Вы находитесь на странице: 1из 431

Henri Lefebvre

La production de l'espace
Анри Лефевр
Производство пространства

Москва 2015
УДК 304.42
ББК 87.6
ЛЗЗ

Перевод с французского Ирина Стаф


Редакторы Мария Великанова, Анна Журбина
Дизайн Евгений Корнеев

Издание осуществлено в рамках


Программ содействия издательскому делу
при поддержке Французского института

Cet ouvrage a bénéficié du soutien


des Programmes d'aide à la publication
de l'Institut français

Proi^gramme

Лефевр Α.
ЛЗЗ Производство пространства / Пер. с фр. —
М.: Streike Press, 2015. — 432 с.

ISBN 978-5-906264-41-1

Классическая работа французского философа


Анри Лефевра «Производство пространства» —
одна из самых амбициозных попыток преодолеть
извечный спор между теми, кто считает простран­
ство абсолютной данностью физического мира,
и теми, кто полагает, что оно существует лишь
в сознании человека. Пространство Лефевра —
это единое целое, где ощущения, идеи, практики
и физический мир соединяются в динамическом
процессе постоянного возникновения и воспроиз­
водства отношений между людьми, сообществами
и институтами.

ISBN 978-5-906264-41-1 УДК 304.42


ББК 87.6

© Editions Economica, Paris, 2000. This Russian


edition has been translated from the original
French publication La production d'espace, 4e éd.
© Институт медиа, архитектуры и дизайна
«Стрелка», 2015
оглавление

предисловие
Производство пространства 7
i
Замысел этой книги 17

м
Социальное пространство 80

iii
Архитектоника пространства 172

IV
От абсолютного пространства
к пространству абстрактному 226

V
Противоречивое пространство 284

vi
От противоречий пространства
к пространству дифференциальному 343

VÎÎ
Выходы и выводы 391
Указатель 412
К читателю

Зажатый в четырех стенах


(к северу—чистые снега незнания,
можно придумать пейзаж

к югу—память самопознания
к востоку—зеркало
к западу—камень и песнь тишины)
писал я послания без ответа.

Октавио Пас
предисловие

Производство пространства 7
Лет двенадцать-пятнадцать назад, когда была написана эта
книга, представления о пространстве были неясными, па­
радоксальными, противоречащими друг другу. Достижения
космонавтов и полеты межпланетных ракет, безусловно,
ввели пространство «в моду»: пространство того, простран­
ство сего — пространство живописи, пространство скульпту­
ры и даже музыки; однако огромное большинство людей,
большая часть публики понимали под словом «Простран­
ство» (непременно с большой буквы) с его новыми, особы­
ми коннотациями всего лишь космические расстояния.
По традиции этот термин заставлял вспомнить лишь ма­
тематику, (евклидову) геометрию с ее теоремами, а значит,
некую абстракцию: содержащее без содержимого. А в фи­
лософии? Чаще всего пространством пренебрегали, держа­
ли его за одну из многих «категорий» (одну из «априорных
форм», как говорили кантианцы: один из способов упоря­
дочить феномены чувственного мира). Иногда на него спи­
сывали все иллюзии и заблуждения: оно обращает вовне
внутреннее «я», желание и действие — а значит, психологи­
ческую жизнь — на внешнее, инертное, дробящее и дробное
(наряду с языком и так же, как язык, по Бергсону). Что же
касается наук о пространстве, то они делили его между со­
бой, разбивая на части в соответствии с упрощенными ме­
тодологическими принципами: географическое простран­
ство, социологическое, историческое и пр. В лучшем случае
пространство понималось как порожняя среда, содержащее,
безразличное к содержимому, которое, однако, можно опре­
делить по некоторым негласным критериям: абсолютное,
оптико-геометрическое, евклидово-декартово-ньютоново.
Если наличие «разных пространств» и допускалось, то они
объединялись в общий концепт с весьма расплывчатыми
границами. Плохо усвоенное понятие относительности ока­
зывалось в стороне от этого концепта, различных репрезен­
таций, а главное, повседневности, отданных на откуп тра­
диции (трехмерное пространство, разделение пространства
и времени, метра и часов и т.д.).
Парадоксальным образом — иначе говоря, (дьяволь­
ски) противоречиво, причем это противоречие замал­
чивается, не признается, не эксплицируется,— на прак­
тике существующее общество и существующий способ
производства двигались в ином направлении, нежели
фрагментарные репрезентации и научные знания. Изобре­
талось (кем? политиками? Нет, скорее их сподвижниками
и прислужниками-технократами, облеченными значитель­
ной властью и авторитетом) пространственное планиро­
вание, причем главным образом во Франции; предлагалось
ни много ни мало рационально обустроить, смоделировать 8
французское пространство, которое, как считалось (не без
оснований), будучи предоставлено «ходу вещей», приобре­
ло скверный вид и неудачную структуру: там запустение,
тут столпотворение и т. д. Некоторые вопросы вызывала,
в частности, уже «стихийная» ось, идущая от Средиземного
моря к северным морям через долины Роны, Соны и Сены.
Предполагалось строительство «городских центров равно­
весия» вокруг Парижа и в некоторых регионах. Управление
благоустройства территории и регионов, мощная централи­
зованная организация, не знала недостатка ни в средствах,
ни в амбициях: производство гармоничного национально­
го пространства — наведение порядка в «дикой» урбаниза­
ции — подчинялось лишь погоне за выгодой.
Сегодня уже ни для кого не секрет, что эта оригиналь­
ная попытка планирования (не совпадавшая ни с планами
материальных балансов, ни с государственным контролем
капиталовложений, то есть с планированием финансовым
путем) была сломлена и почти сведена на нет неолибераль­
ными силами; по-настоящему повторить ее с тех пор не
удалось.
Отсюда примечательное — и, однако, мало кем при­
меченное—противоречие между теориями пространства
и пространственной практикой. Противоречие, скрытое
(можно даже сказать, задушенное) идеологиями, вносив­
шими путаницу в споры о пространстве, перескакивавши­
ми от космоса к человеку, от макро к микро, от функций
к структурам без всяких концептуальных и методологиче­
ских оговорок. Весьма смутная идеология пространствен-
ности наталкивалась на рациональное знание, эффектив­
ное, но авторитарное планирование, расхожие и банальные
репрезентации.
Отсюда —попытка избавиться от путаницы; для этого
(социальное) пространство, как и (социальное) время, рас­
сматривались уже не как явления более или менее моди­
фицированной «природы» и не просто как факты «куль­
туры», но как продукты. Что повлекло за собой изменения
в употреблении и в смысле данного термина. Говоря о про­
изводстве пространства (и времени), мы подходим к ним
не как к неким «предметам» или «вещам», изготовленным
вручную или машинами, но как к важнейшим аспектам
вторичной природы, результата воздействия общества на при­
роду «первичную» — на чувственные параметры, материю
и все виды энергии. Они — продукты? Да, в особом смысле,
прежде всего в силу своего глобального (но не «всеобщего»)
характера, которого не имеют «продукты» в обычном, по­
вседневном понимании, то есть предметы и вещи, товары
(притом что произведенные, но «разбитые на участки» про­
странство и время обмениваются, продаются и покупаются 9
точно так же, как любые «вещи» и предметы!).
Кстати, следует подчеркнуть, что уже в этот период
(около 1970 года) проблемы урбанизма вставали со всей оче­
видностью (чересчур яркой для многих людей, предпочи­
тавших от них отворачиваться). Официальные тексты не
способны были ни обуздать, ни скрыть это новое варварство.
Так называемая урбанизация и застройка — массированные,
«дикие», без всякой иной стратегии, кроме максимально­
го дохода, без всякого рационального начала и творческой
оригинальности,— приводили к явно губительным резуль­
татам, их констатировали со всех сторон. Под видом «мо­
дернизации». Уже тогда!
Как в отсутствие новых аргументов поддерживать
представление (греко-латинское, то есть наше, принадле­
жащее нашей цивилизации!) о том, что населенный пункт,
город, городское начало суть центры, средоточия, колыбе­
ли мысли, изобретательства? Отношения «город/деревня»
изменялись во всемирном масштабе, порождая «экстре­
мистские» толкования (всемирная деревня против всемир­
ного города!). Как можно помыслить Город (его повсемест­
ную имплозию-распад, современный Урбанизм) без ясного
представления о пространстве, которое он занимает, кото­
рое присваивает себе (или отбрасывает)? Современный город
и городское начало невозможно осмыслить как произведения
(в широком смысле как произведения искусства, преобразу­
ющие свой материал), не поняв их для начала как продукты.
Причем продукты определенного способа производства, ко­
торый одновременно и истощается, и проявляется в крайних
своих последствиях, и прорастает временами «чем-то иным»,
по крайней мере на уровне ожидания, требования, призы­
ва. Конечно, борцы за экологию уже пробудили обществен­
ное мнение, обратив внимание на проблемы среды обитания,
окружающей среды, загрязнения воздуха и воды: природа,
«сырье» и материал Города, безоглядно опустошается. Но s
этому экологическому течению недоставало теоретического о
осмысления отношений между пространством и обществом, ^
между территорией, урбанизмом, архитектурой... 5
Концепция пространства как социального продук- с
та сталкивалась с известными трудностями, иначе говоря,
с отчасти новой и неожиданной проблематикой.
Поскольку это понятие обозначало не любой «про­
дукт», вещь или предмет, но совокупность связей, оно
требовало углубленного толкования терминов «производ­
ство» и «продукт», а также их отношений. Как говорил Ге­
гель, любой концепт возникает тогда, когда то, что им обо­
значается, находится под угрозой и движется к своему
концу—и к своей трансформации. Пространство уже не мо­
жет быть осмыслено как пассивное, пустое или же, как вся- 10
кий «продукт», не имеющее иного смысла, кроме обмена,
потребления и исчезновения. Будучи продуктом, простран­
ство интерактивно или ретроактивно влияет на сам про­
цесс производства: организацию производительного труда,
транспорт, потоки сырья и энергии, сети распространения
продуктов. Оно по-своему продуктивно и производительно,
оно (будучи хорошо или дурно организованным) включено
в производственные отношения и производительные силы.
Следовательно, понятие пространства не может существо­
вать по отдельности и оставаться статичным. Оно приобре­
тает диалектический характер: это продукт-производитель,
опора экономических и социальных отношений. Возможно,
оно включается также в воспроизводство производственно­
го механизма, в расширенное воспроизводство отношений,
которое реализует на практике, «на местности».
Стоит сформулировать это понятие, как оно проясня­
ет само себя и на многое проливает свет. Разве не указыва­
ет оно на очевидную вещь: реализацию «на местности», то
есть в произведенном социальном пространстве, обществен­
ных отношений производства и воспроизводства? Могут ли
они оставаться «подвешенными в воздухе» абстракциями,
существующими только в знании и ради знания? К тому же
это теоретическое осмысление позволяет понять специфи­
ку проекта (ограниченного рамками существующего спо­
соба производства) — проекта пространственного планиро­
вания. Понять, но и изменить, дополнить в зависимости
от других запросов и других проектов; понять, но с учетом
его качества и прежде всего того факта, что его задачей была
урбанизация. А значит, начать все сначала.
Вторая, не меньшая трудность. В строго марксистской
традиции социальное пространство могло рассматриваться
как надстройка. Как результат действия и производитель­
ных сил, и отношений, в частности отношений собствен­
ности. При этом пространство включено в производитель­
ные силы, в разделение труда; оно связано с собственностью,
это очевидно. А еще с обменом, социальными институтами,
культурой, знанием. Оно продается и покупается; оно имеет
меновую стоимость и потребительную стоимость. А значит,
не относится ни к одному из классических иерархических
«уровней» или «планов». То есть понятие (социального)
пространства и само это пространство не укладываются
в классическую триаду «базис-структура-надстройка».
Как и время? Возможно. Как и язык? С этим надо разобрать­
ся. Стоило ли из-за этого отказываться от марксистско­
го анализа и приверженности марксизму? Подобные пред­
ложения и намеки звучали со всех сторон. И не только по
поводу пространства. Но разве нельзя было, наоборот, вер­
нуться к истокам, углубить анализ, привнести в него новые 11
понятия, использовать более тонкие подходы, постарать­
ся их обновить? Именно это мы пытаемся сделать в дан­
ной книге. Мы выдвигаем предположение, что простран­
ство возникает, формируется, воздействует то на одном из
«уровней», то на другом. То на уровне труда и отношений
господства (собственности), то на уровне функционирова­
ния надстроек (институтов). Иначе говоря, неравномер­
но, но повсеместно. Производство пространства не являет­
ся «господствующим» в способе производства, но связывает
между собой и координирует все аспекты практики —
объединяя их именно в единую «практику».
Это еще не все. Далеко не все. Если (социальное) про­
странство воздействует на способ производства, являясь од­
новременно его результатом, причиной и смыслом, значит,
оно меняется вместе с этим способом производства! Это не­
трудно понять: оно, если можно так выразиться, меняется
вместе с «обществами». Следовательно, существует история
пространства. (Как история времени, телесности, сексуаль­
ности и т. п.) Эту историю еще предстоит написать.
Понятие пространства связывает между собой мен­
тальное и культурное, социальное и историческое. В нем
воспроизводится сложный процесс: открытие (новых, не­
ведомых пространств, континентов или космоса) — произ­
водство (пространственного устройства, характерного для
каждого конкретного общества) — создание (произведений:
пейзажа, города с его монументализмом и убранством). Это
процесс эволюционный, генетический (то есть имеющий
генезис), но подчиненный единой логике —общей форме
синхронности, ибо любой пространственный механизм осно­
ван на соположении в сознании и на физическом совмеще­
нии элементов, чью синхронность производим мы...
Однако дело еще усложняется. Существует ли пря­
мая, непосредственная и непосредственно воспринима­
емая, то есть транспарентная, связь между данным спо- s
собом производства (рассматриваемым обществом) и его о
пространством? Нет. Между ними есть зазоры: вклинива- g
ются идеологии, накладываются иллюзии. Что мы и начи- Э
наем прояснять в этой книге. Возьмем, например, изобре- с
тение перспективы в Тоскане в XIII-XIV веках. Не только
в живописи (сиенской школы), но прежде всего на прак­
тике, в производстве. Сельская местность меняется: со­
вершается переход от феодального домена к испольщине;
кипарисовые аллеи ведут от хуторов к господскому дому,
где живет управляющий,— ибо сам собственник обретает­
ся в городе, он там банкир или крупный торговец. Меняет­
ся и город с его архитектурным влиянием: фасадом, линией
застройки, горизонтом. Это производство нового простран­
ства, выстроенного по законам перспективы, неотделимо 12
от экономических изменений: роста производства и торго­
вого обмена, подъема нового класса, важной роли городов
и т. д. Но то, что произошло в действительности, отнюдь не
укладывается в простую причинно-следственную цепь. Кем
и для кого было придумано, порождено, произведено но­
вое пространство? Государями и для государей? Для богатых
купцов? В результате компромисса? Или городом как тако­
вым? Здесь отнюдь не все ясно. История пространства (как
и история социального времени) далеко не исчерпана!
Еще один, не менее поразительный случай, так­
же упомянутый, но не до конца проясненный в этой рабо­
те: Баухауз\ плюс Ле Корбюзье. Основателей Баухауза, Гро-
пиуса и его друзей, в Германии в 1920-1930-х годах считали
революционерами, большевиками! Из-за преследований
они перебрались в США. И там показали себя практика­
ми (архитекторами и урбанистами) и даже теоретиками
так называемого современного пространства, простран­
ства «развитого» капитализма. Благодаря своим творениям
и преподавательской деятельности они внесли свой вклад
в его создание — в его реализацию «на местности». Какое
несчастье, какая трагическая участь для Ле Корбюзье! А впо­
следствии, еще раз,—для тех, кто считал крупные жилые
комплексы, «коробки», специфическим жильем рабочего
класса. Они не учитывали понятия способа производства, про­
изводящего также собственное пространство и получающе­
го тем самым завершение. Под видом модернизации. У «со­
временного» пространства есть свои четкие отличительные
черты: гомогенность-фрагментация-иерархичность. Его
тяготение к гомогенности объясняется различными причи­
нами: изготовлением составных элементов и материалов,—
сходными требованиями участников,—методами управле­
ния и контроля, охраны и коммуникации. Гомогенность, но
без всякого плана, без всяких проектов. Комплексы созда­
ют не единство, а изоляты. Ибо, как ни парадоксально (еще
один парадокс!), такое однородное пространство дробит­
ся на участки и частицы. Вдребезги! Что ведет к появлению
различных гетто, изолятов, групп малоэтажных построек
и псевдоансамблей, почти не связанных ни с окрестностя­
ми, ни с центрами. Причем со строгой иерархией: жилые
пространства, торговые пространства, пространства досу­
га, пространства для маргиналов и т. п. В таком простран­
стве царит занятная логика, которую ошибочно сближают
с информатизацией. И которая скрывает за своей однород­
ностью «реальные» отношения и конфликты. Впрочем,
судя по всему, этот закон или эта схема пространства со сво­
ей логикой (гомогенность-фрагментация-иерархичность)
приобрели еще больший размах и стали почти всеобщи­
ми: аналогичные эффекты наблюдаются в науке и культуре, 13
в функционировании общества в целом.
Таким образом, эта книга стала попыткой не толь­
ко дать характеристику пространству, в котором мы живем,
и его генезису, но и выяснить генезис современного обще­
ства через произведенное им пространство и с помощью
этого пространства. В названии эта установка открыто не
заявлена. Определим вкратце эту задачу, неотделимую от
предлагаемого подхода: изучение социального простран­
ства, его истории и генезиса, от настояще- 1
ГО К п р о ш л о м у , — Затем возврат К Современно- Lefebvre H. Logique formelle,
СТИ; т а к о й ПОДХОД ПОЗВОЛЯет отчасти провидеть, logique dialectique / 3e éd. Paris:
если не предвидеть, существующие возможно- Messidor· 19βι.
сти и будущее. Подобный подход не исключа­
ет локальных исследований разного масштаба, включая их
в общий анализ, во всеобъемлющую теорию. Все логические
импликации и переплетения понимаются как таковые, но
с учетом того, что их понимание не исключает (и даже на­
против) конфликтов, борьбы, противоречий. Ни, наоборот,
согласий, объединений, союзов. Из того, что локальное, ре­
гиональное, национальное, всемирное вытекают друг из
друга и пересекаются, включаясь в пространство, не следу­
ет, что реальные или возможные конфликты в нем исчеза­
ют или отменяются. Логические импликации и имбрика-
ции, как в пространстве, так и в других областях, приобрели
в наши дни еще больший масштаб, чем во времена, ког­
да писалась эта книга. Отношения импликации отнюдь не
препятствуют появлению противоположных стратегий на
рынках или в сфере вооружений. А значит, в пространстве.
Отношения между территориальным, урбанистиче­
ским, архитектурным строятся аналогично: импликации-
конфликты. Уяснить это возможно, только поняв отноше­
ния «логика/диалектика», «структура/конъюнктура». Здесь
они предполагаются и излагаются под определенным утлом
зрения; подробное их описание можно найти в другой кни- s
ге (см. «Логика формальная, логика диалектическая»1). Для о
философско-политической «культуры», обходящей сторо- ^
ной подобную «сложность» и ищущей ее в чем-нибудь дру- 5
гом, эти отношения, одновременно абстрактные и конкрет- с
ные, являются новостью.
Социальное пространство изучается как глобаль­
ное целое. Такой подход, повторим еще раз, отнюдь не ис­
ключает точных и четко определенных исследований «на
местности». Однако опасность «точечного» подхода, цен­
ного именно тем, что он поддается контролю, а иногда и из­
мерению, состоит в том, что он разделяет взаимосвязанные
вещи, разъединяет «сочлененное». А значит, принима­
ет или закрепляет фрагментацию. Что на практике ведет
к крайней рассредоточенности, децентрализации; дробле- 14
ние сетей, связей и отношений в пространстве, а значит, са­
мого социального пространства маскирует его производ­
ство! Что позволяет уклоняться от многих педагогических,
логических, политических вопросов...
В заключение следует вернуться к главной идее. Спо­
соб производства, наряду с некоторыми социальными от­
ношениями, организует — производит — собственное про­
странство (и собственное время). Он воплощается именно
таким образом. К слову сказать, породил ли «социализм»
свое пространство? Если нет, значит, социалистический
способ производства пока не имеет конкретного существо­
вания. Способ производства проецирует присущие ему от­
ношения на местность, что оказывает воздействие на эти
отношения. Притом что точного, заранее заданного соот­
ветствия между отношениями социальными и отношения­
ми пространственными (или пространственно-временны­
ми) не существует. Нельзя сказать, что капиталистический
способ производства с самого начала, по вдохновению или
разумению, «упорядочил» свое пространственное измере­
ние, которому в наши дни суждено было распространиться
на всю планету! Вначале он использовал уже существующее
пространство, например водные пути (каналы, реки, моря),
затем дороги; позже последовало строительство железных
дорог, а за ними — шоссе и аэродромов. Ни один способ пе­
редвижения в пространстве не исчез полностью — ни пе­
ший, ни верховой, ни на велосипеде и т. д. Тем не менее
в XX веке в мировом масштабе сложилось новое простран­
ство; его производство еще не закончено, оно продолжается.
Новый способ производства (новое общество) присваивает
себе, то есть обустраивает в своих целях существовавшее до
него, оформленное ранее пространство. Изменения прони­
кают в прочно сложившееся пространственное устройство
постепенно, но иногда внезапно сотрясают его (так про­
исходит с сельской местностью и сельским ландшафтом
в XX веке).
Бесспорно, железные дороги сыграли первостепен­
ную роль в развитии промышленного капитализма, в ор­
ганизации его национального (и интернационального)
пространства. В городском масштабе аналогичную роль сы­
грали трамваи, метро, автобусы. А позже, в масштабе все­
мирном — воздушный транспорт. Предшествующее устрой­
ство распадается, и способ производства вбирает в себя
результаты этого распада. Таков двоякий процесс, протека­
ющий на глазах в сельской местности и в городах уже не­
сколько десятков лет, при помощи современной техни­
ки,— но распространяющийся из центров к отдаленной
периферии.
Организация централизованного, концентрирован- 15
ного пространства служит как политической власти, так
и материальному производству, поскольку оптимизирует
доходы. Общественные классы закрепляются в нем и изме­
няют свой облик в иерархии занятых ими пространств.
Однако намечается тенденция к формированию в ми­
ровом масштабе нового пространства — пространства, ин­
тегрирующего и дезинтегрирующего все национальное, все
локальное. Этот глубоко противоречивый процесс связан
с конфликтом между разделением труда в ми- 2
рОВОМ масштабе — И Тяготением К ИНОМу, более La Recherche. 1985. Novembre.
рациональному миропорядку. Это вторжение Р. 1313 sqq.; vihiio P. L'espace cri-
t,que: Ess a sur ,,urbanisme et
пространства и в пространство имело с истори- ,'
r г г r
i les nouvelles technologies. Pans:
ческой точки зрения не менее важное значение, christian Bourgois, 1984
чем завоевание господства путем вторжения
в социальные институты. Главная, если не конечная точ­
ка этого вторжения: милитаризация пространства, которая
(по понятным причинам) не рассматривается в этой книге,
но которой завершается рассуждение, в масштабе одновре­
менно планетарном и космическом.
Десять лет назад этот тезис, равно как и идея о го­
могенном и одновременно фрагментарном пространстве
(и времени!), вызвал много возражений. Как может про­
странство подчиняться законам целого, образовывать со­
циальный «объект» и в то же время дробиться на мелкие
осколки?
Вряд ли стоит утверждать, что недавняя и уже став­
шая знаменитой теория фрактала (Б. Мандельбро) как-то
соотносится с выдвинутой здесь идеей фрагментарного
пространства. Можно, однако, указать, с одной стороны, на
то, что эти теории появились почти одновременно, а с дру­
гой — на тот факт, что физико-математическая теория де­
лает теорию социально-экономическую более доступной
и более приемлемой. Физико-математическое пространство
включает пустоты и скопления, провалы и выступы; оно со- s
храняет когерентность, хоть и «обрабатывается» фракци- о
онированием. Таким образом, между двумя этими теоре- ^
тическими опытами существует определенная аналогия 5
(см. ноябрьский номер журнала La Recherche, а также книгу с
Поля Вирилио «Критическое пространство»2).
Остается выяснить, как соотносится это фрагмен­
тарное пространство с многочисленными сетями, кото­
рые противодействуют фрагментации и восстанавливают
если не рациональную целостность, то по крайней мере
его гомогенность. Не пробивается ли то там, тот тут, сквозь
иерархичность и вопреки ей, в архитектуре или урбанисти­
ке, «нечто» такое, что не укладывается в существующий
способ производства, рождается из его противоречий, не
пряча их, а срывая с них покровы? 16
Самокритичное замечание: этой книге недостает пря­
мого, язвительного, даже памфлетного описания производ­
ства пригородных зон, гетто, изолятов, фальшивых «ком­
плексов». Проект нового пространства остается размытым;
сегодня можно дополнить этот набросок многими уточня­
ющими штрихами. Не всегда ясно показана роль архитек­
туры как использования пространства.
Тем не менее в этой книге по-прежнему есть несколь­
ко центральных моментов, и сегодня ее можно с пользой
(для познания) пере-читатъ, вооружившись следующим
подходом.
Первый этап ИЛИ момент: составные элементы и ана­
лиз, с помощью которого они выделяются, «агенты» произ­
водства, полученные выгоды и т. п.
Второй этап: выявление парадигматических оппози­
ций: публичное и частное — обмен и использование — госу­
дарственное и личное — фронтальное и стихийное — про­
странство и время...
Третий этап: привнесение в эту статичную картину
диалектики: силовые и союзнические отношения — кон­
фликты, социальные ритмы и время, произведенные в про­
странстве и пространством...
Подобное прочтение поможет этой работе избежать
двойного упрека: в у-топичности (вымышленная конструк­
ция в словесной пустоте) и а-топичности (устранение кон­
кретного пространства, вместо которого остается лишь со­
циальная пустота).

Анри Лефевр
Париж, 4 декабря 1985 года
i. Замысел этой книги

i. 1 17

Пространство! Еще несколько лет назад это слово означало


всего лишь одно из геометрических понятий: пустое место.
Любой образованный человек немедленно дополнял его ка­
ким-нибудь ученым термином, вроде «евклидово», или
«изотропное», или «бесконечное». Принято было считать,
что понятие пространства относится к математике, и толь­
ко к ней. Социальное пространство? Подобное словосочета­
ние вызвало бы недоумение.
Все знали, что понятие пространства веками разраба­
тывалось в философии; но из истории философии также яв­
ствовало, что науки, в особенности математика, постепенно
отделялись от своего общего корня: старинной метафизики.
Учение Декарта считалось решающим этапом в выработке
понятия пространства и его обособлении. По мнению боль­
шинства историков западной мысли, Декарт положил конец
аристотелевской традиции, в рамках которой пространство
и время принадлежат к числу категорий: иначе говоря, про­
странство и время позволяют именовать и классифициро­
вать факты чувственного мира, однако их собственный ста­
тус остается неопределенным — в том смысле, что их можно
считать либо просто эмпирическими способами группиро­
вать чувственные факты, либо важнейшими обобщениями,
стоящими выше, чем воспринимаемое чувствами. Картези­
анский разум поднимает пространство до уровня абсолют­
ного. Объект, предшествующий Субъекту, resextensa, пред­
шествующее rescogitans и явленное ему, господствует над
чувствами и телами, ибо вбирает их в себя. Атрибут Бога?
Порядок, имманентный всему сущему? Так после Декарта
ставился вопрос о пространстве для философов — Спинозы,
Лейбница, последователей Ньютона. До тех пор, пока Кант,
вновь обратившись к понятию «категория», не переосмыс­
лил его. Пространство (наряду со временем) — относитель­
ное, орудие познания, классификация феноменов,—тем не
менее оторвано от эмпирики; по Канту, для сознания (для
«субъекта») оно сближается с априори сознания (субъекта),
с его внутренней структурой — идеальной, а значит, транс­
цендентальной, а значит, непознаваемой в себе.
Все эти долгие споры ознаменовали собой переход
от философии пространства к науке о пространстве. Уста­
рели ли они? Нет. Они важны не только как моменты или
этапы в развитии западного Логоса. Были ли они чисто
абстрактными, как предписывает угасающий Логос так на­
зываемой «чистой» философии? Нет. Они были связаны
с точными и конкретными вопросами, в том числе с вопро­
сами симметрии и асимметрии, симметричных объектов,
объективных эффектов отражения и зеркальности. Эти во­
просы вновь встанут перед нами в данной работе и повлия- 18
ют на анализ социального пространства.

L2
Тогда явились математики в современном смысле, носи­
тели науки (и научности), не связанной с философией, по­
лагающей себя необходимой и достаточной. Математики
присвоили себе пространство (и время); они преврати­
ли его в свое владение, но парадоксальным образом: при­
думали разные пространства, неопределенное множество
пространств — неевклидовы пространства, искривленные
пространства, пространства с χ измерений и даже с бес­
конечным числом измерений, конфигуративные про­
странства, абстрактные пространства, пространства, опре­
деляемые какой-либо деформацией, трансформацией,
топологией и т. д. Математический язык, предельно об­
щий и узкоспециальный, четко выявляет и классифициру­
ет все эти бесчисленные пространства (чья совокупность,
или пространство пространств, осмысляется, похоже, не
без затруднений). Связь между математикой и реальностью
(физической, социальной) была отнюдь не самоочевидной,
между ними разверзлась пропасть. Математики, создавав­
шие подобную «проблематику», оставляли ее на рассмотре­
ние философам, которые тем самым получали возможность
поправить свое пошатнувшееся положение. Вследствие это­
го пространство стало (вернее, вновь стало) тем, что в од­
ной из философских традиций, платонизме, противопо­
ставлялось учению о категориях: «умственной вещью» (cosa
mentale) Леонардо да Винчи. Множащиеся математические
теории (топологии) усугубляли старинную проблему, так
называемую проблему «познания». Как перейти от матема­
тических пространств, то есть от умственных способностей
рода человеческого, от логики, — сначала к природе, а от нее
к практике и к теории общественной жизни, которая также
протекает в пространстве?
i-3
От этого наследия (философии пространства, исправлен­
ной и дополненной математикой) современная наука, эпи­
стемология, получила и приняла определенный статус про­ 19
странства — как «умственной вещи» или «умственного
локуса». Тем более что теория множеств, притязающая на
роль логики этого локуса, заворожила не только философов,
но и писателей и лингвистов. Со всех сторон по примерно
одинаковому сценарию стали возникать различные «мно­
жества» (иногда практические* пли исторические2) и сопут­
ствующие им «логики»; причем эти множества и «логики»
не имеют больше ничего общего с картезианской теорией.
С тех пор концепт умственного простран­ 1
ства, дурно эксплицированный, совмещающий Sartre J.-P. Critique de la Raison
в себе у разных авторов логическую когерент­ dialectique. Paris: Gallimard,
ность, практическую связность, саморегули­ 1960. Vol. I: Théorie des
ensembles pratiques.
рование и отношения частей и целого, по­ 2
рождение подобного подобным в совокупности Clouscard M. L'Etre et le Code:
локусов, логику содержащего и содержимо­ Procès de production d'un
го,— концепт этот становится все более общим, ensemble précapitaliste. Paris:
Mouton, 1972.
его не удерживают никакие рамки. Постоянно 3
слышится речь о пространстве того и/или про­ Blanchot M. L'espace littéraire.
странстве сего: литературном пространстве3, Paris: Gallimard, 1968.
4
идеологических пространствах, пространстве См., например, сборник, оза­
сна, топике психоанализа и пр. Причем в этих главленный «Panorama des
так называемых фундаментальных, или эпи­ sciences» (Paris: N. R. R, 1973);
это, впрочем, наименьший
стемологических, исследованиях «отсутству­
из его недостатков.
ет» не только «человек», но и пространство, 5
о котором тем не менее говорится на каждой Foucault M. Archéologie de
странице 4 . «Знание —это пространство, в кото­ savoir. Paris: Gallimard, 1969.
P. 328 [Фуко M. Археология зна­
ром субъект может занять позицию и говорить ния / Пер. С Митина, Д. Стасо­
об объектах, с которыми он имеет дело в своем ва под общ. ред. Бр. Левченко.
дискурсе»,—спокойно заявляет М. Фуко в «Ар­ Киев: Ника-Центр, 1996. С ι8ο].
хеологии знания» 5 , не задаваясь вопросом, о ка­ См. также: «перемещение
смысла» (Р. 196 [С 150]), s
ком пространстве он говорит и каким образом пространство множе­
перескакивает от теоретического (эпистемо­ ства разногласий» (Р. 2оо I
логического) к практическому, от ментально­ [С 155]) и т. п. *:
го к социальному, от пространства философов О
к пространству, где люди имеют дело с вещами. Научность с;
ω
(определяемая через пресловутую «эпистемологическую» о
рефлексию о полученном знании) и пространственность СО
СО
соединяются «структурно», по заранее предусмотренной
схеме, которая очевидна для научного дискурса и никогда
не переносится на понятие. Научный дискурс, не боясь дви
гаться по замкнутому кругу, противопоставляет статус про­
странства и статус «субъекта», мыслящее «я» и мыслимый
объект, возвращаясь тем самым на позиции картезианско­
го (западного) Логоса, который некоторые другие мыслите­
ли считают уже «закрытым» 6 . Эпистемологическая мысль,
сопрягаясь с усилиями лингвистов-теоретиков, пришла
к занятному результату. Она уничтожила «коллективно­
го субъекта», народ как генератор того или иного языка, как 20
носителя тех или иных этимологических последователь­
ностей. Она изъяла конкретного субъекта, субститута Бога,
давшего вещам имена. Она выдвинула на первый план не­
определенное и безличное on, которое порождает язык во­
обще, язык как систему. Но субъект все-таки нужен — и тог­
да вновь возникает субъект абстрактный, философское
Cogito. Отсюда новая актуализация (в модальности «нео»)
старой философии — неогегельянство, неокантианство, не­
окартезианство, включая Гуссерля, который 6
б е з ОСОбыХ СОМНенИЙ п о с т у л и р у е т (ПОЧТИ Т а в - см.: Derrida J. Le vivre et le
ТОЛОГИЧеСКОе) ТОЖДеСТВО ПОЗНаЮЩеГО С у б ъ - phénomène. Paris: PUF,
19б?
екта и познаваемой Сущности, неотделимой
от «потока» (переживаний), и, как следствие, См к р и т и ч е ские замечания
ПОЧТИ «ЧИСТОе» ТОЖДеСТВО ф о р м а л ь н о г о ЗНа- Мишеля Клускара в его кни-
НИЯ И З н а н и я п р а к т и ч е с к о г о 7 . НеуДИВИТеЛЬ- ге
«Бытие и код» (предисло-
ви
но поэтому,
J
что великий лингвист Н. Хомский * Ленинпв « М а т е Р ~ м е
' и эмпириокритицизме» решил
восстанавливает декартово Cogito (субъекта)в, эту проблему насильственным
у т в е р ж д а я , ЧТО с у щ е с т в у е т Т а к о й ЛИНГВИСТИ- путем, просто сняв ее: мысль
ческий уровень, на котором невозможно пред- ° пР°стРанстве отражает объ-
, ективное пространство, как ко-
ставить каждую фразу как простую конечную пия или фотография.
последовательность элементов определенно- 8
ГО ТИПа, п о р о ж д е н н у ю прОСТЫМ м е х а н и з м о м Chomsky N. La linguistique
cartésienne. Paris: Seuil, 1969.
«слева направо», и что следует выявить конеч- ' **
НОе МНОЖеСТВО у р о в н е й , у п о р я д о ч е н н ы х « С В е р - idem. Structures syntaxiques.
Ху ВНИЗ» 9 . H . ХОМСКИЙ НИЧТОЖе СуМНЯШеСЯ Paris: Seuil, 1979- Ρ· 27 [Хом-
скии н Синтаксические
постулирует
J
наличие ментального простран-
г
· струк-
^ „ туры//Новое в лингвистике.
ства, обладающего определенными свойства- м . и л 1дб2 Вып м с 418]
ми: направлениями и симметричностью. Он ю
R
п о з в о л я е т с е б е п е р е Й Т И ОТ ЭТОГО м е н т а л ь н о г о °yJ-м- L
'enjeu des signes. Paris:
Seuil, 1971. P. 13.
пространства языка к пространству социаль­
ному, где язык становится практикой, и даже не задумы­
вается над тем, какую пропасть преодолевает. То же самое
у Ж. М. Рея: «Смысл задается как законное право замещать
означаемые в одной и той же горизонтальной цепи, в про­
странстве упорядоченной, заранее рассчитанной когерент­
ности»10. Эти авторы, а с ними и множество других, рату­
ющих за образцовую формальную строгость, совершают
с логико-математической точки зрения образцовую ошиб­
ку—паралогизм: перескок через целую область, в обход
последовательности, перескок, неявно узаконенный по­
нятием
ждом «разлом»
удобном или «разрыв»,
случае. используемым
Они обрывают при ка­
последовательность
рассуждения, прикрываясь прерывностью, ко­ 11
торая в их методологии должна быть под за­ То же можно сказать о других
претом. Тем самым создается пустота, зияние, авторах — как самих по себе,
так и в интерпретации пере­
размеры которого неодинаковы у разных ав­ численных выше. Например,
торов и в разных специальностях; этот упрек Р. Барт пишет о Лакане:
относится и к Ю. Кристевой с ее «семиоти­ «По мысли Жака Лака- 21
кой», и к Ж. Деррида с его «грамматологией», на, топология психоана­
литического человека отнюдь
и к Р. Барту с его общей семиологией11. После­ не является топологией внеш­
дователи этой школы, которая (отчасти в силу него и внутреннего или, тем
своего успеха) все сильнее склоняется к дог­ более, верха и низа, но, ско­
рее, подвижной топологией
матизму, широко используют следующий те­ лица и изнанки, кои язык по­
оретический софизм: пространство философ- стоянно заставляет меняться
ско-эпистемологического происхождения ролями и — скажем в заклю­
фетишизируется, а социальное и материаль­ чение и для начала — как бы
вращаться вокруг чего-то та­
ное поглощаются ментальным. Некоторые из кого, что „не есть"» (ßarthes R.
этих авторов все же подозревают о существо­ Critique et vérité. Paris: Seuil,
вании или необходимости опосредования12, но 1966. P. 27 [Барт P. Критика
большинство без лишних церемоний переска­ иБарт истина / Пер. Г. К. Косикова / /
Р. Избранные работы. Се­
кивают от ментального к социальному. миотика. Поэтика. М.: Прогресс,
Одно из сильных идеологических тече­ 1989· С. 333])·
ний, весьма гордое собственной научностью, 12

восхитительно бессознательным образом выра­ Это не относится к К. Ле­


ей-Стросу, который во всех
жает господствующие—то есть принадлежа­ своих работах отождествляет
щие господствующему классу—представления ментальное с социальным че­
рез понятийный аппарат (от­
(быть может, скругляя их или искажая). Опре­ ношения обмена) с самой ран­
деленная «теоретическая практика» порожда­ ней стадии возникновения
ет ментальное пространство, якобы внеположноеобщества. Напротив, Ж. Дер­
идеологии. Неизбежная логическая цепь или рида, ставя «графию» перед
«фонией», письмо перед голо­
кольцо приводит к тому, что это ментальное сом, или Ю. Кристева, апелли­
пространство, в свою очередь, становится ме­ руя к телу, ищут переход (соч­
стом «теоретической практики», отличной от ленение) между пространством
ментальным, предварительно
практики социальной и утверждаемой в каче­
13 заданным ими, то есть пред­
стве оси, стержня или центра Знания . Двой­ полагаемым, и пространством
ное преимущество для существующей «куль­ материально-социальным.
туры»: она выглядит не противницей и даже 13
покровительницей правдивости, а в этом «мен­ Этими притязаниями про­
питана каждая страница s
тальном пространстве» происходит множество указанного выше сборни­
мелких событий, которые можно либо обра­ ка «Panorama des sciences χ
тить на пользу, либо использовать в полемике. humaines». О
14
О том, что это ментальное пространство уди­ См.: Lefebvre H. Vers le
вительным образом похоже на то, где в тиши Cybernanthrope / Rééd.
υ
кабинетов орудуют технократы, мы еще будем Paris: Denoel, 1972. 3
14
говорить ниже . Что же до Знания в подоб­ СО
СО
ном, основанном на эпистемологии определении, более или
менее тонко отграниченного от идеологии или от развива­
ющейся науки, то разве не восходит оно прямиком к геге­
левскому Концепту, жениху Субъективности, наследницы
великого картезианского рода?
Предполагаемое квазилогическое тождество менталь­
ного пространства у математиков и философов-эпистемоло­
гов разверзает пропасть между тремя понятиями: менталь­
ное, материальное, социальное. Несколько канатоходцев
преодолевают эту бездну под взорами восхищенных и слад­
ко содрогающихся зрителей, но так называемая философ- 22
екая мысль, то есть мысль философов по профессии, как
правило, даже не пытается проделать подобное «сальто-мор­
тале». Видят ли они еще провал? Они отводят глаза. Про­
фессиональная философия отказывается от современной
проблематики знания и от «теории познания», ограничива­
ясь знанием абсолютным, или притязающим на абсолютное,
то есть знанием истории философии и наук. Подобное зна­
ние якобы отделено и от идеологии, и от не-знания, то есть
от «переживания». Это отделение невозможно осуществить,
зато оно имеет то преимущество, что не мешает банальному
«консенсусу», к которому многие подспудно стремятся: кто
же откажется от Истины? Когда заводят речи об истине, ил­
люзии, неправде, видимости и реальности, каждый понима­
ет, или считает, что понимает, чем тут пахнет.

i-4
Эпистемологически-философская рефлексия не задала век­
тора развития для науки, уже давно ищущей себя в огром­
ном количестве публикаций и трудов: науки о пространстве.
Соответствующие исследования либо ограничиваются чи­
стым описанием (не поднимаясь до аналитики, а тем бо­
лее до теоретизирования), либо приводят к фрагментации
и расчленению пространства. Но есть достаточно основа­
ний полагать, что описания и фрагментации дают лишь пе­
речни того, что находится в пространстве, самое большее —
некий дискурс о пространстве, но никогда не знание самого
пространства. За неимением знания пространства в дискурс
и в язык как таковой, то есть в ментальное пространство, пе­
реносится большинство функций и «свойств» простран­
ства социального.
Семиология ставит некоторые щекотливые вопро­
сы — именно постольку, поскольку этот незавершенный
способ познания распространяется вширь, не ведая сво­
их границ, и ему следует эти границы поставить, хоть это
и сложно. Когда к пространствам (например, городским)
применяют коды, разработанные на основании литератур­
ных текстов, такое применение остается описательным;
это нетрудно показать. Попытки же выстроить тем самым
некую кодировку—процедуру расшифровки социального
пространства — несут в себе риск свести это простран­
ство к сообщению, а посещение его — к прочтению. А зна­
чит, отказаться от истории и от практики. Однако не было
ли в прошлом, в XVI (Ренессанс и ренессансный город) —
XIX веках, некоего единого архитектурного, урбанистиче­
ского, политического кода, общего языка для жителей го- 23
родов и деревень, для властей и для художников, языка,
позволявшего не только «прочитывать» пространство, но
и производить его? А если такой код существовал, то как он
был порожден? Где, как, почему он исчез? На эти вопросы
еще предстоит дать ответ.
Что же касается расчленения и фрагментации, они
доходят до бесконечности — неопределенной и не подда­
ющейся определению. Тем более что фрагментация счи­
тается научным приемом («теоретической практикой»),
позволяющим упростить хаотические потоки явлений
и выявить их «составные элементы». Отвлечемся пока от
применения математических топологий. Послушаем, как
эксперты рассуждают о пространстве живописи, о про­
странстве Пикассо, о пространстве «Девушек из Авиньона»
и «Герники». Другие эксперты говорят об архитектурном
пространстве, или пространстве скульптуры, или простран­
стве литературы — совершенно так же, как о «мире» того
или иного писателя, того или иного творца. Из специаль­
ных научных трудов читатели узнают о разного рода специ­
ализированных пространствах: пространствах досуга, ра­
бочих, игровых, транспортных, пространствах социальной
инфраструктуры и т. п. Некоторые ничтоже сумняшеся го­
ворят о «больном пространстве» или «болезни простран­
ства», о безумном пространстве или пространстве безумия.
Получается бесконечное множество пространств, нас­
лоенных одни на другие (или вложенных друг в друга),—
географических, экономических, демографических, социо­
логических, экологических, политических, коммерческих,
национальных, континентальных, мировых. Не забудем
и о пространстве природы (физическом), пространствах по­
токовых (энергии) и пр. и
Прежде чем подробно и точно опровергнуть ту или *
иную из подобных процедур, проводимых под соусом «на- >g
учности», сделаем одно предварительное замечание: эта S
бесконечная множественность описаний и фрагмента- 5
ций наводит на подозрения. Не идут ли они в русле весь- ъ
ма сильной, возможно, доминирующей тенденции в су- «
ществующем обществе (способе производства)? При этом -
способе производства труд познания, как и труд физиче­
ский, бесконечно дробится. Более того, пространственная
практика заключается в проецировании «на местность»
по отдельности всех аспектов, элементов и моментов
практики социальной, причем происходит это под неослаб­
ным тотальным контролем, то есть при подчинении все­
го общества практике политической, власти государства.
Как мы увидим, подобный праксис предполагает и усугу­
бляет многие противоречия; о них еще пойдет речь в этой
книге. Если этот анализ подтвердится, то искомая «наука 24
о пространстве»:
a) полностью соответствует политическому («неока­
питалистическому», если речь идет о Западе) примене­
нию знания, которое, как известно, все более и более «не­
посредственно» интегрируется в производительные силы
и «опосредованно» — в общественные производственные
отношения;
b) предполагает идеологию, маскирующую это примене­
ние, а также конфликты, неотделимые от в высшей степе­
ни корыстного использования в принципе бескорыстного зна­
ния; идеологию, не называющую себя таковой, а для тех, кто
принимает эту практику, сливающуюся со знанием;
c) содержит в лучшем случае технологическую утопию,
имитацию или программирование будущего (возможного)
в рамках реальности, то есть существующего способа произ­
водства. Она оперирует, основываясь на знании, интегриро­
ванном и интегрирующем в данный способ производства. По­
добную технологическую утопию, которой изобилуют все
научно-фантастические романы, можно обнаружить в лю­
бых проектах, относящихся к пространству, —архитектур­
ных, урбанистических, связанных с планировкой.
Все эти положения будут далее эксплицированы, под­
креплены аргументами и доказательствами. Если они под­
твердятся, то в первую очередь потому, что существует
истина пространства (за анализом следует изложение, несу­
щее эту глобальную истину), а не создание или построение
некоего истинного пространства—либо общего, как полага­
ют эпистемологи и философы, либо частного, как считают
представители той или иной научной дисциплины, связан­
ной с пространством. Во вторую очередь, это означает, что
следует перевернуть, направить в обратную сторону господству­
ющую тенденцию-, тенденцию, ведущую к фрагментации,
разделению, дроблению, подчиненным единому центру
или центральной власти; тенденцию, реализуемую знанием
и во имя знания. Совершить такой переворот нелегко; не­
достаточно просто заменить «точечные» исследования гло­
бальными. Можно предположить, что он потребует значи­
тельных усилий. Для того чтобы совершить этот переворот,
нужна мощная мотивация, его придется направлять по ходу
самого его свершения, этап за этапом.
i-5
Мало кто сегодня возьмется отрицать «влияние» капиталов
и капитализма в практических вопросах, касающихся про­
странства, — от строительства жилых зданий до распреде- 25
ления инвестиций и разделения труда на всей планете. Но
что сегодня понимают под «капитализмом» и «влиянием»?
Одни представляют себе «деньги» с их способностью к воз­
действию или же торговый обмен, товар в самом общем
виде, поскольку «все» продается и покупается. Другие более
отчетливо представляют себе действующих лиц драмы: на­
циональные и многонациональные «общества», банки, де-
велоперов, власти. Каждый агент, способный участвовать
в процессе, обладает своим «влиянием». Тем самым за скоб­
ки выносятся одновременно и единство капитализма, и его
разнообразие, а значит, противоречия. Его превращают
либо просто в сумму отдельных видов деятельности, либо
в сложившуюся замкнутую систему, когерентную, потому
что она выдерживает испытание временем, и только поэ­
тому. Однако капитализм слагается из многих элементов.
Недвижимость, торговый капитал, финансовый капитал,
каждый со своими более или менее широкими (в зависи­
мости от эпохи) возможностями, вмешиваются в практи­
ку; их вмешательство не обходится без конфликтов между
капиталистами одного или разных видов. Разного рода ка­
питалы (и капиталисты) вместе с различными пересекаю­
щимися рынками — рынком товаров, рынком рабочей силы,
рынком знаний, рынком самих капиталов, рынком земель —
образуют капитализм как таковой.
Некоторые легко забывают, что у капитализма есть
и иной аспект, безусловно связанный с функционирова­
нием денег, различных рынков, общественных производ­
ственных отношений, но отдельный от них, ибо главен­
ствующий: гегемония одного класса. Понятие гегемонии,
введенное Грамши, предсказывавшим роль рабочего клас­
са в построении нового общества, до сих пор позволяет ί
анализировать деятельность буржуазии — в частности, ту, ξ
что касается пространства. Понятие гегемонии уточня- >|
ет и утончает несколько грубый и тяжеловесный концепт S
«диктатуры» пролетариата, которая должна последовать за 5
диктатурой буржуазии. Оно обозначает нечто гораздо боль- ъ
шее, чем влияние и даже чем постоянное использование ре- «
прессий и насилия. Гегемония осуществляется в отноше- .-
нии всего общества, включая культуру и науку, чаще всего
через посредников — политиков и политических партий, но
также и многих интеллектуалов и ученых. То есть она осу­
ществляется в отношении институций и репрезентаций.
Сегодня господствующий класс поддерживает свою геге­
монию всеми средствами, в том числе и с помощью знания.
Связь между знанием и властью становится очевидной, что
никоим образом не означает запрета на критическое, под­
рывное знание и, напротив, обусловливает различие и кон­
фликт между знанием на службе власти и знанием, власти 26
не признающим15.
Как эта гегемония может обойти стороной простран­
ство? Разве оно не просто пассивное средоточие социаль­
ных отношений, среда их овеществленного воссоединения
или сумма приемов их возобновления и продления? Нет.
Ниже мы покажем, что пространство, знание и действие
играют активную (оперативную, прикладную) роль внутри
существующего способа производства. Мы покажем, что
пространство работает, что гегемония осущест­ 15
вляется посредством пространства, выстраи­ Это конфликтное и, как след­
вая с помощью подспудной логики, с помощью ствие, дифференцирующее
знания и техники, определенную «систему». различие между «знанием»
и «познанием», что упускает из
Порождая строго определенное пространство, виду М. Фуко в своей «Археоло­
пространство капитализма (мировой рынок), гии знания», выделяя их лишь
очищенное от противоречий? Нет. Если бы внутри «пространства игры»
(Foucault M. Op. cit. P. 241, 244
дело обстояло так, «система» могла бы на за­ sqq. [Фуко M. Указ. соч. С. 166])
конных основаниях притязать на бессмертие. и хронологически, путем рас­
Некоторые догматичные умы колеблются меж­ пределения во времени (Ibid.
ду проклятиями в адрес капитализма, буржу­ Р. 244-252 рам >*<е. С. 171-175])·

азии, их репрессивных институтов и безудерж­


ным восхищением, неодолимым влечением к ним. Они
привносят в это незамкнутое целое (настолько незамкнутое,
что ему приходится прибегать к насилию) недостающую
ему связность, превращая общество в «объект» система­
тизации, которую изо всех сил стараются завершить и за­
крыть. Если бы это было правдой, она не устояла бы. Откуда
тогда брать слова, понятия, позволяющие дать определение
системе? Все они будут лишь орудиями самой системы.

i.6
Теорию, ищущую и не находящую себя самое из-за отсут­
ствия критического момента, а потому снова и снова возвра­
щающуюся к дробному знанию, — теорию эту можно назвать,
по аналогии, «унитарной теорией». Задача в том, чтобы вы­
явить или создать теоретическое единство между «полями»,
рассматриваемыми по отдельности, подобно молекулярным,
электромагнитным, гравитационным силам в физике. О ка­
ких полях идет речь? Прежде всего о физическом — природе,
космосе; затем о ментальном (включая логику и формальную
абстракцию); и, наконец, о социальном. Иначе говоря, пред­
метом исследования выступает логико-эпистемологическое
пространство, пространство социальной практики, занятое
чувственными явлениями, в число которых входят и вообра­
жаемое, проекты и проекции, символы, утопии.
Требование единства можно сформулировать ина- 27
че, более четко. Рефлективная мысль либо смешивает, либо
разделяет «уровни», распознаваемые социальной практи­
кой, и тем самым ставит вопрос об их взаимосвязях. Жилье,
жилые здания, «жилищная среда» относятся к архитектуре.
Город, городское пространство относятся к особой научной
дисциплине—урбанистике. Более широкое пространство,
территория (региональная, национальная, континенталь­
ная, всемирная), находится в ведении других специали­
стов: планировщиков, экономистов. Таким образом, все эти
«специальности» либо входят, проникают одна в другую
под строгим надзором главного действующего лица — по­
литики, либо выпадают одна из другой, лишаясь всяких об­
щих целей и всякой теоретической общности.
Унитарная теория призвана покончить с этой ситуа­
цией, критический анализ которой не исчерпывается изло­
женными выше соображениями.
Познание материальной природы позволяет опреде­
лить понятия на наивысшем уровне обобщения и научной
абстракции (имеющей содержание). Даже связи между эти­
ми понятиями и соответствующими им материальными
реалиями еще не определены, мы знаем, что связи эти су­
ществуют и что предполагаемые ими концепты и теории —
энергия, пространство, время — не могут ни смешаться
между собой, ни отделиться друг от друга. Все то, что в по­
вседневном языке именуется «материей», или «природой»,
или «физической реальностью» —то, в чем при первичном
анализе выделяются и даже разграничиваются отдельные
моменты,—вновь обрело безусловное единство. «Субстан­
ция» этого космоса (или «мира»), к которому принадлежат
и земля, и род человеческий с его сознанием, «субстанция»
эта — если вспомнить старинную философскую лексику — ί
обладает свойствами, которые описываются тремя слова- *
ми. Если мы говорим «энергия», то должны сразу же до- >g
бавить, что эта энергия действует в некоем пространстве. S
Если мы говорим «пространство», то должны сразу ска- S
зать, что именно его наполняет и каким образом: обозна- ъ
чить действие энергии в некоторых «точках» и во времени. «
Если мы говорим «время», то должны сразу продолжить, .-:
указав, что именно умирает или изменяется. Пространство,
взятое по отдельности, превращается в пустую абстракцию;
то же самое относится и к энергии, и ко времени. Эту «суб­
станцию», с одной стороны, трудно помыслить, а тем более
представить себе на космическом уровне, однако, с другой
стороны, можно сказать, что ее очевидность бросается в гла­
за: и чувства, и мысль улавливают только ее.
Можно ли в познании социальной практики, во все­
общей науке о так называемой человеческой реальности,
брать за образец модель, заимствованную у физики? Нет. 28
Попытки подобного рода всегда заканчивались неудачей16.
Теоретическая физика не позволяет теории обществ ис­
пользовать некоторые подходы, в частности разграничение
уровней, областей и участков. Она подталкивает к подходам
унитарным, объединяющим разрозненные элементы. Она
служит не образцом, а ограждением.
Выработка унитарной теории нисколько не мешает
конфликтам внутри познания, спорам и полемикам, скорее
наоборот. Даже в физике и в математике! Кон- 16
фликтующие течения есть даже в науке, кото- это относится и к модели, за-
р у ю ф и л о с о ф ы С ч и т а ю т «ЧИСТОЙ», ПОСКОЛЬКУ имствованной К. Леви-Стросом
в
ОЧИЩаюТ е е ОТ д и а л е к т и ч е с к и х МОМенТОВ. периодической системе эле-
^ , , ментов Менделеева и общей
ТОТ ф а к т , ЧТО ф и з и ч е с к о е П р о с т р а н с т в о комбинаторике.
не обладает «реальностью» без действующей 17
Н
В н е м ЭНерГИИ, МОЖНО СЧИТаТЬ ДОКазаННЫМ. °У1е F- Frontiers of Astronomy.
О модальностях этого действия, физических ^ГитЙТэи" ^ ^
связях между центрами, ядрами, скопления­
ми, с одной стороны, и периферией, с другой, пока оста­
ется только гадать. Теория расширяющейся Вселенной
предполагает начальное ядро, первичный взрыв. Это из­
начальное единство космоса вызвало много возражений
из-за своего почти теологического (теогонического) харак­
тера. Ф. Хойл противопоставляет ей гораздо более слож­
ную теорию: энергия, как бесконечно малая, так и беско­
нечно большая, распространяется во всех направлениях.
Единый центр космоса, хоть изначальный, хоть конечный,
помыслить нельзя. Энергия-пространство-время кон­
денсируется в бесконечном множестве мест (локальных
пространствах-временах)17.
Если уж соотносить теорию так называемого челове­
ческого пространства с теорией физической, то, быть мо­
жет, именно с последней? Пространство понимается как
продукт энергии. Энергию можно сравнить с содержимым,
занимающим пустое вместилище. Тем самым отсекаются
каузальность и финализм, пропитанные метафизической
абстракцией. Космос уже дает нам пример множества оха­
рактеризованных пространств, чье разнообразие описыва­
ется, однако, унитарной теорией — космологией.
Данная аналогия имеет свои пределы. Нет ника­
ких оснований приравнивать социальные энергии к энер­
гиям физическим, так называемые «человеческие» сило­
вые поля — к полям физических сил. Ниже мы подробно
опровергнем подобный редукционизм — наряду с любыми
другими редукционизмами. И все же человеческие обще­
ства, равно как и любые живые организмы, человеческие
и нет, нельзя представить себе вне космоса (или, если угод­
но, вне «мира»); космология хотя и включает в себя их по­
знание, но не может обойти их стороной, как государство 29
в государстве!

