Вы находитесь на странице: 1из 305

Юджин Роган

Падение Османской империи: Первая мировая война на


Ближнем Востоке, 1914–1920

«Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920


/ Юджин Роган»: Альпина нон-фикшн; Москва; 2018
ISBN 978-5-9614-4974-7
2

Аннотация
В 1914 году европейские державы неумолимо сползали к войне, затягивая с собой
в воронку этого разрушительного конфликта весь Ближний Восток. В своей книге Юджин
Роган представляет историю Первой мировой войны, раскрывая последствия, к которым
она привела на Ближнем Востоке, и ту решающую – но малоизвестную у нас – роль,
которую сыграл в ней регион. Известный британский историк живо и увлекательно
рассказывает о политических интригах и военных баталиях, развернувшихся на османских
землях от Галлиполийского полуострова до Аравии.
В отличие от окопной войны на Западном фронте, на Ближнем Востоке боевые
действия носили динамичный и непредсказуемый характер. Прежде чем военная фортуна
повернулась лицом к державам Антанты, турки нанесли им сокрушительные поражения
на Галлиполийском полуострове, в Месопотамии и Палестине. Послевоенное урегулирование
привело к разделу Османской империи и заложило основу тех непримиримых противоречий,
которые по сей день раздирают арабский мир. Эта книга обязательна к прочтению всем,
кто хочет понять историю Первой мировой войны и феномен сегодняшнего Ближнего
Востока.

Юджин Роган
Падение Османской империи: Первая мировая война на
Ближнем Востоке, 1914–1920
3

Переводчик Ирина Евстигнеева


Научный редактор Артем Космарский
Редактор Наталья Нарциссова
Руководитель проекта А. Тарасова
Дизайн обложки Ю. Буга
4

Корректоры Е. Чупахина, Е. Сметанникова


Компьютерная верстка М. Поташкин

© Eugene Rogan, 2015


The moral right of the author has been asserted
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2018

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного


использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть
воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая
размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного
использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение
авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя
в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде
лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

***

Эта книга посвящается Изабель Туй Вудс Роган

Примечание для читателя


В начале ХХ века Османскую империю по сложившейся традиции называли Турцией.
Однако это название игнорировало этническое и религиозное многообразие империи, где
арабы, курды, греки и армяне составляли такую же значимую часть османской общности, как
и турки. Чтобы избежать нудного повторения слова «османский», в этой книге я употребляю
слова «османский» и «турецкий» как взаимозаменяемые, особенно в отношении армии. В тех
же случаях, когда мне нужно указать на какую-либо этническую или религиозную общину,
не относящуюся к турецкому большинству, я использую термины «османские арабы» или
«османские армяне».
Что касается городов Османской империи, то я, как правило, прибегаю к их
современным турецким, а не классическим европейским названиям. Например, я пишу
«Стамбул», а не «Константинополь», «Измир», а не «Смирна», и «Трабзон», а не
«Трапезунд». Таким образом читателям легче найти эти города на современных картах. По
той же причине я использую принятое на Западе написание названий арабских городов –
например, Бейрут, Дамаск, Мекка и Медина, а не Байрут, Димашк, Макка и Мадина.

Предисловие
Младший капрал Джон Макдональд погиб на Галлиполийском полуострове 28 июня
1915 года. Ему было 19 лет, и он был моим двоюродным дедом.
Ничто в жизни Джона Макдональда не предвещало того, что он найдет смерть вдали от
дома. Он родился в маленькой шотландской деревушке недалеко от Перта и учился в школе
в соседнем городке Доллар, где познакомился с Чарльзом Бевериджем, который стал его
лучшим другом. В 14 лет они вместе бросили школу и начали искать работу. Двое друзей
переехали в Глазго, где устроились в Северную британскую локомотивную компанию. Когда
летом 1914 года в Европе разразилась война, Беверидж и Макдональд вместе записались в
полк Шотландских стрелков (которых также называли «Камеронцы»). Рвущиеся в бой
новобранцы 8-го полка Шотландских стрелков всю осень занимались военной подготовкой,
завидуя своим соотечественникам, которые уже воевали во Франции. Только в апреле 1915
5

года их батальон получил приказ об отправке на фронт – но не во Францию, а в Турцию.


Семнадцатого мая 1915 года Макдональд и Беверидж попрощались с семьями и
друзьями и вместе со своим батальоном отплыли на греческий остров Лемнос, который
служил плацдармом для британских и союзных войск перед отправкой на Галлиполийский
полуостров. Всего месяц спустя после высадки союзного десанта на Галлиполи, 29 мая, они
вошли в Мудросскую гавань на Лемносе, где увидели огромную армаду боевых кораблей и
транспортных судов. Молодые новобранцы были поражены видом громадных дредноутов и
супердредноутов. На многих судах виднелись следы тяжелых боев в Дарданеллах – корпуса
пробиты турецкими снарядами, трубы искорежены.
Шотландцам дали две недели на то, чтобы привыкнуть к жаркому
восточно-средиземноморскому лету, прежде чем идти в бой. В середине июня они отплыли
из Мудросской гавани под приветственные крики солдат и матросов с палуб других судов.
Только те, кому уже довелось быть на Галлиполи и кто знал, что ожидало молодых
новобранцев, воздержались от приветствий. «Когда мы проплывали мимо судна с ранеными
и больными австралийцами, – вспоминал один камеронец, – кто-то из наших бойцов
прокричал им популярный в те времена девиз: "Разве мы пали духом? Нет!" И когда один
австралиец крикнул в ответ: "Так скоро падете!" – наши парни опешили, хотя и восприняли
его слова как шутку»{1}.
Четырнадцатого июня батальон высадился на берег и четыре дня спустя был
переброшен на передовую у Овражистого яра (Зигиндере, неподалеку от мыса Геллес). Под
непрекращающимся артиллерийским и пулеметным огнем, которым был печально известен
Галлиполийский фронт, камеронцы стали нести в траншеях первые потери. К тому моменту,
когда они получили приказ идти в атаку на турецкие позиции, от их юношеского энтузиазма
не осталось и следа. Как вспоминал один офицер: «Было ли то предчувствием или же просто
напряжением из-за осознания той ответственности, которая отныне легла на их плечи, но я
не чувствовал среди своих солдат ни бодрости духа, ни веры в победу»{2}.
Двадцать восьмого июня атаке британской пехоты предшествовали два часа
артиллерийского обстрела из корабельных орудий. По словам очевидцев, это не дало
никакого результата – обстрел был слишком слабым, чтобы заставить решительно
настроенных османских солдат покинуть свои оборонительные позиции. Штурм начался
ровно в 11 часов утра. Как и на Западном фронте, солдаты выбрались из окопов под
визгливые звуки свистков. Перебравшись через бруствер, камеронцы попали под шквальный
огонь со стороны турецких траншей. В течение пяти минут батальон шотландских стрелков
был почти полностью уничтожен. Джон Макдональд скончался от полученных ран в
полевом госпитале и был похоронен на Ланкаширском кладбище. Чарльза Бевериджа
сразила пуля, вне досягаемости для санитаров. Его останки нашли только после заключения
перемирия в 1918 году, когда его кости уже невозможно было отличить от костей других
погибших рядом солдат. Он был похоронен в братской могиле, и его имя выгравировано на
огромном обелиске на мысе Геллес.
Трагическая судьба камеронцев потрясла их семьи и друзей в Шотландии. Школа
«Доллар академи» опубликовала в осеннем выпуске школьного журнала некролог о Джоне
Макдональде и Чарльзе Беверидже. В статье написали об их дружбе: «Они вместе учились,
вместе работали, вместе записались в армию и даже вместе встретили смерть… Это были
достойнейшие молодые люди, и они нашли достойную смерть на поле боя». В некрологе
выражалось также глубокое и искреннее сочувствие их родителям.
Но горе оказалось сильнее, чем те могли вынести. Через год после гибели своего
единственного сына чета Макдональдов приняла решение эмигрировать из Шотландии в
Соединенные Штаты. В июле 1916 года, когда немецкие подводные лодки ненадолго
прервали свою «неограниченную подводную войну», они вместе с двумя дочерьми сели на
корабль с мучительным для них названием «Камерония» и отплыли в Нью-Йорк. В
Шотландию, откуда их сын ушел на войну, они никогда больше не вернулись. В конце
концов семья осела в штате Орегон, где позже моя бабушка по материнской линии вышла
6

