше шансов у вас появится, если вы
будете писать, как Стивен Кинг, а не как Вирджиния
Вульф. Но мне кажется, что о выборе здесь речь не
идет. Большинство писателей пишут так, как видят;
у каждого из нас своя картина мира.
Стиль – это неотъемлемая часть литературы. Элвин Брукс
Уайт говорил:
Молодые писатели часто думают, что стиль  – это
гарнир к главному блюду прозы, соус, который придает
вкус чему-то переваренному и пресному. Но стиль  –
это не какая-то отдельная сущность, а неотъемлемая,
намертво спаянная со всем остальным часть работы.
При внимательном рассмотрении оказывается, что мно-
гие писатели солидарны в том, что некоторые качества сти-
ля всегда будут его достоинствами; их мы и изучим в этом
разделе.
 
 
 
 
22. Ясность и простота
 
Некоторые писатели считают, что собственный стиль либо
есть изначально, либо его нет вовсе. А вот Роберт Стивенсон
полагал, что стилю можно научиться, во всяком случае до
определенных пределов:
Стиль есть неотъемлемая черта любого мастера;
и  тот, кто не мечтает стать вровень с гигантами,
может сделать определенные успехи в его обретении.
Страсть, мудрость, творческая энергия, сила колорита
или тайны  – все это дается в час рождения, этому
нельзя ни подражать, ни обучиться. Но умелое и верное
использование в нужных пропорциях тех качеств,
которым мы обладаем, исключение бесполезного,
акцент на важном и сохранение последовательного
характера повествования с начала и до конца – все это
вместе составляет техническое совершенство, которого
можно в определенной степени добиться благодаря
интеллектуальной смелости и овладению ремеслом. Что
прибавить и что убавить; какие факты органически
необходимы, а какие имеют чисто изобразительное
значение, но при этом не ослабляют и не затемняют
общей идеи; как использовать их  – выставлять на
видное место или держать несколько позади  – все
это вопросы стиля, которые постоянно встают перед
писателем.
 
 
 
 
Простота
 
Простота – это тот элемент стиля, который большинство
считает необходимым. Марк Твен в таких выражениях хва-
лил одного своего коллегу:
Я заметил, что вы используете простой язык,
короткие слова и предложения. Так и следует писать
по-английски – это современный и наилучший подход.
Держитесь его, не позволяйте вползти в вашу прозу
пушинкам, цветочкам и многословию.
Уилла Кэсер сравнивала впечатление от простоты в лите-
ратуре и живописи:
Мне кажется, что искусство должно упрощать.
Это действительно описывает почти весь высокий
творческий процесс; понять, без каких условностей
формы и деталей можно обойтись, и вместе с тем
сохранить общий дух  – так, чтобы все, что писатель
предпочел подавить и вырезать в тексте, пришло в
голову читателю точно так же, как и написанное
на страницах книги. Милле сделал сотни набросков
крестьян, сеющих зерно, и некоторые из них были очень
сложными и интересными, но когда ему потребовалось
запечатлеть их общий дух на одной картине  –
«Сеятель»,  – то пришел к композиции настолько
простой, что она кажется очевидной. Все отвергнутые
наброски, которые он сделал до того, помогли придать
 
 
 
картине окончательный облик, и весь творческий
процесс был направлен в сторону упрощения, отказа от
многих концепций, которые сами по себе были хороши,
ради той единственной, которая была наилучшей и
наиболее универсальной.
 
«Превращение»
 
Посмотрите, каким простым и естественным языком
Кафка в начале «Превращения» описывает очень необыч-
ную ситуацию:
Проснувшись однажды утром после беспокойного
сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в
постели превратился в страшное насекомое. Лежа
на панцирно-твердой спине, он видел, стоило ему
приподнять голову, свой коричневый, выпуклый,
разделенный дугообразными чешуйками живот, на
верхушке которого еле держалось готовое вот-вот
окончательно сползти одеяло. Его многочисленные,
убого тонкие по сравнению с остальным телом ножки
беспомощно копошились у него перед глазами.
«Что со мной случилось?»  – подумал он. Это не
было сном. Его комната, настоящая, разве что слишком
маленькая, но обычная комната, мирно покоилась в
своих четырех хорошо знакомых стенах. Над столом,
где были разложены распакованные образцы сукон  –
Замза был коммивояжером, – висел портрет, который
 
 
 
он недавно вырезал из иллюстрированного журнала и
вставил в красивую золоченую рамку. На портрете была
изображена дама в меховой шляпе и боа, она сидела
очень прямо и протягивала зрителю тяжелую меховую
муфту, в которой целиком исчезала ее рука.
Затем взгляд Грегора устремился в окно, и
пасмурная погода  – слышно было, как по жести
подоконника стучат капли дождя  – привела его и
вовсе в грустное настроение. «Хорошо бы еще немного
поспать и забыть всю эту чепуху», – подумал он, но это
было совершенно неосуществимо, он привык спать на
правом боку, а в теперешнем своем состоянии он никак
не мог принять этого положения. С какой бы силой
ни поворачивался он на правый бок, он неизменно
сваливался опять на спину. Закрыв глаза, чтобы не
видеть своих барахтающихся ног, он проделал это
добрую сотню раз и отказался от этих попыток только
тогда, когда почувствовал какую-то неведомую дотоле,
тупую и слабую боль в боку.
Когда-то манера Хемингуэя пользоваться краткими по-
вествовательными предложениями породила такую волну
подражателей, что его собственная проза стала напоминать
самопародию. Раймонд Карвер на основе этого стиля разра-
ботал собственный. Возьмем, к примеру, этот отрывок из
рассказа «Что не танцуете?», который входит в сборник «О
чем мы говорим, когда говорим о любви»:
Мужчина шел по тротуару с пакетом из магазина.
 
 
 
Сэндвичи, пиво, виски. Он увидел машину в проезде
и девочку на кровати. Увидел включенный телевизор и
мальчика на бордюре.
–  Здрасьте,  – сказал мужчина девочке.  – Кровать
нашли. Хорошо.
– Здрасьте, – ответила девочка и встала. – Я просто
попробовала. – Она похлопала по кровати. – Неплохая
кровать.
Я не хочу сказать, что простота и ясность всегда требуют
столь лаконичного стиля. Писательская манера Грэма Грина
была более приближена к общепринятой, но его стилем все
равно восхищаются. Известный своей язвительностью Ив-
лин Во считал это отрицательной чертой, полагая, что у Гри-
на «не было вообще никакого собственного стиля». Однако
большинство критиков и миллионы читателей с ним не со-
гласны. Вот вам для примера начало романа Грина «Коме-
дианты», действие которого происходит в Гаити:
Когда я перебираю в памяти серые монументы,
воздвигнутые в  Лондоне полузабытым героям былых
колониальных войн,  – генералам на конях и
политическим деятелям во фраках, которых и подавно
никто не помнит, мне не кажется смешным скромный
камень, увековечивший Джонса по ту сторону
Международного шоссе, которое ему так и не удалось
перейти, в далекой от его родины стране,  – впрочем,
я и по сей день не знаю, где была его родина. Но он
жизнью заплатил за этот памятник  – пусть и против
своей воли,  – а вот генералы обычно возвращаются
 
 
 
домой невредимыми, и если платят за свои памятники,
то лишь кровью своих солдат; что же до политиков  –
кого интересуют мертвые политики, кто помнит, за что
они ратовали при жизни?
Грин тоже был довольно язвительным человеком, но по-
сле смерти Ивлина Во назвал того лучшим писателем сво-
его поколения. Критик Клайв Джеймс описал стиль Во как
«незамутненно элегантный». Вот пример – начало «Возвра-
щения в Брайдсхед»:
Я бывал здесь раньше, сказал я; и я действительно
уже бывал здесь; первый раз – с Себастьяном, больше
двадцати лет назад, в безоблачный июньский день,
когда канавы пенились цветущей таволгой и медуницей,
а воздух был густо напоен ароматами лета; то был
один из редких у нас роскошных летних дней, и, хотя
после этого я приезжал сюда еще множество раз при
самых различных обстоятельствах, о том, первом дне
вспомнил я теперь, в мой последний приезд.
Вы можете выбрать собственный стиль и без потери про-
стоты и ясности.
Еще в большей степени эти качества требуются для сце-
нариев. Агенты, продюсеры и другие профессионалы, кото-
рые читают их, привыкли к относительно кратким повество-
вательным описаниям. Но это не значит, что сценарии не мо-
гут обладать стилем. Вот, например, описание из сценария
«Успеть до полуночи», написанного Джорджем Галло:
 
 
 
 
Сцена. «Олдсмобиль» – ночь.
 
Водитель берет сигарету Camel. Подносит к губам.
Зажигает зажигалкой Zippo. Пламя освещает лицо
Джека Уолша. Сильное. Осунувшееся. Взгляд убийцы.
Человек-скороварка, всегда готовый взорваться. Пламя
танцует на его лице. Идет голубой дымок. Пламя
затухает.
Конечно, во всем сценарии не такая концентрация дета-
лей, но это наше первое знакомство с Уолшем, и Галло сразу
показывает, что это герой, словно пришедший из фильмов
жанра нуар.
А вот как сценарист Чарльз Бернетт вводит своего героя
Гидеона в сценарии фильма «Заснуть во гневе»:
 
Сцена. Комната – день.
 
Гидеон, сильный, хотя и пожилой чернокожий,
сидит за столом, на котором стоит большая тарелка
с фруктами. Со стола свисает скатерть, вязанная
крючком. Гидеон одет в белый костюм и обут в
броги. Шляпа низко надвинута на глаза – два уголька,
отливающих зеленым. Фрукты в миске охвачены огнем.
В обоих случаях тон описания соответствует общему тону
сценария и при сохранении ясности изложения задает инди-
 
 
 
видуальный стиль сценариста.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Перечитывая фрагмент собственного
произведения, оцените, помимо прочего, насколько
ясно вы изложили:

• где происходит действие;


• что происходит;
• кто говорит.

Диалог без вводных реплик может ввести читателя в


замешательство, как и герои с похожими именами или
же слишком большое количество героев (для русских
мастеров в последнем случае читатели делают скидку,
но вовсе не факт, что право на нее дадут и вам).
Это не значит, что необходимо прописывать
абсолютно все, но важно давать читателю достаточно
информации, чтобы он сам все понял.
Есть опасность, что совершенно понятные для вас
моменты могут запутать читателя. Вот почему важно,
чтобы вам пришел на помощь знакомый или друг,
которому вы доверяете, для получения обратной связи.
И это не обязательно должен быть писатель. Иногда
даже лучше, чтобы это не был писатель, потому что
часто писатели начинают рассказывать, как исправить
то, что кажется им неправильным, хотя на самом
 
 
 
деле они просто имеют в виду, что описали бы это
иначе. Более непритязательный читатель часто даст
более полезные отзывы, особенно если в повествовании
окажутся такие моменты, которых он не поймет или за
которыми не сможет уследить.

 
 
 
 
23. Выразительность
 
Чехов придерживался весьма определенного мнения по
поводу выразительности (как, впрочем, и по поводу многого
другого):
По моему мнению, описания природы должны
быть весьма кратки и иметь характер à  propos.
Общие места вроде: «Заходящее солнце, купаясь в
волнах темневшего моря, заливало багровым золотом»
и  проч. «Ласточки, летая над поверхностью воды,
весело чирикали»  – такие общие места надо бросить.
В описаниях природы надо хвататься за мелкие
частности, группируя их таким образом, чтобы по
прочтении, когда закроешь глаза, давалась картина.
Например, у тебя получится лунная ночь, если
ты напишешь, что на мельничной плотине яркой
звездочкой мелькало стеклышко от разбитой бутылки и
покатилась шаром черная тень собаки или волка и т. д.
Он критиковал в связи с этим Максима Горького:
Начну с того, что у  Вас, по моему мнению, нет
сдержанности. Вы как зритель в театре, который
выражает свои восторги так несдержанно, что мешает
слушать себе и другим. Особенно эта несдержанность
чувствуется в описаниях природы, которыми Вы
прерываете диалоги; когда читаешь их, эти описания, то
хочется, чтобы они были компактнее, короче, этак в 2–
 
 
 
3 строки.
Марк Твен высказывает свое мнение по вопросу вырази-
тельности довольно емко:
Хорошая книга состоит не из того, что в ней есть, а
из того, чего в ней нет.
Эрнест Хемингуэй указывал, чего именно не должно
быть:
Если писатель хорошо знает то, о чем пишет, он
может опустить многое из того, что знает, и если он
пишет правдиво, читатель почувствует все опущенное
так же сильно, как если бы писатель сказал об этом.
Величавость движения айсберга в том, что он только
на одну восьмую возвышается над поверхностью воды.
Писатель, который многое опускает по незнанию,
просто оставляет пустые места.
Эдгар Лоуренс Доктороу выступал с конкретными пред-
ложениями по поводу того, что следует убирать:
Современные писатели добиваются нужных
им эффектов, пренебрегая промежуточными
объяснениями или связками, которые требуются для
перехода повествования от одного героя к другому, от
одного места действия к следующему, от вчерашнего
дня к следующему году.

 
 
 
 
ЭДГАР ЛОУРЕНС ДОКТОРОУ (р. 1931)
 
Известны романы Доктороу «Рэгтайм», «Книга
Даниила» и «Марш». Первый свой роман  – «Добро
пожаловать в тяжелые времена»  – он написал под
влиянием многих вестернов, сценарии которых он
прочитал во время работы на киностудии. Он недолго
служил в американской армии в составе оккупационных
войск в Германии.
Не все согласны с этим. Стэнли Элкин говорит:
Я считаю, что больше  – это больше. Я считаю,
что меньше  – это меньше, толстый  – это ТОЛСТЫЙ,
тонкий  – тонкий, а достаточно  – это достаточно.
Известна полемика между Фицджеральдом и Томасом
Вулфом, в которой Фицджеральд критикует Вулфа за
один из его романов. Фицджеральд говорил, что Флобер
 
 
 
верил в точно подобранные слова и что существует
два вида писателей: те, кто вставляет слова, и те,
кто их выкидывает. Вулф, возможно, был не таким
хорошим писателем, как Фицджеральд, но при этом
его книги оказались гораздо лучше. Он ответил: «При
чем тут Флобер? Шекспир вставлял слова, Мелвилл
вставлял слова». Не припомню, кого еще можно отнести
к этому типу, но я лучше буду вставлять слова, чем их
выкидывать.
Поскольку совет Чехова играет большую роль в этой гла-
ве, уместным будет поговорить о мастерстве и элегантности,
с какими он использовал описания для установления фо-
на повествования в начале рассказа «Кухарка женится». За-
метьте, что он рассказывает нам не только о том, что проис-
ходит, но и о том эффекте, который происходящее оказыва-
ет на разных участников события:
Гриша, маленький, семилетний карапузик, стоял
около кухонной двери, подслушивал и заглядывал в
замочную скважину. В кухне происходило нечто, по
его мнению, необыкновенное, доселе невиданное. За
кухонным столом, на котором обыкновенно рубят мясо
и крошат лук, сидел большой, плотный мужик в
извозчичьем кафтане, рыжий, бородатый, с большой
каплей пота на носу. Он держал на пяти пальцах правой
руки блюдечко и пил чай, причем так громко кусал
сахар, что Гришину спину подирал мороз. Против него
на грязном табурете сидела старуха нянька Аксинья
Степановна и тоже пила чай. Лицо у няньки было
 
 
 
серьезно и в то же время сияло каким-то торжеством.
Кухарка Пелагея возилась около печки и, видимо,
старалась спрятать куда-нибудь подальше свое лицо.
А на ее лице Гриша видел целую иллюминацию:
оно горело и переливало всеми цветами, начиная с
красно-багрового и кончая смертельно-бледным. Она,
не переставая, хваталась дрожащими руками за ножи,
вилки, дрова, тряпки, двигалась, ворчала, стучала, но в
сущности ничего не делала. На стол, за которым пили
чай, она ни разу не взглянула, а на вопросы, задаваемые
нянькой, отвечала отрывисто, сурово, не поворачивая
лица.
Мы видим множество деталей вроде капли пота на носу,
что позволяет нам мысленно представить яркую картину, но
при этом описание не утомляет читателя. Чехов выхватыва-
ет самые красноречивые образы, чтобы передать те эмоции,
которые бурлят на кухне.
 
Покороче с описаниями
 
Несомненно, в отношении количества описаний в рома-
нах вкусы изменились.
Эдгар Лоуренс Доктороу частично приписывает это вли-
янию кино:
Влияние, которое сто лет кинематографа
оказали на литературную практику, оказалось
очень значительным. Как заметил не один
критик, современные романисты редко уделяют
 
 
 
экспозиции столько же внимания, сколько писатели
XIX века. Первая глава «Красного и черного»
Стендаля (1830) полностью посвящена неспешному
описанию провинциального французского городка, его
топографии, основе экономики региона, личности его
мэра, особняку мэра, садам с террасами при особняке
и тому подобному, а, например, «Святилище» Уильяма
Фолкнера (1931) начинается так: «Притаясь за кустами
у родника, Лупоглазый наблюдал, как человек пьет». …
В романе XX века минимизируется информация о фоне
событий, биографиях персонажей и тому подобном.
Писатель предпочитает предоставлять все необходимые
сведения по ходу действия, в потоке повествования, как
это делается в кино.
Джеймс Паттерсон, современный автор бестселлеров, хо-
рошо усвоил эту тенденцию. Он рассказал журналу Success:
Я опускаю множество деталей. Если вы что-то мне
рассказываете и при этом понимаете, что оба мы в
этом хорошо разбираемся, то вы не будете постоянно
повторять одни и те же детали, как это бывает в научно-
популярной литературе и даже во многих романах… В
моих книгах обычно этого нет, что позволяет сюжетам
развиваться гораздо быстрее.
В этом отношении Чехов опередил свое время. Короткий
отрывок, который процитирован выше, с тем же успехом мог
быть описанием серии кадров, с помощью которой режиссер
вводил бы зрителей в напряженную атмосферу кухни.
 
 
 
 
Вовремя ли вы начали?
 
Полезно будет отмотать события назад и убедиться, что
вы не слишком рано начали повествование. Например, ес-
ли вы пишете о свидании вслепую, иногда имеет смысл по-
казать приготовления каждого героя, то, как они обсуждают
свидание с друзьями, появляются в ресторане, осматривают-
ся вокруг и, например, неправильно определяют партнера.
Но намного драматичнее будет, если ваша история начнется
с того, что два незнакомых человека сидят за столиком в ре-
сторане и не знают, что сказать. Кто они и почему они здесь,
естественным образом выяснится позже, в результате их бе-
седы и взаимодействия.
В кино и в театре правилом считается вступать на сцену
как можно позже, что в той же мере относится и к книгам
и рассказам.
 
От советов к делу!
 
Как видите, выразительность имеет отношение не к
длине предложения или всей книги, а к способности
определять и включать в повествование только самое
важное – описание, действие или диалоги.

К ДЕЛУ. Сначала проверьте, достаточно ли поздно


 
 
 
вы вступаете в повествование. Поэкспериментируйте:
что будет, если вы начнете свой рассказ позже? Что вы
потеряете и что приобретете?
Закончив черновой вариант, оцените каждое
предложение с точки зрения его функции: например,
раскрывается ли в нем характер героя, двигает ли оно
сюжет или вводит его новое ответвление. Спросите
себя:

• Каким целям служит это предложение?


• Необходимо ли оно?
•  Вызывает ли оно требуемый эмоциональный
отклик у читателя?
•  Есть ли возможность объединить два и более
предложений в одном? Например, если реплика
персонажа ясно показывает, что он сердится, нужно ли
его еще раз описывать таким?

 
 
 
 
24. Дьявол в деталях
 
Показывать, а не рассказывать  – вот одно из стандарт-
ных требований преподавателей литературного мастерства.
Клайв Льюис советовал:
Не пишите «это было восхитительно», но заставьте
нас самих сказать «восхитительно» после чтения
отрывка. Дело в том, что все эти слова (ужасающий,
прекрасный, омерзительный, изысканный) говорят
читателю только одно: «Сделайте мою работу за меня!»

 
КЛАЙВ СТЕЙПЛС ЛЬЮИС (1898–1963)
 
Льюис больше всего известен «Хрониками Нарнии»,
«Письмами Баламута» и «Космической трилогией».
 
 
 
Он был близким другом Толкиена, вместе с которым
преподавал в  Оксфордском университете. Хотя его
знают как христианского автора, в молодости он был
атеистом и оккультистом.
Тому же самому учил и Марк Твен:
Не говорите: «Старушка закричала». Выведите ее на
сцену и заставьте кричать.
И еще одно замечание по этому же поводу, от Чехова:
…у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь,
что на мельничной плотине яркой звездочкой мелькало
стеклышко от разбитой бутылки…
Эта цитата подчеркивает, что нужно показывать, а не рас-
сказывать, отбирая яркие, конкретные детали.
Габриэль Гарсиа Маркес писал:
Имеется журналистский трюк, который часто
используют и в литературе. Если вы скажете, что в небе
летают слоны, вам не поверят. Но если вы скажете,
что в небе летают четыреста двадцать пять слонов,  –
вам, вероятно, поверят. Роман «Сто лет одиночества»
переполнен подобными приемами.
И снова Чехов:
В сфере психики тоже частности. Храни бог от
общих мест. Лучше всего избегать описывать душевное
состояние героев; нужно стараться, чтобы оно было
понятно из действий героев… Не нужно гоняться за
изобилием действующих лиц. Центром тяжести должны
 
 
 
быть двое: он и она…
Рассмотрим, как Джейн Остин использует детали в опи-
сании Кэтрин Морланд в «Нортенгерском аббатстве». Опи-
сания здесь больше, чем мы могли бы ожидать при введении
персонажа в современном романе, но оно полно такого ед-
кого юмора и мастерства, что не теряет своей привлекатель-
ности.
 