i-7
Как назвать раскол, благодаря которому различные про­
странства — физическое, ментальное, социальное — внепо-
ложны друг другу и существуют по отдельности, на рассто­
янии? Разнесение? Расхождение? Разъединение? Разрыв?
Название здесь не важно. Важна сама дистанция, отделя­
ющая «идеальное» пространство, принадлежащее к числу
ментальных (логико-математических) категорий, от про­
странства «реального», пространства социальной практики.
Тогда как каждое из них предполагает, обусловливает дру­
гое и зависит от него.
Какую выбрать отправную точку для теоретическо­
го исследования, которое бы прояснило эту ситуацию и тем
самым преодолело ее? Философию? Нет, ибо она «причаст­
ная сторона» и в данной ситуации пристрастна. Философы
внесли свой вклад в создание этой пропасти, разрабатывая
абстрактные (метафизические) представления о простран­
стве, в том числе картезианское пространство — абсолют­
ную бесконечную «протяженность» (res extenso), атрибут
Бога, познаваемый, в силу своей гомогенности (изотропно­
сти), только интуитивно. Это тем более достойно сожале­
ния, что философия в своих истоках поддерживала тесную
связь с «реальным» пространством, пространством грече­
ского города-государства; однако впоследствии эта связь
оказалась разорвана. Это замечание не означает, что к фи­
лософии, ее концептам и концепциям, нельзя обращать- 2
ся. Оно означает, что из них нельзя исходить. Может быть, *
взять литературу? Почему бы и нет? Писатели многое опи- >g
сали, в частности разные местности и населенные пункты. S
Но какие брать тексты} Почему те, а не другие? Селин с по- 5
мощью повседневного языка превосходно воплощает про- ъ
странство Парижа, пригороды, Африку. Платон в «Критии» «
и в других диалогах замечательно описал пространство .-
космоса и города — образа космоса. Вдохновенный Куин­
си, преследуя на улицах Лондона тень женщины своей меч­
ты, или Бодлер в «Картинах Парижа» говорили о город­
ском пространстве не менее прекрасно, чем Виктор Гюго
или Лотреамон. Стоит исследователю начать искать про­
странство в литературных текстах, как оно находится вез­
де и всюду: его включают, описывают, проецируют в произ­
ведение, о нем грезят и рассуждают. Из каких текстов мог
бы исходить «текстуальный» анализ, какие из них считать
основополагающими? Поскольку речь идет о социальной 30
«реальности» пространства, начальной точкой отсчета сто­
ило бы считать не столько литературу, сколько архитекту­
ру и тексты о ней. Но что такое архитектура? Чтобы дать ей
определение, нужно опираться на уже произведенный ана­
лиз и описание пространства.
Нельзя ли взять за точку отсчета общие научные по­
нятия, находящиеся сейчас на стадии разработки и столь
же общие, как и понятие текста: например, понятия ин­
формации и коммуникации, сообщения и кода, знаково­
го множества? Но в таком случае анализ пространства ри­
скует замкнуться в рамках одной специальности, что не
позволит учитывать фрагментации и только усугубит их.
Остается лишь воззвать к понятиям универсальным, которые
внешне относятся к философии, но не принадлежат ни од­
ной специальной дисциплине. Существуют ли подобные
понятия? Имеет ли по-прежнему смысл то, что Гегель на­
зывал конкретными универсалиями} Это еще надо доказать.
На данном этапе можно назвать понятия «производство»
и «производить»: они обладают искомой конкретной уни­
версальностью. Они выработаны философией, однако вы­
ходят за ее пределы. Несмотря на то что в прошлом ими на
время завладевала та или иная научная специальность, на­
пример политэкономия, они не поддались этой узурпации.
Понятия «производить» и «производство», вернув себе
расширительный смысл, которым они обладали в некото­
рых текстах Маркса, отчасти утратили иллюзорную точ­
ность, привнесенную в них экономистами. Заново ввести
их в оборот и использовать — задача не из легких. Словосо­
четание «производить пространство» вызывает удивление:
схема, согласно которой пустое пространство предсуществу-
ет тому, что его наполняет, все еще остается в силе. Какие
пространства? И что такое «производить» применительно
к пространству? Мы должны будем совершить переход от
разработанных, то есть формализованных, концептов к это­
му содержанию, не впадая в иллюстративность и не злоупо­
требляя примерами, то есть не создавая поводов для софиз­
мов. Следовательно, нужно будет дать полный, развернутый
разбор этих концептов и их соотношения с предельно фор­
мальной абстракцией (логико-математическим простран­
ством), с одной стороны, и с областью чувственно-прак­
тического и с пространством социальным — с другой;
в противном случае конкретно-универсальное распадется
и вернется к своим составляющим (согласно Гегелю) — част­
ному (здесь: четко описанным или очерченным социальным
пространствам), общему (логическому и математическому),
особенному («локусам», считающимся принадлежностью
природы и наделенным только физической и чувственной
реальностью). 31

i.8
Каждый знает, что имеется в виду, когда говорят о «ком­
нате» в квартире, об «угле» улицы, о «площади», о рынке,
о торговом или культурном «центре», о публичном «месте»
и т.д. Эти слова повседневной речи обознача- 18
ЮТ (НО н е ИЗОЛИруЮТ) р а з л и ч н ы е П р о с т р а н с т в а С м.: MatoréG. L'espace humain:
И ОПИСЫВают П р о с т р а н с т в о с о ц и а л ь н о е . О н и L'expression de l'espace
dans la v i e l a
соответствуют определенному использованию · P e n s e e et l^rt
J r J
„ contemporains. Pans, 1962
ЭТОГО П р о с т р а н с т в а , ТО еСТЬ о п р е д е л е н н о й СОЦИ- ( и лексикологический указа-
альной практике, которую они выражают и об- тель в конце книги).
разуют. Слова эти соединяются друг с другом
в определенном порядке. Не следует ли для начала создать
их перечень18, а затем выяснить, внутри какой парадигмы
они обретают значение и по правилам какого синтаксиса
организуются?
Либо они образуют некий неведомый код, который
анализ способен восстановить и описать. Либо же мышле­
ние может, исходя из этих материалов (слов) и этого ин­
струментария (операций со словами), выстроить некий код
пространства.
В обоих случаях мысль выстроит некую «систему про­
странства». Но из точных научных опытов мы знаем, что
подобная система лишь косвенно соотносится с «объек­
том» и что в действительности она содержит лишь дискурс
0#объекте и связана именно с ним. Замысел, обретающий
очертания в этой книге, состоит не в производстве некоего
(или единого) дискурса о пространстве, но в том, чтобы по- ί
казать производство самого пространства, объединив раз- *
личные пространства и модальности их порождения в еди- >g
ную теорию. S
В этих кратких замечаниях намечено решение пробле- S
мы, которую впоследствии нужно рассмотреть со всей тща­ Σ
тельностью, чтобы понять, приемлема ли она либо же пред- «
ставляет собой неявный вопрос об истоках. Предшествует
ли язык (логически, эпистемологически, генетически) соци­
альному пространству, возникает ли вместе с ним или поз­
же? Является ли он его условием или формулировкой? Тезис
о приоритете языка —отнюдь не единственно возможный;
быть может, виды деятельности, сопровождающиеся раз­
меткой земли, оставляющие следы, организующие воедино
различные жесты и работы, являются первичными (логиче­
ски, эпистемологически) по отношению к строго упорядо­
ченным, жестко выстроенным языкам? Быть может, необ­
ходимо выявить какие-то еще не проясненные связи между 32
пространством и языком, внутреннюю «логичность» сце­
пления, изначально функционирующего как простран-
ственность, редуцирующего хаотически данные качества по­
средством восприятия вещей (чувственной практики)?
Насколько можно прочесть данное пространство? Под­
дается ли оно расшифровке? Трудно сразу дать удовлетво­
рительный ответ на этот вопрос. Действительно, если по­
нятия сообщения, кода, информации и т. д. не позволяют
проследить генезис данного пространства (это положение,
высказанное выше, еще нуждается в аргументах и доказа­
тельствах), то пространство уже произведенное можно рас­
шифровать и прочесть. Оно предполагает процесс озна­
чивания. И даже если не существует единого общего кода
пространства, присущего речевой деятельности или нацио­
нальным языкам, то, возможно, в ходе истории сложились
отдельные частные коды, влекущие за собой разнообразные
последствия; так что заинтересованные «субъекты», члены
того или иного общества, имели доступ одновременно к их
пространству и к самим себе в качестве «субъектов», дей­
ствующих в этом пространстве и понимающих его (в самом
широком смысле слова).
Если существовал (видимо, начиная с XVI и вплоть
до XIX века) язык определенных отношений между горо­
дом, деревней и политической территорией, кодифициро­
ванный на основе практики и основанный на классической
перспективе и евклидовом пространстве, то почему и как
эта кодификация распалась? Надо ли пытаться восстано­
вить подобный язык, общий для разных членов данного об­
щества: пользователей и жителей, властей, технических ра­
ботников (архитекторов, урбанистов, планировщиков)?
Теория может сформироваться и быть сформулиро­
ванной лишь на уровне перекодировки. Знание усваивается
лишь через злоупотребление «правильным» языком. Его
место — на уровне концептов. Таким образом, оно не заклю­
чается ни в каком-то особом языке, ни в метаязыке, пусть
эти концепты и подходят науке о языке как таковой. Позна­
ние пространства не может с самого начала замыкаться
в этих категориях. Код кодов? Если угодно, да, но эта функ­
ция теории по «возведению в квадрат» мало что проясняет.
Если в прошлом существовали коды пространства, отлича­
ющие каждую пространственную (социальную) практику,
если эти кодификации и соответствующее им пространство
уже были произведены, то теория должна будет описать их ге­
незис, их влияние, их угасание. Ясно, что подобный анализ
должен вестись в иной плоскости, нежели работы специ­
алистов в данной области: следует не подчеркивать фор­
мальную строгость кодов, но привнести диалектику в само
это понятие. Оно займет место в практических отношениях 33
и взаимодействиях «субъектов» с их пространством, с окру­
жающими их местами. Следует показать генезис и исчезно­
вение кодировок и расшифровок. Следует вывести на свет
все содержания — социальные (пространственные) практи­
ки, неотделимые от форм.

19
I. Q
^ Breton A. L'amour fou. Paris:
Gallimard, 1937. P. 23 [Бре-
СюрреалИЗМ сегОДНЯ ВИДИТСЯ иначе, Чем ПОЛ Be- дтон
а к а нА. нБезумная
а / Пе илюбовь. Звез-
ка назад. Некоторые
1
его притязания исчезли: У Р · послесловие
„ Т. В. Балашовой. М.: Текст, 20о6.
замена политики поэзией и политизация по- с 15j
следней, идея трансцендентного откровения. 20
То ж е
Однако Эта л и т е р а т у р н а я ШКОЛа н е СВОДИТСЯ замечание, по проше-
ствии стольких лет 0
к литературе (которую она сначала поносила), ' ™осится
r
J~ \ гj /> многим стихотворениям
и к0
ТО еСТЬ К ЧИСТО Л и т е р а т у р н о м у СОбытИЮ, СВЯ- Элюара.
занному с изучением бессознательного (авто­
матическое письмо), обладавшему на первых порах подрыв­
ным характером, впоследствии компенсированным всеми
возможными средствами: глоссами, толкованиями и ком­
ментариями; славой и рекламой и т.д.
Ведущие деятели сюрреализма пытались расшифро­
вать внутреннее пространство и стремились прояснить пе­
реход от этого субъективного пространства к материи, телу
и внешнему миру, а также социальной жизни. Что сообща­
ет сюрреализму не замеченное поначалу теоретическое из­
мерение. Эта попытка достичь единства, предвосхищаю­
щая поиски, впоследствии зашедшие в тупик, раскрывается
в «Безумной любви» Андре Бретона. Странное опосреду­
ющее воображение или магия («Так, поджидая женщину, 5
я обычно открываю дверь, закрываю ее, снова открываю; за- *
кладываю деревянным ножичком ту страницу наугад от- >|
крытой книги, где попалась строчка, которая может прямо £
или косвенно подсказать мне, о чем думает моя возлюблен- 5
ная и придет ли она сейчас ко мне; потом я начинаю пе- ъ
реставлять в комнате предметы, присматриваясь, как они л
выглядят рядом, отыскивая самые дерзкие сочетания»19) ._:
нисколько не умаляют провидческого значения данно­
го произведения 20 . Однако можно показать и ограничен­
ность этих неудачных поэтических изысканий. Дело не
в том, что поэзии сюрреализма недостает концептуальной
разработки и обнажения смысла (теоретических текстов
сюрреализма, манифестов и прочего, более чем достаточно;
позволительно задаться вопросом, что останется от сюрре­
ализма без этой надстройки). Недостатки, присущие этой
поэзии, лежат глубже. Она предпочитает визуальное видимо­
му, редко «вслушивается» и, что любопытно, пренебрегает
музыкальностью «слова» и тем более центрального для нее
«видения». «Словно в черной ночи условий человеческого
существования появляется просвет, словно природная необ­
ходимость, соединившись с нашей волей, придает явлени­
ям полную прозрачность...»21
Этот изначально гегелевский замысел (по словам са­
мого Бретона22) реализуется лишь через аффективную, а зна­
чит, субъективную перегрузку «объекта» (любви) повышен­
но экзальтированной символикой. Неявно,
ПОЧТИ б е з у п о м и н а н и й , ПОСТуЛИруЯ Г е г е л е в с к у ю Breton A. Op. cit. Р. 6
цель истории в своей поэзии и через нее, сюрре- Указ. соч. с. 32].
22
алисты создавали всего лишь поэтический ме- _, ^
^ Ibid. Р. 61 [Там же. С.
таязык истории, иллюзорное слияние субъекта
с объектом в трансцендентальном метаболизме. Словесные
метаморфозы, анафоризация отношений между «субъекта­
ми» (людьми) и вещами (повседневностью)... Иначе говоря,
сюрреалисты перегружали смысл, но ничего не меняли. Ибо
не могли силами одного лишь языка перейти от обмена (бла­
гами) к их использованию.
Творчество Ж. Батая, как и творчество сюрреалистов,
предстает сегодня в ином свете, чем при его жизни. Не стре­
мился ли и он (среди прочих замыслов) также соединить
пространство внутреннего опыта с материальным простран­
ством природы (тем, что ниже сознания,—деревом, сексом,
Ацефалом) и с социальным пространством (пространством
коммуникации и речи)? Подобно сюрреалистам, но не через
образный синтез, а иначе, Ж. Батай наметил переход меж­
ду реальностью, подреальностью и сверхреальностью. Каким
путем? Путем, который проложил вулканически-взрывной
Ницше. Ж. Батай подчеркивает разломы, разверзает пропа­
сти, вместо того чтобы заполнять их; затем случается вспыш­
ка взрывной интуитивной интенции, которая распростра­
няется от края до края, от земли к солнцу, от ночи к дню, от
жизни к смерти. Но и от логики к гетерологии, от нормаль­
ного к гетерономному (стоящему далеко по ту и эту сторону
аномичного). Пространство целиком — одновременно мен­
тальное, физическое и социальное — понимается трагически.
В нем есть центр и периферия, но центр обладает собствен­
ной трагической реальностью — реальностью жертвы, наси­
лия, взрыва. И периферия тоже, по-своему.
В ту же самую эпоху один из теоретиков техни­
ки нащупывал унитарную теорию пространства, прямо
противоположную теории сюрреалистов и Ж. Батая. Не­
заслуженно забытый Ж. Лафит возложил освоение физи­
ческой реальности, познания, социального пространства
на «механологию», общую науку о технических механиз­
мах23. Ж. Лафит развил некоторые положения Маркса, све­
денные воедино К. Акселосом24. В его распоряжении не 35
было необходимых элементов и концепций, он ничего не
знал об информатике и кибернетике и, как следствие, о раз­
личии между информационными машинами и силовыми
машинами. Тем не менее Ж. Лафит дорабатывает унитар­
ную гипотезу со всей «строгостью», отличающей технокра­
тически-функционально-структуралистскую идеологию,
причем эта строгость приводит его к самым рискованным
положениям, к концептуальным построениям, достой­
ным научной фантастики. Это технократиче- 23
СКаЯ уТОПИЯ. Т а к , ДЛЯ О б ъ я с н е н и я ИСТОрии а в - С м.его «Рассуждения о науке
ТОр ВВОДИТ а н а л о г и ю м е ж д у «ПаССИВНЫМИ (ТО о машинах», вышедшие в свет
в 1932 году и пе еи
есть статичными) машинами» и архитектурой Р зданные
г
в 1Q72-м (Lafitte J. Reflexions sur
и растениями, тогда как «машины активные», la science des machines / Préf de
б о л е е д и н а м и ч н ы е , б о л е е « р е ф л е к т о р н ы е » , СО- J. Guillerme. Paris: Vrin, 1972).
24
ответствуют животным. Исходя из этих по-
нятий, Ж. Лафит выстраивает несколько эво- ^ - P ^ T ^ d e
ЛЮЦИОННЫХ РЯДОВ, ПРИВОДЯЩИХ К ЗаПОЛНеНИЮ Minuit, 1961.
пространства; он дерзко реконструирует гене- 25
lbld р 92 sq
зис природы, познания, общества: «Через гар-
моничное развитие этих трех великих разломов,
расходящихся и взаимодополняющих рядов» 25 .
Гипотеза Ж. Лафита стала предвестницей многих
других, в том же духе. Это осмысление технического нача­
ла выводит на передний план лишь то, что эксплицирова­
но, заявлено вслух,—не только рациональное, но интеллекту­
альное,—с порога отметая все побочное, гетерологичное, все,
что кроется в практике, а заодно и ту мысль, которая выявля­
ет скрытое. Как если бы на пространстве мысли и социаль­
ной жизни все сводилось к прямому и открытому, к «лицом
к лицу».

о
I. 1 0

Если поиск унитарной теории пространства (физического, ъ


ментального, социального) действительно наметился уже се
несколько десятков лет назад, то почему и как от него отка- ._:
зались? Потому что он слишком объемен и возникает из на­
стоящего хаоса представлений—либо поэтических, субъек­
тивных, спекулятивных, либо отмеченных печатью техни­
ческого позитивизма? Или же потому, что он бесплоден?
Чтобы понять, что именно произошло, нужно вер­
нуться к Гегелю, этой Площади Звезды с высящимся в цен­
тре философско-политическим монументом. В гегельянстве
историческое Время порождает Пространство, в котором
простирается и над которым властвует Государство. История
реализует архетип разумного существа не в индивидууме, 36
а в связной совокупности институций, групп и частичных
систем (право, мораль, семья, город, ремесла и т.д.), занима­
ющих национальную территорию, на которой господству­
ет государство. Тем самым Время застывает и фиксируется
в рациональности, имманентной пространству. Гегелевский
конец истории не влечет за собой исчезновение продукта
исторического развития. Напротив: этот продукт производ­
ства, движимого познанием (понятием) и направляемого со­
знанием (языком, Логосом), этот необходимый 2в
П р о д у к т у т в е р ж д а е т с я Как СаМОДОСТаТОЧНЫЙ. ОН см.: Lefebvre H. La fin de
ДЛИТСЯ В б ы т и и СВОеЙ с о б с т в е н н о й СИЛОЙ. И с ч е - l'histoire. Paris: Editions de
зает ж е и с т о р и я , п р е в р а щ а ю щ а я с я и з д е й с т в и я Minuit, 1970, а также ра-
г г г
^ боты А. Кожева о Гегеле
в память, из производства в созерцание. Время? и гегельянстве.
В н е м больше н е т смысла, о н о п о д а в л е н о повто- с
27
ряеМОСТЬЮ, ЦИКЛИЧНО И ПОДЧИНеНО неПОДВИЖ- которым связаны М. Мер­
ло-Понти и Ж. Делёз (Deleuze G.,
ному пространству, средоточию и среде вошю- Guattarj R Anti .^ dipe ^ Paris:
щеннОГО Р а з у м а . Editions de Minuit, 1972. P. 114).
После этой фетишизации простран- 28
См Gabel J La faus e
ства, пребывающего
r
в услужении государ- '· - ^
, j J J J г conscience. Paris: Editions de
ства, философии и практической деятельно- Minuit 1дб2 р 1дз sq.f Ир конеч .
СТИ ОСТаеТСЯ ЛИШЬ ПОПЫТаТЬСЯ ВОССТаНОВИТЬ но, самого Д. Лукача: Lukacs G.
Время26. НасиЛЬНО — у М а р к с а , КОТОрЫЙ ВОЗ- Histoire et conscience de classe.
Paris: Editions de Minuit, 1960.
у
вращает историческое время как время рево-
люции. Тонко, но из-за узкой направленности, абстракт­
но и неуверенно,—у Бергсона (психическая длительность,
непосредственность сознания), в феноменологии Гуссер­
ля («Гераклитов» поток феноменов, субъективность Эго)
и у целого ряда философов 27 .
В антигегелевском гегельянстве Д. Лукача простран­
ство определяет овеществление, а также ложное сознание.
Обретенное время, подчиненное классовому сознанию, ко­
торое, поднявшись до высшей точки, оттуда окидывает взо­
ром извивы истории, ломает первичность пространствен­
ного начала28.
Только Ницше, единственный, поддержал примат
пространства и проблематику пространственности: повторя­
емость, кругообразность, одновременность того, что видится
разным во времени и рождается в разные времена. Каждая
определенная форма, к чему бы она ни относилась — к пси­
хике, менталитету, социуму,—в своем становлении борет­
ся против потока времени, чтобы утвердиться и поддержать
себя. Ницшеанское пространство больше не имеет ничего
общего с пространством гегелевским, продуктом и отбросом
исторического времени. «Я верю в абсолютное пространство
как субстрат силы — эта последняя ограничивает и дает фор­
мы»*. Космическое пространство содержит в себе энергию,
различные силы, и действует через них. Как и простран­
ство земное и социальное. «Где пространство, там бытие» 29 . 37
Трудность заключается в отношениях между силой (энерги­
ей), временем и пространством. Например, мы не можем ни
помыслить некое единое начало (исток), ни воздержаться от
мысли о нем. «Прерывное и последовательное совпадают»,
как только устраняется деятельность — которая, впрочем, аб­
солютно необходима, которая вводит различия и обозначает
их. Любая энергия, любая сила проявляются только через их
действие в пространстве, хотя любые силы «в себе» (но как
может умственный анализ уяснить какую-либо
«реальность» — энергию, время, пространство — Ницше Ф. Полное собрание со­
«в себе»?) отличны от своих воздействий. Точ­ чинений. М.: Культурная рево­
но так же, как пространство у Ницше не име­ люция, 2010. Т. ю. С. 176. (Здесь
и далее звездочкой отмечены
ет ничего общего с гегелевским пространством, примеч. пер.)
так и время у Ницше — подмостки мировой тра­ 29
гедии, пространство-время смерти и жизни, См. сборник под (ошибочным)
цикличное, повторяющееся,—не имеет ничего названием: Nietzsche F. Volonté
de puissance / Trad. G. Bianquis.
общего со временем в марксизме: исторично­ Paris: Gallimard, 1935 [Ницше Φ.
стью, движущейся вперед под действием про­ Воля к власти. M.: Культурная
изводительных сил, верное (оптимистическое) революция, 2005]. Фрагмент на
с 315,316 [545] и след.
направление которым задает промышленный,
пролетарский, революционный разум.
Так что же происходит во второй половине
XX века, которую «мы» наблюдаем своими глазами:
а) государство укрепляется в мировом масштабе. Оно
давит на общество (на все общества) всем своим весом; оно
планирует, оно «рационально» организует общество, опи­
раясь на знания и технические достижения, навязывая ана­
логичные, если не гомологичные меры независимо от поли­
тических идеологий, исторического прошлого, социального
происхождения людей во власти. Государство рушит вре­
мя, поскольку сводит различия к повторениям, к циклично- 5
сти (именуя их «равноъесием»,/ееа-Ьаск, «регулированием» *
и т. п.) Пространство, в полном соответствии с гегелевской >g
схемой, доминирует. Современное государство видит — £
и навязывает — себя как окончательный центр стабильно- S
сти обществ и пространств (национальных). Конец и смысл ъ
Истории, как и предугадал Гегель, оно спрямляет социаль- л
ную и «культурную» реальность. Оно вводит царство ло- ._:
гики, кладущее конец конфликтам и противоречиям. Оно
нейтрализует все, что сопротивляется: кастрирует, разру­
шает. Социальная энтропия? чудовищный нарост, ставший
нормой? Таков результат.
b) Тем не менее в этом пространстве кипят силы. Ра­
циональность государства, технические методы, планы
и программы вызывают протест. Ответом на насилие вла­
сти становится взрывное насилие. Войны и революции, по­
ражения и победы, столкновения и вихри: современный
мир отвечает трагическому видению Ницше. Государствен- 38
ная норма неизбежно вызывает ее постоянное нарушение.
Время? Отрицание? Они возникают с вулканической си­
лой. В них являет себя новое, трагическое отрицание — не­
прерывное насилие. Бурлящие силы срывают крышку с ка­
стрюли — государства и его пространства. Различия еще
не сказали своего последнего слова. Их побеждают, но они
живы. И сражаются, порой жестоко, чтобы утвердить себя
и преобразиться в этом испытании.
c) Рабочий класс тоже еще не сказал своего последне­
го слова; он движется своим путем, иногда подспудно, ино­
гда не таясь. Не так легко избавиться от классовой борьбы,
которая приняла многообразные формы, весьма отлич­
ные от упрощенной схемы, носящей это название и от­
сутствующей у Маркса, хоть на него и ссылаются ее но­
сители. Вполне возможно, что противостояние рабочего
класса и буржуазии не дойдет до антагонизма и остановит­
ся в смертельном равновесии, так что общество зачахнет,
а государство будет гнить на месте или застынет в судороге.
Вполне возможно, что мировая революция вспыхнет после
латентного периода — или всепланетной войны в масшта­
бах мирового рынка. Возможно... По всем признакам, трудя­
щиеся в промышленно развитых странах встают не на путь
бесконечного экономического роста и накопления и не на
путь насильственной революции, ведущий к исчезновению
государства, а на путь отмирания самого труда. Простой об­
зор возможностей показывает, что марксистская мысль не
исчезла и исчезнуть не может.
Начинается сопоставление идей и гипотез Гегеля,
Маркса, Ницше. Дело это нелегкое. Философская мысль, ос­
мысление пространства и времени, распалась. С одной сто­
роны, существует философия времени, длительности, тоже
распыленная на частные суждения и ценности: истори­
ческое время, социальное время, психическое время и т.д.
С другой — имеет место мысль эпистемологическая, выстра­
ивающая свое абстрактное пространство и размышляющая
над абстрактными (логико-математическими) простран­
ствами. Большинство, если не все авторы вполне удобно
устраиваются в ментальном (то есть неокантианском или
неокартезианском) пространстве, доказывая тем самым, что
«теоретическая практика» сужается до эгоцентричных рас­
суждений западного интеллектуала-специалиста и далее —
до полностью обособленного (шизоидного) сознания.
Надо взорвать эту ситуацию. Надо продолжить со­
поставление идей и предложений относительно простран­
ства, которые проясняют современный мир, пусть даже они
им и не управляют. Рассмотреть эти положения не как от­
дельно взятые идеи или гипотезы, не как «мысли», которые
подлежат последующему изучению, а как фигуры-предвест­ 39
ницы, расположенные на границе современности 30 . Таков
замысел этой работы о пространстве.

1.11

Состоит ли наш замысел в единой критической теории


существующего пространства, призванной за­ зо
менить описания и членения, которые это Заявляя уже сейчас весь спектр
пространство признают, а также критиче­ мнений, приведу (без лишней
ские теории общества вообще, политэкономии, иронии) некоторые источни­
ки: работы Чарльза Доджсона
культуры и пр.? Нет. Заменить технологиче­ (псевдоним: Льюис Кэрролл),
скую утопию утопией негативной, критиче­ не столько «Алиса в Стране чу­
ской, применительно как к пространству, так дес» и «Алиса в Зазеркалье»,
и к «человеку» и «обществу», уже недостаточ­ сколько «Символическая логи­
ка» и «Логическая игра»; «Игра
но. Время критической теории, доведенной до в бисер» Германа Гессе, осо­
опровержения и даже радикального протеста бенно страницы, посвященные
(либо «точечного», направленного против того теории игры и ее взаимосвя­
зи с языком и пространством,
или иного уязвимого «пункта», либо глобаль­ пространству игры, Касталии —
ного), подошло к концу. пространству, где идет игра;
Нужно ли считать первоочередной за­ Герман Вейль, «Симметрия»
0952 [рус. пер. 1968]); Фри­
дачей методичное разрушение кодов, относя­ дрих Ницше, «О философах»,
щихся к пространству? Нет. Перед нами стоит особенно фрагменты о языке
как раз обратная проблема. Коды эти, неотде­ и «Об истине и лжи во вненрав-
ственном смысле».
лимые от знания и социальной практики, дав­
Важное замечание: все тек­
но уже размыты. От них остались одни лох­ сты, которые мы цитируем
мотья — отдельные слова, образы, метафоры. выше и далее, обретают свой
Главное событие прошло незамеченным, так смысл лишь в связи с про­
странственной практикой
что о нем приходится постоянно напоминать: и ее уровнями: планиро- s
около 1910 года пошатнулось пространство, об­ ванием, «урбанизмом»,
щее для здравого смысла, науки, социальной архитектурой.
практики, политической власти, пространство, 3S
О
служащее содержанием как повседневной речи, так и аб­
страктной мысли, среда и канал сообщений, пространство с;
ω
и
классической перспективы и геометрии, разрабатывавшее­ -Û

ся со времен Ренессанса на основе греческого наследия (Ев­ се


СО
клида и логики) силами западного искусства и философии
и встроенное в город. Оно получает столько ударов, подвер­
гается таким нападкам, что с большим трудом сохраняет
некую педагогическую реальность в рамках консерватив­
ного образования. Евклидово пространство, пространство
перспективы исчезает как референт вместе с другими об­
щими местами (городом, историей, родством, тональной
системой в музыке, традиционной моралью и т.д.) Пере­
ломный момент. Между тем нетрудно понять, что евкли­
дово пространство «здравого смысла» с его перспективой,
равно как и алгебра и арифметика, как грамматика и нью- 40
тонова физика, не могут исчезнуть в единый миг, не оста­
вив следов в сознании людей, в науке и педагогике. Дело не
в том, чтобы разрушить коды во имя некоей критической
теории, а в том, чтобы объяснить их разрушение, выявить
его результаты и (быть может) с помощью теоретического
перекодирования создать какой-то новый код.
Контуры намеченной выше операции — не подменить
господствующую тенденцию, а перевернуть ее — становятся
более четкими. Как и во времена Маркса (это мы подробно
покажем, если не докажем, ниже), поворот этот заключает­
ся в переходе от продуктов (изученных вдоль и поперек, опи­
санных и пересчитанных) к производству.
Подобная инверсия тенденции и смысла не имеет
ничего общего с конверсией означаемых в означающие, ко­
торая осуществляется во имя интеллектуалистской заботы
о «чистой» теории. Уход от означаемого, вынесение за скоб­
ки «выразительного», обращение только к формальным оз­
начающим предшествовали развороту тенденции, направ­
ленной от продуктов к производственной деятельности. Все
эти приемы лишь симулируют ее, сводя к последовательно­
сти абстрактных воздействий на язык и, в конечном счете,
на литературу.

i. 12
(Социальное) пространство есть (социальный) продукт. На пер­
вый взгляд это утверждение близко к тавтологии, то есть
к очевидности. Однако, прежде чем его принять, его стоит
изучить подробнее, рассмотреть его импликации и след­
ствия. Мало кто согласится с тем, что при современном
способе производства и в «действующем обществе», ка­
ково оно есть, пространство обрело своего рода собствен­
ную реальность, наряду с (и в рамках того же всемирно­
го процесса) товаром, деньгами, капиталом, только иначе.
Другие, столкнувшись с этим парадоксом, потребуют до­
казательств. Тем более что произведенное таким образом
пространство служит орудием как мысли, так и действия,
является одновременно как средством производства, так
и средством контроля, а значит, господства и власти — но
при этом не вполне подвластно тем, кто его использует.
Социально-политические (государственные) силы, поро­
дившие его, пытаются завладеть им, но безуспешно; те же,
кто подталкивает пространственную реальность к специ­
фической, не поддающейся господству автономии, стре­
мятся исчерпать ее, зафиксировать и подчинить себе. Яв­
ляется ли это пространство абстрактным? Да, но в то же 41
время и «реальным», как товар и деньги, эти конкретные
абстракции. Является ли оно конкретным? Да, но иначе, не­
жели какой-либо предмет или продукт. Является ли оно
инструментом? Безусловно, но, как и познание, выходит за
пределы инструментального. Сводится ли оно к проекции,
к «объективации» некоего знания? И да и нет: знание, объ­
ективированное в продукте, уже не тождественно теорети­
ческому познанию. Пространство содержит социальные от­
ношения. Каким образом? Почему? Какие именно?
Отсюда — необходимость тщательного анализа и про­
странного обобщающего изложения. С введением новых
идей, и прежде всего идеи разнообразия, множественно­
сти пространств, отличной от фрагментации и бесконечно­
го деления. Причем в ходе того, что именуется «историей»
и что отныне получает новое освещение.
Перестав смешиваться с пространством ментальным
(получающим определение у философов и математиков),
с пространством физическим (получающим определение
в чувственной практике и восприятии «природы»), соци­
альное пространство обнаруживает свою специфику. Сле­
дует показать, что это социальное пространство представ­
ляет собой не набор вещей, не сумму (чувственных) фактов
и тем более не пустоту, заполненную, подобно обертке, раз­
ными веществами; что оно не сводится к «форме», придан­
ной явлениям, вещам, физической материи. Социальный
характер пространства, заявленный здесь как предвари­
тельная гипотеза, получит подтверждение в дальнейшем
изложении.

i.13 I
о
Что скрывает истину (социального) пространства, а имен- £
но то, что оно является (социальным) продуктом? Двои- S
ная иллюзия, каждая из сторон которой отсылает к другой, ъ
подкрепляет другую и прикрывается ею: иллюзия про- л
зрачности и иллюзия непрозрачности («реалистическая» .-
иллюзия).
а) Иллюзия прозрачности, — Пространство? Светлое, умо­
постигаемое, оно открывает простор для действия. То, что
совершается в пространстве, приводит мысль в восхищение:
это ее собственное воплощение в некоем замысле {dessein) —
или рисунке {dessin): фонетическая близость этих слов пол­
на смысла. Замысел служит верным посредником между
умственной деятельностью, которая его изобретает, и со­
циальной практикой, которая его реализует; замысел во­
площается в пространстве. Иллюзия прозрачности смеши- 42
вается с иллюзией невинности пространства: в нем нет ни
ловушек, ни глубинных тайников. Все скрытое, потайное,
а значит, опасное противостоит прозрачности, проницае­
мой для умственного взора, освещающего то, что он созер­
цает. Беспрепятственное понимание якобы переносит то,
что воспринимает, свой объект, из темных областей в осве­
щенные; оно перемещает объект, либо пронизывая его на­
сквозь лучом света—либо превращая, с некоторыми предо­
сторожностями, из темного в ясный и светлый. Тем самым
пространство социальное и пространство ментальное, то
есть пространство осмысленных и выраженных в речи мест
(топики), будто бы почти совпадают. Как так получается?
Силой какой магии? Все зашифрованное якобы легко рас­
шифровывается благодаря вмешательству речи, а затем
письма. Утверждают и верят, что расшифровка происходит
в силу простого перемещения и освещения, благодаря пере­
мене места, топологической модификации.
Зачем провозглашают равнозначность познанного
и прозрачного в пространстве? Это постулат неявной идео­
логии, возникшей из классической философии; идеология
эта, примешанная к западной «культуре», высоко ценит
речь и еще выше — письмо, в ущерб социальной практике,
которую она затемняет. Фетишизму речи, идеологии сло­
ва отвечают фетишизм и идеология письма. Одни полага­
ют, эксплицитно или имплицитно, что речь развертывается
при свете коммуникации, выявляет все скрытое, заставляет
его обнаружить себя либо осыпает жестокими проклятия­
ми. Для других одной устной речи недостаточно; необходи­
мо испытание письмом, дополнительной операцией, источ­
ником проклятий и сакрализации. Акт письма, помимо
своих непосредственных следствий, предполагает наличие
научной дисциплины, способной уловить «объект» посред­
ством «субъекта», для «субъекта» — того, кто пишет и гово­
рит. В обоих случаях слово и письмо принимают за (соци­
альную) практику; считается, что все абсурдное и неясное,
идущее рука об руку, рассеивается, а «объект» при этом не
исчезает. Коммуникация переносит объект из сферы не со­
общенного (несообщаемое существует лишь в виде остатка,
за которым идет вечная охота) в сферу сообщенного. Таковы
основные постулаты идеологии, утверждающей прозрач­
ность пространства и отождествляющей познание с ин­
формацией и коммуникацией. Поэтому на протяжении
довольно долгого периода считалось, что революционное
преобразование может совершиться через коммуникацию.
«Все сказать!» «Непрерывное слово! Все написать! Письмо
преобразует язык, а значит, и общество... Письмо как знача­
щая практика!» С этих пор революцию стремились отож­
дествлять с прозрачностью. 43
Иллюзия прозрачности оказывается — если вернуться
на миг к старинному языку философии — иллюзией транс­
цендентальной: это приманка, действующая благодаря сво­
ей едва ли не магической силе, своим алиби, своим маскам,
но одновременно отсылающая к другим приманкам.
Ь) Реалистическая иллюзия. — Иллюзия наивности и наи­
вных; ее по разным поводам и под разными названиями —
натурализм, субстанциальность — разоблачили филосо­
фы, теоретики языка. Согласно философам старого доброго
идеалистического направления, доверчивость, присущая
обыденному сознанию, приводит к ошибочному убежде­
нию: «вещи» в большей степени обладают бытием, неже­
ли «субъект», его мысль, его желание. Отказ от этой иллю­
зии открывает доступ к «чистой» мысли, Духу, Желанию.
Что возвращает нас от иллюзии реалистической к иллюзии
прозрачности.
С точки зрения лингвистов, семантиков, семиологов,
предел наивности—допускать «субстанциальную реаль­
ность» языка, тогда как он определяется формой. Естествен­
ный язык считается «мешком со словами»; простодушные
верят, что можно поймать в мешке одно-единственное сло­
во, соответствующее данной вещи, ибо каждому «объек­
ту» отвечает подходящее слово. В процессе любого чтения
воображаемое и символическое, пейзаж, горизонт, обрам­
ляющий путь читателя, иллюзорно принимаются за «ре­
альность», поскольку истинные характеристики текста, его
значащая форма и символическое содержание, ускользают
от бессознательной наивности (стоит отметить, что эти ил­
люзии доставляют «наивным» удовольствия, которые раз­
веиваются знанием, развеивающим иллюзии! Наука подме­
няет невинное наслаждение естественностью, реальной или ?
вымышленной, удовольствиями утонченными, изощренны- *
з
ми, хоть и не доказано, что они слаще). |
Иллюзия субстанциальности, естественности, непро- S
зрачности пространства творит собственную мифологию. 5
Художник, работающий с пространством, действует в жест- ъ
кой или плотной реальности, прямиком восходящей к Ma- «
тери-Природе. Это скорее скульптор, чем живописец, ско- .-:
рее архитектор, чем музыкант или поэт; он трудится над
материей, которая сопротивляется ему или ускользает от
него. Пространство, если это не пространство геометра, об­
ладает физическими свойствами и качествами земли.
Первая иллюзия, иллюзия прозрачности, сближает­
ся с философским идеализмом, тогда как вторая — с мате­
риализмом (натуралистическим и механистическим). Од­
нако эти иллюзии не сражаются между собой на манер
философских систем, замыкающихся в себе, словно в бро­
не, и старающихся уничтожить друг друга. Каждая из этих 44
иллюзий содержит в себе другую и поддерживает ее. Поэ­
тому переход от одной иллюзии к другой, мерцания, коле­
бания не менее важны, чем каждая из них по отдельности.
Символика, восходящая к природе, затемняет рациональ­
ную ясность, обусловленную самой историей Запада, его
обретенным господством над природой. Кажущаяся свето­
проницаемость, подхваченная клонящимися к упадку тем­
ными историческими и политическими силами (государ­
ством, нацией), возвращается к образам, идущим от земли
и природы, от отцовства, от материнства. Рациональное
превращается в природное, а природа облачается в покровы
ностальгических чувств, подменяющих разум.

i.14
Предваряя дальнейшее изложение, можно уже теперь в ка­
честве программы перечислить некоторые импликации
и следствия нашего изначального предположения: (социаль­
ное) пространство есть (социальный) продукт.
Первая импликация: пространство-природа (физи­
ческое) все больше отдаляется. Необратимо. Конечно, оно
было и остается общей отправной точкой: истоком, ongp
социального процесса, быть может, основой любой «ори­
гинальности». Конечно, оно не просто исчезает со сцены.
Оно сохраняется как фон картины, как декорация и не­
что большее, чем декорация; каждая деталь, каждый при­
родный объект обретает символическую ценность (любое,
самое ничтожное животное, дерево, трава и т. д.). Исток
и источник, природа, отфильтрованная памятью, подоб­
но детству и непосредственности, сопровождает нас вез­
де и всюду. Кому не хочется ее защитить, спасти? Вернуть­
ся к подлинному? Кто хочет ее уничтожить? Никто. И тем
не менее все и вся наносят ей вред. Пространство-приро­
да удаляется, превращаясь в горизонт для тех, кто оборачи­
вается назад. Оно ускользает от мысли. Что такое Приро­
да? Как уловить ее облик до вторжения, до вмешательства
людей с их орудиями опустошения? Природа, могучий
миф, превращается в вымысел, в негативную утопию: от­
ныне она всего лишь сырье, которое обрабатывали произ­
водительные силы различных обществ, производя свое
пространство. Она, конечно, сопротивляется, ее глубина
бесконечна, но она побеждена, она отступает, разрушается

i. 15 45
Вторая импликация: каждое общество (а значит, каждый
способ производства со всеми вариациями, которые он
включает, и отдельными обществами, отражающими это
общее понятие) производит некое пространство, свое про­
странство. Античный полис нельзя понять как некий на­
бор людей и предметов в пространстве', тем более его нель­
зя помыслить, опираясь на какое-то количество текстов
и речей о пространстве, даже если некоторые из них, напри­
мер «Критий» и «Тимей» Платона или книга А аристоте­
левской «Метафизики», содержат незаменимые сведения.
У полиса была своя пространственная практика; он сформи­
ровал свое, то есть присвоенное, пространство. Отсюда — еще
одна настоятельная необходимость: изучить это простран­
ство как таковое, его генезис и форму, его время или особые
формы времени (ритмы повседневной жизни), его центры
и полицентризм (агора, храм, стадион и т. д.).
Мы упомянули греческий полис лишь для того, что­
бы наметить путь. В принципе, каждое общество, имеющее
собственное пространство, дает нам этот «объект» анали­
за и общего теоретического осмысления. Каждое общество?
Да, поскольку каждый способ производства включает опре­
деленные производственные отношения, с существенными
вариантами. Здесь не обойтись без трудностей; многие из
них проявятся далее. Будут возникать препятствия, прова­
лы, пробелы. Что мы, европейцы, оперирующие западными
понятиями, знаем об азиатском способе производства, о его
пространстве, его городах, отношениях между городом и де­
ревней? Известны ли нам иероглифы, в которых, судя по
всему, изображены и выражены эти отношения?
Вообще говоря, само понятие «социальное простран- ?
ство» с трудом поддается анализу—в силу своей новизны, *
з
в силу сложности той реальности и тех форм, какие оно |
обозначает.
Социальное пространство содержит — отводя им (бо- S
лее или менее) подходящее место — социальные отношения ъ
воспроизводства, то есть биофизиологические отношения «
между полами и возрастными группами, вместе с особым ._:
устройством семьи; а также производственные отношения, то
есть разделение труда и его организацию, а значит, иерар­
хию социальных функций. Два этих процесса, производ­
ство и воспроизводство, не существуют по отдельности:
разделение труда отражается на семье и закрепляется в ней,
а устройство семьи, наоборот, пересекается с разделением
труда; однако в социальном пространстве эти виды деятель­
ности различаются и «локализуются». Не без проблем!
Точнее говоря, вплоть до эпохи капитализма эти
уровни — биологического воспроизводства и социально-эко- 46
номического производства — пересекаются, охватывая тем
самым социальное воспроизводство, воспроизводство обще­
ства, сохраняющего себя в череде поколений, несмотря на
конфликты, столкновения, борьбу и войны. Пространство
играет в этой последовательности решающую роль, и это
нам предстоит показать.
С приходом капитализма и особенно «современно­
го» неокапитализма ситуация усложняется. Пересекаются
уже три уровня: уровень биологического воспроизводства
(семья), уровень воспроизводства рабочей силы (рабочего клас­
са как такового) и уровень воспроизводства социальных произ­
водственных отношении, то есть основополагающих отноше­
ний капиталистического общества, к которым все сильнее
(и успешнее) стремятся и которые навязываются как тако­
вые. Роль пространства в этом трояком устройстве следует
изучать особо.
Дополнительная сложность ситуации состоит в том,
что пространство включает также определенные репрезен­
тации этого двоякого или троякого взаимодействия соци­
альных отношений (производства и воспроизводства). Оно
поддерживает их сосуществование и связность с помощью
символических репрезентаций. Оно выставляет их напо­
каз, перенося — а значит, символически скрывая — в план
Природы, то есть действует с ее помощью. Репрезентации
отношений воспроизводства состоят в сексуальной сим­
волике, символах мужского и женского начала, с добавле­
нием (или без добавления) символики возрастной — моло­
дости или старости. Символизация эта больше скрывает,
чем показывает, тем более что эти отношения распадают­
ся на связи прямые, публичные, гласные, а значит, кодиро­
ванные, и связи тайные, подпольные, подавляемые и тем
самым определяющие различные отклонения; в частно­
сти, относящиеся не столько к полу как таковому, сколь­
ко к сексуальному наслаждению, со всеми его условиями
и последствиями.
Итак, пространство содержит все это множество пе­
ресечений, для каждого из которых установлено свое место.
Что же касается репрезентаций производственных отно­
шений, включающих в себя отношения власти, то они так­
же реализуются в пространстве; пространство содержит их
репрезентации в зданиях, памятниках, произведениях ис­
кусства. Прямые, то есть зачастую грубые, связи не вполне
лишены потаенных, подспудных аспектов; не бывает власти
без пособников и без полиции.
Тем самым обозначается триединство, к которому
еще не раз будем возвращаться:
a) пространственная практика, включающая в себя произ­
водство и воспроизводство, отведенные места и простран- 47
ственные множества, присущие каждой общественной
формации, обеспечивающей последовательность и отно­
сительную связность. Применительно к социальному про­
странству и отношениям каждого члена данного общества
со своим пространством эта связность предполагает од­
новременно определенную компетенцию и определенную
перформацию^;
b) репрезентации пространства, связанные с производ­
ственными отношениями, с «порядком», ко- 31
ТОрЫЙ ОНИ у с т а н а в л и в а ю т , И т е м с а м ы м — СО Заимствование этих терминов
ЗНаНИЯМИ, З н а к а м и , КОДаМИ, «ПрЯМЫМИ» из лингвистики (Н. Хомский) не
Отношениями; означает, что теория простран-
х ства подчинена лингвистике.
c) пространства репрезентации, предлага­
ющие сложную (кодированную и нет) симво­
лику, связанную с потаенной, подпольной стороной обще­
ственной жизни, а также с искусством, которое в данном
случае можно определить не как код пространства, но как
код пространств репрезентации.

L16
В реальности социальное пространство «инкорпорирует»
социальные акты, акты коллективных и одновременно ин­
дивидуальных субъектов, рождающихся и умирающих, без­
действующих и деятельных. Для индивидуальных субъ­
ектов их собственное пространство живительно и в то же
время мертвяще; они развиваются в нем, высказывают себя,
сталкиваются с запретами; затем они умирают, обретая мо­
гилу в своем же пространстве. Одно лишь понятие социаль- 2
ного пространства, еще до всякого познания и во имя его, *
функционирует как анализатор общества. Упрощенная exe- >g
ма, согласно которой социальные акты и места, простран- £
ственные формы и функции точно (точечно) соответству- 5
ют друг другу, сразу исчезает. Хотя эта «структурная» (ибо ъ
грубая) схема по-прежнему неотвязно присутствует в умах л
и в науке. .-
Порождение (производство) освоенного социаль­
ного пространства, в котором порождающее его общество
оформляется, предлагает и репрезентирует себя, хоть и не
совпадает с этим пространством, которое является для него
в равной мере и могилой, и колыбелью,—дело не одного
дня. Это процесс. Необходимо (это слово указывает на имен­
но на потребность, которую нужно эксплицировать), чтобы
практическая дееспособность этого общества и его высшие
власти располагали своими особыми локусами: местами
для религии и для политики. В докапиталистических обще- 48
ствах (относящихся к ведению не политической экономии,
а скорее антропологии, этнологии, социологии) необходи­
мы локусы, где свершаются половые союзы и символиче-
ские убийства, где вновь и вновь действует принцип пло­
дородия (Мать), где убивают отцов, вождей, царей, жрецов,
а иногда даже богов. Так что пространство оказывается од­
новременно и сакральным, и очищенным от благотворных
и злокозненных сил,—сохраняя от них то, чем они способ­
ствуют продолжению социального начала, и изгоняя то, что
делает их слишком опасными.
Пространство — природное и в то же время социаль­
ное, практическое и символическое—должно являть себя
населенным (означающим и означаемым) некоей выс­
шей «реальностью», например Светом (солнечным, лун­
ным, звездным), который противостоит тьме, ночи, а зна­
чит, смерти; свет отождествляется с Истиной, с жизнью,
а значит, с мыслью и знанием, а также, неявно и опосредо­
ванно, с существующей властью. Что прослеживается в ми­
фологических рассказах как на Западе, так и на Востоке, но
актуализуется только в (религиозно-политическом) про­
странстве и через него. Как и любая социальная практика,
практика пространственная сначала переживается и лишь
затем осмысляется; однако умозрительный примат осмыс­
ления над переживанием вместе с жизнью изгоняет и прак­
тику; он плохо отвечает «бессознательному» переживанию
как таковому.
Необходимо также отказаться от представления о се­
мье (долгое время весьма обширной, хотя и ограниченной)
как о едином центре (один семейный очаг) социальной
практики, ибо это повлекло бы за собой распад общества,—
но одновременно сохранить и поддерживать его как «осно­
ву» прямых и личных отношений, связанных с природой,
землей, продолжением рода, а значит, с воспроизводством.
Необходимо, наконец, чтобы смерть была одновре­
менно и обозначена, и отброшена: также «локализована»,
но уровнем ниже или выше присвоенного пространства, от­
правлена в бесконечность, чтобы освободить (очистить) то
конечное, где разворачивается социальная практика, где ца­
рит Закон, создавший это пространство. Социальное про­
странство — это пространство общества. Человек жив не
только словами; каждый «субъект» располагается в про­
странстве, где он ориентируется или теряется, которым
наслаждается или которое изменяет. Как ни парадоксаль­
но, чтобы получить в него допуск, человек (ребенок, подро­
сток), уже находящийся в нем, должен пройти испытания,
что ведет к появлению внутри социального пространства
особых пространств, таких как места инициации. Скорее
всего, все сакральные/проклятые места, места присутствия/ 49
отсутствия богов и их смерти, скрытых сил и их экзорциз-
ма,—это места особые, закрытые. Так что в абсолютном
пространстве нет места абсолютному (это было бы не-про-
странство). Что напоминает странное устройство религиоз­
но-политического пространства —совокупности изолиро­
ванных, закрытых, а значит, таинственных локусов.
У магии и колдовства также есть собственные про­
странства, противостоящие пространству религиозно-по­
литическому, но и предполагающие его: это
тоже изолированные, закрытые пространства, постоянно присутствующий
С к о р е е ПрОКЛЯТЫе, н е ж е л и б л а г о с л о в е н н ы е в текстах д-ра Ж. Лакана и его
школы
и благотворные. Тогда как некоторые игровые
пространства, также фиксированные (закрепленные за са­
кральными танцами, музыкой и пр.), всегда подавались ско­
рее как благотворные, чем проклятые и злокозненные.
Возможно, главной опорой социального простран­
ства является запретное: умолчание в коммуникациях меж­
ду членами общества, разрыв между ними, телесный и ду­
ховный, затрудненность обмена, разъединение их самых
непосредственных связей (связей ребенка с матерью) и са­
мой их телесности — с последующим (всегда неполноцен­
ным) восстановлением этих связей в некоей «среде», се­
рии локусов, чьи особенности определяются запретами
и предписаниями.
Продолжая в том же духе, можно даже объяснять со­
циальное пространство через двойной запрет: правило,
в силу которого ребенок (мужского пола) должен быть уда­
лен от матери, поскольку инцест запрещен, и правило, раз­
лучающее его с собственным телом, поскольку язык, фор­
мируя сознание, расформировывает его непосредственную
телесную целостность; поскольку ребенок (мальчик) пере- 5
живает символическую кастрацию и его собственный фал- *
з
лос объективируется, превращаясь во внеположную ему ре- |
альность. В силу этого Мать, ее пол, ее кровь отбрасываются S
в сферу проклятого/сакрального, а тем самым сексуальное 5
наслаждение становится интригующим и недоступным. s
Этот тезис 32 предполагает логическую, эпистемоло- «
гическую, антропологическую первичность языка по от- .-
ношению к пространству. Одновременно оказывается, что
у истоков общества стоят запреты (среди прочих — запрет
на инцест), а не производственная деятельность. Его сто­
ронники без лишних споров принимают объективное,
нейтральное, пустое пространство и порождают одно лишь
пространство слова (и письма). Как мы увидим, такие пре­
суппозиции не работают, ибо не учитывают социальной
пространственной практики — разве что в воображаемом,
образцовом обществе, идеальном его типе, который эта
идеология создает и дерзко отождествляет со всеми «реаль- 50
ными» обществами. Однако существование в пространстве
фаллической вертикали (восходящей к далеким временам,
но имеющей некоторую тенденцию к усилению) требует
истолкования. То же относится и к общепризнанному фак­
ту, что стена, ограда, фасад здания очерчивают одновремен­
но сценическое (где нечто происходит) и обсценное начало, то,
что не может и не должно происходить в этом простран­
стве,—недопустимое, злокозненное, запретное, обладаю­
щее своим скрытым пространством, по ту или эту сторо­
ну границы. Если все объяснять с помощью психоанализа
и бессознательного, мы придем к недопустимому редук­
ционизму и догматизму; то же относится и к переоценке
«структурного». Тем не менее и структуры, и «бессозна­
тельное» существуют, и неведомое для сознания помог­
ло бы уяснить истинное место такого исследования. Если,
например, выяснится, что всякое общество и особенно го­
род имеют свою подспудную, отторгаемую жизнь, а зна­
чит, «бессознательное», угасающий интерес к психоанали­
зу вспыхнет вновь.