замуж и родила мою мать и моего дядю. В какой-то мере они и все их потомки, включая
меня, появились на свет благодаря преждевременной смерти Джона Макдональда.
Моя личная связь с Первой мировой войной вовсе не уникальна. Опрос, проведенный в
2013 году в Великобритании агентством YouGov, показал, что у 46 процентов британцев
члены семьи или близкие друзья семьи воевали на фронтах этой войны. Такие личные связи
объясняют устойчивый интерес к Первой мировой, сохраняющийся на Западе на протяжении
вот уже целого столетия. В странах, которые оказались втянутыми в этот конфликт, очень
мало семей осталось не затронуто им{3}.
Я узнал историю своего двоюродного деда в 2005 году, когда готовился к поездке на
Галлиполийский полуостров. Моя мать Маргарет, мой сын Ричард и я – представители трех
поколений – стали первыми за без малого 100 лет членами семьи, посетившими могилу
Джона Макдональда. Пробираясь по извилистым тропам Галлиполийского полуострова к
кладбищу на месте высадки Ланкаширского десанта, мы случайно свернули не в том месте и
вышли к мемориалу Нури Ямут, установленному в честь османских солдат, погибших 28
июня – в том же сражении, которое унесло жизни моего двоюродного деда и его друга.
Этот памятник турецким солдатам, погибшим в битве у Овражистого яра (или в битве у
Зигиндере, как называют ее турки), стал для меня настоящим откровением. Тогда как полк,
где служил мой двоюродный дед, потерял 1400 человек убитыми и ранеными – половину
своего личного состава, – а общие потери британцев составили 3800 человек, турки потеряли
в этом сражении 14 000 человек. Мемориал Нури Ямут – это братская могила, где под общей
мраморной плитой с простой надписью «Приняли мученическую смерть в 1915 г.»
погребены эти тысячи павших османских солдат. Во всех прочитанных мною книгах то
сражение с участием камеронцев описывалось как кровавая бойня, приведшая к напрасной
гибели сотен британских солдат. Ни один из англоязычных источников не упоминал о
тысячах турок, погибших в том же бою. Для меня было потрясением узнать, что в тот день,
28 июня, не только семьи в Шотландии, но и в десятки раз больше турецких семей потеряли
своих близких.
Я покинул Галлиполийский полуостров, пораженный тем, как мало мы на Западе знаем
об участии турецкого и арабского народов в Первой мировой войне. Все англоязычные
книги, посвященные ближневосточным фронтам, отражают исключительно опыт союзных
войск. Галлиполийская кампания неизменно представляется как «фиаско Черчилля», эпизод
в Эль-Куте (Кут-эль-Амаре) – как «капитуляция Таунсенда», легендарный Лоуренс
Аравийский – как главный вдохновитель арабского восстания, а рассказы о Месопотамской и
Палестинской кампаниях завершаются торжественным описанием «вступления генерала
Мода в Багдад» и «вступления генерала Алленби в Иерусалим» соответственно. Стремясь
порвать с иерархическим подходом официальной истории, социальные историки изучают
дневники и письма простых солдат, хранящиеся в архивах Имперского военного музея в
Лондоне, Австралийского военного мемориала в Канберре и библиотеки Александра
Тернбулла в Веллингтоне. За 100 лет исследований мы воссоздали исчерпывающую картину
Первой мировой войны глазами солдат Антанты, но только начинаем делать попытки
взглянуть на эту войну с другой стороны линии фронта – глазами османских солдат,
вынужденных отчаянно сражаться против самых могущественных мировых держав.
На самом деле взглянуть на ближневосточные фронты из османских окопов – довольно
непростая задача. Несмотря на десятки военных дневников и мемуаров, опубликованных на
турецком и арабском, мало кто из западных историков владеет этими языками, чтобы
прочитать свидетельства очевидцев, и лишь очень малая часть этих первоисточников
переведена на английский язык. Архивные материалы еще менее доступны. В Архиве
дирекции военной истории и стратегических исследований Генерального штаба (Askeri Tarih
ve Stratejic Etüt Başkanlığı Arşivi, сокращенно ATASE) хранится крупнейшее собрание
оригинальных документов времен Первой мировой войны. Однако доступ в АТАСЕ строго
контролируется. Поскольку архив функционирует при Генштабе, ученые должны проходить
проверку на благонадежность, которая может растянуться на несколько месяцев – и зачастую
7

заканчивается отказом. Значительная часть этого архива закрыта для исследователей, а


копирование доступных материалов жестко ограничено. Тем не менее ряд турецких и
западных ученых получили доступ к этим бесценным свидетельствам и начинают
публиковать важные исследования участия Османской империи в Первой мировой войне.
Что же касается других государств Ближнего Востока, то в большинстве из них
национальные архивы были созданы уже после войны, да и те придают мало значения сбору
материалов, посвященных этому периоду истории{4}.
Игнорирование Первой мировой войны, характерное для арабских архивов, находит
отражение и в арабском обществе в целом. В отличие от Турции, которая чтит память своих
погибших солдат многочисленными обелисками на Галлиполийском полуострове и
ежегодными мемориальными торжествами, на бывших арабских территориях империи вы не
найдете ни одного военного мемориала. Хотя почти все современные арабские государства
так или иначе участвовали в Первой мировой войне, в сознании их народов этот конфликт
остался чужой войной – временем страданий, навязанных ему слабеющей Османской
империей и фанатичным младотурецким правительством. В арабском мире Первая мировая
война породила не героев, а мучеников – таких как арабские активисты, которые были
повешены на центральных площадях Бейрута и Дамаска, впоследствии переименованных в
«Площади мучеников».
Сегодня настало время дать заслуженную оценку событиям, происходившим на
Османском фронте, как в свете истории Первой мировой войны, так и в свете истории
современного Ближнего Востока. В конце концов именно вступление Османской империи в
войну больше, чем что-либо другое, способствовало тому, что общеевропейский конфликт
перерос в мировой. В отличие от мелких стычек на Дальнем Востоке и в Восточной Африке,
на Ближнем Востоке велись тяжелейшие сражения на протяжении всех четырех лет войны.
Кроме того, ближневосточные фронты были самыми интернациональными – на них воевали
австралийцы и новозеландцы, представители буквально всех народностей Южной Азии и
Северной Африки, сенегальцы и суданцы, французы и англичане, уэльсцы, шотландцы,
ирландцы, а также турки, арабы, курды, армяне, черкесы и, наконец, немцы и австрийцы.
Османский фронт был настоящим Вавилонским столпотворением, где в бою сошлись армии
со всех концов света.
Большинство военных стратегов Антанты отводили Османскому фронту
второстепенную роль в сравнении с главным театром военных действий на Западном и
Восточном фронтах. Влиятельные фигуры в британском военном кабинете, такие как
Герберт Китченер и Уинстон Черчилль, лоббировали вступление в войну с турками,
ошибочно исходя из уверенности, что быстрая победа над «самым слабым звеном» –
Османской империей – позволит ускорить капитуляцию Центральных держав. Однако
недооценка противника привела к тому, что государства Антанты были вынуждены
втянуться в крупномасштабные военные кампании – на Кавказе, в Дарданеллах,
Месопотамии и Палестине, – которые отвлекли колоссальные ресурсы с Западного фронта и
лишь отсрочили окончание войны.
Неудачи союзников на Османском фронте спровоцировали серьезные политические
кризисы во внутренней политике. Провал Дарданелльской кампании заставил британского
премьер-министра от Либеральной партии Герберта Асквита в мае 1915 года создать
коалиционное правительство с консерваторами, а в следующем году и вовсе уйти в отставку.
Сокрушительные поражения британских войск на Галлиполи и в Месопотамии привели к
созданию двух парламентских комиссий по расследованию. Доклады, подготовленные этими
комиссиями, пошатнули карьеры многих ключевых политических и военных деятелей.
Если вступление Османской империи в европейский конфликт трансформировало его в
мировую войну, то эта война, в свою очередь, привела к радикальной трансформации всего
Ближнего Востока. Ни одна часть этого региона не избежала ее разрушительного
воздействия. Военная мобилизация охватила все турецкие и арабские провинции Османской
империи, а также европейские колонии Северной Африки. Сотни тысяч мужчин ушли на
8