«Нортенгерское аббатство»
 
Семейство, насчитывающее десятерых детей,
обычно считается прекрасным семейством с вполне
достаточным числом рук, ног и голов. Увы, Морланды
не могли претендовать на этот эпитет во всех
его смыслах, ибо отнюдь не отличались внешней
привлекательностью. На протяжении многих лет
Кэтрин оставалась такой же дурнушкой, как и все ее
родичи. Тощая, несуразная фигура, вялый цвет лица,
темные прямые волосы  – вот как она выглядела со
стороны. Ничуть не больше годился для героини романа
ее характер. Ей всегда нравились мальчишеские игры –
крикет она предпочитала не только куклам, но даже
таким возвышенным развлечениям поры детства, как
воспитание мышки, кормление канарейки или поливка
цветочной клумбы.
[Отметьте перечисление конкретных действий,
отражающих интересы типичной чувствительной
 
 
 
деревенской барышни и при этом не играющих никакой
роли в жизни описываемой девушки.] Работа в саду
была ей не по вкусу, а если иногда она собирала
букеты, то делала это как будто назло – так, по крайней
мере, можно было заключить, судя по тому, что она
обрывала именно те цветы, которые ей запрещалось
трогать. Таковы были ее наклонности. И столь же
мало сулили в будущем ее способности. [В этом
отрывке легко заметить большую дозу сарказма.]
Ей никогда не удавалось что-то понять или выучить
прежде, чем ей это объяснят, – а иной раз и после того,
ибо частенько она бывала невнимательной, а порою
даже туповатой. Целых три месяца потребовалось ее
матери, чтобы вдолбить ей в голову «Жалобу нищего».
И все же младшая сестра Салли декламировала это
стихотворение гораздо выразительнее. Не то чтобы
Кэтрин была безнадежной тупицей  – вовсе нет.
Басню про «Зайца и его дружков» она вызубрила
так же легко, как и любая английская девчонка.
Матери хотелось научить ее музыке. И  Кэтрин
полагала, что заниматься музыкой необыкновенно
приятно  – она ведь так любила барабанить по
клавишам разбитых клавикордов. Занятия начались,
когда девочке исполнилось восемь лет. Она проучилась
год, и ей стало невмоготу. Миссис Морланд, считая
неразумным принуждать детей к делу, к которому у них
не было способностей или не лежала душа, оставила
дочку в покое. День, в который Кэтрин рассталась с
учителем музыки, был счастливейшим в ее жизни. Ее
 
 
 
способности к рисованию раскрылись в той же степени,
хотя, если ей удавалось раздобыть у матери обертку
письма или какой-нибудь другой клочок бумаги,
она использовала их самым основательным образом,
изображая мало отличающиеся друг от друга домики,
кустики и петушков или курочек. Писать и считать
учил ее отец, а говорить по-французски – мать. Успехи
ее были далеко не блестящими, и она отлынивала
от занятий как только могла. [Писательница с
невероятным изяществом уничтожает свою героиню,
словно бы колет дрова скальпелем.] Но что это был за
странный, необъяснимый характер! При всех признаках
испорченности к десяти годам от роду она все же
оставалась доброй и отзывчивой, редко упрямилась,
почти никогда ни с кем не ссорилась и была хороша с
малышами, если не считать редких вспышек тиранства.
Она была шумной и озорной девочкой, терпеть не могла
чистоту и порядок и больше всего на свете любила
скатываться по зеленому склону холма позади дома.
Такой была Кэтрин Морланд в десять лет.
К пятнадцати годам впечатление, которое она
производила на окружающих, стало понемногу
исправляться. Она начала завивать волосы и
подумывать о балах. Ее внешность улучшилась,
лицо округлилось и посвежело, глаза стали более
выразительными, а фигура  – соразмерной. [Мы
начинаем надеяться: представляем себе, как ее
черты проясняются одна за другой и появляются
перспективы!] Она перестала быть грязнулей и
 
 
 
научилась следить за собой, превратившись в
опрятную и миловидную девушку. И ей было
приятно, что в разговорах между родителями
зазвучали одобрительные отзывы об ее изменившейся
наружности. «Кэтрин начинает выглядеть совсем
недурно  – она становится почти хорошенькой!»  –
слышала она время от времени. И что это было
за удовольствие! Казаться почти хорошенькой для
девушки, которая первые пятнадцать лет своей жизни
слыла дурнушкой, – радость, гораздо более ощутимая,
чем все радости, которые достаются красавице с
колыбели. [Но нас тут же низводят на гораздо более
низкий уровень, и девушка, которая с удовольствием
слывет почти хорошенькой, завоевывает наше
сочувствие, несмотря на все недостатки талантов и
образования.]
Остин достигает поразительного эффекта конкретикой.
Легко было бы написать, что у Кэтрин не было таланта к ри-
сованию, но писательница сначала показывает, как Кэтрин
берет клочок бумаги и пытается рисовать, и только потом
упоминает, что между ее домиками и курочками обнаружи-
валось поразительное сходство. Подобным же образом опи-
саны и другие недостатки героини. В результате описание,
которое могло бы выглядеть уничижительным, оказывается
легким и веселым.
Этот абзац может также служить хорошим примером опи-
сания большого отрезка времени и подведения итогов без
 
 
 
потери конкретики. Мы даже и не замечаем, что прошло
больше десятка лет. Фланнери О’Коннор, автор книги «Муд-
рая кровь» – классического романа в жанре черного юмора, –
заметила:
Человеческое познание начинается с чувств, а
нельзя обращаться к чувствам при помощи абстракций.
Для большинства людей проще будет выступить с
абстрактной идеей, чем описать и тем самым воссоздать
реальный предмет, который они видят перед собой. Но
мир писателя полон материи, на которую начинающие
авторы обычно скупятся. Их в основном заботят
бесплотные идеи и чувства. Они горят желанием стать
реформаторами и хотят писать потому, что увлечены не
сюжетом, а какой-то абстрактной идеей. Они заботятся
о проблемах, вопросах и задачах, а не о воплощении
героев в жизнь; о наглядных иллюстрациях и подобной
социологической чепухе, вместо того чтобы думать
о конкретных деталях, которые и составляют тайну
нашего существования на земле.
 
Метафоры и сравнения
 
Современные писатели проявляют склонность к сравне-
ниям  – непосредственному уподоблению двух сущностей
(одна напоминает другую)  – и метафорам, которые нельзя
понимать в буквальном смысле. Вот примеры из литературы:
 
 
 
Горячий ветер трепал мне голову, волосы взлетали
и вихрились, расплываясь в нем, будто чернила в воде.
(Маргарет Этвуд, «Слепой убийца»)
Пожилые американки, опираясь на трость,
клонились надо мной, как Пизанские башни. (Владимир
Набоков, «Лолита»)

Но тише! Что за свет блеснул в окне?


О, там восток! Джульетта – это солнце.

(Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта»)

Весь мир – театр.


В нем женщины, мужчины – все актеры.

(Уильям Шекспир, «Как вам это понравится»)


Хотя хорошо подобранные сравнения или метафоры мо-
гут быть очень образными, их переизбыток или излишняя
смелость в уподоблениях могут оказаться смешными или от-
влечь читателя от собственно повествования.
Хорхе Луис Борхес говорил:
В молодости я всегда охотился за новыми
метафорами. Потом понял, что действительно удачные
метафоры всегда одинаковы: вы сравниваете время
с дорогой, смерть со сном, жизнь с мечтой, и
это величайшие метафоры в литературе, потому что
они касаются самой сути. Если же вы изобретаете
метафоры, они удивляют читателя на долю секунды, но
 
 
 
не вызывают никаких глубоких эмоций…
Я думаю, это лучше, чем шокировать читателей
и находить связь между предметами, которой раньше
никто не усматривал, потому что никакой связи и нет.
Если вы не желаете создать комический эффект, поста-
райтесь избегать смешанной метафоры, при которой в одной
и той же фразе проводится сравнение по двум признакам,
например: «большое, как золото, сердце» или «я мог услы-
шать письмена на стене».
Если вы перечитаете отрывки из великих книг, приведен-
ные в этой главе, то увидите, что их авторы редко использу-
ют сравнения и метафоры. Гораздо чаще они дают прямые
описания с точными деталями. Их пример дает понять, что
и нам следует поступать так же.
Для кино принцип «показывай, а не рассказывай» еще бо-
лее важен, потому что обычно нет даже возможности расска-
зать, о чем думает персонаж, так что нужно найти способы
это показать. Ответственность здесь во многом ложится, ко-
нечно, на режиссера и актера, но вы должны предоставить
им наметки и пути.
Здесь нужно напомнить, что между сценарием для чтения
и сценарием для съемок есть разница, и иногда можно вста-
вить указания, чтобы сценарий было легче читать. Разумеет-
ся, актеры вас за это не полюбят. Одной из моих первых сце-
нарных работ был фильм «Манекен», и поскольку продюсер
читал его по кускам, я добавил несколько замечаний вроде
 
 
 
«(сердито)…» к диалогам, чтобы ему легче было понять, что
я имею в виду. В первый же день читки актерским составом
Ким Кэттролл взяла большой черный маркер и все эти при-
мечания вычеркнула. Ее спросили, что она делает. Уставив-
шись на меня, она ответила: «Зачеркиваю все места, где сце-
нарист учит меня играть!»
Помните: какие бы слова вы ни использовали, цель одна:
заставить читателя что-то почувствовать. Как сказал Эдгар
Лоуренс Доктороу:
Хорошая литература должна вызывать у читателя
ощущение не того факта, что идет дождь, но того, что
читатель под этот дождь попал.

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Работая над первым черновиком,
составьте список подробностей, известных из вашей
книги о каждом герое и времени и месте действия.
Задайте себе вопросы:

• Обращаетесь ли вы ко всем чувствам, описывая не


только внешний вид вещей, но и то, как они звучат,
пахнут, каковы на вкус?
• Не слишком ли очевидны выбранные детали?
•  Оживают ли подробности благодаря языку
повествования?
• Можно ли сказать, что вы используете метафоры и
 
 
 
сравнения редко, но метко?
• Удалось ли избежать смешанных метафор?
•  Выбрали ли вы такие детали, которые создадут у
читателя именно то впечатление о герое или предмете,
которое вы и намеревались произвести?
•  Увязаны ли описания с действиями и диалогами
или скорее напоминают крупные комья пустой породы?

Чтобы поупражняться, попробуйте изобразить


бездомного, спящего на пороге двери. Сделайте
три варианта описания, каждый раз с разными
намерениями:

• пробудить сочувствие читателя;


• вызвать в читателе неприязнь или презрение;
• вызвать в читателе спокойное любопытство.

Для каждого описания можно выбирать разные


детали, но все они должны исходить из единой картины.
Иными словами, нельзя заставлять его в одном варианте
храпеть и вонять, а в другом описывать его чистоту и
издаваемые им тихие вздохи.

 
 
 
 
25. О нужном слове и о
некоторых ненужных
 
Марк Твен в своем эссе высоко отзывался о книгах Уи-
льяма Хауэллса:
Нужное слово  – мощный инструмент. Каждый раз,
когда мы встречаем в книге или в газете удивительно
нужное слово, эффект от этого можно ощутить
не только духовный, но и физический, как удар
электричеством; слово приятно перекатывается во рту,
оно такое же вкусное и хрустящее, как пирожное или
булочка с арахисовым маслом.
Твен лаконично подвел итог своим рассуждениям:
Разница между правильным и почти правильным
словом такая же, как разница между молнией и
мерцанием светлячка.
Что такое нужное, верное слово? Конечно, универсальной
формулы нет, но полезными могут оказаться правила, пред-
ложенные Джорджем Оруэллом, который писал в своем эссе
«Политика и английский язык»:
Добросовестный писатель, работая над каждым
отдельно взятым предложением, поставит перед собой
по крайней мере четыре вопроса: 1.  Что я пытаюсь
сказать? 2.  Какие слова могут это выразить? 3.  Какой
 
 
 
образ и какая идиома сделают мою мысль более ясной?
4. Достаточно ли данный образ свеж, чтобы произвести
необходимый эффект?
А может быть, писатель задаст себе еще два
дополнительных вопроса: 1.  Можно ли выразить эту
идею более лаконично? 2. Не допустил ли я каких-либо
некорректностей, которых можно было бы избежать?
Возможно, что будут возникать сомнения по поводу
того, какое воздействие окажут на читателя данное
слово или фраза. Для таких случаев полезно знать
некоторые правила, к которым стоит обращаться в
моменты, когда интуиция не срабатывает. Полагаю,
что они помогут решить все возможные проблемы:
1.  Никогда не используйте метафору, сравнение
или иную фигуру речи, если вы уже встречали
ее ранее в печатном варианте. 2.  Никогда не
употребляйте длинное слово, если его можно заменить
более коротким. 3.  Если слово является лишним,
обязательно вычеркните его. 4. Никогда не используйте
страдательный залог, если его можно заменить
активным. 5. Никогда не используйте иностранное или
научное слово, а также жаргон, если мысль можно
выразить обычным повседневным языком. 6. Помните,
что лучше нарушить одно из этих правил, чем сразу все.

 
 
 
 
ДЖОРДЖ ОРУЭЛЛ (1903–1950)
 
Самые известные книги Оруэлла  – «1984»
и  «Скотный двор». Его настоящее имя  – Эрик
Артур Блэр; в  Итоне он учился французскому языку
у  Олдоса Хаксли. Оруэлл добровольцем сражался на
стороне республиканцев во время гражданской войны
в Испании.
Начало знаменитого романа Оруэлла «1984» написано
именно таким простым языком, который он и советовал, но
заметьте некоторые слова и выражения (в том числе «и часы
пробили тринадцать»), которые сразу же приковывают наше
внимание и вызывают любопытство.

 
 
 
 
«1984»
 
Был холодный ясный апрельский день, и часы
пробили тринадцать. Уткнув подбородок в грудь, чтобы
спастись от злого ветра, Уинстон Смит торопливо
шмыгнул за стеклянную дверь жилого дома «Победа»,
но все-таки впустил за собой вихрь зернистой пыли.
В вестибюле пахло вареной капустой и старыми
половиками. Против входа на стене висел цветной
плакат, слишком большой для помещения. На плакате
было изображено громадное, больше метра в ширину,
лицо  – лицо человека лет сорока пяти, с густыми
черными усами, грубое, но по-мужски привлекательное.
Уинстон направился к лестнице. К лифту не стоило и
подходить. Он даже в лучшие времена редко работал,
а теперь в дневное время электричество вообще
отключали. Действовал режим экономии – готовились
к Неделе ненависти. Уинстону предстояло одолеть семь
маршей; ему шел сороковой год, над щиколоткой у
него была варикозная язва: он поднимался медленно и
несколько раз останавливался передохнуть. На каждой
площадке со стены глядело все то же лицо. Портрет был
выполнен так, что, куда бы ты ни стал, глаза тебя не
отпускали.  СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА  ТЕБЯ  –
гласила подпись.
У Умберто Эко тоже разработан свод правил, который мы
 
 
 
приводим здесь в переводе Михаила Визеля. Как видите, они
перекликаются с некоторыми уже высказанными в этой кни-
ге утверждениями, но изложены в доступной юмористиче-
ской манере:
1. Избегай аллитераций, даже если они соблазняют
близоруких болванов.
2. Нельзя сказать, чтобы сослагательное наклонение
было бы совсем запрещено: наоборот, его
представляется необходимым использовать, когда
следует.
3.  Избегай устойчивых выражений: это осетрина
второй свежести.
4. Ты должен прибегать к наиболее неусложненному
методу самовыражения в слове.
5.  Не употребляй коммерческие сокращения &
аббревиатуры и проч.
6.  Запомни (хорошенько), что скобки (даже
если они кажутся необходимыми) прерывают нить
повествования.
7.  Постарайся не заработать несварения… от
злоупотребления многоточиями.
8. Как можно реже пользуйся кавычками: не пиши
«конец».
9. Никогда не обобщай.
10. Иностранные слова – это на самом деле моветон.
11.  Будь скуп на цитаты. Недаром же  Эмерсон
говорил: «Ненавижу цитаты. Говори лишь то, что сам
знаешь».
 
 
 
12. Сравнения – те же общие фразы.
13.  Не будь избыточен; не повторяй дважды одно
и то же; повторять  – это расточительство (под
избыточностью понимаются бесполезные объяснения
того, что читатель уже и так понял).
14. Вульгарные слова используют одни говнюки.
15. Всегда будь более-менее определен.
16.  Литота  – самое выдающееся из выразительных
средств.
17.  Не пиши фраз, состоящих из одного слова.
Нехорошо.
18.  Следи, чтобы метафоры не оказались слишком
рискованными: они как пух на змеиных чешуйках.
19. Расставляй, запятые, где следует.
20. Различай функции точки с запятой и двоеточия:
порой это непросто.
21. Если не можешь подобрать нужного выражения
на литературном языке – это еще не повод прибегать к
просторечью: хрен редьки не слаще.
22. Так ли нужны риторические вопросы?
23.  Будь лаконичен, старайся уместить свои мысли
в как можно меньшем количестве слов, избегая при
этом длинных фраз – или членения их на обособленные
обороты, которые неизбежно отвлекут невнимательного
читателя,  – чтобы твой рассказ не участвовал в
том умножении информационного шума, который,
безусловно (в частности, когда он набит бесполезными
или, во всяком случае, необязательными уточнениями),
представляет собой одну из трагедий нашего времени,
 
 
 
находящегося под властью массмедиа.
24. Не будь напыщенным! Экономь восклицательные
знаки!
25. Пиши правильно иностранные имена, такие как
Дюшамп, Джорджио Армани и тому подобные.
26.  Прямо, без парафраз, указывай авторов
и персонажей, о которых говоришь. Именно так
поступал великий тосканский поэт XIV века, создатель
«Божественной комедии».
27.  В начале произведения поставь capitatio
benevoletiae, благодарственный колофон (вы вообще
врубаетесь, о чем я?).
28. Тщательно следи за грамматикой.
29.  Бессмысленно напоминать, как утомительны
умолчания.
30. Не начинай слишком часто с красной строки. По
крайней мере когда это не нужно.
31. Не пиши «мы», когда говоришь от своего лица.
По нашему мнению, эта ужимка просто нелепа.
32.  Не смешивай причину со следствием: это
неправильно, и ты таким образом ошибешься.
33. Не строй фразы, в которых вывод логически не
вытекает из предпосылок: если бы все так поступали,
предпосылки следовали бы выводам.
34. Не давай спуску архаизмам, классицистической
элоквенции и прочим малоупотребительным лексемам,
равно как и ризоматическим deep structures, которые
симультантно демонстрируют грамматологическую
вычурность и провоцируют деконструктивистское
 
 
 
размывание высказывания, а кроме того, что еще хуже,
подобный дискурс может не пройти верификации у
лица, осуществляющего эдиционную практику, так как
превосходит когнитивные возможности его рецепции.
35. Не нужно быть многословным, но не нужно также
говорить меньше того, что.
36. Законченная фраза – это
И снова Марк Твен с очередным советом:
Употребляйте слово «чертовски» каждый раз, когда
вы хотите написать «очень». Ваш редактор его
вычеркнет, и написанное вами станет таким, как должно
быть.

 
МАРК ТВЕН (1835–1910)
 
Знаменитые книги Марка Твена  – это
«Приключения Гекльберри Финна», «Приключения
 
 
 
Тома Сойера» и «Жизнь на Миссисипи». В 1858 году
Твену приснилось, что его брат погибнет при крушении
парохода; через месяц это и случилось, что побудило
Твена вступить в Общество психических исследований.
Фрэнсис Скотт Фицджеральд рекомендовал писателям
обращать особое внимание на глаголы:
Любая прекрасная проза основывается на
глаголах, которые держат все предложение… Строчка
«Иззябший заяц прячется, хромая» настолько живая,
что через нее пробегаешь глазами, почти не заметив, но
она окрашивает своим движением всю поэму: хромота,
попытки спрятаться, дрожь от холода сразу встают
перед глазами.

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Перечитывая свой черновик, обратите
еще раз внимание на правила Оруэлла и Эко. Если вы
нарушили какие-то из них, то это должно быть только
ради создания эффекта, которого по-другому нельзя
было бы добиться.
 