i.17
Описание еще одной импликации выдвинутой нами гипо­
тезы потребует еще больше усилий. Если пространство есть
продукт, то познание воспроизведет его производство, то
есть опишет его. Формула, согласно которой научный ин­
терес и «объект» смещаются от предметов в пространстве
к производству самого пространства, нуждается в еще более
подробных объяснениях. Частичные продукты, локализо­
ванные в пространстве, то есть, с одной стороны, предметы,
а с другой — рассуждения о пространстве, отныне суть лишь
признаки и свидетельства этого процесса производства (ко­
торый включает различные процессы означивания, но не
сводится к ним). То есть важно уже не пространство того
или сего, но пространство как целое или глобальное, кото­
рое следует не просто анализировать (что чревато бесконеч­
ными фрагментациями и членениями, вытекающими из
аналитического замысла), но и порождать с помощью теоре­
тического познания и в его рамках. Теория через цепь кон­
цептов воспроизводит, в самом сильном смысле — изнутри,
а не только извне (описательно) — процесс порождения в це­
лом, бесконечно переходя от прошлого к настоящему (и об­
ратно). Действительно, история и ее последствия, «диахро­
ния», этимология тех или иных локусов, то есть все, что
там происходило, меняя местность,—все это вписывается
в пространство. Прошлое оставило на нем свои следы, над- 51
писи — письмо времени. Но это пространство существует
по-прежнему, как и в давние времена, оно дано нам как со­
временное целое, со всеми своими действующими связями
и сочленениями. То есть производство и продукт суть две
нераздельных стороны одного целого, а не две отдельные
репрезентации.
Одно замечание: в ту или иную эпоху, в том или ином
обществе—древне-рабовладельческом, средневеково-фео-
дальном и т. п. — активные группы не «производили» свое
пространство так, как «производят» сосуд, предмет мебели,
дом, фруктовое дерево. Тогда как же они действовали? Этот
весьма насущный вопрос распространяется на все рассма­
триваемые «поля». Действительно, даже неокапитализм
или управляемый капитализм, даже планировщики и про­
граммисты-технократы, производя пространство, не зна­
ют целиком и полностью все причины, следствия, посылки
и импликации этого процесса.
Ответить или попытаться ответить на этот вопрос мо­
гут специалисты по некоторым «дисциплинам». Так, эко­
лог будет отталкиваться от природных экосистем; он по­
кажет, как деятельность человеческих групп нарушает
равновесие этих экосистем и как это равновесие в большин­
стве случаев восстанавливается в «до-технических» или
«архео-технических» обществах; затем он рассмотрит отно­
шения города и деревни, потрясения, привнесенные горо­
дом, возможность или невозможность нового равновесия.
Тем самым он прояснит и даже объяснит со своей точки
зрения генезис современного социального пространства.
Историки будут действовать иначе, в зависимости от сво­
их методов и направлений; одни, те, кто изучает событий­
ный ряд, составят хронологическую таблицу решений, каса- ?
ющихся отношений населенных пунктов с их территорией, *
з
возведения памятников; другие реконструируют подъем |
и упадок институций, обусловивших появление этих зда- S
ний; третьи будут изучать с экономической точки зрения 5
связи между поселениями и территориями, между отдель- ъ
ными городами, государствами и городами и т. д. л
Прежде чем двигаться дальше, напомним еще раз .-
понятия, которые мы наметили и будем разрабатывать
подробнее.
а) Пространственная практика любого общества по­
рождает свое пространство; она полагает и предполагает
его в диалектическом взаимодействии: медленно, но вер­
но производит его, господствует над ним и присваивает его
себе. Анализ выявляет пространственную практику обще­
ства при дешифровке его пространства.
Что такое пространственная практика при неокапи­
тализме? Она тесно связывает в воспринимаемом простран- 52
стве повседневную реальность (времяпрепровождение)
и реальность городскую (маршруты и сети, соединяющие
места работы, «частной» жизни и досуга). Это необычная
связь, поскольку она включает в себя жесткое разграниче­
ние локусов, которые она соединяет. Пространственную
компетенцию и перформацию, отличающую каждого члена
этого общества, можно оценить лишь эмпирическим путем.
«Современная» пространственная практика определяет­
ся, таким образом, повседневной жизнью обитателя соци­
ального жилья в пригороде: это крайний и показательный
случай; однако это не значит, что можно обойти стороной
автомобильные трассы и политику воздушных сообщений.
Пространственная практика должна обладать известной
связностью, которая не обязательно означает когерентность
(выработанную умственным путем, то есть рассчитанную
и логичную).
b) Репрезентации пространства, иначе говоря, простран­
ство задуманное, пространство ученых, планировщиков, ур­
банистов, «кроящих» и «организующих» технократов,
некоторых художников, близких к научным кругам и отож­
дествляющих переживание и восприятие с замыслом (про­
должением чего служат ученые рассуждения о числах — зо­
лотом сечении, модулях и «канонах»). Это пространство,
господствующее в данном обществе (способе производства).
Концепции пространства тяготеют (с рядом оговорок, на ко­
торых следует остановиться подробнее) к системе вербаль­
ных, то есть разработанных интеллектом знаков.
c) Пространства репрезентации, то есть пространство, пе­
реживаемое через сопутствующие ему образы и символы,
иными словами, пространство «жителей», «пользовате­
лей», а также отдельных художников и, быть может, тех, кто
описывает, полагая, что только описывает,—писателей, фи­
лософов. Это пространство подчиненное, то есть претерпе­
ваемое, пространство, которое пытается изменить и при­
своить себе воображение. Оно покрывает собой физическое
пространство, используя его объекты в качестве симво­
лов. Тем самым эти пространства репрезентации тяготеют
(с теми же оговорками, что и в предыдущем случае) к более
или менее когерентным системам невербальных символов
и знаков.
В силу (относительной) автономии пространства
как «реальности», возникшей в результате длительного
процесса —особенно при капитализме и неокапитализме
(управляемом),— возникают новые противоречия. На про­
странственных противоречиях мы остановимся ниже. Пока
же обозначим диалектическую взаимосвязь между членами
триады: восприятие, осмысление, переживание.
Триада: три члена, а не два. Двучленное отношение 53
сводится к оппозиции, контрасту, противоречию; оно опре­
деляется характерным эффектом: э ф ф е к т о м эха, отраже­
ния, зеркала. Философия положила много труда, чтобы
преодолеть двучленные отношения — субъекта и объекта,
res cogitans и res externa у Декарта, Я и Не-я у кантианцев, пост­
кантианцев, неокантианцев. Такая «бинарность» не име­
ет ничего общего с манихейскими теориями ожесточенной
борьбы двух космических сил; превратившись в менталь­
ную конструкцию, она изгоняет из ж и з н и , мышления, об­
щества (из материального, ментального, социального, из
пережитого, воспринятого, осмысленного) всякую ж и ­
вую деятельность. Благодаря титаническим трудам Гегеля
и Маркса философия вернулась к так называемым «реле­
вантным» оппозициям, увлекая за собой некоторые специ­
альные науки (или увлекаемая ими) и определяя интел­
лигибельное через оппозиции и системы оппозиций под
предлогом прозрачности. Подобная система не может быть
материальной, у нее не будет остатка; эта совершенная си­
стема являет себя умственному взору как рациональная
и очевидная. Парадигма обладает волшебным свойством —
преображать неясное в прозрачное, перемещать «объект»
из темноты на свет, не деформируя его, одной л и ш ь силой
формулировки. Одним словом, расшифровывать. Знание
с поразительным неразумием обслуживает власть, уничто­
жая любое сопротивление, любую тень и ее «бытие».
Чтобы понять социальное пространство в этих трех
моментах, можно обратиться к телу. Тем более что отно­
шения с пространством данного «субъекта», члена той или
иной группы или общества, предполагают его отношения
с собственным телом, и наоборот. Социальная практика,
если рассматривать ее в целом, предполагает использование 2
тела — рук, всех остальных членов и органов чувств, трудо- *
вых жестов и жестов, относящихся к внерабочей деятельно- >g
сти. Это — воспринимаемое (практическая основа восприятия S
внешнего мира, в психологическом смысле). Что касается 5
репрезентаций тела, то они обусловлены научными дости- ъ
ж е н и я м и , распространяемыми с примесью идеологии: это «
анатомия, физиология, болезни и лекарства, связь человече- .-
ского тела с природой, окрестностями и «средой». Со своей
стороны, телесное переживание становится в высшей степе­
ни сложным и странным, ибо на него в виде иллюзии непо­
средственности влияет «культура» — различная символика
и долгая иудеохристианская традиция, ряд аспектов ко­
торой раскрывает психоанализ. Переживаемое «сердце»
(вплоть до недомоганий и болезней) странным образом от­
личается от сердца мыслимого и воспринимаемого. Тем бо­
лее — пол. Локализации весьма затруднены, и переживаемое
тело под давлением морали превращается в странное тело 54
без органов —тело-кару, тело-кастрата.
Триада «восприятие-осмысление-переживание»
(в терминах пространства: пространственная практика —ре­
презентация пространства — пространства репрезентации)
лишается своего значения, если придать ей статус абстракт­
ной «модели». Либо она отражает нечто конкретное (но не
«непосредственное»), либо же имеет только ограниченное
значение — как один из многих возможных идеологических
медиаторов.
То, что переживание, осмысление и восприятие смы­
каются и «субъект», член той или иной социальной груп­
пы, может переходить от одного к другому, не рискуя запу­
таться,—неоспоримый факт. Образуют ли они когерентное
целое? Возможно —при благоприятных условиях. В таком
случае, вероятно, должен существовать некий общий язык,
консенсус, код. Можно предположить, что у западного го­
рода, от эпохи итальянского Возрождения до XIX века, та­
кой язык был. Здесь доминировала репрезентация про­
странства, подчиняя себе пространство репрезентации
(религиозного происхождения), сведенное к символиче­
ским образам небес и ада, дьявола и ангелов. Тосканские
художники, архитекторы, теоретики разработали осо­
бую репрезентацию пространства — перспективу, исхо­
дя из социальной практики, которая, в свою очередь, как
мы увидим, явилась результатом исторического поворо­
та, изменившего отношения города и деревни. При этом
в обыденном сознании, более или менее обреченном на
немоту, сохранялось в почти неизменном виде простран­
ство репрезентации, унаследованное от этрусков, несмо­
тря на века римского и христианского владычества. Линия
горизонта, уходящие вдаль и пересекающиеся в «беско­
нечности» параллели определяли интеллектуальную и од­
новременно визуальную репрезентацию, что приводило
к первичности взгляда в рамках, так сказать, «логики визуа­
лизации». Эта репрезентация, вырабатывавшаяся веками,
получила воплощение в архитектурной и урбанистической
практике — перспективах, коде.
Чтобы довести до конца наше исследование и, по
мере возможности, доказать получившуюся теорию, сле­
дует обобщить предложенные разграничения, распростра­
нив их на все общества, на все эпохи, на все «способы про­
изводства». Здесь мы ограничимся лишь несколькими
аргументами, не надеясь осуществить эту задачу в полной
мере. Репрезентации пространства проникнуты знанием (сме­
сью познания и идеологии), всегда относительным и ме­
няющимся. Следовательно, они объективны, но могут быть
пересмотрены. Истинны они или ложны? Не всегда у это­
го вопроса есть определенный смысл. Перспектива — ис- 55
тинна или ложна? Репрезентации пространства, безуслов­
но, абстрактны, но они входят в социально-политическую
практику, поскольку сложившиеся отношения между пред­
метами и людьми в репрезентируемом пространстве под­
чинены логике. Рано или поздно эта логика разрушает их,
ибо они не когерентны. Пространства репрезентации, скорее
переживаемые, чем осмысляемые, никогда не ограничены
ни когерентностью, ни связностью. Они проникнуты во­
ображаемым и символикой и уходят корнями в историю —
историю целого народа и каждого отдельного человека,
принадлежащего к этому народу. Этнографы, антрополо­
ги, психоаналитики, изучая эти пространства репрезента­
ции (иногда сознательно, иногда нет), чаще всего забывают
сопоставить их с репрезентациями пространства, кото­
рые сосуществуют, согласуются, взаимодействуют с ними,
и еще чаще пренебрегают пространственной практикой.
Ученые без труда распознают в них то, что их интересу­
ет: детские воспоминания, сновидения, образы и симво­
лы матки (отверстия, коридоры, лабиринты). Простран­
ство репрезентации переживается, высказывает себя; у него
есть ядро или эмоциональный центр — Эго, постель, ком­
ната, квартира или дом; площадь, церковь, кладбище. Оно
включает локусы страсти и действия, локусы пережитых
ситуаций, а значит, сопряжено со временем. Тем самым
оно может получать различные качественные характери­
стики: направленное, ситуационное, реляционное, пото­
му что по сути своей оно является качественным, текучим,
динамичным.
Если обобщить это различие, оно потребует пересмо­
тра истории. Необходимо будет изучить не только исто­
рию пространства, но и историю репрезентаций, а также 2
историю их связей друг с другом, с практикой, с идеологи- *
ей. Подобная история будет включать в себя генезис этих >g
пространств, а главное — их сопряжений, искажений, пере- S
мещений, взаимных пересечений и связей с пространствен- 5
ной практикой обществ (способов производства). ъ
Можно предположить, что репрезентации простран- со
ства имеют практическое значение, что они проникают ._:
в пространственные текстуры, отмеченные печатью продук­
тивных знаний и идеологий, и изменяют их. Следователь­
но, репрезентации пространства весьма важны и оказыва­
ют особое влияние на производство пространства. Каким
образом? Через строительство, то есть через архитектуру,
понимаемую не как возведение данного конкретного жи­
лого здания, дворца, памятника, но как проект, вписанный
в пространственный контекст и текстуру,—что предпола­
гает «репрезентации», не теряющиеся в символике или
воображаемом. 56
Пространства репрезентации, напротив, не произво­
дят ничего, кроме символических произведений — зачастую
единичных, но иногда дающих начало целому «эстетиче­
скому» направлению. Однако по прошествии некоторого
времени это «эстетическое» направление истощается, по­
родив ряд экспрессивных форм и экскурсов в воображаемое.
Подобным разграничением нужно пользоваться
с большой осторожностью. Оно сразу влечет за собой дроб­
ность, тогда как следует, напротив, восстановить 33
ПрОИЗВОДИТеЛЬНОе ц е л о е . К ТОМу ж е неЛЬЗЯ За- см.: Hébert-Stevens F. L'Art de
р а н е е С у в е р е н н о с т ь ю Сказать, ЧТО ОНО ПОДДаеТСЯ l'Amérique du sud. Paris: Arthaud,
1973 р 55 sq Что6ы понять
обобщению. Существует ли различие между ре-
J J l J l
средневековое пространство,
Презентациями пространства И пространствами репрезентацию пространства /
р е п р е з е н т а ц и и н а Востоке (в Китае)? Весьма со- пространство репрезентации,
МНИТеЛЬНО. ВОЗМОЖНО, н а п р о т и в , ЧТО ВОСТОЧНЫе следует прочесть «Большой
иероглифы содержат некое неделимое един- j £ Ä ГиГо^ГоГно
СТВО П р е д с т а в л е н и я О М и р о п о р я д к е (прОСТран- е го
«Трактат о влиянии звезд»
СТВО-вреМЯ) И П о н и м а н и я КОНКреТНОГО (праКТИ- (переизд.: Albert le Grand. Traité
ческого и социального) пространства-времени, ь^м^Т 0 8 5 ^strales Pans: Al
~
внутри которого выстраиваются с и м в о л ы , соз­
даются произведения искусства, возводятся здания, храмы
и дворцы. Ниже мы еще вернемся к этому вопросу; впрочем,
ответа на него мы дать не можем за неимением точных зна­
ний о Востоке. Зато мы попытаемся показать генезис это­
го разграничения, его значение и смысл на Западе, в запад­
ной практике, начиная с Греции и Рима. Впрочем, нельзя
с уверенностью сказать, что разграничение это сохранилось
неизменным вплоть до наших дней и что никогда не воз­
никала обратная ситуация (например, производительность
пространств репрезентации).
У некоторых народов (к примеру, обитателей перуан­
ских Анд эпохи чавинской культуры) существовала репре­
зентация пространства, о которой свидетельствуют планы
храмов и дворцов33, и пространство репрезентации, от­
разившееся в произведениях искусства, графике, тканях
и т.д. Как соотносились эти два аспекта одной эпохи? Се­
годня наука изо всех сил старается восстановить теорети­
ческим путем некое соединение, нисколько не похожее
на приложение к «реальности» знаний прошлого. Поэто­
му осуществить эту реконструкцию крайне трудно: сим­
волы, которые мы чувствуем и предчувствуем, ускольза­
ют от нашего абстрактного, бестелесного, вневременного
знания — изощренного, эффективного, но «нереального»
применительно к некоторым «реальностям». Что было
в промежутке, в зазоре между репрезентациями простран­
ства и пространством репрезентации? Культура? Конечно,
но это слово обладает обманчивой полнотой. Работа искус­
ства? Безусловно, но чья и каким образом? Воображение? 57
Возможно, но почему и для кого?
Предложенное разграничение приобрело бы еще
большее значение, если бы н ы н е ш н и е теоретики и прак­
т и к и действовали каждый со своей стороны, разрабатывая
одни — пространства репрезентации, а другие — репрезен­
тации пространства. Если ссылаться на конкретные имена,
можно сказать, что Фрэнк Ллойд Райт принимает общин­
ное пространство репрезентации, восходящее к библейской
и протестантской традиции, тогда как Ле Корбюзье разраба­
тывал техницистскую, сциентистскую, интеллектуализиро-
ванную репрезентацию пространства.
Возможно, следует пойти дальше и допустить, что
производители пространства всегда действовали в соот­
ветствии с некоей репрезентацией, тогда как «пользовате­
л и » пассивно претерпевали то, что им предлагалось, то, что
было более или менее включено или обосновано в их про­
странстве репрезентации. Как осуществлялись подобные
манипуляции? Ответ на этот вопрос должен дать анализ.
Если у архитекторов (и урбанистов) действительно есть своя
репрезентация пространства, то откуда она берется? Кто из­
влекает пользу из того, что она становится «рабочей»? Если
у « ж и т е л е й » в самом деле есть свое пространство репрезен­
тации, это забавное недоразумение начинает разъясняться.
Что вовсе не значит, что оно исчезает из социально-полити­
ческой практики.
Понятие идеологии устаревает и клонится к зака­
ту, пусть даже критическая теория до сих пор допускает
его необходимость. Это понятие никогда не было проясне­
но; и м злоупотребляли: марксистская идеология, буржуаз­
ная идеология, идеология пролетарская, революционная,
социалистическая и т. п.; нелепые разграничения меж- 5
ду идеологией вообще и отдельными идеологиями, между *
«идеологическим аппаратом» и институтами знания и пр. >g
Что такое идеология без пространства, к которо- S
му она отсылает, которое описывает, чью лексику и свя- 5
зи она использует, чей код она содержит? Чем была бы ре- ъ
лигиозная идеология иудеохристианского образца, не будь со
в ее основе определенных мест и их названий: церковь, ис­
поведальня, алтарь, святилище, кафедра, скиния и т.д.?
Чем была бы Церковь без церквей? Христианская идеоло­
гия, носительница узнаваемого и неузнанного иудаизма
(Бог Отец и т. п.) создала пространства, обеспечивающие
ее долговременность. Вообще говоря, то, что называется
«идеологией», обретает плотность, лишь вторгаясь в соци­
альное пространство, в его производство, и оформляется
в нем. Быть может, сама по себе она и заключается преиму­
щественно в дискурсе об этом пространстве?
Если познание, в соответствии со знаменитой форму- 58
лой, восходящей к Марксу, непосредственно (а не опосредо­
ванно) становится производительной силой и происходит
это с появлением капиталистического способа производ­
ства34, значит, отношения между идеологией и наукой ме­
няются. Знание берет на себя роль идеологии. Для идео­
логии —насколько она отличается от знания — характерна
риторика, метаязык, а значит, пустословие и досужие раз­
глагольствования (а не философско-метафизическая си­
стематизация, «культуры» и «ценности»). Бо- ^
Л е е ТОГО, ИДеОЛОГИЧесКОе И Л о г и ч е с к о е МОГуТ С м. «Введение в критику поли-
смешиваться в той мере, в какой упорные пои- тической экономии».
ски когерентности и связности отсекают про­
тиворечия как сверху, в информации и знании, так и снизу,
в пространстве повседневной жизни.
Репрезентация пространства сумела сочетать идео­
логию с наукой в рамках практики (социально-простран­
ственной). Типичный пример — классическая перспектива.
То же самое сегодня можно сказать о пространстве плани­
ровщиков, пространстве локализации, устанавливающем
для каждой деятельности свой отдельный локус.
Идеология и знание, почти неразделимые, входят
в более широкое понятие репрезентации, которое тем самым
вытесняет понятие идеологии. Этот концепт может слу­
жить (рабочим) инструментом для анализа пространств,
а также обществ, породивших эти пространства и сложив­
шихся в них.
В Средние века пространственная практика включа­
ла в себя и сети дорог в окрестностях сельских общин, мо­
настырей и замков, и пути, связующие города, и широкие
дороги, по которым передвигались паломники и кресто­
носцы. Что касается репрезентаций пространства, то они
были заимствованы у Аристотеля и Птолемея в христиан­
ской обработке: земля, подземный «мир» и светозарный
Космос, небеса праведников и ангелов, где обитает Бог Отец,
его Сын и Дух Святой. Неподвижная сфера в конечном про­
странстве, рассеченная по диаметру земной поверхностью,
ниже которой расположен ад, а выше, образуя верхнюю
часть сферы, находится небесный свод, купол с закреплен­
ными на нем звездами и кружками планет; пространство,
пронизанное божественными посланиями и посланника­
ми, наполненное светозарной Славой Троицы,—таково по­
нятие пространства у Фомы Аквинского и в «Божественной
комедии». Что же до пространств репрезентации, то здесь
в центре окрестностей находились сельская церковь, клад­
бище, ратуша и поля либо же городская площадь и коло­
кольня. Эти пространства репрезентации служили иногда
прекрасным истолкованием космологических репрезен­
таций; так, путь святого Иакова повторяет на земной по- 59
верхности путь, ведущий от созвездия Рака к созвездию
Козерога на небесном своде,— Млечный Путь, прочерчен­
ный божественной спермой, где рождаются души, кото­
рые затем, скользя по склону, падают на землю и находят,
если могут, путь к искуплению: паломничество, ведущее их
в Компостелу («звездное поле»). Разумеется, тело входило
в этот механизм репрезентаций, относящихся к простран­
ству: «Телец властвует над шеей; Близнецы — над плечами;
Рак— над руками;Лев—над грудной клеткой, сердцем и ди­
афрагмой; Дева — над желудком; Весы, — над нижней частью
ягодиц; Скорпион владеет областями, предназначенными
для похоти...»—утверждал Альберт Великий.
Можно предположить, что пространственная практи­
ка, репрезентации пространства и пространства репрезен­
тации участвуют в производстве пространства по-разному:
в зависимости от своих качеств и свойств, в зависимости от
общества (способа производства), в зависимости от эпохи.
Отношения между тремя этими моментами — восприятием,
осмыслением, переживанием — никогда не бывают просты­
ми и устойчивыми; тем более они не бывают «позитивны­
ми» в том смысле, в каком это слово противопоставляется
«негативному», необъяснимому, несказанному, запретно­
му, бессознательному. Являются ли три эти момента и их
изменчивые сопряжения осознанными? Да, и тем не менее
о них ничего не известно. Можно ли объявить их «бессоз­
нательными»? Да, потому что, как правило, о них не веда­
ют, а анализ выводит их на свет из тьмы, рискуя ошибиться.
Эти сопряжения всегда нуждались в проговаривании, хотя
оно не равно знанию, даже «бессознательному».

ι_
I

i. 18 Iо
m
\-
Четвертую импликацию можно сформулировать так: если 5
есть производство и процесс производства пространства, ъ
есть и история. История пространства, его производства л
как «реальности», его форм и репрезентаций, отличает- .-
ся и от причинно-следственной цепочки так называемых
«исторических» (датированных) фактов, и от конечной
или бесконечной последовательности обычаев и законов,
идей и идеологий, социально-экономических структур или
институтов (надстроек). Производительные силы (природа,
труд и организация труда, технические навыки и знания)
и, разумеется, производственные отношения играют свою
роль в производстве пространства, и эту роль необходимо
определить.
Тем самым становится ясно, что переход от одного 60
способа производства к другому представляет огромный те­
оретический интерес как результат противоречий в соци­
альных производственных отношениях, которые не могут
не вписываться в пространство и не вызывать в нем потря­
сений. Исходя из гипотезы, что каждый способ производ­
ства имеет собственное присвоенное пространство, можно
предположить, что в процессе перехода производится новое
пространство. Сейчас главным объектом считается способ
производства, рассмотренный как законченная, замкнутая
система; мысль, жаждущая прозрачности, или субстанци­
альности, или обеих сразу, отдает предпочтение подобному
«объекту». Напротив, переходы позволяют выявить произ­
водство нового пространства, которое впоследствии будет
обустроено. Таков город Возрождения — результат распа­
да феодальных отношений и роста торгового капитализма.
В этом процессе складывается код, который мы уже упоми­
нали и анализу которого (с акцентом на парадигму) будет
посвящено далее немалое число страниц. Код этот, фор­
мирующийся со времен Античности (в греческом и рим­
ском городе, но также и в трудах Витрувия и философов),
даст язык писателям. Он отвечает пространственной прак­
тике и, скорее всего, репрезентации пространства — в боль­
шей мере, чем пространствам репрезентации, еще пропи­
танным магией и религией. Говоря, что код выработан, мы
подразумеваем, что «люди» —жители, строители, поли­
тики,— разбирая (расшифровывая) реальность, город и де­
ревню, идут уже не от городских сообщений к коду, а от
кода к сообщениям, производя соответствующий дискурс
и реальность. Следовательно, этот код имеет историю, ко­
торая является результатом всей истории города на Запа­
де. Его смысл — позволить городской организации, претер­
певшей не одно потрясение, стать знанием и властью, то
есть институтом. Что смягчает упадок, конец автономии
городов и городской системы как исторической реально­
сти. Над историческими городами воздвигается государ­
ство; оно уничтожит их структуру и код. Надстройкой яв­
ляется этот код, а не сам город и пространство, отношения
города и деревни в пространстве. Вместе с кодом сложил­
ся алфавит и язык города, основные знаки, их парадигма
и синтагматические связи. Говоря менее абстрактным язы­
ком, сочетание фасадов определяет перспективу; входы
и выходы, двери, окна подчинены фасадам и перспективам;
улицы и площади образуются вокруг зданий, дворцов поли­
тических руководителей и институций (преобладают пока
еще муниципальные власти). На разных уровнях — от жи­
лого дома до памятника, от «частного» пространства до
территории — элементы этого пространства располагают­
ся и складываются одновременно и знакомым, и удиви- 61
тельным образом, не утратив своего очарования и в конце
XX века. Код пространства позволял одновременно и в нем
жить, и его понимать, и его производить. Он давал не про­
сто способ чтения: в него входили вербальные знаки (слова,
фразы с их смыслом, возникающим в результате процесса
означивания) и знаки невербальные (музыка, звуки, призы­
вы, архитектурные сооружения).
История пространства не может ограничиться изуче­
нием этих важнейших моментов: формирования, утверж­
дения, угасания и распада подобного кода. Она не может
обойти стороной глобальные процессы: способы производ­
ства в целом, относящиеся к ним отдельные общества с их
особенностями, событиями, институциями. В истории про­
странства процесс производства будет разбит на перио­
ды так, что он не будет точно совпадать с общепринятыми
периодизациями.
Абсолютное пространство состоит из фрагментов при­
роды, из локусов, отобранных за органически присущие
им свойства (пещера или вершина, источник или река), но
в конце концов, в результате признания, лишившихся этих
природных черт и особенностей. Пространство-природу за­
селяют политические силы. Архитектура изымает у при­
роды некое место, чтобы передать его политике с помощью
символов (такова статуя местного бога или богини в грече­
ском храме, пустой или содержащий простое зеркало ал­
тарь синтоистского храма и т.д.) Освященное внутреннее
пространство противостоит внешней природе — и тем не
менее вторит ей и собирает ее воедино. Абсолютное про­
странство, в котором разворачиваются ритуалы и церемо­
нии, сохраняет некоторые природные черты и инкорпо­
рирует их в церемониал: возраст, пол, половые признаки 2
(плодородие). Следовательно, абсолютное пространство, од- *
новременно гражданское и религиозное, сохраняет в себе >g
поколения, семьи, непосредственные отношения, но пере- S
носит на город, на политическое государство, основанное 5
на городе. Социально-политические силы, занимающие это ъ
пространство, причастны к администрированию и военно- «
му делу: писцы и армия не остаются в стороне. Те, кто обра- .-
зует пространство (крестьяне, ремесленники), не совпадают
с теми, кто им управляет, использует его для организации
социального производства и воспроизводства: это священ­
нослужители, воины, писцы, князья. Последние владеют
пространством, которое производят другие, и с удоволь­
ствием присваивают его.
Из пространства абсолютного, религиозно-политиче­
ского, произведенного кровными, территориальными, язы­
ковыми сообществами, вытекает пространство относитель­
ное, историческое. Но абсолютное пространство при этом 62
не исчезает; оно сохраняется как стержень или основание
исторического пространства, опора пространств репрезен­
тации (религиозной, магической, политической символи­
ки). В нем происходит внутреннее диалектическое движе­
ние, подталкивающее его к концу и, однако, позволяющее
ему длиться во времени: в нем борются полнота и пустота.
Невидимая полнота политического пространства (город­
ского пространства города-государства) утверждается в пу­
стоте природного пространства, изъятого из природы, на­
подобие нефа, сводов собора. Затем историческое начало
окончательно уничтожает природное, возводя на его разва­
линах пространство накопления (любых богатств и ресур­
сов: знаний, техники, денег, драгоценностей, произведений
искусства и символов). Маркс оставил теорию этого нако­
пления, особенно его первоначального периода, когда при­
родное и историческое еще плохо различимы; к этой тео­
рии нам еще предстоит вернуться, ибо она неполна. В этот
период господствует «субъект»: западный исторический го­
род со своей территорией, над которой он господствует. На
протяжении этого периода производственная деятельность
(труд) перестает смешиваться с воспроизводством, обеспе­
чивающим продолжение социальной жизни; она отделяет­
ся от него, но сразу становится жертвой абстрагирования:
абстрактный социальный труд, абстрактное пространство.
Абстрактное пространство идет следом за простран­
ством историческим, которое, в свою очередь, также сохра­
няется в качестве постепенно слабеющей основы и опо­
ры пространств репрезентации. Абстрактное пространство
в качестве «объекта» функционирует как множество пред­
метов-знаков в их формальных связях: стекла и камня, бето­
на и стали, углов и кривых, полнот и пустот. Это формаль­
ное и исчислимое пространство отрицает различия — как
природного и временного (исторического) происхождения,
так и те, что обусловлены телом, возрастом, полом, этносом.
Значение подобного множества отсылает к сверхзначению,
ускользающему от чувственного восприятия: функциони­
рованию капитализма —одновременно очевидному и скры­
тому. Доминирующее пространство, то есть пространство
центров богатства и власти, стремится обустроить про­
странства подчиненные, периферийные, уничтожая, неред­
ко насильственными действиями, любые препятствия и по­
пытки сопротивления. Различия же сами по себе отсылают
к символике, которая в обязательном порядке принимает
форму искусства, также абстрактного. Фактически симво­
лы, производные от непризнания ощутимого, чувственного,
сексуального, непризнания, отличающего предметы-зна­
ки абстрактного пространства, объективируются как заме­
щение: фаллический облик зданий-памятников, наглость 63
многоэтажек, (бюрократически-политический) авторита­
ризм, имманентно присущий репрессивному пространству.
Все это требует более глубокого анализа. Одно из проти­
воречий, присущих абстрактному пространству, состо­
ит в том, что оно отрицает все чувственное и сексуальное,
и тем не менее его действующей референцией является
только половая сфера: семейная ячейка (жилплощадь, квар­
тира, флигель, особняк и т. д.), отцовство и материнство,
тождество между плодородием и наслаждением. Воспроиз­
водство социальных отношений насильственно смешива­
ется с биологическим воспроизводством в самом упрощен­
ном и грубом понимании. В пространственной практике
доминирует воспроизводство социальных отношений. Ре­
презентация пространства, связанная со знанием и с вла­
стью, оставляет минимальное место для пространств ре­
презентации, которые сводятся к произведениям, образам,
воспоминаниям, вытесненное содержание которых (ощу­
тимое, чувственное, сексуальное) почти не соприкасается
с символикой. В таком пространстве, безразличном к возра­
сту и полу (к самому времени), может жить ребенок, но под­
росток в нем страдает, ибо не видит в нем собственной ре­
альности — ни как мужского или женского образа, ни как
образа возможного наслаждения. Подросток, не имея воз­
можности сопротивляться ни надменным зданиям, ни вы­
ставленным напоказ знакам, может вернуться к различиям,
природному, чувственному в обоих значениях, сексуально­
сти и наслаждению лишь через бунт.
Для абстрактного пространства характерно не только
исчезновение деревьев, удаленность от природы; и не только
огромные государственные и военные пустоты, площади-пе­
рекрестки или торговые центры, к которым стекаются то- 2
вары, деньги, автомобили. Его нельзя определить исходя из *
восприятия. Его абстрактность далеко не проста: она не про- >|
зрачна и не сводится ни к единой логике, ни к единой стра- S
тегии. Эта абстрактность, не совпадающая ни с абстрактно- ω
стью знака, ни с абстрактностью понятия, функционирует ъ
негативно. В таком пространстве заложено отрицание все- «
го, что ему предшествует и служит ему опорой,—истори- ._
ческого, религиозно-политического. Оно также негативно
функционирует по отношению к тому, что в нем зарождает­
ся и прорастает, к дифференциальному пространству-вре­
мени. В нем нет ничего от «субъекта», и тем не менее оно
действует как «субъект»: несет в себе и поддерживает одни
социальные отношения, растворяет другие, противится тре­
тьим. Абстрактное пространство функционирует позитивно
по отношению к своим импликациям — технике, приклад­
ным наукам, знанию, связанному с властью. Более того, оно
служит также местом, средой и орудием этой «позитивно- 64
сти». Как такое возможно? Быть может, оно определяется
овеществляющим отчуждением: товарная среда сама ста­
новится товаром, который продается оптом и в розницу? Не
исключено, однако его «негативностью» нельзя пренебре­
гать, а абстрактное не сводится к «абсолютной вещи». Оче­
видно, что это абстрактное пространство имеет в высшей
степени сложный статус. Поглощая, вбирая в себя преж­
ние «субъекты», деревню и город, оно подменяет собой эти
«субъекты». Оно складывается как простран- 35
CTBO ВЛаСТИ, ЧТО В ДаННОМ Случае (ВОЗМОЖНО) Р е Ч ь, среди прочего, об Объ-
ВЛечет За СОбоЙ е г о С о б с т в е н н ы й р а с п а д ИЗ-За единенной социалистиче-
СК0Й п а т и и и е е
рОЖДаЮЩИХСЯ В н у т р и НеГО КОНФЛИКТОВ ( П р о - Р руководителе
1 Μ
»\ ~* * · Рокаре, который потер-
тиворечии). Таким образом, имеет место внеш- пел п о р а ж е ние на выборах во
НИИ ПСевДОСубъеКТ, беЗЛИЧНОе, а б с т р а к т н о е Франции в 1973 году; но также
и
«ОНО», С о в р е м е н н о е С о ц и а л ь н о е п р о с т р а н с т в о — ° Макговерне в США в 1971-м.
и скрытый в нем, замаскированный его иллю­
зорной прозрачностью, истинный «субъект», государствен­
ная (политическая) власть. В этом пространстве и о нем нет
ничего несказанного: все говорится и пишется. Тогда как
сказать почти нечего, а переживать тем более. Переживание
уничтожается. Над ним берет верх осмысление. История пе­
реживается как ностальгия, а природа — как сожаление, го­
ризонт, оставшийся за спиной. Поэтому все эмоциональное,
чувственное остается по эту сторону данного пространства,
не пропитывая собой символику, и получает название, обо­
значающее субъекта и его отрицание абсурдной рациональ­
ностью пространства: бессознательное.
В связи с этим абстрактным, прикладным (а зна­
чит, поддающимся манипуляциям со стороны всякого рода
«властей», их места и среды) пространством встает один во­
прос, значение которого станет понятно позже. Он касает­
ся молчания пользователей. Почему они терпят манипуля­
ции, наносящие ущерб их пространствам, их повседневной
жизни, почему не бунтуют? Почему протесты ограничены
«просвещенными группами», то есть элитой, которую, как
правило, эти манипуляции обходят стороной? Элитарная
среда, находящаяся на обочине среды политической, шу­
мит—занимается говорильней,—но без особого результа­
та. Почему так называемые «левые» политические партии
остаются в стороне от протестов? Почему самые дально­
видные политики дорого платят за свою прозорливость35?
Неужели бюрократия набрала такой вес, что ни одна
политическая сила не может ей сопротивляться? У этого по­
разительного явления мирового масштаба есть множество
причин и резонов. Как бы могло сохраняться столь стран­
ное равнодушие, если бы внимание и интересы «пользова­
телей» не были отвлечены на другое? если бы на их требова­
ния и предложения не выдвигались железные оправдания? 65
если бы эти важнейшие цели не подменялись предметами,
вещами? Видимо, социальное пространство подменяется
отдельным участком этого пространства, ошибочно счита­
ющегося главным,—участок письма, образности, носителя­
ми которых выступают тексты (журналистика, литература),
на которые делают упор средства массовой информации;
короче говоря, абстракция, наделенная ужасающей властью
сводить «переживание» на нет.
Быть может, абстрактное пространство, находящее
опору в некритическом (позитивном) знании, подкрепле­
ние — в ужасающей способности к насилию и поддержку
со стороны бюрократии, которая завладевает результатами
восходящего капитализма и обращает их в свою пользу, бу­
дет длиться вечно? Если бы дело обстояло так, его бы следо­
вало считать местом и средой последнего падения, конеч­
ной стабильностью, которую предвидел Гегель, результатом
социальной энтропии. Средством от этой падения были
бы только конвульсии Ацефала (Жорж Батай). Последним
прибежищем неуничтожимого жизненного начала стал бы
пустырь.
Если смотреть на дело менее пессимистично, мож­
но показать, что в абстрактном пространстве присутствуют
свои особые противоречия; эти противоречия пространства
частично восходят к старым противоречиям, доставшим­
ся от исторического времени, но в измененном виде: не­
которые из них усиливаются, другие слабеют. Среди этих
старых противоречий рождаются новые, которые в ряде
случаев ведут абстрактное пространство к концу. При вос­
производстве социальных производственных отношений
внутри этого пространства происходит двоякий процесс:
распад старых отношений и зарождение новых. Тем самым 5
абстрактное пространство, несмотря на свой негативный *
характер (а вернее, благодаря своему негативному характе- >g
ру), порождает новое пространство, которое будет называть- £
ся пространством дифференциальным. Почему? Потому ЧТО S
абстрактное пространство тяготеет к однородности, уни- ъ
чтожает существующие различия (особенности), а новое «
пространство может родиться (быть произведенным), лишь ._:
подчеркивая различия. Оно соединит то, что разъединя­
ет пространство абстрактное: функции, составные элемен­
ты и моменты социальной практики. Оно положит конец
локализациям, дробящим единство тела (индивидуального
и социального), тела потребностей, тела познания. Напро­
тив, в нем будет различаться то, что абстрактное простран­
ство стремится смешать, в частности социальное воспроизвод­
ство и половое размножение, наслаждение и биологическое
плодородие, отношения социальные и отношения семей­
ные (тогда как различать, дифференцировать их становит- 66
ся все более насущной необходимостью, а пространство
наслаждения, если оно производится, не будет иметь ниче­
го общего с функциональными пространствами, особенно
с пространствами полового размножения: семейными ячей­
ками, расположенными в поставленных одна на другой ко­
робках, «современными» зданиями, небоскребами, «город­
скими ансамблями» и пр.).

i. 19
То факт, что каждое общество производит собственное
пространство, имеет еще несколько следствий. «Социаль­
ное бытие», которое считает и утверждает себя «реаль­
ным», но не производит своего пространства, останется
весьма специфическим образованием, своего рода абстрак­
цией; ему не выйти за пределы идеологии и даже «куль­
туры». Оно уйдет в фольклор и рано или поздно погибнет,
утратив и идентичность, и наименование, и остатки ре­
альности. Тем самым намечается критерий, позволяющий
отделять идеологию от практики, а также от науки (отли­
чать переживание от восприятия и осмысления, со всеми
их связями, оппозициями и диспозициями, освещениями
и затемнениями).
Средневековое общество (феодальный способ произ­
водства с его вариантами и местными особенностями), без­
условно, создало свое пространство. Оно возникло на уже
сложившемся пространстве и сохранило его как основание
и опору символики; аналогичным образом оно и сохраня­
лось. Вехами его служили замки, монастыри, соборы — они
привязывали его к ландшафту, измененному деятельно­
стью крестьянских общин и дорожной сетью. Таково было
пространство takeoff, начала накопления в Западной Европе;
исходной точкой и колыбелью этого накопления служили
города.
Капитализм и неокапитализм произвели абстракт­
ное пространство, включающее «товарный мир», его «ло­
гику» и стратегии в мировом масштабе, а также власть де­
нег и власть политического государства. Это абстрактное
пространство опирается на широчайшие сети банков, дело­
вых центров, крупных производственных единиц, а также
на пространство автомобильных дорог, аэропортов, инфор­
мационных сетей. Город, колыбель накопления, средоточие
богатства, исторический субъект, центр исторического про­
странства, в этом пространстве распался.
Произвел ли какое-то пространство «социализм»
(тот, который сегодня ошибочно называют этим словом; на 67
самом деле «коммунистического общества» не существует,
его концепт меркнет, а понятие «коммунизм» служит глав­
ным образом для поддержания двух взаимосвязанных ми­
фов — мифа об антикоммунизме и мифа о коммунистиче­
ской революции, свершившейся там-то и там-то) —то есть
государственный социализм!
Вопрос не праздный. Революция, не производящая
нового пространства, не идет до конца; она терпит крах; она
меняет не жизнь, а лишь идеологические надстройки, ин­
ституции, политические аппараты. Революционное преоб­
разование поверяется своей способностью творить в повсед­
невной жизни, в языке, в пространстве — не обязательно
одновременно и в равной степени.
Тем не менее не стоит отвечать на этот вопрос по­
спешно. Он заслуживает долгого, терпеливого размышления.
Вполне возможно, что революционный период, то есть пери­
од резких перемен, создает условия для нового пространства,
а реализация его требует достаточно длительного времени:
периода покоя. Поразительное творческое брожение в Со­
ветской России между 1920 и 1930 годами потерпело в архи­
тектуре и урбанизме даже больший крах, чем в других сфе­
рах; за тучными годами последовали годы бесплодные. Что
означает эта неудача, это бесплодие? Где сегодня архитектур­
ная продукция, которую можно было бы назвать «социали­
стической» или просто новой по сравнению с продукцией
капиталистической, где соответствующий урбанизм? В Вос­
точном Берлине на бывшей Аллее Сталина, переименован­
ной в Аллею Карла Маркса? На Кубе? В Москве? В Пекине?
Где столкновение между «реальным» обществом, по праву
или нет именуемым социалистическим, и замыслом ново­
го общества по К. Марксу и Ф. Энгельсу? Как понять и усво- 5
ить мировое пространство «социалистического» общества? *
Короче, где испытание пространством, то есть пространствен- >g
ной практикой обществ, которые относят себя к «социали- S
стическому» способу производства? И еще точнее: какова 5
связь между цельным пространством, определяемым «соци- ъ
алистическими» производственными отношениями, и ми- «
ровым рынком, который вышел из капиталистического ._:
способа производства, тяготеющего над всей планетой и обу­
словливающего разделение труда в мировом масштабе, а зна­
чит, распределение пространства, производительных сил
в этом пространстве, источников и потоков богатств?
На все эти многочисленные вопросы сегодня трудно
ответить из-за недостатка информации, недостатка знаний.
И все же: можно ли говорить о социализме, если ничего не
придумано в архитектуре, если не создано особое простран­
ство,— и не стоит ли говорить о несостоявшемся переходе?
Предвосхищая дальнейшее изложение, можно уже 68
сейчас сказать, что перед «социализмом» открываются два
пути, два направления. В рамках одной тенденции упор де­
лается на ускоренный рост любой ценой, по разным причи­
нам (состязательность, престиж, власть). Государственный
социализм довольствуется улучшенной версией капита­
листических процессов роста; он делает ставку на опорные
пункты: крупные предприятия, большие города (огромные
производственные единицы и одновременно центры по­
литической власти). Последствия этого процесса, а имен­
но усиление неравенства в развитии, отсталость регионов
и целых слоев населения, считаются в этой перспективе не
заслуживающими внимания. В другой перспективе страте­
гия нацелена прежде всего на малые и средние предприя­
тия и города соответствующих размеров; она стремится вов­
лечь в развитие территорию и народ в целом, не разделяя
развитие и рост. Неизбежная урбанизация общества не мо­
жет осуществляться в ущерб целым секторам, усиливая не­
равномерность в росте и развитии; она должна преодолеть
оппозицию города и деревни, а не размывать одно в другом
в неразличимой магме.
Классовая борьба? Она влияет на производство про­
странства, производство, где субъектами действия являются
классы, части и группы классов. Сегодня классовая борьба
более, чем когда-либо, считывается в пространстве. Соб­
ственно, только она не позволяет абстрактному простран­
ству распространиться на всю планету, в буквальном смыс­
ле стирая все различия; только она обладает способностью
к дифференциации, способностью производить различия,
которые не являются имманентно присущими экономи­
ческому росту, рассматриваемому как стратегия, «логика»
и «система» (где различия стимулируются или допускают­
ся). Формы этой борьбы куда более разнообразны, чем ранее.
К ним, безусловно, принадлежат и политические выступле­
ния меньшинств.
В первой половине XX века аграрные реформы и кре­
стьянские революции придали новый облик поверхности
планеты; по большей части эти изменения пошли на поль­
зу абстрактному пространству: прежнее пространство, про­
странство исторических народов и городов, было отшлифо­
вано (и автоматизировано). Впоследствии эту деятельность
продолжили городские герильи и вмешательство «масс»
даже в городах, особенно в Латинской Америке. В мае
1968 года во Франции, когда студенты, а затем и рабочий
класс заняли свое пространство и взяли на себя ответствен­
ность за него, в этом движении обозначились новые черты.
Задержка (безусловно, временная) этой реапроприации про­
странства у многих вызывает разочарование. Изменить су­
ществующее пространство якобы способны только бульдо- 69
зер и коктейль Молотова. Разрушить до основанья, а затем
восстановить? Да, но что именно? Создать заново те же про­
дукты в рамках тех же способов производства? Разрушить
заодно и эти способы? Подобный подход преуменьшает про­
тиворечия существующего общества и пространства; он без­
доказательно допускает, что «система» закрыта; осыпая эту
систему бранью, он подпадает под ее притяжение и опро­
метчиво прославляет ее могущество. Подобная шизофрени­
ческая «левизна» несет в себе собственные «бессознатель­
ные» противоречия. Призыв к абсолютной стихийности
как в разрушении, так и в созидании предполагает также
и разрушение мысли, науки, способности к изобретатель­
ству—под тем предлогом, что они не позволяют немедлен­
но совершить тотальную и абсолютную революцию, дать
определение которой, впрочем, никто не может.
Однако следует признать, что в борьбе за простран­
ство и в пространстве инициатива по-прежнему принадле­
жит буржуазии. Отсюда и ответ на поставленный выше во­
прос: о пассивности, молчании «пользователей».
Абстрактное пространство функционирует в высшей
степени сложно. Точно так же, как диалог, это простран­
ство предполагает молчаливое соглашение, пакт о нена­
падении, почти договор о неприменении силы. Иначе говоря,
о взаимности, о совместном пользовании. Подразумевается,
что ни один прохожий на улице не нападет на встречных;
агрессор, преступающий этот закон, совершает преступле­
ние. Подобное пространство предполагает «пространствен­
ное устройство», согласующееся с речевым устройством,
хотя и отличное от него; оно делает значимыми для лю­
дей определенные отношения в определенных местах (ма­
газинах и лавках, кафе, кинотеатрах и пр.) и, как следствие, 5
порождает коннотативные высказывания об этих местах, *
следствием которых является некий «консенсус», соглаше- >g
ние — предполагается, что в этих местах избегают неприят- £
ностей, что туда идут спокойно, там чувствуют себя хорошо S
и т. д. Что же касается высказываний денотативных, то есть ъ
описательных, то они приобретают почти юридический л
вид и также влекут за собой консенсус: нельзя драться, что- .-
бы занять одно и то же место; следует оставлять свободное
пространство, по возможности соблюдая проксемику, поч­
тительное расстояние. Отсюда, в свою очередь, вытекает ло­
гика и стратегия собственности в пространстве: «все твое,
место и вещи, не является моим». И тем не менее существу­
ют общественные места, места совместного пользования,
владение и потребление которых не может быть всецело
частным,—такие, как кафе, площади и памятники. Кратко
описанный здесь пространственный консенсус есть часть
цивилизации — точно так же, как запрет некоторых грубых 70
и оскорбительных действий (по отношению к детям, жен­
щинам, старикам и даже населению в целом). Тем самым
классовой борьбе, как и другим видам насилия, противопо­
ставляется иная цель —не-завладение.
Любое пространство существовало до появления ак­
тора — субъекта, одновременно индивидуального и коллек­
тивного, ибо он всегда является членом некоей группы или
класса, которые пытаются присвоить себе это простран­
ство. Это заранее существующее пространство обусловлива­
ет присутствие, деятельность, дискурс данного «субъекта»,
его компетенцию и перформацию; и тем не менее присут­
ствие, деятельность, дискурс «субъекта», предполагая это
существование, одновременно его отрицают — «субъект»
испытывает его как препятствие, как сопротивляющуюся
предметность, иногда неумолимо жестокую, вроде бетон­
ных стен, которые почти невозможно хоть сколько-ни­
будь изменить и с которыми к тому же, согласно драко­
новским правилам, запрещено обращаться так, чтобы их
изменить. Таким образом, текстура пространства не только
вызывает не имеющие к ней отношения и неуместные со­
циальные действия, но и рождает обусловленную ею самой
пространственную практику, некий коллективный и инди­
видуальный способ ее использования. А значит, порожда­
ет последовательность действий, которые не сводятся толь­
ко к практике означивания, хоть и включают ее. В процессе
этих действий жизнь и смерть не только становятся пред­
метом мысли, подражания, высказывания — но и свершают­
ся. Время внутри пространства потребляет, пожирает живое
существо: это жертва, наслаждение или страдание. Но аб­
страктное пространство, пространство буржуазии и капи­
тализма, связано с обменом (имуществом и товарами, сло­
вами, текстами, речами и пр.) и потому в большей мере, чем
любое другое, предполагает консенсус. Надо ли добавлять,
что насилие в этом пространстве не всегда остается латент­
ным и скрытым? В этом одно из его противоречий: проти­
воречие между внешней безопасностью и насилием, кото­
рое постоянно грозит прорваться, а иногда и прорывается
то там, то здесь.
Былая классовая борьба буржуазии и аристокра­
тии произвела пространства, где борьба эта явлена на­
глядно. В результате этого конфликта, оставившего само­
очевидные следы и результаты, изменился облик многих
исторических городов. Буржуазия, одержав политическую
победу, разрушила аристократическое пространство Маре
в историческом центре Парижа, включила его в материаль­
ное производство, поселила в пышных особняках мастер­
ские, магазинчики, квартиры; она обезобразила и по-своему
оживила это пространство, сделав его более «народным». 71
Сегодня там идет процесс элитизации, вторичного обур-
жуазивания; буржуазия сохраняет инициативу в крупном
историческом городе. Она сохраняет ее и в куда более ши­
роком масштабе. Она начинает экспорт «вредных» произ­
водств в слаборазвитые страны — Бразилию в Америке, Ис­
панию в Европе, вводя тем самым внутренние различия
в единый способ производства.
Средиземноморское побережье становится простран­
ством досуга для индустриальной Европы. Это примеча­
тельный случай производства пространства, которое идет за
счет различия, заложенного в самом способе производства;
являясь пространством досуга и даже, в известном смысле,
не-труда (отпусков, а также выздоровления после болезни,
отдыха, жизни на пенсии и т. д.), побережье Средиземного
моря входит тем самым в социальное разделение труда;
здесь утверждается неоколонизация — экономическая
и социальная, архитектурная и урбанистическая. Иногда
это пространство пытается выйти за рамки требований нео­
капитализма, которым оно подчинено; его использование
требует экологических качеств: наличия солнца и моря,
близости городских центров и временных жилищ (гости­
ниц, домиков). Таким образом, оно обладает известной каче­
ственной спецификой — в отличие от крупных промышлен­
ных центров, где царит количественное в чистом виде. Если
воспринимать эту «специфику» некритично, то оно будет
выглядеть пространством непродуктивных трат, широкого
разбазаривания средств, гигантского, напряженного жерт­
воприношения избыточных вещей, символов, энергии: не
столько отдыха, сколько спорта, любви, обновления. Города —
центры досуга с их едва ли не «жертвенностью» якобы резко
противостоят городам Северной Европы — центрам произ- ?
водства. В конце временной цепи, ведущей от места работы *
и пространства производства к потреблению пространства, >g
солнца и моря, к стихийной или сознательно вызванной S
эротике, к празднику Отпуска, окажется трата, мотовство. То S
есть мотовство и трата будут находиться не в начале цепоч- ъ
ки, как первичное событие, но в конце, придавая ей смысл. «
Какое заблуждение! Насколько ложна эта прозрачность ._
и обманчива эта естественность! Все эти непроизводитель­
ные траты тщательно организуются; они централизованы,
упорядочены, выстроены по значимости, запрограммиро­
ваны, имеют символическое измерение и приносят выгоду
«туроператорам», банкирам и промоутерам из Лондона,
Гамбурга и т.д. Выражаясь еще точнее, с помощью намечен­
ных нами понятий, можно сказать, что в пространственной
практике неокапитализма, с его воздушным транспортом,
репрезентации пространства позволяют манипулировать
пространствами репрезентации (пространствами солнца, 72
моря, праздника, мотовства и трат).
Все эти замечания имеют одну цель: конкретизиро­
вать понятие производства пространства — и показать, как
идет классовая борьба при гегемонии буржуазии.