фронт, а оставшееся мирное население было обречено на невероятные тяготы и лишения,


эпидемии и голод. Военные действия велись на территориях таких современных государств,
как Египет, Йемен, Саудовская Аравия, Иордания, Израиль и земли Палестины, Сирия,
Ливан, Ирак, Турция и Иран. Большинство этих стран обрели государственность вследствие
падения Османской империи после окончания Первой мировой войны.
Распад Османской империи стал эпохальным событием. На протяжении своего более
чем шестивекового существования она была величайшей исламской империей в мире.
Основанный в конце XIII века племенами Центральной Азии Османский султанат бросил
вызов Византийской империи в Малой Азии и на Балканах, а после того, как султан Мехмед
II завоевал в 1453 году византийскую столицу Константинополь, превратился в самую
могущественную державу Средиземноморья.
Сделав Константинополь (впоследствии переименованный в Стамбул) своей столицей,
османы продолжили завоевания. В 1516 году Селим I разгромил войска Мамлюкского
султаната (со столицей в Каире) и присоединил к Османской империи Сирию, Египет и
провинцию Хиджаз на Красном море. В 1529 году султан Сулейман Великолепный, сеявший
страх по всей Европе, подступил к стенам Вены. Османы завоевывали новые земли до тех
пор, пока победа христианского войска в последней битве за Вену в 1683 году не положила
конец их экспансии в Европу . К этому времени Османская империя располагалась на трех
континентах, ей принадлежали Балканы , Малая Азия (которую турки называют Анатолией ),
Черное море и бо́льшая часть арабских земель от Ирака до границ Марокко.
В течение следующих двух веков османы постепенно сдавали свои позиции перед
быстро развивающейся Европой. Они начали проигрывать войны своим соседям –
Российской империи, которой правила императрица Екатерина II, и Габсбургской империи –
ее столицей была Вена, едва не ставшая когда-то турецкой. Начиная с 1699 года границы
Османской империи стали сужаться под напором внешних врагов. В начале XIX века османы
начали терять территории из-за подъема националистического движения в своих провинциях
на Балканах. После восьмилетней войны против османского господства (1821–1829) первой
добилась независимости Греция. Румыния, Сербия и Черногория обрели независимость в
1878 году, и примерно в то же время османы утратили Боснию, Герцеговину и Болгарию.
Великие державы продолжали отрезать куски от османского территориального
пирога – с 1878 по 1882 год Британия оккупировала Кипр и Египет, в 1881 году Франция
захватила Тунис, а в 1878 году Россия аннексировала три османские провинции на Кавказе.
Принимая во внимание все внутренние и внешние территориальные угрозы, в начале ХХ
века эксперты в вопросах международной политики предсказывали неизбежную гибель
Османской империи. Однако группа патриотически настроенных молодых офицеров,
называвших себя младотурками, считала, что империя может быть возрождена с помощью
конституционной реформы. В 1908 году они предприняли попытку спасти государство,
подняв восстание против самодержавной власти султана Абдул-Хамида II (правившего с
1876 по 1909 год). С приходом младотурок к власти Османская империя вступила в период
беспрецедентной турбулентности и в конечном итоге была втянута в свою последнюю и
самую разрушительную войну.

Карты
Карта 1. Средиземноморье в 1914 году
Карта 2. Восточная Анатолия и Кавказ
Карта 3. Галлиполийская кампании
Карта 4. Египет и Синай
Карта 5. Месопотамия, Аден и Хиджаз
Карта 6. Сирия, Палестина и Трансиордания
9
10
11
12
13
14
15

1. Революция и три войны 1908–1913 гг.


В период между 1908 и 1913 годами Османская империя столкнулась с серьезнейшими
внутренними и внешними угрозами. Начиная с Младотурецкой революции 1908 года
политические институты многовековой империи оказались под беспрецедентным давлением.
Отечественные реформаторы хотели модернизировать империю в духе веяний ХХ века. В
своем стремлении получить кусок османского территориального пирога могущественные
державы Европы и зарождающиеся балканские государства осаждали империю
непрерывными войнами. Армянские и арабские активисты пытались добиться большей
автономии от слабеющего турецкого государства. Таковы были проблемы, стоявшие на
повестке дня османского правительства к началу 1914 года и заложившие фундамент для
участия империи в великой европейской войне.
Двадцать третьего июля 1908 года стареющий султан Абдул-Хамид II созвал
экстренное заседание кабинета министров. Поводом для него стала серьезная внутренняя
угроза – пожалуй, самая серьезная из всех, с которыми этому самодержавному правителю
пришлось столкнуться за три десятилетия своего пребывания у власти. Османская армия в
Македонии – этом крайне нестабильном балканском регионе, на сегодняшний день
поделенным между Грецией, Болгарией и собственно Македонией, – подняла восстание,
требуя восстановления конституции 1876 года и возвращения к парламентскому правлению.
Надо заметить, что султан знал положения конституции гораздо лучше своих оппонентов.
После восшествия на османский престол в 1876 году одним из первых его шагов стало
принятие конституции, являвшей собой кульминацию четырех десятилетий
правительственных реформ, известных как Танзимат. Этот шаг принес молодому султану
славу просвещенного реформатора. Однако последующие годы пребывания у власти
превратили Абдул-Хамида из реформатора в жесткого абсолютиста.
Вероятно, абсолютизм Абдул-Хамида стал результатом череды кризисов, с которыми
молодой султан столкнулся в самом начале своего правления. Унаследованная им от
предшественников империя находилась в ужасающем состоянии. В 1875 году Османское
16