Прилагательные и наречия
(разумное использование)
 
Несмотря на название главы, прилагательные и наречия
 
 
 
нельзя отнести к ненужным словам, но пользоваться ими на-
до с осторожностью.
Приведу еще один совет Чехова Горькому:
Еще совет: читая корректуру, вычеркивайте, где
можно, определения существительных и глаголов.
У Вас так много определений, что вниманию читателя
трудно разобраться, и оно утомляется. Понятно, когда
я пишу: «человек сел на траву»; это понятно, потому
что ясно и не задерживает внимания. Наоборот,
неудобопонятно и тяжеловато для мозгов, если я пишу:
«высокий, узкогрудый, среднего роста человек с рыжей
бородкой сел на зеленую, уже измятую пешеходами
траву, сел бесшумно, робко и пугливо оглядываясь».
Это не сразу укладывается в мозгу, а беллетристика
должна укладываться сразу, в секунду.
«Прилагательное  – враг существительного»,  – говорил
Вольтер. Возможно, эту фразу имел в виду Твен, когда ска-
зал: «Наречие – враг глагола». И добавил: «Когда можно пой-
мать прилагательное – убейте его».
Элмор Леонард – один из современных мастеров немно-
гословных, но убедительных описаний. Вот второй абзац его
романа «Разрушенный образ»:
Пуля, выпущенная из кольта Робби Дэниелса,
не сразу убила Лувертюра. Его в коме доставили
в Больницу доброго самаритянина, где он три дня лежал
в отделении интенсивной терапии с развороченными
легкими и торчащими из носа, рук, груди и пениса
 
 
 
пластмассовыми трубками.
Леонард однажды выступил с десятью правилами писате-
ля. Одно из них: «Если предложение выглядит как написан-
ное, я его переписываю». А другое: «Выбрасывайте отрывки,
которые читатели обычно пролистывают».
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. При анализе черновика уделите особое
внимание каждому прилагательному и наречию.
Прочитайте предложение с ними и без них. Как звучит
лучше?
Не употребляйте слишком много прилагательных
и наречий, иначе читатель может от них устать.
Выбирайте наиболее сильные образы или те слова,
которые передают нечто, чего нельзя выразить иным
способом.

 
 
 
 
26. Работа над стилем
 
Есть сама история и то, как вы ее рассказываете. Второе –
это и есть стиль. Некоторые писатели забывают, что цель ав-
торского стиля – расширить пределы читательского опыта, а
не привлечь внимание к уму автора.
Хотя стиль – это побочный продукт по сравнению с тем,
что именно вы хотите сказать, существует несколько подхо-
дов, которые позволят вам выработать собственный стиль.
 
Держать эмоции в узде
 
Рассказывают, что Диккенс иногда плакал, когда публич-
но читал отрывок о смерти маленькой Нелл, но, наверное,
когда он писал его, то удерживался от слез. Чехов говорил,
что писателям нужно держать чувства при себе:
Только вот Вам мой читательский совет; когда
изображаете горемык и бесталанных и хотите
разжалобить читателя, то старайтесь быть холоднее  –
это дает чужому горю как бы фон, на котором оно
вырисуется рельефнее. А то у Вас и герои плачут, и Вы
вздыхаете. Да, будьте холодны.
Если верить Фрэнсису Скотту Фицджеральду, то, если
внести в повествование объективность, оно будет воздей-
ствовать сильнее:
 
 
 
Рассказывайте о невероятных событиях, как если
бы они были самыми обычными, и вы научитесь азам
искусства литературы.
 
«Большие надежды»
 
В абзаце, приведенном ниже, юный Пип впервые встреча-
ет беглого заключенного Мэгвича. Обратите внимание, что,
несмотря на весь ужас ситуации, Диккенс описывает ее очень
простым языком:
– А ну, замолчи! – раздался грозный окрик, и среди
могил, возле паперти, внезапно вырос человек.  – Не
ори, чертенок, не то я тебе горло перережу!
Страшный человек в грубой серой одежде, с тяжелой
цепью на ноге! Человек без шапки, в разбитых
башмаках, голова обвязана какой-то тряпкой. Человек,
который, как видно, мок в воде и полз по грязи, сбивал
и ранил себе ноги о камни, которого жгла крапива и
рвал терновник! Он хромал и трясся, таращил глаза и
хрипел и вдруг, громко стуча зубами, схватил меня за
подбородок.
– Ой, не режьте меня, сэр! – в ужасе взмолился я. –
Пожалуйста, сэр, не надо!
Заметьте также, что Диккенс сводит к минимуму описа-
ние реакции Пипа («в ужасе взмолился я»), предоставляя
читателю возможность самому вообразить, какие чувства
 
 
 
подобная встреча может вызвать в маленьком ребенке.
 
Пунктуация и орфография
 
Некоторые писатели прославились своеобразной орфо-
графией и пунктуацией: достаточно вспомнить отказ э.э.
каммингса от больших букв или бесконечно длинные пред-
ложения Джойса. Хемингуэй придерживался иной точки
зрения:
Я считаю, что пунктуация должна быть как можно
более общепринятой. Игра в гольф во многом потеряла
бы смысл, если бы в нее можно было играть крокетными
или бильярдными шарами. Нужно доказать, что вы
можете намного лучше, чем другие, пользоваться
обычными средствами языка, прежде чем получите
право вносить какие-то изменения.
Марк Твен, однако, скептически относился к строгим пра-
вилам:
Итак, повторяю, я никогда особенно не уважал
умения писать без ошибок. В этом смысле я не
изменился и по сей день. До того как появились
учебники орфографии с их твердыми, застывшими
нормами, в правописании разных людей невольно
проявлялись особенности их характера, а также
интересные оттенки в выражении мыслей, так что
появление этих учебников можно, пожалуй, считать
 
 
 
сомнительным благом.
Бернард Шоу затронул грамматические проблемы в пись-
ме к редактору лондонской газеты Times:
В вашей редакции есть человек, который большую
часть времени тратит на исправление порядка слов…
Я требую немедленного увольнения этого педанта.
Совершенно непоследовательным образом он решает,
что персонаж должен быстро идти в одном случае и
идти быстро – в другом. Важно, что сам он должен уйти
незамедлительно.
Фрэнсис Скотт Фицджеральд делился своей точкой зре-
ния на конкретный знак препинания:
Избавьтесь от всех этих восклицательных знаков.
Ставить восклицательный знак – все равно что смеяться
над собственной шуткой.
Если вы сомневаетесь в собственном владении правила-
ми, это не должно мешать вам писать: можно либо нанять ре-
дактора, либо вооружиться достопочтенной книгой Странка
и Уайта «Элементы стиля» – до сих пор это лучшее руковод-
ство в этом вопросе, которое само по себе может служить
образцом простоты и ясности, – и исправить у себя ошибки
позже.

 
 
 
 
Не бойтесь искать что-то свое
 
Писателю с необычным стилем, возможно, предстоит
трудный путь, о чем предупреждал Рэймонд Чандлер:
Самое долговечное в литературе – это стиль. Стиль –
это важнейший вклад писателя в свое время. Он
медленно окупается, ваш агент будет над вами смеяться,
издатель не поймет, но люди, о которых вы никогда не
слышали, постепенно убедятся, что писатель, который
накладывает печать индивидуальности на свои книги,
всегда останется в памяти.
Однако все писатели согласны, что стиль должен быть
естественным результатом развития. Джек Керуак рассказал,
как он пришел к своему:
Идею спонтанного стиля романа «На дороге»
я  почерпнул из писем старины Нила Кэссиди
ко мне  – везде первое лицо, быстрое, безумное,
исповедальное, совершенно серьезное повествование со
всеми подробностями  – в его случае с настоящими
именами, это же письма. Я вспомнил также замечание
Гете – можно даже сказать, пророчество Гете – о том,
что грядущая литература Запада будет исповедальной.

 
 
 
 
ДЖЕК КЕРУАК (1922–1969)
 
Керуак известен своими книгами «На дороге»,
«Подземные» и «Биг Сур». Он был представителем
поколения битников и хиппи. Керуак всегда носил с
собой блокнот, чтобы можно было начать писать в
любой момент.
Хотя вы можете черпать вдохновение в стиле другого пи-
сателя, Айн Рэнд предупреждала:
Как нельзя взять взаймы душу другого человека, так
нельзя одолжить и его стиль.
Итог всему хорошо подвел Генри Дэвид Торо:
Неважно, каков стиль человека, лишь бы его можно
было понять – понять так же, как и его мысли. В прямом
и переносном смысле стиль – это не больше, чем стилус,
перо, которым человек пишет; и  не нужно стирать и
 
 
 
улучшать написанное, покрывать его позолотой, пока
записываемые мысли не будут этого достойны. Стиль –
это средство, а не цель.

 
От советов к делу!
 
К ДЕЛУ. Вычитывая черновик, подумайте, не будут
ли самые эмоциональные сцены ярче, если написать
их более бесстрастным языком. Если вы отклоняетесь
от принятой грамматики, орфографии или пунктуации,
есть ли на то серьезная причина? Убедитесь, что вы
не поддались обаянию восклицательного знака. Не
зацикливайтесь на своем стиле или на том, есть ли он
у вас вообще. Будьте уверены: где-то после первого
миллиона слов он появится.

 
 
 
 
Часть V. Процесс творчества
 
 
***
 
Помимо вопроса «Где вы берете идеи?» чаще всего писа-
телей спрашивают о деталях их творческого процесса. Пи-
шут ли они от руки, пишут ли они обычно утром или поздно
ночью, есть ли у них какие-то ритуалы?
Хотя все писатели должны выработать свои методы, по-
лезно знать, что оказалось эффективным для других. В этом
разделе я рассмотрю взгляд на писательство как на наважде-
ние, а также привычки некоторых очень успешных авторов,
методы преодоления ими творческого кризиса и многое дру-
гое.

 
 
 
 
27. Литература как наваждение
 
Джордж Оруэлл считал, что литература должна быть на-
важдением, поясняя:
Все писатели тщеславны, эгоистичны и ленивы, и на
самом дне их мотивов всегда лежит тайна. Создание
книги  – это ужасная, душу изматывающая борьба,
похожая на долгий припадок болезненного недуга.
Никто не взялся бы за такое дело, если бы его не
побуждал какой-то демон, демон, которого нельзя ни
понять, ни оказать ему сопротивление.
Эли Визель в целом согласен, хотя и обходится без
оскорблений:
Сейчас, по прошествии времени, я понимаю, что
судьба книг напоминает судьбу человеческих существ:
некоторые приносят радость, другие раздражают. Но
нужно противостоять искушению отбросить прочь
ручку и бумагу. В конце концов, настоящие писатели
творят даже тогда, когда у них почти нет шансов быть
опубликованными; они пишут, потому что не могут
иначе, как гонец у  Кафки, который несет ужасную и
властную правду, которую никто не хотел бы услышать,
но тем не менее не может не двигаться вперед.
День ото дня писательское наваждение может быть силь-
нее или слабее, о чем писал Джеймс Тэрбер:
 
 
 
Я никогда не могу быть уверен, что не буду писать.
Иногда ко мне на вечеринке подходит жена и говорит:
«Черт возьми, Тэрбер, хватит писать!» Обычно она
застает меня на середине абзаца. Или иногда дочь
смотрит на меня из-за обеденного стола и спрашивает:
«Он что, заболел?» А жена отвечает ей: «Нет, он что-
то пишет».

 
ДЖЕЙМС ТЭРБЕР (1894–1961)
 
Среди книг Тэрбера  – «Моя жизнь и тяжелые
времена» и «Добро пожаловать в мой мир». Он
много писал для журнала New Yorker и создал 70
сатирических басен. Тэрбер вместе со своими пуделями
принимал участие в различных собачьих выставках.
Эдгар Аллан По говорил:
В радости и в горе я… писал. В муках голода и
 
 
 
жажды я… писал. В болезни и здоровье я… писал. При
солнечном свете и при лунном свете я… писал. Что я
писал, о том не стоит говорить.

 
ЭДГАР АЛЛАН ПО (1809–1849)
 
По прославился рассказами «Бочонок амонтильядо»
и «Колодец и маятник» и стихотворением «Ворон». Он
вступил в американскую армию и поступил в Военную
академию в Вест-Пойнте, но ушел оттуда, добровольно
представ перед военным трибуналом.
Возраст тоже не должен стать помехой для творчества.
Рэй Брэдбери, например, говорил, что старость подейство-
вала на него совсем не так:
Когда мне исполнилось семьдесят лет и я понял, что
многие мои друзья уже умерли или умирают, я вдруг
осознал, что настало отличное время для работы. С тех
пор я только повысил свою творческую активность и
 
 
 
производительность труда.
Хотя некоторые авторы действительно чувствуют себя
обязанными писать и неуютно чувствуют себя, даже если
пропустят всего день, другие спокойно делают перерывы,
считая необходимым восполнить источники своего вообра-
жения. Я признаюсь, что пишу не каждый день, но если ли-
тература – источник ваших доходов, то это очень помогает
на пути к самодисциплине. Если слишком долгое время не
работать, будет нечего есть. Даже если писать не обязатель-
но, но есть-то приходится.
 
От советов к делу!
 
К ДЕЛУ. Устраивают ли вас темпы и объемы вашей
работы? Если нет, подумайте, как это изменить.

 
 
 
 
28. Места работы и талисманы
 
На самом деле, чтобы писать, вам нужны только ручка и
листок бумаги, но, как вы убедитесь, у писателей различные
представления об идеальной среде для работы и о ритуалах
и талисманах, которые требуются им, чтобы поддерживать
рабочее настроение.
Запросы Уильяма Фолкнера были простыми:
Мой опыт показывает: все, что мне нужно для
работы, – это бумага, табак, еда и немного виски.
Харуки Мураками требуется иное:
Тихая комната. Хороший письменный стол.
Желательно – музыка Телеманна. Раннее утро. Никакой
работы после заката солнца.
Эми Тан говорит:
В идеале я бы предпочла писать за столом в
своем доме в  Саусалито. С наушниками на голове я
могу писать где угодно, был бы компьютер. Я пишу
и в большом блокноте  – это хорошо подходит для
путешествий, когда компьютер недоступен. Например,
если я еду в автобусе.
У некоторых писателей множество требований по поводу
того, где и как работать. Трумен Капоте, например, говорил:
Я совершенно горизонтальный писатель. Я даже
 
 
 
думать не могу, пока не лягу на кровать или не
растянусь на диване с кофе и сигаретой, попыхивая и
отхлебывая. Когда дело близится к вечеру, я перехожу с
кофе на мятный чай, а потом на шерри и мартини. Нет,
печатной машинкой я не пользуюсь. Не сразу. Первую
версию я пишу от руки (карандашом).
Берил Бейнбридж курила во время работы и носила белые
хлопковые перчатки, чтобы на пальцах не оставались нико-
тиновые пятна. Вот как она описывала творческий процесс:
Работать я начинаю на кухонном столе с бумажкой
и ручкой, потом перехожу выше, к печатной машинке,
и затем поднимаюсь на самый верх дома, где стоит
компьютер с текстовым редактором. В этой комнате
царит бедлам, повсюду сигаретный пепел и клочки
бумаги. Компьютер я держу там, чтобы он не попадался
на глаза, как и телевизор, ведь они так уродливы.
Привычки Алана Гургануса порой беспокоят соседей:
Я декламирую строчки вслух. Живу я один, но
мои соседи считают, что жизнь в моей многолюдной
квартире бьет ключом.
 
Талисманы
 
Некоторые писатели окружают себя предметами, которые
их вдохновляют. Биограф Диккенса Майкл Слейтер пишет:
Он не мог сосредоточиться на работе, если у него
 
 
 
на столе в строго определенном порядке не стояли
определенные предметы, к которым он относился как
к талисманам,  – группа сражающихся бронзовых жаб
и фарфоровая обезьянка, которые сейчас выставлены в
лондонском музее Чарльза Диккенса.
Марина Уорнер признавалась:
Когда я писала последний роман, то со мной рядом
всегда стояли:

• 1 бутылка лавровишневой воды;


• 2 устричные раковины (одна в другой);
• сушеная веточка щавеля;
•  склянки с кристаллами из сероводородного
источника (и трех других).

Лавровишневая вода принадлежала моему отцу  –


он всегда ею пользовался, так что я могла попросить
его принести ее довольно быстро; устрицы стали
ключевым образом моей книги  – женский пол как
морское существо… Стебель щавеля и кристаллы
использовала моя героиня, ведьма Сикоракса, в своих
многочисленных экспериментах с готовкой, окраской
и целительством – искусствами, которые она передала
своей приемной дочери Ариэли.
У Кента Харуфа стол загроможден еще больше (видимо,
и сам стол был больше размером):
У меня на столе есть побег, который жевал бобр;
 
 
 
птичье гнездо; кусок черного торфа из  Северной
Ирландии; пластиковый пакет с красным песком со
сцены нового театра «Глобус» (я взял его оттуда
после постановки шекспировской «Зимней сказки»),
обломок кирпича и какая-то грязь с пастбища у
дома Фолкнера в Роуэн-Оукс; старомодная грелка для
рук в бархатном мешочке; голубая бандана; складной
нож, который раньше принадлежал моему деду по
матери Рою Шейверу, овцеводу из  Южной Дакоты;
обсидиановый наконечник стрелы, который мой отец
нашел на пустошах Северной Дакоты, где родился почти
сто лет назад… Вещи на моем столе и стенах над
ним эмоционально связывают меня с воспоминаниями,
образом жизни, людьми и географическими регионами,
которые важны для меня. Именно эта эмоциональная
связь и дает мне стимул писать.
Иногда полезно ознаменовать начало новой работы ка-
ким-то ритуалом или приобретением, как, например, делает
Мэри Гордон:
В свою последнюю поездку в  Италию я
разрабатывала роман, где повествование вели три героя.
Я купила три раза по три блокнота: сначала  – в
тосканской конфетной лавочке, они были в ярком
лакрично-черном переплете; потом  – с обложкой
терракотового цвета, как крыши, которые я могла
видеть из своего окна, – в магазине рядом с Пантеоном,
на той же улице, где я приобрела пару замшевых
зеленых перчаток с малиновой оторочкой. У  Санта-
 
 
 
Марии в  Трастевере я купила блокноты, которые
подошли бы священникам, покрытые черным картоном
с красной обшивкой.

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Составьте список минимальных
требований к обстановке, в которой вы пишете, а также
список того, что вы хотели бы иметь. Включите сюда и
характеристику места работы (шумное, тихое, с видом,
без вида и т. д.). Перечислите талисманы, которые могли
бы вас вдохновить. Убедитесь, что удовлетворяются
хотя бы минимальные требования, хотя в принципе
надо стремиться постепенно достичь идеала.

 
 
 
 
29. Много ли, долго ли?
 
Современные писатели постоянно беспокоятся по поводу
объема своих произведений и не знают точно, какие резуль-
таты следует считать типичными. Ответов на этот вопрос,
наверное, почти столько же, сколько писателей. Однако вас,
возможно, обрадует, что успех не зависит от строго опреде-
ленного уровня производительности труда. Рассказы о раз-
нообразных подходах, которые я привожу в качестве приме-
ров, могут натолкнуть вас на идеи насчет собственной рабо-
ты.
Неплохо также знать, что творческий процесс куда более
хаотичен, чем обычно признаются в своих интервью на ток-
шоу писатели. Это известно с тех самых пор, с которых во-
обще существуют эти ток-шоу. Эдгар Аллан По писал:
Большинство литераторов, в особенности поэты,
предпочитают, чтобы о них думали, будто они сочиняют
в некоем порыве высокого безумия, под воздействием
экстатической интуиции, и прямо-таки содрогнутся
при одной мысли позволить публике заглянуть за
кулисы и увидеть, как сложно и грубо работает мысль,
бредущая на ощупь; увидеть, как сам автор постигает
свою цель только в последний момент; как вполне
созревшие плоды фантазии с отчаянием отвергаются
ввиду невозможности их воплотить; как кропотливо
отбирают и отбрасывают; как мучительно делают
 
 
 
вымарки и вставки…
Это еще не все, но общую идею вы уже поняли.
 
Одно слово или несколько тысяч?
 