Î. 2 0

«Изменить жизнь», «изменить общество» — все эти сло­


ва бессмысленны, если нет производства соответствующе­
го пространства. В неудаче советских конструктивистов
1920-х годов заложен важный урок: новым социальным от­
ношениям — новое пространство и наоборот. Это положе­
ние, вытекающее из нашего основного положения, нужда­
ется в подробном разъяснении. «Изменить жизнь!» Эта
идея, воспринятая у поэтов и философов и оформившая­
ся в утопию отрицания, недавно попала в публичную, то
есть политическую, сферу и, распространяясь в ней, вырож­
дается в политические лозунги. «Жить лучше», «Жить
по-другому», «Качество жизни», «Условия жизни»... Отсю­
да естественным образом переходят к загрязнению среды,
сохранению природы, к «окружающей среде». Раз — и гото­
во: нет больше ни давления мирового рынка, ни преобра­
зования мира, ни производства нового пространства. Идея
возвращается в область идеального, тогда как речь идет
о том, чтобы постепенно (или рывками) вывести на свет
иную пространственную практику. Пока в абстрактном
пространстве сохраняется повседневность с ее предельно
конкретными требованиями, пока будут происходить лишь
частные технические улучшения (расписание транспорта,
его скорость и относительный комфорт), пока пространства
(труда, досуга, проживания) будут оставаться раздельными,
объединенными только политическим органом и его кон­
тролем, проект «изменения жизни» останется политиче­
ским лозунгом, который то отбрасывают, то подхватывают
вновь.
Такова ситуация, в которой бьется теоретическая
мысль, не без труда пытаясь обойти препятствия. С одной
стороны, она видит пропасть утопий отрицания, тщесла­
вие критической теории, действующей только на уровне
слов и репрезентаций (идеологий); с другой — сталкивается
с весьма позитивными технологическими утопиями: про­
гностикой и программированием. Ей остается лишь кон­
статировать факт применения к пространству (а значит,
к существующим социальным отношениям) кибернетики,
электроники, информатики и пытаться вывести из этого
некоторые уроки. 73
Намеченный нами путь связан, таким образом, со
стратегической гипотезой, с долгосрочным теоретическим
и практическим проектом. Политическим проектом? И да
и нет. Он включает политику пространства, но выходит за
рамки политики и предполагает критический анализ лю­
бой политики пространства и любой политики в целом.
Этот проект указывает путь к производству иного простран­
ства, пространства иной (социальной) жизни и иного спо­
соба производства, преодолевает зазор между наукой и уто­
пией, между реальным и идеальным, между осмыслением
и переживанием. Он стремится преодолеть их противопо­
ложность, развивая диалектические отношения «возмож­
ное/невозможное» как в объективном, так и в субъектив­
ном плане.
Роль стратегической гипотезы в познании уже не
нуждается в обоснованиях. Благодаря ей познание сосре­
доточивается на том или ином пункте, том или ином ядре,
концепте или группе концептов, рассматривая их в фокусе.
Стратегия оказывается либо удачной, либо неудачной; она
действует более или менее долгое время, а затем размыва­
ется или распадается. Она сравнительно устойчива приме­
нительно к тактическим приемам познания и действия, но,
естественно, остается временной, а значит, подлежащей пе­
ресмотру. Она мобилизует, но не нацелена на достижение
какой-либо вечной истины. Стратегический механизм рав­
но или поздно ржавеет. Смещение центровки нарушает все
выстроенное вокруг данного центра.
В недавнее время было сделано несколько тактиче­
ских и стратегических попыток с целью учреждения (хо­
чется иронически обыграть оба значения слова) неприступ­
ной крепости знания. Ряд простодушных и хитрых ученых 5
расписались в собственной преданности науке, вынеся за *
скобки все вопросы, которые ставит сама наука: отдали пер- >g
венство знанию и наблюдению, а не переживанию. Последним S
по времени стратегическим опытом подобного рода стала S
ориентация знания на лингвистику и производные от нее ъ
дисциплины — семантику, семиологию, семиотику. Ранее «
имели место попытки ориентировать знание на другие на- ._:
уки — политэкономию, историю, социологию и т.д.
Эта новейшая гипотеза породила большое количе­
ство исследований, трудов и произведений — как выдаю­
щихся, так и переоцененных и недооцененных: иерархия
всегда подвержена пересмотру, в ней нет ничего вечно­
го и неизменного. Сейчас убеждение в том, что можно вы­
строить единый, определенный и окончательный центр
знания, пошатнулось. Как изнутри, так и снаружи. Изну­
три оно вызывает вопросы, на которые не может дать от­
вета: например, вопрос о субъекте. Систематическое изуче- 74
ние языка и/или изучение языка как системы разрушили
«субъект» во всех пониманиях этого слова. Теперь реф­
лектирующая мысль собирает осколки своего зеркала: ей
нужен «субъект», и она обращается к старинным «субъ­
ектам» философов: к декартову Cogito (подхваченному Хом-
ским со всеми своими отличительными свойствами: един­
ством глубинных структур дискурса, всеобщностью его
поля сознания), к Эго Гуссерля, модернизированному вари­
анту декартова Cogito. Но Cogito не способно сохранять свою
философскую (метафизическую) субстанциальность, осо­
бенно если его пытаются столкнуть с бессознательным —
изобретенным именно для того, чтобы отказаться от Cogito.
Именно здесь проявляется вся важность предыдущего
замечания. В рамках этой гипотезы социальное простран­
ство широким жестом объединяется с пространством фи­
зическим. Его сводят к эпистемологическому (ментально­
му) пространству, пространству дискурса и декартова Cogito,
забывая при этом, что практическое «я», в котором инди­
видуальное неотделимо от социального, существует в про­
странстве, где оно ориентируется (или плутает). Бездум­
но перескакивая от ментального к социальному и обратно,
мы переносим на дискурс (в частности, на дискурс о про­
странстве) свойства пространства как такового. Некото­
рые, правда, ищут опосредующее звено между ментальным
и социальным в теле, голосе, жестах. Но соответствует ли
это абстрактное тело, рассматриваемое только как медиа­
тор между «субъектом» и «объектом», телу практическому,
из плоти и крови, телу как целому, обладающему простран­
ственными свойствами (симметрией, асимметрией) и свой­
ствами энергетическими (тратами, сбережениями, мотов­
ством)? Далее мы покажем, что одно лишь изучение тела
как целого (практико-чувственного) способно иначе напра­
вить познание, сместить его центр.
Стратегия знания, ориентированная на дискурс, ухо­
дит от самого неприличного вопроса: о взаимосвязи зна­
ния и власти. К тому же она не дает удовлетворительно­
го для рефлектирующей мысли ответа на поставленный
ею же теоретический вопрос: «относятся ли множества не­
вербальных знаков и символов — кодированные и не коди­
рованные, систематизированные и нет — к тем же катего­
риям, что и множества вербальные, или же эти множества
не совпадают?» К числу невербальных знаковых множеств
следует отнести музыку, живопись и скульптуру, архитекту­
ру, по-видимому, театр, ибо он, наряду с текстом или пред-
текстом, включает в себя жесты, маски, костюмы, сцену, по­
становку, короче говоря, некое пространство. Следовательно,
невербальные множества имеют пространственный харак­
тер, несводимый к «ментальности». В известном смысле их 75
частью являются и сельские и городские пейзажи. Недооце­
нивая пространство, пренебрегая им, ограничивая его, мы
тем самым переоцениваем тексты, письменность и типы
письма, читаемое и видимое, и сводим к ним всю сферу
интеллигибельного.
Выдвинутую нами стратегическую гипотезу мож­
но сформулировать следующим образом: «Теоретические
и практические вопросы, связанные с пространством, при­
обретают все более важное значение. Их решение не от­
меняет, но смещает понятия и проблемы, касающиеся
биологического воспроизводства, производства средств про­
изводства и потребительских благ». Маркс писал, что спо­
соб производства исчезает не ранее, чем высвободит про­
изводительные силы и реализует все заложенные в нем
возможности. К этому утверждению можно относиться
либо как к очевидности, либо как к удивительному пара­
доксу. Скачок производительных сил — совершившийся без
отмены капиталистических производственных отноше­
ний — подменяет производство вещей в пространстве про­
изводством самого пространства или, вернее, накладывает
одно на другое. Производство это (по крайней мере, в неко­
торых случаях, поддающихся наблюдению и анализу) со­
путствует давлению мирового рынка и воспроизводству
капиталистических производственных отношений. Деспо­
тическая просвещенная буржуазия и капитализм частич­
но подчинили себе товарный рынок, используя в качестве
орудия абстрактное пространство. Подчинение рынка ка­
питалов оказывается делом более трудным (так называемые
«монетарные» трудности). Сочетание жесткого политиче­
ского господства с ростом производительных сил и недоста­
точной управляемостью рынков приводит к пространствен- и
ному хаосу на всех уровнях, от окрестного квартала до всей *
планеты. Буржуазии и капитализму уже сейчас чрезвычай- 'g
но трудно подчинять себе свой продукт и орудие господ- S
ства — пространство. Они не способны ограничить практику S
(практически-чувственное, телесное, социально-простран- ъ
ственную практику) своим абстрактным пространством. «
Возникают и проявляются новые противоречия — противо- .-
речия пространства. Быть может, пространственный хаос,
порожденный капитализмом, несмотря на могущество
и рациональность государства, превращается в его слабое
звено, в его уязвимое тело?
Может ли эта стратегическая гипотеза повлиять на
общепринятые политические стратегии, а именно на ми­
ровую революцию, совершаемую политическим путем од-
ной-единственной партией, в одной-единственной стране,
одним-единственным учением, одним-единственным клас­
сом — коротко говоря, одним-единственным центром* Mo- 76
жет ли она их заменить? Как все помнят, крах моноцентри­
ческой гипотезы вызвал появление другой стратегической
гипотезы — о преобразовании, совершенном третьим миром.
Собственно, речь не идет ни о догматической замене
одной из этих гипотез на другую, ни о простом преодолении
оппозиции между «моноцентризмом» и «полицентриз­
мом». Преобразование мира, именуемое прижившимся
словом «революция», оказывается поистине всемирным
(планетарным)36, а значит, множественным 36
и многообразным. Оно свершается как в теоре- что отнюдь не сводит его
ТИЧесКОМ, так И В ПОЛИТИЧеСКОМ Плане: Теория к «миру как игре», придуман-
ному в ходе
смыкается с политикой. Оно происходит как Д° л г и х Философ-
1
_ ских медитации К. Акселосом,
В технике, так И В ПОЗНанИИ И В практике. Где- последователем Гераклита.
то главной силой, активной и/или пассивной,
были и остаются крестьяне, а где-то маргиналы или передо­
вой рабочий класс, делающий неожиданный выбор. В одних
местах преобразование мира принимает ускоренный, бур­
ный оборот, а в других происходит подспудно, внешне спо­
койно и мирно. Где-то господствующий класс принимает
решения, а где-то разлетается вдребезги.
Стратегическая гипотеза, относящаяся к простран­
ству, не исключает ни роли так называемых «слаборазви­
тых» стран, ни роли промышленных стран и их рабочего
класса. Напротив: ее принцип и цель — связать разрознен­
ные аспекты, соединить вместе отдельные движения и эле­
менты. Она представляет собой попытку осмыслить миро­
вой опыт как таковой — как множество различных опытов
мирового пространства; для нее неприемлема однород­
ность, насаждаемая государством, политической властью,
мировым рынком и миром товара —та однородность, кото­
рая на практике выражается в абстрактном пространстве
и выражает себя с его помощью. Эта гипотеза предполагает
учет всех различий, в том числе обусловленных природой —
тех, на которые обращает внимание экология, выделяя из
других (различий режимов, стран, поселений, этносов, при­
родных ресурсов и т.д.).
Стоит ли подробно доказывать, что «право на раз­
личие» имеет смысл лишь в контексте реальной борьбы за
различие и что различия, произведенные в ходе этих тео­
ретических и практических битв, отличаются от природ­
ных особенностей и разграничений, стимулируемых в су­
ществующем абстрактном пространстве? Да, стоит. Только
тонкий анализ может выявить различия, заслуживающие
упоминания, те, на усиление которых могут делать ставку
теория и действие.
Восстановление «кода» пространства, то есть язы­
ка, общего для практики и теории, для жителей, архитек­
торов и ученых, можно считать неотложной тактической 11
задачей. Прежде всего, в подобном коде проявилось бы
единство разрозненных элементов: личного и обществен­
ного, схождений и различий в пространстве. Он собрал
бы воедино понятия, рассеянные в существующей про­
странственной практике и идеологиях, которые ее обо­
сновывают: микро (архитектурный масштаб или уровень)
и макро (уровень, находящийся в ведении урбанистов, по­
литиков, планировщиков), повседневное и городское, вну­
треннее и внешнее, труд и не-труд (праздник), долговеч­
ное и мимолетное и т.д. Таким образом, этот код состоял
бы из релевантных (парадигматических) оппозиций ныне
разрозненных терминов — и (синтагматических) связей,
заложенных в понятиях, смешанных в гомогенном, поли­
тически контролируемом пространстве. В этом смысле он
мог бы помочь обратить вспять господствующую тенден­
цию и войти в общий проект. При условии, что этот код
не будет считаться практикой! А следовательно, при ус­
ловии, что анализ языковой сферы не будет отделен от
практики и от изменений практики (мирового процесса
преобразования)...
Разработка такого кода сама по себе предполагает
стремление работать прежде всего на уровне парадигмати­
ки, то есть основных оппозиций — скрытых, имплицитных,
невысказанных,—задающих направление социальной прак­
тике, а не на уровне эксплицитных связей, цепи рабочих
терминов, одним словом, не на уровне синтагм (языка, обы­
денной речи, письма, чтения, литературы и т. п.).
Подобный код связан со знанием. Он группирует ал­
фавит, лексику, грамматику в, если можно так выразить­
ся, глобальных рамках; он соотносит себя с не-знанием (не­
вежеством или непризнанием), не исключая его, то есть 5
соотносится с переживанием и восприятием. Такое позна- *
ние не скрывает, что является приблизительным, точным >g
и в то же время неопределенным (неясным?). Оно на ка- S
ждом шагу заявляет о своей относительности, занимается 5
(или пытается заниматься) самокритикой, не растворяясь ъ
при этом в апологии незнания, абсолютной стихийности «
или чистого насилия. Оно ищет путь между догматизмом .-
и незнанием.
Ι. 21

Подход, которым мы руководствуемся, можно назвать «ре­


грессивно-прогрессивным». За отправную точку берется
то, что происходит сегодня: скачок производительных сил, 78
техническая и научная способность к радикальному изме­
нению природного пространства, угрожающая самой при­
роде. Результаты действия этой разрушительной и созида­
тельной силы можно наблюдать повсюду. Они сопрягаются,
зачастую опасным образом, с давлением мирового рынка.
Безусловно, в мировом масштабе в полной мере действу­
ет ленинский закон неравномерности развития; некото­
рые страны лишь начинают развивать производство вещей
(благ) в пространстве, и только в самых про-
мышленно развитых, самых урбанизирован­ См. «Введение в крити­
ных странах используются новые возможности ку политической экономии»
техники и науки. Производство пространства, {Marx К. Fondements de la
critique de l'économie politique.
если поднять его до уровня понятия и языка, Paris: Anthropos, 1968. P. 35
взаимодействует с прошлым, выделяет в нем sq. [Маркс К., Энгельс Φ. Со­
неизвестные аспекты и моменты. Прошлое по­ чинения / Изд. 2-е. M.: По­
литиздат, 1958. T. 12. С 23]).
лучает новое освещение; как следствие, про­ Здесь уместно будет ука­
цесс, ведущий от этого прошлого к современно­ зать на несколько промахов
сти, также выглядит иначе. «Панорамы общественных
наук». Там этот метод припи­
Данный подход соответствует тому, ка­ сан Ж.-П. Сартру. Между тем
кой предложен Марксом в его основной «ме­ в тексте, где этот последний
тодологической» работе. Категории (понятия), излагает свой метод, он ссы­
описывающие социальные отношения в наи­ лается на источник, а именно:
LefebvreH. Perspectives// Cahiers
более развитом, то есть буржуазном, обществе, Internationaux de sociologie.
«дают вместе с тем возможность проникнове­ 1953 (перепечатано: Idem. Du
ния в организацию и производственные отно­ Rural à l'Urbain. Paris: Anthropos,
шения всех отживших общественных форм, из 1970). См.: Sartre J.-P. Critique
de la raison dialectique. P. 41-42;
обломков и элементов которых оно строится, Panorama... P. 89 sq. То есть
частью продолжая влачить за собой еще не пре­ отсылка в последнем тексте
одоленные остатки, частью развивая до пол­ вдвойне недостаточна, по­
скольку обозначенный здесь
ного значения то, что прежде имелось лишь путь есть не что иное, как путь
в виде намека» 37 . марксистской мысли.
Этот на первый взгляд парадоксальный
подход в действительности сближается с повседневным со­
знанием: невозможно понять генезис настоящего, его ус­
ловия, его процесс, не отталкиваясь от этого настоящего, не
двигаясь от современности к прошлому и обратно. Таков
подход неизбежен для историка, экономиста, социолога,
поскольку у этих специалистов есть своя методология.
Метод Маркса, четкий и внятный в своей формули­
ровке и применении, наталкивается на некоторые трудно­
сти. Они возникают, как только Маркс начинает приме­
нять свой метод к труду как понятию и реальности. Главная
трудность обусловлена тем, что в его изложении и иссле­
довании переплетаются оба процесса. Поэтому всегда есть
опасность, что «регрессивная» часть натолкнется на часть
«прогрессивную», прервет ее или сделает неясной. Нача­
ло оказывается в конце, а конец изложен с самого начала.
Здесь кроется дополнительная сложность в выявлении про- 79
тиворечии, подталкивающих исторический процесс вперед,
а следовательно, согласно Марксу, к его концу.
Та же самая трудность встает и перед нами. Новое по­
нятие, производство пространства, задано с самого начала; его
назначение — «действовать», или, как иногда говорят, «ра­
ботать», проясняя процессы, от которых оно неотделимо,
ибо вытекает из них. Следовательно, им нужно пользовать­
ся при любой возможности, но ни в коем случае не полагать,
по примеру гегельянцев, что понятие обладает собствен­
ной жизнью и силой, реальностью, независимой от знания.
В конце, после прояснения и проверки собственного фор­
мирования, производство пространства (теоретическое по­
нятие и практическая реальность в их неразрывной связи)
получит эксплицитное объяснение, которое и будет доказа­
тельством: истиной «в себе и для себя», завершенной и при
этом относительной.
Тем самым привнесение диалектики в наш метод
происходит без ущерба для логики и когерентности. Оста­
ется, однако, опасность неясности, а главное — повторов.
Марксу не всегда удавалось ее избегнуть. И он об этом знал.
Именно поэтому порядок изложения в «Капитале» не сле­
дует в точности методу, заявленному во «Введении». От­
правной точкой в великой теоретической работе служит
форма, то есть меновая стоимость, а не понятия, занима­
ющие центральное место в более раннем сочинении,— про­
изводство и труд. Подходом, заявленным во «Введении»,
Маркс руководствуется, говоря о накоплении капитала: он
сохраняет верность своим методологическим принципам,
когда изучает наиболее развитую форму капитализма, что­
бы на примере Англии понять другие страны и сам процесс
формирования капитализма.
ii. Социальное пространство

iL 1 so
Наш проект требует очень внимательного рассмотрения по­
нятий, образующих словосочетание производство простран­
ства. Углубленный анализ тем более необходим, что ни то
ни другое до сих пор не прояснены.
В гегельянстве понятие производство имеет решающее
значение. (Абсолютная) Идея производит мир; после чего
природа производит человека, в свою очередь, путем борьбы
и труда производящего одновременно историю, познание
и самосознание, то есть Дух, который воспроизводит на­
чальную и конечную Идею.
У Маркса и Энгельса понятие «производство» оста­
ется неоднозначным, а потому весьма продуктивным. Оно
употребляется в двух значениях — очень широком и уз­
ком, точном. В широком значении люди как существа об­
щественные производят свою жизнь, свою историю, созна­
ние, мир. В истории и обществе нет ничего, что не было бы
приобретено и произведено. Сама «природа» в том виде,
в каком она предстает органам чувств в социальной жиз­
ни, является измененной, а значит, произведенной. Люди
произвели юридические, политические, религиозные, ху­
дожественные, философские, идеологические формы. Сле­
довательно, производство в широком смысле включает
в себя многообразные произведения и различные формы,
даже если формы эти не несут на себе печати производи­
телей и производственного процесса (как, например, ло­
гическая форма, абстракция, которую легко можно себе
представить вневременной и не произведенной, то есть
метафизической).
Ни Маркс, ни Энгельс не оставляют понятие произ­
водства без определения. Они ограничивают его, но в ито­
ге речь идет уже не о произведениях в широком смысле,
а всего лишь о предметах — продуктах. Понятие становится
более точным и сближается с расхожим, а значит, баналь­
ным значением, в котором его употребляют экономисты.
Кто производит? Как? Чем точнее значение, тем меньше
в нем остается места для способности к творчеству, изобре­
тательности, воображения: остается только труд. «Огром­
ным достижением Адама Смита явилось то, что он отверг
всякую определенность деятельности, создающей богат­
ство; у него — просто труд... Вместе с абстрактной всеобщ­
ностью деятельности, создающей богатство, признается
также всеобщность предмета, определяемого как богатство;
это — продукт вообще или опять-таки труд вообще...»1 Про­
изводство, продукт, труд — понятия, возникающие одно­
временно и ставшие основой политической экономии. Это
основные абстракции, абстракции конкретные: они позво­
ляют изучать производственные отношения. Что же касает- 81
ся понятия производства, то оно становится в полной мере
конкретным и получает свое содержание только после отве­
та на вопросы, которые оно позволяет поставить: «Кто про­
изводит? Что производит? Как? Зачем и для кого?» За преде­
лами этих вопросов и ответов на них понятие производства
остается абстракцией. У Маркса и у Энгельса оно так и оста­
ется несформированным. Только экономизм, гораздо поз­
же, попытается придать этому понятию самое узкое значе­
ние. «В историческом процессе определяющим 1
МОМенТОМ В к о н е ч н о м с ч е т е ЯВЛЯетСЯ прОИЗ- Marx К. Fondements de la cri-
ВОДСТВО И ВОСПРОИЗВОДСТВО Д е й с т в и т е л ь н о й tique de l'économie politique.
жизни»,—пишет Энгельс Блоху 21 сентября ?ar,s: Anthr°P°s· 19б8. Р. 32
_. j г [Маркс К. Введение в крити-
I890 года. Фраза догматическая и расплывчатая: ку п о л и т и ч е С кой экономии //
Э н г е л ь с у т в е р ж д а е т , ЧТО ПРОИЗВОДСТВО ОХВаТЫ- Маркс К., Энгельс Ф. Сочине-
ния Из
вает биологическое, экономическое, социаль- / Д 2-е. т. 12. с. 22].
ное воспроизводство, без уточнений.
Каковы, согласно Марксу и Энгельсу, производитель­
ные силы} Во-первых, к ним принадлежит природа, во-вто­
рых, труд, а значит, организация (разделение) труда, а зна­
чит, также и используемые орудия, технологии, а значит,
знания.
Чрезвычайно вольное определение понятия допуска­
ет настолько широкое толкование, что оно утрачивает сколь­
ко-нибудь четкие очертания: производство знаний, идео­
логий, письма и смысла, образов, дискурсов, языка, знаков
и символов; работа сновидений, работа «прикладных» поня­
тий и т.д. Понятия эти стали настолько расширительными,
что их понимание размывается. Тем более что инициаторы о
этого расширительного толкования злоупотребляют прие- S
мом, которым простодушно пользовались Маркс и Энгельс: j§
понятие в широком, то есть философском, значении исполь- ?
зуется в позитивном, узконаучном (экономическом) смысле. §_
Таким образом, следует еще раз обратиться к этим по- ^
нятиям, чтобы заново оценить их и привнести в них диа- §
лектику, дав более строгое определение отношений «произ- £
водство-продукт», а также связей «произведение-продукт» ^
и «природа-производство». Предваряя дальнейшее изло- Q
жение, коротко скажем так: в произведении присутствует не- :=
что незаменимое и уникальное, тогда продукт может быть
повторен и возникает в результате повторяющихся же­
стов и действий. Природа творит, а не производит; она пре­
доставляет ресурсы для творческой и производительной
деятельности общественного человека; но она создает по­
требительные стоимости, а всякая потребительная стои­
мость (любой продукт, если он не предназначен для обмена)
возвращается к природе или функционирует как природ­
ное, естественное благо. Земля и природа, естественно,
неразделимы. 82
Производит ли природа? Этимологически «произве­
сти» (produire) означает «вести вперед», выводить из глуби­
ны наружу. Однако природа не трудится; более того, одна
из ее характеристик состоит в том, что она творит. Ее тво­
рения, то есть отдельные «существа», просто возникают,
появляются. Ей самой они неведомы (если не предпола­
гать, что природа — это некое расчетливое божество, про­
видение). Дерево, цветок, плод — не «продукт», даже в саду.
Роза существует без всяких «почему», она цветет пото­
му, что цветет. «Не спрашивая, видят ли ее» (Ангелус Си-
лезиус). Она не знает, что красива, что приятно пахнет, что
в ней присутствует осевая симметрия η-го порядка и т. д.
Ясно, что эти вопросы нужно ставить и к ним возвращать­
ся. «Природа» не может действовать, имея в виду ту же
конечную цель, что и человек. То, что она творит, все эти
«существа» суть произведения; в них есть «нечто» уникаль­
ное, хоть они и принадлежат к определенному роду и виду:
это дерево, эта роза, эта лошадь. Природа представляет со­
бой огромную территорию порождений. «Вещи» рожда­
ются, растут и созревают; они увядают и умирают. В этих
словах кроется бесконечность. Природа простирается пе­
ред нами — буйная, щедрая, скупая, обильная, всегда откры­
тая. Пространство-природа — это не пространство театраль­
ной постановки. Почему? Потому. Цветок не знает, что он
цветок. А умирание не знает смерти. Судя по слову «при­
рода» с его древней метафизической и теологической зна­
чимостью, главное происходит на глубине. Говоря «приро­
да», мы утверждаем спонтанность. Но природа отдаляется
от нас — и это еще очень мягко сказано. Возможно, не стоит
даже исключать идею, что природу убьет антиприрода — аб­
стракции, знаки и образы, речь, а также труд и его продук­
ты. Вместе с Богом умирает и природа. «Человек» убивает
их — и, возможно, тем самым совершает самоубийство.
«Человек», то есть социальная практика, создает про­
изведения и производит вещи. В обоих случаях необхо­
дим труд, но применительно к произведению роль тру­
да (и творца как труженика) кажется вторичной, тогда как
в изготовлении продуктов она доминирует.
Уточняя философский (гегельянский) термин «про­
изводство» и обращаясь к экономистам и политической
экономии, Маркс стремился выявить рациональное нача­
ло, имманентное как этому термину, так и его содержанию,
деятельности. Рациональность избавляет его от необходи­
мости обращаться к некоему предсуществующему разу­
му, божественному или «идеальному», то есть теолого-ме-
тафизическому. Тем более она не требует и обращения
к конечной цели, внеположной производительному дей­
ствию, следующей за ним и направляющей его. Производство 83
в марксистском смысле преодолевает философскую оппо­
зицию «субъекта» и «объекта», а также отношения, выстро­
енные философами на основе этого разграничения. В чем
состоит рациональность, имманентная производству? В том,
что оно выстраивает ряд последовательных актов, пресле­
дующих определенную «цель» (предмет, который нужно
произвести). Оно определяет некий пространственно-вре­
менной порядок операций, которые следуют друг за другом
и результаты которых сосуществуют. С самого начала дея­
тельности, имеющей подобную цель, приводятся в движе­
ние пространственные элементы (тело, части тела, глаза),
в том числе материалы (камень, дерево, кость, кожа и пр.)
и орудия (инструменты, оружие, язык, команды и приказы).
Активный интеллект устанавливает между всеми элемента­
ми этого последовательного материального действия отно­
шения порядка, то есть одновременности, синхронии. Не­
прерывный переход от темпоральности (последовательности,
цепи) к спациальности (одновременности, синхронизации) —
определяющая черта всякой производительной деятель­
ности. Эта форма неразрывно связана с целеполаганием,
а значит, с функциональностью (целью и смыслом действия,
энергией, затраченной на удовлетворение данной «потреб­
ности») и с приведенной в движение структурой (навыка­
ми, ловкостью, жестами, сотрудничеством в работе и т. д.).
Формальные отношения, позволяющие связать воедино
всю совокупность действий, неотделимы от материальных
условий индивидуальной и коллективной деятельности,
идет ли речь о том, чтобы сдвинуть огромный камень, или о
загнать дичь, или изготовить простой или сложный пред- S
мет. В рамках такого анализа рациональность пространства я
не является результатом какого-то качества или свойства S"
человеческого действия вообще, человеческого труда как та- g.
кового, «человека» или социальной организации. Наоборот, ^
она сама — первопричина и источник (не отдаленный, а не- 2
посредственный или, вернее, имманентно присущий) раци- |
ональной деятельности, источник скрытый, однако предпо- §
лагаемый в силу неизбежного эмпиризма тех, кто трудится о
своими руками и орудиями, кто, используя собственную :=
энергию, соединяет или сочетает свои действия.
С этими уточнениями, понятие производства остает­
ся конкретной универсалией, выявленной Марксом на основе
идей Гегеля, но впоследствии замутненной и размытой. Что
оправдывает некоторые критические соображения, в кото­
рых, впрочем, немедленно обнаруживается их тактическая
цель: ликвидировать это понятие, вообще все марксистские
понятия, а следовательно, конкретную универсалию как та­
ковую (в пользу абстрактного и ирреального, обобщенных
в нигилистическом угаре)2. 84
В правом лагере, если можно так выразиться, понятие
производства почти сливается с продуктивистской идеологи­
ей, с топорным и грубым экономизмом, который пытался
присвоить его себе. В лагере левом (или «левацком») слова,
сновидения, тексты, понятия трудятся и производят сами
по себе: выходит любопытная картина труда без трудящих­
ся, продуктов без производства или производства без про­
дуктов, творений без творцов (без «субъекта» и «объекта»!).
Слова «производство знания» еще имеют неко- 2
ТОрыЙ СМЫСЛ, е с л и речь и д е т О ПрОИСХОЖДеНИИ См.: Baudrillard J. Le miroir de
КОНЦеПТОВ: ЛЮбоЙ КОНЦепТ р о ж д а е т с я И растет; la production. Paris: Casterman,
но если нет действий и дискурсов социальных 1973·
существ —«субъектов»,—то кто эти концепты производит?
Вне определенных пределов использование таких формул,
как «производство знания», чревато серьезными опасно­
стями. Либо мы недолго думая подверстываем познание
под промышленное производство, принимая существу­
ющее разделение труда и использование машин (инфор­
мационных), либо лишаем понятие «производство», равно
как и понятие «знание», всякого определенного содержа­
ния, как применительно к «объекту», так и применительно
к «субъекту», что открывает дверь для всяких досужих вы­
мыслов и иррациональных измышлений.
Но (социальное) пространство не является вещью
в ряду других вещей, продуктом среди прочих продуктов;
оно включает в себя все произведенные вещи, содержит от­
ношения этих вещей в их сосуществовании и симультанно-
сти: (относительном) порядке и/или (относительном) бес­
порядке. Оно — результат совокупности последовательных
операций и не сводится к простому объекту. Однако в нем
нет ничего от фикции, ничего ирреального и «идеально­
го», сопоставимого с идеальностью знака, репрезентации,
идеи, сновидения. Оно возникает из действий, совершен­
ных в прошлом, оно позволяет совершать некие действия,
побуждает к ним или запрещает их. Среди этих действий
одни связаны с производством, другие с потреблением, то
есть с использованием плодов производства. Социальное
пространство предполагает многообразные знания. Каков
же его статус? Каковы его отношения с производством?
Производить пространство. Это словосочетание не име­
ло никакого смысла, пока понятия находились в безраздель­
ной власти философов. Пространство философов может
создать только Бог в качестве первого Своего творения, бог
картезианцев (Декарта, Мальбранша, Спинозы, Лейбница)
или Абсолют посткантианцев (Шеллинга, Фихте, Гегеля).
И если позднее пространство стало представляться упадком
«бытия», развертывающимся во времени, то эта уничижи­
тельная оценка ничего не меняет. Релятивизированное, ли- 85
шенное ценности пространство тем не менее целиком за­
висит от абсолюта, от длительности (у Бергсона).
Представим себе город — обустроенное, оформлен­
ное пространство, полное разнообразной социальной дея­
тельности на протяжении некоторой исторической эпохи.
Что он такое — произведение или продукт} Вспомним Венецию.
Если произведение уникально, оригинально и изначаль­
но; если произведение занимает определенное простран­
ство, но связано со временем, рождается, достигает зрелости
и приходит в упадок, то Венецию нельзя не назвать произ­
ведением. Перед нами пространство, не менее выразитель­
ное и значимое, не менее единичное и уникальное, неже­
ли картина или скульптура. Но что оно выражает и значит?
Кого? Мы можем это сказать — или попытаться сказать — не
важно: содержание и смысл неисчерпаемы. К счастью, не
обязательно знать этот город, быть «знатоком» — его мож­
но переживать как праздник. Кто пожелал достичь его ар­
хитектурного и монументального единства, от отдельного
палаццо до города в целом? Никто, хотя в Венеции боль­
ше, чем в любом другом городе, проявляется наличие еди­
ного кода, общего для всех языка, относящегося к городу
и существовавшего с XVI века. Это единство заложено на
более глубоком и высоком уровне, чем зрелище, предстаю­
щее взгляду туриста. В нем реальность города соединяется
с его идеальностью — практика с символикой и вообража­
емым. Репрезентация пространства (море, одновременно
и покоренное, и напоминающее о себе) и пространство ре­
презентации (изысканные линии, утонченное наслажде- о
ние, пышная и жестокая растрата богатства, накопленно- Ï
го всеми возможными способами) подкрепляют друг друга. 5
Точно так же пространство каналов и пространство улиц, £"
вода и камень, отражаются друг в друге, создавая двойную §.
текстуру. Изящная, причем непредумышленная театрали- ^
зация, непроизвольная сценография смыкаются с повсе- 2
дневностью и ее функциями, преобразуя ее. Добавляя в нее |
толику безумия ! §
Момент творения сгинул в прошлом. Близок момент Q
исчезновения. Живое и обреченное на смерть произведение :=
волнует тех, кто использует его ради собственного удоволь­
ствия и тем самым приближает его конец, пусть и в ничтож­
ной мере. То же самое можно сказать о деревне или краси­
вой вазе. Эти «предметы» занимают пространство, которое
не было произведено как таковое. Посмотрим теперь на цве­
ток. «Роза не знает, что она роза»3. Конечно, город подает
себя иначе, чем цветок, не ведающий своей красоты. Город
«составили» люди, определенные социальные группы. Тем
не менее в нем нет ничего преднамеренного, как в «пред­
мете искусства». Произведение искусства! Многим подоб- 86
ная оценка кажется высшей похвалой. Но между творением
природы и интенциональностью искусства пролегает про­
пасть. Из чего сложились соборы? Из политических актов.
Статуи увековечивали умершего и не позволяли ему вредить
живым. Ткани и вазы служили людям. Когда возникает ис­
кусство (чуть раньше, чем само понятие «искусство»), про­
изведение приходит в упадок. Быть может, ни одно произве­
дение не было создано ради того, чтобы быть произведением
искусства, поэтому искусство — и особенно ис- 3
КусСТВО ПИСЬМа, л и т е р а т у р а — с т а л о п р е д в е с т и и - см. комментарий Хайдегге-
ком упадка произведений. Быть может, искус- ра к двустишию Ангелуса Си-
CTBO к а к ОСОбыЙ ВИД Д е я т е л ь н о с т и р а з р у ш и л о лезиуса в «Положении об
основании))
произведение, медленно, но неумолимо подме­
няя его продуктам, предназначенным для обмена, продажи,
бесконечного воспроизводства. Быть может, пространство
самых красивых городов зарождалось как растения и цве­
ты в садах, то есть как творения природы, уникальные, хотя
и созданные трудом весьма цивилизованных людей?
Это заслуживает внимания. Трансцендентно ли про­
изведение по отношению к продукту? Можно ли описывать
исторические пространства, пространства деревень и горо­
дов, только понятием «произведение» — произведение, соз­
данное коллективом, еще близким к природе настолько, что
пространства эти не имеют почти ничего общего с поняти­
ями производства и продукта, а значит, с «производством
пространства»? Не превратим ли мы скоро в фетиш произве­
дение, если будем строго разграничивать творчество и про­
изводство, природу и труд, праздник и работу, уникальное
и воспроизводимое, непохожее и повторяющееся и, нако­
нец, живое и мертвое?
Тем самым мы бы грубо отделили историческое от
экономического. Не нужно обстоятельно изучать современ­
ные города, их пригороды и новостройки, чтобы убедиться:
они все похожи. Более или менее выраженное расхождение
между тем, что называется «архитектура», и тем, что назы­
вается «урбанизм», то есть между микро- и макроуровня­
ми, между двумя этими занятиями и двумя профессиями,
не привело к торжеству разнообразия. Наоборот. Как ни пе­
чально, повторяемость берет верх над единичностью, искус­
ственное и поддельное — над стихийным и естественным,
а значит, продукт —над произведением. Эти повторяющи­
еся пространства появляются в результате повторяющихся
жестов (жестов рабочих) и повторяющихся и предназна­
ченных для повторения механизмов — машин, бульдозе­
ров, бетономешалок, кранов, отбойных молотков и пр. Вза­
имозаменяемы ли эти пространства в силу своего подобия?
Настолько ли они однородны, чтобы их можно было обме­
нивать, продавать и покупать? Сводятся ли различия меж- 87
ду ними лишь к денежному эквиваленту, то есть к тому, что
можно сосчитать (объемам, расстояниям)? Царство повторе­
ния. Можно ли по-прежнему называть подобное простран­
ство «произведением»? Бесспорно, это уже продукт в самом
строгом смысле слова: повторяемый результат повторя­
ющихся действий. Следовательно, перед нами безусловное
производство пространства, пусть даже меньшего масшта­
ба, чем создание крупных автодорог, аэродромов, изделий
искусства. Следует также отметить, что такие пространства
носят все более выраженный визуальный характер. Их изго­
тавливают, чтобы видеть: людей и вещи, пространства и все,
что их наполняет. Эта их доминирующая черта, визуализа­
ция (более важная, чем «зрелищность», которая, впрочем,
в нее входит) маскирует повторы. Люди смотрят, но путают
жизнь, взгляд и видимое. Строительство идет по бумагам
и планам. Покупают по изображениям. Видимое и зрение,
два классических образа интеллигибельности на Запа­
де, превращаются в ловушки: они позволяют симулировать
разнообразие в социальном пространстве, создавать симу-
лякр умопостигаемого света — прозрачность.
Вернемся к нашему примеру, Венеции. Да, уникаль­
ное, чудесное пространство. Произведение искусства? Нет,
у нее нет заранее начертанного плана. Она родилась из вод.
Но не в единый миг, как Афродита, а постепенно. У ее исто­
ков стояли вызов (природе, врагам) и цель (торговля). Про­
странство, отнятое у лагуны, с болотами, отмелями, выхо­
дами в открытое море, неотделимо от пространства более
обширного — пространства торговых обменов, тогда еще не о
всемирных, но главным образом средиземноморских и вое- S
точных. Нужно было продолжать великий замысел, прак- 5
тический проект, поддерживать политическую касту, та- ?
лассократию, торговую олигархию. Начиная с первых свай, g.
вбитых в тину лагуны, каждое место было сначала спроекти- ^
ровано, а потом обустроено людьми — политическими «вож- §
дями», поддерживающей их группой, теми, кто трудился |
над реализацией проекта. Когда были удовлетворены прак- *
тические требования, связанные с вызовом морю,— выстро- Q
ен порт, судоходные каналы,— начались собрания, праздне- :=
ства, грандиозные ритуалы (бракосочетание дожа с морем)
и архитектурные выдумки. Здесь прослеживается связь
между местом, обустроенным коллективной волей и мыс­
лью, и производительными силами эпохи. В это место было
вложено много труда. Вбивать сваи, сооружать набереж­
ные и портовые постройки, воздвигнуть дворцы — это обще­
ственный труд, протекавший в тяжелых условиях и по веле­
ниям касты, широко пользовавшейся плодами этого труда.
Разве за этим произведением не стоит производство* Разве здесь
возникает общественный прибавочный продукт, предвест- 88
ник капиталистической прибавочной стоимости? С одной
лишь разницей: в Венеции прибавочный труд и обществен­
ный прибавочный продукт реализовывались и тратились
преимущественно на месте — в самом городе. Эстетическое
использование прибавочного продукта в соответствии со
вкусами людей щедро одаренных и, скажем прямо, в высшей
степени цивилизованных, несмотря на свою жестокость, не
может завуалировать его происхождение. Вся эта роскошь,
угасающая сегодня, по-своему основана на повторяющих­
ся жестах плотников и каменщиков, матросов и грузчиков.
И патрициев, решающих свои повседневные дела. Но в Ве­
неции все говорит, все поет о разнообразных удовольствиях,
выдумке в празднествах, наслаждениях, пышных церемони­
ях. Если уж придерживаться различия между произведени­
ем и продуктом, то различие это будет здесь иметь весьма
относительное значение. Возможно, нам удастся обнару­
жить между двумя этими терминами более тонкую связь,
чем та, что сводится к тождеству или оппозиции. Любое
произведение занимает некое пространство, порождает его
и оформляет. Всякий продукт, также занимающий некое
пространство, перемещается в нем. Каковы отношения меж­
ду двумя этими модальностями занимаемого пространства?
Даже в Венеции социальное пространство произво­
дится и воспроизводится во взаимодействии с производи­
тельными силами (и производственными отношениями).
Производительные силы по мере своего роста не разво­
рачиваются в уже существующем пространстве, пустом
и нейтральном или же обусловленном только географией,
климатом, антропологией и т. д. Нет никаких оснований
настолько разделять произведение искусства и продукт,
чтобы полагать трансцендентность произведения. А значит,
есть надежда выявить диалектический процесс, в котором
произведение проникает в продукт, а продукт не поглощает
творчество, замыкая его в повторении.
Для объяснения социального пространства не до­
статочно ни природы — климата и местности,—ни пред­
шествующей истории, ни «культуры». Кроме того, не су­
ществует причинно-следственной связи между ростом
производительных сил и созданием некоего пространства
или времени. Между ними действуют медиации и медиато­
ры—действия социальных групп, факторы познания, идео­
логии, репрезентаций. Подобное пространство содержит
самые разные объекты, природные и социальные, сети
и цепи, по которым осуществляется материальный и ин­
формационный обмен. Оно не сводится ни к предметам,
которые содержит, ни к их сумме. Эти «предметы» суть не
только вещи, но и отношения. В качестве предметов они об­
ладают умопостигаемыми особенностями, очертаниями 89
и формами. Общественный труд трансформирует их; он от­
водит им новое место в пространственно-временных ком­
плексах, даже когда не нарушает их материального, есте­
ственного состояния — когда остров, залив, река, холм и т. д.
остаются объектами природы.
Вот еще один пример, также взятый в Италии. По­
чему? Потому что в этой стране история докапиталистиче­
ской эпохи особенно богата, а подготовка эпохи индустри­
альной особенно значима — пусть даже в XVIH-XIX веках ей
пришлось расплачиваться за раннее развитие потерей тем­
па и относительным отставанием.
Тоскана. Примерно с XIII века городские олигар­
хи (купцы, буржуа) начинают преобразования в сеньори­
альных доменах (латифундиях), приобретенных ими или
доставшихся им по наследству. Они вводят на этих зем­
лях «испольную аренду»: место сервов занимают арендато­
ры-издольщики. Издольщик получает свою долю продук­
та; следовательно, он больше заинтересован в производстве,
чем раб или серв. Процесс, который происходит в то вре­
мя и который производит новую социальную реальность,
опирается не только на город (городское) и не только на де­
ревню, но на (диалектические) исторические отношения
города и деревни в пространстве. Буржуазия хочет одновре­
менно и накормить городских жителей, и вложить средства
в сельское хозяйство, и получить в свое распоряжение всю
территорию, и насытить рынок зерном, шерстью, кожей
под своим контролем. Следовательно, она трансформирует
местность и ландшафт согласно заранее обдуманному пла- о
ну и единой модели:/м&п, дома издольщиков, группиру- S
ются вокруг дворца, куда при случае наезжает сам владелец 5
и где проживает его управляющий. Междуpoden и дворцом £
тянутся кипарисовые аллеи. Что символизирует кипарис? g.
Собственность, бессмертие, вечность. Кипарисовые аллеи ^
вписываются в пейзаж, придавая ему глубину и определен- S
ный смысл. Деревья, линии аллей, пересекаясь, разграничи- |
вают и упорядочивают земельные владения. В ландшафте §
обозначается перспектива, получающая завершение на го- <3
родской площади, среди очерчивающих ее архитектурных :=
сооружений. Это пространство — порождение города и де­
ревни в их взаимосвязи; именно это пространство высвобо­
дят, будут развивать и искать ему точное выражение худож­
ники (сиенской школы, первой в Италии).
В Тоскане, как и в других местах в эту эпоху (на­
пример, во Франции, к которой мы еще вернемся в связи
с «историей пространства»), имело место не только матери­
альное производство и появление новых социальных форм
или же социальное производство материальных реально­
стей. Новые социальные формы не просто «вписались» 90
в существующее до них пространство. Было произведено
новое пространство, ни сельское, ни городское: оно стало
результатом вновь сложившихся пространственных отно­
шений между городом и деревней.
Причина и основа этой трансформации — рост произ­
водительных сил: ремесленничества, зарождающейся про­
мышленности, сельского хозяйства. Но влияние этого ро­
ста осуществлялось лишь через социальные отношения
«город-деревня» и, как следствие, через социальные груп­
пы, ставшие движущей силой развития: городских олигар­
хов, часть крестьянства. Его результат—большее богатство,
то есть больший прибавочный продукт,—воздействует на
условия жизни этих групп. Роскошь, возведение дворцов
и памятников позволяют художникам, в первую очередь
живописцам, по-своему выразить происходящее, показать
то, что они видят. Они открывают и теоретически осмыс­
ляют перспективу, потому что им уже дано пространство
в перспективе — такое пространство уже произведено. Раз­
делить произведение и продукт можно лишь с помощью
ретроспективного анализа. Абсолютно их разграничивать,
отсекать друг от друга значило бы убить порождающий их
процесс или, вернее, то, что нам от него остается: его поня­
тие. Этот рост и сопутствующее ему развитие сопровожда­
лись многочисленными конфликтами, классовой борьбой
(между аристократией и наступающей буржуазией, меж­
ду «popolo minuto» и «popolo grasso», внутри города, меж­
ду горожанами и крестьянами и т.д.). Такая последователь­
ность событий отчасти соответствует «революции коммун»
в ряде областей Франции и Европы; но в Тоскане связь меж­
ду различными аспектами глобального процесса изуче­
на лучше, чем в других местах, здесь она более выражена
и приводит к более наглядным результатам.
В итоге этого процесса возникает новая репрезента­
ция пространства: визуальная перспектива; она появляется
в произведениях художников, оформляется архитекторами,
а затем геометрами. Знание проистекает из практики и раз­
рабатывает ее своими методами: формализует, добавляет
логическую связность.
На протяжении всего этого периода горожане и сель­
ские жители Италии, Тосканы, окрестностей Флоренции
и Сиены продолжают переживать свое пространство опре­
деленным образом — эмоциональным, религиозным. Они
представляют себе борьбу сакральных и проклятых миро­
вых сил прямо по соседству с ними, с теми особыми места­
ми, какими являются для каждого его тело, дом, земельный
надел, а также его церковь и кладбище, принимающее его
мертвецов. Это пространство репрезентации фигурирует во
многих произведениях (творениях живописцев, архитек- 91
торов и т.д.). Но некоторые художники и ученые приходят
к совершенно ИНОЙ репрезентации пространства: однородно­
му, четко очерченному пространству с линией горизонта
и точкой, где сходятся параллельные линии.

• •
11.2
К середине XIX века в некоторых «передовых» странах воз­
никает новая реальность, вызывающая волнения в народе
и брожение в умах: она ставит множество вопросов, но пока
не дает на них ответа. Эта «реальность» (если уж пользо­
ваться этим условным и огрубленным термином) не подда­
ется ни ясному и точному анализу, ни воздействию. В прак­
тике она именуется промышленностью-, в теоретической
мысли ее имя — политическая экономия. Первая идет рука об
руку со второй. Промышленная практика вызывает к жиз­
ни целый ряд новых понятий и новых проблем; из осмысле­
ния этой практики, в сочетании с осмыслением прошлого
(историей) и критической оценкой новшеств (социологи­
ей), рождается наука, которая вскоре займет лидирующее
положение,—политическая экономия.
Как мыслят люди той эпохи — те, кто возлагает на себя
ответственность в плане познания (философы, ученые, пре­
жде всего «экономисты») или в плане действия (политики,
а также «предприниматели», капиталисты)? Они мыслят,
по их мнению, самым надежным, безукоризненным, «пози- о
тивным» образом (в согласии с возникающим как раз тогда S
позитивизмом). «
Одни считают вещи, предметы. Они описывают либо 2"
машины (как гениальный Бэббидж), либо продукты этой g.
техники, делая основной упор на потребности, которым от- ^
вечают произведенные вещи, на рынки, открытые для этих °
продуктов. За редкими исключениями, такие люди тонут §
в деталях, в фактах; вступая на твердую, как им кажется |.
(и как есть на самом деле), почву, они начинают блуждать. о
Вплоть до того, что описание любого механизма или спо- :=
соба продажи считается наукой (надо ли добавлять, что за
прошедшее столетие в этой сфере мало что изменилось?).
Измеренные (сведенные к единой общей мере, день­
гам) вещи и продукты не раскрывают правды о себе как
о вещах и продуктах; они утаивают ее. Конечно, по-своему
они говорят, говорят на своем языке вещей и продуктов — во
весь голос заявляют, что приносят удовлетворение, удовлет­
воряют потребности; и тем самым лгут, ибо скрывают содер­
жащееся в них время социального труда, производительный
труд и общественные отношения эксплуатации и господства. 92
Язык вещей, как и любой язык, одинаково хорошо служит
и лжи и правде (истине). Вещь обманывает. Вещь, превратив­
шаяся в товар и говорящая неправду о своем происхождении,
социальном труде, скрывающая его, стремится стать абсо­
лютной. Продукт и порождаемый им (в пространстве) товар­
ный оборот фетишизируются, становятся «реальнее» самой
реальности, то есть производительной деятельности, и за­
владевают ею. Как известно, эта тенденция достигает пре­
дела с возникновением мирового рынка. Предмет скрывает
нечто очень важное, и скрывает тем успешнее, что человек
(«субъект») не может без него обойтись. Тем успешнее, что
он приносит удовольствие, реальное или иллюзорное (мож­
но в удовольствии отделить иллюзию от реальности?). Ви­
димость, иллюзия заложены не в использовании предмета
и в удовольствии, а в самом предмете как носителе лжи­
вых знаков и значений. Сила Маркса и главное достижение
марксистской мысли, какие бы политические цели ею ни
прикрывались, состоит в том, что он сорвал с вещей маску
и обнажил (социальные) отношения. Конечно, этот утес на
горе, это облако и голубое небо, эта птица, это дерево не лгут.
Природа являет себя такой, какова она есть,—жестокой и ще­
дрой. Природа не обманывает; она готовит вам не один не­
приятный сюрприз, но не лжет. Так называемая социальная
реальность двойственна, множественна, многозначна. На­
сколько она подкреплена некоей реальностью} В ней нет ре­
альности, она не реальна в материальном смысле. Она содер­
жит и предполагает до ужаса конкретные абстракции (еще
раз: деньги, товар, обмен материальными благами), а также
«чистые» формы — формы товарного обмена, языка, знака;
эквивалентность, обоюдность, договор и т.д.
Маркс показал — и никто не сумел поставить под со­
мнение его фундаментальный анализ, разве что по невеже­
ства—что просто констатировать вещи, либо конкретный
предмет, либо «предмет» вообще — значит не учитывать
скрытого содержания вещей: социальных отношений и форм
этих отношений. Отсекая отношения, неотделимые от со­
циальных вещей, познание впадает в заблуждение; оно мо­
жет лишь констатировать неопределенное и неопредели­
мое разнообразие предметов, блуждает в классификациях,
описаниях, фрагментациях.
Чтобы совершить этот переворот, революционное
преобразование смысла, обнажающее истинный смысл,
Марксу потребовалось пошатнуть убеждения целой эпохи:
простодушную веру в вещи и в «реальность». «Позитив­
ное», «реальное» никогда не испытывали недостатка в убе­
дительных доводах и аргументах для обыденного сознания
и в повседневной жизни; Марксу пришлось их в буквальном
смысле стереть в порошок. Да, философы уже проделали 93
большую часть этой работы, подорвали спокойную уверен­
ность здравого смысла. Но на долю Маркса выпало уничто­
жить философский идеализм, отсылки к трансценденции,
к сознанию, к Духу или Человеку, то есть преодолеть рамки
философии во имя спасения истины.
Сегодняшний читатель воспринимает творческий
путь Маркса через призму его знаменитых полемик, кото­
рыми с тех пор часто злоупотребляли. Полемики эти, порой
ненужные, и сейчас не вполне утратили смысл, несмотря
на еще более ненужные комментарии правоверных маркси­
стов. Уже тогда многие радовались прогрессу рационально­
сти (экономической, социальной, политической). Они про­
стодушно увидели в нем переход к «лучшей» реальности;
Маркс, отвечая им, показывает, что речь идет лишь о росте
производительных сил, который усугубляет так называемые
«социальные» и «политические» проблемы, а не разреша­
ет их. Напротив, тем, кто сожалел о былых временах, тот же
Маркс демонстрировал новые возможности, открывшиеся
благодаря росту производительных сил. Революционерам,
жаждавшим тотального и немедленного действия, он отве­
чал понятиями; собирателям фактов он возражал теориями,
«прикладное» значение которых проявилось позднее: в ор­
ганизации производства как такового, в планировании.
Марксу приходилось, с одной стороны, выявлять содер­
жания, от которых отворачивалось господствующее, то есть
принадлежащее господствующему классу (хоть и не воспри­
нимаемое как таковое), направление в науке. Какие содер­
жания? Производительный труд, производительные силы, о
производственные отношения и способ производства. Од- S
новременно, выступая против фрагментации, разбивки на 5
«факты» и статистические перечисления, Маркс выделял ?
наиболее общую форму социальных отношений: форму об- §.
мена (меновую стоимость). Скажем так: не единственную ^
форму, но формальную общность. £
Теперь рассмотрим какое-либо пространство, «про- ^
межуток» — при условии, что он не является пустым. Про- ^
странство содержит в себе вещи, однако само не является о
вещью, материальным «объектом». Является ли оно измен- :=
чивой «средой», просто абстракцией, «чистой» формой?
Нет. У него есть содержание.
Прежде всего, это пространство подразумевает, содер­
жит и скрывает в себе социальные отношения. Хотя оно — не
вещь, а совокупность отношений между вещами (объектами
и продуктами). Является ли оно абсолютной Вещью, стре­
мится ли ею стать? Вполне вероятно, ибо каждая вещь, по­
лучая автономию в результате обмена (став товаром), стре­
мится стать абсолютной; этой тенденцией, по Марксу,
определяется фетишизм (практическое отчуждение в капи- 94
тализме). Но Вещи это не удается. Ее нельзя отделить от дея­
тельности, употребления, потребности, от «общественного
бытия». А пространство?.. Это главный вопрос.
Глядя на пшеничное или кукурузное поле, мы пре­
красно понимаем, что борозды, посевы, ограждения, живые
изгороди или железные решетки указывают на отношения
производства и собственности. И что это пространство куда
менее подлинно, чем дикая территория, песчаные равни­
ны или лес. Значит, принадлежность пространства природе
позволяет ему не вступать в социальные производственные
отношения. И это неудивительно. То же самое относится
к скале, дереву. Но пространства подобного рода, где пре­
обладали природные особенности и предметы, наделенные
этими особенностями, отдаляются от нас. Вместе с при­
родой! Что такое национальный или региональный «при­
родный парк», природа или искусственная подделка? Не
вполне понятно. Прежняя доминирующая черта, «приро­
да», размывается и становится вторичной. При этом на пе­
редний план начинает зримо выходить социальный харак­
тер пространства (общественные отношения, которые оно
предполагает, содержит и скрывает). Однако эта характер­
ная черта, зримость, не делает присущие пространству со­
циальные отношения читабельными. Напротив, анализ этих
отношений становится настолько сложным, что порой гра­
ничит с парадоксом.
Вот крестьянский дом; он содержит и предполага­
ет социальные отношения; в нем живет семья: такая-то се­
мья из такой-то страны, региона, территории; кроме того,
он вписан в данный населенный пункт и данный пейзаж.
Он красив или убог, но он является в равной мере и произ­
ведением, и продуктом, хотя всегда относится к определен­
ному типу. Оно так или иначе является частью природы.
Это объект, промежуточный между произведением и про­
дуктом, природой и трудом, символикой и значением. По­
рождает ли оно пространство? Да. Является ли это про­
странство природным или культурным, непосредственным
или опосредованным (кем? чем?), данным как таковое или
искусственным? И то и другое. Вот неоднозначный ответ
на слишком ясный вопрос; между «природой» и «культу­
рой», как и между произведением и продуктом, существуют
сложные связи, промежуточные звенья. Также как между
временем и «объектом» в пространстве.
Сравним разные карты одного региона или одной
страны, например Франции. Их разнообразие бросается
в глаза. Некоторые преследуют вполне мистификаторские
цели: таковы, например, карты «красот природы», мест­
ностей и исторических памятников, с соответствующи­
ми риторическими «красотами»; на них обозначены места, 95
где прожорливое потребление заканчивает пережевывать
остатки природы и прошлого, то есть питается знаками
историчности и первозданности. Если верить картам и пу­
теводителям, турист предается не иллюзиям, а подлинному.
Коды, позволяющие читать эти документы, подписи к ил­
люстрациям, обманывают лучше, чем вещи,—обманывают
в квадрате. Но вот простая карта французских дорог и путей
сообщения. Смысл этой карты —то есть то, что она говорит
не простодушному, а более или менее искушенному взору,
привычному к анализу,—совершенно ясен и притом поч­
ти не считывается. Через всю единую и неделимую Респу­
блику проходит диагональ, на которую крестообразно повя­
зана транспортная лента. От Этан-де-Берра до Гавра, через
долины Роны («Большую дельту»), от Соны и Сены тянет­
ся узкая, сверхиндустриализованная и сверхурбанизован-
ная зона, а вся остальная старая добрая Франция задвинута
в состояние недоразвитой территории, «предназначенной
для туристов». Еще вчера это была государственная тай­
на, укрытая от глаз в столах технократов, а сегодня (летом
1973 года) — банальная истина. Правда, не настолько баналь­
ная, если в придачу к туристическим картам взять карты
уже размещенных или только намеченных к размещению
на юге Франции военных объектов. Легко можно убедить­
ся, что за огромный регион, отведенный (кроме отдельных
секторов) под туристические зоны и национальные пар­
ки, а значит, обреченный на экономическое и социаль­
ное угасание, будет крепко держаться армия: эти перифе­
рийные районы отлично подходят для ее разнообразной о
деятельности. Ï
Эти пространства произведены. На основе «сырья», то 5
есть природы. Они — продукты деятельности, которая пред- ?
полагает экономическую и техническую составляющую, но §.
далеко выходит за их рамки: это политические продукты, ^
стратегические пространства. Термин «стратегия» вклю- S
чает в себя разнообразные проекты и действия; в нем со- £
четаются мир и война, торговля оружием и методы сдер- ^
живания в случае кризиса, использование собственных о
ресурсов периферийных пространств и богатств, получен- :=
ных из центров (промышленно развитых, урбанизирован­
ных, огосударствленных).
Пространство никогда не производится наподобие
килограмма сахара или метра ткани. Тем более оно — не
сумма мест и площадей этих продуктов: сахара, пшеницы,
ткани, железа. Нет. Производится ли оно как надстройка}
Нет. Скорее оно будет ее условием и результатом: государ­
ство и каждый из входящих в него институтов предполага­
ют свое пространство и обустраивают его согласно своим
требованиям. Следовательно, пространство не может слу- 96
жить априорным «условием» институтов и государства, ко­
торые его венчают. Производится ли оно как социальное
отношение? Да, конечно, но социальное пространство, не­
отделимое, с одной стороны, от отношений собственности
(в частности, собственности на землю) и связанное с про­
изводительными силами (которые обрабатывают эту землю,
эту почву), с другой — со всей очевидностью многофунк­
ционально, обладает формальной и в то же время мате­
риальной «реальностью». Используемый, потребляемый
продукт есть одновременно и средство производства-, сети об­
менов, сырьевые и энергетические потоки обрабатывают
пространство и обусловлены им. Этот способ производства,
произведенный как таковой, нельзя отделить ни от произ­
водительных сил, технологий и знания, ни от разделения
социального труда, которое его формирует, ни от природы,
ни от государства и надстроек.