казначейство объявило о банкротстве, и европейские кредиторы поспешили ввести


экономические санкции против турецкого правительства. После жестокого подавления
восстания болгарских сепаратистов в 1876 году – событий, которые западная пресса назвала
«болгарские ужасы» 1 , – османы столкнулись с растущей враждебностью со стороны
европейского общественного мнения. Под влиянием лидера британских либералов Уильяма
Гладстона Великобритания резко осудила действия Турции. Кроме того, назревала война с
Россией. Правители империи были не в силах противостоять растущему давлению, и в том
же году влиятельная группа военных-реформаторов заставила султана Абдул-Азиза,
правившего империей с 1861 года, отречься от престола. Менее чем через неделю он был
найден у себя дома с перерезанными венами. Официально объявили, что султан совершил
самоубийство. Его преемник Мурад V правил империей недолго – спустя всего три месяца
его поразило сильнейшее нервное расстройство. На этом-то зловещем фоне 31 августа 1876
года 33-летний Абдул-Хамид взошел на престол.
На молодого султана немедленно обрушилось сильнейшее давление со стороны
влиятельных членов кабинета министров, которые убеждали его принять либеральную
конституцию и учредить выборный парламент с представителями мусульманской,
христианской и еврейской общин, чтобы избежать дальнейшего вмешательства европейцев
во внутренние дела Османской империи. Довольно скоро Абдул-Хамид уступил
требованиям правительственных реформаторов, хотя и сделал это больше из прагматических
соображений, нежели из убеждений. Двадцать третьего декабря 1876 года он обнародовал
конституцию Османской империи, а 19 марта 1877 года открыл первое заседание избранного
парламента. Однако не успел парламент начать свою работу, как империя оказалась втянута
в разрушительную войну с Россией.
Считая себя преемницей Византии и духовным лидером Восточной православной
церкви, Российская империя преследовала завоевательные цели. Она жаждала заполучить
османскую столицу Стамбул, которая до 1453 года была столицей Византийской империи –
Константинополем – и центром православного христианства. Но дело было не только в
культурных и духовных притязаниях. Вместе со Стамбулом русские получили бы контроль
над стратегическими проливами Босфором и Дарданеллами, соединявшими российские
черноморские порты со Средиземным морем. На протяжении всего XIX века европейские
соседи России делали все возможное для того, чтобы не выпустить ее флот за пределы
Черного моря, сохраняя территориальную целостность Османской империи. Потерпев
неудачу в попытках завоевать Стамбул и проливы, русские решили реализовать свои
территориальные планы, периодически ведя войны с Османской империей, а также
используя в своих интересах балканские национально-освободительные движения. К концу
1876 года волнения в Сербии и Болгарии предоставили России благоприятную возможность
для начала очередной завоевательной войны. Заручившись нейтралитетом со стороны
Австрии и согласием Румынии пропустить войска через свою территорию, в апреле 1877
года Россия объявила войну Османской империи.
Царские войска начали стремительно продвигаться вглубь османских земель сразу по
двум фронтам – на Балканах и со стороны Кавказа, в Восточной Анатолии, массово
уничтожая на своем пути мирных жителей. Действия русских вызвали взрыв негодования у
населения Османской империи. Умело воспользовавшись происламскими настроениями,
султан Абдул-Хамид II сумел мобилизовать османское общество на войну с русскими. Он
поднял знамя пророка Мухаммеда, которое хранилось в Стамбуле с тех пор, как в XVI веке
османы захватили арабские земли, и объявил джихад, или священную войну, против России.
Население сплотилось вокруг султана-воина, и в армию потекли потоки добровольцев и
денежных пожертвований, благодаря чему османам удалось остановить дальнейшее

1 В начале сентября 1876 года Уильям Гладстон издал брошюру «Болгарские ужасы и Восточный вопрос»
(The Bulgarian Horrors and the Question of the East). – Прим. ред.
17

продвижение русских войск по турецкой территории.


Между тем, пока Абдул-Хамид пытался получить народную поддержку, члены
парламента все жестче критиковали действия правительства в военном конфликте. Несмотря
на объявленный султаном джихад, в конце 1877 года русские возобновили наступление и в
конце января 1878 года дошли до предместий Стамбула. В феврале султан срочно созвал
парламентариев, чтобы провести консультации по поводу дальнейших действий, однако
услышал лишь горький упрек от одного из депутатов, главы эснафа (гильдии) пекарей:
«Сейчас слишком поздно спрашивать наше мнение. Это следовало сделать тогда, когда
катастрофу еще можно было предотвратить. Теперь же парламент снимает с себя всякую
ответственность за ситуацию, к которой не имеет никакого отношения». Судя по всему, эти
слова пекаря убедили султана в том, что парламент является скорее помехой, нежели
подмогой в деле спасения нации. И уже на следующий день Абдул-Хамид приостановил
действие конституции, распустил парламент и поместил некоторых из наиболее влиятельных
депутатов под домашний арест. Управление государством он взял полностью в свои руки. Но
к тому моменту военная ситуация стала безысходной, и в январе 1878 года молодой султан
был вынужден подписать мирный договор с русскими войсками, стоявшими у ворот его
столицы{5}.
Согласно мирному договору и последующему Берлинскому трактату, подписанному на
конгрессе, который прошел в Берлине в июне – июле 1878 года, Османская империя понесла
огромные территориальные потери. Конгресс, в котором приняли участие ведущие
европейские державы, включая Великобританию, Францию, Австро-Венгрию и Италию,
преследовал цель разрешить не только вопросы, связанные с русско-турецкой войной, но и
многие балканские конфликты. По условиям Берлинского трактата Османская империя
теряла две пятых своей территории и одну пятую населения на Балканах и в восточной
Анатолии. Среди прочего Россия получала три провинции в Кавказском регионе – Карс,
Ардаган и Батуми, – которые турецкие мусульмане считали сердцем Османской империи и с
потерей которых не могли смириться. Эти земли стали своего рода османской
Эльзас-Лотарингией.
Но тем дело не закончилось. Урезанная Берлинским трактатом, Османская империя
продолжила терять территории. В 1881 году Франция оккупировала Тунис. В 1878 году
Великобритания сделала Кипр своей колонией, а после вмешательства в египетский кризис в
1882 году взяла эту автономную османскую провинцию под свое правление. По всей
видимости, эти территориальные потери убедили султана Абдул-Хамида II в том, что
сильная власть – это единственный способ защитить свою империю от дальнейшего
расчленения амбициозными европейскими державами. К его чести надо сказать, что в
период между 1882 и 1908 годами османские владения оставались нетронутыми, хотя их
целостность и сохранялась за счет политических прав граждан.
Автократический стиль правления Абдул-Хамида привел к формированию
оппозиционного движения, получившего название «Младотурки». Это была коалиция
широкого спектра партий, объединенных общими целями, такими как ограничение
султанского абсолютизма, восстановление конституционного порядка и возвращение к
парламентской демократии. Одной из ключевых партий под эгидой младотурок была
организация «Единение и прогресс» – тайное общество гражданских и военнослужащих,
созданное в начале 1900-х годов. Хотя партия «Единение и прогресс» имела отделения по
всей Османской империи, в турецких и арабских провинциях она подвергалась суровым
гонениям. Поэтому к 1908 году бо́льшая часть партийной деятельности была сосредоточена в
сохранившихся османских владениях на Балканах – в Албании, Македонии и Фракии{6}.
В июне 1908 года султанские шпионы раскрыли ячейку «Единения и прогресса»
в Третьей османской армии в Македонии. Перед лицом угрозы суда военные решились на
активные действия. Третьего июля 1908 года лидер партийной ячейки майор Ахмед
Ниязи-бей возглавил отряд из двух сотен хорошо вооруженных военных и гражданских лиц
и поднял мятеж, потребовав от султана восстановить действие конституции 1876 года.
18