На одном конце шкалы производительности мы находим
Оскара Уайльда:
Я правил свое стихотворение полдня и вычеркнул
одну запятую. Вечером я поставил ее опять.
На другом конце – Энтони Троллоп. В статье из журнала
New Yorker говорится:
Много лет каждый день Троллоп, как он сам
писал в своей автобиографии, просыпался затемно
и писал с  5:30  до  8:30  утра, держа часы перед
собой. Он требовал от себя написать по двести
пятьдесят слов каждую четверть часа. Если до
половины девятого он заканчивал один роман, то
брал новый листок бумаги и начинал следующий.
Долгое время вслед за писательской работой следовала
работа по специальности в почтовой службе. Кроме
того, он говорил, что по меньшей мере дважды в
неделю ходил на охоту. Следуя этому распорядку
дня, он написал 49  романов за  35  лет. Так как это
принесло ему результаты, он рекомендовал подобные
методы всем писателям: «Писательский труд должен
значить для писателя столько же, сколько физический
 
 
 
труд для рабочего. Тогда не потребуется никаких
гигантских усилий. Не придется ни обматывать голову
мокрым полотенцем, ни сидеть по тридцать часов
подряд за письменным столом, как доводилось многим
писателям, по крайней мере, по их собственным
словам».
В чем же секрет его эффективности? Планирование, за-
веденный порядок и безжалостная дисциплина:
Когда я задумывал новую книгу, то всегда
подготавливал ежедневник, разделенный на недели, и
вел его в течение всего периода, который выделил
себе на всю работу. В него я день за днем вносил
количество написанных страниц, так что стоило мне
день или два полениться, результаты были налицо,
в этом ежедневнике; они требовали от меня удвоить
усилия, чтобы покрыть недостачу… Записи всегда были
у меня под рукой, так что неделя отставания по числу
страниц была у меня бельмом на глазу, а бездарно
проведенный месяц отзывался болью в сердце.
О своем недельном выходе он рассказывал:
Я назначал себе написать разное число страниц в
неделю, в среднем около 40. Этот уровень мог снизиться
до  20  или повыситься до  112. Страница  – не самый
точный термин, и я под ним понимаю 250  слов;
а  поскольку слова, если за ними не следить, могут
отбиться от рук, то я всегда считал каждое слово.
По его стопам следует Элис Манро:
 
 
 
Я очень обязательный человек и всегда ставлю себе
задачу написать определенное число страниц. Если я
знаю, что в какой-то день мне будет не до того, то
постараюсь написать страницы за этот день заранее.
Такая обязательность просто ужасна. Но я не забегаю
далеко вперед; мне кажется, что я могу потерять
нить. Это как-то связано со старением: с  возрастом
появляется склонность к планированию.
Марк Твен в автобиографии вспоминает, как писал «Про-
стаков за границей»:
В то время я был очень молод, невероятно молод,
чудесно молод, моложе, чем я сейчас, на сотни лет
моложе, чем я когда-либо буду. Каждую ночь я работал
с  11–12  вечера до рассвета, и поскольку я написал
за 60 дней 200 тысяч слов, то в среднем выходило более
трех тысяч слов в день – это ничто для Вальтера Скотта
или Роберта Льюиса Стивенсона, ничто для многих
других, но большое достижение для меня самого.
Сколько времени занимает работа над рассказом? Точный
ответ дает Антон Чехов:
Надо рассказ писать 5–6  дней и думать о нем все
время, пока пишешь, иначе фразы никогда себе не
выработаете. Надо, чтоб каждая фраза, прежде чем лечь
на бумагу, пролежала в мозгу дня два и обмаслилась.
Само собой разумеется, что сам я по лености
не придерживаюсь сего правила, но  Вам, молодым,
рекомендую его тем более охотно, что испытал не раз на
 
 
 
себе самом его целебные свойства и знаю, что рукописи
всех настоящих мастеров испачканы, перечеркнуты
вдоль и поперек, потерты и покрыты латками, в свою
очередь перечеркнутыми и изгаженными…
Сколько времени уходил на роман? Вот ответ Эми Тан:
Наверное, годы. По разным причинам. Я три года
писала три новеллы для «Клуба радости и удачи»
и потом четыре месяца – все остальные. Полтора года я
писала черновик для следующей книги. Со временем я
пишу все медленнее и медленнее. «Спасение тонущей
рыбы» я  писала очень долго, потому что заболела и
некоторое время не могла написать ни слова. Порой я
откладываю работу или впадаю в ступор, потому что
до меня доходит, что кто-то это будет читать, книгу
издадут, и я задумываюсь: а это ли я хотела написать?
Такую ли книгу должны издать и распространить по
миру?
Джеймс Д. Хьюстон, по его словам, часто отвечает на этот
вопрос. Он добавляет:
Я редко даю ответ всерьез: «Когда как,  – обычно
говорю я.  – Год, иногда три-четыре». Серьезный же
ответ, конечно, состоит в том, что книгу пишешь
всю жизнь. Сейчас мне сорок четыре, и работа над
этим романом заняла у меня сорок четыре года. Это
не будешь отвечать всем подряд, потому что люди
расстроятся за вас, они будут смотреть на вас и думать:
Господи, и на это у него ушло сорок четыре года? Но
 
 
 
этот ответ и есть самый правдивый. Вы пишете книгу,
когда приходит время, и тратите на нее все годы своей
жизни, много их было или мало.
Иногда на темпы работы оказывают большое влияние об-
стоятельства. Джоан Роулинг так вспоминает время после
того, как умерла ее мать:
Я собиралась снова взяться за преподавание и
знала, что, хотя эту книгу [первого «Гарри Поттера»]
я закончила очень быстро, я могла не дописать ее
никогда; я  понимала, что работа учительницей на
полную ставку, со всеми этими оценками и планами
уроков, не говоря уж о маленькой дочери, которую
я воспитывала одна, не оставит мне вовсе никакого
свободного времени. И я лихорадочно засела за
работу, решительно намеренная как можно быстрее
закончить книгу и по крайней мере попытаться ее
опубликовать. Каждый раз, когда Джессика засыпала в
коляске, я мчалась в ближайшее кафе и строчила как
сумасшедшая.
Некоторые авторы уступают требованиям своих по-
читателей. Стефани Майер рассказывала еженедельнику
Entertainment Weekly:
[Мои фанаты] требуют, чтобы я писала быстро,
желательно по книге в год, что, честно говоря, не очень-
то справедливо. Интересно, требовали бы они того
же от  Джоан Роулинг? [Смеется] Ей предоставляется
пара лет перерыва между книгами, два-три года есть
 
 
 
и у Кристофера Паолини [автора книг о мальчике
Эрагоне]. Но я понимаю, что фанаты ждут [новых книг],
и хочется дать им то, чего они хотят.
Джордж Мартин, автор «Игры престолов», по собствен-
ному опыту знает, как требовательны могут быть фанаты: те
из них, кто считает, что он недостаточно быстро дописывает
новые книги серии «Песня льда и пламени», посылают ему
угрожающие письма и создают сайты для недовольных.
Сценаристы кино и телевидения часто вынуждены иметь
дело с жесткими сроками и ориентироваться на них, когда
соглашаются писать сценарий. В одном ситкоме, над кото-
рым я работал, актриса, исполнявшая одну из главных ро-
лей, в последний момент внезапно заболела, и нам пришлось
писать совершенно новый сценарий, в котором она не фи-
гурировала. На это у нас были выходные. Вообще-то это ис-
ключение, но в целом сроки сдачи работы у сценариста бо-
лее жесткие, чем у романиста, и, например, если сценарий
не готов, когда фильм уже поступает в производство, на пе-
редний план выступают денежные соображения. Это значит,
что, если вы намерены писать сценарий фильма или сериала,
нужно обладать самодисциплиной и при этом не быть пер-
фекционистом.
На создание сценария художественного фильма обычно
уходит от четырех до шести месяцев, хотя возможны вари-
анты. Моя коллега Джулия Эвертон, которая тоже преподает
литературное мастерство, рассказывала, что ее подруга, из-
 
 
 
вестный сценарист Филлис Надь, заявляла, что пишет сцена-
рий за девять месяцев: восемь уходит на вызревание замыс-
ла, а последние четыре недели – на его запись.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Важно не пытаться сравняться по
производительности с кем-то еще, а найти собственный
метод работы, который подходит именно для вас.
Вместо того чтобы планировать писать всегда и
везде с максимально возможной скоростью, лучше
поставьте себе конкретную задачу: количество слов
за день, неделю или месяц, в зависимости от того,
каким вы обладаете временем для работы. Проведите
несколько экспериментов, чтобы задать себе достаточно
высокий уровень, позволяющий побудить вас к
действию и чувствовать удовлетворение от достигнутых
результатов, но не настолько труднодостижимый, чтобы
лишить вас уверенности в том, что вы сможете его
постоянно достигать.
На первых порах полезно будет тщательно
записывать, сколько слов и за какое время вам
удалось написать. Отмечайте, когда вы были наиболее
продуктивны, какие факторы действовали в это
время – словом, старайтесь воспроизводить наилучшие
условия.
Если вы часто отвлекаетесь, воспользуйтесь
таймером. Заведите его на  30  минут и все это
 
 
 
время только пишите: никакой почты, никакого
Facebook, никакого поиска в интернете, даже если
информация действительно нужна,  – только писать.
Когда вы привыкнете к такому режиму, переходите
на  45-минутные рабочие сессии, прерываемые
пятиминутными перерывами.
В этой главе мы рассмотрели только время,
необходимое для окончания работы. Еще менее
предсказуемо время, которое требуется на то, чтобы
ее продать. Джоан Роулинг обрадовалась, когда ее
рукопись пришлась по вкусу второму по счету агенту,
но этому агенту понадобился год на то, чтобы ее
пристроить, а за это время он получил множество
отказов от издательств. Более того, год – это еще очень
быстро; многие успешные романисты ждали признания
по десятку лет и более. Мой сценарий «Сказка про
корову» лежал в столе тринадцать лет, прежде чем
началась работа над фильмом. Все это время к нему
проявляли интерес Майкл Китон, режиссер Бак Генри,
продюсер Леонард Гольдберг, Робин Уильямс и другие,
но каждый раз в последний момент сделка срывалась.
Это очень раздражало, хотя все это время я получал
деньги по опционам. Терпение и иррациональный
оптимизм полезны любому писателю.

 
 
 
 
30. Уверенность в себе
 
Писатели постоянно подвергают себя риску получить от-
каз: от агентов, издателей, критиков и читателей. Какие сове-
ты дают классики по поводу того, как эти отказы пережить?
Начну с отрывка из эссе Марка Твена, где он рассказыва-
ет, как однажды попытался узнать мнение о своем произве-
дении – и почему зарекся с тех пор это делать:
Когда мне было не то шестнадцать, не то семнадцать
лет, мне пришла в голову гениальная идея, какая
никогда и никому до того в голову не приходила:
я  напишу несколько «творений», принесу редактору
Republican и попрошу его прямо и непредвзято
высказать мне свое мнение!
Да, какой бы старой и заслуженной подобная идея
ни была, мне она казалась свежей и прекрасной,
она пылала во мне, как молния, поражая громами
оригинальности. Я написал «творения» с той спокойной
уверенностью в себе и счастливой легкостью,
какие могут проистекать исключительно из желания
практиковаться и полного отсутствия литературного
опыта. В них не было ни одного предложения, которое
стоило бы того, чтобы по полчаса его взвешивать,
править и подравнивать. Собственно говоря, там,
возможно, не было бы ни одного предложения, на
которое стоило бы потратить и пять минут времени.
 
 
 
Однако когда Твен подошел к зданию редакции, его уве-
ренность куда-то исчезла:
Примерно в это время редактор, тот самый человек,
с которым я пришел посоветоваться, спустился по
лестнице и остановился ненадолго, чтобы поправить
манжеты и надеть пальто. Он заметил, что я тоскливо
таращусь на него, и спросил, чего мне надо. Я ответил:
«Ничего!»  – со всем смирением и стыдом юности;
закатив глаза, я тихонько выполз оттуда, очутился
наконец на аллее, а там облегченно выдохнул и
бросился наутек! Я был доволен. Большего мне было
и не надо. Это была моя первая попытка получить
«прямое и непредвзятое мнение» мастера литературы
о моих опусах, и я до сих пор ее хорошо помню. И
каждый раз, когда я получаю по почте кипу трудов,
авторы которых просят высказать свое суждение об
их достоинствах, мне хочется ответить: «Если бы
вы только принесли свою рукопись в мрачный и
официальный офис редакции какой-нибудь газеты, где
бы вы никого при этом не знали, вряд ли у вас
сложилось бы такое радужное впечатление о своем
творчестве, каким, очевидно, вы можете похвастать
сейчас».
Нашу работу будут оценивать другие, хотим мы этого или
нет. И когда это мнение отрицательное, оно причиняет боль.
Идеал, к которому должны стремиться писатели, описывает
Чехов:
 
 
 
Раз навсегда надо оставить попечения об успехах
и неуспехах. Пусть это Вас не касается. Ваше дело
работать исподволь, изо дня в день, втихомолочку, быть
готовой к ошибкам, которые неизбежны, к неудачам…
Дойти до такого понимания очень трудно. Даже один из
лучших сценаристов мира Уильям Голдман признавался:
Не знаю, как у других, но борьба за обретение
уверенности  – это самая тяжелая битва, которую мне
приходится вести каждый день своей жизни.
Чехов порой и сам ставил под сомнение свою работу:
А писать для этой силы [критиков] не стоит, как
не стоит давать нюхать цветы тому, у кого насморк.
Бывают минуты, когда я положительно падаю духом.
Для кого и для чего я пишу? Для публики? Но я ее
не вижу и в нее верю меньше, чем в домового: она
необразованна, дурно воспитана, а ее лучшие элементы
недобросовестны и неискренни по отношению к нам.
Нужен я этой публике или не нужен, понять я не могу…
Писать для денег? Но денег у меня никогда нет, и к ним
я от непривычки иметь их почти равнодушен. Для денег
я работаю вяло. Писать для похвал? Но они меня только
раздражают.
Элис Манро приписывает собственную уверенность в се-
бе всего лишь низкой образованности тех, кто ее окружал:
Когда я пишу, я всегда полностью уверена в себе,
хотя к этой уверенности примешивается подозрение
 
 
 
в том, что она ни на чем не основана. Думаю, в
каком-то смысле моя уверенность идет от глупости.
Я столько времени провела вдали от литературного
мира, что не понимала, что женщинам стать писателями
не так просто, как мужчинам, то же относится и
к представителям низших слоев общества. Если вы
знаете, что умеете неплохо писать, и живете при этом в
городке, где мало кто и читать-то умеет, то, конечно, вы
думаете, что у вас редкий дар.
Даже когда писатель может надолго сохранять мотива-
цию, чтобы окончить работу, перед самым финалом все рав-
но закрадываются сомнения, что находит отражение в этих
словах Натаниэля Готорна:
Некоторые части книги действительно написаны
хорошо; но моя книга не вызывает и не вызовет
сочувствия в широких массах, а стало быть, никогда не
обретет широкой популярности.
Он писал об «Алой букве».
Джойс Кэрол Оутс советовала:
Нужно быть стоиком и относиться ко всему с
юмором.
Наконец, стоит держать в уме примеры Уильяма Фолк-
нера, считавшего себя поэтом-неудачником; Генри Джейм-
са, который вернулся к прозе после постоянных провалов
в качестве драматурга; Ринга Ларднера, написавшего без-
упречную американскую прозу, отчаявшись стать автором
 
 
 
популярных сентиментальных песенок; Андерсена, которо-
му оставалось только совершенствовать свои сказки, так как
он не добился успеха ни в чем ином: ни в поэзии, ни в дра-
матургии, ни в жизни.
Это действительно проблема. Может быть, мы вовсе не
являемся непризнанными гениями; может быть, мы действи-
тельно пишем плохо. Норман Мейлер отмечал:
Печальная истина в том, что будущему романисту
нужно начать с нескольких книг, которые пройдут
незамеченными или даже провалятся, прежде чем
будет обретено чувство опасности. Если бы тем же
чувством опасности обладали юные гонщики, никто бы
не участвовал в автогонках.

 
НОРМАН МЕЙЛЕР (1923–2007)
 
Самые известные книги Мейлера – «Песнь палача»,
 
 
 
«Американская мечта» и «Нагие и мертвые». Он
преклонялся перед президентом Джоном Кеннеди и
оставил работы о политических организациях США
с 1960 по 1996 год.
Таким образом, нужно преодолеть себя и продолжать пи-
сать, руководствуясь тем предположением, что рано или
поздно либо это станет получаться у вас лучше, либо вы хо-
тя бы сможете убедить в этом остальных. Юморист Роберт
Бенчли говорил:
Мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять,
что у меня нет никакого таланта. Но сдаваться было уже
поздно: я был слишком популярен.
Чтобы избавиться от сомнений, Хилари Мантел рекомен-
дует:
Самое полезное качество, которое может взрастить в
себе писатель, это уверенность в себе – даже наглость,
если это вам подходит. Вы пишете, чтобы утвердиться
в этом мире, и вы должны верить в собственные
силы, если мир ничем не показывает своего согласия
на это. Написать книгу и без того нелегко, а путь к
публикации и вовсе усеян терниями. Особенно важно
сохранять уверенность в себе, если у вас нет никаких
знакомств и контактов с другими писателями. Если вас
не публикуют, вы можете по-прежнему говорить себе:
«Я писатель». Определяйте себя так.

 
 
 
 
От советов к делу!
 
К ДЕЛУ. Отсутствие уверенности в себе у писателя
часто связано с тем, что в нем сидит внутренний
критик, с которым сложнее договориться, чем с любым
внешним. Вот три способа контролировать внутреннего
критика, если тот пытается обесценить вашу работу:

•  Спорьте с ним. Запишите его мысли. На бумаге


фразы типа «Книга никуда не годится, никто не
захочет ее купить» оказываются нереалистичными и
пустыми. Спорьте с каждым таким утверждением:
«Никто не купит? Неправда! Моя мама обязательно
купит, причем несколько экземпляров!» В итоге вы
придете к более реалистичному выводу: «Возможно,
книга будет расходиться не так хорошо, как я бы
хотел». Так это или нет, но совершенно не из-за чего
переставать работать.
• Пусть внутренний критик говорит голосом вашего
любимого героя мультфильмов. Когда фразу «Ты
никогда ничего не достигнешь как писатель, почему
бы не прекратить мучения сразу?» произносит Дональд
Дак, это сразу звучит менее убедительно.
•  Поймите, что эти мысли  – действительно лишь
мысли, а не факты. Каждый день в голову приходят
тысячи или даже сотни тысяч мыслей. Приходят  – и
уходят. Зачем же придавать особое значение именно
 
 
 
этим?

Когда в следующий раз внутренний критик


попытается поколебать вашу уверенность в себе,
воспользуйтесь одним или несколькими из этих
методов – и продолжайте работать.

 
 
 
 
31. Критики
 
Как будто бы недостаточно того, что большинство из нас
вынуждены бороться с внутренним критиком, писателям
нужно как-то справляться и с критиками внешними – рецен-
зентами.
Отношение Чехова к критикам исполнено горечи. Он го-
ворил:
Критики похожи на слепней, которые мешают
лошади пахать землю. Лошадь работает, все мускулы
натянуты, как струны на контрабасе, а тут на
крупе садится слепень и щекочет, и жужжит. Нужно
встряхивать кожу и махать хвостом. О чем он жужжит?
Едва ли ему понятно это. Просто  – характер у него
беспокойный и заявить о себе хочется,  – мол, тоже
на земле живу! вот видите, – могу даже жужжать, обо
всем могу жужжать! Я двадцать пять лет читаю критики
на мои рассказы, и ни одного ценного указания не
помню, ни одного доброго совета не слышал. Только
однажды Скабичевский произвел на меня впечатление,
он написал, что я умру в пьяном виде под забором…
А вот что писал Сэмюэл Джонсон о гнетущем воздействии
критики:
Критика, хотя и заслужившая издавна уважение
благодаря трудам людей, известных своими познаниями
 
 
 
и мудростью, а после возрождения светской литературы
ставшая излюбленным предметом европейских ученых,
пока еще не достигла определенности и стабильности
науки. Правила, которыми она руководствуется, не
основываются на каком-либо установленном принципе
или самоочевидном постулате, они не приспособлены
и к естественному и неизменному ходу вещей;
однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что
законодатели мод судят произвольно, полагаясь лишь
на себя самих, и в итоге эти законы, вызванные
к жизни лишь рассуждениями отдельных людей,
благодаря общей лености и застенчивости исполняются
слишком охотно, что воспрещает новые эксперименты
ума, ограничивает фантазию, имеющую врожденную
предрасположенность к риску и приключениям, и
обрекает все последующие полеты гения следовать пути
Меонийского орла.
Кстати, на случай, если вы ничего не знаете о  Меоний-
ском орле (как, например, я): Меония – одно из возможных
мест рождения древнегреческого эпического поэта Гомера.
Джонсон, видимо, имеет в виду, что из-за влияния крити-
ков всем придется следовать гомеровской повествователь-
ной манере.
Джонсон продолжает:
С этой силой вполне справедливо будет спорить,
как порой и случается с теми, кого критики пытаются
обуздать; немногим правилам литературы мы обязаны
острому разуму критиков, которые обычно не имеют
 
 
 
иных мерил, кроме как, внимательно прочитав труды
великих писателей, отметить их организацию сюжета
или особенно удачные выражения, а затем они
ожидают почета и славы за предписания, которых не
выдумывали; ведь это практика вводит правила, а не
правила направляют практику.
Впрочем, чтобы отдать критикам должное, в другом месте
Джонсон сказал:
Большим преимуществом для автора станет, если
его книгу будут не только хвалить, но и ругать. Слава
подобна волану: если ударить по нему с одной стороны
зала, он вскоре упадет на пол. Чтобы оставить его в игре,
надо ударить и с другой стороны.
Эрнест Хемингуэй описывал типичные отношения совре-
менных писателей с критиками и внутренней уверенностью:
К тому моменту, когда выходит книга, вы уже
обычно начали новую, опубликованная книга осталась
в прошлом, так что вы и слышать о ней не хотите. Но
приходится: вы читаете ее в переплете и видите все
места, которых лучше бы не было, но уже поздно.
Все критики, которые еще не составили себе
репутацию, обязательно попытаются сделать это,
предсказав вам приближающийся творческий кризис,
провал и общее высыхание природных соков. Ни один
не пожелает вам удачи, никто не выразит надежду,
что вы продолжите работу, если только у вас нет
политических связей; в  этом случае их так понесет,
что вас сравнят с Гомером, Бальзаком, Золя и Линком
 
 
 
Стеффенсом. Вы преспокойно можете обойтись и без
этих рецензий…
Но если книга действительно хороша, написана о
том, что вы хорошо знаете, правдива, если это видно
при чтении, то пусть они себе тявкают. Весь этот
шум будет подобен тем замечательным звукам, которые
издают койоты очень холодными ночами, когда стоят
на снегу, а вы сидите в собственном доме, который
построили или купили благодаря своей работе.
Многие писатели отмечают, что лучший способ реагиро-
вать на критику – игнорировать ее. Возьмем Уильяма Фолк-
нера:
У художника нет времени слушать критиков. Те,
кто хочет быть писателем, читают рецензии, но у
тех, кто хочет писать, нет времени читать рецензии.
Критик тоже пытается сказать: «Килрой был здесь». Его
действия направлены не на самого писателя. Художник
недоступен для критики. То, что пишет критик, может
воздействовать на кого угодно, но не на художника.
Не все писатели соглашаются, что влияние отрицательных
рецензий имеет исключительно негативный эффект. Теннес-
си Уильямс говорил:
Меня всегда только подстегивали отрицательные
отзывы. После предполагаемого провала пьесы я бегу к
пишущей машинке – в тот же день, еще до публикации
рецензий. Мне кажется, что я должен вернуться к
работе еще быстрее, чем после успеха.
 