iL 3
Таким образом, понятие социального пространства расши­
ряется и получает развитие. Оно внедряется в понятие про­
изводства и даже поглощает его, становясь, возможно, его
основным содержанием. Оно порождает весьма специфиче­
ский диалектический процесс, безусловно не отменяющий
отношения «производство-потребление» применитель­
но к вещам (имуществу, товарам, предметам обмена), но
трансформирующий и обогащающий его. Просматривается
единство между уровнями анализа, которые зачастую раз­
деляют: производительными силами и их составляющими
(природой, трудом, техникой, познанием), структурами (от­
ношениями собственности) и надстройками (институция­
ми и самим государством).
Сколько карт — в описательном (географическом)
смысле — понадобится, чтобы исчерпать данное социальное
пространство, закодировать и раскодировать все его смыслы
и все его содержание? Вряд ли их можно сосчитать. Наобо­
рот: здесь возникает неисчислимое, своего рода современ­
ная бесконечность, как в какой-нибудь картине Мондриа-
на. Меняются не только коды (надписи, условности письма
и чтения), но и сами объекты и цели, масштабы. Идея
небольшого количества карт или одной-единственной глав­
ной карты может возникнуть лишь в научной дисциплине,
существующей в полной изоляции.
К тому же сегодня сложно или невозможно нанести
на карты очень важные данные. Кто, где, как и для чего со­
бирает и обрабатывает информацию? Как, для кого функ- 97
ционирует «программное обеспечение»? Наших знаний
хватает, чтобы заподозрить существование пространства
информатики, но для того, чтобы его описать, а тем более
познать, их недостаточно.
Нет одного социального пространства, есть несколько
и даже бесконечное многообразие социальных пространств:
термин «социальное пространство» отсылает к их неис­
числимому множеству. Ни одно пространство в ходе роста
или развития не исчезает. Всемирное не уничтожает локальное.
И это не следствие, вытекающее из закона неравномерного
развития, но самостоятельный закон. Импликация социаль­
ных пространств — закон. Каждое из них по отдельности —
всего лишь абстракция. В качестве конкретных абстракций
они «реально» существуют благодаря сетям и каналам, пуч­
кам или пакетам связей. Например, сетям путей сообщения
в мировом масштабе, сетям обменов или сетям информа­
ционным. Последние возникли недавно, но они отнюдь не
списывают в социальное небытие прежние сети, наклады­
вавшиеся друг на друга на протяжении веков,—сети различ-
ныхрынков: местный рынок, рынок региональный, нацио­
нальный, международный; товарный рынок, рынок средств
и капиталов, рынок труда, рынок произведений, символов
и знаков; и, наконец, последний из появившихся: рынок са­
мих пространств. Каждый рынок складывался со временем
в прочную и конкретную сеть: торговые точки, точки про­
даж для товарного обмена на торговых путях; банки и бир­
жи ценных бумаг для банковской сети и оборота капиталов;
биржи труда и т. д. Все это материализуется в соответству- о
ющих городских зданиях. Теперь социальное пространство S
и особенно пространство городское предстает перед нами во 5
всей своей множественности, сопоставимой скорее с мно- £"
жественностью «слойки» (пирожного, именуемого «напо- §_
леон»), чем с гомогенно-изотропным (евклидово-декартов- ^
ским) пространством в классической математике. £
Социальные пространства проникают друг в друга и/или £
накладываются друг на друга. Это не вещи, которые отграниче- §
ны одна от другой и сталкиваются по периметру или в ре- 5
зультате инерции движения. Термины вроде «пласт» или :=
«слой» не слишком удачны. Это скорее метафоры, чем
понятия, они сближают пространство с вещами и рико­
шетом отсылают понятие пространства в сферу абстрак­
ции. В свою очередь, зримые границы (например, стены
и вообще любые ограды) порождают иллюзию разграни­
чения пространств, одновременно двойственных и следу­
ющих друг за другом. Пространство комнаты, дома, сада,
отделенное от социального пространства заборами и стена­
ми, знаками частной собственности, является тем не менее
пространством социальным. Все эти пространства не явля- 98
ются также и пустой «средой», оболочкой, которую можно
отделить от содержимого. Они произведены в ходе времени,
различны, но неразделимы; их нельзя сопоставить ни с ло­
кальными пространствами некоторых астрономов (Хойл),
ни с геологическими отложениями, хотя это метафора бо­
лее точная, чем математическое сравнение. Может быть,
стоит обратиться к гидродинамике? Принцип суперпози­
ции волн гласит, что важную роль играет масштаб, размер,
ритм. Крупные волнения с мощным ритмом, высокие вол­
ны сталкиваются и противодействуют друг другу. Мелкие
волнения проникают друг в друга; следовательно, любой со­
циальный локус может быть понят лишь в его двоякой обу­
словленности: его влекут, несут, порой разбивают большие
волны — те, что производят интерференции,—но мелкие
волнения в сетях и каналах проходят сквозь него.
Остается понять, что же производит все эти разноо­
бразные волнения, ритмы, частоты, что поддерживает их,
сохраняя хрупкую иерархию большого и малого, стратегий
и тактик, сетей и локусов. Кроме того, динамика жидкостей
подсказывает нам метафору, которая на первый взгляд со­
держит в себе и анализ, и объяснение; выйдя за определен­
ные рамки, этот анализ превратится в заблуждение. Можно,
конечно, сравнивать между собой физические движения
(волны, типы волн, связанные «кванты», то есть класси­
фикация излучений по длине волн), однако аналогия, за­
дающая направление анализу, не должна подчинять себе
теорию в целом. Она влечет за собой парадоксальное след­
ствие: чем короче длина волны, тем больше относительный
квант энергии, связанный с дискретным элементом. Мож­
но ли обнаружить в социальном пространстве некий ана­
лог этому закону физического пространства? Можно, если
практическая и социальная «база» действительно обладает
конкретным бытием, если в основании ответного насилия,
волна которого вздымается на борьбу с тем или иным круп­
ным стратегическим процессом, действительно лежит от­
дельный, локальный источник, энергия одного «элемента»,
элементарного «процесса».
Как бы то ни было, локусы в социальном простран­
стве, в отличие от локусов в пространстве-природе, не толь­
ко сополагаются. Они пересекаются, сочетаются между со­
бой и накладываются друг на друга, а иногда сталкиваются.
Отсюда следует, что локальное («точечное», обусловленное
той или иной «точкой») не исчезает, не поглощается регио­
нальным, национальным, даже всемирным. Националь­
ное и региональное охватывают собой множество «локу-
сов»; национальное пространство вбирает в себя регионы;
мировое не только объемлет национальные пространства,
но и вызывает их образование (вплоть до новых распоряже- 99
ний) путем характерного дробления. Через эти простран­
ства идут многообразные потоки. Начинает проявляться
вся гиперсложность социального пространства: отдельные
единицы и особенности, зоны относительной устойчиво­
сти, движения, течения и волны, проникающие друг в друга,
противоборствующие и т.д.
Принцип взаимопроникновения и наслоения со­
циальных пространств содержит одно ценное положение:
в каждом фрагменте пространства, выделенном для анали­
за, присутствует не одно социальное отношение, но целое
множество их, выявляемое при анализе. Впрочем, то же са­
мое относится и к предметам: они отвечают определенным
потребностям, являются результатом разделения труда,
включаются в кругооборот обмена и т.д.
Наша первоначальная гипотеза расширяется и обога­
щается; теперь ее можно сформулировать так:
a) Существует определенная аналогия между современ­
ной ситуацией (на практике и в теории) и ситуацией, ко­
торая складывалась в середине XIX века. Старые проблемы
отодвигаются под натиском множества новых вопросов (но­
вой «проблематики», говоря философским языком), усту­
пают им место, скрываются под их наслоениями, но никуда
не исчезают.
Наиболее, что называется, ортодоксальные маркси­
сты отрицают эту ситуацию. Они крепко держатся за изу­
чение производства в привычном смысле: производства ве­
щей, «материальных благ», товаров. Самое большее, они бы
согласились с мыслью, что поскольку «город» представляет о
собой средство производства (нечто большее, чем собранные S
в нем «факторы производства»), то в нем имеет место кон- 5
фликт между общественным характером этого производ- н
ства и частной собственностью на отдельные локусы. Что £
делает эту критическую мысль банальной. Некоторые, на- Jj;
верное, даже скажут, что вопросы, касающиеся простран- ?
ства, города, земли и урбанистики, затемняют «классовое =;
сознание» и вредят классовой борьбе. Стоит ли обращать |
внимание на подобную глупость? Не стоит. Однако ниже Q
мы к ней еще вернемся. :=
b) Речь идет преимущественно о пространстве. Проб­
лематика пространства, включающая в себя проблемати­
ку урбанистики (город, его разрастание) и повседневности
(программируемое потребление), смещает проблематику
индустриализации. Но не отменяет ее, поскольку предше­
ствующие социальные отношения сохраняются и новая
проблема состоит именно в их воспроизводстве.
c) Во времена Маркса экономическая наука (попыт­
ки возвести в ранг науки политическую экономию) тону­
ла в перечислениях, описаниях, подсчете продуктов (пред­
метов, вещей). Специалисты в разных областях уже делили
между собой эти задачи, используя понятия или псевдопо­
нятия, которые тогда еще не назывались «рабочими», но
уже позволяли классифицировать, считать «вещи», раскла­
дывать их по ментальным полочкам. Маркс заменил изу­
чение вещей, взятых «в себе», по отдельности друг от друга,
критическим анализом самой производственной деятель­
ности (общественного труда, производственных отноше­
ний и способа производства). Подхватив и развив иници­
ативу основоположников так называемой экономической
науки (Смита, Рикардо), он дополнил ее критическим ана­
лизом капитализма и тем самым поднял науку на более вы­
сокий уровень.
d) Аналогичный подход напрашивается и сегодня; про­
странство сейчас следует анализировать так, как в ту эпоху
вещи в пространстве,—то есть выявлять в нем социальные
отношения. Господствующая тенденция дробит, разреза­
ет пространство, пересчитывая его содержание — вещи, раз­
личные объекты. Специальные науки делят пространство
между собой и воздействуют на него: делят на части, ста­
вят ментальные барьеры и практико-социальные огражде­
ния. Так, архитектор получает в (частную) собственность
пространство архитектурное, экономист забирает себе про­
странство экономическое, географ —свой «локус», свое
«место» под солнцем в пространстве и т. д. Идеологически
господствующая тенденция нарезает пространство на ча­
сти и частицы в соответствии с разделением социально­
го труда. Она представляет себе силы, действующие в нем,
рассматривая его как пассивное содержащее. Вместо того
чтобы выделить общественные отношения, заложенные
во всех пространствах (в том числе отношения классовые),
вместо того чтобы изучать производство пространства и со­
циальные отношения, неотделимые от этого производ­
ства (вводящие в него особые противоречия, аналогичные
противоречию между частной собственностью на сред­
ства производства и общественным характером произво­
дительных сил), мы оказываемся в ловушке пространства
как такового, пространства «в себе» — пространственно-
сти, фетишизма пространства. Точно так же, как прежде
экономисты оказывались в ловушках обмена, фетишизма
товара и «вещи», рассматриваемой изолированно, взятой
«в себе».
e) Вне всякого сомнения, проблематика пространства
рождается из роста производительных сил (это более точ­
ный термин, просто «рост» — абстракция с идеологическим
наполнением). Производительные силы и технологии по­
зволяют воздействовать на пространство на всех уровнях:
локальном, региональном, национальном, планетарном. 101
Пространство (географическое, историческое) меняют це­
ликом, не разрушая его импликации, изначальные «точки»,
первичные очаги и узлы.локусы (местные образования, ре­
гионы, страны), которые расположены на разных уровнях
социального пространства, подставляя на место простран­
ства-природы пространство-продукт. Тем самым мысль ис­
следователя переходит от пространства произведенного, от
пространства производства (вещей в пространстве), к про­
изводству пространства как такового, обусловленному не­
прерывным (относительно) ростом производительных сил,
но в прерывных (относительно) рамках производственных
отношений и способов производства. Отсюда следует, что
предложенный нами концепт, то есть производство про­
странства, можно понять, только предварительно развеяв
идеологии, скрывающие использование производительных
сил внутри способов производства вообще и внутри суще­
ствующего способа производства в частности. Итак, следует
уничтожить любые идеологии (абстрактной) спациально-
сти, любые разбивки и репрезентации пространства, то есть
любые идеологии, которые, разумеется, подают себя не как
идеологии, но открыто объявляют себя знанием. Трудность
и сложность такой критики обусловлена тем, что она затра­
гивает одновременно и (ментальные) формы пространства,
и его практические (общественные) содержания.
f) Наука о пространстве ищет себя в последние годы раз­
ными путями: в философии, в эпистемологии, экологии,
геополитике, системном анализе (анализе систем принятия
решений и систем когнитивных), антропологии, этнологии о
и т. д. Эта виртуальная наука совсем рядом, но нащупать ее Ï
никак не получается. Танталовы муки для ученых. И мы на- 5
чинаем понимать почему. Познание пространства колеб- к
лется между описанием и фрагментацией. Описываются g_
вещи в пространстве либо куски пространства. Социальное ^
пространство нарезается на пространства частичные. Полу- S
чается пространство географическое или этнографическое, ^
пространство демографии, пространство информационное §
и т. п. Или какое-нибудь пространство живописи, простран- о
ство музыки, пространство скульптуры. При этом упуска- :=
ется из виду, что итогом подобного познания становится
фрагментация, к которой тяготеет не только язык и специа­
листы в разных областях, но и существующее общество, де­
лящее само себя на разнородные пространства в рамках
строго контролируемого и в этом смысле гомогенного це­
лого: жилищное пространство, пространство труда, досу­
га, пространства спорта, туризма, космонавтики и пр. Вни­
мание рассеивается и блуждает в рассуждениях либо о том,
что есть в пространстве (вещах, взятых по отдельности, со­
отнесенных сами с собой, со своим прошлым, своими на­
званиями), либо о пространстве пустом (отделенном от сво­
его содержимого), то есть либо о предметах в пространстве,
либо о пространстве беспредметном, нейтральном. Подоб­
ное познание, запутавшееся в разбивках и репрезентациях,
само того не ведая, интегрировано в существующее обще­
ство и действует в его рамках. Глобальное зачастую оставля­
ют за бортом, соглашаясь с фрагментацией и собирая оскол­
ки. Иногда приходят к произвольным «обобщениям» на
основании того или сего — в зависимости от специальности.
Мы должны будем показать различие между «наукой о про­
странстве», какой она видится в мечтах или поисках, и по­
знанием его производства. Такое познание, в отличие от
различных делений, истолкований и репрезентаций, позво­
лит вернуть время (прежде всего время производства) в про­
странство на всем его протяжении,
g) Такое познание имеет как ретроспективное, так
и перспективное значение. Если наша гипотеза подтвер­
дится, она повлияет, к примеру, на историю и познание
времени. Она позволит лучше понять, каким образом обще­
ства породили свое (социальное) пространство и время, то
есть свои пространства репрезентации и свои репрезента­
ции пространства. Она также даст возможность не предви­
деть будущее, но извлечь элементы для перспективного ви­
дения будущего —для проекта иного пространства и иного
времени в ином обществе, возможном или невозможном...

• •

11.4
Критика пространства! Если предложить подобный про­
ект без предварительных объяснений, он, скорее всего, бу­
дет воспринят как возмутительный интеллектуальный па­
радокс. Какой может быть смысл в критике пространства?
Критикуют кого-то или что-то, а пространство — это не кто-
то и не что-то. Как сказал бы философ: это не субъект и не
объект. Как к нему подступиться? Оно ускользает от так на­
зываемого критического духа —того, что, судя по всему, до­
стиг предела в «критической теории», упрощенной версии
марксизма. Не по этой ли причине до сих пор не существу­
ет архитектурной и урбанистической критики, по анало­
гии с «критикой искусства», «литературной критикой»,
критикой театральной, музыкальной и пр.? Очевидно, что
ее не может не быть: ее «объект» по меньшей мере столь же
важен и интересен, как эстетические объекты повседневно­
го потребления. Ведь речь идет, так сказать, о «среде обита­
н и я » . Но литературная, художественная, театральная кри­
тика ориентирована на людей, на институции: живописцев, 103
торговцев картинами, галереи, выставки, музеи — или же
издателей, писателей, рынок культурного потребления. Ар­
хитектурное и городское пространство выглядит недости­
ж и м ы м . В ментальном плане оно украшено звучными сло­
вами—читабельность, видимость, интеллигибельность;
в плане социальном оно подается как неприкосновенный
результат соединившихся в нем истории, общества, куль­
туры. Не объясняется ли отсутствие к р и т и к и пространства
только отсутствием соответствующего языка? Возможно, но
само это отсутствие имеет причины, и их важно выяснить.
И тем не менее, несмотря на то что ни одно про­
странство не соответствует н и мифическому образу чи­
стой прозрачности, ни обратному ему м и ф у о естественной
непроницаемости; несмотря на то что оно скрывает свое со­
держимое под покровом значений, незначительного или
сверхзначимого; несмотря на то что иногда оно лжет, как
вещи, хоть и не является вещью, — критика пространства
имеет смысл.
Эта критика способна сорвать покров внешней види­
мости, в котором нет никакого обмана. Вот перед нами дом,
улица. Этот семиэтажный дом выглядит устойчивым; он
даже мог бы служить символом неподвижности: бетон, чет­
кие, холодные, застывшие л и н и и . Построен около 1950 года.
Еще никакого металла и стекла! Однако эта жесткость не
выдерживает анализа. Мысленно снимем с этого здания его
бетонные плиты, его тонкие, почти как навесные панели,
стены. Каким предстает оно этому воображаемому анализу?
Оно со всех сторон окутано потоками энергии, которые про- о
низывают, пересекают его из конца в конец: вода, газ, элек- Ï
тричество, телефон, волны радио и телевидения. Неподвиж- J
ность оказывается сплетением подвижностей, подводящих н
и выводящих труб и проводов. Если сделать более точное, §L
чем рисунок или фотография, изображение здания, то на ^
нем будет видна конвергенция этих волн и потоков, и од- ?
новременно это строение, неподвижная с виду вещь, пред- ê
станет двоякой машиной, аналогичной телу в движении: §
силовой машиной и машиной информационной. Люди, <3
находящиеся внутри дома, воспринимают, получают эти :=
энергии, пользуются ими; сам дом потребляет эти энергии
в массовом количестве (на работу лифта, для кухни и ван­
ной и т. д.) Точно так же улица целиком: канализацион­
ная сеть образует единую структуру, имеет цельную форму
и исполняет свои функции. То же можно сказать и о городе,
который потребляет, пожирает колоссальную физическую
и человеческую энергию, который пылает и горит как ко­
стер. Максимально точная репрезентация этого простран­
ства сильно отличалась бы от той репрезентации, которая
существует в голове его жителей и которая, тем не менее, яв­
ляется составной частью социальной практики.
Отсюда вытекает одна ошибка, или иллюзия: соци­
альное пространство считается недосягаемым, его практи­
ческий характер замалчивается, и оно превращается в не­
кий абсолют, как у философов. «Пользователь» перед
лицом этой абстракции-фетиша стихийно отрешается от
себя самого, от своего присутствия, от своего «пережива­
ния», своего тела. Фетиш абстрактного пространства по­
рождает одновременно и это практическое абстрагирование
«пользователя», не воспринимающего себя в подобном про­
странстве, и абстрагирование рефлексии, не представляю­
щей себе критики. Следует же, напротив, обратив вспять эту
тенденцию, показать, что критический анализ «пережива­
емого» пространства ставит более серьезные вопросы, чем
та или иная важная, но частная деятельность—литерату­
ра, чтение и письмо, живопись, музыка. Пространство? Для
«переживания» оно не является ни просто «рамой», вро­
де с рамы картины, ни почти безразличной к содержанию
формой, содержащим, предназначенным только принять
то, что в него вложат. Пространство — это морфология обще­
ства; следовательно, для «переживания» оно является тем
же, чем для живого организма —сама его форма, теснейшим
образом связанная с его функциями и структурами. Безус­
ловно, изначальная ошибка состоит в том, что пространство
мыслится на манер «рамы» или коробки, в которую входит
любой предмет, при условии, что он меньшего размера, чем
вместилище, а у последнего нет иного назначения, чем хра­
нить содержимое. Ошибка или идеология? Скорее второе.
Но тогда кто распространяет эту идеологическую иллюзию?
Кто ею пользуется? Зачем и каким образом?
Довольствоваться только видением пространства, не
осмысляя его, не соединяя в умственном акте все, что пода­
но в разрозненном виде, не улавливая на основе деталей
всю совокупность «реальности», не осмысляя его контуры
в их отношениях внутри формального содержащего,—тео­
ретическая ошибка, разоблачение которой помогло бы при
случае разоблачить ряд великих идеологических иллюзий!
Именно это мы и предлагаем выше; мы пытались показать,
что «нейтральное», «объективное», неподвижное, прозрач­
ное и внешне невинное или безразличное пространство —
это не просто удобная конструкция бесполезного знания, не
только ошибка, от которой увиливают, переводя разговор на
«окружающую среду», на экологию, природу и антиприро­
ду, культуру и т. п. Это целое множество заблуждений, ком­
плекс иллюзий. В крайнем случае можно полностью забыть
о том, что существует тотальный субъект, чьи действия на­
правлены на поддержание и воспроизводство собственных
условий,—а именно государство (опирающееся на соци- 105
альные классы и части классов). Можно забыть и о том, что
существует тотальный объект, абсолютное политическое
пространство: пространство стратегическое, стремящееся
представить себя как реальность, тогда как оно—лишь аб­
стракция, но абстракция, наделенная огромной властью,
ибо она является местом и средой Власти. Отсюда и проис­
ходит абстрагирование «пользователя» и так называемой
критической мысли, забывающих сами себя перед лицом
великих Фетишей.
К этой истине можно подойти несколькими путя­
ми. Но для начала нужно пойти по одному из них, отвер­
гнув любые оправдания, отказавшись от бегства (даже впе­
ред!). Обычно изучение «реального» пространства отдают
на откуп разным специалистам и специальностям: геогра­
фам, урбанистам, социологам и т. д. Тогда как познанием
пространства «истинного», то есть ментального, должны
заниматься математики и философы. Двойная, даже мно­
жественная ошибка. Прежде всего, при расщеплении на
«реальное» и «истинное» пространство изначально замал­
чивается противостояние практики и теории, переживания
и понятия, что искажает обе стороны. Затем мы попада­
ем в ловушку: это ссылка на специальности, возникшие за­
долго до «современности», то есть до эпохи, когда, с одной
стороны, капитализм поглотил и стал использовать про­
странство целиком, а с другой — развитие науки и техники
позволило производить пространство. Предел иллюзии —
рассматривать архитекторов, урбанистов или планиров­
щиков как экспертов по пространству, высших судей про- о
странственности. «Заинтересованные лица» не замечают, £
что тем самым подгоняют запрос под заказ и тем самым идут S
навстречу пожеланиям тех, кто манипулирует умами! Тог- н
да как следует выявлять и стимулировать спрос, даже если %_
он снижается, а заказ навязывается деспотически-репрес- ^
сивными методами. Разве не идеологическая ошибка — ссы- §
латься на специалистов по «переживанию», по морфоло- ί
гии повседневности? §
Пусть каждый посмотрит на окружающее его про- о
странство. Что он видит? Видит ли он время} Он его пережи- :=
вает. Он внутри. Каждый видит только процессы. В природе
время можно уловить в пространстве, внутри простран­
ства, в его сердцевине: время дня, время года, высота солн­
ца над горизонтом, положение луны и звезд на небе, холод
и тепло, возраст каждого природного существа. Прежде чем
природа была определена как слаборазвитое пространство,
каждое место несло на себе свой возраст и, подобно древес­
ному стволу, след породившего его времени. Время вписа­
но в пространство, а пространство-природа есть лишь поэ­
тическое и трагическое письмо времени-природы. Не будем
уподобляться некоторым философам и говорить об упадке
длительности или простом результате «эволюции». Но из
современного социального пространства время исчезает со­
всем. Оно пишется лишь на измерительных приборах, осо­
бых, специальных: часах. Пережитое время, кроме времени
труда, утрачивает социальную форму и интерес. Экономи­
ческое пространство подчиняет себе время; пространство же
политическое изгоняет его как опасность, угрозу (для власти).
Примат экономики и тем более политики влечет за собой го­
сподство пространства над временем. Значит, заблуждение
относительно пространства, вполне возможно, на деле еще
глубже затрагивает время — еще более близкое, более осново­
полагающее, чем пространство. Время — главное «пережива­
ние», благо из благ, невидимое, нечитаемое. Его нельзя по­
строить. Его можно потреблять, оно истощается, и наступает
конец. Время оставляет по себе только следы. Оно прячется
в пространстве под грудой заполняющих его осколков, от ко­
торых спешат избавиться: мусор загрязняет среду.
Разве не является очевидное избавление от време­
ни одной из характерных черт современности? Разве не
имеет оно более широкого значения, чем простое стира­
ние следов, помарок на листе бумаги? Если время действи­
тельно оценивается в деньгах, если оно продается и поку­
пается, как любой предмет (время — деньги!), то как таковое
оно исчезает; это уже даже не одно из измерений простран­
ства, а черновик или каракули, которые сотрутся после хо­
рошей чистки. Затрагивает ли это избавление так называе­
мое историческое время? Да, но в качестве символа. Логика
визуализации и спациальности (насколько здесь вообще
есть логика) отвергает время жизни, время как неотъемле­
мое благо. Время, возведенное в онтологическое достоин­
ство философами, убито обществом.
Как же может столь тревожная, столь чудовищная
операция совершаться тихо, без скандала? Как она может
казаться «нормальной»? Ответ: она вписывается именно
в социальные нормы, в нормативные виды деятельности. Не
является ли триада, трио, модернистское триединство «чи-
табельность-видимость-интеллигибельность» источником
многих заблуждений и, хуже того, лжи?
Итак, мы снова удаляемся от социальной практи­
ки, возвращаемся к старым оппозициям видимости и ре­
альности, правды и лжи, иллюзии и разоблачения — одним
словом, к философии? И да и нет. Бесспорно, наш критиче­
ский анализ есть продолжение философии, и об этом уже
сказано ясно и определенно. Но «объект» критики смеща­
ется. Речь идет о практической и социальной деятельно­
сти, которая, по общему мнению, содержит и «показывает»
истину, а на деле расчленяет пространство и «показывает» 107
лживые результаты такого расчленения. Утверждают, будто
показывают пространство с помощью самого пространства.
Данная операция именуется «тавтологией»; это известный
прием, которым легко пользоваться, а еще легче — злоупо­
треблять: перенос части на целое (метонимия). Перед нами
изображения: фотографии, реклама, фильмы. Можно ли
по картинке выявить заблуждение относительно простран­
ства? Вряд ли. Если ошибка или иллюзия существует, то
картинка включает ее в себя; она ее подкрепля- 4
е т . К а к б ы « к р а с и в а » ОНИ НИ б ы л а , Она НахоДИТ- см. презентацию фоторепор-
СЯ В н у т р и О б с у ж д а е м о й « с р е д ы » . ЕСЛИ О ш и б к а тажа Анри Картье-Брессона:
СОСТОИТ ВО ф р а г м е н т а ц и и п р о с т р а н с т в а — а ИЛ- Politique-Hebdo. 1972. Juin 29.
люзия заключается в неведении этой дробности,—то ни
одно изображение этой ошибки не разоблачит. Наоборот.
Картинка расчленяет; картинка — это фрагмент простран­
ства. Первое и последнее слово искусства изображения —
вырезать и склеить. Где здесь заблуждение и иллюзия? Они
и в глазах художников и их взгляде, в «объективе» фотогра­
фа, в карандаше рисовальщика и в его белом листе. Ошибка
заключена в предметах, выделенных художником, и в груп­
пировке предметов, которую он создает. Если существует
иллюзия, то оптический, визуальный мир является ее со­
ставной и составляющей частью, взятой и предвзятой сто­
роной. Он фетишизирует абстракцию, предложенную нор­
му. Он отделяет чистую форму от ее нечистого содержания,
времени-переживания, времени повседневности и тела, от­
рывает от их непрозрачной плотности, от их тепла, их жиз­
ни и смерти. Картинка убивает — на свой манер. Как все о
знаки. Иногда, правда, нежность и жестокость художника S
преодолевают границы изображения. В нем проступает не- S
что, какая-то иная правда и иная реальность, помимо реаль- ?
ности и правды точности, освещения, читабельности, пла- £
стичности. Это относится в равной мере и к изображениям, ^
и к звукам, к словам, к кирпичу и бетону, ко всем знакам 4 . °
ι
Это пространство приводит к странным последстви- ê
ям. Оно разжигает безудержное желание. Желание бур- §
но устремляется в его прозрачность; оно завладевает этим Q
(с виду) свободным местом. И тут же сникает. Его не ждет :=
ни какой-то предмет, ни что-то желанное, ни творение,
созданное его поступком. Оно тщетно стремится к полно­
те и удовлетворяется словами, риторикой желания. По­
сле такого разочарования пространство кажется пустым.
Слова выражают эту пустоту. Непостижимо опустошен­
ные, опустошающие пространства (это заслуживает дол­
гого размышления). «Ничто не разрешено. Ничто не за­
прещено»,—написал один житель. Чуждые пространства:
гомогенные, рациональные, стесняющие сами по себе
и при этом распавшиеся. Границ между ними нет. Исчез­
ли границы между городом и деревней, между перифери­
ей и центрами, между пригородами и старой частью города,
между зоной автомобилей и зоной людей. Между счасть­
ем и несчастьем! И тем не менее все разделено, разбито на
отдельные, не связанные между собой «лоты» и «остров­
ки» — «служебные объекты», жилые здания, жилищ­
ная среда; все пространства, подобно видам деятельности
в социально-техническом разделении труда, имеют свою
специализацию.
Можно сказать, что такое пространство предпола­
гает и предлагает логику визуализации. Когда ряд опера­
тивных действий направляется единой «логикой», то речь
идет о стратегии, сознательной или бессознательной. Если
существует «логика визуализации», следует показать, как
она сформировалась и как используется. Надменная верти­
каль домов-башен, публичных и особенно государственных
зданий привносит в визуальный план наглую фаллическую
или, вернее, фаллократическую символику; она демон­
стрирует себя, выставляет себя напоказ, но так, чтобы каж­
дый зритель усмотрел в ней власть. Вертикаль, высота во
все времена служили пространственным выражением при­
сутствия власти, способной на насилие. Применительно
к зрителю подобная весьма специфическая — хоть она и ка­
жется многим «нормальной» и даже «естественной» — с о ­
циализация предполагает двоякую «логику», то есть двоя­
кую стратегию. Логика метонимии состоит в постоянном,
стимулируемом и навязываемом переносе части на целое
(в доме, состоящем из поставленных друг на друга объемов,
«жилых коробок», зритель и житель — почти совпадающие —
сразу улавливают связь части с целым и сами улавливаются
этой связью). Благодаря постоянному расширению масшта­
ба этот перенос компенсирует все, что есть смехотворного
в малых объемах; он полагает, предполагает, предлагает го­
могенное разделение локусов; в пределе он приобретает ло­
гический, то есть тавтологический, оборот: пространство
содержит пространство, зримое содержит зримое, а коробка
вкладывается в коробку.
Вторая «логика», которую предполагает такая с о ц и ­
ализация,—это логика (стратегия) метафоры или, вернее,
непрерывной метафоризации. Тела живых людей, «поль­
зователей», захваченные шестеренками частей простран­
ства, захвачены также и отношениями аналогии (если
изъясняться философским языком): изображениями, знака­
ми и символами. Вынесенные за собственные пределы, че­
ловеческие тела на глазах опустошаются: их со всех сторон
призывают, приглашают, умоляют, предлагая вместо живых
тел двойников — приукрашенных, улыбающихся, счастли­
вых; их изгоняют ровно настолько, насколько предложение 109
отвечает некоей «потребности», которой, впрочем, само же
и помогает оформиться. Вторжение информации, массиро­
ванное поступление сообщений смыкается с обратным про­
цессом: отсечением от самого тела его жизни, его желания.
Даже автомобили функционируют как аналоги — они одно­
временно и продолжение тела, и передвижной дом, прини­
мающий в себя блуждающие тела. Для этого телесного «пе­
реноса» одних лишь слов, дисперсных фрагментов речи
было бы недостаточно: необходимы глаза и существующее
пространство.
Метафоры и метонимии: эти общеизвестные поня­
тия взяты из лингвистики. Но мы ведем речь не о словах,
а о пространстве и пространственной практике. Подобное
заимствование требует углубленного анализа отношений
между пространством и языком.
Определенное, то есть замкнутое, пространство что-
то принимает в себя, а что-то отбрасывает (иногда в сфе­
ру ностальгии, иногда просто в сферу запретного). Оно
утверждает, отрицает, опровергает. Оно обладает некото­
рыми атрибутами «субъекта» и некоторыми атрибутами
«объекта». Фасад наделен очень сильной властью: он допу­
скает в сферу видимого определенные действия — либо на
самом фасаде (балконах, подоконниках и пр.), либо оттал­
кивающиеся от фасада (прогулка по улице и пр.). Он отбра­
сывает в область непристойного многие другие действия,
происходящие за фасадом. Здесь уже намечается психоана­
лиз пространства.
Иногда применительно к городу и его отросткам о
(пригородам, периферии) употребляли выражения «бо- Ï
лезнь пространства», «больные пространства». Что позво- ^
ляло тому или иному человеку — архитектору, урбанисту, £"
планировщику—объявлять себя «врачевателем простран- %_
ства» (или подразумевать эту идею). Тем самым всеобщий ^
характер приобретают особенно мистифицирующие репре- §
зентации: современный город является результатом не ка- ^
питалистического (или неокапиталистического) общества, §
но болезни общества. 5
Подобные формулировки извращают критику про- :=
странства, подменяя критический анализ не слишком
рациональными и в то же время весьма реакционными
схемами. В пределе общество целиком и «человек» как об­
щественное существо могут считаться болезнями Природы.
С философской точки зрения этот тезис можно обосно­
вать—никто не запретит мыслить «человека» как чудови­
ще, ошибку, неудачу на планете-неудачнице. И что дальше?
Из такой философии, как и из многих других, не получится
ничего, кроме нигилизма.

N. 5
Почему бы прямо здесь и теперь не принять решение: взять
за образец «Капитал» Маркса, не затем, чтобы растащить
его на цитаты или дать его последнее исчерпывающее тол­
кование, а чтобы исследовать пространство в соответствии
с планом этой книги? Для такого подхода есть много при­
чин и мотивов, в том числе проблематика, аналогичная
проблематике XIX века. Сегодня некоторые «марксисты»
полагают, будто заниматься вопросами пространства (во­
просами города, территориального управления) — значит
затемнять настоящие политические проблемы. Изучение
пространства сквозь призму сочинения Маркса позволило
бы избежать серьезных недоразумений.
Следует обратиться именно к плану «Капитала».
План этот выстроен в многочисленных прочтениях и пе­
речтениях книги (самые буквальные из них — явно лучшие).
В подготовительных работах Маркс обозначил основные по­
нятия, например понятие (общественного) труда. Труд су­
ществовал во всех обществах—как и репрезентации тру­
да (тягота, наказание и пр.),—но само понятие возникло
лишь в XVIII веке. Маркс показывает, каким образом и по­
чему. Сделав эти предварительные замечания, Маркс пе­
реходит к главному; главное — это не некая субстанция или
«реальность», но форма. В начале и в центре Маркс обна­
руживает (почти) чистую форму—форму связи материаль­
ных благ, то есть обмен. Эта почти логическая форма близка
к другим «чистым» формам — тождество и различие, экви­
валентность, когерентность, обоюдность, рекуррентность,
повторяемость — и соотносится с ними. Связь материаль­
ных благ и обмен ими отличаются от коммуникации и об­
мена знаками (языка, речи), но неотделимы от них. «Чи­
стая» форма имеет полярную структуру (потребительная
стоимость —меновая стоимость) и различные функции;
они описаны в труде Маркса. Развитие этой конкретной аб­
стракции в мышлении происходит так же, как и ее развитие
во времени и в пространстве, вплоть до социальной прак­
тики: монета, деньги, труд и определяющие его условия
(его диалектический процесс —труд индивидуальный и со­
циальный, разделенный и глобальный, частный и общий,
количественный и качественный). Результатом этого раз­
вития, делающего понятия более насыщенными, чем при
классической дедукции, и более гибкого, чем индукция или
конструкция, является, как все знают, прибавочная стоимость.
Главный стержень остается прежним: это диалектический
парадокс, квазипустота, почти отсутствие — форма обмена, 111
управляющая социальной практикой.
Но форма социального пространства нам известна.
Она уже определена. Эта конкретная абстракция возник­
ла в несколько приемов (в философских течениях, великих
научных теориях) из репрезентаций пространства и про­
странств репрезентации. Появилась она на свет совсем не­
давно. Как и форма обмена, она близка к логическим фор­
мам; она требует содержания, и ее нельзя помыслить без
содержания; но мыслится она именно путем абстрагирова­
ния, вне какого-либо определенного содержания. Точно так
же форма материального обмена ничего не говорит о том,
чем именно обмениваются; она предусматривает только
«нечто», некий предмет использования, являющийся также
и объектом обмена. Точно так же форма нематериальной
коммуникации не говорит, какой именно знак передает­
ся, а только указывает на необходимость набора отдельных
знаков, сообщения, канала и кода. Точно так же и логиче­
ская форма не говорит, что и м е н н о является когерентным,
что именно мыслится, но предполагает необходимость фор­
мальной когерентности для мышления.
Форма социального пространства — это контакт, объ­
единение, симультанность. Что объединяется? Что объеди­
нено? Все, что есть в пространстве, все, что произведено либо
природой, либо обществом — либо их совместными усилия­
ми, либо через их конфликты. Все — живые существа, вещи,
предметы, произведения, знаки и символы. Простран­
ство-природа сополагает, рассеивает; оно ставит в один ряд
локусы и их наполнение. Оно создает частности. Социаль- о
ное пространство предполагает объединение в одной точ- S
ке или вокруг одной точки, уже состоявшееся или возмож- S
ное. То есть возможное накопление (возможность которого £"
реализуется при определенных условиях). Данное утверж- £
дение подтверждается в сельском пространстве, в простран- Jj;
стве ж и л и щ а ; оно находит подтверждение в городском ι
пространстве, раскрывающем еще неизвестные секреты со- ί
циального пространства в деревне. Городское пространство §
объединяет толпы людей, продукты на рынках, действия <3
и символы. Оно концентрирует, аккумулирует их. Сло- .·=
ва «городская пространственность» подразумевают также
центр и централизацию, не важно, существующую или воз­
можную, насыщенную, раздробленную или подвергающую­
ся угрозе; и н ы м и словами — диалектическую централизацию.
Следовательно, эту форму можно выработать, мож­
но показать ее структуру (центр-периферия), социальные
функции, отношения с трудом (различные рынки), а зна­
чит, с производством и воспроизводством, с докапиталисти­
ческими и капиталистическими производственными от­
ношениями, исторической ролью городов и современной 112
городской сетью и т. д. А также диалектические процессы,
связанные с этим отношением формы и содержаний: рас­
пады, насыщения, протесты, натиск содержаний, вытеснен­
ных на периферию, и т. д. Социальное пространство в себе
и для себя не обладает всеми характеристиками «вещи»,
противостоящей творческой деятельности. В своем качестве
социального пространства оно является произведением
и продуктом: реализацией «социального бытия». Но в опре­
деленных обстоятельствах оно приобретает от-
дельные ф е т и ш и з и р о в а н н ы е черты в е щ и (това- см.: Lefebvre H. La pensée
pa И денег). marxiste et la ville. Paris:
В ПОДДерЖКу ЭТОГО м а с ш т а б н о г о Проекта Casterman, 1972.
можно привести немало аргументов. Однако, даже отвлека­
ясь от его размаха, он вызывает ряд замечаний.
Во-первых, автор «Капитала» рассматривал и другие
планы своего труда. Избранный им план отвечает скорее
цели изложения, чем содержанию: строгому, но обеднен­
ному, ибо редуцированному оформлению. «Введение» содер­
жит другой проект и другой план, более богатый. Во «Вве­
дении» на всех уровнях упор делается на различиях, тогда
как в «Капитале» — на гомогенизирующую рациональ­
ность, проистекающую из почти «чистой» формы: формы
(меновой) стоимости. Во «Введении» форма тоже присут­
ствует, но мысль движется от содержания к содержанию
и порождает формы, исходя из содержаний. Меньшая
строгость, менее выраженная формальная целостность и,
как следствие, менее разработанная формализация или ак­
сиоматика искупаются более конкретной проблематикой,
особенно в том, что касается (диалектических) отноше­
ний города и деревни, между реальностью природы и ре­
альностью общества. Во «Введении» Маркс учитывает все
исторические опосредующие моменты: сельскую общину,
семью и т. д. 5 «Товарный мир» здесь не оторван от исто­
рического контекста и от своих практических условий —
тех, о которых в (незавершенном) «Капитале» заходит речь
лишь в самом конце.
Во-вторых, со времен «Капитала» прошел целый век,
все-таки многое изменилось, появилось что-то новое. Даже
если мы сегодня по-прежнему строим теорию на понятиях
и категориях Маркса (среди прочего, на понятии производ­
ства), надо вводить в нее категории, до которых Маркс до­
шел лишь под конец жизни,—например, воспроизводство
производственных отношений, которое накладывается на
воспроизводство средств производства и на расширенное
(в количественном смысле) воспроизводство продуктов, но
отличается от них. Если же рассматривать воспроизводство
как понятие, то оно требует привлечения других понятий —
повторяющееся, воспроизводимое и т. д. Их в наследии 113
Маркса нет — равно как и понятий урбанистики, повседнев­
ности, пространства.
Если производство пространства действительно связа­
но со скачком производительных сил (технологий, знаний,
господства над природой); если в пределе (иными словами,
при преодолении известных пределов) из этого воспосле­
дует иной способ производства—уже не государственный ка­
питализм и не государственный социализм, а коллектив­
ное управление пространством, общественное управление
природой, преодоление противоречия «природа/антипри­
рода»,—то нам уже нельзя использовать только «классиче­
ские» категории марксистской мысли.
В-третьих (сказанное ниже включает в себя все пред­
шествующее и является его развитием), среди новых яв­
лений, возникших за истекшее столетие, надо отметить
многообразные так называемые «общественные» или «гу­
манитарные» науки. Их судьбы — ибо каждая из них име­
ет свою судьбу—вызывают некоторые тревожные вопросы,
касающиеся неравномерности развития, кризисов, стре­
мительных взлетов и внезапных падений. Перед отдель­
ными специалистами и целыми специальными институ­
тами поставлена цель отрицать, опровергать, замалчивать
все, что может им повредить. Тщетно. Были и громкие не­
удачи, и катастрофические провалы. Экономисты решили,
что усвоили предписания марксизма, то есть отдали кри­
тике предпочтение перед «моделированием», а полити­
ческую экономию рассматривали как изучение бедности.
Крах их науки наделал шума, несмотря на все предосто- о
рожности. Лингвистика? Ее иллюзии и провал совершенно ь
очевидны, поскольку лингвистика, вслед за историей и по- я
литэкономией, объявила себя верховной наукой, наукой к
наук. Тогда как в ее сферу входит лишь расшифровка тек- g.
стов и сообщений, кодирование и декодирование. Но «че- ^
ловек» жив не одними словами. Лингвистика последних §
десятилетий? Метаязык, анализ метаязыков и, как след- ê
со
ствие, социальной повторяемости: она позволяет понять §
невероятную избыточность текстов и речей прошлого, не о
больше и не меньше. :=
Несмотря на неравномерное развитие и неудачи, слу­
чающиеся на их пути, эти науки все же существуют. Но во
времена Маркса их не было или они существовали лишь
как вероятность, в состоянии зародыша и набросков; их
специализация еще не была выраженной, и трудно было во­
образить себе, что они когда-либо выйдут на первое место.
Эти науки-специальности, изолированные и в то же
время империалистические (одно идет рука об руку с дру­
гим?), связаны с ментальным и социальным пространством.
Одни ученые выделили, отрезали свою часть пространства, 114
огородили свое «поле». Другие, по примеру математиков,
выстроили ментальное пространство так, чтобы в соответ­
ствии со своими принципами толковать события теорети­
ческой и практической (социальной) истории; они получи­
ли репрезентации пространства. Многочисленные примеры
подобных приемов, замыкающихся в самих себе или враща­
ющихся вокруг своей оси, дает архитектура. У архитектора
есть ремесло. Он задается вопросом о «специфике» архи­
тектуры, то есть стремится узаконить свое место. Некото­
рые делают из этого вывод, что существует «пространство
архитектуры» и «архитектурное производство» (разумеется,
особое). Дело сделано. Связь разделения и репрезентации
применительно к пространству уже заняла свое место в по­
рядке (и беспорядке) рассмотренных здесь причин.
Все эти разделения и толкования можно понять
и взять на вооружение не в рамках единой «науки о про­
странстве» или обобщающего понятия спациальности, но
отталкиваясь от производственной деятельности. Специали­
сты пересчитали предметы в пространстве; одни перечис­
лили объекты природного происхождения, другие — объ­
екты произведенные. Если подставить на место познания
вещей в пространстве познание пространства (как продукта,
а не как суммы произведенных предметов), то перечисле­
ния и описания приобретают иной смысл. Можно предста­
вить себе политэкономию пространства, которая, подвергнув
пересмотру политическую экономию, спасет ее от краха
и предложит ей новый объект: производство пространства.
Если наука подхватит критику политической экономии
(которая для Маркса совпадает с познанием экономики),
она покажет, почему и как политической экономии про­
странства грозит опасность совпасть с внешним обликом
пространства как всемирной среды окончательного утверж­
дения капитализма. Аналогичным образом можно действо­
вать в истории, психологии, антропологии и т. д. Быть мо­
жет, даже в психоанализе!..
Такая перспектива предполагает ясное и четкое раз­
граничение между мыслью и дискурсом в пространстве
(в данном, том или ином пространстве, локализованном
и датированном), мыслью и дискурсами о пространстве,
которые суть лишь слова и знаки, изображения и симво­
лы, и, наконец, осмыслением пространства, отталкиваю­
щимся от разработанного понятийного аппарата. Само это
разграничение подразумевает внимательное критическое
изучение в рамках разделения научного труда используемо­
го материала — слов, изображений, символов, понятий, и ин­
струментария — способов их соединения, приемов выделе­
ния и «показа».
Действительно, если перенести сюда концептуаль- 115
ные разработки из других областей, то можно провести раз­
личие между материалом и инструментарием. Материалы
абсолютно необходимы и долговечны. Таковы камень, кир­
пич, цемент, бетон. Таковы звуки, гаммы, лады и тона в му­
зыке. Инструментарий же быстро изнашивается; его надо
часто менять; он состоит из орудий и инструкций по их ис­
пользованию; его способность к адаптации невелика; когда
начинают ощущаться новые потребности, изобретают но­
вый инструментарий. Такова лютня, фортепьяно, саксофон
в музыке. Или новые методы и приемы строительства зда­
ний. Это разграничение может иметь определенное «при­
кладное» значение, позволяя различать временное и долго­
вечное: то, что в той или иной научной дисциплине можно
сохранять или, в измененном виде, использовать по-новому,
и то, что заслуживает лишь отрицания и отторжения. Мы
имеем в виду, что устаревший инструментарий использу­
ется лишь для побочных целей. Устаревшее часто попадает
в педагогику.
Пересмотр разграничений и репрезентаций, их ма­
териала и инструментария не может ограничиваться лишь
специальными науками. Он затронет и философию, пото­
му что именно философы предложили репрезентации про­
странства и времени. Критика философских идеологий не
избавит нас от необходимости рассмотреть все политиче­
ские идеологии постольку, поскольку они касаются про­
странства. К слову, именно они занимаются им в первую
очередь, вмешиваясь в него в качестве стратегии. Действен­
ность стратегий в пространстве, и особенно новый факт, о
то, что мировые стратегии пытаются породить глобальное ь
пространство, их пространство, и возвести его в абсолют,— jjj
еще одна немаловажная причина пересмотреть понятие к
пространства. g.
с
ω
о
ι
с;

II. 6 |
о
и
Редукция — это научный прием, позволяющий упорядочить ·.=
сложный хаос непосредственных констатации. Сначала
нужно упрощать, но затем, и как можно быстрее, постепен­
но восстанавливать то, что отсечено анализом. Без этого ме­
тодологическое требование превращается в зависимость,
и от законной редукции мы переходим к редукциониз­
му. Эта опасность постоянно подстерегает научное знание.
Ни один метод не позволяет ее избежать, ибо она кроется
в самом методе. Редукционистские схемы необходимы, но
они превращаются в ловушки.
Редукционизм внедряется под видом научности. Вы- 116
страивают редуцированные модели (общества, города, ин­
ститутов, семьи и т.д.) и держатся за эти модели. Имен­
но так социальное пространство сводится к пространству
ментальному с помощью «научной» операции, чья науч­
ность маскирует идеологию. Редукционисты безоговорочно
восхваляют процедуру, неотделимую от науки, потом пре­
вращают ее в позицию, а в дальнейшем в абсолютное зна­
ние — под видом науки о науке (эпистемологии). Тогда как
методологическая редукция требует, в соответствии с диа­
лектикой, снова ввести в процедуру содержание, эти ученые
превозносят усеченную форму, внутреннюю логику подхо­
да, его когерентность. После чего критическая мысль (осу­
ждаемая догматизмом) обнаруживает, что систематическая
редукция и редукционизм отвечают определенной полити­
ческой практике. Государство и политическая власть стре­
мятся редуцировать противоречия и делают это; следова­
тельно, редукция и редукционизм оказываются средствами
на службе государства и власти — не как идеологии, но как
наука; не на службе того или иного государства и прави­
тельства, но на службе государства и власти вообще. Как
еще государство и политическая власть могут редуцировать
противоречия (рождающиеся и возрождающиеся конфлик­
ты в обществе), если не посредством знания, используя в ка­
честве стратегии смесь науки и идеологии?
Тот факт, что существовала функциональная редук­
ция реальности и познания общества, сейчас общепризнан,
и все охотно критикуют эти функциональные редукции.
Тем самым опускается или замалчивается другой факт — что
структурализм и формализм по-своему также предлагают
редуцированные схемы. Отдавать предпочтение одному по­
нятию и экстраполировать его — это редукция; и, наоборот,
редукция влечет за собой экстраполяцию. Нужно исправ­
лять, компенсировать. Тут вовремя вступает идеология со
своей болтовней («идеологическим дискурсом», если при­
бегнуть к этому жаргону) и злоупотреблением знаками, вер­
бальными и иными.
Редукция может заходить далеко, даже отражать­
ся на практике. Все люди, представители различных групп
и классов, испытывают на себе — в разной степени — по­
следствия многочисленных редукций, затрагивающих их
способности, идеи, «ценности» и, в конечном счете, их
возможности, пространства и тела. Редуцированные модели,
выстроенные тем или иным специалистом, не всегда аб­
страктны как пустая абстракция; они выстроены в целях
редуцирующей практики и при удобном случае способны на­
вести порядок, сложить вместе элементы этого поряд­
ка. Например, в урбанизме и в архитектуре. Последствия
«редуцированных моделей» — пространства, потребления, 117
«культуры», как принято говорить,—испытывает на себе,
в частности, рабочий класс.
Редукционизм ставит знание (аналитическое, не кри­
тическое), с вытекающими из него разграничениями и тол­
кованиями, на службу власти. Эту идеологию, не называ­
ющую себя по имени, путают с «научностью», хотя она
выходит за границы науки и отрицает познание. Редукцио­
низм представляет собой научную идеологию par excellence:
для закрепления редукционистской позиции достаточно
перейти от методологии к догматике, а от нее, под прикры­
тием науки,—к практике единообразия.
Методологически любой научный подход начинает­
ся с редукции. Одна из бед специалиста заключается в том,
что он не выходит за ее рамки: он погружается в редукцию,
черпает в ней счастье и уверенность. Специалист, выделив­
ший себе «поле» и мало-мальски потрудившийся его об­
работать, уверен, что на этом поле что-нибудь да вырастет.
То, что он находит и выращивает, определяется локальны­
ми координатами его специальности и его местом на рын­
ке знания. Но этого специалист как раз знать не желает. По
отношению к редукции, основополагающей в его области,
он занимает позицию самооправдания, то есть отрицания.
А какая специальная наука не имеет дела с простран­
ством, непосредственно или опосредованно?
a) Каждая специальность, как мы уже знаем, занимает
свое ментальное и социальное пространство; она определяет
его достаточно произвольно, вычленяет во множестве «при­
рода-общество» и частично маскирует операцию «вычле- о
нение-сборка» (вычленение определенного «поля», сбор- S
ка относящихся к нему высказываний и редуцированных jjj
моделей, переход от ментального к социальному). Отсюда — н
необходимость добавить обоснования, то есть интерпрета- g.
ции вычленения-сборки. ^
b) Все специалисты не выходят за рамки перечня S
и классификации того, что находится в пространстве. «По- g
зитивная» деятельность той или иной специальности, §
скажем, географии, антропологии, социологии, состоит о
в констатации, описании, классификации объектов, зани- :=
мающих пространство. Данная специальность так или ина­
че, лучше или хуже, будет заниматься высказываниями
о пространстве, например, в политической теории, «систем­
ном анализе» и т.д.
с) Специалисты противопоставят редуцированную мо­
дель знания (ограниченную либо констатацией предме­
тов в пространстве, либо положениями о пространстве, рас­
членяя его на части) глобальному осмыслению (социального)
пространства. Что даст в качестве дополнительного преи­
мущества уничтожение времени (сведение его к простой 118
«переменной»).
Следовательно, специалисты, которые подходят к со­
циальному пространству со своим инструментарием и ре­
дукционистскими схемами, будут, скорее всего, проти­
виться понятию производства пространства, равно как
и соответствующей теории. Тем более что это понятие и эта
теория несут в себе угрозу специализированным «полям»:
они могут пошатнуть, а может, и разрушить стены их част­
ной собственности.
Почему бы теперь не рискнуть и не ввести в наши
рассуждения диалог с вымышленным (воображаемым) и од­
новременно реальным (представляющим все возражения)
собеседником?
— Ваши аргументы меня не убедили. Произво­
дить пространство! Совершенно непонятное высказыва­
ние — не говорю «понятие», слишком много для вас чести.
Либо пространство — это часть природы, и тогда человече­
ская, так называемая социальная деятельность вписывает­
ся в него, занимает его, изменяет географические данные
и экологические особенности; познание может только опи­
сывать эти изменения. Либо же пространство — это поня­
тие и тем самым уже является частью познания, умствен­
ной деятельности, например в математике; тогда научная
мысль осваивает его, разрабатывает, развивает. Ни в том ни
в другом случае никакого производства пространства нет.
— Извините! Все эти разделения «природа/познание»
и «природа/культура», весь этот дуализм «материя/дух»
хоть и весьма распространен, но недопустим. Равно как и,
наоборот, их смешение. Технологичная деятельность и на­
ука не довольствуются тем, что изменяют природу. Они
стремятся подчинить ее себе, а чтобы подчинить, старают­
ся разрушить; а прежде чем разрушить, не желают ее знать.
Этот процесс начинается с первого же орудия труда.
— То есть, по-вашему, все началось в каменном веке.
Не рановато ли...
— Началом служит первое намеренное действие, име­
ющее целью убийство; первое орудие и первое оружие, ко­
торые шли рука об руку с языком.
— Вы полагаете, что «человек» выходит из природы.
Он знает ее извне. Он познает ее, только уничтожая.
— Человек? Согласимся с этим обобщением.
Да, «человек» рождается из природы, выходит из нее
и обращается против нее; печальный результат этого мы
сейчас и наблюдаем.
— По-вашему, это разорение природы принес
капитализм?
— Да, в значительной мере. Однако капитализм и бур-
жуазия служат, если можно так выразиться, козлами отпу- 119
щения. На них сваливают все невзгоды. Как же они сами за­
родились и где?
— Это человек! Человеческая природа!
— Нет. Западный человек.
— Тем самым вы возлагаете вину на всю историю За­
пада, на разум, на Логос, на сам язык!
— Запад поставил своей задачей превзойти природу;
как и почему—любопытно было бы узнать, но это дело вто­
ростепенное. Он преступил предел. «О felix *
Culpa!»* — Сказала бы теОЛОГИЯ. Да, ОН ВЗЯЛ на «о счастливая вина, через ко-
себя то, что Гегель называет силой отрица- торую мы обрели столь славно-
го И с к п и т е л я
ния, — насилие, террор, постоянную агрессию У » — слова из кг*-
_ ^ м толического пасхального гимна
ПРОТИВ ЖИЗНИ. ОН Обобщил Насилие, р а с п р о - <<Exu|tet„ («Да возрадуется!»).
странил его на весь мир и через насилие по­
родил всемирное. Пространство как место производства,
как продукт и производство, есть одновременно и оружие,
и знак этой борьбы. Он идет до конца (но как повернуть на­
зад?), и эта титаническая задача вынуждает сегодня про­
изводить, создавать нечто иное, нежели природа,— вто­
ричную, иную, новую природу. А значит, производить
пространство, урбанистическое пространство, одновремен­
но и как продукт, и как произведение, в том смысле, в ка­
ком произведением является искусство. Если этот замысел
потерпит крах, это будет глобальный крах с непредсказуе­
мыми последствиями...