Бунтовщики были готовы погибнуть, однако выдвинутые ими требования как нельзя лучше
отвечали настроениям широкой общественности. Движение получило народную поддержку
и стало набирать обороты. Пламя восстания охватывало целые македонские города, которые
один за другим заявляли о своей приверженности конституции. Один из офицеров из числа
младотурок, подполковник Исмаил Энвер – впоследствии прославившийся просто как
Энвер – провозгласил конституцию в городах Кѐпрюлю и Тиквеш. Третья османская армия
угрожала двинуться на Стамбул, чтобы «принести» конституцию в имперскую столицу.
Уже через три недели революционное движение приобрело такой размах, что султан
больше не мог рассчитывать на своих военных при подавлении македонского мятежа.
Осознавая чрезвычайность ситуации, 23 июня он созвал экстренное заседание кабинета
министров. Они собрались в «Звездном дворце» (Йылдыз-сарае), возвышающемся на
вершине холма в европейской части Стамбула с живописным видом на Босфор. Однако
запуганные 65-летним султаном министры боялись затронуть ключевой вопрос о
восстановлении конституционного правления. Вместо того чтобы искать пути преодоления
кризиса, они принялись за поиски виноватых.
После нескольких часов бесплодных дискуссий Абдул-Хамид решительно прервал
уклончивые речи своих министров. «Я последую воле народа, – заявил он. – В свое время
именно я принял первую конституцию. Потом из соображений необходимости мне пришлось
приостановить ее действие. Теперь я поручаю кабинету подготовить прокламацию о
восстановлении конституции». С огромным облегчением министры бросились выполнять
приказ султана и немедленно разослали по всем провинциям телеграммы, возвещающие о
начале второй конституционной эпохи. Благодаря тому, что младотуркам удалось принудить
султана восстановить конституционное правление, их мятеж получил название
«Младотурецкая революция»{7}.
Страна не сразу осознала всю значимость этого события. Газеты напечатали новость
без громких заголовков и комментариев: «По приказу его Императорского Величества, в
соответствии с положениями конституции в стране вновь созван парламент». Поскольку
мало кто удосуживался читать строго цензурируемую имперскую прессу, прошло целых 24
часа, прежде чем жители страны отреагировали на это известие. Двадцать четвертого июля
толпы народа начали собираться на площадях Стамбула и провинциальных городов по всей
империи, чтобы отпраздновать возвращение к конституционному строю. Энвер отправился
на поезде в Салоники (город в современной Греции), центр движения младотурков, где
толпы ликующих людей приветствовали его как «героя свободы». На платформе вместе с
Энвером находились его соратники по борьбе – подполковник Ахмед Джемаль, военный
инспектор Османских железных дорог, и Мехмед Талаат, почтовый клерк. Оба они занимали
высокие посты в партийной иерархии «Единения и прогресса» и, как и Энвер, были известны
просто как Джемаль и Талаат. «Энвер, – кричали они, – ты – наш Наполеон!»{8}
В последующие дни улицы османских городов расцветились красно-белыми знаменами
с революционным лозунгом «Справедливость, равенство, братство», а городские площади по
всей империи были украшены портретами Ниязи, Энвера и других «героев свободы».
Политические активисты выступали с пламенными речами, прославляя конституционные
блага и делясь своими надеждами и чаяниями с широкой общественностью.
Порожденные конституционной революцией надежды сплотили в порыве патриотизма
разнородное османское общество, состоявшее из множества этнических групп, включая
турок, албанцев, арабов и курдов, а также различных религиозных общин от суннитского
большинства и мусульман-шиитов до иудеев и более чем десятка различных христианских
конфессий. Все прошлые попытки правительства взрастить османскую национальную
идентичность шли ко дну, наталкиваясь на айсберг такого многообразия, однако
конституционной революции удалось сделать это в одночасье. Как писал один политический
деятель того времени: «Люди разных национальностей встречали друг друга с
распростертыми объятиями, потому что перестали делить друг друга на арабов, турок, армян
или курдов. Они считали себя гражданами Османского государства с равными правами и
19

обязанностями»{9}.
Между тем радостное празднование вновь обретенной свободы было омрачено
неизбежными актами возмездия в отношении тех, кого подозревали в связях с репрессивным
аппаратом Абдул-Хамида. При его правлении Османская империя превратилась в
полицейское государство. Политических активистов арестовывали и отправляли в ссылку,
газеты и журналы подвергали строжайшей цензуре, а граждане боялись открыто
высказывать свое мнение, опасаясь вездесущих правительственных шпионов. Мухаммед
Иззат Дарваза, уроженец палестинского города Наблус, описал «взрыв негодования в первые
дни революции против тех правительственных служащих, как высокого, так и низкого ранга,
которые подозревались в шпионаже, коррупции или причастности к репрессиям»{10}.
Тем не менее у большинства граждан Османской империи Младотурецкая революция
породила пьянящее чувство свободы и надежды. Эйфория того времени нашла отражение в
восторженных одах турецких и арабских поэтов, воспевавших младотурок и совершенную
ими революцию.

Сегодня мы радуемся свободе – благодаря вам!


Мы встречаем день и провожаем его без страха и боли.
Узники выпущены из тюрем, сменив унижение на свободу;
Возлюбленные изгнанники вернулись на родину;
Ибо нет больше шпионов, что клевещут и сеют страх;
И нет газет, к которым страшно прикасаться.
Мы перестали видеть тревожные сны
И по утрам видим солнце, а не мрак!{11}

Однако революция, породившая так много надежд, привела лишь к разочарованию.


Те, кто надеялся на политические преобразования, не увидели никаких существенных
перемен в управлении Османской империей. Лидер младотурецкого движения – партия
«Единение и прогресс» – решил оставить султана Абдул-Хамида II во главе государства.
Добровольное согласие на восстановление конституции вызвало определенное доверие к
нему, и, кроме того, значительная часть населения империи почитала его не только как
султана, но и как халифа – духовного главу мусульманского мира. Смещение Абдул-Хамида
в 1908 году могло принести младотуркам больше проблем, чем пользы. Кроме того, лидеры
«Единения и прогресса» были действительно «младыми» – молодыми – турками. В основном
это были младшие офицеры и чиновники низкого ранга в возрасте 25–40 лет, которым не
хватало ни уверенности в себе, ни необходимого опыта, чтобы взять власть в свои руки.
Поэтому они передали функции правления страной великому визирю (премьер-министру)
Саид-паше, и его кабинет взял на себя роль надзорного комитета, следящего за тем, чтобы
султан и его правительство соблюдали положения конституции.
Если граждане Османской империи считали, что конституция решит их экономические
проблемы, то и эти надежды пошли прахом. Спровоцированная революцией политическая
нестабильность подорвала доверие к турецкой валюте. В августе – сентябре 1908 года
инфляция достигла 20 процентов, усугубив положение трудящихся масс. Османские рабочие
выходили на демонстрации, требуя повышения зарплат и улучшения условий труда, однако
казначейство было не в состоянии удовлетворить эти законные требования. За первые
полгода после революции профсоюзные активисты организовали более 100 забастовок, что
привело лишь к ужесточению законов и принятию правительством суровых мер по
отношению к рабочим{12}.
Наконец, самое горькое разочарование испытали те, кто считал, что возвращение к
парламентской демократии позволит обрести поддержку Европы и уважение к
территориальной целостности Османской империи. Европейские соседи Турции
воспользовались нестабильностью, спровоцированной Младотурецкой революцией, чтобы
аннексировать османские территории. Пятого октября 1908 года бывшая османская
20

провинция Болгария объявила о своей независимости. На следующий день


Австро-Венгерская Габсбургская империя объявила о присоединении автономных османских
провинций Боснии и Герцеговины. В тот же день, 6 октября, Крит объявил о своем
объединении с Грецией. Поворот Турции к демократии не принес ей поддержки со стороны
европейских держав, а лишь сделал империю еще более уязвимой.
Младотурки стремились восстановить контроль над революцией через османский
парламент. «Единение и прогресс» была одной из всего лишь двух партий, участвовавших в
выборах в конце ноября – начале декабря 1908 года, и иттихадисты завоевали подавляющее
большинство голосов в нижней палате, кооптировав в свои ряды многих независимых
депутатов. Семнадцатого декабря султан открыл первое заседание парламента, заявив в
своей речи о приверженности конституции. Лидеры выборной нижней палаты и назначаемой
верхней палаты приветствовали речь султана, похвалив Абдул-Хамида за мудрость,
проявленную им при восстановлении конституционного правления. Этот обмен
любезностями создал иллюзию гармонии между султаном и иттихадистами. Однако
абсолютные монархи не меняют свой характер в одночасье, и Адбул-Хамид, не
смирившийся с конституционными ограничениями своей власти и парламентским
контролем, попросту решил выждать, чтобы при первой же возможности избавиться от
младотурок.
Как только энтузиазм по поводу революции поутих, иттихадисты столкнулись с
серьезной оппозицией в политических кругах, а также со стороны влиятельных кругов
гражданского общества. Поскольку государственной религией Османской империи был
ислам, религиозный истеблишмент осудил попытки младотурок навязать стране светскую
культуру. В армии существовал явный раскол между офицерами, которые окончили военные
академии и придерживались либеральных реформистских взглядов, и простыми солдатами,
верными своей присяге на верность султану. В парламенте члены либеральной фракции,
подозревая «Единение и прогресс» в стремлении захватить власть, использовали свои связи с
прессой и европейскими чиновниками – в частности, с британским посольством, – чтобы
подорвать позиции иттихадистов в нижней палате. Из своего дворца Абдул-Хамид умело
дергал за ниточки, преследуя цель убрать младотурок со сцены.
В ночь с 12 на 13 апреля 1909 года враги «Единения и прогресса» подняли
контрреволюционный мятеж. Лояльные султану солдаты Первого армейского корпуса
взбунтовались против своих офицеров и объединились с учащимися столичных медресе.
Вместе они направились к парламенту, по пути привлекая к своему шумному маршу все
новых фанатиков и мятежных солдат. Бунтовщики требовали назначения нового кабинета,
отправки в ссылку некоторых лидеров партии «Единение и прогресс», а также
восстановления исламского права (шариата) – хотя страна на протяжении многих
десятилетий фактически жила под действием смешанного набора правовых кодексов.
Депутаты-иттихадисты бежали из столицы, опасаясь за свои жизни. Кабинет подал в
отставку. А султан, якобы уступая требованиям народа, вновь взял правление страной под
свой единоличный контроль.
Однако триумф Абдул-Хамида длился недолго. Военные Третьей армии в Македонии
восприняли контрреволюцию в Стамбуле как покушение на конституцию, с которой они
связывали политическое будущее империи. Македонские младотурки и их сторонники
организовали так называемую «Армию действия» под командованием майора Ахмеда Ниязи,
героя Младотурецкой революции, и 17 апреля выдвинулись из Салоник в Стамбул. Рано
утром 24 апреля «Армия действия» вошла в имперскую столицу, подавила восстание,
фактически не встретив сопротивления, и ввела военное положение. Две палаты османского
парламента были собраны на Генеральную национальную ассамблею и 27 апреля
проголосовали за низложение султана Абдул-Хамида II. Его преемником стал его младший
брат Мехмед V Решад. Вернувшись к власти, партия «Единение и прогресс» всего за две
недели решительно подавила остатки контрреволюционного мятежа.
Контрреволюция вывела на поверхность глубокие противоречия в османском
21