 
 
Утешает то, что много раз уверенные суждения критиков
с течением времени бывали опровергнуты. Вот рецензия,
опубликованная в London Athenaeum 25 октября 1851 года.
По ее тексту вы поймете, какая именно книга в ней разгром-
лена:
Это плохо подогнанная смесь романтики и
прозаичности. Идея связного и сдержанного
рассказа, очевидно, многократно посещала автора
в процессе работы и всегда его покидала. Стиль
повествования порой искажен безумным (а не просто
плохим) английским языком; катастрофический финал
обустроен наспех, слабо и смутно…
В результате получается крайне вызывающая книга –
ни слишком экстравагантная, чтобы с этим можно
было смириться, ни поучительная и подробная,
чтобы можно было оправдать вставку документов,
касающихся Большой Рыбы, ее возможностей, места
обитания и отлова. Наш автор, следовательно, должен
пополнить ряды тех неисправимых писателей, которые
порой дразнят нас проблесками гения, но постоянно
показывают чудовищные нелепости, небрежности и
другие возмутительные проявления плохого вкуса,
какие только и может придумать дерзкое или ложно
понятое хитроумие…
Нам мало что остается сказать в пользу этой
абсурдной книги или против нее… Мистеру Мелвиллу
остается только надеяться, что все эти ужасы и героика
будут отложены обычным читателем в сторону, как это
 
 
 
и происходит с большей частью мусорной литературы
самого низкого пошиба, поскольку он кажется не
столько не желающим учиться, сколько презирающим
возможность обучиться ремеслу художника.
В наши дни критические стрелы часто выпускаются и ав-
торами рецензий на интернет-сайтах. Возьмем, к примеру,
вот такую оценку критиком-любителем «Джен Эйр» Шар-
лотты Бронте:
Бесконечное, бесцельное описание. ОПИСАНИЕ,
ОПИСАНИЕ, ОПИСАНИЕ!!! По всей книге идиотские
метафоры. Те немногие места, где есть хоть какой-
то диалог, вгоняют читателя в еще большую скуку. Я
серьезно думаю, что это объявили классикой просто
потому, что книга стара как мир. Боже, если я
сейчас нацарапаю на бумажке несколько слов, то через
160  лет, может, и они станут классикой! Они войдут
в обязательную программу чтения во всех школах
страны, как этот дурацкий «роман». Простите, мне пора
бежать  – начинаю писать свой шедевр. Уверен, что у
меня получится лучше, чем вот это.
Нужно ли отвечать на отрицательные рецензии? Трумен
Капоте рекомендовал:
Никогда не опускайтесь до полемики с критиком,
никогда. Сочиняйте письма к издателю мысленно, но не
записывайте их.

 
 
 
 
ТРУМЕН КАПОТЕ (1924–1984)
 
Капоте прославился новеллой «Завтрак у Тиффани»
и  документальным романом «Хладнокровное
убийство». В работе над ним ему помогала
близкая подруга Харпер Ли, автор романа «Убить
пересмешника», прототипом персонажа которого,
Дилла, стал Капоте.
Чехов же считал так:
Каждую критическую статью, даже ругательно-
несправедливую, обыкновенно встречают молчаливым
поклоном – таков литературный этикет… Отвечать не
принято, и всех отвечающих справедливо упрекают в
чрезмерном самолюбии…  Плачевна была бы судьба
литературы (большой и мелкой), если бы ее отдали на
произвол личных взглядов. Это раз. Во-вторых, нет
 
 
 
той полиции, к<ото>рая считала бы себя компетентной
в делах литературы. Я согласен, без обуздывания и
палки нельзя, ибо и в литературу заползают шулера,
но, как ни думайте, лучшей полиции не изобретете для
литературы, как критика и собственная совесть авторов.
Ведь с сотворения мира изобретают, но лучшего ничего
не изобрели…
Однажды мне не повезло: постановка моей пьесы в Лос-
Анджелесе удостоилась только плохих рецензий. После это-
го я купил рекламное место в журнале Variety, где написал:
«Критики единодушны по поводу этой пьесы!» В детали я
не вдавался, так что читатели, вероятно, предположили, что
никто не будет трубить о том, что удостоился только плохих
рецензий. Продажи билетов подскочили, и зрителям пьеса,
судя по всему, понравилась больше, чем критикам.
Если вы не можете придумать, как обратить отрицатель-
ные мнения себе на пользу, лучшей стратегией может стать
молчание, даже когда критикуют ваши коллеги. Писатель и
педагог Алан Брофтон говорил:
Во введении в курс литературного мастерства в
поэзии и прозе я предупреждаю студентов: «Когда
обсуждают вашу работу, вы должны понимать, что вы не
обязаны защищать ее или себя перед классом; в идеале
вы должны представить ваше произведение, выслушать
все отзывы и потом спокойно подумать, какие из
них полезны, а какие нет. Важная часть процесса  –
обучиться объективности по отношению к собственной
 
 
 
работе».
 
Конструктивная критика
 
Стивен Сондхайм рассказывает, как в пятнадцать лет ему
удалось убедить Оскара Хаммерстайна прочитать пьесу, ко-
торую он написал для школьной постановки:
Он спросил: «Ты хочешь, чтобы я оценивал это, как
если бы тебя не знал?» Я ответил: «Да». На это он
заявил: «В таком случае это худшее, что я когда-либо
читал». Он увидел, что я побелел, и продолжил: «Я не
говорю, что это не талантливо, но давай разбираться».
И он продолжал обсуждать пьесу, как если бы это была
серьезная вещь. Он начал с первой же сцены; и я часто
говорю, не боясь преувеличить, что, наверное, в тот
день я узнал о написании пьес больше, чем за всю
оставшуюся жизнь.
Эрнест Хемингуэй говорил Фрэнсису Скотту Фицдже-
ральду:
Мне нравится, когда Гертруда [Стайн] бранит меня,
потому что это сразу понижает самооценку – и намного.
Когда она говорит, что ей очень понравилась книга,
я сразу интересуюсь, что ей в ней не понравилось и
почему.
Хотя я в основном рассказываю здесь о влиянии отрица-
тельных отзывов, положительная рецензия тоже может при-
 
 
 
дать импульс писательской карьере, как это произошло бла-
годаря рецензии Кристофера Ишервуда на  «Марсианские
хроники» Рэя Брэдбери. Вот что рассказывал Брэдбери:
Все началось по счастливой случайности. Летом
1950 года я зашел в книжный магазин в Санта-Монике
и увидел там Ишервуда. Моя книга только что вышла,
так что я взял экземпляр с полки, подписал и дал ему.
Он изменился в лице, и у меня сердце ушло в пятки,
но через два дня он позвонил и спросил: «Знаешь ли
ты, что сделал?» Я спросил: «А что?» И он просто
зачитал мне свою рецензию в Times. Она изменила мою
жизнь; книга сразу же попала в списки бестселлеров, и
ее издают до сих пор.
 
Отказ в приятии
 
Брэдбери указывал на еще одну проблему:
Нужно уметь принимать отказы и отказываться от
приятия. Первые писательские проблемы ничто по
сравнению с последующим. Одно дело  – принимать
отказы, получать возвращенные рукописи, а другое  –
противостоять признанию. За последние семь лет я
отверг предложения снять по своим книгам семь
сериалов. Я предпочитаю быть свободным, плавать где
хочу и контролировать себя сам. У писателя должна
быть способность твердо себя контролировать. Вы
пишете, потому что вам интересно, что же выйдет из-
 
 
 
под пера. Слава приятна, но она вам не принадлежит.
Вы никогда не можете быть уверены, что на обложке
книги напечатано ваше имя.
Еще один вопрос – верить ли критикам, которые вас хва-
лят. В интервью телепрограмме Face to Face Ивлин Во ска-
зал:
Если кто-то меня хвалит, я думаю: «Ну и осел». Если
кто-то меня ругает, я думаю: «Ну и осел».
Власть профессиональных критиков мало-помалу уступа-
ет дорогу влиянию читателей. Покупая книгу на  Amazon,
например, мы обращаем внимание на рейтинги и рецензии
других читателей никак не в меньшей степени, чем на ци-
таты из работ профессиональных рецензентов. Конечно, это
значит, что вам может достаться не одна, а, скажем, 49 от-
рицательных рецензий, так что все советы в этой главе по-
прежнему пригодятся. Возможно, последнее слово в вопро-
се уверенности в себе, критики и неудач следует предоста-
вить Сэмюэлу Беккету:
Вечно пробовал. Вечно проигрывал. Неважно.
Пробуй еще раз. Снова проигрывай. Проигрывай
лучше.

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Подвергнувшись критике со стороны
 
 
 
других, задайте себе три вопроса:

•  Почему этот человек вас вообще критикует?


Обладает ли он квалификацией и опытом, которые
дают ему возможность ставить себя выше вас? Если
нет, не тратьте на него энергию, беспокоясь по поводу
его отзыва или пространно на него отвечая. Отличный
универсальный ответ: «Спасибо за ваше мнение!»
Когда кто-то делает глупое замечание по поводу моего
сценария, я каждый раз говорю: «А это интересно, я
подумаю над этим, когда буду вносить правки». После
этого я, конечно, ни о чем таком не думал, а когда
вручал итоговый вариант автору замечания, обычно
оказывалось, что он о нем уже успел забыть.
Чтобы разрядиться, представьте себе, что критики –
это мухи, которые летают и жужжат вокруг вашей
головы, высказывая свои жалкие мнения. (Если вы
улыбнулись, не рассказывайте об этом критикам.)
•  Может быть, они имеют в виду что-то стоящее,
просто неудачно выражаются? Если да, то простите им
это и попытайтесь за неуклюжим пассажем отыскать
ценные идеи.
•  Есть ли правда за тем, что они говорят, даже
если и не полная? Если да, то у вас в руках важная
информация.

В следующий раз, когда вашу работу будут


рецензировать или комментировать, задайте себе эти
три вопроса. Вы увидите, что даже отрицательную
 
 
 
критику можно превратить в конструктивную – или же
просто игнорировать.

 
 
 
 
32. Творческий тупик
 
Не все согласны, что действительно существует особое со-
стояние творческого тупика; в основном этот термин исполь-
зуется, когда писатели не могут понять, о чем писать, или же
могут понять, но никак не начнут, или же в середине работы
на них находит ступор.
Возможно, что, как и в случае с приступами тревоги,
страх перед творческим тупиком как раз его и порождает.
К тупику приводит множество факторов. Рассмотрим их и
способы противодействия им.
 
Тревога и нервы
 
Порой тупик – это частный случай чувства тревожности,
как, вероятно, у Люси Эллманн:
Форма и структура никогда не давались мне легко;
даже в рассказах на три страницы у меня возникают
проблемы с последовательностью изложения. Я
приписываю их общему восприятию своего тела. В
двенадцать лет я нарядилась на  Хеллоуин Пузырем  –
зашила себя в огромный пакет для прачечной, набитый
пухом. Это было предвестником. Я вижу себя какой-
то аморфной амебой, которая внешне совершенно не
похожа на человека. Так же аморфно выглядят и
 
 
 
идеи, которые приходят мне в голову. Их приходится
задабривать и смирять, чтобы они приняли хоть какую-
то форму.
В предисловии к «Сладкоголосой птице юности» Теннес-
си Уильямс описал природу своего тупика, который, впро-
чем, не помешал ему написать одну из самых прославленных
пьес в современном театре:
Перескакивая мыслью с одного на другое, я
вдруг вспомнил, как обедал с одним выдающимся
драматургом. Когда обед уже близился к концу, он
вдруг прервал затянувшееся грустное молчание и,
бросив на меня сочувственный взгляд, ласково спросил:
«Теннесси, нет у тебя такого чувства, что как писатель
ты все время наталкиваешься на препятствия?» Я
ответил тут же, не раздумывая ни секунды, слова сами
сорвались у меня с языка: «Да, да, есть и всегда
было, но желание писать у меня настолько сильно, что
сметает на своем пути все препятствия»… Это и была
чистейшая правда, в самом буквальном смысле слова.
В четырнадцать лет я обнаружил, что писательство  –
способ бегства от действительности, в которой я
чувствовал себя весьма неуютно. Оно немедленно
стало моим укрытием, норой, убежищем. От кого? От
соседских ребят, дразнивших меня «тютей», от отца,
называвшего меня кисейной барышней за то, что я
читал книги (у моего деда была большая библиотека
классической литературы), вместо того чтобы играть
в камешки, бейсбол и другие ребячьи игры. Дело в
 
 
 
том, что в детстве я перенес тяжелейшую болезнь и
был чрезмерно привязан к женской половине нашего
семейства, своим терпением и упорством возвратившей
меня к жизни. Примерно через неделю, не более,
после того как я начал писать, я натолкнулся на
первое препятствие. Объяснить суть дела так, чтобы
она была понятна не только неврастеникам, очень
трудно. Впрочем, попытаюсь. Всю жизнь меня, словно
наваждение, преследует одна мысль: страстно желать
чего-нибудь или страстно кого-то любить  – значит
ставить себя в уязвимое положение, подвергаться риску
или даже опасности потерять то, что тебе всего нужнее.
Удовлетворимся этим объяснением. Такое препятствие
существовало всегда, существует оно и поныне, так что
возможность добиться какой-то цели, получить то, чего
я жажду, неизменно сводится на нет, ибо препятствие
это пребудет вечно.
 
Депрессия
 
Для Хемингуэя творческий тупик был связан с депресси-
ей. Вот как он описывал один случай:
Я усердно работаю. У меня был период очень
мрачного настроения, когда я сначала не мог писать,
а потом и спать – недели три подряд. Я вставал около
двух часов ночи и шел работать в маленький домик
до рассвета, потому что, когда вы пишете книгу и
 
 
 
не можете спать, по ночам мозг фонтанирует идеями,
книга укладывается в голове, а наутро все уходит и
наступает разочарование. Но в итоге я решил, что надо
заняться упражнениями, так что я стал выходить на
лодке в любую погоду, и сейчас со мной все в порядке.
Лучше писать меньше, но делать больше упражнений,
чем строчить без перерыва, так что чувствуешь себя
ненормальным. У меня раньше никогда не было старой
доброй меланхолии, и я рад, что перенес ее приступ:
теперь я понимаю, через что проходят другие. Это
помогло мне примириться с тем, что случилось с моим
отцом.
Отец Хемингуэя покончил жизнь самоубийством
в 1928 году, а Хемингуэю предстояло сделать это в 1961-м.
Депрессия была препятствием и для Элвина Уайта, но в
его случае она скорее отсрочивала работу, чем останавлива-
ла ее:
Мысль о том, что нужно писать, нависает
надо мною безобразной тучей, вгоняя в тревогу
и депрессию, как перед летней бурей, так что
после завтрака я отдыхаю, ухожу из дома, часто в
каком-то непонятном и необъяснимом направлении:
в  ближайший зоопарк, на почту за конвертами с
марками… Моя профессиональная деятельность – это
долгие и бесстыдные попытки убежать. Дома мешает
абсолютно все, на работе я никогда и не бываю…
Но я все равно пишу. Меня не останавливает даже
лежание с закрытыми глазами, даже семья и чрезмерная
 
 
 
озабоченность проблемами.

 
ЭЛВИН БРУКС УАЙТ (1899–1985)
 
Уайт написал «Паутину Шарлотты», «Стюарта
Литтла» и «Голос лебедя-трубача». Грамматическим
справочником, который он написал в соавторстве
с Уильямом Странком, широко пользуются в школах и
университетах США.
Если вас охватила серьезная депрессия, важно получить
помощь. Я сам пережил клиническую депрессию и знаю, что
дело не в том, чтобы «взбодриться» или «взять себя в руки»,
что будут предлагать вам с наилучшими намерениями дру-
зья и родственники. Это заболевание, которое требует меди-
цинского лечения.

 
 
 
 
Часть процесса
 
Андре Жид рекомендовал:
Разумнее всего не слишком беспокоиться по
поводу периодов творческого бесплодия. Они помогают
теме вылежаться и впускают в сюжет реальность
повседневной жизни.
Шелли Джексон предполагает, что творческие тупики  –
вполне нормальная часть процесса создания произведения:
Я сидела над неоконченным черновиком несколько
лет, пока не заподозрила, и притом справедливо, что
просто не знала, как его закончить. Когда я снова
вернулась к нему, я все равно этого не знала, однако
продолжила и в итоге дописала книгу. Если бы кто-то
сразу сказал мне, что я никогда не пойму, как писать
романы, я бы сразу продолжала, невзирая на почти
полное смятение и сомнения, а дописав черновик,
оценила бы написанное и стала бы улучшать книгу.
Родди Дойл – еще один романист с довольно беспечным
подходом к работе:
По-моему, у меня никогда не было творческого
кризиса. Если роман движется медленно или крайне
неудовлетворительно, я переключаюсь на другую книгу,
чтобы вернуться к проблемному месту позже. Я
спокойно пишу ерунду с полным пониманием того, что
 
 
 
это ерунда и я потом все исправлю. Часто приходится
написать шесть плохих предложений, прежде чем
удается дойти до хорошего седьмого. Но ведь сначала
нужно написать эти шесть, понять, что они плохие, и
догадаться, что седьмое  – это то, что нужно. Так что
даже неудачные дни полезны.
Временным творческим тупиком сопровождалась работа
Элис Манро над всеми ее книгами:
Бывало, что я писала и думала, что очень
продвинулась – написала больше страниц, чем обычно.
На следующий день я встаю и понимаю, что больше
не хочу работать над этой вещью. Когда мне настолько
неохота продолжать, что приходится себя принуждать,
я обычно знаю, что что-то идет не так, как надо.
Примерно в трех четвертях случаев у меня было так, что
я довольно рано ощущала желание бросить этот рассказ.
День или два я провожу в тяжелой депрессии, бесцельно
слоняясь вокруг, и думаю, не написать ли что-нибудь
другое. Все как в любовном романе: разочарованная и
несчастная, ты начинаешь встречаться с новым парнем,
который тебе вовсе не нравится, но этого ты пока
еще не поняла. Потом вдруг появляется новая идея в
оставленном было рассказе: надо посмотреть, подойдет
ли она, – но только после того, как я скажу себе: «Нет,
здесь все плохо, забудь об этом».
Подобные сомнения относительно его рассказов были
у Чехова. Он сравнивал их с еще не написанными:
 
 
 
У меня в голове томятся сюжеты для пяти повестей
и двух романов. Один из романов задуман уже давно,
так что некоторые из действующих лиц уже устарели,
не успев быть написаны. В голове у меня целая армия
людей, просящихся наружу и ждущих команды. Все, что
я писал до сих пор, ерунда в сравнении с тем, что я
хотел бы написать и что писал бы с восторгом… Мне не
нравится, что я имею успех; те сюжеты, которые сидят в
голове, досадливо ревнуют к уже написанному; обидно,
что чепуха уже сделана, а хорошее валяется в складе,
как книжный хлам.
У писателей есть несколько вариантов для практического
решения этих вопросов.
 
Переход к более крупным вопросам
 
Пол Остер считает, что творческий тупик может быть при-
знаком того, что стоит рассмотреть более значительные про-
блемы:
Нужно величайшее терпение. После многих недель
печали и месяцев страдания я открыл для себя, что
если писатель зашел в тупик, то обычно это значит,
что он не понимает, что, собственно, хочет сказать.
Нужно вернуться назад и внимательно рассмотреть
свои мотивы, намерения и цели, которых вы намерены
достичь. Но главное  – не принуждать себя писать
дальше только для того, чтобы исписать словами
 
 
 
последние листы.
 
Мозговой штурм тематики
 
Если сложность в том, что у вас нет идеи для следующей
книги, попробуйте метод, который применял Филип Рот. Он
рассказывал радиостанции NPR, как ему пришел в голову
сюжет романа «Немезида» об эпидемии полиомиелита:
Я начал [писать], как часто делаю: [записывал]
в желтом блокноте на линованной бумаге все
исторические события, свидетелем которых я был и
которые я еще не отразил в своих книгах. Когда
я дошел до полиомиелита, это стало для меня
откровением. Я никогда не думал, что это может
стать темой книги. Потом я вспомнил, как он ужасен,
смертелен, и подумал: «Хорошо, попробуй написать
книгу о полиомиелите…» Я хотел понять: смогу ли я
изобразить то, насколько мы все его боялись?
Тот же метод Рот использовал для книги «Заговор против
Америки», где попытался представить, что было бы, если бы
в 1940 году президентские выборы выиграл не Франклин Ру-
звельт, а Чарльз Линдберг.
 
Пишите, только если вы верите
 
Рэй Брэдбери говорил:
 
 
 
Те, кто заходит в тупик, просто делают то, чего им
не следовало бы делать: те, кто пишет сценарии или
книги, которые писать не стоило, в конце концов придут
к творческому кризису, потому что их подсознание
заявит: «Больше никакого вдохновения!»
Его мнение характерно для писателя высокого уровня: ес-
ли пишешь о том, что любишь, творческий кризис не насту-
пит.
 