И-7
Всякое социальное пространство есть результат процесса, к
включающего многообразные аспекты и течения: значи- £
мое и незначимое, воспринятое и пережитое, практическое ^
и теоретическое. Коротко говоря, любое социальное про- §
.0
странство имеет свою историю, отправной точкой и пер- §
вичной основой которой служит природа — изначальная *
и неповторимая, ибо она всегда и везде имеет свои особен- Q
ности (ландшафт, климат и т. д.). :=
Если сосредоточиться на истории пространства как
такового, то связь данного пространства с породившим
его временем будет отличаться от репрезентаций, приня­
тых историками. Историческая мысль производит срез во
временном потоке; она без особых усилий останавливает
процесс; ее анализ расчленяет, делит на фрагменты. В исто­
рии же пространства как такового историческое, диахро­
ническое, порождающее прошлое постоянно вписываются
в пространственность, как в картину. Над и внутри про­
странства есть нечто большее, чем неясные следы событий;
над пространством и внутри него записано действующее
общество, результат и продукт разного рода социальной
деятельности. Здесь есть нечто большее, чем письмо време­
ни. Пространство, порожденное временем, всегда актуаль­
но, синхронично и явлено как целое; его элементы связаны
внутренними отношениями, сопряжениями, также произ­
веденными временем.
Вот первый, самый простой аспект истории про­
странства, ведущей от природы к абстракции. Представим
себе время, когда у каждого народа, научившегося измерять
пространство, были свои единицы измерения, заимство­
ванные у частей тела: дюйм (большой палец), локоть, фут
(стопа), ладонь и т.д. Пространства, как и временные от­
резки одного народа, неизбежно оставались непонятными
для других. Природные особенности пространства взаимо­
действовали с особенностями природы тех или иных на­
родов. Но насколько полно тело было вписано в простран­
ство, измеренное в соответствии с этими особенностями!
Связь тела с пространством, важнейшая социальная связь,
неведомая впоследствии, в то время обладала той непосред­
ственностью, какой с течением времени суждено было пре­
терпеть изменения и исчезнуть; пространство, способ его
измерять и говорить о нем служили для членов данного об­
щества образом и живым зеркалом их тел.
Перенимая богов у другого народа, общество присва­
ивало чужое пространство и единицы его измерения. Рим­
ский Пантеон предполагает понимание и побежденных бо­
гов, и пространств, подчиненных пространству-хозяину,
пространству империи и мира.
Статус пространства и его мер изменялся очень мед­
ленно: изменение это и сейчас отнюдь не завершено. Даже
во Франции, стране с «метрической системой», до сих пор
существуют весьма странные размеры одежды и размеры
обуви. Как все знают со школьной скамьи, революция со­
вершилась благодаря абстрактной всеобщности десятичной
системы (которая, однако, не привела к исчезновению две-
надцатеричной системы счисления времени, циклов, кри­
вых, окружностей, сфер). Флуктуации мер и, как следствие,
репрезентаций пространства сопутствуют всеобщей истории
и сообщают ей определенный смысл: тягу к количествен­
ному, к однородному, к исчезновению тела, которое ищет
прибежище в искусстве.
ii.8
Чтобы рассмотреть историю пространства более конкретно,
можно обратиться к нации и национализму. Как дать опре­
деление нации? Одни (и их большинство) определяют ее как 121
некую субстанцию, рожденную природой (территорией с ее
«естественными», природными границами) и выросшую
в историческом времени. Что сообщает ей «реальное» со­
держание, быть может, столь же определенное, сколь и окон­
чательное. Этот тезис подходит буржуазии (ибо оправдыва­
ет и ее национальное государство, и ее поведение), берущей
на вооружение патриотизм и даже абсолютный национа­
лизм как вечные, ибо «естественные», ценности. Марксист­
ская мысль под влиянием сталинизма иногда занимала те
же или близкие позиции (с добавкой историзма). У других
теоретиков нация и национализм, напротив, сводятся к иде­
ологии. Нация для них не столько «субстанциальная реаль­
ность» или нравственная личность, сколько фикция, кото­
рую буржуазия проецирует на собственные исторические
условия и свое происхождение, сначала для того, чтобы воз­
величить их в воображаемом, а затем — чтобы завуалировать
классовые противоречия и вовлечь рабочий класс в фиктив­
ное единство с собой. Эта гипотеза позволяет легко свести
национальные и региональные вопросы к вопросам языка
и культуры, имеющим второстепенное значение. Что при­
водит к некоему абстрактному интернационализму.
Но такая постановка проблемы нации — исходя либо
из природы, либо из идеологии — абстрагируется от про­
странства. Понятия развиваются в ментальном простран­
стве, которое мысль в конечном счете отождествляет
с пространством реальным, пространством социально-по­
литической практики, тогда как оно—лишь его репрезента­
ция, подчиненная, в свою очередь, репрезентации истори- о
ческого времени. S
Если рассматривать нацию в соотнесении с про- я
странством, то она будет включать в себя два момента, два к
условия: g.
а) единый рынок, постепенно сложившийся на протяже- Jj;
нии более или менее долгого исторического времени, то S
есть сложное множество торговых отношений и сетей ком- £
муникации. Этот рынок подчиняет национальному рынку ^
рынки локальные и региональные; следовательно, он име- о
ет иерархию уровней. Там, где города очень рано стали го- :=
сподствовать над деревнями, формирование национально­
го рынка (социального, экономического, политического)
несколько отличается от его формирования в странах, где
города развивались из предсуществующей крестьянской,
сельской и феодальной основы. Результат же более или ме­
нее одинаков: централизованное пространство с иерархией
центров (преимущественно торговых, но также и религиоз­
ных, «культурных» и пр.) и главным центром —столицей;
Ь) насилие, насилие военного (феодального, буржуазно­
го, империалистического и т. д.) государства: политическая 122
власть, использующая возможности рынка или рост про­
изводительных сил и завладевающая и м и в целях своего
укрепления.
Остается определить связь между « с п о н т а н н ы м » эко­
номическим ростом, вмешательством насилия и их послед­
ствиями каждого из них. В рамках нашей гипотезы два этих
«момента» соединенными усилиями производят простран­
ство, пространство государства-нации. Его нельзя опреде­
лить ни как персоналистскую субстанцию, ни как чистую
идеологическую ф и к ц и ю («зеркальный центр»). Оно имеет
иной модус существования, который определяется его от­
ношением с пространством. Наконец, сегодня остается из­
учить механизм сопряжения этих пространств с мировым
рынком, империализмом и его стратегиями, транснацио­
нальными компаниями и их ареалами.
Теперь возьмем проблему материи в самом общем
смысле. Произвести некий предмет всегда означает изме­
нить определенное сырье с применением знания, техни­
ческих приемов, усилий и повторяющихся жестов (труда).
Сырье прямо или косвенно происходит из материальной
природы: дерево, шерсть, хлопок, шелк, камень, металл
и т. д. С течением времени сырье, добытое непосредствен­
но из природы, заменяется сырьем все более обработанным,
то есть все менее «естественным». Значение технических
и научных опосредующих факторов постоянно возрастает:
вспомним бетон, искусственные волокна, пластмассу. Тем
не менее первоначальное сырье — шерсть, хлопок, кирпич,
камень и т. д. — никуда не исчезает.
Зачастую произведенный предмет несет на себе не­
которые следы затраченного на него материала и времени —
операций, изменивших сырье. Тогда их можно восстановить.
Однако производственные операции стараются стереть свои
следы, а некоторые прямо преследуют эту цель — полировка,
лакировка, облицовка, штукатурка и т. п. Когда постройка
закончена, леса снимают; черновики рвут, а художник знает,
когда переходит от наброска к картине. Поэтому у продук­
тов и даже произведений есть еще одна характерная черта:
они оторваны от производительного труда. Оторваны на­
столько, что про труд забывают, и это забвение — сокрытие,
как сказал бы философ,—делает возможным товарный фе­
тишизм: тот факт, что товар предполагает социальные отно­
шения и влечет за собой их отрицание.
Переходить от объекта (продукта или произведения)
к деятельности (производительной и/или творческой) всег­
да нелегко. Однако только такой подход позволяет прояс­
нить природу объекта — или, если угодно, отношение объ­
екта с природой — восстановить процесс его генезиса и его
смысл. При любом другом подходе мы выстраиваем аб- 123
страктный объект (модель). К тому же речь идет не о том,
чтобы просто уяснить структуру объекта, порождая его, но
о том, чтобы породить (воспроизвести мысленно и с по­
мощью мысли) объект целиком, его формы, структуры,
функции.
Как мы (это « м ы » означает любого «субъекта») вос­
принимаем картину, пейзаж, памятник? Разумеется, вос­
приятие зависит от «субъекта»; крестьянин воспринимает
«свой» пейзаж иначе, чем горожанин на прогулке. Возьмем
образованного любителя, который смотрит на картину. Его
взгляд —не взгляд профессионала и не взгляд невежды. Он
движется от одного предмета, изображенного на картине,
к другому; он начинает с того, что улавливает отношения
между э т и м и объектами на картине и находится в плену
эффекта или эффектов, которых хотел добиться художник.
Он получает от этого известное удовольствие — но только
если картина относится к числу произведений, рассчитан­
ных на получение наслаждения (для глаза, для понимания).
Но этот любитель знает, что картина заключена в раму, что
внутренние связи между красками и ф о р м а м и определяют­
ся целым. Тем самым он переходит от объектов на картине
к картине как объекту, от того, что он воспринимал в живо­
писном пространстве, к осознанию самого этого простран­
ства. В конечном счете он предчувствует или понимает
« э ф ф е к т ы » , не все из которых были явно задуманы худож­
ником. Любитель расшифровывает картину, обнаруживает
в ней нечто непредвиденное, но в формальных рамках, в от­
ношениях и пропорциях, заданных э т и м и рамками. Наход- о
ки нашего утонченного любителя расположены на уровне S
(живописного) пространства. На этой стадии эстетических 5
разысканий «субъект» ставит перед собой вопросы; он пы- £"
тается разрешить проблему соотношения технически под- §_
готовленных смысловых эффектов и смысловых эффектов ^
невольных (часть из которых зависит от него, от «наблюда- §
теля»). Тем самым он сдвигается от пассивно воспринятых ^
эффектов к деятельности, производящей смысл, старается §
обнаружить ее и попытаться (быть может, иллюзорно) со- о
впасть с ней. Его «эстетическое» восприятие происходит на :=
разных уровнях; это всем хорошо известно.
В этом избранном нами примере без труда можно
распознать процесс развития философии, подхваченный
Марксом и марксистской мыслью. Греческие мыслители
(постсократики) проанализировали социальную практику
познания; осмысляя знание, они составили перечень под­
ходов применительно к известным объектам. Вершиной
этих теоретических трудов является аристотелевское учение
о речи (логосе) и категориях, являющихся одновременно эле­
ментами речи и оценки (классификации) объектов. Через 124
много лет в Европе определение Логоса уточнил и утончил
в своей философии Декарт. Философ задает вопросы Логосу
и ставит его под вопрос: требует от него документы и звания,
его дворянские грамоты, свидетельство о рождении и граж­
данском состоянии. Тем самым философия у Декарта сме­
щает вопросы и ответы. Ее центр сдвигается; она переходит
от «мысли-мыслимой» к «мысли-мыслящей», от объектов
к акту, от речи о познанном к самому процессу познания. Это
вводит в философию «проблематику» (и новые трудности).
Маркс подхватывает этот сдвиг, расширяет его и со­
вершенствует. Для Маркса речь идет уже не только о произ­
ведениях познания, но о вещах в промышленной практике.
Вслед за Гегелем и английскими экономистами он движется
от результатов к производственной деятельности как тако­
вой. Всякая реальность, данная в пространстве, определяется
и объясняется генезисом во времени. Но деятельность, разво­
рачивающаяся в (историческом) времени, порождает (про­
изводит) определенное пространство и л и ш ь в пространстве
обретает практическую «реальность», конкретное суще­
ствование. У Маркса и по его мнению, эта схема, пока еще не
слишком определенная, выделяется начиная с Гегеля.
Это относится и к пейзажу, памятнику, простран­
ственному ансамблю (если только он не «подан» в природе),
и к картине или совокупности произведений и продуктов.
Расшифровав любой пейзаж или памятник, мы получим от­
сылку к определенной творческой способности и к опреде­
ленному процессу означивания. Эта способность прибли­
зительно датируется: она — исторический факт. Будет л и
это дата в событийном смысле, точная дата возведения па­
мятника или день, когда его заказало то или иное влиятель­
ное лицо? Будет л и это дата в институциональном смысле,
дата, когда, следуя некоему настоятельному запросу, та или
иная общественная организация обосновалась в определен­
ном здании — правосудие во дворце, церковь в храме? Н и то
ни другое. Творческая способность — это всегда способность
некоего сообщества или коллектива, группы, части деятель­
ного класса, некоего «агента» или «актанта». Даже если
заказ и спрос проистекает из разных групп, атрибуция не
относится ни к конкретному индивиду, ни какой-либо еди­
нице: она всегда отсылает к социальной реальности, спо­
собной воплотиться в пространстве — произвести его с по­
мощью имеющихся в ее распоряжении средств и ресурсов
(производительных сил, технологий и знаний, средств тру­
да и т. д.). Если перед нами пейзаж, то его сформировали
крестьяне, а значит, сообщества (деревни), либо автоном­
ные, либо зависящие от определенной (политической) вла­
сти. Если перед нами памятник, то его возвела некая группа
горожан, либо свободная, либо зависящая от определенной 125
(политической) власти. Описание необходимо, но недоста­
точно. Его совершенно недостаточно, чтобы познать про­
странство, описать сельские пейзажи, затем пейзажи про­
мышленные, затем особенности городского пространства.
Главное — это переход от одного к другому. Изучение спо­
собности к производству и творческого процесса во многих
случаях приводит к (политической) власти. Как действует
эта власть? Выступает ли она только заказчиком? Разве она,
кроме того, не «источник спроса»? Каковы ее связи с под­
чиненными группами, которые также создают спрос, не­
редко являются «заказчиками» и всегда — «участниками»?
Это историческая проблема всех городов, всех памятни­
ков, всех пейзажей. Анализ данного пространства приводит
к диалектическому отношению спрос-заказ и связанным
с ним вопросам: «Кто? Для кого? Кем? Почему и как?» Когда
диалектические (а значит, конфликтные) отношения пре­
кращаются, когда заказ остается без спроса или спрос без
заказа, тогда история пространства кончается. Вне всякого со­
мнения, иссякает и творческая способность. Если произ­
водство пространства еще происходит, то только по приказу
власти; люди производят, а не творят, то есть воспроизводят.
Но может ли спрос исчезнуть совсем? Молчание — не конец.
Намечается долгая история пространства, пусть про­
странство и не является ни «субъектом», ни «объектом»:
это социальная реальность, то есть совокупность отноше­
ний и форм. История пространства не совпадает ни с пе­
речнем предметов в пространстве (тем, что недавно получи­
ло название материальной культуры или цивилизации), ни о
с репрезентациями и дискурсами о пространстве. Она долж- S
на учитывать и пространства репрезентации, и репрезента- 5
ции пространства, но главное — связи между ними, а также 2"
с социальной практикой. Таким образом, ее место — между §_
антропологией и политической экономией. Номенклатура ^
объектов (их описание, классификация) привносит кое-что °
в классическую историю, если историк занимается скром- ê
ными бытовыми предметами, пищей, кухонной утварью, §
блюдами и посудой (или, например, одеждой) или соору- о
жением домов — строительными материалами и орудиями :=
и т. п. Повседневная жизнь обретает свой облик в простран­
ствах репрезентации или же придает облик им. Что же ка­
сается репрезентаций пространства (и времени), то они яв­
ляются частью истории идеологий (если заниматься иными
идеологиями, нежели идеологии философов или правящих
классов, расширив это понятие, слишком часто ограничен­
ное высокими идеями: философией, религией, моралью).
История пространства могла бы показать генезис (и, как
следствие, условия во времени) тех реальностей, которые
у географов иногда именуются сетями, подчиненными (по- 126
литическим) каркасам.
Истории пространства не нужно выбирать между «про­
цессами» и «структурами», между изменением и неизмен­
ностью, событиями и институциями и т. д. Ее периодизация
также должна отличаться от общепринятых. Эта история,
естественно, не отделена от истории времени (не совпадаю­
щей ни с одной философской теорией времени вообще). От­
правной точкой для подобного исследования служат не гео­
графические описания пространства-природы, 6
НО СКОрее И з у ч е н и е ПрирОДНЫХ рИТМОВ, ИЗМе- С м.многочисленные рабо-
н е н И Й , П р и в н е с е н н ы х В ЭТИ ЦИКЛЫ И В ИХ COOT- ты, например: Pâques V. L'arbre
н е с е н и е С п р о с т р а н с т в о м п о с р е д с т в о м чеЛОВе- cosmique. Pans, 1964; Frobenius.
r r r
Mythologie de I Atlantide.
ческих жестов, в частности жестов трудовых. Parjs. Payot ig49; Balandier G.
И т а к , в н а ч а л е — прОСТраНСТВеННО-времеННЫе La vie quotidienne au royaume
de
ритмы, РИТМЫ ПрирОДЫ, Т р а н с ф о р м и р о в а н н ы е Konga. Paris, 1965; Luc de
ΛΛ„ιιη „ , * , - , „пот^,х,тй Heusch. Structure et Praxis chez
социальной практикой. |es Le|e de Kasa , parjs: L>Homme
В н а ч а л е МЫ о б н а р у ж и в а е м антропОЛОГИ- 19б4. А также: LagopoulosA. Р.
ЧеСКИе Д е т е р м и н а ц и и , п р е д п о л а г а ю щ и е СОПрЯ- Semiological Analysis of the
ж е н и е С Э л е м е н т а р н ы м и ф о р м а м и ОСВОенИЯ traditional Africa settlement //
г
-г г Ekistics. 1972. February; и др.
природы: числа, противопоставления и симме­
трию, образы мира, мифы 6 , конструкции, в которых нелегко
отличить знание от символов, практику от теории, денота­
тивное от коннотативного (риторического) или же разде­
ления (разнесения в пространстве) от интерпретаций (ре­
презентаций пространства) и деятельность частных групп
(семьи, племени и др.) от деятельности целых обществ. Что
было до этих конструкций и под ними, вначале? Первые
расстановки вех, ориентиры охотников, пастухов, кочевников,
впоследствии увековеченные, маркированные и символи­
чески истолкованные.
Умственная и социальная деятельность раскидыва­
ет свои сети на пространство-природу, на Гераклитов поток
стихийных феноменов, на весь хаос по эту сторону тела; она
устанавливает порядок, который, как мы увидим, до извест­
ной степени совпадает с порядком слов.
Пространство-природа, пересеченное путями и сетя­
ми, меняется; можно сказать, что в него вписывается практи­
ческая деятельность, что социальное пространство пишет­
ся на природе (быть может, каракулями), предполагая некую
репрезентацию пространства. Места отмечены, маркирова­
ны, поименованы. Между отдельными локусами, как и меж­
ду сетями, остаются пробелы, поля. Это не только Holzwege,
лесные тропинки, но и луга, степи. Важна и устойчива во
времени дорога, а не те, кто по ней ходит: сети троп живот­
ных (диких или домашних), пути людей (в домах, вокруг до­
мов в деревне или поселке, в окрестностях). Ясно видные,
четко обозначенные повсюду следы несут в себе «ценности»,
связанные с маршрутом: опасность, безопасность, ожидание, 127
надежду. Графика их (которая не видна как таковая для «ак­
тантов», но выявляется в абстракции современной картогра­
фии) больше похожа на паутину, чем на рисунок.
Можно л и сказать, что речь идет о тексте? О сообще­
нии? Подобная аналогия, скажем так, мало что проясняет:
мы имеем дело скорее с текстурами, чем с текстами. Архи­
тектуру можно назвать архитекстурой, рассматривая каж­
дый памятник или каждое здание с его окрестностями, его
контекстами, населенным пространством и его 7
СеТЯМИ Как ПРОИЗВОДСТВО ЭТОГО П р о с т р а н с т в а . ср.: RenouardJ. Les villes d'Italie.
П р о я с н я е т ЛИ П о д о б н а я анаЛОГИЯ ПрОСТран- Распечатанный курс лекций,
ственную практику? Мы еще вернемся к этому ВЫПУСК 8 > с · 20 и слеД·
вопросу.
В текстурах время и пространство не разделены: про­
странство предполагает время и наоборот. Это не замкну­
тые сети. Они со всех сторон соприкасаются со странным
и чужим, угрожающим и благоприятным, с врагом или дру­
гом. Абстрактное разграничение открытого и закрытого
к н и м неприменимо.
Какова модальность существования этих маршрутов
в те моменты, когда они не актуализованы практикой, ког­
да они входят в пространства репрезентации? Восприни­
маются л и они как часть природы или вне природы? Н и то
ни другое. Люди вдыхают жизнь в эти дороги и маршруты,
сети и тропы с помощью рассказов, «населяя» их мифоло­
гическими существами, гениями, благосклонными и враж­
дебными духами, которые воспринимаются как конкрет­
ные формы бытия. Существуют л и м и ф ы и символы вне о
мифического и символического пространства, определя- S
емого также как практическое? Скорее всего, нет. 5
Впрочем, нельзя исключать, что подобные антрополо- £"
гические детерминации, подхваченные и пронесенные че- §_
рез века той и л и иной группой, деформированные, смещен­ с
ω
ные, могут сохраняться. Однако, прежде чем делать вывод о
ι
о структурных инвариантах, о повторении-воспроизвод- j=j
стве, нужно провести тщательный анализ. Вернемся к Фло- §
ренции7, о которой мы уже говорили. В 1172 году флорентий- 5
екая коммуна реорганизует городское пространство в связи :=
с разрастанием города, его юрисдикцией, интенсивностью
дорожного движения. То есть это делается в соответствии
с планом, общим видением, это не просто влияние на город
частных архитектурных построек — площади, набережных,
мостов, дорог. Историк может наглядно представить себе
механизм заказа и спроса; носителями спроса выступают
люди, стремящиеся пользоваться защитой и преимуще­
ствами, которые им предоставляет город, то есть крепост­
ная стена. Заказ исходит от честолюбивой власти, име­
ющей средства для удовлетворения своего честолюбия. От 128
римских стен отказываются. Вместо традиционных четы­
рех ворот отныне будет шесть основных плюс четыре до­
полнительных на правом берегу Арно; трое ворот на другой
стороне Арно войдут в состав города. Произведенное таким
образом городское пространство воспроизводит символиче­
ский цветок —розу ветров; его конфигурация соответствует
imago mundi. Однако историк пространства не должен при­
писывать этому пространству репрезентации, восходящему
к далеким и внешним истокам, то же значение, 8
ЧТО И ПОТрЯСеНИЯМ, КОТОрые, П р е о б р а з у я COntado С м.выше замечания о про-
(террИТОриЮ Т о с к а н ы ) И е е О т н о ш е н и я С ц е н - странстве Тосканы и его от-
TDOM, п о р о ж д а ю т р е п р е з е н т а ц и и ПрОСТран- ражении в искусстве и науке
„, ^ „ Кватроченто. Далее мы еще
ства. То, что в более древние времена было сущ- вернемся к этим вопросам
НОСТЬЮ С аНТроПОЛОГИЧеСКОЙ ТОЧКИ З р е н и я , в связи с книгами Э. Паноф-
ского
ПО ХОДУ ИСТОрИИ П р е в р а щ а е т с я В аКЦИДенЦИЮ. «Готическая архитекту-
Антропологическое входит в историческое ^ Ф ^ Г е З с Т ^
к а к материал, КОТОрыЙ п о д в е р г а е т с я разЛИЧ- итехника». Если делать акцент
НОЙ О б р а б о т к е В з а в и с и м о с т и ОТ о б с т о я т е л ь с т в , на архитектуре, то лучшей ра-
ботои п
конъюнктуры, средств, а также как использу- °- п Р ежнем У остается
~л „ книга Виолле-ле-Дюка «Бесе-
емыи инструментарии*. Историческое станов- ды о6 арХИТектуре».
л е н и е влечет за собой с м е щ е н и я , подмены,
переносы, п о д ч и н я я себе м а т е р и а л ы и и н с т р у м е н т ы . В То­
скане совершается переход от пространства р е п р е з е н т а ц и и
(картины мира) к р е п р е з е н т а ц и и пространства — перспек­
тиве. Что позволяет датировать с исторической т о ч к и зре­
н и я важное событие рассматриваемой н а м и и с т о р и и .
И с т о р и я пространства ведет нас от времен, когда за­
канчивается господство антропологического, к временам,
когда начинается сознательное производство пространства
как п р о м ы ш л е н н о г о продукта: когда воспроизводимое, по­
вторение и воспроизводство социальных о т н о ш е н и й ре­
ш и т е л ь н о преобладают над произведением, над природ­
н ы м воспроизводством, над самой п р и р о д о й и п р и р о д н ы м
временем. Эта к о н ц е п ц и я н е совпадает н и с какой другой.
И с т о р и я пространства и м е е т начало и конец, предысто­
р и ю и постисторию. Предыстория: природа господству­
ет над с о ц и а л ь н ы м пространством. Постистория: п р и р о ­
да локализована и отдаляется. О г р а н и ч и т ь т а к и м образом
и с т о р и ю пространства с о в е р ш е н н о необходимо. Ее нача­
л о и к о н е ц н е поддаются датировке в с о б ы т и й н о м смысле.
Одно л и ш ь начало з а н и м а е т ц е л ы й период, о с т а в и в ш и й п о
себе н е один след (в домах, деревнях и городах). В ходе этого
процесса, который можно назвать историческим, склады­
ваются абстрактные отношения: меновая стоимость, полу­
чающая всеобщее распространение, серебро и золото с их
функциями, затем капитал. Абстрактные социальные от­
ношения, предполагающие определенные формы, обрета­
ют двоякое чувственное бытие. Деньги, инструмент и все- 129
общий эквивалент меновой стоимости, существуют в виде
монет. Но торговые отношения, которые предполагает
и обусловливает использование денег, в социальном отно­
шении существуют, лишь будучи спроецированы на мест­
ность: сети отношений (дороги, рынки) и иерархия центров,
городов. Приходится предположить, что в каждую эпоху
существовало определенное равновесие между центрами
(функционированием каждого из них) и целым. Следова­
тельно, можно говорить о «системах» (город­
ской, ТОРГОВОЙ И пр.); однако ОНИ — ЛИШЬ ОДИН, см.: Bachelard G. La Poétiqu
И Не с а м ы й ваЖНЫЙ, а с п е к т , П р е д п о с ы л к а ИЛИ de l'espace. Paris: PUF, 1957. P. 19
С л е д с т в и е ОСНОВОПОЛагаЮЩеЙ д е я т е л ь н о с т и : [Башляр Г. Избранное: Поэти-
ка пространства. М.: РОССПЭН,
производства пространства. 2004 с 13]
С наступлением XX века начинается со­
временная эпоха. Эти привычные понятия («век», совре­
менное и современность) скрывают в себе не одну загадку;
они грубы и именно поэтому требуют очень тонкого ана­
лиза. С пространством происходят коренные изменения,
заслоненные инвариантами, продолжающимися тенден­
циями, стагнацией, особенно в пространствах репрезен­
тации. Возьмем Дом, Жилище. В крупных городах и осо­
бенно в «пригородах», которые во множестве возникают
вокруг этих городов, ибо являются результатом их распада,
Дом обладает одной-единственной реальностью — истори-
ко-поэтической, приближающейся к фольклору или, если
угодно, к этнографии. Но это навязчивое воспоминание со­
храняется в искусстве, в поэзии, в театре, в философии. Бо­
лее того, оно пронизывает жуткую городскую реальность, о
которая складывается в XX веке; оно окутывает ее краси- S
вой ностальгической аурой; оно движет критикой. И Хай- Q|.

деггер, и Башляр говорят о нем в своих текстах с волнением


и волнующе, а важность и влиятельность их текстов не под- §_
лежит сомнению. Дом производит впечатление главного, ^
до сих пор священного, почти религиозного пространства, ι
близкого к абсолюту. В «Поэтике пространства» Башляра .о
сб
с его «топофилией» пространства репрезентации, по кото­
рым автор бродит в мечтах (и которые отграничивает от ре- <3
презентаций пространства, выработанных научным зна­
нием), сближаются с этим глубоко личным, абсолютным
пространством9. Его содержимое возносится на почти он­
тологическую высоту; комоды, сундуки, шкафы сближа­
ются с их природными аналогами, основополагающими
образами, воспринятыми философом-поэтом,— Гнездом,
Раковиной, Углом, Кругом. На заднем плане, если можно
так выразиться, проступает фигура Природы — матери, даже
матки. Дом принадлежит одновременно и космосу, и чело­
веку. Весь, от погреба до чердака, от фундамента до крыши,
он обладает плотностью, одновременно сновиденной и ра- 130
циональной, земной и небесной. Отношения между Ж и л и ­
щем и Эго близки к тождеству. Прототипом человеческого
«пространства» и его качества является для Башляра Рако­
вина — пространство, рожденное секрецией и предназна­
ченное для ж и з н и .
Что же касается Хайдеггера, то его идея сближения
Строительства с Мыслью, его концепция Ж и л и щ а , кото­
рое противостоит бродяжничеству и, возможно, в один
прекрасный день сливается с ним, чтобы при-
НЯТЬ В Себя Б ы т и е , е г о ОНТОЛОГИЯ ОТСЫЛаеТ К в е - см.: Heidegger M. Essais et
щ а м И не-вещам весьма Отдаленным, и б о Также conférences. Paris: Gallimard.
близким к Природе: к Кувшину 10 , крестьянско- р 198

му дому в Черном лесу11, Храму 12 . Однако про- | bjd р 1д1


странство, лес, дорога суть не более и не что 12
См
ИНОе, к а к « З Д е с ь - б ы т и е » , Д а з а Й Н . И еСЛИ ф и л о - · «Holzwege» (Heidegger M.
соф задается вопросом об их происхождении, ^ S ^ ï f
ставит «исторический» вопрос, то его направ- р. 3i sq.).
ленность и смысл не подлежат сомнению: вре­
мя для Хайдеггера значит больше, чем пространство; Бытие
имеет свою историю, а история есть лишь История Бытия.
Что ведет к ограниченной и ограничивающей идее Произ­
водства как проявления, внезапного возникновения, кото­
рое вызывает вещь как вещь присутствующую, среди других
уже присутствующих вещей. Эти положения почти тавто­
логичны и мало что добавляют к великолепной, но загадоч­
ной формулировке: «Обитать есть фундаментальная чер­
та бытия и всего сущего в нем». А язык есть не что иное, как
Жилище Бытия.
Навязчивая идея абсолютного пространства проходит
через историческое (история пространства — пространство
истории — репрезентация пространства — пространства ре­
презентации). Она отсылает к дескриптивному знанию, от­
ступающему перед аналитикой и тем более перед общим
изложением порождающего процесса. Эту роль стремились
взять на себя различные частные и частичные науки, в част­
ности антропология (к имени которой зачастую добавля­
ют определение, обозначающее особую направленность,—
культурная, структурная и т.д.). Тем самым к современному
миру применяют (путем переноса и/или экстраполяции)
суждения, относящиеся к деревне (как правило, народа бо-
роро и догонов, иногда провансальской или эльзасской) или
к традиционному дому.
Почему все эти рассуждения сохраняют некий
смысл? По многим причинам. Прежде всего из-за носталь­
гии. Сколько людей, причем в основном молодежи, бегут
от современности, от городов, от тяжелой жизни в дерев­
ню, к фольклору, к ремесленничеству, к кустарному ското­
водству. Сколько туристов едут пожить элитной (или ка- 131
жущейся таковой) жизнью в слаборазвитые страны, в том
числе на Средиземноморское побережье. Это бегство, когда
орды туристов устремляются к городским (Венеция! Фло­
ренция!) или сельским пространствам, гибнущим в ре­
зультате нашествия,—одно из немаловажных противо­
речий пространства. Ибо они потребляют и истощают
пространство.
Сегодняшнее жестокое истребление современно­
стью истории и прошлого совершается очень
неравномерно. Целые страны (например, в ис- RapoportA. Pour une
ЛамСКОМ м и р е ) ТОрмОЗЯТ п р о м ы ш л е н н о е раз- anthropologie de la Maison.
Pans: D u n o d 1
витие, чтобы сохранить свои жилища, свои · 97ΐ· См. с. ιοί,
г
„ С. 113 о Японии и т. д.
обычаи, свои пространства репрезентации под 14
натиском индустриального пространства и его ibid. Р. дб sq.
репрезентации. Другие, более чем современ­
ные, стараются сохранить в неизменности жилища, тра­
диционное пространство и сопутствующие ему обычаи
и репрезентации. В Японии, стране сверхиндустриальной
и сверхурбанизированной, дом, жизнь, традиционные про­
странства репрезентации сохраняются до сих пор, и не как
фольклор (пережиток, постановка для туристов, потребле­
ние культурного прошлого), а как актуальная и практи­
ческая «реальность». Что вызывает любопытство гостей,
раздражает модернистов и технократов этой страны и вос­
хищает гуманистов. И соответствует, хоть и весьма отдален­
но, повальному западному увлечению деревнями и сельски­
ми жилищами.
Об этой удивительной устойчивости интересно на- о
писал Амос Рапопорт в своей книге об антропологии Дома13. S
Действительно, дом в Перигоре не менее заслуживает ана- 5
лиза, чем эскимосское иглу или хижина в Кении, класси- £"
ческие вотчины антропологии. Но границы антропологии
обозначаются яснее и даже бросаются в глаза, когда автор
пытается обобщать редукционистские (ибо бинарные: це­
нится и/или обесценивается жилищем уют и т. п.) схемы
и без колебаний утверждает, что во Франции по традиции
люди (какие?) никогда не принимают гостей дома, но толь- о
ко в кафе или бистро14. .·=
Антропология не может утаить главного. Простран­
ство современности (современного капитализма) и эти тен­
денции проявляются не в Кении и не у французских или
любых других крестьян. Придавая подобным исследованиям
первостепенное значение, мы обходим стороной реальность,
извращаем знание и поворачиваемся спиной к актуальной
«проблематике» пространства. Чтобы ее понять, нельзя об­
ращаться к этнологам, этнографам и антропологам. Сначала
следует заново осмыслить сам «современный» мир в скры­
вающем его двояком обличье: капитализм, современность. 132
Сырье для производства пространства— это не
какой-либо отдельный материал, как при производстве от­
дельных предметов; это сама природа, превращенная в про­
дукт, забитая, находящаяся сегодня под угрозой, возможно,
разрушенная и, безусловно, локализованная (в этом главный
парадокс).
Но как нам датировать то, что можно назвать момен­
том возникновения? Когда и где, каким образом и почему не
признанное прежде знание, познание неизвестной реаль­
ности, а именно существования пространства и его произ­
водства, вдруг получило признание? Да, этот момент можно
датировать точно. И м стал Баухауз с его исторической ро­
лью, к которой мы неоднократно будем возвращаться в ходе
нашего критического анализа. Баухауз принес с собой не
только «положение объекта» в пространстве и не только
перспективный взгляд на пространства, но и единую кон­
цепцию пространства, глобальный концепт. В этот момент
(около 1920 года, после Первой мировой войны) в наиболее
развитых странах (Франции, Германии, России, США) об­
наруживается связь, уже сложившаяся на практике, но пока
не рационализированная: связь между индустриализацией
и урбанизацией, между локусами труда и местами прожи­
вания. Будучи включена в теоретическую мысль, она немед­
ленно превращается в проект и даже программу. Парадокс
заключается в том, что такая «программность» будет счи­
таться одновременно и рациональной, и революционной,
тогда как она идеально подходит для государства — как го­
сударства государственного капитализма, так и государства
государственного социализма. Впоследствии это станет ба­
нальной очевидностью. Программа и Гропиуса, и Ле Кор­
бюзье состояла в производстве пространства. Выразил ее Па­
уль Клее: художник, живописец, скульптор, архитектор не
показывает пространство, а творит его. Члены Баухауза по­
няли, что нельзя производить в пространстве вещи, движи­
мые и недвижимые, по отдельности, без учета их отноше­
ний и складывающегося из них целого. Невозможно просто
присоединять предметы друг другу, создавать кучу, сумму
или коллекцию. Имея в виду современные производитель­
ные силы, технические средства и проблемы, можно про­
изводить вещи и объекты в их взаимосвязях и с помощью
их взаимосвязей. В прошлом ансамбли — монументы, горо­
да, мебель,—созданные разными художниками, отвечали
субъективным критериям: вкусу государей, уму меценатов,
гению художников. Для размещения тех или иных предме­
тов («движимых»), связанных с аристократическим обра-
зом жизни, архитекторы строили дворцы, рядом — площади
для народа и монументы для институций. Все это в целом
составляло единое пространство, имеющее стиль, зачастую 133
восхитительный, но никогда не обусловленный рациональ­
но; стиль этот рождался и умирал по непонятным причи­
нам. Гропиус, открывая прошлое, проясняя его в свете совре­
менности, предчувствует, что отныне социальная практика
начинает меняться. Производство пространственных ансам­
блей как таковых отвечает возможностям производитель­
ных сил, рациональному началу. Следовательно, речь идет
уже не о том, чтобы вводить формы, функции, структуры по­
одиночке, но о том, чтобы овладеть глобальным
П р о с т р а н с т в о м , ВКЛЮЧИТЬ ВСе ф о р м ы , ВСе ф у Н К - «Искусство не изображает ви-
ЦИИ, ВСе С т р у к т у р ы В унитарную концепцию. ЧТО димое, но делает его види-
подтверждает мысль Маркса: промышленность мым>> ^Клее· 192°)
открывает перед глазами книгу, куда вписываются творче­
ские способности «человека» (общественного существа).
Члены Баухауза, художники, объединившиеся для
разработки тотального плана (плана тотального искусства),
обнаружили благодаря Клее 15 , что наблюдатель может об­
ходить любой объект в социальном пространстве — в число
объектов входят дома, здания, дворцы — со всех сторон, а не
только любоваться им, разглядывать его в одном, наиболее
выгодном ракурсе. Пространство открывается для воспри­
ятия, осмысления и практического действия. Художник
переходит от предметов в пространстве к понятию про­
странства. В те же годы к весьма похожим выводам пришли
художники-авангардисты. Мы можем осмыслить одновре­
менно все аспекты данного объекта, и эта симультанность
останавливает и обобщает временную последовательность.
Отсюда вытекает несколько следствий: о
m
a) Новое сознание пространства, которое осваивает его
{surrounding, окрестности объекта), то намеренно редуцируя 5
до рисунка, плана, поверхности холста, то, напротив, рас- н
сматривая его через разломы и разрывы планов, чтобы вое- §_
с:
становить на холсте пространственную глубину. Отсюда <υ
особая диалектичность. о
ι
b) Исчезает фасад: лицо, обращенное к наблюдателю, из­
любленный ракурс или сторона в картинах и монументах
(фашизм, напротив, усиливает значение фасадов и с 1920- о
1930-х годов делает ставку на полную «зрелищность»). :=
c) Глобальное пространство утверждается как абстракция,
как некая пустота, которую нужно заполнить, среда, кото­
рую нужно заселить. Чем? Социальная практика капита­
лизма найдет ответ позднее. Пространство будет заселено
образами, знаками, торговыми объектами. Отсюда возник­
нет псевдопонятие «окружающая среда» (окружающая
кого? чем?).
Историк пространства, занимающийся современно­
стью, может, не боясь ошибиться, говорить об исторической
роли Баухауза. Именно в 1920-х годах осмысление простран- 134
ства и времени отходит от ведущих философских систем
и разработок математиков и физиков и связывается с соци­
альной практикой, точнее, с практикой индустриальной,
а также с архитектурными и урбанистическими течения­
ми. Переход от философской абстракции к анализу соци­
альной практики заслуживает особого внимания. В процес­
се этого перехода его вдохновители, члены Баухауза и другие,
сочли себя не просто новаторами, но революционерами.
Полвека спустя это имя можно отнести разве
ЧТО К Д а д а И д а д а и с т а м ( и , С н е к о т о р ы м и п р е - см.: Ragon M. Histoire
ДОСТОроЖНОСТЯМИ И ОГОВОркаМИ, К н е к о т о р ы м mondiale de l'architecture et de
Сюрреалистам). l'urbanisme modernes. Paris:
r r
„ / „ Casterman, 1971-1978. T. I-III;
Легко убедиться в исторической роли особ т м р 147 и след
Баухауза; труднее показать его масштабы и гра- 17
lbid
ницы. Что он такое — причина и опора измене-
ний в эстетических перспективах или же сим- GJedeon s S p a œ J m e and
ПТОМ П е р е м е н В С о ц и а л ь н о й п р а к т и к е ? В о п р е к и Architecture. Cambridge:
М н е н и ю б о л ь ш и н с т в а ИСТОРИКОВ и с к у с с т в а , а р - The Harvard University Press;
ХИТеКТурЫ, ЖИВОПИСИ — С к о р е е В т о р о е . К ч е м у London: H. Milford, Oxford
Jr r
« * University Press, 1941.
вскоре приведет дерзкое новаторство Баухауза?
К всемирной, однородной и однообразной архитектуре го­
сударства, и капиталистического и социалистического. Как
это случилось и почему?16
Если существует история пространства, если суще­
ствует специфика пространства разных периодов, разных
обществ, разных способов производства и производствен­
ных отношений, то существует и пространство капитализ­
ма, то есть общества, в котором господствует и которым
управляет буржуазия. Было ли это пространство обозначе­
но, сформулировано, реализовано в текстах и произведе­
ниях членов Баухауза, в частности Миса ван дер Роэ? Ведь
Баухауз считал и называл себя революционером! На этой
иронии «Истории» нам придется остановиться подробно17.
Первым попытался осмыслить историю пространства
3. Гидион18. Отвлекаясь от практики, разрабатывая теоре­
тический объект, он ставит в центр создаваемой им исто­
рии не творческий гений, не дух времени, технику и пр., но
пространство. По его мнению, в истории было три периода.
В первый период (Египет, Греция) архитектурные объемы
замышлялись и реализовывались в их социальных отноше­
ниях, то есть извне. В римском Пантеоне нашла выражение
иная концепция: доминирующим становится внутреннее
пространство памятника. Наша эпоха стремится преодо­
леть оппозицию внешнее/внутреннее с помощью концеп­
ции взаимодействия и единства пространств. Автор перево­
рачивает реальность социального пространства. Пантеон,
образ Мира (Mundus\ открыт к свету; imago mundi, внутрен­
няя полусфера или свод, символизирует внешнее. Что же 135
до греческого храма, то он замыкает специально выделен­
ное сакральное пространство — пространство локализован­
ного божества и обожествленного локуса, политический
центр полиса19. Откуда берется это заблуждение? Из на­
чальной ошибки, которая встречается почти повсеместно.
Гидеон постулирует предсуществующее, евклидово про­
странство, куда затем вкладываются, делаясь доступными
чувствам, эмоции и ожидания людей. Спиритуализм, при­
сущий этой философии пространства, ясно 19
проступает В Другой КНИГе ТОГО ж е автора, « T h e см.: Heidegger M. Holzwege.
eternal Present». Ему так и не удается избавить- P. 3i sq. (фрагмент о храме).
ся от простодушного колебания между геоме- _, 20 .
1 J J
Zew β. Apprendre a voir
тричеСКИМ И ДУХОВНЫМ Н а ч а л о м . К р о м е ТОГО, l'architecture. Paris: Ed. de
он не отделяет разрабатываемую им историю Minuit, 1948.
от истории искусства и архитектуры. Тогда как
речь идет о совсем другом.
Этим образом пустого пространства, заполненно­
го визуальными сообщениями, ограничена и мысль Бру­
но Дзеви 20 . Для него геометрическое пространство ожива­
ет благодаря жестам и действиям населяющих его людей.
Он весьма кстати напоминает об одной истине: у всякого
здания, у всякого жилого дома есть, помимо внешней части,
еще и внутренняя. Следовательно, существует архитектур­
ное пространство, обусловленное отношением внутреннего
и внешнего; оно является орудием архитектора в его соци­
альной деятельности. Не удивительно ли, что об этой двой­
ственности через несколько десятков лет после Баухауза
пришлось напоминать в Италии, стране классической ар- оm
хитектуры? Это означает, что критический анализ фасада υ
оказался не действенным. Пространство осталось строго ви­
зуальным, подчиненным «логике визуализации». Для Бру- н
но Дзеви носителем визуального восприятия пространства §_
выступает телесный элемент (жест), который следует учи- Jj;
тывать при обучении видению. Б. Дзеви вводит в знание, то S
есть в «познание», «переживание» пространственного опы- §
та — телесного, а значит, «воплощающего», — и тем не ме- ^
нее в его книге это содержание оптического (визуально-гео- Q
метрического) пространства нимало не мешает приоритету :=
последнего. Автор видит его значение только в педагогиче­
ском плане, для обучения архитектора и для образования
знатоков. В теоретический план он свои наблюдения не
переводит. По его мнению, если бы взгляд по-хозяйски не
оценивал пространство, то как можно было бы считать не­
кое пространство «красивым» или «уродливым» и прида­
вать этому эстетическому критерию первостепенное значе­
ние? Как иначе, если не при использовании выстроенного
пространства, могло бы это пространство нас покорять или
отталкивать?21 Безусловно, упомянутые труды кладут нача- 136
ло истории пространства. Они служат ее провозвестниками,
но сами ее не содержат. Они лишь указывают на ее пробле­
мы, прокладывают путь. Таким образом, история простран­
ства призвана показать всевозрастающее господство аб­
стракции и визуального начала, а также их внутреннее
сопряжение. Она должна показать генезис и смысл «логики
визуального», иными словами, стратегию, которую предпо­
лагает подобная логика, ибо любая частная «логика» всегда
есть ошибочное название некоей стратегии.
См.: Ibid. Р. 15-16; и замечания
Ф. Будона (Boudon Ph. L'espace
architectural. Paris: Dunod, 1971.
p27Sq)
ii.9
Такой подход к истории расширяет рамки историческо­
го материализма, уточняет и преобразует его. Его объек­
тивность получает более глубокое обоснование. В его сфе­
ру входит не только производство вещей и произведений,
не только (двойная) история их производства. Будучи рас­
пространен на пространство и время, он развивает понятие
производства, исходя из природы как «сырья», и продукт та­
кого производства, пространство, включает в себя как вещи
(имущество, предметы), так и произведения.
Общее изложение истории, ее «компендиум» и «ука­
затель» содержатся не только в трудах философов, но и по
ту сторону философии — в производстве, которое обнимает
собой также конкретное и абстрактное, придает им истори­
ческое измерение, выводит их за пределы философского аб­
солюта. И наоборот, тем самым мы перестаем релятивизи-
ровать историю и превращаем ее в субститут метафизики
(онтологию становления). Понятия доисторического, исто­
рического и постисторического наполняются смыслом. Чи­
сто исторический период в истории пространства совпадает
с накоплением капитала, с первичной фазой его пребыва­
ния на мировом рынке в царстве абстракции.
Что касается диалектического материализма, то он
также расширяется, уточняется и трансформируется. Воз­
никают новые диалектические процессы: произведение —
продукт, повторение — различие и т. д. Диалектический
процесс, свойственный разделению труда, углубляется за
счет выявления отношений между производительной дея­
тельностью (трудом, глобальным в качестве социального
труда, и одновременно дробным, разделенным) и главным
его продуктом и в то же время орудием — пространством.
«Реальность» пространства как природной субстанции
и его «ирреальность» как транспарентности взаимно унич­
тожаются. Пространство предстает «реальностью» постоль­
ку, поскольку является средой накопления, роста, товара, 137
денег, капитала; но эта «реальность» утрачивает видимость
автономии и субстанциальности, когда анализ обращается
к ее генезису—к ее производству.
Остается один еще не заданный вопрос: каков в точ­
ности способ существования социальных отношений? Суб­
станциальный? Природный? Абстрактно-формальный?
Ответ на него позволяет дать изучение пространства: со­
циальные производственные отношения обладают со­
циальным существованием, так как обладают существо­
ванием пространственным; о н и проецируются в некое
пространство, о н и вписываются в него и его производят.
В противном случае о н и остаются « ч и с т о й » абстракцией,
то есть существуют только в репрезентациях и, как след­
ствие, в идеологии, иначе говоря, в словах, в пустословии,
в болтовне.
Что ж е касается самого пространства, продукта ка­
питалистического способа производства и одновременно
политико-экономического орудия буржуазии, то в нем об­
наруживаются противоречия. Диалектика отделяется от
времени и получает воплощение; она непредсказуемым об­
разом действует, творит в пространстве. Пространственные
противоречия, не отменяя противоречий, обусловленных
историческим временем, отделяются от истории и перено­
сят старые противоречия на новый, мировой и симультан­
ный уровень; одни из н и х стираются, другие углубляют­
ся, а все противоречивое целое приобретает новый смысл
и обозначает «нечто иное»: иной способ производства.
о
m
U
I
cd
Ω.
II. 1 0 о
о
о.
с
О том, каким образом время вписано в пространство, то есть <υ
о
о временном процессе, который порождает (производит) I
пространственность применительно к телам, обществу, кос­ cd
мосу или миру, сказано не все, далеко не все.
От философии нам достались лишь весьма скудные Q
схемы. Мир — череда неясных событий, происходящих во :=
мраке. Космос — ясная, светлая симультанность. Учение Ге­
раклита: всеобщий, вечно обновляющийся поток уносит
«все сущее», а любое постоянство—лишь видимость. Эле-
аты: только устойчивость образует «реальность» и делает
ее умопостигаемой, поэтому любое становление — только
видимость. Отсюда абсолютная первичность либо разли­
чия (новизна, вечная и постоянная новизна, трагедия), либо
повторения (все всегда и везде уже сказано, комедия). Для
одних пространство — это вырождение, покинутость, вы­
падение из времени, выпадающего из (вечного) Бытия. Про- 138
странство, собрание предметов, разъединяет, рассеивает,
разделяет, обнимает собой конечное и скрывает саму конеч­
ность. Для других, напротив, пространство есть колыбель,
место рождения, среда коммуникаций и обменов между
природой и обществом. А значит, всегда плодотворно в сво­
их конфликтах и/или согласиях.
Не может ли схема времени и пространства, до сих
пор еще малоизученная, быть следующей: время с само­
го его зачатка (а следовательно, с некоего относительного
истока) реализуется в пространстве, пусть эта реализация
и сопряжена с трудностями и иногда прекращается, делает
передышки и паузы; в такие моменты процесс возвращается
к первоначалу, заложенному в нем, прибежищу и источни­
ку; затем оно вновь устремляется вперед, пока не иссякнет?
Поскольку существует «feed-back», она введет в действие
не современную систему, но синхронизацию с диахрониче­
ским целым, которое не исчезает ни в одном живом «суще­
стве». Источник, резерв восходят к первоначалу.