обществе, самым опасным из которых был турецко-армянский антагонизм. Сразу же после


того, как «Армия действия» восстановила власть младотурок в Стамбуле, толпы мусульман
устроили погромы и массовую резню армян в городе Адане на юго-востоке страны. Первые
погромы армян начались еще в 1870-е годы, и на протяжении последующих нескольких
десятилетий враждебность только набирала силу, вылившись во время Первой мировой
войны в первый геноцид ХХ века.
В 1909 году многие османские турки относились к армянам с большим подозрением.
Они были убеждены, что это меньшинство имеет свою скрытую националистическую
программу действий и лелеет надежду однажды выйти из состава империи. Являясь
отдельной этнической группой с собственным языком и христианской религией, которая на
протяжении многих столетий существовала как «миллет» (так в Османской империи
назывались автономные религиозные конфессии), армяне имели все предпосылки для
организации активного националистического движения за исключением одного: они не жили
в границах одного географического региона. Этот народ был рассредоточен между
Российской и Османской империями и (в пределах последней), по всей Восточной Анатолии,
по средиземноморскому побережью, а также между основными торговыми городами.
Больше всего их было в Стамбуле. Таким образом, не обладая критической массой в одном
географическом регионе, армяне не могли надеяться на обретение государственности –
разумеется, если только им не удалось бы заручиться поддержкой со стороны
могущественных держав.
Впервые о своих территориальных притязаниях армяне заявили на Берлинском
конгрессе в 1878 году. В рамках урегулирования итогов русско-турецкой войны османы
были вынуждены уступить России три провинции со значительной долей армянского
населения – Карс, Ардаган и Батуми. Переход сотен тысяч представителей их
национальности в российское подданство дал армянам благоприятный повод потребовать
большей автономии в составе Османской империи. Армянская делегация обосновала свои
притязания на османские вилайеты Эрзурум, Битлис и Ван как на «провинции, населенные
армянами». Делегация потребовала создания автономного региона с христианским
губернатором во главе по образцу Горного Ливана – автономной области в Ливанских горах
с преимущественно христианским населением. Европейские державы отреагировали на это
включением в Берлинский трактат отдельной статьи, которая обязывала османское
правительство «немедленно осуществить реформы и улучшения, вызываемые местными
потребностями в областях, населенных армянами» и обеспечить им безопасность от
нападений мусульманского большинства. Согласно трактату, Стамбул был обязан
периодически отчитываться перед европейскими державами о мерах, принимаемых в
интересах армянских граждан{13}.
Между тем поддержка европейцами христианских националистических движений на
Балканах внушила османам вполне понятные опасения по поводу их намерений в отношении
других стратегических османских территорий. Новый статус, дарованный Берлинским
трактатом притязаниям армянской общины на территории в самом «сердце» империи –
Восточной Анатолии, – представлял собой явственную угрозу для Османской империи.
Только что отдав России три провинции (Карс, Ардаган и Батуми) в качестве контрибуции,
османы не могли примириться с перспективой лишиться других восточноанатолийских
земель. Поэтому правительство Абдул-Хамида сделало все возможное для того, чтобы
подавить зарождающее армянское движение и не позволить ему установить связи с
Великобританией и Россией. Когда в конце 1880-х годов армянские активисты начали
формировать политические организации для реализации своих националистических чаяний,
османское правительство обращалось с ними как с любыми другими оппозиционными
группами и применяло в ответ весь арсенал репрессивных мер, включая слежку, аресты,
лишение свободы и ссылку.
В конце XIX века появились два мощных армянских националистических сообщества.
В 1887 году в Женеве группа армянских студентов, обучающихся в университетах
22

Швейцарии и Франции, сформировала партию «Гнчак» (по-армянски «колокол»), а в 1890


году группа активистов в Российской империи организовала партию под названием
«Армянская революционная федерация», более известную как партия «Дашнакцутюн» (в
переводе с армянского – «федерация»), или партия дашнаков. Эти два движения заметно
расходились в идеологии и методах. Если члены «Гнчак» делали ставку на социализм и
национальное освободительное движение, то дашнаки были сосредоточены на ведении
партизанской войны и организации самообороны армянских общин в России и Османской
империи. Оба общества поддерживали применение насилия для достижения своих
политических целей. Они считали себя борцами за свободу, однако османы наложили на них
клеймо террористов. Деятельность гнчакистов и дашнаков способствовала обострению
напряженности в отношениях между мусульманами и христианами в Восточной Анатолии.
Армянские активисты рассчитывали на то, что это спровоцирует вмешательство европейских
держав, однако османы использовали обострение как повод жестко подавить зарождающееся
националистическое движение. Нестабильная ситуация вылилась в кровопролитие{14}.
В период между 1894 и 1896 годами в Османской империи произошла серия массовых
убийств армян. Волна насилия началась летом 1894 года с резни в Сасуне, области на
юго-востоке Анатолии, где курды-кочевники напали на армянских крестьян за отказ платить
им «защитную» дань – плату за отказ от набегов, которой они облагали их помимо
государственных налогов. Армянские активисты подняли крестьян на бунт против этих
двойных поборов. Британский путешественник и коммерсант Генри Линч, проезжавший
через Сасун накануне резни, так писал об армянских агитаторах: «Цель этих людей –
поддерживать дело армянской освободительной борьбы, разжигая пламя то здесь, то там и
громко крича "Пожар!". Этот крик подхватывается европейской прессой, и, когда народ
сбегается посмотреть, что случилось, они указывают пальцем на турецких чиновников и
обвиняют их во всех грехах». Чтобы восстановить порядок, османское правительство
направило в Сасун Четвертую армию, усиленную курдским кавалерийским полком. В
результате этих беспорядков были убиты тысячи армян, что спровоцировало громкие
призывы к вмешательству со стороны европейских держав, которого так жаждали активисты
«Гнчака» – и так стремились избежать османы{15}.
В сентябре 1895 года гнчакисты организовали в Стамбуле марш с требованием
проведения реформ в провинциях Восточной Анатолии, которые европейцы теперь все чаще
называли Турецкой Арменией. Организаторы за 48 часов уведомили османское
правительство и все иностранные посольства о планируемой акции и изложили в петиции
свои требования, включая назначение христианского генерал-губернатора для надзора за
осуществлением реформ в регионе и предоставление армянским крестьянам права на
ношение оружия, чтобы защищать себя от хорошо вооруженных курдских соседей. Османы
окружили Блистательную Порту – обнесенный стеной комплекс зданий, где размещалась
официальная резиденция великого визиря и его кабинета (Портой также называли османское
правительство аналогично тому, как британское правительство называют Уайт-холлом) –
полицейским кордоном, который начал теснить толпу армянских демонстрантов назад. В
ходе столкновений был убит один из полицейских, в результате чего разъяренная толпа
мусульман набросилась на армян. Шестьдесят протестующих были убиты только у стен
Порты. Европейские страны выразили протест против убийства мирных демонстрантов.
Столкнувшись с растущим международным давлением, 17 декабря султан Абдул-Хамид
издал декрет, обещавший провести реформы в компромиссном варианте в шести провинциях
Восточной Анатолии с армянским населением: Эрзуруме, Ване, Битлисе, Диярбакыре,
Харпуте (Элязыге) и Сивасе.
Между тем султанский декрет о реформах усилил опасения мусульманского населения
в этих шести провинциях. Они восприняли его как первый шаг к провозглашению
независимой Армении в Восточной Анатолии, а случись такое, мусульманскому
большинству пришлось бы жить под властью христиан или же покинуть свои дома и деревни
и переселиться на мусульманские земли – как это уже вынуждены были сделать тысячи
23