Полечиться
 
Испытав проблемы в середине работы над сценарием
фильма «Картер побеждает дьявола», Глен Дэвид Голд сде-
лал перерыв на семнадцать месяцев, чтобы подумать, не яв-
ляется ли написание сценариев симптомом борьбы с незале-
ченными детскими травмами. Он рассказывает:
Я решил пройти курс лечения, изменить свою жизнь,
перейти к другой сцене и вернуться. А потом я решил,
что мне нужно удивить самого себя. Я ходил между
стеллажами в библиотеке и решил, что помещу на сцену
предмет из первой же книжки, которая мне попадется.
И это оказалась история гильотины! Это смогло удивить
меня, побудить перейти от экспозиции к действию и
дорисовать остальной сюжет.

 
 
 
 
Вести дневник
 
Доминик Данн советует:
Думаю, вести дневник  – самое лучшее для
писателя… Особенно бесценным окажется журнал при
творческом тупике. Записывайте туда жалобы самому
себе на творческий кризис. Рассказывайте, как плохо вы
себя чувствуете, как вы злитесь на то, что вас внезапно
оставил талант. Описывайте главу или сцену, на которой
вы зашли в тупик: что это за герои и чего вы хотите
достичь в данном эпизоде. Пишите об этом. Поверьте,
все начнет налаживаться прямо там, в дневнике.
 
Преподнести сюрприз
 
Герберт Уэллс советовал:
Если у вас трудности с книгой, попробуйте элемент
неожиданности: атакуйте ее в тот момент, когда она
меньше всего этого ожидает.
С ним соглашался Фрэнсис Скотт Фицджеральд:
Иногда удается решить особенно сложную задачу,
если подойти к ней с самого раннего утра, с самыми
свежими силами сознания. У меня так часто это
получалось, что я слепо верую в такой подход.
 
 
 
 
Послушать музыку
 
Эми Тан говорит:
Способов много. Один из них  – поставить ту же
самую музыку, которую я слушала, когда работала над
этим раньше. Музыка имеет гипнотический эффект
и мобилизует все органы чувств. И я погружаюсь в
нужную атмосферу.
 
Напишите одно настоящее предложение
 
Хемингуэй так укреплял уверенность в себе:
Иногда, начиная новый рассказ, я не мог сдвинуться
с места, и тогда садился перед камином, выжимал
мандариновые корки в огонь и наблюдал, как
вспыхивают голубыми искрами брызги. Вставал, глядел
на парижские крыши и думал: «Не волнуйся. Ты
мог писать раньше и теперь напишешь. Надо только
написать одну правдивую фразу. Напиши самую
правдивую, какую можешь». В конце концов я
записывал одну правдивую фразу и от нее двигался
дальше. И это уже было легко, потому что всегда
находилась одна правдивая фраза, которую ты знал,
или видел, или от кого-то слышал. Если я начинал
писать замысловато, или к чему-то подводить, или что-
 
 
 
то демонстрировать, оказывалось, что эти завитушки
или украшения можно отрезать и выбросить и
начать с первого правдивого, простого утвердительного
предложения.
 
Остановиться в середине
 
Еще один совет от Хемингуэя:
Лучше всего останавливаться, пока дело идет
хорошо и знаешь, что должно случиться дальше. Если
изо дня в день поступать так, когда пишешь роман,
то никогда не завязнешь… Всегда останавливайтесь,
пока еще пишется, и потом не думайте о работе
и не тревожьтесь, пока снова не начнете писать на
следующий день. При этом условии вы подсознательно
будете работать все время. Но если позволить себе
думать и тревожиться, вы убьете эту возможность и ваш
мозг будет утоплен еще до начала работы.
 
Установить ассоциацию
 
Свой метод придумывания сюжетов есть и у Рэя Брэдбе-
ри:
Я сижу за печатной машинкой и перебираю разные
слова. Я печатаю первое же слово, которое пришло в
голову,  – например, «Вельд» или  «Карлик». Потом я
 
 
 
обращаюсь к подсознанию: «Давай, работай. Я в тебя
верю и не буду в тебе сомневаться. Теперь расскажи
мне, подсознание, все, что ты копило столько лет и чего
я не знаю о карликах. Мне нужны персонажи. Один
будет говорить в защиту карликов, а другой против
них, и из этого диалога что-то в итоге получится». Мое
подсознание отвечает: «С большим удовольствием», и
через час-другой рассказ готов.
 
Использовать образ
 
Питер Кэри рассказывает:
Я привык начинать с образа  – яркой символичной
картинки, а потом уже спрашивать себя: «Что нужно
сделать, чтобы прийти к этому?» Книга похожа на
карточный домик, в котором все карты должны
поддерживать две верхние. Работая над «Враждебной
громадиной», я с самого начала представлял себе, что
семья в конце концов станет животными в собственном
зоомагазине. Этот зоомагазин казался мне хорошей
метафорой Австралии с ее постоянными пустыми
словами.
 
Переключиться на другую работу
 
Вероятно, это самая крайняя мера, но порой имеет смысл
 
 
 
зачеркнуть все написанное и начать писать другую книгу.
Лорри Мур приводит такой пример:
Я часто вспоминаю одну свою приятельницу, тоже
писателя, которую я как-то встретила в книжном
магазине. Мы поздоровались, и когда я спросила ее,
над чем она сейчас работает, она ответила: «Вообще-
то я писала длинный юмористический роман, но в
середине лета муж из-за ужасного несчастного случая
с электропилой потерял три пальца. Это так нас
потрясло и опечалило, что, когда я вернулась к
книге, юмористический роман стал унылым, мрачным,
печальным и гнетущим. Я выбросила его и стала
писать книгу о человеке, который теряет три пальца
из-за несчастного случая с пилой. И сейчас эта книга
оказывается очень смешной». Такой вот урок юмора.

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Если вам кажется, что вы зашли в
творческий тупик, попробуйте одно из предложенных в
этой главе решений. Если помогло, отлично; если нет,
испытывайте остальные варианты один за другим, пока
не найдете тот, что работает именно для вас. Если у вас
серьезная депрессия, обратитесь за профессиональной
помощью.

 
 
 
 
Часть VI. Писательская жизнь
 
 
***
 
Быть писателем – не просто профессия. Некоторые счита-
ют это призванием, другие – искусством, третьи – ремеслом.
В любом случае писательство оказывает влияние на многие
стороны вашей жизни, и в этом разделе мы рассмотрим неко-
торые из них. Это зарабатывание денег, поиски славы (или
побег от нее), определение и природа успеха и многое дру-
гое.
Советы, приведенные здесь, помогут вам сформулировать
для себя то, зачем вы пишете, и выработать стиль жизни, ко-
торый в наибольшей степени будет подходить вашей работе.

 
 
 
 
33. Одиночество и устранение помех
 
Писатели в основном проводят время либо в одиночестве,
либо в компании воображаемых людей. Для многих из них,
например для Орхана Памука, в этом есть свои плюсы:
Я только радуюсь, когда сижу в комнате один и
сочиняю. Мне нравится даже не столько искусство
или ремесло, сколько возможность побыть в комнате
одному. Я продолжаю исполнять привычные ритуалы,
веря, что мои сочинения в один прекрасный день будут
опубликованы и мои мечты сбудутся. Мне нужны эти
уединенные часы за письменным столом с хорошей
бумагой и шариковой ручкой, как другим нужны
таблетки для поправки здоровья.
Хемингуэй тоже любил одиночество:
Писателям следует работать в одиночку. Писатели
должны встречаться друг с другом только тогда,
когда работа закончена, но даже при этом условии
не слишком часто. Иначе они становятся такими
же, как те их собратья, которые живут в  Нью-
Йорке. Это черви для наживки, набитые в бутылку и
старающиеся урвать знания и корм от общения друг
с другом и с бутылкой. Роль бутылки может играть
либо изобразительное искусство, либо экономика, а
то экономика, возведенная в степень религии. Но те,
кто попал в бутылку, остаются там на всю жизнь.
 
 
 
Вне ее они чувствуют себя одинокими. А одиночество
им не по душе. Они боятся быть одинокими в своих
верованиях…
Уильям Сароян считал, что писатель – это бунтовщик:
В духовном плане каждый писатель – это анархист,
как и любой человек в глубине души. Его не устраивает
никто и ничто. Писатель  – это лучший друг каждого
и единственный враг  – великий и добрый враг. Он
никогда не шествует вместе с большинством и не
радуется в толпе. Настоящий писатель – это бунтовщик,
который никогда не устает бунтовать.
Некоторые писатели охотно работают и в шумном окру-
жении – в кофейне или даже на вокзале или в самолете, так
что в данном случае под одиночеством я понимаю то, что пи-
сатели не отвлекаются на взаимодействие с другими людьми,
что в современном мире может принимать форму электрон-
ных писем, мгновенных сообщений и других электронных
средств связи. Нельзя забывать и о старых добрых разгово-
рах. Конечно, когда мы пишем, мы не одиноки: нам состав-
ляют компанию люди, которых создало наше воображение.
Это не значит, что нужно быть отшельниками и все
остальное время. Фланнери О’Коннор писала:
Один из мифов о писателях я всегда воспринимала
как особенно пагубный и недостоверный  – миф
об  «одиноком писателе»… якобы писатель настолько
чувствителен, что полностью отрезан от остального
 
 
 
мира: стоит либо выше, либо ниже окружающих его
людей… Наверное, романтизируется любое искусство,
кроме хорового пения, но особенно неправильно
это в случае с писателями, прежде всего с
авторами художественной литературы, потому что они
занимаются самым домашним, самым конкретным
и наименее романтизированным из всех видов
искусств… Если только романист окончательно не
выжил из ума, его целью по-прежнему остается
общение, а общение связано с жизнью в обществе.

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Что делать, если у вас нет времени
побыть в одиночестве, чтобы писать? Нравится ли
вам работать одному? Если нет, то, вероятно, писать
романы не для вас, но есть другие виды писательства,
которые предполагают больше общения (журналистика)
или сотрудничества (сценарии).
 
Помехи, отвлекающие внимание
 
Найти нужные условия для работы в одиночестве не все-
гда просто. Эрнест Хемингуэй в письме к издателю Максвел-
лу Перкинсу приводит один из способов отбить у посетите-
лей охоту приходить:
 
 
 
Были и другие помехи разного рода, но я
безжалостен. У меня на воротах большая табличка,
где на испанском сказано, что мистер Х. никого
не принимает без предварительной записи, так что
не приходите, и вы убережете себя от позора быть
непринятыми. И если они все-таки приходят, я могу с
полным правом всех прогнать.
Если нам не мешают другие, мы порой изыскиваем воз-
можность сами себе помешать. Эми Тан говорит:
Редкий день проходит без того, чтобы я не полезла
проверять электронную почту, чтобы меня не отвлекали
другие. Чтобы я полностью сосредоточилась на своем
воображении. Чтобы я вела повествование так, как
оно должно идти, а не слушала другие голоса. Дело в
дисциплине – надо уметь садиться за стол в девять утра
и работать весь день…
Не берись за крупные дела, которые могут тебя
отвлечь. Не дай себя убедить другим. Не будь хорошей
девочкой. Не будь хорошей девочкой и не пиши отзывов
на книги. Не будь хорошей девочкой и не делай того,
что заставляют тебя делать другие.
Джордж Пелеканос признается:
Я отучил себя от интернета. Это было сложно – как
бросить курить или принимать наркотики. Как только
это получается, ты понимаешь, сколько времени ты
тратил зря. Дети, собаки, шум – все это никогда не было
для меня проблемой. Я никогда не писал книги в тиши.
 
 
 
Иногда, как рассказывает Шелли Джексон, отвлекают да-
же собственные мысли:
Меня постоянно преследуют блестящие идеи,
реализация которых кончилась бы переписыванием
всей книги. Иногда я даю себя уговорить, но если бы
я всегда следовала такому подходу, то не дописала бы
ни одного рассказа. Поэтому я записываю эти идеи в
качестве пометок для дальнейшего использования. И не
использую.
Исаак Башевис-Зингер считал, что бороться с отвлекаю-
щими факторами, может быть, и не надо:
Некоторые писатели утверждают, что могут работать
только на необитаемом острове. Они бы и на  Луну
полетели, чтобы их не трогали. А вот я думаю,
что помехи  – это часть человеческой жизни, и
иногда полезно, чтобы тебя прервали, потому что ты
отдыхаешь от своей работы, занимаясь чем-то еще, и
в это время меняется перспектива или расширяется
горизонт. О себе я не могу сказать, что никогда не
писал в полном покое, как это, по их словам, требуется
другим писателям. Но каждый раз, когда у меня было
что сказать, я это говорил, и ничто мне не мешало.

 
 
 
 
ИСААК БАШЕВИС-ЗИНГЕР (1902–1991)
 
Среди книг Зингера  – «Враги. История любви»,
«Голем», «Хелмские глупцы». Он всегда сначала писал
на идише, а потом книги переводились на английский.
В его семье многие мужчины были раввинами, сам он
тоже учился на раввина, пока не понял, что этот путь
ему не подходит.
 
Домашние дела
 
Часто на пути писателя встают семейные дела. Многие пи-
сатели-мужчины решили эту проблему тем, что были ужас-
ными мужьями и отцами.
Женщинам-писателям сложнее, порой приходится пла-
тить определенную цену за то, чтобы выкроить время на ли-
 
 
 
тературную работу. Элис Манро говорит:
Кажется, я сделала все наоборот: когда дети были
маленькими и отчаянно нуждались во мне, я писала как
безумная. А сейчас, когда я им вовсе не нужна, я так их
люблю. Я слоняюсь по дому и думаю: «Когда-то у нас
было куда больше семейных ужинов».
Решение предлагает Эмма Теннант:
Я думаю, писать, если у вас маленькие дети,
очень тяжело… Конечно, многие женщины с детьми
работают, и я думаю, что для писательниц основное
время  – это утро. Даже если до того, как проводить
мужа на работу или начать будить детей, вам удастся
написать хотя бы полстраницы, возникает чувство, что
весь оставшийся день пройдет как по маслу: всего
полстраницы, а ощущения совсем другие. Потом, если
повезет, можно вернуться к работе вечером и немного
поправить написанное или подумать, о чем будете
писать завтра; если же повезет и на следующий день,
то все уйдут и можно будет сделать побольше. Порой
на курсах литературного мастерства вас убеждают, что
нужно писать огромными кусками, но, конечно, это
не всегда так: некоторые великие писатели радовались,
если им удавалось написать в день несколько сотен слов.
Другую точку зрения предлагает Берил Бейнбридж:
Когда у меня был полон дом детей, я мечтала о
том, как прекрасно было бы иметь собственный уголок
и писать там в покое. Сейчас я понимаю, что куда
 
 
 
проще справляться с обычной повседневной жизнью,
чем терпеть саму себя целыми днями. Иногда я думаю,
не устроиться ли на работу, чтобы писать украдкой
вечерами.
Элвин Брукс Уайт нашел способ обратить домашние дела
себе на пользу.
Я могу довольно неплохо работать посреди обычных
помех. У меня дома есть гостиная, которая служит
центром притяжения всего, что происходит: через
нее ходят в кладовую, на кухню, к телефону. Ходят
постоянно. Но это светлая и радостная комната, и я
часто пишу именно там, несмотря на весь бедлам,
который там творится… Члены моей семьи никогда
не обращают ни малейшего внимания на то, что я
вообще-то писатель,  – они шумят и кричат, как им
вздумается. Если я от этого устаю, мне есть куда пойти.
А писатель, которому нужны идеальные условия для
работы, пожалуй, так и умрет, не написав ни слова.

 
От советов к делу!
 
К ДЕЛУ. Подумайте, до какой степени окружающие
отвлекают вас или мешают вам. Чтобы противостоять
этому, можно:

• попросить их уважать ваше рабочее время;


• работать в другом месте;
 
 
 
• работать в другое время.

Потом составьте список того, чем вы отвлекаете сами


себя. Чтобы бороться с этой проблемой, можно:

•  ограничить время, которое вы проводите в


интернете и у телевизора;
• работать в помещении без доступа к интернету;
•  работать за компьютером, не подключенным к
интернету;
•  работать в помещении, заранее очищенном от
обычных отвлекающих факторов (книги, журналы,
телефон и т. д.).

 
 
 
 
34. Режим дня
 
Наверное, не найдется двух писателей с одинаковым ре-
жимом дня, но Клайв Стейплз Льюис в автобиографии оста-
вил замечательные воспоминания о типичном дне писателя
(в то время он жил в деревне Букхэм):
Я всегда предпочитал завтракать ровно в восемь,
чтобы к девяти уже быть за рабочим столом, где писал
или читал до часу дня. Если около одиннадцати мне
приносили чашку хорошего чая или кофе – тем лучше.
Выйти пропустить пинту пива – не такая хорошая идея;
пить в одиночестве обычно не хочется, а если в пабе
встретить приятеля, перерыв затянется уже далеко не на
десять минут. Ровно в час обед должен быть на столе, а
по крайней мере в два я уже выхожу из дома, и редко не
один. Гулять и беседовать – два ни с чем не сравнимых
удовольствия, но смешивать их  – большая ошибка…
Возвращение с прогулки должно совпадать с подачей
чая и происходить не позже пятнадцати минут пятого.
Чай нужно пить в одиночестве… Чтение и прием
пищи  – как раз те удовольствия, которые сочетаются
прекрасно. Конечно, для еды подходят не все книги.
Кощунством было бы читать за столом стихи. Нет,
тут нужна бесформенная болтливая книжка, которую
можно открыть на любом месте…
В пять нужно садиться за работу – и до семи вечера.
Затем, за ужином и после него, наступает время беседы
 
 
 
или же легкого чтения, и если вы не заболтаетесь с
друзьями (а в Букхэме таких друзей у меня не было),
нет причин ложиться в постель позже одиннадцати.
У  Флобера был тщательно спланированный режим, ко-
торый описан в биографии великого писателя, написанной
Фредериком Брауном:
Дни так же мало отличались друг от друга, как
песни кукушки. Флобер, ведя ночной образ жизни,
обычно вставал в десять утра и сообщал об этом
звонком колокольчика. Только после этого разрешалось
повысить голос с шепота. Его лакей Нарсисс сразу
же приносил ему воду, набивал трубку, отдергивал
шторы и приносил утреннюю почту… Писатель не
мог хорошо работать на полный желудок, так что ел
умеренно, во всяком случае по меркам дома Флобера,
поскольку его завтрак состоял из яиц, овощей, сыра
или фруктов и чашки холодного шоколада. После этого
семья собиралась на террасе, если погода не загоняла
их внутрь, или поднималась по пологому склону через
лес за огородом, где на шпалерах выращивали овощи,
на просеку, получившую название Ла Меркюр в честь
статуи Меркурия, которая на ней когда-то стояла.
В тени каштановых деревьев, рядом с садом, они
спорили, шутили, сплетничали и смотрели на суда,
проплывавшие вверх и вниз по течению. Еще одним
излюбленным местом отдыха на свежем воздухе был
павильон XVIII века. После ужина, который обычно
продолжался с семи до девяти вечера, их часто
 
 
 
заставали там сумерки: они смотрели на лунный свет,
отраженный в воде, и рыбака, расставляющего свои
мережи на угрей. В июне 1852 года Флобер сказал Луизе
Коле, что работал с часу дня до часу ночи.
Симона де Бовуар говорила:
Мне всегда не терпится засесть за работу, хотя
вообще-то я не люблю начало дня. Сначала я пью чай, а
потом, где-то в десять утра, я начинаю работать и пишу
до часу. Потом я встречаюсь с друзьями, а в пять вечера
возвращаюсь к работе и сижу до девяти. Мне ничего
не стоит возобновить работу. Когда вы уйдете, я буду
читать газету, а может, пойду в магазин. Обычно работа
доставляет мне удовольствие.
Не у каждого писателя режим дня столь неизменен. Джон
Ирвинг говорит:
Я не даю себе времени на отдых и не заставляю себя
работать; у  меня нет режима работы как такового…
когда я начинаю работу над книгой, то не могу заставить
себя сидеть с ней больше двух-трех часов в день…
Потом, когда работа доходит до середины, я могу писать
восемь, девять, двенадцать часов в день семь дней
в неделю  – если, конечно, мне позволят дети, а они
обычно не дают… восьмичасовой день за печатной
машинкой летит быстро, и два часа на вычитку нового
материала по вечерам  – стандартная практика. Это
вполне обычно. Потом, когда дело близится к концу,
я возвращаюсь к двум-трем часам работы в день.
 