Ü.11

По поводу отношений между языком и пространством вы­


сказывалось уже немало суждений. Не доказано, что невер­
бальные знаковые системы можно описать с помощью тех же
понятий и категорий, что и системы вербальные; возможно,
это даже не системы: их элементы и моменты связаны между
собой скорее отношениями примыкания или подобия, чем
системной когерентности. Однако вопрос этот не решен. Как
и в речи, различные части данного пространства соединены
друг с другом: включают или исключают друг друга. В языке,
как и в пространстве, есть «до» и «после», но настоящий мо­
мент господствует и над прошлым, и над будущим.
Итак, можно поставить следующие вполне коррект­
ные вопросы: «Обладают ли значениями пространства,
оформленные благодаря социально-практической дея­
тельности,—пейзажи, памятники, постройки? Может ли
пространство, занимаемое одной социальной группой или
несколькими группами, считаться сообщением? Следу­
ет ли понимать произведение (архитектурное или урбани­
стическое) как примечательный случай средства массовой
информации? Может ли социальное пространство быть ос­
мыслено как язык, как речь, относящаяся к определенной
практике — чтению-письму?»
На первый вопрос следует ответить: «Да». Это ясно.
Второй вопрос требует двоякого ответа: «И да и нет». Лю­
бое пространство содержит в себе сообщение; но сводится 139
ли оно к этому сообщению? Не предполагает ли оно чего-то
иного, нежели речь, иных функций, форм, структур? Это
надо будет тщательно изучить. Что же до третьего вопроса,
то ответ на него предполагает весьма существенные оговор­
ки, которые мы ниже рассмотрим подробнее.
Знание языка и знаковых систем (вербальных и не­
вербальных), бесспорно, не будет лишним при изучении
пространства. Раньше каждый фрагмент или элемент про­
странства рассматривался преимущественно по отдельности,
в своей связи с прошлым, то есть этимологически. Сегодня
изучают ансамбли, конфигурации и текстуры. Причем за
счет предельного формализма, фетишизируя когерентность
в науке и связность в практике: за счет логологии.
Некоторые даже утверждают, что речь и мысль не
«хотят» высказать ничего, кроме самих себя. Что приво­
дит нас не к истине, но к наличию «смысла», «текстуально­
го», и только «текстуального» труда. Но здесь вмешивается
теория пространства. Любой язык пребывает в простран­
стве. Любой дискурс говорит нечто о пространстве (тех или
иных местах или совокупностях мест); любой дискурс гово­
рит о пространстве. Следует различать дискурс в простран­
стве, дискурс о пространстве и дискурс пространства. Ина­
че говоря, язык и пространство связаны более или менее
неизученными отношениями. Скорее всего, истинного про­
странства (в отличие от того, что утверждала классическая
философия и что утверждает ее продолжательница, эпи­
стемология, со своим понятием «научности»). Но, вне вся­
кого сомнения, существует истина пространства, которая 0
включает в себя развивающуюся критическую теорию, но S
не сводится к ней. Человеческие существа (зачем говорить л
«человек»?) не могут быть изъяты в пространстве и из про- н
странства, не позволяют себя из него исключить. g.
Дискурс без того, что он замечает применительно Jj;
к пространству, — всего лишь тщета, болтовня. Аналогию §
между теорией пространства (его производства) и теорией |
языка (его производства) можно помыслить лишь в опреде- ^
ленных рамках. Теория пространства описывает и анализи- Q
рует различные текстуры. Как мы увидим, прямое (прямая :=
линия) и кривое (кривая линия), сетка квадратов (шахмат­
ная доска) и концентрические круги (центр/периферия)
суть скорее формы и структуры, нежели текстуры. Про­
изводство пространства завладевает этими структурами
и включает их в разнообразные множества (текстуры). Сло­
во текстуры подразумевает смысл, но для кого? Для любого
«читателя»? Нет. Для того, кто живет и действует в рассма­
триваемом пространстве, для телесного «субъекта», ино­
гда «коллективного». Для такого «субъекта» расположение
форм и структур отвечает функциям целого. Пробелы (от­
сутствия-присутствия), поля, а значит, сети и пролеты име­
ют переживаемый смысл, который мы должны, не нарушив,
вывести в область осознанного.
Попробуем довести наш опрос до конца. На сегод­
няшний день во Франции и в других странах в спорах раз­
личных школ сплетаются и противостоят друг другу две
философии и две теории языка:
а) С точки зрения первого направления ни один знак
не существует изолированно; следовательно, важнее все­
го взаимосвязь и сцепление знаков; только в конкатена­
ции и благодаря ей знак обладает значением. Знак высится
в центре каждой науки и даже научной теории (семиоло­
гии, семиотики). Язык, носитель познания, оставляет место
познанию языка, абсолютному знанию. «Субъект» (неиз­
вестный или неузнанный) языка обретает свою достовер­
ность лишь в качестве субъекта знания, через познание
языка как такового.
Таким образом, познание выдвигает на передний
план методическое изучение знаковых цепочек. Отталкива­
ясь от знаков языка, оно распространится на все, что несет
значения и смыслы: изображения, звуки и пр. Знание вы­
страивает ментальное пространство, в котором и помеща­
ется, не делая, по существу, различий между сочленениями
знаков, слов, предметов, понятий. Тем самым лингвистика
создает некую ауру достоверности, которая постепенно за­
нимает и завоевывает все новые территории. В ней заложе­
на квинтэссенция знания, принцип абсолютного знания;
она указывает порядок присоединения этих территорий. То
есть знание покоится на прочном фундаменте, к которому
добавляются последовательные расширения — эпистемоло­
гия (чей предмет на самом деле состоит в уже полученном
знании и языке этого знания), семиология (занимающаяся
системой невербальных символов и т.д.). В такой перспек­
тиве языком является все: музыка, живопись, архитектура.
Пространство, сведенное к знакам, к знаковым множествам,
входит в сферу знания. А постепенно — и все предметы
в пространстве!
Теория знаков сближается с теорией множеств, а че­
рез нее — с логикой, то есть с «чистыми» отношениями,
такими как коммутативность, переходность, дистрибу­
тивность (или их логическим отрицанием). Любая мен­
тальная и социальная связь сводится к формальному
отношению типа: А относится к В как В к С. Чистая фор­
мализация становится (пустым) центром, вокруг кото­
рого выстраивается вся сумма знания, дискурса, филосо­
фии и науки, чувственного и интеллигибельного, времени
и пространства, «теоретической практики» и практики
социальной. 141
Нужно ли подробно описывать успехи этого направ­
ления во Франции (в англосаксонских странах она счи­
тается эрзацем логической эмпирики)? Чем обусловлены
его успехи? Тем, что оно выводит определенный тип зна­
ния, а значит, университетского образования в ту цен­
тральную точку, откуда, как считается, можно господство­
вать над всем социальным пространством. И тем, что оно
в конечном счете спасает от краха декартов Логос — евро­
пейский, европоцентричный,— в момент, ког- *
Да ОН О п о р о ч е н , шатаеТСЯ И П о д в е р г а е т с я у т р о - «ведь я так высоко не ставлю
З а м СО в с е х СТОрОН, к а к и з н у т р и , т а к И с н а р у ж и , слова» (пер. Б.Л. Пастернака).
Лингвистика со всеми своими расширениями
тем самым (кто этого не знает?) обретает статус науки наутс,
компенсируя очередной провал в очередной точке — в по­
литической экономии, истории, социологии. Иронично,
что такая лингвистика, полагая, будто утвердила главное
ядро знания, догматическим образом сделала этим ядром
пробел, пустоту, окруженную лишь метаязыком, логоло-
гией, болтовней о дискурсе — или молчанием. (Научная)
предусмотрительность не позволяет дерзко перешагивать
грань, отделяющую известное от неизвестного (эпистемоло­
гический разрыв). При редукции переживание, запретный
плод, ускользает или исчезает: вокруг крепости знания ца­
рит молчание.
b) «Ich kann das Wort so hoch unmöglich schätzen»* («Фа­
уст», V, 1226). Нельзя возносить на такую высоту язык, глагол,
слово! Слово никогда не спасало и не может спасти мир.
В рамках второго направления изучение знака об- о
m
нажает нечто ужасное. Застывший, замороженный, устра­
шающе абстрактный, знак несет смерть, букву, слово, изо- «
бражение, звук. Самая его важность демонстрирует тесную α.
связь между словом и смертью, между человеческим созна- §.
нием и смертоносными актами: уничтожением, убийством, ^
самоубийством. Всякий знак — дурной знак, угроза, ору- §
жие. Этим объясняется криптический характер знаков: они §
таились в глубинах пещер, владений колдунов (Ласко, со- ^
гласно Ж. Батаю). Знаки и изображения незримого угрожа- о
ют зримому. Знаки состояли на службе вместе с оружием .=
и наряду с оружием. На службе кому и чему? Воле к власти.
Власть идет рука об руку с письмом. Что они такое? Двой­
ники вещей. Они наделяются свойствами вещей, считают­
ся вещами, волнуют — и порождают фрустрации и неврозы.
Эти двойники разрушают «живые существа», позволяют
разбить их, уничтожить, а значит, переделать по-новому,
иначе. Следовательно, продолжением власти знака явля­
ется власть знания над природой и власть над людьми; эта
способность к действию несет в себе «страшную власть не­
гативности», пользуясь выражением Гегеля. По сравнению 142
с означаемым, вещью или «живым существом», имеющим
место или возможным, знак отличается повторяющимся
характером, поскольку дублирует их репрезентацией; меж­
ду ними существует завораживающее различие, обманчи­
вая пропасть: перешагнуть ее с виду легко, и тому, кто вла­
деет словами, кажется, будто он владеет вещами. Он ими
и владеет до какого-то предела —ужасного предела. Знак,
пустой и тем не менее действующий след, обладает разру­
шительной силой: в нем заключена сила аб- 22
СТракЦИИ, а З н а ч и т , СИЛа, с п о с о б н а я с о з д а в а т ь Lefebvre H. Le Langage et la
ИНОЙ М и р (ОТЛИЧНЫЙ ОТ п е р в о н а ч а л ь н о й п р и - Société. Paris: Gallimard, 1966.
р 84 s q
роды). Такова тайна Логоса, фундамента лю- - ·
б о й СИЛЫ И ЛЮбоЙ в л а с т и ; ОТСЮДа - ПОДЪеМ См процитированный
В Е в р о п е науКИ И ТеХНИКИ, п р о м ы ш л е н н о с т и выше фрагмент 1873 года
И империализма. (Nietzsche F. Le livre du
Пространствоимееттотжесмертонос- g ^ 2 £ 2 £ . Ä S *
ный характер: пространственность, место ком- р. 170 sq.).
муникации знаками, место разграничений,
среда запретов, определяется также биением смерти, неот­
делимой от жизни, которая размножается, лишь вступая
в конфликт с самой собой, самоуничтожаясь.
Пессимистический взгляд на знак восходит к про­
шлому. Его можно найти у Гегеля22, у которого негатив­
ность компенсируемая в дальнейшем позитивностью зна­
ния. В более заостренном, более законченном виде он
присутствует у Ницше, поэта-филолога и философа, вернее,
метафилософа23. Для Ницше язык как таковой носит ско­
рее не метафорический, а анафорический характер. Он всег­
да стремится по ту сторону здесь и сейчас, к запредельному,
а главное, к гипервизуализации, которая, в свою очередь, его
убивает. По ту и по эту сторону знания находится тело и те­
лесные акты — страдание, желание, наслаждение. В чем со­
стоит поэзия, согласно поэту Ницше? В метаморфозе зна­
ков. Поэт в ходе борьбы, превозмогающей противостояние
труда и игры, вырывает слова у смерти. В сцеплении знаков
он заменяет смерть жизнью, расшифровывая знаки в этом
направлении. Борьба не менее ужасна, чем ловушка, зыбу­
чий песок, на котором она разворачивается. К счастью, поэт
получает помощь и поддержку: те же попытки, отмеченные
тоской и страхом и вознагражденные минутами несравнен­
ного наслаждения, предпринимают и музыкант, и танцов­
щик, и актер.
Здесь сразу—и весьма кстати — вспоминается оппози­
ция поэзии, утверждающей жизнь («Фауст» Гете, «Зарату-
стра»), и поэзии смерти (Рильке, Малларме)24.
Обе тенденции в теории (философии) языка ред­
ко проявляются в чистом виде. Большинство теоретиков
во Франции пытались найти компромисс между ними. Ис- 143
ключения — Ж. Батай и Α. Αρτο. Основанием для этого весь­
ма распространенного эклектизма послужил психоанализ.
Переход от дискурса-знания к знанию о дискурсе происхо­
дит без трагедии, без кровавого разрыва. В знание о дискур­
се легко включают и сказанное, и несказанное, и запретное,
понимая их как сущность и смысл переживания. Так зна­
ние о дискурсе захватывает дискурс социальный. Этапа­
ми этого расширения становятся пульсация смерти, запре­
ты (в частности, запрет на инцест), кастрация 24
и объективация Фаллического, проецирова- см.: Bianchot м. L'espace
НИе ГОЛОСа н а ПИСЬМО. К О б л а с т и Семиотики ОТ- littéraire. Paris: Gallimard, 1970.
25
носятся пульсации (смерти и жизни), тогда
J г
См.: Kristeva J. Langage, sens,
Как СИМВОЛИКа И с е м а н т и к а СВЯЗаны СО З н а к а - poésie. Thèse de doctorat. 1973,
ми как таковыми 25 . Пространство представле- где подчеркивается различие
НО В м е с т е С ЯЗЫКОМ И В ЯЗЫКе, НИКаКОГО ИНОГО между семиотическим (пуль-
способа изучения для „его не существует. Как ^ Ζ ] ^ Ζ ^ = -
И ДИСКурС, п р о с т р а н с т в о , Н а с е л е н н о е З н а к а м и Ной системой). Автор заходит
И З н а ч е н и я м и , н е я в н ы й перекреСТОК ДИСКур- в этом направлении дальше,
чем А_р ж Лакан в своих <<3а
сов, содержащее, гомологичное своему содер- - "
г J г
j „ „ писях». Лучше всего на обеих
жимому, состоит из функции, сочленении, сце- досках играет Ролан Барт во
ПЛеНИЙ. З н а к и н е о б х о д и м ы И СаМОДОСТаТОЧНЫ, всех своих сочинениях. В «Игре
в
И б о СИСТема В е р б а л ь н ы х З н а к о в ( д а ю щ а я м е с т о бисер» проблема поставле-
\ е> на очень остро, но не получает
письму) включает в себя самую суть сочлене- решения
ний, в том числе и пространственных. Но ком­
промисс, приносящий пространство в жертву, подносящий
его, словно дар, философии языка, не выдерживает крити­
ки. В пространстве происходят процессы означивания (практи­
ка означивания), которые не сводятся ни к повседневному о
дискурсу, ни к литературному языку (к текстам). Если зна- ?.
Q
ки как орудия смерти обретают трансцендентность в поэзии яО
(как говорил и старался делать Ницше), то в пространстве Q.
ставления о знакепостоянно
они как таковые невозможно примиритьсебя.
преодолевают в эклектике,
Два пред-ща- ^
дящей одновременно и «чистое» знание, и нечистую по- §
эзию. Вместо того чтобы делать ставку на двойственность, g
нужно показать противоречие и разрешить его, вернее, по- §
казать, что его разрешает пространство. Энергия, которую о
живые тела источают в пространстве, постоянно выходит за :=
пределы пульсаций жизни и смерти и согласует их. В соци­
альном пространстве и благодаря ему проявляются удоволь­
ствие и боль, плохо различимые в природе. Продукты и тем
более произведения предназначены для удовольствия (после
труда, то есть смеси болезненных усилий и творческой радо­
сти). Есть пространства, которые говорят о непреодолимой
разлуке (могилы, кладбища), но существуют и пространства
встречи и наслаждения. И не только поэт сражается с хо­
лодностью слов и отказывается попадать в ловушки знаков:
в еще большей мере этим занят архитектор, имеющий в сво­
ем распоряжении материалы, аналогичные знакам (кирпич,
дерево, сталь, бетон), и инструментарий, аналогичный «опе­
рациям», которые связывают знаки между собой, соединяют
их и наделяют значениями (своды, арки, столбы и колонны,
отверстия и ограждения, строительные операции, конъюнк­
ция и дизъюнкция этих элементов). Именно так архитек­
турный гений создал пространства сладострастия (Альгам­
бра в Гренаде), созерцания и мудрости (кельи), силы (замки
и т.д.), повышенного восприятия (японский сад). Архитек­
турный гений производит пространства, полные смысла
и поначалу ускользающие от смерти: долговечные, сияющие,
наделенные специфическим локальным временем. Архи­
тектура производит живые тела с их отличительными чер­
тами: присутствие тела, то, что его одушевляет, невозможно
ни увидеть, ни прочесть как таковое, ни выразить в дискур­
се. Жизнь воспроизводится в том, кто пользуется простран­
ством, в его переживании-, туристу достается лишь тень этого
переживания, а зритель является лишь его призраком.
Понятие пространства, связанное таким образом с со­
циальной практикой—одновременно пространственной
и обладающей значением,—обретает весь свой масштаб.
Пространство смыкается с материальным производством —
имущества, вещей, предметов обмена, таких как одежда, ме­
бель, (жилые) дома, — продиктованным необходимостью.
Оно смыкается также с процессом производства, рассматри­
ваемым на более высоком уровне, то есть с результатом на­
копленных знаний, где труд проникнут эксперименталь­
ной, творящей материю наукой. Наконец, оно смыкается
с самым свободным творческим процессом — процессом оз­
начивания, возвещающим «царство свободы» и в принципе
предназначенным для развертывания в этом царстве, кото­
рое настает в тот момент, когда прекращается труд, про­
диктованный слепыми сиюминутными потребностями,
иначе говоря, когда начинается процесс сотворения про­
изведений, смыслов и наслаждения (также разнообразных,
ибо созерцание, например, тоже является наслаждением,
а наслаждение, включающее в себя секс, не сводится лишь
к сексуальному удовольствию).
Рассмотрим теперь главный текст Ницше о язы­
ке (написанный в 1873 году). Ницше, философ и истин­
ный филолог, друг языка, ибо он понимает его как поэт, вы­
двигает на первый план понятия, ставшие к тому моменту
классическими, а позднее получившие широкое распро­
странение: метафору и метонимию. Для современной шко­
лы, опирающейся на Соссюра, эти риторические фигуры —
метафора и метонимия — выходят за рамки первичного
языка или, если угодно, за рамки дискурса первого уровня.
Таков смысл греческого слова «meta». Метафора и метони- 145
мия являются частью метаязыка, языка второй степени.
В ницшеанской мысли (которая сегодня выглядит со­
вершенно иначе, чем в начале века) слово «meta» имеет ко­
ренной смысл. Метафора и метонимия проявляются уже
у истоков языка. Слова настолько уже метафоричны и ме­
тонимичны, насколько они являются словами, причем все
слова, а не только понятия, как полагает С. Кофман в сво­
ей книге «Метафора у Ницше» 26 . Они выходят за грани­
цы непосредственного, чувственного, то есть за 26
рамки хаоса в п е ч а т л е н и й И в о з б у ж д е н и й . За- Kofman S. La Métaphore
МеНИТЬ ЭТОТ ХаОС обраЗОМ, ЗВУКОВОЙ р е п р е з е н - nietzschéenne. Paris: Payot, 1972.
27
тацией, словом, а затем понятием — значит k. L _
- ^ Nietzsche F. Op. cit. P. 179 [Ниц-
преобразовать его. Владея словами языка, мы ше ф о б истине и лжи во
владеем лишь метафорами вещей27. Понятие вненравственном смысле /
0н ж е П о л н соб
рождается из отождествления нетождествен- · · Р· соч-: в 1зт·
ного: из метонимии. Что такое язык, который ^Й^Гс.ТзТ^83'
считают орудием правдивости и вместилищем 28
накопленных истин? «Движущаяся толпа ме- 'bid. Р. 185 (Там же. с. 435]·
29
тафор,
т г
метонимий, антропоморфизмов,—ко-
г
,_._, ^ Ί
„ Ibid. [Там же].
роче, сумма человеческих отношении, которые
были возвышены, перенесены и украшены поэзией и ри­
торикой и после долгого употребления кажутся людям ка­
ноническими и обязательными» 28 . Выражаясь по-совре­
менному, естественный язык важнее речевой деятельности
вообще, дискурса вообще; а речь — более творческая, чем си­
стема языка и тем более письмо и чтение. Язык и устная
речь изобретают; они возвращают жизнь знакам и поняти­
ям, стертым, словно старые монеты. Но что же изобрета- о
ют, что вызывают, что передают и выдают «фигуры» — ме­
тафоры, метонимии, метаморфозы? Неужели реальность
основана на воображаемом, а этот мир создан богом-поэ­
том, богом-танцовщиком? Нет. По крайней мере, в области
социального. «Пирамида», то есть мир каст и классов, мир ш
законов и привилегий, иерархий и принуждения, «сопер- §
ничает с видимым миром непосредственных впечатлений, §
являясь более прочным, общим, более знакомым и более че- §
ловеческим и поэтому—правящим и повелевающим» 29 . Q
Общество — это пространство и архитектура понятий, форм :=
и законов, чья абстрактная истина навязана реальности чув­
ственной и телесной, реальности намерений и желаний.
Во всем своем философском (метафилософском)
и поэтическом творчестве Ницше не раз подчеркивает, что
в метафорах и метонимиях, основе абстрактной мысли,
преобладает визуальный характер: идея, видение, ясность,
свет и темнота; покров, перспектива, глаз и взор разума,
солнце Интеллигибельного и т.д. Таково одно из вели­
ких «открытий» (еще одна визуальная метафора) Ницше.
В ходе исторического времени визуальное берет верх над 146
элементами мысли и поступков, берущих начало в других
органах чувств (слухе в словах «вслушиваться», «внимать»
и т.д.; руке и намеренном действии в глаголах «уловить»,
«схватить» и т.д.). Визуальное возобладало и поглоти­
ло все остальные чувства, почти полностью вобрав в себя
обоняние, вкус, осязание. И пол. И желание (превращенное
в Sehnsucht). Тем самым становится более четким анафори­
ческий характер языка, вбирающего в себя метафорическое
и метонимическое.
Из этого можно сделать следующий вывод:
a) Метафора и метонимия не являются риторическими
фигурами изначально. Они ими становятся. В принципе,
это акты, действия. В чем состоят эти акты? В расшифровке,
в самом точном значении слова: они извлекают из глу­
бин не то, что там есть, но то, что способно высказать себя,
из чего сложится фигура,—язык. Любая речевая, языковая,
дискурсивная деятельность выходят, вытекают, образуют­
ся из этого источника. Следовало бы говорить: метафориза-
ция, метонимизация. На основе чего? Тела, претерпевшего
метаморфозу. Стремятся ли репрезентации простран­
ства и пространства репрезентации — постольку-посколь-
ку они используют «фигуры» — натурализовать простран­
ственное? Нет, не только. Еще они стремятся распылить
его, растворить в ясной (оптической и геометрической)
транспарентности.
b) Метафора и метонимия смещают, то есть перелагают
или переносят. По ту сторону тела, по ту сторону впечатле­
ний и эмоций, жизни и чувственного, удовольствия и боли,
существует сфера отдельных друг от друга, но связанных
единиц, знаков и слов: абстракции. Знак определяется мета-
форизацией и метонимизацией. Это близкое потустороннее
рождает иллюзию далекого. Фигуры многое выражают, но
еще больше теряют и предают забвению; они отделяют, вы­
водят за скобки.
c) У метафорического и метонимического есть (возмож­
но) своя логика, потому что эти «фигуры» порождают фор­
му—форму связного, артикулированного, близкого к логи­
ческой форме дискурса; а главное, потому, что благодаря им
над стихийной жизнью возникает ментальная и социаль­
ная архитектура. В дискурсе (как и в восприятии общества
и пространства) постоянно происходит либо переход от од­
ного слова к другому, либо переход от части к целому.
d) Этот весьма обширный процесс предполагает множе­
ство связей: с разумом, с Логосом, логикой, рассуждениями
методом аналогии и методом дедукции, с одной стороны,
и с социальными структурами, в свою очередь, связанными
со структурами политическими, то есть с властью,—с дру­
гой. Что влечет за собой всевозрастающее господство зре- 147
ния, видимого, читабельного (текста и письма). Можно
проанализировать и показать сложные пространственные
отношения между этими словами, формами, функциями
и структурами.
Следовательно, если существует фетишизм (визуально­
го, интеллигибельного, абстрактного пространства) и непрео­
долимое влечение {к пространству утраченной и/или обретен­
ной природы, к пространству религиозного и политического
абсолюта, к пространствам сладострастия или смерти), то
теория может проследить их генезис: производство.

iL 12
Что затемняет понятие производства применительно к про­
странству? Отвлечемся пока от языков абсолютного зна­
ния и неодогматизма —эпистемологического поля или
«фундамента», пространства эпистемы и т.д. Вряд ли
стоит показывать здесь еще раз, что они сводят социаль­
ное к ментальному, практику к интеллектуальному, а од­
новременно прикрывают распространение частной соб­
ственности на сферу знания. Некоторые репрезентации,
маскирующие концепт производства, восходят к семиоло­
гии — в частности, идея о том, что социальное простран­
ство есть результат простой разметки пространства при­
родного: результат следа. Собственно, эти репрезентации,
используемые семиологами (метка и разметка, след), при- о
надлежат не только им. В частности, ими пользовались ан- £
тропологи. Но семиология делает акцент на смысле: метка 5
несет значение, входит в некую систему, подлежит коди- к
рованию-декодированию. Пространство размечено либо g.
физически (животные используют запахи, человеческие Jj;
общества — визуальные или звуковые приемы), либо аб- §
страктно (с помощью дискурса, знаков). Такое простран- ς
ство обретает символическую ценность. Символ всегда §
предполагает аффективную насыщенность, эмоциональ- о
ную нагрузку (страх, притяжение), которая, так сказать, :=
вложена в данный локус и становится «репрезентаци­
ей» для тех, кто от этого особого локуса удаляется. На са­
мом деле практика (в начале сельско-пастушеской жиз­
ни) и символика неразделимы. Их значительно позднее
выявляет анализ. Если он их разделяет, то «физический»
символ становится непонятным, а вместе с ним и практи­
ка—практика не абстрактного общества. Можно ли гово­
рить о производстве пространства, если существует только
разметка, символизация? Еще нет, хотя живые, подвижные
и активные тела таким образом расширяют свое восприя- 148
тие и освоение пространства подобно тому, как паук ткет
паутину. Если производство и есть, и постольку, поскольку
оно есть, оно долгое время ограничено метками, знаками,
символами; они не изменяют отмеченной ими материи.
Мать-Земля, колыбель, возделанное поле-лоно, могила —
остается Землей.
Но эти действия (локализация с помощью меток, вех
и сигналов) характерны лишь для начальных этапов орга­
низованного общества. В те времена разме- 30
ЧаЮТСЯ М а р ш р у т ы ОХОТНИКОВ И р ы б а к о в , СТаД, см. статьи Ролана Барта
а «ТОПОСЫ» ( к о т о р ы е ПОЗДНее п р е в р а щ а ю т с я (Architecture d'aujourd'hui. 1967.
NQ 132:197 NQ153
в места, имеющие название), если не хватает °- ^·
природных указателей (дерева, куста), обозна­
чают камнями или пирамидами из камней. Тогда по при­
родным пространствам просто передвигаются. Социальный
труд их почти не меняет. Еще позже маркировка и сим­
волизация превращаются в индивидуальные или игровые
приемы: ребенок обозначает границы своего уголка, шутя
оставляет след на своем пути.
Эта репрезентация порождает дополняющую ее об­
ратную репрезентацию: «изготовленное» пространство бу­
дет только результатом денатурализации, изъятия приро­
ды из объективного пространства, именуемого природным.
Под воздействием чего? Разумеется, науки и техники, то
есть абстракции. Но подобная репрезентация, не учитывая
разнообразия социальных пространств, их исторического
генезиса, сводит их путем редукции к одной общей характе­
ристике, то есть к абстрактности (действительно присущей
любому действию, в котором присутствует знание).
Семиология вводит идею, что пространство относит­
ся к сфере чтения, а значит, определенной практики — чте­
ния-письма. Поскольку пространство является населенным,
жилым, оно содержит определенный дискурс, язык 30 .
Читать пространство? И да и нет. Да: ибо «читатель»
дешифрует, декодирует. «Говорящий» выражает в дис­
курсе свои передвижения. И все-таки — нет. Социальное
пространство никогда не бывает чистым листом, на кото­
ром написаны (кем?) сообщения. Пространство природное
и пространство городское перегружены. В них все — черно­
вик и путаница. Знаки? Скорее указатели, множество пере­
секающихся предписаний. Если где и есть текст, след, пись­
мо, то в контексте правил, интенций, порядков, в смысле
социального беспорядка и порядка. Является ли простран­
ство значащим? Безусловно. Что оно означает? То, что надо
или не надо делать. Эти предписания отсылают к вла­
сти. Но сообщение власти всегда невнятно и путано, при­
чем намеренно. Оно скрыто. Пространство говорит не все.
Оно говорит главным образом о запретном (интердикции). 149
Его способ существования, его практическая «реальность»
(включающая и его форму) коренным образом отличается
от реальности (здесь-бытия) писаного объекта, книги. Оно —
результат и причина, производящий продукт, а также став­
ка в игре, средоточие проектов и действий, введенных в игру
этими действиями (стратегиями), а значит, предмет пари
о будущем: эти пари высказаны, но всегда не до конца.
Существует ли код пространства? Да, их несколько.
Что семиолога не путает. Он выстроит последовательные
уровни интерпретации и определит наличие остатка, ко­
торый способен подорвать всю расшифровку. Хорошо. Но
указатель — это не знак. Указатель — это действие, разво­
рачивающееся в данном пространстве и предписанное им
в результате некоего выбора, впрочем ограниченного: про­
странство упорядочивает, потому что предполагает порядок,
а значит, беспорядок. Как «сцена» предполагает обсценное.
Интерпретация идет уже потом, в нагрузку. Пространство
отдает приказы телу; оно предписывает или запрещает же­
сты, маршруты и пути. Для того оно и произведено; в этом
его смысл и конечная цель. Чтение — всего лишь не самая
осмысленная изнанка послушания (на личностном уровне),
самого по себе слепого, спонтанного, переживаемого, и слегка
избыточная награда за него.
Таким образом, если в знании чтение пространства —
насколько такое чтение возможно — стоит на первом месте,
то в генезисе оно стоит на последнем. «Чтение простран­
ства» романских церквей и их окрестностей (поселений
или монастырей) никоим образом не позволяет понять или о
предвидеть пространства церквей, именуемых готическими S
(со всеми их условиями и предпосылками: городами, рево- 5
люцией коммун, активностью цехов и т. д.). Это простран- н
ство, прежде чем быть прочитанным, было сначала произве- g_
дено (и произведено не для того, чтобы быть прочитанным ^
и узнанным, а чтобы быть пережитым телесными, живы- §
ми людьми в их городском контексте). Иначе говоря, чте- ^
ние идет после производства, кроме тех особых случаев, *
когда пространство произведено специально для того, что- Q
бы быть прочитанным. Встает вопрос, насколько читабель- :=
ность является критерием. Судя по всему, пространство,
рожденное (произведенное) для чтения,—самое обманчи­
вое, самое поддельное из всех пространств. Графический
эффект читабельности скрывает стратегические намерения
и действия. Это не более чем оптический эффект. Мону­
ментальность всегда заставляет прочесть нечто очевидное;
она говорит, чего хочет, но гораздо больше утаивает. По­
литический, военный, в пределе — фашистский монумент
скрывает под знаками и поверхностями, якобы выража­
ющими волю и мысль коллектива, волю к власти и произ- 150
вол власти. Его знаки заслоняют одновременно и возмож­
ное, и время.
Еще Витрувий, а в более близкую эпоху—его по­
следователь Лабруст (умерший в 1875 году) говорил, что
архитектурная форма должна соответствовать функ­
ции. На протяжении веков понятие соответствия сужа­
лось и уточнялось. С недавнего времени «соответствие»
является синонимом «читабельности» 31 . Архитектор хо­
чет выстроить пространство, которое облада-
е т З н а ч е н и е м И ф о р м а КОТОРОГО СООТНОСИТ- См.: Fincks Ch. Archi. 2000. New
СЯ С ф у н к ц и е й к а к о з н а ч а ю щ е е С о з н а ч а е м ы м : York: Prager Paperbacks, 1971.
форма выражает функцию, заявляет о ней. Go- р 115
гласно этому принципу, которым руководствуется боль­
шинство «дизайнеров», окружающую среду можно за­
полнить, населить знаками: тем самым пространство
будет присвоено, ибо читабельно, то есть «правдоподоб­
но» связано с обществом в целом. Но непременное при­
сутствие функции в форме, то есть критерий читабель­
ности (читабельность как критерий), делает чтение, жест,
акт одноразовым. Отсюда скука, сопровождающая эту
формально-функциональную транспарентность. И вну­
тренняя, и внешняя дистанция отсутствует: в этой «окру­
жающей среде» без окружения нечего расшифровывать.
К тому же релевантные оппозиции, которые входят в код
пространства, созданного ради того, чтобы «быть» значи­
мым и читабельным, предельно просты и банальны. Они
сводятся к контрастам между горизонталями и вертика­
лями (причем скрывают надменное значение вертикалей).
Все эти контрасты якобы визуально насыщенны, но для не­
предвзятого взгляда, для идеального прохожего, обладают
лишь подобием насыщенности. Внешняя читабельность не
столько являет, сколько скрывает; а скрывает как раз то, чем
«является» это визуальное-читабельное, его ловушки,—то,
чем «является» вертикаль: высокомерие, волю к власти, вы­
ставленную напоказ военную и полицейскую вирильность,
фаллическое измерение, пространственный аналог муж­
ской грубой силы. В пространстве нет ничего само собой
разумеющегося, ибо оно складывается из действий (реаль­
ных или возможных), а не из состояния умов или более или
менее удачных рассказов. В произведенном пространстве
действия воспроизводят «смысл», даже если «мы» не от­
даем себе в этом отчета. Репрессивное пространство влечет
за собой репрессии и террор, даже если содержит множе­
ство показных знаков обратного (примирения, согласия,
радости).
В этой ситуации архитекторы даже выражают наме­
рение либо восстановить неоднозначность (запутанное со­
общение без прямой расшифровки), либо диверсифици- 151
ровать пространство. Что, по их мнению, соответствовало
бы либеральному, плюралистическому обществу32. Венту-
ри, архитектор и теоретик архитектуры, попытался прив­
нести в пространство диалектику. Он осмысляет его уже не
как пустую, нейтральную среду, занятую мертвыми объек­
тами; пространство для Вентури — это силовое поле, пол­
ное напряжений и искривлений. Удается ли ему выйти за
рамки функционализма и формализма, не сводится ли все
к формальным поправкам? Сегодня, в 1972 году*
В ЭТОМ ПОКа н е т у в е р е н н о с т и . Р и с о в а т ь н а ЖИ- см.: Venturi R. Complexity and
ЛЫХ ДОМах? Ж а л к и й К О М П е н с а т о р н Ы Й п р о д у к т Contradiction in Architecture.
New York: Museum of
вместо богатства «классических» произведе- Modern
Г
«,ττ Art, 1966.
нии! Что еще можно рисовать на поверхности
стен, выражая противоречия общества, если не граффити?
Если подтвердится, что «дизайн», чтение-письмо как прак­
тика, отношения означающего и означаемого, спроециро­
ванные на вещи как отношения формы и функции, имеют
одну сознательную или бессознательную цель — растворить
конфликты в транспарентности, актуальности без глубины,
в «чистой» поверхности, какой это будет парадокс!
Некоторые возразят: «Ваши аргументы тенденциоз­
ны; вы стараетесь реабилитировать означаемое, содержание
в противовес форме. Но все новаторы работают с формами;
они придумывают формы, работая с означающим: произво­
дят дискурс, если они писатели, и т. д. Архитекторы, заня­
тые содержанием, „пользователи", жильцы воспроизводят
устаревшие формы, не вносят ничего нового...»
Ответ: «Работа с означаемым, производство языка — о
это, несомненно, творческий путь. Но всегда ли дело об- S
стоит именно так и во всех ли областях? Разве в какой-то 5
момент формализм не истощается? И тогда разрушить фор- н
му, создать возможность для новаторства может только на- g.
полнение ее новым содержанием. Специалисты в обла- ^
сти гармонии изобрели большую музыкальную форму; но §
формальные открытия в гармонии, сделанные физиками §
и теоретиками музыки, такими как Рамо, не привели к ее ^
бурному развитию и использованию ее возможностей. Для Q
этого понадобились Моцарт, Бетховен. Что касается архи- :=
текторов, то строители дворцов работали с означающими
(означающими власти) и с их помощью, оставаясь в преде­
лах определенного типа монументальности и не преступая
эти пределы. И работали они не с текстами, а с текстурами
(пространства). Для изобретения новых форм потребо­
валось изменение в практике, а значит, диалектический
процесс „означающее-означаемое": формализм истоща­
ет некоторые означающие, и в сферу означающих бурно
вторгаются некоторые означаемые. Комбинаторика данно­
го набора элементов (знаков, а следовательно, означающих)
истощается быстрее, чем количество комбинаций. В самом
деле, во-первых, как только любая комбинаторика уже из­
вестна и признана как таковая, она становится неинтерес­
ной и никого больше не волнует; начинается пресыщение;
перемена включенных или исключенных комбинаций дела
не меняет. Во-вторых, работа над означающим и производ­
ство дискурса позволяют сообщению учитываться", только
если эта работа незаметна. Когда „объект" несет на себе сле­
ды труда, внимание читателя переносится на письмо и пи­
шущего. Читатель разделяет усталость производителя, и его
это довольно быстро отталкивает».
Предваряя дальнейшее, подчеркнем деструктивное
(ибо редуцирующее) воздействие видимого-читабельно­
го — абсолютного приоритета визуальности, который пред­
полагает приоритет чтения-письма. Визуальное простран­
ство возникает вместе с тягой к эффекту невесомости; ряд
теоретиков пресловутой архитектурной революции при­
писывают эту заслугу Ле Корбюзье, тогда как его предте­
чей был Брунеллески, а в более поздние времена — Бальтар,
а за ним Эйфель. Тяжесть, впечатление массивности, кото­
рое использовал архитектор в прошлом, исчезает. Объемы
в планах расчленяются и образуют произвольные сочета­
ния в соответствии с нормами архитектурной неопласти­
ки. Так называемая иконалогическая (знаки и символы) выра­
зительность в современности намеренно сводится к, если
можно так выразиться, поверхностным эффектам. Объемы
лишены всякой материальной консистенции. Архитектор
полагает, что обеспечивает социальную функцию (исполь­
зование) помещений — офисов, жилищ,—но перегородки,
лишенные всякой пространственной функции (которой об­
ладают несущие конструкции), и внутренность этого поме­
щения оказываются пустыми. Материалы больше не входят
в субстанцию стен, сводятся к некоей мембране, которая
лишь в малой мере материализует внешнее и внутреннее.
Что отнюдь не мешает «пользователям» возводить отноше­
ния внутреннего (близость, уют) и внешнего (окружающая
угроза) в нечто вроде фиктивного абсолюта; за неимени­
ем иных возможностей, они прибегают к знакам этой оп­
позиции, отдавая предпочтение знакам частной собствен­
ности. Но для архитектурной мысли, подчиненной модели
транспарентности, оболочка распадается. Пространство
распыляется на «иконологические» фигуры и ценности,
и каждая его частица обретает особость и ценность про­
сто-напросто благодаря краске или материалу (кирпи­
чу, мрамору и т.п.). Вместе с впечатлением тяжести исче­
зает и впечатление замкнутого пространства. Внутреннее
и внешнее сплавляются воедино в прозрачности — в нераз­
личимости, взаимозаменяемости. Парадокс этот тем более 153
удивителен, что он прикрывается релевантными оппози­
ц и я м и и структурами, отношением «внутреннее-внешнее»
и «означающее-означаемое». Визуальное пространство,
пространство транспарентности и читабельности, имеет не
только содержание, которое оно маскирует,—фаллическое
начало, (притязания на) вирильность. Оно является так­
же пространством репрессивным; в нем ничто не усколь­
зает от взора власти. Все непрозрачное, перегородки, даже
стены в упрощенном виде (раздвижные стеновые панели)
исчезают. Это ошибка; в современных рамках желательна
прямо обратная диспозиция: пространство частной ж и з ­
ни должно быть замкнутым и создавать впечатление закон­
ченного, то есть совершенного, тогда как пространство пу­
бличное должно быть открытым. Поступают же в точности
наоборот.

11.13
Социальное пространство, как и любая реальность, мето­
дологически и теоретически описывается с помощью трех
общих понятий: форма, структура, функция. Иначе гово­
ря, всякое социальное пространство может стать объектом
формального, структурного и функционального анализа.
Каждый из них привносит свой код, свой метод расшифров­
ки того, что на первый взгляд кажется недоступным.
Термины эти выглядят вполне понятными. На самом о
со
деле за ними тянется целый шлейф неясного, поскольку ни
один из них не свободен от полисемии.
Слово «форма» можно понимать в нескольких зна­
чениях—эстетическом, пластическом, абстрактном (логи­
ко-математическом) и т. д. Как правило, он предполагает
описание контуров, определение границ, оболочек, ареалов
или объемов. Именно в этом смысле он используется при
анализе пространства. Что приводит к некоторым затруд­
нениям. Формальное описание, претендующее на точность, о
может впоследствии оказаться идеологически тенденциоз- :=
ным, особенно если имеет имплицитную или эксплицит­
ную редукционистскую направленность. Это характерно
для формализма. Можно свести пространство к формальным
элементам — кривой или прямой линии или отношениям
«внешнее-внутреннее», «объем-поверхность». Из этих
формальных элементов в архитектуре, в живописи, в скуль­
птуре сложились настоящие системы — например, золо­
тое сечение, или ордена (дорический, ионический, ко­
ринфский), или модули (ритмы и пропорции) и т. д.
Изучение эстетических или «смысловых» эффектов
не имеет никакого права первенства. В методологическом
и теоретическом плане важно следующее:
а) Идея, что формы без функции и структуры не суще­
ствует. И наоборот. Формы, функции, структуры явлены,
как правило, в материальности, объединяющей и в то же
время разграничивающей их. Например, познание доста­
точно легко обнаруживает в данном организме его формы,
функции, внутренние структуры целого, живой «субстан­
ции»; но в результате этого тройного анализа всегда появ­
ляется некий остаток, на выявление и познание которого
нацелен анализ углубленный. Таков смысл древних фило­
софских категорий — бытие, природа, субстанция, материя.
В произведенном «объекте» это определяющее отношение
меняется; практическое действие (техника, труд), воздей­
ствуя на материалы, стремится сократить и подчинить себе
дистанцию между формой, функцией, структурой: в пре­
деле они непосредственно предполагают друг друга. В про­
изведениях искусства или предметах доиндустриального
периода — в том числе в мебели, зданиях, дворцах, памятни­
ках—эта тенденция проявляется лишь имплицитно; в со­
временную эпоху она доведена до предела. В «дизайне» ма­
териальность стремится раствориться в транспарентности,
в абсолютной «читабельности». Форма здесь — всего лишь
знак функции, а их максимально ясная, то есть легко произ­
водимая и воспроизводимая, связь создает структуру. За ис­
ключением тех (нередких) случаев, когда «дизайнер» и из­
готовитель забавы ради путают следы, закладывая в некую
(зачастую «классическую») форму функцию, не имеющую
к ней никакого отношения: кровать-шкаф, холодильник-
библиотека. Пресловутое отношение «означающего и оз­
начаемого» получает в этих предметах исключительное
применение (более узкое, чем допускается в догматической
семантике и семиологии). Зато с точки зрения социаль­
ных «реальностей» дистанция между формами, функция­
ми и структурами возрастает. Они разъединяются. Их связь
скрыта: они больше не поддаются дешифровке (декодиров-
ке), и «утаенное» берет верх над «читабельным», позволяя
последнему доминировать в сфере предметов. Разнообраз­
ные функции той или иной институции отличаются от
ее внешних форм и от ее явных, иногда прямо противопо­
ложных структур. Вспомним «правосудие», армию, поли­
цию!.. Иными словами, в так называемом «современном»
обществе пространство предметов и пространство инсти­
туций расходятся. В пределе в таком обществе бюрократия
объявляет себя «читабельной» и прозрачной, выставляет
себя таковой и, быть может, сама в это верит, тогда как она —
воплощение непрозрачности, она нечитабельна и не подда­
ется расшифровке. То же самое можно сказать и об аппара- 155
те (государственном и политическом).
Ь) Отношения между этими ключевыми термина­
ми и понятиями (форма, функция, структура) будут более
сложными, если мы рассматриваем формы с высоким уров­
нем абстракции (такие, как форма логическая), не подда­
ющиеся единому описанию и неотделимые от своего со­
держания. К ним, наряду с логической формой (тождество),
следует отнести обоюдность, рекуррентность, повторение
(итерацию), различие. Маркс, вслед за Адамом Смитом
и Рикардо, показал, каким образом и почему форма обме­
на, в ее связи с особыми функциями и структурами, при­
обрела господствующее значение для социальной практи­
ки. Форма социального пространства, а именно отношение
«центр-периферия», лишь недавно вошла в сферу осмысле­
ния форм. Что же касается формы города, то есть объедине­
ния, встречи, симультанности, то она, как удалось показать,
занимает место среди крупных форм — наряду с централи­
зацией, повторением, различием, рекуррентностью, обоюд­
ностью и т. д.
Такие почти «чистые» формы (в пределе форма, до­
стигая «чистоты», исчезает: например, в чистом тождестве
А = А) не могут обходиться без содержания. Процесс «фор­
ма-содержание» и отношения — всегда конкретные, — свя­
зывающие эти понятия, становятся предметом анализа, от­
носительно которого мы можем лишь повторить сказанное
выше: всякий анализ нацелен на остаток произведенной ра­
нее аналитической операции; неустранимое — глубины или
основа «присутствия» объекта — существует и будет суще- о
ствовать всегда. S
Между формами, близкими к чистоте, то есть к ис- 5
чезновению, и содержаниями имеются опосредующие н
элементы: например, пространственные формы, кривая g.
и изогнутые фигуры, прямая и прямые линии. Любой про- 5Ü
странственный механизм использует кривые и/или пря- §
мые, причем одни могут преобладать над другими. |
Формальные элементы, входящие в определенную §
текстуру, диверсифицируются. Они привносят в нее одно- <5
временно и повторяемость, и дифференциацию. Они скре- :=
пляют множество, делая возможным переход от части к це­
лому и обратно, соотнесение всех составных частей с целым.
Капители в римском клуатре различаются в рамках модели,
допускающей эти различия. Они разделяют пространство
и задают его ритм. Это функция означивающего дифференциа­
ла?*. Пространственный смысл и ценность полуциркульной
или стрельчатой арки, взятой в совокупности с поддержи­
вающими опорами и колоннами, меняется в зависимости
от того, используется ли эта арка в архитектуре византий­
ского или восточного типа, готической или ренессансной. 156
Арки в ансамбле определяют его «стиль», функционируя
одновременно и как повторы, и как дифференциалы. В му­
зыке то же самое можно сказать о теме и ее обработке в виде
фуги. Подобные эффекты «диегесиса», которые семиоло­
гии сближают с метонимией, присутствуют во всех обра­
ботках пространства и времени.
Заселение (занятие) пространства всегда происхо­
дит в соответствии с формами, поддающимися описанию
и анализу: дисперсия или концентрация, ярко 33
выраженные ИЛИ размытые направления. И на- см.: KristevaJ. Semiotikè.
Оборот, Объединение И к о н ц е н т р а ц и я как п р о - Paris, 1969. Р. 298 sq. Не следу-
ет п тать
странственные формы всегда реализуются с по- У «означивающий диф-
Г т г г J
. ференциал» с «семантическим
МОЩЬЮ ф о р м геометрических: ГОрОД Имеет дифференциалом» (Осгуд).
форму либо круга, либо четырехугольника (ра-
диально-концентрическую или разбитую на квадраты).
Содержание этих форм преобразует их. Прямоуголь­
ная форма встречается в римском военном лагере, в средне­
вековых бастидах, в испанском колониальном городе, в со­
временном американском городе. Но все эти городские
реальности настолько различны, что абстрактная форма —
единственное основание для их сближения.
Весьма интересен пример колониального латиноа­
мериканского города. Закладка этих городов в колониаль­
ной империи была связана с производством гигантского
пространства —Латинской Америки. Урбанистическое про­
странство колониального города имело прикладной харак­
тер, и производство этого пространства продолжается до
сих пор, невзирая на все перипетии империализма, незави­
симости и индустриализации. Это пространство тем лучше
поддается изучению, что колониальные города Латинской
Америки основаны в эпоху европейского Возрождения, то
есть в период повышенного интереса к изучению Антично­
сти, истории, учреждений, архитектуры античных городов
и городских планов.
Латиноамериканский город строится по плану, пред­
усмотренному королевским ордонансом, в соответствии
с настоящим кодексом городского пространства. В сбор­
нике 1573 г °Д а («Ордонансы об открытии и заселении»)
сведены воедино инструкции, данные основателям посе­
лений начиная с 1513 года; они разбиты на три группы: от­
крытие, заселение, усмирение. Строительство города под­
готавливает и обусловливает завладение территорией и ее
реорганизацию под административным и политическим
управлением городской власти. Ордонансы предписывают
и описывают основные строительные объекты. Отсюда про­
истекает строгая иерархичность пространства, которое ор­
ганизуется вокруг городского центра и направлено от cuidad
к pueblos. План чертится по мерному шнуру и линейке, на- 157
чиная с Plaza Mayor. Разбитое на квадраты пространство тя­
нется бесконечно; за каждым участком (квадратным или
прямоугольным) закреплена своя функция, и наоборот —
для каждой функции отводится место ближе к централь­
ной площади или дальше от нее: церковь, административ­
ные здания, портики, площади, улицы, портовые постройки,
склады, ратуши. В однородном пространстве устанавливается
ярко выраженная сегрегация**. Историки рассматривают такой
колониальный город как искусственный про-
ДУКТ, НО ЭТОТ и с к у с с т в е н н ы й П р о д у к т СЛУЖИТ см. статью Эммы Сковацци
т а к ж е И О р у д и е м п р о и з в о д с т в а ; ч у ж д а я ИЗНа- (Espaces et société. 1971. № 3).
чальному пространству надстройка служит по­
литическим средством для внедрения экономической и со­
циальной структуры: она вписывается в ландшафт, образуя
ее «фундамент». В этих пространственных рамках испан­
ская колониальная архитектура свободно (если так мож­
но выразиться) развивала эстетику барокко — выраженные
эффекты фасада. Связь между микроуровнем (архитектур­
ным) и макроуровнем (пространственной стратегией) су­
ществует, но не сводится к связи логической, к формальной
импликации. Следовательно, главное, что здесь нужно вы­
делите—это производство социального пространства поли­
тической властью: с помощью насилия и в экономических
целях. Такое социальное пространство порождается исходя
из рационализированной, теоретически осмысленной фор­
мы, служащей орудием и позволяющей совершать насилие
над существующим пространством.
Возникает вопрос, не имеют ли различные простран- о
ства в виде шахматной доски общее происхождение — при- S
нудительные действия центральной власти. Однако эта л
«порождающая» схема вряд ли поддается безоговорочному н
обобщению. Изменение нью-йоркского пространства начи- g.
ная с ίδιο года объясняется наличием и влиянием уже су- ^
ществующего сильного городского ядра, которое проявляет- °
ся в действиях компетентных властей. Имеет ли оно целью 5
со

перенос богатств в метрополию? Безусловно, нет; период §


колонизации уже завершен. В Латинской Америке геоме- <3
трическое пространство создавало возможность вымогать :=
и грабить во имя накопления богатств в Западной Европе:
произведенное богатство уплывало в далекие страны сквозь
ячейки сети. В англосаксонской Америке гомологичное
с точки зрения формы пространство служит производству
и накоплению на месте. Одна и та же абстрактная фор­
ма имеет противоположные функции и порождает раз­
ные структуры. Однако она не безразлична по отношению
к функциям и структурам. В обоих случаях предшеству­
ющее пространство разрушено целиком и полностью. Из­
менения нацелены на однородность и создают ее.
Что же касается пространства азиатского города и де­
ревни, также разбитого на квадраты... Вот очень краткий
пересказ интервью с одним восточным философом (буд­
дистского толка); он отвечает на вопрос о связи между про­
странством, языком, иероглифами. «Вы не сразу сможете
понять иероглифы и ту мысль, какая заложена в этих фор­
мах. Иероглифы — не знаки. Знайте, что чувственное и ин­
теллигибельное для нас неразделимы так же, как означа­
ющее и означаемое. Образ трудно отделить от понятия.
Смысл иероглифа не существует вне его рисунка, его начер­
тания. Чувственное и интеллектуальное, если пользовать­
ся вашими разграничениями, для нас даны вместе — в смыс­
ле. А теперь посмотрите на этот иероглиф, один из самых
простых: квадрат, центр квадрата соединен двумя линиями
с серединами его сторон. Я читаю его, произношу: Та. Что
вы в нем видите? Сухую геометрическую фигуру. Если я по­
пытаюсь передать вам, что одновременно вижу и понимаю,
то первым делом скажу: это рисовое поле с высоты птичьего
полета. Линии, расчерчивающие его, обозначаются не гра­
ницами, не межами или колючей проволокой, а ороситель­
ными каналами, являющимися частью самого поля. Я смо­
трю на рисовое поле, я становлюсь птицей, которая смотрит
на него. Я нахожусь на большой высоте, с этой точки удобно
рассматривать рисовое поле. Это в самом деле рисовое поле?
Да, но одновременно и мировой порядок, принцип органи­
зации пространства. Не только в сельской местности, но
и в городе. Все во вселенной разбито на квадраты. Каждый
квадрат имеет пять частей. Центр обозначает присутствие
Того, кто мыслит и несет в себе порядок вселенной. Рань­
ше это был император. Вертикальная линия идет от центра
вверх; это идеальная линия; она восходит к птице, которая
в полете видит пространство. Это измерение мысли, изме­
рение знания, которое отождествляется здесь с Мудростью,
а значит, с Властью мудреца, властью осмыслять и сохра­
нять порядок природы...
В японской каллиграфии это подробнее разработа­
но в принципе Shin, Gyo, So. Это именно принцип, а не про­
сто прием соединения элементов пространства и време­
ни. Он одинаково действен как в стенах храма и дворца, так
и в пространстве города и отдельного дома; он позволяет со­
ставлять ансамбли, содержащие в себе самые разные собы­
тия: от событий семейной жизни до больших религиозных
и политических церемоний. Зоны публичные, простран­
ства отношений и действий, соединяются с зонами приват­
ными, пространствами созерцания, уединения, покоя; их
связывают зоны смешанные, пространства путей, перехо­
дов, связей. Термины Shin, Gyo и So означают три уровня или
ступени организации — одновременно пространственной 159
и временной, ментальной и социальной,—которые связаны
отношениями импликации. Отношения импликации здесь
не сводятся к логической связи, хотя и предполагают ее.
„Публичное", храм или дворец, включает в себя и приватное,
и смешанное. „Приватное", дом, жилище, включает в себя
также и публичное (места приема гостей), и смешанное. На­
конец, так же дело обстоит и в городе...
Из этого следует,—продолжает философ,—что у нас
существует общее, глобальное восприятие пространства,
а не репрезентации отдельно взятых точек. Места встре­
чи, пересечения квадратов, перекрестки важнее, чем лю­
бые другие места. Отсюда — все то, что кажется странным
вашим антропологам, например Холлу в „Скрытом измере­
нии", и что для нас абсолютно нормально. Да, до появления
американцев перекрестки имели имя, а улицы, пересека­
ющиеся на них, его не имели; дома нумеровались в поряд­
ке появления, по старшинству. У нас не было и нет марш­
рутов, проложенных заранее, как у вас, и тем не менее мы
прекрасно знаем, куда и откуда идем. Порядок простран­
ства и его форма, его генезис и современность, абстрактное
и конкретное, природа и общество нераздельны. Нет ни од­
ного дома без сада, пусть крохотного, места созерцания и со­
прикосновения с природой; даже несколько камней являют­
ся природой, а не каким-нибудь изысканным символом. Мы
не думаем первым делом о расстоянии, отделяющем одни
предметы от других, и об измерении этого расстояния. Про­
странство никогда не бывает пустым; оно всегда обладает
значением. Восприятие промежутков заставляет работать о
тело целиком. У каждой группы мест и объектов есть центр, н
в том числе у дома, у города, у мира. Центр виден со всех л
сторон, и достичь его можно со всех сторон; тот, кто в нем н
находится, со своего места видит все, обнаруживает все, что g.
возникает. Все значения обусловлены в соотнесении с ним. Jj;
Может ли центр быть нейтральным или пустым? Местом §
отсутствия? Нет. Он занят Божеством, Знанием, Властью, |
они проявляются в нем, а пустота —лишь видимость. Me- §
тафизический акцент на центрах и их ценности не обес- <3
ценивает того, что их окружает. Все аспекты человеческой :=!
реальности имеют свое место, самым конкретным образом
предполагая друг друга: природа, божественное (в первую
очередь), затем социальная жизнь, за ней жизнь отношений
и, наконец, жизнь индивидуальная, частная. Этому нимало
не противоречит тот факт, что акцент переносится на воз­
вышения, дабы передать трансцендентность божества, зна­
ния и власти, а частная жизнь, включая жесты, располага­
ется на горизонтали, на уровне земли. Порядок обнимает
собой все в целом. Именно поэтому городское простран­
ство включает в себя широкие проспекты, идущие к храмам
и дворцам, потом средние площади и улицы, места прохо­
да и перехода, торговли и обмена и, наконец, симпатичные
цветущие улочки между домами».
Интересно не столько восстановить восприятие, от­
личное от восприятия западного и не менее актуальное
(то есть лишь косвенно относящееся к антропологии и, без­
условно, не имеющее отношения к этнологии), сколько вы­
вести из него систему координат. Как ни парадоксально,
религиозно-политическое пространство на протяжении
тысячелетий сохраняло устойчивость, поскольку изначаль­
но было рациональным. Если обозначить буквой G (гло­
бальный) самую широкую ступень, «публичное» —хра­
мы, дворцы, политические и административные здания;
буквой Ρ «приватное», жилье и его места, дома и квартиры;
и, наконец, буквой M маршруты, места переходные и тор­
говые, то мы получим начальную схему: G-M-P, со следую­
щим расположением:
g
m
Ρ
g
M |m
Ρ
g
m
IP
С дескриптивной точки зрения «приватное», Ρ, включа­
ет в себя четко выделенные единицы: вход, порог, место для
приема гостей и место семейной жизни, затем места уед­
иненные, спальни. В каждом месте также есть вход, цен­
тральная точка, укромный угол. Уровень M включает про­
спекты и площади, средние улицы, узкие проходы, ведущие
к домам. Уровень G распадается на открытые залы и рези­
денции различных институций, на общедоступные марш­
руты, места, отведенные высокопоставленным людям, свя­
щенникам, государям и вождям. И так далее для каждого
элемента целого. Каждое из таких мест на всех уровнях об­
ладает отличительными чертами: закрытое или открытое,
низкое или высокое, симметричное или асимметричное.
А теперь вновь дадим слово восточному философу,
он распаляется все сильнее: он не проповедует, а обвиняет,
произносит прокурорскую речь против Западной Европы:
«Ваши улицы, ваши площади и проспекты носят смешные
названия, никак не связанные ни с ними, ни с людьми, ни
с предметами. Много имен генералов и названий битв. Ни­
какой связи между означающими и означаемыми. В ваших
городах разумное пространство разбито вдребезги. Система 161
координат, которую вам предлагают и которая разработана
на ваш лад, покрывает все лучшее, что Запад нашел в этой
сфере. На чем она основана? На группе трансформаций, на
единой структуре. Один из великих ваших ученых наконец
заметил, что сложные пространства в виде решетки, полу­
решетки, сетки на практике имеют превосходство над про­
странствами упрощенными, деревьями, прямоугольными
контурами. Эта система координат показывает почему. Вам
сейчас дают единую конкретную логику, логику смысла.
Примите этот дар. Примите гипотезу о едином дискурсе,
одновременно теоретическом и практическом, повседнев­
ном и не бытовом, ментальном и социальном, архитектур­
ном и урбанистическом. Как ваши предки — я имею в виду
греков, а не галлов! Такой дискурс будет не обозначать го­
род: это будет дискурс самого города. Взятый из абсолюта?
Почему нет? Живой, а не смертный, как знаки, которыми вы
пользуетесь. Расшифрованный? Нет, лучше: порожденный!»
Возражение: «Не спешите! Вы считаете, что Вос­
ток с незапамятных времен владеет тайной, которую За­
пад утратил или которой никогда не имел,—тайной взаи­
мосвязи между тем, что делают люди, живущие в обществе,
и тем, что они говорят. Значит, по-вашему, Востоку извест­
на эта жизненно важная связь, это согласие между религи­
озным, политическим и социальным, а Запад ее убил, по­
тому что пользовался знаками и анализом. Короче говоря,
вы бы хотели, чтобы мы на основании вашего опыта и ва­
ших мыслей определили некое подобие того, что Э. Па-
нофский применительно к Средневековью называет modus 0
operandi, порождающим одновременно образ жизни, про- S
странство, памятники, идеи, цивилизацию. Вы предлагаете 5
систему координат, глубинную структуру, которая импли- н
цирует и эксплицирует локусы, их наполнение, переме- §_
щения жителей и чуть ли не их жесты. Позвольте вам за- Jj;
метить, что выстроить такую систему координат крайне °
сложно. Возьмем пространство Gg\ оно замкнуто, располо- ^
жено на верхнем уровне, симметрично; оно отличается от |
пространства Gm, открытого, расположенного на верхнем Q
уровне, симметричного, и от пространства Gp, замкнутого, ·.=
расположенного уровнем ниже и асимметричного. И так
далее. Комбинировать их очень тяжело и неудобно, даже на
компьютере. Уверены ли вы, что эта сетка отвечает конкрет­
ной реальности, например какому-нибудь храму в Киото,
где одна часть предназначена для публики, другая для ри­
туалов, а третья отводится для священнослужителей и со­
зерцателей? Согласен, ваша схема учитывает нечто важное:
различие в повторении. Ваш пример с садом несет в себе
глубокий смысл. Сад в разных контекстах всегда один и тот
же и всегда разный: это может быть королевский парк, бо­
жественное и недоступное место; или доступное для всех
окружение святилища; или место публичных празднеств;
или место „приватного" одиночества, созерцания; или пере­
ходное место. Этот чудесный сад — всегда микрокосм, сим­
волическое произведение искусства, локус и одновременно
объект; он обладает различными „функциями", которые ни­
когда не являются собственно функциями. У вас он исклю­
чает оппозицию „природа-культура", которая губит Запад;
сад демонстрирует собой освоение природы; он весь при­
рода, символ макрокосма, и весь культура, проекция обра­
за жизни. Отлично. Но не будем впадать в манию аналогий;
у вас есть, как у нас говорится, рациональная идея. Какая?
Вы хотите, чтобы пространство осмыслялось как дискурс?
Дискурс распадется на атомы, единицы значения, комнаты,
дом (включая сад), улицу и т. д., как на шахматной доске. Го­
родское пространство будет подобно письму, обусловлен­
ному социальным употреблением. Вот что смущает в ва­
шем, абстрактном и вместе с тем конкретном пространстве:
это пространство Власти. То, что его предполагает, и то, что
в нем предполагается,—это Божественное и Имперское,
знание и власть в их единстве или смешении. И вы хоти­
те ввести это на Западе? Нам трудно согласиться с тем, что­
бы политическая власть производила пространство и время.
Такое, если пользоваться западной терминологией, ультра­
гегельянство весьма красиво, но неприемлемо. Государство?
Для нас оно не является, уже не является и никогда боль­
ше не будет являться единством Мудрости и Власти. Есть
опасность, что ваша схема станет ужасающим орудием го­
сподства. Вы стараетесь научно формализовать ее на запад­
ный манер, а мы, люди Запада, легко можем увидеть в ней
определение авторитарного пространственно-временного
целого!»