мусульман из Крыма, с Кавказа и Балкан, когда эти территории отошли к христианским


государствам. Османские чиновники не стремились рассеять эти опасения, и через несколько
дней после выхода султанского декрета по городам и деревням Восточной и Центральной
Анатолии прокатилась новая, куда более кровавая волна убийств и погромов. По оценкам
американских миссионеров, к февралю 1896 года было убито не меньше 37 000 армян, а 300
000 остались без крова. По другим оценкам было убито и ранено от 100 000 до 300 000
армян. Принимая во внимание изолированность этого региона, мы вряд ли сможем узнать
точное число жертв этих массовых убийств. Как бы там ни было, известные факты говорят о
том, что в эти годы насилие против армян достигло беспрецедентного за всю историю
Османской империи уровня{16}.
Теракт в Стамбуле стал третьим и последним эпизодом в этой серии массовых убийств
армян в 1894–1896 годы. Двадцать шесть активистов партии «Дашнакцутюн» под видом
носильщиков пронесли в здание Оттоманского банка в Стамбуле оружие и взрывчатку,
спрятав их в инкассаторских сумках, и 26 августа 1896 года захватили банк. Они убили двух
охранников и взяли в заложники 150 банковских служащих и клиентов, угрожая взорвать
здание, если не будут выполнены их требования – включая всеобщую амнистию для
армянских политзаключенных и назначение европейского верховного комиссара для
контроля над проведением реформ в Восточной Анатолии. Несмотря на свое название,
Оттоманский банк был иностранным учреждением – почти все его акции принадлежали
британским и французским концернам. Однако расчеты террористов на то, что этой
насильственной акцией им удастся добиться вмешательства европейских держав в решение
армянского вопроса, не просто не оправдались, а привели к чудовищным обратным
результатам. В конце концов, так и не добившись удовлетворения своих требований,
террористы были вынуждены покинуть здание банка и бежать из Османской империи на
французском судне. Европейцы резко осудили действия дашнаков, но, что еще хуже,
нападение на банк спровоцировало волну погромов в Стамбуле, в ходе которых было убито
около 8000 армян. Поскольку европейские державы придерживались разных позиций по
армянскому вопросу, они не могли выступить единым фронтом и вынудить османское
правительство провести реформы. Для армянского же движения кровавые события
1894–1896 годов стали настоящей катастрофой.
В последующие годы армянское движение изменило тактику и начало сотрудничать с
либеральными партиями, ставившими своей целью реформировать Османскую империю. В
1907 году дашнаки приняли участие во Втором съезде османских оппозиционных партий в
Париже, где также участвовал комитет «Единение и прогресс». Они с энтузиазмом
поддержали Младотурецкую революцию 1908 года, благодаря чему впервые в истории эта
армянская партия получила легальный статус на территории империи. Позже в том же году
армянская община выдвинула своих кандидатов на выборы в Османский парламент, и 14 из
них были избраны в нижнюю палату. Многие выражали надежду на то, что политические
цели армян могут быть достигнуты в контексте османской конституции, обещанных ею
гражданских прав и свобод, а также предполагаемой административной децентрализации.
Однако от этих надежд не осталось и следа после контрреволюционного мятежа, который
спровоцировал 25–28 апреля 1909 года очередное исступленное кровопролитие, унесшее
жизни более чем 20 000 армян{17}.
24

Минарет, с которого турки стреляли по христианам


В апреле 1909 года толпы мусульман разрушили принадлежавшие христианам дома и
магазины в г. Адане и его окрестностях и убили около 20 000 армян. Фотографы
американского новостного агентства Bain News Service запечатлели руины христианских
кварталов после аданской резни.

Писательница Забел Есаян, один из самых известных армянских литературных


деятелей начала ХХ века, вскоре после этих событий отправилась в Адану, чтобы
участвовать в оказании помощи пострадавшим. Она увидела город в руинах, населенный
вдовами, сиротами и стариками, глубоко травмированными тем, что им пришлось пережить.
«Ум отказывается осознавать эту ужасающую реальность, которая находится далеко за
пределами человеческого воображения – так писала она об увиденном. – Полную картину
произошедшего не могут нарисовать даже те, кто непосредственно пережил эти события.
Эти люди запинаются, плачут и в конце концов могут рассказать только об отдельных
эпизодах». Влиятельные общественные деятели, такие как Есаян, сумели привлечь внимание
международной общественности к массовым убийствам в Османской империи и добиться их
осуждения{18}.
Младотурки немедленно отправили Джемаля прекратить насилие и восстановить мир в
Адане. Иттихадистам требовалось вернуть доверие дашнаков, чтобы те не пытались поднять
европейские страны на защиту армян. Дашнаки согласились продолжать сотрудничество с
«Единением и прогрессом» при условии, что правительство арестует и сурово накажет всех
виновных в массовых убийствах в Адане, восстановит недвижимость выживших армян,
облегчит их налоговое бремя и окажет финансовую помощь нуждающимся. В своих
воспоминаниях Джемаль утверждал, что за четыре месяца они восстановили в Адане все
разрушенные дома и казнили «не менее 30 магометан в Адане и 17 в близлежащем Эрзине,
среди них – членов старейших и знатных семей». Эти меры, принятые не только для того,
чтобы успокоить армян, но и чтобы предотвратить европейское вмешательство в армянский
вопрос, позволили младотурками выиграть время{19}.
Пока османы старались сохранить территориальную целостность империи в Восточной
Анатолии, новый кризис поджидал их в Средиземноморье. Провинции Бенгази и Триполи,
расположенные на территории современной Ливии, были последними владениями османов в
Северной Африке после оккупации французами Алжира (в 1830 году) и Туниса (в 1881 году)
25

и установления Великобританией протектората над Египтом в 1882 году. Агрессивная, как и