 
 
Окончание, как и начало, требует более бережной
работы.
Домашние дела – это важный фактор, к тому же многие
писатели регулярно ходят на работу. В прошлой главе мы
видели, как дисциплинированно писал Энтони Троллоп, ко-
торый добился впечатляющих результатов, несмотря на пол-
ную занятость. Та же проблема была у Франца Кафки. Его
биограф Луис Бегли упоминает, что сначала у Кафки были
двенадцатичасовые смены, а после повышения он стал ра-
ботать с 8:30 до 14:30. Потом он обедал, спал четыре часа,
упражнялся и ужинал, а писать начинал только в 11 вечера.
Первый час при этом уходил на чтение писем, и собствен-
но творчество шло с полуночи до часу, двух или трех ночи.
Бегли отмечает:
Из-за такого режима дня он постоянно находился
на грани срыва. Когда ему говорили, что он мог бы
организовать себе режим дня и получше, он отвечал:
«Текущий вариант единственно возможен; если я его не
вынесу, тем хуже; но я как-нибудь справлюсь».
Хемингуэй рассказывал Paris Review о своем распорядке
примерно в том же стиле, что и писал книги:
Когда я работаю над книгой или рассказом, я
начинаю писать на рассвете, так рано, как только могу.
В это время меня никто не отвлекает, довольно свежо
или даже холодно, а мне бывает жарко, когда я пишу.
Я перечитываю написанное накануне и, как всегда,
 
 
 
останавливаюсь, когда уже знаю, что будет дальше.
Потом я начинаю с этого места. Я обычно пишу до того
момента, когда у меня еще есть силы, но я уже знаю,
что произойдет потом. Я останавливаюсь и терплю
до следующего утра, и тогда уже снова принимаюсь
за работу. Скажем, я начинаю в шесть утра и могу
работать до полудня или же заканчиваю чуть раньше.
Когда автор прекращает писать, он чувствует такую
опустошенность (и в то же время такую наполненность),
словно занимался любовью с дорогим человеком. Ничто
не может нанести ему вред, ничего плохого не может с
ним произойти, ничто уже не имеет для него значения
до следующего дня, когда он вернется к работе. Самое
трудное – это дождаться следующего дня.
Когда Джон Гришэм начинал работать, у него был такой
режим:
Будильник звонил в пять утра, и я прыгал под душ.
Мой офис был в пяти минутах от дома. И мне нужно
было оказаться за столом в офисе с первой чашкой кофе
и блокнотом и написать первое слово в 5:30 утра, пять
дней в неделю.
После этого он начинал работу уже в качестве юриста.
Некоторые писатели придерживаются экстремальных ме-
тодов. Так, Джон Ланчестер писал в New Yorker:
Наверное, лучшим писателем из тех, кто
систематически работал под «СПИДами», был Уистен
Хью Оден. Он начинал каждое утро с бензедрина
 
 
 
в течение двадцати лет начиная с  1938  года,
уравновешивая его эффект барбитуратом секоналом,
когда он хотел поспать. (У кровати он держал
стакан водки, чтобы принять на грудь, если вдруг
проснется ночью.) У него был прагматический подход к
амфетаминам, которые он считал «энергосберегающим
устройством» на «кухне мозга», оговариваясь, что «все
эти устройства очень опасны, могут ранить повара и
постоянно ломаются». Не рекомендуется.
Герберт Уэллс выступил с гениальным предложением:
После того как утром вы напишете положенное
количество страниц, затем днем ответите на все письма,
вам больше нечем заняться. Наступает час скуки. Вот
тогда и приходит время секса.

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Ваше представление об идеальном
распорядке дня писателя, возможно, отличается
от мнения Клайва Стейплза Льюиса и других,
приведенных здесь. Каков этот режим в вашем
представлении? Вы предпочитаете работать утром,
днем или вечером? Как приводить к балансу рабочее
время?
Составьте список факторов, которые составили бы
идеальный в вашем понимании день писателя. Решите,
чего из этого можно добиться довольно быстро, а
 
 
 
над чем придется поработать дольше. Возможно, что
сначала подобного распорядка удастся придерживаться
только раз в неделю, но начните вносить изменения
прямо сейчас.

 
 
 
 
35. Деньги
 
Известна фраза Сэмюэла Джонсона о том, что надо быть
круглым идиотом, чтобы писать не ради денег, хотя, конеч-
но, это не так. Люди вовсе не идиоты, когда пишут по раз-
ным причинам, но если вы хотите зарабатывать писатель-
ским трудом на жизнь, то перед вами несколько крупных
проблем.
Некоторые писатели действительно стали сказочно бога-
тыми благодаря своим книгам (пламенный привет Джоан Ро-
улинг, Джону Гришэму, Стивену Кингу и десятку других).
Авторы, которые «сделали себе имя», могут также зарабаты-
вать выступлениями, статьями, лекциями и другими вспо-
могательными занятиями.
Писатели, добившиеся огромного успеха внезапно, порой
удивляются этому не меньше остального мира. Сайт EW.com
пишет о Стефани Майер:
Шутки ради она как-то набралась смелости написать
нескольким литературным агентам, контакты которых
нашла в интернете, и послала им синопсис «Сумерек».
Это решение в итоге принесло ей контракт на три
книги на  750  тысяч долларов. Сама Майер говорила:
«Я надеялась получить 10 тысяч, чтобы рассчитаться за
минивэн».
Так или иначе, большинство писателей никогда не ста-
 
 
 
новятся богатыми. Исследование, проведенное в 1979 году
Гильдией писателей Америки, показало, что средний доход
писателя за предыдущий год составил около 10 тысяч дол-
ларов, или 6500  фунтов стерлингов. Еще одно исследова-
ние, которое проводилось в 1993 году и было опубликовано
в New York Times, неожиданно показало, что «финансовая
ситуация писателей и драматургов за последние 15 лет из-
менилась несколько к худшему». Хотя более поздних иссле-
дований не проводилось, есть свидетельства того, что мате-
риальное положение авторов не улучшилось, а, скорее всего,
еще и ухудшилось (не будем говорить о тех, кто пишет для
кино и сериалов: в этой сфере большую роль играют крепкие
связи).
В порядке вещей и то, что доходы сильно меняются от го-
да к году. Тара Харпер, автор романов в жанре фэнтези и на-
учной фантастики, сообщает в своем блоге:
Первый чек за мой первый роман составил
272 доллара, и я была вне себя от счастья. Следующий
чек, если я правильно помню, был уже на 358 долларов.
А через год пришел чек на  16  тысяч. Порой я
получаю не только роялти, но и авансы с подписанного
нового контракта. Иногда на роялти и продажу прав за
рубеж приходится одинаковое количество доходов. В
некоторые же годы основная выручка приходится как
раз на права за рубежом. Доходы сильно колеблются,
и их нельзя сосчитать, пока не произойдет банковский
клиринг всех чеков.
 
 
 
Примерно то же самое могу сказать и я. Порой я зараба-
тывал за год шестизначную сумму, а иногда и четырехзнач-
ную. Иногда приходит авторский гонорар за повторный по-
каз фильма или эпизода сериала, сценарий к которому я на-
писал. Даже когда какая-нибудь старая серия «Бенсона» или
«Семейных уз» показывается в Малайзии, до меня доходит
несколько долларов, а мои книги приносят различные суммы
роялти дважды в год. Но нельзя рассчитывать на то, что зара-
ботаешь определенную сумму за определенный год, и жить с
такой неуверенностью очень трудно. В лучшем случае при-
ходится жить в тучные годы на сумму ниже своего заработ-
ка, чтобы сделать сбережения на случай годов тощих.
Еще один вариант – найти другую работу и писать в сво-
бодное время, как удалось Энтони Троллопу, плодовитому и
успешному романисту, который много лет при этом работал
почтовым инспектором.
Еще один классик, Уильям Мейкпис Теккерей, говорил:
Если бы я сказал: «Мама, я хочу написать книгу», что
оставалось бы ей ответить, кроме как: «Сынок, конечно,
пиши, но сначала поступи на службу»… И знаете ли,
это был бы неплохой совет. Писательство  – опасная
профессия… Удача, а не заслуги играет в этом моем
хобби слишком важную роль.
Теккерей зарабатывал на жизнь журналистикой, прежде
чем преуспел в качестве писателя.
Писателям часто советуют заниматься своим ремеслом
 
 
 
для собственного удовольствия, не заботясь о том, принесет
ли это доход. Рэй Брэдбери говорил:
Деньги не имеют значения. Вещи не имеют значения.
Красота труда и гордость за него  – вот что значимо.
Если вам это удается, то, как ни странно, появятся и
деньги  – награда за прекрасно выполненную работу.
Магнитофон и автомобиль вам на самом деле не
принадлежат. А что же тогда принадлежит? Вы сами.
Это все, что у вас есть. У меня нет снисхождения к тем
людям, которые не делают все, что могут.
Сомерсет Моэм говорил так:
Из всего этого я делаю вывод, что удовлетворение
писатель должен искать только в самой работе и
в освобождении от груза своих мыслей, оставаясь
равнодушным ко всему привходящему – к хуле и хвале,
к успеху и провалу.

 
 
 
 
СОМЕРСЕТ МОЭМ (1874–1965)
 
Самая известная книга Моэма  – это его роман
«Бремя страстей человеческих», но он был и
успешным драматургом: в лондонском Вест-Энде как-
то одновременно шли четыре его пьесы. Во время
Первой мировой войны он был водителем «скорой
помощи», а во время Второй работал в разведке.
Хотя я питаю громадное уважение к Брэдбери и Моэму, я
вынужден уточнить, что такие возвышенные идеалы проще
иметь, когда добьешься такого же успеха, как они. Род Сер-
линг, драматург, телевизионный сценарист, автор сценария
сериала «Сумеречная зона», придерживался такого практич-
ного подхода:
Счет в банке придает намного больше независимости
и храбрости.
С этим соглашалась и Вирджиния Вульф, утверждая, что
для занятий литературой женщине требуются деньги (и своя
комната).
Как узнать, когда вы сможете зарабатывать деньги лите-
ратурой? Вот рекомендация Марка Твена:
Пишите бесплатно, пока кто-то не предложит вам
денег; если в течение трех лет этого не произойдет,
значит, ваше призвание – пилить деревья.
 
 
 
Наверное, это слишком резко сказано; у  многих ушло
больше трех лет, пока они не начали зарабатывать значитель-
ные средства литературой. Кроме того, работа на лесопил-
ке уже не столь привлекательна, как раньше. Но верно то,
что литераторы, которые собираются своим писательством
зарабатывать себе на жизнь, должны обращать внимание не
только на призывы музы, но и на рыночную ситуацию.
Газетный и журнальный рынок уменьшается, а некоторые
издания платят сейчас меньше, чем раньше. Хотя они широ-
ко доступны в интернете, доходы с рекламы или подписок
не гарантируют их выживания в долгосрочной перспективе,
а уж тем более авторских гонораров, сопоставимых с преж-
ними. Поэтому многие фрилансеры уходят в смежные обла-
сти – например, в копирайтинг, который сейчас процветает.
Можно достигнуть цели, написав бестселлер; другой ва-
риант заработать побольше  – писать для кино и телевиде-
ния. Однако здесь очень высока конкуренция; получить ме-
сто штатного сценариста телесериала почти невозможно, ес-
ли вы не живете в Лос-Анджелесе (ну или хотя бы в Нью-
Йорке). Написать сценарий можно где угодно, но его покупа-
тели будут требовать, чтобы вы посещали планерки, так что
большим плюсом будет, если вы уже проживаете неподалеку
от Лос-Анджелеса.

 
 
 
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Если ваша цель  – начать зарабатывать
деньги писательским ремеслом, обдумайте такие
вопросы:

• Что именно вы будете писать, чтобы заработать?


• Если для этого нужно развить какие-то навыки, как
и где можно ими овладеть?
•  Читаете ли вы тематические журналы или
профессиональные публикации, чтобы быть в курсе
происходящего в данной сфере?
• Провели ли вы исследования по поводу того, что
вам нужно сделать, чтобы войти на этот рынок?

Разработайте план, включающий соображения по


этим вопросам.

 
 
 
 
36. Слава и успех
 
Некоторым писателям удается добиться и богатства, и
успеха. Обычно высшего уровня читательского признания
достигают только те, кто часто выступает на телевидении. Я
подозреваю, что большинство людей не узнало бы на улице,
например, Даниэлу Стил или Джона Гришэма.
Есть авторы, которые становятся знаменитостями для фа-
натов жанра. Я, например, понятия не имею, как выглядит
Тара Харпер, но фанаты ее «Книг волков» и посетители кон-
вентов по научной фантастике или фэнтези, где она высту-
пает, вероятно, считают ее знаменитостью.
Слава несет и некоторые опасности. Некоторые считают,
что быть знаменитым отравляет душу, о чем говорит Рэй Бр-
эдбери, нелицеприятно высказываясь заодно об известней-
ших авторах своего времени:
К сожалению, я не могу похвастаться тем, что держу
свое самолюбие под контролем. Я стараюсь помнить,
что слишком громко говорю  – следствие слишком
высокой самооценки. Но я, по крайней мере, не страдаю
от таких проблем, как, например, Карл Саган… который
думает, что он  Карл Саган. А  Норман Мейлер и  Гор
Видал думают, что они Норман Мейлер и  Гор Видал.
Я же не думаю, что я  Рэй Брэдбери. И это большая
разница. Неважно, кто ты есть, нельзя ходить повсюду и
 
 
 
рассказывать, кто ты такой, или твоя личность скроется
под маской. Твоя работа покажет, кто ты.
Эдвард Олби добавляет и другое предупреждение:
В нашем обществе быстро понимаешь, что между
популярностью и талантом не обязательно есть связь.
Довольно часто лучшие книги читают очень немногие.
Но нельзя попасть и в другую ловушку, считая, что
если ваша писанина никому не нравится, то она очень
хороша. Порой книги не любят как раз потому, что они
ужасны.
Вместе со славой приходят приглашения выступить на
конференциях, прочесть лекции в каких-либо организаци-
ях, проповедовать на радио и телевидении, помериться си-
лами с другими знаменитостями. Звучит неплохо, но так ли
это на самом деле? Эрнест Хемингуэй был иного мнения:
Жизнь писателя, когда он на высоте, протекает в
одиночестве. Писательские организации могут скрасить
его одиночество, но едва ли повышают качество его
работы. Избавляясь от одиночества, он вырастает как
общественная фигура, и нередко это идет во вред его
творчеству.
Позднее в одном письме он признавался, что с ним так и
случилось:
Мне очень совестно, что я не писал. Меня осаждали
журналисты, фотографы и скучные и забавные психи.
Работа над книгой была в самом разгаре, а это все
равно, что тебя прервали в момент тайного свидания с
 
 
 
любовницей.
Драматург Тони Кушнер говорит:
В современную эпоху просто писать недостаточно;
нужно при этом быть Писателем и играть главную роль
в повествовании, в котором победишь или проиграешь,
будешь холоден или горяч, окажешься здесь или там.
Выгоды могут быть фантастическими; наказание  –
невероятным; тут уж кто кого.
Общественная жизнь может предъявлять такие требова-
ния, которые вам не понравятся и к которым вы не будете
готовы. Пример приводит романист Робертсон Дэвис:
Автор читает отрывок из собственной книги. Это
рискованное занятие: он может читать плохо; ему
может быть омерзительна сама мысль о публичных
выступлениях; он может понятия не иметь, как сделать
свои чтения приятным развлечением.
Прекрасные писатели могут оказаться плохими чтецами,
что может засвидетельствовать каждый, кто слышал записи
чтения Томаса Элиота или Роберта Грейвса; поэты деклами-
ровали свои сокровища скучными, сдавленными голосами.
Такие мероприятия, как публичные автограф-сессии, мо-
гут оказаться менее интересными, чем предполагается. Мно-
гие писатели способны рассказать вам, как в одиночестве
сидели за столами со своими книгами, молясь, чтобы кто-
нибудь пришел. Когда наконец кто-то приходит, обычно это
оказывается человек, который не может найти туалет. Одна
 
 
 
писательница – боюсь, не помню, кто именно, – рассказыва-
ла, как на автограф-сессии заметила молодого парня. В кон-
це он подошел к ней и сказал, что у него нет денег на книгу,
не купит ли она ему? Она охотно согласилась и протянула
одну из своих книг. «Нет,  – ответил паренек,  – я не вашу
хотел».
У Лорри Мур есть идея, как избежать опасности впасть в
эгоизм:
Наверное, в молодости нужно иметь достаточно
сообразительности, чтобы даже не думать о себе как
о писателе  – в этом есть что-то останавливающее и
удовлетворяющее, слишком сытое. Лучше считать, что
вы не писатель, а иногда пишете: это не призвание,
а процесс  – я пишу, мы пишем. Лучше прибегать
к глаголу, чем к существительному, и продолжать
работать всегда и везде, чтобы жизнь не превратилась в
позу, в порнографию желания.
У разных писателей есть разные определения успеха, и
кое-кто не включает в это определение славу. Мэй Сартон
утверждает:
Прославиться для меня  – это значит не написать
бестселлер, а знать, что кто-то где-то читает мою
книгу… Например, «Дневник одиночества» расходился
более чем за двадцать лет по 2000 книг в год. Я получаю
множество писем от читателей, которые пишут, что мои
книги изменили их жизнь. Я чувствую любовь этих
 
 
 
людей. Честно говоря, это лучше, чем деньги.
А вот каков подход Джозефа Хеллера к той же проблеме:
Как писатель я полностью удовлетворен, потому что
написал только то, что хотел написать, и никогда мне не
приходилось работать с человеком, который был бы мне
неприятен. Это и есть для меня мерило успеха: делать
то, что я хочу, и не иметь дела с теми, с кем я иметь
дела не хочу.

 
От советов к делу!
 
У каждого свои понятия об успехе, и слава может
быть или не быть их составным элементом.

К ДЕЛУ. Обдумайте вопросы:

•  Каково ваше определение писательского успеха?


Входит ли в него слава? Или успех  – это делать то,
что хочется? Или вы хотите обрести небольшой, но
устойчивый круг читателей?
• Что нужно сделать, чтобы добиться такого успеха?
• Какие шаги для этого можно предпринять прямо
сейчас?

Хорошо осознав собственные цели, вы сможете


лучше спланировать свое продвижение к успеху в
собственном понимании.
 
 
 
 
37. Наслаждение жизнью
 
О проблемах писательского ремесла написано много. Вот,
например, слова Уильяма Стайрона:
Когда я уверенно продвигаюсь по книге, то и
чувствую себя хорошо, но это удовольствие серьезно
омрачает необходимость каждый день начинать работу.
Буду честен: писательство – это ад.

 
УИЛЬЯМ СТАЙРОН (1925–2006)
 
Знамениты книги Стайрона «Уйди во тьму»,
«Признания Ната Тернера» и «Выбор Софи». За первый
роман он получил Римскую премию, но не смог
присутствовать на церемонии, так как в то время был
на войне в Корее. Ему так не нравилась первая работа
 
 
 
в редакции, что он сознательно пошел на то, чтобы его
уволили.
А как насчет удовольствия от работы? Некоторые, напри-
мер тот же Уильям Стайрон, говорят скорее не об этом, а о
том, как несчастливы, когда не работают:
Я обнаружил, что, когда я не пишу, у меня
развивается какой-то нервный тик, а также ипохондрия.
Работа несколько облегчает дело.
Подобные же мысли выражал и Пэлем Вудхауз:
Мне нравится писать. Я не чувствую себя
комфортно, если не пишу или не обдумываю сюжет. Я
не могу перестать писать.
Его поддерживал и Джон Бойнтон Пристли:
Большинство писателей переживают лишь два
кратких периода счастья: первый  – когда в голову
приходит то, что кажется отличной идеей; второй  –
когда окончена последняя страница и еще нет времени
осознать, насколько лучше должна бы быть книга.
В основном писатели испытывают ликование, когда впер-
вые видят свою книгу напечатанной – или же когда получают
чек, как Фрэнсис Скотт Фицджеральд:
И вот однажды пришел почтальон, и я сбежал с
работы и носился по улицам, останавливая автомобили
друзей и знакомых, чтобы поскорее сообщить им
поразительную новость  – мой роман «По эту сторону
 
 
 
рая» принят к изданию. Почтальон в ту неделю зачастил
ко мне, а я разделался с мелкими долгами, купил себе
новый костюм и каждое утро просыпался с ощущением,
что мир несказанно прекрасен и сулит ошеломляющие
перспективы.
Быть профессиональным писателем сулит и радости, и го-
рести, как и вся жизнь в целом. Радостно видеть свою кни-
гу в магазине; горько замечать, что это тот же самый экзем-
пляр, который ты уже видел в прошлом месяце. Нужно осто-
рожно, избегая взглядов сотрудников, поставить ее на более
видное место на полке. Радостно видеть свою книгу в отделе
лучших 50 книг. Горько наблюдать, как ее продажи сполза-
ют и она в конце концов убирается с полок навсегда, когда
прибывают новые книги. Радостно видеть, как кто-то берет
вашу книгу с полки, чтобы изучить; горестно смотреть, как
ее не покупают, а кладут на место.
За более позитивным мнением обратимся к Лео Ростену:
Часто заявляют, что глубочайшее удовлетворение
писатель находит в том, что его читают. Я так не думаю:
глубочайшее удовлетворение писателю доставляет сам
процесс работы, безмолвная алхимия творчества. Не
быть прочитанным  – болезненная перспектива, но
это отложенное наказание. Неконтролируемая радость
лежит в страстном и интенсивном творчестве, в
упорном самовыражении, в возбуждении и экстазе,
которые заставляют нас ощупью пробираться среди
теней и теорий бездушного мира.
 
 
 
Ту же точку зрения выражает и Юдора Уэлти:
Когда я пишу, я делаю это не для друзей и не для
себя; я пишу просто ради удовольствия. Я думаю, что
если я остановлюсь, чтобы прикинуть, кто и что об этом
подумает и какое мнение сложится об этом у читателей,
меня охватит паралич. Конечно, меня волнует, что
подумают мои друзья, поэтому только после того, как
они прочитают законченную вещь, я могу отдохнуть
с чистой совестью. Но когда я пишу, надо просто
продолжать, не думая ни о чем другом, кроме книги,
сюжет которой диктует тебе сознание.
В целом надо сказать, что самые счастливые писатели –
это те, кто умеет находить радость в самом процессе твор-
чества, а не те, кто видит высшее счастье в публикации, по-
лучении хвалебных отзывов критиков или обожании чита-
телей.
 
От советов к делу!
 