iL 14
Формальный и функциональный анализ могут обойтись
без рассмотрения масштаба, пропорций, размеров, уровней.
Это задача анализа структурного, выявляющего отношения
целого и частей, микро- и макроуровней. С методологиче­
ской и теоретической точки зрения такой анализ должен
дополнять другие, а не отменять их. Именно на него ложит­
ся задача дать определение целому (глобальному), показать,
предполагает ли оно определенную логику, то есть страте­
гию, а также символику (а значит, воображаемое). Отноше­
ния целого и частей описываются с помощью общих и всем
известных категорий — анафора, метонимия и метафора, — 163
но для самого анализа требуется ввести особые категории.
Мы уже сталкивались с одним из примеров струк­
турного анализа с привлечением этих особых категорий:
с производством монументального пространства. Антич­
ность оперирует тяжелыми массами. Мысль и практика
греков достигают эффекта цельности, используя одновре­
менно и вес, и борьбу с тяжеловесностью; вертикальные,
восходящие и нисходящие силы взаимно нейтрализуют­
ся и уравновешиваются, не нарушая восприятия объемов.
Римляне, руководствуясь тем же принципом использова­
ния весомых объемов, прибегают к сложному механизму
противопоставления грузов, опор и поддержек; они дости­
гают эффекта массивности и мощи благодаря неприкры­
той тяжести. В Средние века обозначается менее очевидная
структура, основанная на механизме контрастных сил; рав­
новесие и эффект равновесия достигаются с помощью бо­
ковых распоров; на первый план выходит легкость, порыв
ввысь. Современное строительство продолжает тенденцию,
намеченную средневековой архитектурой: здесь торжеству­
ет невесомость. Тем самым объектом структурного анали­
за становятся строго определенные силы и материальные
отношения между этими силами, в результате которых об­
разуются так же строго определенные пространственные
структуры — колонны, своды, арки, столбы и т. д.
Можно ли сказать, что аналитические понятия со­
ответствуют классическим терминам, которые относятся
к производству архитектурного пространства и использу­
ются по сей день: форма и формальный анализ — компози- о
ции; функция — строительству; структура — пропорциям, S
масштабам, ритмам, «ордерам»? Только до некоторой сте- 5
пени! Этого соответствия достаточно, чтобы иметь возмож- н
ность переводить на современный язык «классические» £
тексты, от Витрувия до Виолле-ле-Дюка. Но если идти даль- ^
ше, соответствие пропадает. Забывается контекст, матери- S
алы и инструментарий; тот факт, что «композиция» вдох- |
новляется идеологией; что «строительство» зависит от *
производственных отношений; что технические средства <5
влияют на пропорции, ритмы, пространственную архитек- :=
тонику и что эти средства меняются.
Что же касается весьма распространенной гипоте­
зы о том, что греки нашли всецело рациональное единство
«форма-функция-структура», которое распалось в ходе
истории и которое следует восстановить, то она довольно
соблазнительна. Но не учитывает новую проблематику—
проблематику здания. Знаменитое греческое единство от­
носится прежде всего к монументальным постройкам: хра­
му, стадиону, агоре.
Проблематика пространства и его производства вы­
ходит за рамки классической архитектуры, архитектуры
монументов и общественных зданий. В нее входит также
«приватное», жилье и жилищная среда. В частности, она
включает отношения между личным и публичным. Гло­
бальное сегодня обнимает собой оба члена и их отноше­
ния, что следует учитывать и в частных исследованиях, как
формальных, так и функциональных и структурных. Это
приводит к изменению «классических» западных поня­
тий, терминологии, концепций. Не странно ли, что Запа­
ду в этом смысле есть чему поучиться у Востока, что «ази­
атский способ производства» лучше, чем Запад, учитывает
«приватное», образ жизни? Как бы то ни было, эти поня­
тия — приватное и публичное, монумент и жилое здание —
входят в данную парадигму.
Таким образом, способность троякого (формального,
функционального, структурного) анализа расшифровать со­
циальное пространство можно признать лишь с оговорка­
ми. Через эту «решетку» утекает главное. Можно ее выстро­
ить, можно ею пользоваться, но не безоговорочно.
Выше мы попытались показать, что семантические
и семиологические категории (сообщение, код, чтение
и письмо и т. д.) описывают только уже произведенные про­
странства и не позволяют понять процесс их производства.
Некоторые основополагающие отношения — знак
(означающее/означаемое), символ и смысл, ценность (по­
вышающий ценность / ценимый, обесценивающий/обес­
цененный), референтный и безреферентный — находят
применение в пространстве. Существуют ли пространства,
обладающие значением? Бесспорно. Заложено ли означа­
емое в означающем? Здесь, как и в других случаях, между
ними может быть расхождение, несоответствие, колебание,
несогласованность, подмены (например, греческие колон­
ны на фасаде биржи или банка, агора или ее подобие в но­
вом городе-спутнике и т.д.). Что означают такие примеры?
Безусловно, не то, чем они кажутся или что стремятся оз­
начать. В частности, неспособность капитализма произве­
сти иное, не капиталистическое пространство и попытки
замаскировать само это производство, скрыть любые следы
максимальной выгоды. Существуют ли пространства, не об­
ладающие значением? Да, потому что они нейтральны, пу­
сты — или, наоборот, перегружены, расположены либо по
эту, либо по ту сторону означающего. Есть пространства
с избыточным значением, путающие следы, расшифровку
предполагаемых ими сообщений; в пространствах, произ­
веденных капиталистическими застройщиками, так много
знаков (благополучия, счастья, стиля, искусства, богатства,
силы, процветания), что зачастую стирается их первона­
чальное значение — значение рентабельности, и они лиша- 165
ются всякого смысла.
Пространство поддается расшифровке, декодирова­
нию: это возможно и даже, можно утверждать, нормально.
Это предполагает наличие кодировки, сообщения, прочте­
ния или читателей. Но с помощью каких кодов? Как и при
философском или литературном прочтении, множествен­
ное число здесь не подлежит сомнению. Но нужно еще на­
звать и перечислить эти коды, а если это невозможно, по­
яснить, почему и каким образом, учесть эту
НевОЗМОЖНОСТЬ И п р и д а т ь е й СМЫСЛ. См.: Barthes R. S/Z. Paris: Seuil,
Ролан Барт полагает, что любой чита- 1970. Р. 25 sq. [Барт р. s/z /
Пер Γ
тель данного текста имеет в своем распоряже- · ·|<· Косик о ва - вп · Мурат.
„ „ г г М.:УРСС, 2001.С.44ИСЛ.1.
нии пять кодов35. Прежде всего — код знания.
Эго, прибывающее на площадь Сан-Марко, знает некото­
рое количество вещей о Венеции, дожах, колокольне и т.д.
В нем всплывают воспоминания. Тогда Эго производит еще
один смысл, читает текст (воплощенный материально) та­
ким образом, какой приблизительно соответствует исполь­
зованию понятия «функция» и функциональному анализу.
Приблизительно! Он понимает, для чего служат или слу­
жили дворцы, тюрьма Пьомби, мост Вздохов! В то же вре­
мя Эго не может не заметить некоторые символы, носители
по-прежнему актуальных и вечных «ценностей», даже если
память относит их к определенной дате: это лев, фаллос (ко­
локольня), вызов морю. Впечатления отделяются от знаний;
высвобождается еще один код, еще один способ чтения —
символический. Эго не может не испытывать волнения;
когда-то он уже приезжал сюда; он грезил об этом месте; он о
читал книги или видел фильм («Смерть в Венеции»); этот S
субъективный, личный код выделяется сам по себе, и рас- 5
шифровка местности приобретает музыкальный характер, к
наподобие фуги: тема (локус: площадь, дворец) делится на §_
несколько голосов, которые сплетаются так, что не могут Jj;
ни разъединиться, ни слиться в один. И тогда перед лицом S
простых и чистых констатации (эмпирических: плиты, мра- |
мор, стулья кафе) встают непредвиденные вопросы: об ис- *
тине и иллюзии, красоте и сообщении, смысле этого зрели- <3
ща — не «чистого», ибо волнующего. :=
Семантико-семиологическое исследование становит­
ся множественным. В начале теория, исходя из разграни­
чения означающего и означаемого в строгом смысле, вы­
страивала два, и только два кода: денотативный (первый
уровень, буквальное, означаемое), принятый всеми линг­
вистами, и коннотативный (второй уровень, риторика), от­
вергаемый строго научной лингвистикой как недостаточно
жесткий. Позже понятия (сообщение, код, чтение) стано­
вятся более гибкими, множественное берет верх над жест­
ким единством, а различие — над однородностью. Но на­
сколько глубоко это различие и что это за различие?
Несколько кодов. Равно важных и интересных; вы­
строенных a posteriori с помощью анализа. Почему пять, а не
шесть, семь, десять, двенадцать? Что позволяет сделать вы­
бор между этими кодами? переходить от одного к другому?
Неужели ничего нет в остатке? Будет ли расшифровка дан­
ного текста (идет ли речь о вербальных или невербальных
знаках) исчерпывающей? Если же остаток все-таки есть, то
не делает ли он анализ бесконечным? не отсылает ли к дру­
гим кодам? или к чему-то, что кодом не является?
Анализ, который мы здесь прослеживаем, показыва­
ет, что остаток двоякий. По эту сторону видимого-читабель­
ного есть тело. Когда Эго прибывает в незнакомую страну,
в незнакомый город, он сначала испытывает их всем своим
телом: через обоняние и вкус, ноги и ступни, если не просто
проезжает их на машине. Через слух, воспринимая шумы
и голоса, их свойства. Через зрение: происходящее осажда­
ет вновь прибывшего, бросается в глаза. Именно через тело
воспринимается и переживается пространство, именно через
тело оно производится. По ту сторону есть Власть. Поделен­
ная на несколько властей, законных или незаконных, кон­
ституционных или нет, рассеянная по институциям и чи­
новничеству, власть не поддается декодированию. У нее нет
кода. Почему? В распоряжении государства есть существу­
ющие коды. Бывает, что оно выстраивает коды и навязыва­
ет их, но оно их меняет. Манипулирует ими. Власть не по­
зволяет заключить себя в рамки единой логики. У него есть
стратегии, тем более масштабные, чем больше у него ресур­
сов. Означающее и означаемое власти совпадают: насилие,
а значит, смерть. Во имя Бога, государя, отца, покровителя,
отечества? Вопрос второстепенный.
Идея, что исследовательская мысль способна выявить,
уловить или определить то, что находится в пространстве,
исходя из представлений о пространстве и общих понятий
(сообщение, код, читабельность и т. п.), —иллюзия. Иллю­
зия, сводящая материю и пространство к репрезентации,
носит общеизвестные названия: спиритуализм, идеализм.
Не является ли эта иллюзия общей для всех, кто выносит
за скобки политическую власть, а значит, государствен­
ное пространство, и видит только вещи? Перечень, класси­
фикация, декодирование — все эти приемы не выходят за
рамки описания. Но любой эмпиризм, тонкий или грубый,
основанный на логике или на фактах, предполагает не­
кое понятие пространства, а это понятие отвергает эмпи­
ризм; оно противостоит как ограниченным перечислениям
(в том числе короткому списку кодов), так и неопределен­
ности бесконечного анализа. Декодировать пространство?
Да, чтобы перейти от пространств репрезентации крепрезента- 167
циям пространства и показать соответствие, аналогию, опре­
деленную цельность пространственной практики и теории
пространства. Декодирование как прием тем более огра­
ниченно, что немедленно обнаруживает множественность
пространств, каждое из которых можно декодировать мно­
жественным образом.
Приняв за исходную точку пространство-материю,
мы получаем множество парадигматических оппозиций:
изобилие и пустынность, благоприятное и враждебное
и т.д. Поверх этого первого слоя пространства набрасыва­
ется первая сеть, результат земледельческой и пастушеской
деятельности: места происхождения и их метки, расста­
новка знаков и вех с их изначально двоякой обусловлен­
ностью (направление и ориентация, симметрия и асимме­
трия). Абсолютное пространство, пространство религии,
вводит в высшей степени релевантные оппозиции между
устной и письменной речью, между предписанием и запре­
том, доступным и недоступным, полным и пустым. Иногда
взятое из природы пространство и получает завершенность
и насыщенность, заполняясь живыми существами и сим­
волами; иногда выделенное в природе пространство остав­
ляют пустым: пустота символизирует некую трансценден-
цию и ее отсутствие-присутствие. Парадигма усложняется:
внутреннее-внешнее, открытое-закрытое, подвижное-не­
подвижное. В историческом пространстве диверсификация
локусов, их противопоставление и маркировка становятся
все более выраженными. Крепостные стены города создают
грубую материальную преграду куда лучше, чем формаль- о
ные оппозиции «кривая/прямая», «открытый/закрытый». S
Эта преграда имеет не одно значение и предполагает нечто л
большее, чем значения, поскольку укрепленный город на- к
делен административным господством над сельской мест- g.
ностью, он защищает ее и эксплуатирует — зачастую и то ^
и другое вместе. 2
Разнообразные локусы иногда противопоставлены, §
а иногда схожи или дополняют друг друга. Мы получаем §
классификацию (решетку) по топосам (изотопии, гетерото- Q
пии, утопии, то есть локусы аналогичные, локусы контраст- :=
ные, локус того, чего нет или больше нет, абсолютного, бо­
жественного, возможного), а также, и это главное, в высшей
степени релевантную оппозицию пространств подчиненных
и пространств освоенных.
11.15
Прежде чем обратиться к последним определениям, нуж­
но выявить связь между осадочными отложениями (между
диахронией и синхронией). Ни одно пространство не ис­
чезает полностью, не уничтожается бесследно. Даже в Трое,
Сузах или Лептис-Магне сохраняется напластование про­
странств, занятых сменявшими друг друга городами. Если
бы дело обстояло иначе, не было бы никакого «взаимопро­
никновения» (пространств, ритмов, оппозиций). Однако
каждый последующий слой использует и переделывает пре­
дыдущий. Условия существования каждого периода, каждо­
го наслоения, выходят за пределы их самих. Эффект мета-
форизации? Да, но при этом включающий в себя и эффект
метонимизации, ибо напластование пространств представ­
ляет собой тем не менее единое множество (целое). Эти по­
нятия позволяют только изложить процесс, но не объяснить
его. Используя эти термины, можно описать, каким обра­
зом пространству природы (а значит, физическому и физи­
ологическому) удается не исчезнуть в пространстве религи­
озно-политическом, атому—в пространстве историческом,
а им обоим — в пространстве практическом, чувственном,
населенном телами и предметами, органами чувств и про­
дуктами (предметностью). Описываются метаморфозы, пе­
реносы, подстановки; природный объект (вот этот бугорок,
это дерево, этот холм) продолжает восприниматься в своем
природном контексте, тогда как социальное пространство
в окрестностях населяется предметами и видится также че­
рез призму «предметности», общей для природных объек­
тов и продуктов.
Господствующее и подчиненное: природное простран­
ство, преобразованное (опосредованное) определенной
техникой и практикой. В современную эпоху такие слу­
чаи и примеры бросаются в глаза, прочитываются как та­
ковые: бетонная дамба, шоссе. Господство, если можно так
выразиться, становится абсолютно господствующим. Бла­
годаря технологиям. Мы довели до совершенства «го­
сподствующее», которое восходит к глубинам истории
и исторического времени, ибо начинается с появлением
политической власти как таковой. Военная архитектура,
укрепления и валы, работы по строительству плотин и ир­
ригации дают множество прекрасных примеров подчинен­
ного пространства. Господствующее пространство — скорее
изделие, чем произведение, и еще не «продукт» в узком,
современном, промышленном смысле — есть результат за­
мыслов господина. На первый взгляд все очень просто. Од­
нако это понятие требует пояснений. Чтобы подчинить
пространство себе, техника вводит в предшествующее про­
странство определенную форму, чаще всего форму пря­
мых линий и прямоугольника (создает сетку, разбивает на
квадраты). Автострада грубо вторгается в пейзаж и мест­
ность: она режет пространство, как большой нож. Подчи­
ненное пространство, как правило, замкнуто, бесплодно, 169
опустошено. Его понятие обретает смысл лишь в противо­
поставлении другому, неразрывно связанному с ним поня­
тию — присвоению.
У Маркса присвоение (апроприация) четко противосто­
ит собственности, но само понятие далеко не во всем прояс­
нено. Оно почти сливается со «свойством» в антропологии
и философии; кроме того, Маркс ищет «свойство человека»:
для него это не смех, не игра, не осознание смерти и не жи­
лище; это — (общественный) труд в его нераз- 36
рЫВНОЙ СВЯЗИ С ЯЗЫКОМ. Б о л е е ТОГО, М а р к с Не см.: RapoportA. Pour une
р а з л и ч а е т ГОСПОДСТВО И а п р о п р и а ц и ю . С е г о ТОЧ- anthropologie de la maison.
Par,S: D u n o d 1
КИ ЗреНИЯ, ТРУД И ТеХНИКа, ГОСПОДСТВУЯ Над Ma- · 9? 2 · Этот автор,
w
w „ , в отличие от Холла, преувели-
ТерИЗЛЬНОИ прирОДОИ, у ж е СаМИМ ЭТИМ фаКТОМ ч и в а е т значение социокультур-
прИСВаИВаЮТ е е ДЛЯ НуЖД ( с о ц и а л ь н о г о ) чеЛОВе- ных факторов и акторов.
ка и преобразуют для этой цели. Природа из не­
благодарной матери, из врага превращается в «имущество».
Прояснить это понятие позволяет только критиче­
ское изучение пространства. Если природное простран­
ство изменяется, чтобы служить потребностям и возмож­
ностям данной группы, то можно сказать, что группа его
присваивает. Обладание (собственность) было лишь одним
из условий и чаще всего отклонением в рамках этой «при-
своительной» деятельности, достигающей вершины в про­
изведении искусства. Присвоенное пространство сближается
с произведением искусства, но не является его симулякром.
Обычно имеется в виду какая-либо постройка, памятник
или здание. Но не всегда — «присвоенными» можно на­
звать и ландшафт, и площадь, и улицу. Таких пространств о
m
множество, хотя не всегда легко сказать, в чем и как, кем
о
и для кого они были присвоены. I
Сб
Все сельские дома и деревни говорят, рассказыва­ О.
о
ют — как будто шепотом, немного сбивчиво — о жизни тех, о.
£
кто их построил и в них жил. Они несут на себе их печать. С
ω
Дом в Нормандии или Провансе не менее выразителен, о
I
чем иглу, хижина, японский домик 36 . Жилое пространство -Û
с;
сб
включает в себя пространство группы (семьи, часто много- §
численной) и пространство сообщества (разбитого на касты Q
или классы, которые стремятся его взорвать его изнутри). :=
Частное, приватное пространство отличается от простран­
ства публичного, но не отделено от него. В лучшем случае
внешнее пространство, пространство сообщества, являет­
ся подчиненным, а пространство внутреннее, пространство
семейной ж и з н и — присвоенным 3 7 . Это наглядный пример
еще непосредственной, но конкретно близкой к произве­
дению искусства пространственной практики. Чем и объ­
ясняется очарование и восхищение, какое до сих пор про­
буждают в душах эти ж и л и щ а . Присвоение происходит не
силами одной неподвижной группы: семьи, деревни, города. 170
В него включается время; присвоение нельзя понять в отрыве
от смены эпох и жизненных ритмов.
Подчинение и присвоение могут идти рука об руку. Так
и должно быть; но история (история накопления) является
также и историей их разделения, их противопоставления.
Господствующее берет верх. Вначале было присвоение без го­
сподства: шалаш, иглу, деревенский дом и т.д. Господство
усиливается по мере возрастания роли армий, военных дей­
ствий, государства и политической власти. Оп- 37
ПОЗИЦИЯ «ПОДЧИНеННОе/прИСВОеННОе» Не ОГра- см.: Bachelard G. Op. cit. P. 91
ничена рамками дискурса; это не просто одна [Башляр г. Указ. соч. с. 70-71]
из значимых оппозиций. Она порождает про­
тиворечие, конфликтный процесс, который развивается
вплоть до удручающей победы одного из ее членов, господ­
ства, и вплоть до сведения на нет второго члена — присво­
ения. Но этот второй член не может исчезнуть. Наоборот:
и практика и теория провозглашают его важность, требуют
его восстановить.
То же можно сказать о теле, о сексуальности. Пода­
вленное гнетущими силами, в том числе грубой техни­
кой и предельной визуализацией, тело распадается на ча­
сти, утрачивает власть над собой — оно уже не присвоено, не
принадлежит себе. В прошлом, в эпоху Античности и позже,
существовали культуры и техники присвоения тела. Спорт
и гимнастика — всего лишь пародии, подражания подобной
«культуре тела»; в еще большей мере это относится к «за­
гару», пассивному выставлению плоти на солнце. Заново
присвоить и тело, и пространство в их взаимосвязи — такова
составная часть любого современного проекта, как утопиче­
ского, так и реалистического, если он выходит за рамки са­
мой обыкновенной пошлости.
Что касается секса и сексуальности, то это более слож­
ный случай. Существовало ли вообще когда-либо при­
своение пола, если не считать мимолетного стечения об­
стоятельств, и то для ограниченного числа людей (как,
например, в арабской цивилизации Андалузии)? Присво­
ение пола требует разграничить репродуктивную функ­
цию и наслаждение, а это весьма тонкое разграничение;
его, по непонятным пока причинам, проводят с большой
опаской и с трудом, несмотря на весьма интенсивные на­
учные исследования (контрацептивы). «Функцию» биоло­
гическую и «функцию» человеческую, которую уже нельзя
определять как чистую функцию, судя по всему, крайне
сложно разграничить так, чтобы, отменив первую, не по­
дорвать и вторую; как и почему так происходит, не вполне
понятно. Складывается впечатление, что сама «природа»
не всегда может отделить сладострастие от боли; челове­
ческая способность к анализу стремится добиться одного 171
без другой, рискуя смешать их и растворить в нейтральном.
Или же ограничивая наслаждение заранее прогнозируемы­
ми состояниями, которые достигаются с помощью кодифи­
цированных приемов: наркотиков, эротики, чтения-письма
и текстов и т. д.
Пространства наслаждения, то есть пространства
по-настоящему присвоенного, пока не существует. Некоторые
примеры в прошлом оставляют место надежде, но результат
не соответствует желаниям.
Присвоение нельзя смешивать с близкой, но отлич­
ной от него практикой: использованием не по назначению.
Существующее пространство со своей конечной целью (сво­
им смыслом существования, обусловливающим его формы,
функции, структуры) может оставаться незанятым и впо­
следствии быть присвоенным ради того, чтобы использо­
ваться в иных целях. Совсем свежий и знаменитый пример
такого использования — пространство Ле-Аль, центрального
парижского рынка. На протяжении краткого периода (1969-
1971) Ле-Аль, городской центр, предназначенный для заку­
пок продовольствия, был превращен в место встреч и празд­
неств, игровой центр для парижской молодежи.
Использование пространств не по назначению, их
вторичное присвоение обладают глубоким смыслом и могут
служить уроком при производстве новых пространств. Не
исключено, что в трудный период развития определенного
(капиталистического) способа производства, находящегося
под угрозой и ориентированного на продление своих пол­
номочий (воспроизведение средств производства), исполь­
зование не по назначению приобрело даже больший мас­
штаб, чем попытки творчества (производства). Так, любые
сообщества обустраиваются в морфологически более ран­
них пространствах, не предназначенных для жизни сообща.
Вполне возможно, что эта морфологическая неприспособ­
ленность пространства играет свою роль в неудачах боль­
шинства попыток создать сообщество.
С теоретической точки зрения противопоставлять
производство использованию не по назначению бессмыс­
ленно. Цель и смысл теоретической мысли — производство,
а не новое использование; последнее само по себе есть лишь
реапроприация, а не творчество. Оно лишь на время кладет
конец господству неравенства.
iii. Архитектоника пространства

III. 1 172

Классическая (метафизическая) философская мысль, уста­


навливая в онтологии умозрительным повелением предель­
ную точку формальной абстракции, помещает туда в каче­
стве содержания пространство «в себе». Спиноза уже в самом
начале «Этики» 1 рассматривает абсолютное пространство
как атрибут либо модус существования абсолютного суще­
ства, Бога. Но пространство «в себе» определяется как беско­
нечное и не имеет очертаний, ибо не имеет со-
д е р ж а н и я . ОНО н е Обладает ТОЧНО Определимой Спиноза Б. Этика. Ι, теорема
ф о р м о й , В н е м н е т НИ Ориентации, НИ Направ- XIV, королларий 2; теорема XV,
схолия
ления. Оно непознаваемо? Нет, оно неразличимо
(по Лейбницу). См к н и г у г Вейля 0 которой
В полемике Лейбница со Спинозой пойдет речь ниже.
и Декартом и в полемике Ньютона и Канта
с Лейбницем современные математики 2 признают правоту
Лейбница. Большинство философов задают абсолютное про­
странство разом, со всем, что в нем якобы содержится: фи­
гурами, отношениями и пропорциями, числами. Лейбниц
возражает, что пространство «в себе» и как таковое не есть
ни «ничто», ни «нечто», и тем более не вся совокупность ве­
щей или форма этой совокупности: это неразличимое. Чтобы
различить в нем «нечто», в него следует ввести оси коорди­
нат и точку отсчета, правое и левое, то есть направление осей,
ориентацию. Быть может, Лейбниц принимает «субъективи­
стский» тезис, согласно которому наблюдатель и мера созда­
ют реальность? Напротив: Лейбниц хочет сказать, что нуж­
но занять пространство. Что занимает пространство? Тело. Не
тело вообще, телесность, а данное конкретное тело, которое
обозначает направление жестом, вращение — поворотом, ко­
торое размечает пространство и задает его ориентацию. Со­
гласно Лейбницу, пространство абсолютно относительно, то
есть обладает совершенной абстрактностью, которая в ма­
тематической мысли делает его первозданностью (легко
превращающейся в трансцендентность), и конкретным ха­
рактером (именно в нем тела существуют и являют свое ма­
териальное существование). Каким образом тело «занима­
ет» пространство? Метафора «занимать» заимствована из
пространства бытового, то есть уже специфицированного,
уже «занятого». Связь между понятиями «свободное про­
странство» и «занятие пространства» далеко не очевидна
и не проста. Метафора не может заменить рефлексию. Занять
пространство? Мы знаем, что нет пространства предсуще-
ствующего, пустого, обладающего только формальными
признаками. Критика абсолютного пространства и его от­
рицание тождественны отказу от определенной репрезен­
тации: репрезентации содержащего, которое наполняется
содержимым — материей, телом. В рамках этой репрезен- 173
тации (формальное) содержащее и (материальное) содер­
ж а н и е безразличны друг другу, а значит, между н и м и нель­
зя уловить различие. Любая вещь может попасть в любое
«множество» локусов содержащего. Любой участок содер­
жащего может принять в себя все что угодно. Безразличие
оборачивается разделением, содержание и содержащее ока­
зываются внеположны друг другу. Пустое содержащее вби­
рает в себя некоторое собрание отдельных, разрозненных
предметов; тем самым разделение распростра- 3
НЯетсЯ И н а ч а с т и с о д е р ж а н и я ; ф р а г м е н т а ц и я Weyl H. Symmetry. Princeton:
п о д м е н я е т СОбОЙ МЫСЛЬ, а МЫСЛЬ к а к р е ф л е к с и я Princeton Univ. Press, 1952
СХОДИТ н а н е т И, В п р е д е л е , р а с т в о р я е т с я В ЭМ- [Веиль Г. Симметрия / Пер.
г г г
Б. В. Бирюкова и В. А. Данило-
ПИричеСКОМ ДеИСТВИИ - ПОДСЧете ТОГО ИЛИ Сего. в а п о д р е д Б А . Розенфельда.
«Логика разделения», складываясь как таковая, м.: наука, 1968].
вводит и обосновывает стратегию разделения.
Таким образом, напрашивается обратная гипоте­
за. Быть может, тело с его способностью к действию, с его
энергией, создает пространство? Очевидно, да, но не в том
смысле, что акт занятия «изготавливает» пространствен-
ность, а в смысле непосредственной связи между телом
и его пространством, между размещением в пространстве
и занятием пространства. Каждое живое тело до того, как
оно производит (воздействия на материю, орудия и предме­
ты), производит себя (питается) и себя воспроизводит (порождая
другое тело), уже является пространством и имеет свое про­
странство: оно производится в нем и производит его. При­
мечательная связь: тело, обладающее энергией, живое тело g
творит или производит свое пространство; и, наоборот, за- S
коны пространства, то есть различимости в пространстве,— «
это законы живого тела и развертывания его энергии. Это S
показывает Герман Вейль в своей книге о симметрии 3 . о.
В природе, неорганической и органической, симметрии (ne- w
реносная или поворотная), то есть наличие двусторонности |
или дуальности, левого и правого, отражения или «зеркаль- 2
ности», либо симметрии вращательной (в пространстве), £
не являются свойствами, внеположными телу. Эти свой- S
ства, определяемые в «чисто» математических терминах <
(отображения, операции, трансформации и функции), не !=
накладываются на материальные тела предсуществующей
мыслью, как полагают философы. Любые тела, распростра­
няя энергию, своими движениями производят простран­
ство и сами себя по законам пространства. Это относится
к частицам и планетам, кристаллам 4 , электромагнитным
полям 5 , делению клеток 6 , раковинам и архитектурным
формам, которым автор придает огромное значение. Пе­
ред нами переход от абстрактного к конкретному, интерес
которого состоит прежде всего в том, что он показывает их
неразрывную взаимосвязь. Одновременно это и переход от 174
ментального к социальному. Он придает понятию произ­
водства пространства еще большую силу.
Столь сильное обоснование позволяет распростра­
нить данное положение (с рядом замечаний и оговорок)
на социальное пространство. Оно будет представлять со­
бой особое пространство, произведенное действующими
в нем силами (производительными силами) в рамках опре­
деленной пространственной практики (социальной, обу­
словливающей и обусловленной). Оно будет
заключать в себе «свойства» —дуальность, сим­ Ibid. Р. зб sq. [Там же. С. 58
метрию,—не привнесенные в него ни челове­ и след.].
ческим, ни трансцендентным сознанием, но 5
По ходу дискуссии, которую
связанные с самим « з а н я т и е м » пространства, ведет Г. Вейль, опираясь на
причем это «занятие» следует понимать в ге­ «классические» положения
нетическом смысле, то есть как порядок и по­ Лейбница, Ньютона и Канта, он
следовательность производительных операций. формулирует некоторые возра­
жения относительно позиции
Что в таком случае происходит с древним поня­ Э. Маха (с. 50-57)· Признает ли
тием Природы? Оно меняется. он тем самым правоту Ленина
в «Материализме и эмпирио­
Когда неразрывная взаимосвязь меж­ критицизме»? Не вполне. Ско­
ду пространством и его «содержимым» рас­ рее он бы сказал, что Ленин
падается, рефлективная мысль обращается правильно поднял вопрос, но
к качествам и оккультным силам. Все, что про­ выстрелил «в молоко».
6
исходит из биолого-пространственной (гово­ Weyl H. Op. cit. P. 44 [Вейль Г.
ря одним словом, идиоморфной или биомор- Указ. соч. С. 62].
фной) реальности, будет нести на себе печать
конечности. Симметрия всех типов предстанет результа­
том расчетов некоего бога-математика, получившим мате­
риальное воплощение по повелению божественной воли
или силы. Цветок, не знающий, что он цветок и что он кра­
сив, обладает симметрией η порядка. Каким образом? Это
известно Природе порождающей (Спиноза) или богу-ма­
тематику (Лейбниц), ибо они и рассчитали розу! Если же
подобная операция представляется не вполне мыслимой,
как у Декарта и его школы, то расчеты приписывают «со­
знанию», человеческому или не человеческому, не слиш­
ком задаваясь вопросом, каким образом конечное может
быть воплощено помимо провиденциального либо транс­
цендентного действия Идеи (Гегель). В чем и каким обра­
зом природа как таковая может «быть» математиком, ф и ­
лософы с их научно-идеологическими разграничениями
так и не объяснили. Красота раковины, или деревни, или
собора приводит наблюдателя в замешательство. Тогда как
перед н и м (возможно) всего л и ш ь материальные модаль­
ности деятельного « з а н я т и я » пространства. Возникает во­
прос, не являются л и «интегроны» Ф. Жакоба 7 , с помощью
которых он объясняет единство органики, философско-на-
учно-идеологической уловкой, субститутом Божественного
провидения. 175
Если встать на иную точку отсчета, становится по­
нятно, что генезис в природе подчинен законам простран­
ства, которые являются законами природы. Пространство
как таковое (занимающее-занятое, совокупность локусов) ос­
мысляется материалистически. Оно как таковое предпола­
гает различия. Тем самым мы устраняем ряд затруднений,
связанных с происхождением различий (либо обратиться
к первозданности, к первоначалу как источнику этих раз­
личий, либо подпасть под материалистическую 7
к р и т и к у ЭМПИриОКриТИЦИЗМа). Ф о р м а ракОВИ- JaCob F. La logique du vivant,
НЫ н е я в л я е т с я р е з у л ь т а т о м НИ ц е л е с о о б р а з н о - une histoire de l'hérédité. Paris:
сти, ни «бессознательной» мысли, ни решения Ga,,imard. 197о. Р. 320 sq.
ВЫСШеЙ СИЛЫ. ПОЭЗИЯ ракОВИНЫ И МОЛЛЮСКОВ, См . Bachelard G. Op. cit. P. 125
ИХ м е т а ф о р и ч е с к а я рОЛЬ 8 СВЯЗаны н е С Т а й н - sq. [Башляр Г. Указ. соч. С. 94
ственной творящей силой, а с тем, каким обра- и след.].
зом непосредственно распределяется энергия
под действием определенных условий (в данном масштабе,
в данной материальной среде и т.д.). Отношения «приро­
да-пространство» не требуют опосредования через какую-
либо внешнюю силу, природную и божественную. Закон
пространства заключен в самом пространстве и не сводит­
ся к ложно-очевидному отношению «внешнее-внутрен­
нее»: оно —лишь очередная репрезентация пространства.
Маркс задавался вопросом: трудится ли паук? повинуется
ли он слепым импульсам? обладает ли он, вернее, являет­
ся ли он интеллектом? знает ли он, что он делает? Он про­
изводит, выделяет секрет, занимает пространство и по-сво- g
ему его порождает — пространство паутины, пространство и
своих стратегий и потребностей. Возможно ли помыслить 5
пространство паука как абстрактное пространство, заня-
о
тое следующими отдельными объектами: телом паука, его о.
с
секреторной железой и ножками, предметами, к которым
он подвешивает паутину, нитями паутины, мухами, кото­
рых он хочет поймать? Нет. Это значило бы наделить па­
ука пространством аналитического интеллекта и дискур­
са, пространством листа бумаги — даже если потом начать о.
восклицать: «Нет же! Это природа, инстинкт, провидение <
действуют на паука, и под их влиянием выходит чудо, вос­
хитительное творение: паутина с ее равновесием, ее устрой­
ством, ее обработкой». Можно ли сказать, что паук ткет па­
утину как продолжение своего тела? Да, хотя эта фраза дает
повод для критики. В паутине присутствуют симметрия
и асимметрия, пространственные структуры (точки креп­
ления, сеть, центр и периферия). Осознает л и паук эти
структуры как таковые, обладает л и знанием о них, подоб­
ным нашему? Конечно нет. Он производит. Бездумно? Раз­
умеется, он «думает», но не так, как мы. По своим характе­
ристикам его «производство» стоит ближе к моллюскам 176
или цветку, о котором пишет Ангелус Силезиус, чем к сло­
весной абстракции. Производство пространства начинает­
ся с производства тела и доходит до секреции, производя­
щей « ж и л и щ е » , которое одновременно служит и орудием,
средством. По законам, которые в классической термино­
логии именуются «восхитительными». Можно ли разде­
лить природу и расчет, органику и математику, производ­
ство и секрецию, внутреннее и внешнее? Безусловно, нет.
Паук уже (подобно группам людей) размечает (направле­
ния) и ориентирует по углам; он создает сеть и цепочку,
симметрии и асимметрии. Он простирает за пределы тела
дуальные свойства, характерные для его собственного тела,
отношений своего тела с самим собой и его актами про­
изводства и воспроизводства. В нем уже содержится левое
и правое, верх и низ. Здесь и теперь в гегелевском п о н и м а н и и
не сводится к «вещности», но включает в себя отношения
и процессы.
Из этого следует, что для живого тела (точно так же,
как для паука, моллюска и пр.) основополагающие локу-
сы, индикаторы пространства, качественно обозначены пре­
жде всего телом. Перед Эго всегда стоит непроницаемый
«другой» (тело перед другим телом), уязвимый только для
насилия — или для любви. Но внешнее есть одновременно
и внутреннее, в той мере, в какой «другой» также являет­
ся телом, ранимой плотью, доступной симметрией. Позд­
нее в человеческом пространстве обозначения становятся
количественными. Правое и левое, верх и низ, центр и пе­
риферия (поименованные или нет) — производные от теле­
сных действий. Что, судя по всему, является качественным
описанием не только жеста, но и тела в целом. Квалифи­
кация пространства в соотнесении с телом означает, что
оно обусловлено тем, что телу угрожает или что ему благо­
приятствует. Его детерминация имеет, по-видимому, три
аспекта: жест, след, метка. Жест в широком смысле: повер­
нуться — это жест, м е н я ю щ и й ориентировку и ориенти­
ры. Слово «жест» здесь уместнее, чем «поведение», ибо
жестикуляционный акт намерен, он имеет цель (без целе-
полагания). Паук двигается, моллюск выползает из ракови­
ны: это жесты. Затем появляются след и метка. У паука нет
этих « п о н я т и й » как таковых, и все же «такое впечатление,
что...». Метка поначалу делается из того, что есть у живо­
го существа,—кала, мочи, слюны и т. д. Метки сексуальные,
вероятно, появились рано, но с кем они связаны? И с чем?
Судя по всему, а ф ф е к т и в н ы м и метками о н и стали гораз­
до позже и л и ш ь у немногих видов. Преднамеренность воз­
никает поздно, одновременно с мозгом и руками. Однако
в ж и з н и ж и в о т н ы х метки играют роль уже на очень раннем
этапе. Места помечаются и замечаются. Вначале был Топос. 177
Задолго до Логоса, в сумерках ж и з н и , переживание уже обла­
дает внутренней рациональностью; оно производит задол­
го до осмысленного пространства и мысли о пространстве,
плодом которой являются репрезентации проекции, распа­
да, образа и о р и е н т а ц и и тела. Задолго до того, как простран­
ство, воспринимаемое « я » и для «я», представляется рас­
хождением и зазором, чисто виртуальными, о т л о ж е н н ы м и
к о н ф л и к т а м и и контактами. Задолго до того, как простран­
ство рисуется средой отдаленных возможно- 9
стей, местом потенциалов. Прежде аналитиче- См. анализ пространствен-
СКОГО, р а с ч л е н я ю щ е г о И н т е л л е к т а , ЗаДОЛГО ДО но-временного единства
З н а н и я Существовал р а с с у д о к Тела. празднеств и христианско-
г
_ го года в картине Брейгеля
Время распознается, но не отделяется от <<Битва Масленицы
и поста»,
пространства. Концентрические круги на ство- проделанный Клодом генье-
бе
л е Д е р е в а ГОВОРЯТ О е г о ВОЗрасте — р а в н о к а к (ßaignebet CI. Le combat
de Carnaval et de Carême / /
и «чудесно» определенные в пространстве за- Anna|es Économjes Sociétés
ВИТКИ раКОВИНЫ, ЗаКОНЫ КОТОрЫХ МОЖНО « n e - Civilisations. 1972. Vol. 27. № 2).
ревести» на язык абстракции лишь с помощью
сложных математических операций. Время неизбежно ло­
кально; сюда входят связи между локусами и их временем.
Явления, которые анализ связывает с одной только «тем-
поральностью», то есть рост, созревание, старение, неот­
делимы от другой абстракции — «пространственности».
Пространство и время появляются и проявляются как раз­
личные и нераздельные. Временные циклы соответствуют
кольцевым формам пространства, наделенным симметри­
ей. Быть может, линейные (повторяющиеся, механическо- g
го типа) временные процессы соответствуют осям (по ко- й
торым может повторяться какая-либо операция). Как бы то 5
ни было, распад пространственно-временного континуума £
и социальное воплощение этого распада — безусловно, позд- §.
нейшие явления, сопутствующие удвоению «репрезента- л
ция пространства / пространства репрезентации». Искус- |
ство сохраняет единство или стремится его восстановить9, g
отталкиваясь от пространств репрезентации. ω
Уже теперь становится ясно, как и насколько единство о.
живого материального существа основано на двойственно- <
сти. Другого оно носит в самом себе. Оно есть симметрия,
то есть удвоение, причем двойное (билатеральная симме­
трия, вращательная симметрия), которое к тому же удваива­
ется в пространстве и во времени, в повторении цикличном
и повторении линейном.
Вокруг живого существа и благодаря его деятельно­
сти, которую можно назвать «производственной», склады­
вается поле, именуемое в бихевиоризме «поведенческим».
Это сеть отношений, которую живое существо, действу­
ющее в своей пространственной «среде», проецирует и од­
новременно реализует в этой среде и с ее помощью. Значит, 178
сама эта проекция пространственно детерминирована: в ней
заложена симметрия правого и левого, противопоставление
верха и низа и т. д.
В то же время живое существо с самого начала скла­
дывается как внутреннее пространство. В процессе филоге­
неза, как и генезиса отдельного существа, клеточная масса
почти сразу изгибается. Образуется полость, сперва простая,
затем сложная; ее заполняют жидкости, сперва относи­
тельно простые, затем все более разнообразные. Из приле­
гающих к этой полости клеток формируются перегород­
ки, мембраны, преграды, проницаемые и непроницаемые.
Внешнему пространству противостоит внутренняя среда,
или внутреннее пространство; таково первое и наиболее
решающее различие в истории биологического существа.
Роль внутренней среды будет постоянно возрастать; начи­
ная с первичной стадии, которая в эмбриологии именует­
ся «гаструла», произведенное таким образом пространство
приобретет разнообразные формы, структуры и ф у н к ц и и .
Внутреннее отделено от внешнего, ибо оно замкнуто
и делает живое существо «отдельным телом». Однако такая
замкнутость весьма относительна и не имеет ничего обще­
го с логическим, абстрактным разграничением. Мембраны
проницаемы, пронизаны порами и отверстиями. Обмен не
только не прекращается, но и возрастает, становится разно­
образнее: энергетический обмен (питание, дыхание, выде­
ления), и н ф о р м а ц и о н н ы й обмен (органы чувств). История
ж и з н и — это история все более разнообразного и интенсив­
ного взаимодействия между внутренним и внешним.
Понятие «замкнутость» в таком относительном
смысле, в отрыве от любых экстраполяции и систематиза­
ции, имеет прикладное значение. Оно позволяет выразить
происходящее как в ж и з н и природы, так и в ж и з н и обще­
ства. В обществе замкнутость стремится к абсолюту. Для
(частной) собственности, пространственного положения
города, нации, национального государства характерна зам­
кнутая граница. За исключением этого крайнего случая,
в любом пространстве-оболочке внутреннее и внешнее раз­
личаются, но относительно: перегородка всегда остается
проницаемой.
• • •

III. 2
Если рассматривать живой организм в динамике, его мож­
но определить как механизм, улавливающий (различны­
ми способами) энергию в своем окружении. Он поглощает 179
тепло, дышит, питается. «В норме» он содержит и удержи­
вает в себе избыток энергии — больше, чем ему нужно, что­
бы реагировать на непосредственные побуждения и (нега­
тивное) воздействие. В результате он получает возможность
проявлять инициативы (не детерминированные, но и слу­
чайные). Этим остатком, излишком определяется различие
жизни и выживания (жизненного минимума). Полученная
энергия не складируется до бесконечности, не сохраняется
в состоянии застоя: в таком случае организм вырождается.
Энергия по самой сути своей должна быть потрачена, при­
чем продуктивно, даже если «производство» сводится к игре
или беспричинному насилию. Она всегда производит не­
кое воздействие, создает опустошение или реальность, из­
меняет пространство или порождает пространство. Живая
(жизненная) энергия действует, по-видимому, только при
наличии остатка, излишка, избытка и расходования. Тогда
энергия расточается, причем ее взрывное расточение не от­
личается от продуктивного использования: уже в животной
жизни игра, борьба, война и секс идут рука об руку. Произ­
водство, разрушение и воспроизводство пересекаются.
Энергия накапливается — это очевидный факт; одна­
ко осмыслить механизмы этого накопления, а главное, его
последствия непросто. Трата всегда кажется «избыточной»
и даже «ненормальной». Однако если живое существо не
располагает таким излишком, открывающим перед ним
возможности, то в настоящем оно реагирует совсем иначе.
Другими словами, принцип экономии, нередко провоз- g
глашаемый приверженцами рационализма определенно- £
го типа и грубого функционализма, с биологической или 5
«биоморфической» точки зрения недостаточен. Этот низо- S
вой принцип, увязывающий энергетические траты с недо- о.
статком энергии, относится к уровню выживания. л
Обратная гипотеза, то есть гипотеза о необходимо- *
сти и полезности расточительства, игры, борьбы, искусства, £
праздника, Эроса, встречается в философской традиции, ï
противостоящей рациональному «принципу экономии» 5
с его мелочным продуктивизмом (тратить по минимуму <
и только для удовлетворения «потребностей»). Гипотеза об :=
излишке, избыточности, то есть трансгрессии, характерна
для направления, восходящего к Спинозе, а далее — Шил­
леру, Гете, Марксу (который ненавидел аскетизм, хоть ино­
гда и позволял себе увлечься аскетизмом «пролетарским»).
Своего апогея эта тенденция достигает у Ницше — а не
у Фрейда, который в своих биоэнергетических теориях
вновь впадает в механицизм. В психоанализе оппозиции
«Эрос/Танатос», «принцип удовольствия / принцип реаль­
ности, или производительности», «влечение к жизни / вле­
чение к смерти» полностью утрачивают диалектический 180
характер и слишком часто превращаются в механическую
игру псевдопонятиями, метафорами недостатка энергии.
Живой организм поглощает, расходует и растрачива­
ет излишек энергии, потому что это ему дозволено Космо­
сом. Дионисийский аспект бытия — безмерность, опьянение,
риск, порой смертельный,—имеет свою степень свободы
и свою ценность. В живом организме, тотальном теле зало­
жена возможность (что не означает ни ее реализации, ни мо­
тивировок) игры, насилия, празднества, любви. 10
Н и ц ш е а н с к о е разграничение апОЛЛО- см.: MonodJ. Hasard et
НИЧеСКОГО И ДИОНИСИЙСКОГО начал уЧИТЫВа- nécessité: Essai sur la philosophie
ет Оба аспекта ЖИВОГО Существа И его ОТНОШе- naturelle de la biologie moderne.
J
Pans: Ed. du Seuil, 1970.
нии с пространством, как своим, так и чужим:
насилие и устойчивость, избыток, но равновесие. В нем есть
смысл, пусть даже оно и недостаточно.
Живое существо не сводится к поглощению энергии
и ее «экономичному» использованию. Оно не поглощает
все что угодно и не тратит как угодно. У него есть своя добы­
ча, своя среда, свои враги, иначе говоря, свое пространство.
Оно живет в своем пространстве. Оно — часть своего простран­
ства, его элемент (его фауны или флоры, его экологии, бо­
лее или менее устойчивой экологической системы). В этом
пространстве живое существо получает информацию. Изна­
чально, то есть до того, как в человеческих обществах изобре­
ли абстракцию, информация не отделена от материи, точно
так же как пространство не отделено от своей формы: клетка
получает информацию в материальном виде. Однако у уче­
ных, открывших эти явления10, прослеживается системати­
ческая и философская тенденция сводить живое существо
(клетку и совокупность клеток) только к получению инфор­
мации, то есть ничтожно малой энергии. Они не учитывают
энергетику, обходят живое тело как вместилище и запас си­
ловой энергии. Делая упор на явления саморегуляции, они
перестают замечать перебои, избытки и нехватки, расходо­
вание. Как будто за пределами программы двойной системы
регуляции, описанной в биологии (органические вещества
и катализаторы), ничего не остается. Правда, энергетическая
теория действительно пренебрегала информационным, ре­
ляционным, ситуационным аспектами, уделяя внимание
только грубой энергии, измеряемой в калориях.
В действительности живое существо в своих отно­
шениях с самим собой и своим пространством использует
(впрочем, не разделяя их) два типа энергии — тонкую и гру­
бую. Оно заключает в себе механизмы, позволяющие накап­
ливать огромное количество энергии и бурно ее расходо­
вать (мускулы, половые органы, конечности), и механизмы,
реагирующие на очень слабые раздражители, на инфор­
мацию, и почти не потребляющие энергию (чувства, мозг 181
и органы чувств)11. Здесь вновь появляется, или проявляется,
основополагающая двойственность живого существа: оно не
информационная машина и не машина желающая, убиваю­
щая, производящая, но несет в себе и ту и другую.
Энергии, окружающие живое существо, те, которые
оно поглощает или которые ему угрожают, подвижны. Это
«течения» («потоки»). Организм, напротив, должен обла­
дать устойчивыми механизмами для поглощения энергии.
Он должен защищаться от агрессии, определяя
границы, КОТОрые п о д д е р ж и в а е т И Охраняет, — это хорошо показал Жорж
г р а н и ц ы вокруг СВОегО Тела. Батай, развивающий в своей
части
Таким образом,
г
накапливаемый и растра-
г
«ПРОКЛЯТОЙ » ницшеан-
скую тематику. Было бы упу-
чиваемыи излишек энергии входит в само щением не упомянуть ЗД есь
ПОНЯТИе «ЖИВОГО Тела» И его ОТНОШенИЙ СО имя В. Райха, создателя энер-
СВОИМ пространством: С Самим СОбоЙ, С 6ЛИЖ- гетической теории (этой ча­
сти его наследия нередко не
НИМ Окружением, ОКресТНОСТЯМИ И Всем МИ- уделяют должного внимания).
ром. Продуктивное растрачивание себя име- ср. также югославский фильм
ет смысл; чтобы такое расходование считалось «w. R. мистерии организма»
( и л и <<Тайны
«ПРОДУКТИВНЫМ», е м у н е о б х о д и м о (и ДОСТаТОЧ- организма»), где
Г ^ ^ этот вопрос освещается не без
но) произвести любое, даже самое малое изме- юмора.
нение в мире. Тем самым в понятие производ­
ства привносится свежая живительная струя, в которой оно,
однако, не растворяется: игра есть изделие или произведе­
ние, игровое пространство есть продукт, продукт деятель­
ности, оформляющейся (устанавливающей себе правила)
в процессе своего развития. К тому же производительная
энергия предполагает отношения живого существа с са- g
мим собой и принимает форму воспроизводства, для ко­
ι
торого также характерна повторяемость: клетки (деление S
и размножение), действия, рефлексы. Размножение поло- S
вым путем — это лишь одна из многочисленных форм ре- о.
продукции, опробованных природой; она кажется главной <я
только потому, что оказалась успешной для некоторых ви- |
дов. В случае полового размножения прерывистый, взрыв- g
ной характер производительной энергии, видимо, одержал ω
верх над последовательным производством, почкованием *
и пролиферацией. <
Избыточная энергия, как и энергия «нормальная», на- Ξ
ходится в двояких отношениях—с самой собой, то есть с нака­
пливающим ее телом, и со «средой», то есть с пространством.
В жизни любого «существа» (вида, отдельной особи, группы)
бывают моменты, когда в его распоряжении имеется слишком
много энергии, готовой выплеснуться наружу. Она может об­
ратиться против самой себя или излиться вовне, щедро и бес­
цельно. Примеры разрушения и саморазрушения, немотиви­
рованного насилия и суицида нередки в природе и тем более
среди людей. Разного рода эксцессы всегда проистекают из
избытка энергии; это, вслед за Ницше, понял Ж. Батай, раз­
вивший эту гигантскую идею до гигантских размеров. Следо­
вательно, существование пресловутого «инстинкта смерти»
сугубо вторично. Со времен Фрейда психоаналитики, изу­
чая симптоматику так называемых патологических тенден­
ций и влечений, установили немало точных фактов, относя­
щихся к «полям», обозначаемым терминами Эрос и Танатос,
нарциссизм, садомазохизм, саморазрушение, эротика, трево­
жные состояния, неврозы и психозы. Тем самым соотнесение
с основной тенденцией становится еще более спорным. Кон­
цепция инстинкта смерти, или влечения к смерти, уничто­
жающей силы, которая противостоит вечно побежденному
утверждению жизни, коренным образом отличается от идеи
ответного удара, «отдачи» жизненной энергии вследствие из­
лишеств, которые сами по себе необходимы. Даже если пред­
ставить себе в пространстве энергетический «негатив», то,
в чем растрачивается, рассеивается, вырождается энергия, все
равно смерть и саморазрушение будут лишь следствиями, а не
причинами и мотивами. «Влечение к смерти» можно опре­
делить только как непроизводительное использование фун­
даментальной энергии, ее, так сказать, «злоприменение»,
злоупотребление ею. Оно — результат диалектических кон­
фликтных отношений, заложенных в самой энергии, отноше­
ний, несводимых к простым механизмам защиты и равнове­
сия и к их отказу. В радостном пессимизме есть смысл.

• • •

т. 3
Выше мы рассматривали пространство последовательно,
partes extra partes, как говорит Спиноза. Вне всякого сомне­
ния, в такой части присутствует конечное, частицы и раз­
делы, элементы, начало и изначальное (этимологическое).
Само понятие формы и «отражения» или удвоения внутри
этой формы, создающего ее как таковую, иными словами,
понятие симметрии с его принципиальной двойственно­
стью (осевая симметрия и вращательная симметрия — асим­
метрия, подчеркивающая симметрию, и т.д.) предполагает
замкнутое пространство: тело с его очертаниями и граница­
ми. Очевидно, что все эти деления и распределения энергии
не самодостаточны; «потоки» циркулируют и распростра­
няются в бесконечном пространстве. «Бесконечность есть
изначальный факт: следовало бы только объ­ 12
яснить, откуда берется конечное... В бесконеч­ Nietzsche F. Le livre du
ном времени и бесконечном пространстве не су­ philosophe / Trad. A. Marietti.
ществует целей». Мысль головокружительная. Paris: Aubier-Flammarion, 1969.
Fragm. 120 [Ницше Φ. Полн.
«Человечество должно уметь стоять, ни на что собр. соч.: В13т./
не опираясь,—великая задача художника!»12 — Пер. А. И. Жеребина. 183
добавляет Ницше, отнюдь не признававший, од­ М.: Культурная револю­
ция, 2007- Т. 7: Черновики и на­
нако, абсолютного, общего и тотального прио­ броски 1869-1873 гг. С. 419]·
ритета воображаемого. 13
Быть может, и бесконечное, и конечное — Ibid. [Там же].
14
это иллюзия? одно есть иллюзия другого? ми­
Как пишет Герман Вейль, это
ражи? отражения или преломления по эту и ту абсолютно точное, строго мате­
сторону каждой части? Время в себе есть абсурд; матическое понятие.Тело или
пространство в себе тоже. Относительное и абсо­ фигура в пространстве симме­
тричны относительно данной
лютное отражаются друг в друге, бесконечно от­ плоскости Е, если они совпа­
сылают друг к другу, как пространство и время. дают со своим изображением
Двойная поверхность, двойная видимость, под­ в плоскости Е, рассматрива­
чиненная одному закону и одной реальности — емой как зеркало. Каждой точ­
ке ρ соответствует одна, и толь­
реальности отражения-преломления. Максимум ко одна точка р\ находящаяся
различия, заданный в любом различии, даже на таком же расстоянии от Е.
минимальном. «Все фигуры принадлежат субъек­ Отражение есть приложение
пространства к самому себе
ту. Он — зеркало, схватывающее поверхности»™. (Weyl H. Op. cit. P. 12-13 [Вейль Г.
Указ. соч. С. зб])·
Следовательно, интерес и зна­
чение зеркала обусловлены не
тем, что оно отсылает «субъек­
т. 4 ту» (Эго) его изображение, но
тем, что оно распространяет на
пространство повторение (сим­
Отражение, порождая поверхность, изображе­ метрию), присущую телу. Тот
ние14, зеркало, выходит за рамки поверхности же (Эго) и Другой (изображе­
и затрагивает глубинную связь повторение- ние) стоят лицом к лицу, обла­
различие. Удвоение (симметрия) есть повтор, дают максимально возможным
сходством, почти тож­
который, однако, производит основополага­ деством, — и абсолютно
ющее для пространства различие. Следует ли различны, ибо изображе­ СО
ш
понимать удвоение как числовую итерацию ние лишено всякой плот­ Ι­
Ο
ности и веса. Эго видит
(ι ПЛЮС Ι плюс ι и т.д.) или как рекурренцию своего двойника; правое
I

ряда? Нет. Скорее наоборот. Удвоение и симме­ и левое присутствуют, но о


о
трия-асимметрия вводят иные понятия при­ меняются местами. Q.
чины и следствия, несводимые к классическим 15 с
Weyl H. Op. cit. P. 12
(линейным) последовательностям. Зеркало «ре­ [Вейль Г. Указ. соч. С. зб]. X
ально» (у предметов это встречается на каждом о
шагу), но пространство в зеркале воображаемо; а Эго есть ме­ О)
I-
сто воображаемого (Льюис Кэрролл). Но для живого тела
Q.
зеркальное отражение воображаемо, зато его эффект реален <
15
настолько, что обусловливает строение высших животных .
Левая половина их тела словно бы отражает правую в пло­
скости зеркала; возникающая тем самым осевая симметрия
получает завершение в симметрии вращательной —жизни
позвоночного столба.
В социальном плане пространство (в любом обществе)
имеет двоякую «природу», двоякое общее «существование».
С одной стороны, человек (каждый член данного общества)
отсылает к самому себе, определяется в пространстве; он
имеет для себя и перед собой непосредственную и в то же
время объективную реальность. Он находится в ее центре, 184
обозначает, измеряет себя и сам служит мерой. Это «субъ­
ект». Гипотеза о его устойчивом социальном статусе—когда
он определяется неким состоянием и через это состояние —
предполагает, что он наделен определенной ролью и функ­
цией: индивид, личность. А также локусом, местом, постом.
В то же время пространство является медиатором (опосре­
дующим элементом): за каждой плоскостью, каждым не­
прозрачным контуром «человек» видит нечто иное и наце­
лен на это иное. Социальное пространство тем
самым выстраивается как транспарентность, об этом проявлении и его
З а п о л н е н н а я ТОЛЬКО СВеТОМ, « П р и с у т с т в и е м » принципиальной двойствен-
ности см после
и влияниями. С одной стороны,
1
пр