К ДЕЛУ. Подумайте, насколько болезненна для вас
мысль о том, чтобы не писать вовсе. Если нет, то
подумайте: это ли ваше призвание?

 
 
 
 
38. Что для этого требуется?
 
Так что же требуется, чтобы литература стала смыслом ва-
шей жизни? Каждому писателю, должно быть, встречались
люди, которые говорят: «Да, я бы непременно писал, если бы
у меня было время», как будто время – это единственное,
что требуется для написания чего-нибудь стоящего.
Марк Твен встречался с подобным подходом, особенно
среди молодых людей, которые обращались к нему за сове-
том по поводу того, как пробить себе дорогу в литературе,
желательно как можно быстрее. Об этом он написал в ин-
тереснейшей статье в ноябрьском номере журнала Galaxy
за 1870 год:
Молодой начинающий писатель – это поразительно
интересное создание. Он знает, что, если бы он захотел
стать жестянщиком, мастер потребовал бы от него
доказать свой добрый нрав и заставил бы провести в
мастерской три, а то и четыре года, причем первый
год он, будучи подмастерьем, только подметал бы,
таскал воду и разводил огонь, а в перерывах, так уж
и быть, учился бы азам дела; за всю эту честную
работу мастер не платил бы ему, а только купил бы
для него две дешевые перемены одежды и кормил бы;
на следующий год подмастерье уже смог бы начать
обучение, за что ему положили бы доллар в неделю; на
третий накинули бы еще два, а на четвертый – еще три;
 
 
 
потом, если бы он стал первоклассным жестянщиком, то
стал бы получать пятнадцать-двадцать, редко тридцать
долларов в неделю, но уж никогда не зарабатывал бы
семидесяти пяти… Если бы он хотел стать юристом
или врачом, его дела были бы в пятьдесят раз хуже,
потому что он не получил бы за весь срок ученичества
ничего, а вдобавок вынужден был бы и сам выложить
кругленькую сумму, к тому же столоваться и одеваться
тоже надо было бы за свой счет. Начинающий писатель
знает все это, и тем не менее ему хватает наглости
потребовать, чтобы его приняли в литературную
гильдию, и заявить свои права на почести и гонорары
без всякого срока ученичества, который он мог бы
предъявить в свое оправдание!
Допустим, азами ремесла вы уже овладели. Что еще нуж-
но?
Джек Керуак составил местами загадочный список «По-
стулаты и техника для прозы и жизни», где приведены реко-
мендации для тех, кто хочет вести жизнь писателя:
Исписанные тайные блокноты и безумные тексты на
печатной машинке – для собственного удовольствия
Восприимчивость ко всему, открытость, умение
слушать
Попытайся не напиваться вне собственного дома
Люби свою жизнь
Твои чувства всегда найдут собственную форму
Безумная и святая глупость мысли
Дыши глубже
 
 
 
Пиши все что хочешь, слушай самые глубины разума
Неизреченные видения личности
Нет времени для поэзии, пиши то, что есть
В груди бушуют настоящие судороги
Впав в транс, думай только о том, что перед тобой
Забудь о рамках грамматики, орфографии и
синтаксиса
Будь, как Пруст, испорченным ребенком своего
времени
Рассказывать подлинную историю мира во
внутреннем монологе
Главный интерес – в глазу внутри глаза
Пиши, вспоминая себя и восхищаясь собой
Пиши ярко и выразительно, плавая в море языка
Всегда принимай поражения
Верь в святой контур жизни
Пытайся запечатлеть поток, который уже бушует в
голове
Когда останавливаешься, думай не о словах, а о том,
чтобы лучше увидеть картину
Записывай каждый день, запечатлевай его с самого
утра. Не бойся и не стыдись своего опыта, языка и
познаний
Пиши для мира и создавай его точные картины
Книга-фильм – это кино, созданное словами, чисто
американская визуальная форма
Во славу Героя в  Холоде нечеловеческого
Одиночества
Создавать дикие, неупорядоченные, чистые слова,
 
 
 
идущие снизу, чем безумнее, тем лучше
Ты всегда гений
Сценарист и режиссер земных фильмов при участии
и поддержке рая
Джеймс Митченер дает очень практическую рекоменда-
цию:
…любыми способами пытайтесь познакомиться с
людьми из издательского бизнеса, которые смогут
помочь при случае. Редакторы, издатели и агенты
постоянно ищут таланты и всегда могут быть доступны.
Идите туда, где они могут оказаться. Представьтесь,
познакомьтесь с ними или, что важнее, побудите их
познакомиться с вами.
Напоследок я оставил знаменитый совет Уильяма Фолк-
нера по поводу того, что литература должна стать жизнен-
ным приоритетом. Этот совет много лет оспаривается и уж
точно не для слабых духом:
На кон ставится все – честь, гордость, достоинство…
лишь бы книга была написана. Если писателю
понадобится ограбить собственную мать, он не станет
колебаться: «Ода греческой вазе» стоит тысячи
старушек.

 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Решите, что вам нужно предпринять,
 
 
 
чтобы подстегнуть собственный энтузиазм, или больше
жить сегодняшним днем, или более безжалостно
изыскивать время для того, чтобы писать, даже если это
значит отказаться от чего-то другого.
Начинайте внедрять эти изменения постепенно.
Вскоре вы увидите все радости и недостатки жизни
писателя. Кто-то в итоге начнет вести жизнь писателя-
профессионала, кто-то предпочтет оставить литературу
в качестве хобби, а кто-то вообще бросит писательство.
Правильного варианта не существует: есть только тот,
что подходит именно для вас.

 
 
 
 
39. Перспективы
романиста и сценариста
 
Журналисты уже давно именуют роман вымирающим ви-
дом. Сол Беллоу говорил:
Меня тоже с самого начала предупреждали, что
роман находится при смерти и что он, как крепости или
арбалеты, принадлежит прошлому.
Сейчас СМИ убеждают нас, что отмирает чтение книг,
что сами книги, журналы и газеты обречены (если только не
читать их на iPad, Kindle и аналогичных устройствах). Хару-
ки Мураками замечает:
Сейчас слишком велика конкуренция. Главная
проблема – это время: в XIX веке привилегированные
классы обладали излишком времени и читали толстые
книги. Они ходили в оперу и сидели в театре
по три-четыре часа. Сейчас же все заняты, и
привилегированного класса практически нет. Читать
«Моби Дика» или Достоевского  – это очень
хорошо, но для этого сейчас нет времени. Поэтому
сама художественная литература сильно изменилась:
приходится за шкирку втаскивать в книгу читателя.
Современные писатели используют средства из других
видов деятельности  – джаза, компьютерных игр и так
далее. Я думаю, что сейчас компьютерные игры стоят
 
 
 
ближе всего к литературе.
Исаак Башевис-Зингер, однако, нас обнадеживает:
Если ко мне придет молодой человек и я увижу,
что у него есть талант, если он спросит, нужно ли
ему писать, я отвечу, что, разумеется, нужно, что
нельзя бояться любых изобретений и любого прогресса.
Прогресс никогда не убьет литературу, как он не убьет
религию.
Сценаристы поняли, что Голливуд уже вкладывается не
в такое количество новых проектов, как ранее. Он сосредо-
точивается на фильмах, которые стоят миллионы долларов
и должны, как надеются продюсеры, принести миллиарды.
Однако менее масштабные фильмы продолжают сниматься
такими компаниями, как HBO и Showtime, а также консор-
циумами национальных вещательных организаций – напри-
мер, BBC. Некоторые фильмы сначала выпускаются в про-
кат, другие сразу показываются по телевизору.
То, что широкополосный интернет становится все более
доступен и его скорость все повышается, означает, что ста-
новится гораздо проще смотреть онлайн или легко и быстро
скачивать фильмы с помощью таких сервисов, как Netflix.
Таким образом, независимым кинокомпаниям проще заво-
евать аудиторию в разных странах. Фильм, который не со-
брал бы полный кинозал в местном мультиплексе, может
привлечь сотни тысяч зрителей со всего мира. Если продю-
серы смогут проинформировать людей о своей работе, есть
 
 
 
хорошие шансы на то, что многие зрители заплатят неболь-
шую сумму за просмотр или скачивание фильма, что обес-
печит возможность снимать и другие.
 
Феномен электронных книг
 
Рост популярности смартфонов и таких устройств, как
iPad и Kindle, расчистил путь электронным книгам, которые
набрали поразительный для многих наблюдателей темп. Это
привело также к серьезным изменениям в том, как писатели
выходят на рынок со своими произведениями. Они больше
не зависят от издателей и не должны печатать тысячи экзем-
пляров книг, не понимая при этом, будет ли возможность их
сбыть. Сейчас писатели могут воспользоваться технология-
ми электронных книг и печати по требованию. Многим уда-
лось извлечь существенную прибыль из электронных книг,
которые продавались по 99 центов или за 1 доллар 99 центов.
После этого писатели порой добивались выгодных контрак-
тов с традиционными издательствами.
Хотя стоимость производства и распространения элек-
тронных книг ничтожно мала, эта модель, однако, работает,
только если писателю удается создать крупную базу фанатов.
Главная проблема – дать людям знать о вашей книге. Боль-
шое преимущество здесь имеют авторы, которые дружат с
социальными сетями, но и на этом поле конкуренция стано-
вится все более серьезной.
 
 
 
Выгодным будет использовать сюжет в нескольких вари-
антах: сейчас никого не удивляет роман, выпущенный вме-
сте с компьютерной игрой на его сюжет, или телесериал и ху-
дожественный фильм по роману, или дополнительные эпи-
зоды в интернете, театральная постановка, вариант для ко-
миксов, программа о съемках фильма, версия для детей и,
конечно, сиквелы и приквелы. Обычно это зона действия
крупнейших игроков рынка, но ничто не может помешать
группе фрилансеров организовать совместный проект, в ко-
тором каждый будет отвечать за работу с материалом в своем
секторе. Тот вариант, который принесет успех первым, даст
толчок и остальным.
На горизонте присутствуют и новые форматы. Когда я пи-
шу эти строки, никто еще не сумел должным образом реали-
зовать формат мультимедиакниги. Одна компания называет
их «вуками» – сочетание слов video и book. Этот вариант хо-
рош для поваренных книг и других самоучителей, где важна
демонстрация методики, но в случае художественной лите-
ратуры он не очень впечатляет. Однако нельзя утверждать,
что прорыва в этой области не состоится  – возможно, это
только вопрос времени.
 
То, что останется
 
Мы всегда будем хотеть слушать истории и нуждаться в
этом. Методы и технологии изменятся, возможно, так, как
 
 
 
мы и представить себе не можем. Но нам всегда будут нужны
те, кто будет рассказывать, кто готов открыть душу и серд-
це, обучиться ремеслу писателя и пойти на риск, который
сопутствует всем художникам. Если вы из таких, то за ваше
писательское будущее можно не беспокоиться.
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Внимательно следите за изменениями
в издательском мире, прессе и распространении
информации и решайте, какую пользу вы можете
извлечь из них, а не просто удивляйтесь. Как можно
раньше берите на вооружение новые технологии и
узнавайте, как они могут послужить во благо мастерству
рассказывания историй.
Примите во внимание:

• Как используются для повествования современные


технологии?
• Как можно использовать их лучше?
•  Как можно изменить традиционные формы
повествования, чтобы художественная литература
продолжала быть успешной?
• Какие носители информации кажутся вам наиболее
естественными и как извлечь из них максимальную
пользу?

 
 
 
 
40. Вклад писателя
 
Зачем нужна литература? Каков вклад писателя во все-
общее благо и какие обязанности накладывает писательское
ремесло?
Элвин Брукс Уайт утверждал:
Писатель должен заботиться о том, что возбуждает
его любопытство, волнует сердце и заставляет снимать
чехол с печатной машинки. Я не чувствую обязательств
иметь свое мнение по поводу политики, но я
ощущаю ответственность перед обществом, так как
меня печатают: писатель обязан быть хорошим, а не
никчемным; искренним, а не лживым; интересным, а
не скучным; точным, а не полным ошибок. Он должен
скорее подбадривать людей, чем приводить в печаль.
Писатели не просто отражают и интерпретируют жизнь,
они создают жизнь и придают ей форму.
Они, как говорит Надин Гордимер, придают эту форму и
собственной жизни:
Мы должны исследовать истину. Для меня
писательство  – с самого начала и вплоть до этого
самого дня  – это путешествие, полное открытий.
Открытий тайн жизни… Все эти годы я не перестаю
открывать новое и переходить к другим, еще не
познанным секретам… Лучшее, что есть во мне, все,
что сколь-нибудь ценно,  – это мои книги. Нет, не в
 
 
 
автобиографическом смысле. Я говорю о мнениях – о
попытках понять жизнь и отразить это в прозе.
Другие писатели делают акцент на связях, которые их ра-
бота устанавливает с читателями. Исабель Альенде говорит:
Я не пишу для себя, и я не думаю, что книга – это
конец. Книга – это мост, который ты переходишь, чтобы
дотронуться до другого человека, порой схватить его за
шею и сказать: «Эй, я уверена, что ты хочешь послушать
эту историю. Я поделюсь с тобой этим замечательным
повествованием».

 
ИСАБЕЛЬ АЛЬЕНДЕ (р. 1942)
 
Наиболее известны книги Альенде «Дом духов»,
«Город бестий» и «Ева Луна». Работая журналистом,
она однажды интервьюировала Пабло Неруду, и
тот посоветовал ей оставить журналистику и стать
писателем. Она перевела на испанский несколько
 
 
 
романов, но была уволена, когда работодатели
обнаружили, что она изменяет концовки, делая героинь
более сильными и умными.
Благодаря интернету общаться с читателями становится
все проще. Сейчас большинство авторов приводят в книгах
адрес своего сайта, а иногда и адрес электронной почты.
Ранее решительно настроенный читатель мог написать
письмо для автора в издательство, и если бы такому читате-
лю посчастливилось, то издательство через несколько недель
или месяцев переслало бы письмо писателю. Сейчас же весь
процесс занимает очень немного времени. Многие авторы
научно-популярных книг используют полученные отзывы,
чтобы исправить и дополнить будущие издания своих книг,
а авторы художественной литературы осознают, какие герои
их книг оказались наиболее удачными; эта информация ока-
зывается очень полезной, например, для книжных серий.
Усилия писателя, конечно, могут иметь и гораздо более
серьезное воздействие. Курт Воннегут отмечал:
Благодаря тем, кто рискует стать писателями,
музыкантами и художниками, у нас и есть культура.
Без этого наша культура умрет, потому что по большей
части она создана теми людьми, которые не получали
за это ничего,  – например, Эдгаром Алланом По,
Винсентом ван Гогом или Моцартом. Да, это очень
глупо, потрясающе глупо, но люди все равно пытаются.
Что ж, это хороший ответ на тот случай, если супруга,
 
 
 
ребенок или друг недовольно спросят вас, зачем вы трати-
те столько времени на то, чтобы писать. Просто скажите:
«Оставь меня, я создаю культуру!»
 
От советов к делу!
 
К  ДЕЛУ. Определите, какой вклад вы хотели бы
внести, и руководствуйтесь этим, принимая решения о
том, что писать. Если благодаря этой работе вам удастся
достичь цели, значит, она того стоила; если же нет,
возможно, пока еще просто рано.

 
 
 
 
Послесловие
 
Вы прочли советы многих прекрасных писателей
разных эпох и, вероятно, сделали хотя бы несколь-
ко приведенных упражнений. Вы зашли на сайт
(www.YourCreativeWritingMasterclass.com), а возможно, да-
же прочитали другую мою книгу по литературному творче-
ству – Your Writing Coach3 (тоже выпущенную в издательстве
Nicholas Brealey Publishing).
Теперь вы знаете, что осталось сделать, не так ли?
Да, пора писать собственную книгу, сценарий, пьесу, рас-
сказы.
Возможно, в будущем эта книга прославит вас как мастера
литературы. Или же ее прочитает только ваша мама.
Ясно одно: если вы ее вообще не напишете, вы так и не
узнаете, что случится.

3
 Издана на русском языке: Юрген Вольф. Школа литературного мастерства.
От концепции до публикации. Рассказы, романы, статьи, нон-фикшн, сценарии,
новые медиа. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014. – 384 с. Прим. ред.
 
 
 
 
Авторы
 
Приведу здесь краткие биографии авторов, цитируемых в
книге (они отличаются от тех, что приведены во врезках). В
рассказ о каждом авторе я включил пару любопытных фак-
тов; как видите, писатели – странный народ.

ЖАК БАРЗЭН (1907–2012). Книги Барзэна  – это, на-


пример, «От рассвета до упадка: 500 лет западной культур-
ной жизни с 1500 г. до наших дней», «Американский учи-
тель» и «Дом интеллекта». Он живо интересовался класси-
ческой музыкой и был ведущим специалистом по творче-
ству композитора Гектора Берлиоза. Будучи любителем де-
тективов и криминальных романов, он написал предисловия
к нескольким антологиям детектива.

БЕРИЛ БЕЙНБРИДЖ (1932–2010). Самые известные


книги Бейнбридж – «Гарриет сказала», «Время перелома»,
«Милашка Уильям», «Грандиозное приключение» и «Каж-
дый за себя» – исторический роман о крушении «Титаника»,
который в 1996 году получил премию Уитбреда. Она была
также актрисой и в 1961 году снялась в эпизоде сериала «Ко-
ронейшн-стрит». Она солгала о своем возрасте, убавив себе
два года, так что в «Кто есть кто» и других справочных из-
даниях фигурировала неверная информация.
 
 
 
СЭМЮЭЛ БЕККЕТ (1906–1989). Самые известные
пьесы Беккета  – «В ожидании Годо» и  «Конец игры».
В 1969 году он получил Нобелевскую премию по литературе
и известен как один из основоположников театра абсурда. В
молодости он познакомился с Джеймсом Джойсом и помогал
ему в работе над «Поминками по Финнегану». В 1945 году
он осознал, что его книги должны строиться на обеднении
и «вычитании, а не на добавлении [как у Джойса]».

СОЛ БЕЛЛОУ (1915–2005). Известны романы Беллоу


«Приключения Оги Марча», «Герцог» и «Дар Гумбольдта».
Его мать хотела, чтобы он стал раввином, так что он начал
изучать Талмуд в четыре года. Хотя ему не нравилось, когда
его причисляли к еврейским писателям, еврейская культура
очень чувствуется в его произведениях.

РОБЕРТ БЕНЧЛИ (1889–1945). Популярные юмори-


стические зарисовки Бенчли публиковались в  New Yorker
и Vanity Fair. Он написал их более шестисот, они опублико-
ваны в сборниках – например, «Лучшее от Роберта Бенчли».
Он входил в литературную группу под названием «Алгон-
кинский круглый стол». Он стал автором сценария несколь-
ких короткометражных фильмов и снялся в них, один из
фильмов получил «Оскар».

 
 
 
ЧАРЛЬЗ БЕРНЕТТ (р. 1944). Бернетт – афроамерикан-
ский писатель, режиссер и продюсер. Его самый известный
фильм  – «Заснуть во гневе» с  Дэнни Гловером в главной
роли. Работу над фильмом Бернетту существенно облегчил
грант имени Макартура на 250 тысяч долларов.

ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС (1899–1986). Борхес полу-


чил наибольшую известность благодаря сборникам расска-
зов, объединенным общей темой, – «Вымыслы» и «Алеф».
Именно его критики считают пионером магического реализ-
ма. Некоторые полагают, что прогрессирующая слепота Бор-
хеса стала причиной богатой литературной образности его
книг.

ЭЛИЗАБЕТ БОУЭН (1899–1973). Среди книг Боуэн –


«Зной дня», «Последний сентябрь» и «Дом в Париже». Она
работала на  Министерство информации Великобритании,
отслеживая мнения ирландцев о нейтралитете во время Вто-
рой мировой войны. Боуэн заикалась – этот недостаток она
приобрела в детстве, когда росла вдали от отца.

РОЗЕЛЛЕН БРАУН (р. 1939). Браун написала «До и


после», «Нежное сострадание» и «Гражданские войны». Ее
имя  – сочетание имен Роза, которое носила ее бабушка,
и Элинор – в честь Элинор Рузвельт. Браун росла в нееврей-
ском окружении, будучи еврейкой, и во многих ее книгах
 
 
 
рассматривается отчуждение, которое чувствуется теми, кто
не принадлежит к местному обществу.

АЛАН БРОФТОН (р. 1936). Книги Брофтона включа-


ют роман «Семья в сборе», поэтический сборник «Вдали от
дома» и сборник рассказов «Наклонности к самоубийству».
Его отец, доктор Томас Роберт Шэннон Брофтон, тридцать
лет подряд писал огромный том «Магистраты Римской рес-
публики» – исследование о деятелях, занимавших выборные
должности во времена республиканского Рима.

ФРЭНСИС БЭКОН (1561–1626). Бэкон был филосо-


фом и государственным деятелем, в 1603 году ему было при-
своено рыцарское звание. В своей самой влиятельной работе
«Новая Атлантида» он описал революционный подход при-
менения философии к методологии науки, а также привел
эссе об утопическом сообществе. Королева Елизавета I на-
зывала его «молодым лордом-хранителем». Однако он утра-
тил покровительство королевы, когда выступил против суб-
сидии на содержание королевского двора.

ЭЛИ ВИЗЕЛЬ (р. 1928). Среди книг Визеля – «Ночь»,


«Рассвет», «Ворота леса». Когда «Ночь» была впервые опуб-
ликована, первые