многие молодые государства, Италия – чье объединение в единое королевство завершилось
только в 1871 году – жаждала расширить свои границы за счет африканских земель и, чтобы
удовлетворить свои имперские амбиции, король Виктор Эммануил III обратил взгляд на
Ливию.
Османы ничего не сделали для того, чтобы спровоцировать войну с Италией в 1911
году. Между тем заранее заручившийся нейтралитетом британцев и французов Рим знал, что
ничто не мешает ему реализовать свои имперские амбиции на севере Африки военным
путем. Используя как предлог поставку османами оружия в свои ливийские гарнизоны, что
якобы создавало угрозу для безопасности итальянских граждан, живших в Триполи и
Бенгази, 29 сентября Рим объявил войну Османской империи и начал полномасштабное
вторжение в ливийские прибрежные города{20}.
Османские гарнизоны в Ливии не были готовы к обороне. Насчитывая в общей
сложности всего 4200 солдат и не имея поддержки с моря, они вряд ли могли противостоять
вторжению итальянской армии, численность которой превышала 34 000 человек. Военный
министр Османской империи открыто сказал своим офицерам, что защитить Ливию
невозможно. И уже в первые недели октября 1911 года итальянская армия с триумфом
маршировала по улицам прибрежных городов османских провинций Триполи (в Западной
Ливии) и Бенгази (в Восточной Ливии, также известной как Киренаика){21}.
Однако младотурки придерживались совершенно иной позиции в отношении
итальянского вторжения, нежели османское правительство. Великий визирь и его кабинет
считали, что империя не может спасти Ливию, поэтому предпочли списать эту удаленную
североафриканскую территорию со счетов, вместо того чтобы вмешиваться в драку, в
которой они вряд ли могли победить. Но младотурецкие ультранационалисты не желали
смириться с потерей османской территории без боя.
В начале октября 1911 года Энвер отправился в Салоники, чтобы обратиться к
Центральному комитету «Единения и прогресса». В ходе пятичасовой встречи ему удалось
убедить своих соратников в необходимости начать партизанскую войну против итальянцев в
Ливии. Он изложил свой план в письме к другу детства и сводному брату германскому
военно-морскому атташе Гансу Хуманну: «Мы сплотим наши силы внутри Ливии.
Организованные группы арабов, верных граждан своей страны, под командованием
офицеров [из числа младотурков] не будут спускать глаз с итальянцев и не будут давать им
покоя ни днем, ни ночью. Они будут внезапно нападать на любого итальянского солдата и
небольшие отряды итальянцев и безжалостно их уничтожать. Если враг слишком
многочислен и силен, группы будут отступать и скрываться на местности, продолжая
изматывать врага при каждой возможности»{22}.
После того как план был одобрен Центральным комитетом «Единения и прогресса»,
Энвер отправился в Стамбул, где инкогнито сел на корабль до Александрии. На призыв
Энвера откликнулись десятки патриотически настроенных офицеров, среди которых был и
молодой майор по имени Мустафа Кемаль (в будущем он станет известен как Ататюрк,
основатель Турецкой Республики). В качестве плацдарма для ведения партизанской войны
использовался Египет; некоторые офицеры проникали в Ливию через Тунис. Официально
правительство отреклось от этих военнослужащих, назвав их «авантюристами,
действующими против воли Османского правительства» (на деле же османское казначейство
выплачивало всем находившимся в Ливии военным ежемесячное жалованье). Эти
офицеры-добровольцы называли себя «федаи» и были готовы пожертвовать жизнями в
борьбе за правое дело{23}.
Проникнув на территорию Ливии в конце октября, Энвер со всей страстью и рвением
взялся за дело. Он переоделся в арабскую одежду и на верблюде отправился вглубь страны.
Он с радостью приветствовал все тяготы и суровый аскетизм жизни в пустыне и восхищался
мужеством бедуинов, с которыми, не зная арабского языка, общался через переводчика.
Бедуины со своей стороны также проявили к Энверу большое уважение. Невеста Энвера
26

принцесса Эмине Наджие Султан была племянницей султана Мехмеда V. Хотя на тот
момент ей было всего 13 лет (они поженились в 1914 году, когда Эмине исполнилось 17), эта
связь с императорским домом делала Энвера влиятельной фигурой в глазах ливийцев. «Я
говорил им: "Я, зять султана, посланник халифа, приказываю вам то-то и то-то", – вспоминал
впоследствии Энвер. – Эта возможность стала для меня огромным подспорьем»{24}.
Энвер действовал в восточной провинции Бенгази. Итальянские войска были
сосредоточены в трех портовых городах Киренаики – Бенгази, Дерне и Тобруке, поскольку
упорное сопротивление, оказываемое ливийскими племенами, не давало им продвинуться
дальше прибрежной равнины вглубь страны. Тщательно изучив итальянские позиции, Энвер
расположил свой лагерь на плато, возвышающемся над портом Дерна. Десять тысяч жителей
города оказались весьма негостеприимными хозяевами для 15 000 итальянских пехотинцев,
которые также стали главной мишенью для партизанских отрядов Энвера. Тот собирал
вокруг себя деморализованных османских солдат, которым удалось избежать плена,
рекрутировал представителей местных племен, а также членов могущественного братства
Санусия (суфийского религиозно-политического ордена, который охватывал своей сетью все
городские и сельские районы Ливии). Кроме того, в его базовый лагерь в Айн-эль-Мансуре в
Египте регулярно прибывали все новые офицеры-федаи. Благодаря своей деятельности в
Ливии, включавшей привлечение местных бойцов под командование османских офицеров,
грамотное использование враждебного отношения мусульманского населения к европейским
захватчикам и создание эффективной разведывательной сети, Энвер заложил основы для
создания новой разведывательной службы – Тешкилят-и Махсуса («Специальной
организации»), – приобретшей во время войны большое влияние.
Судя по отчетам Энвера, многие арабские племена Ливии сплотились вокруг османских
добровольцев. Они высоко ценили готовность младотурок прийти на помощь ливийскому
народу и рисковать своими жизнями ради его освобождения от иностранного владычества.
Хотя они говорили на разных языках, принадлежность к общей исламской религии делала
тюркоязычных младотурок и арабоязычных ливийцев почти братьями. Энвер описывал
арабских воинов в Ливии как «фанатичных мусульман, которые рассматривают смерть от
руки врага как дар Божий». Особенно это касалось членов могущественного суфийского
ордена Санусия, чья преданность османскому султану объяснялась его ролью халифа. Энвер
и другие светские офицеры-младотурки не пытались отмежеваться от этой исламской
фанатичности, считая религию мощной мобилизующей силой, способной сплотить
мусульман под знаменем султана-халифа и позволить им победить своих врагов – как внутри
Османской империи, так и за ее пределами, во всем мусульманском мире. Размышляя о силе
ислама, Энвер писал: «У исламизма нет национальности. Просто взгляните на то, что
происходит вокруг в исламском мире». Таким образом, из событий в Ливии Энвер вынес
твердую убежденность в том, что исламская религия – это мощная сила, которую Османская
империя может использовать против своих внутренних и внешних врагов{25}.
В период с октября 1911 по ноябрь 1912 года младотурецкие офицеры и арабские
племена вели поразительно успешную партизанскую войну против итальянцев. Несмотря на
численное превосходство и современное вооружение, итальянцам так и не удалось вырваться
за пределы своих укрепленных позиций на побережье и захватить внутренние ливийские
территории. Арабские отряды наносили итальянцам огромные потери, в течение года убив
3400 и ранив более 4000 солдат. Эта военная кампания дорого обходилась итальянской
казне, тогда как османы тратили на поддержание партизанских отрядов Энвера и его лагеря в
Дерне всего лишь 25 000 османских лир в месяц (в те времена османская лира стоила
примерно £0,90 или $4,40). В какой-то момент стало казаться, что рискованное предприятие
младотурок в Ливии может достичь своей цели и итальянцам придется убраться из
Африки{26}.
Между тем, не желая отступаться от Ливии, итальянцы решили атаковать османов по
многим фронтам. Они понимали, что война закончится только в том случае, если Османская
империя официально откажется от Ливии и передаст ее под контроль Италии в соответствии
27

с мирным договором. Чтобы вынудить Стамбул просить мира, итальянские военные корабли
атаковали османские территории по всему восточному побережью Средиземного моря. В
марте 1912 года они подвергли интенсивному обстрелу ливанский порт Бейрут; в мае того
же года итальянская армия захватила Додеканес (архипелаг в Эгейском море с крупнейшим
островом Родос, который сегодня принадлежит Греции), а в июле итальянский флот
направил миноносцы в пролив Дарданеллы, и, наконец, итальянцы разыграли балканскую
карту: Греция, Сербия, Черногория и Болгария создали военный альянс против своего
бывшего сюзерена. Каждая из этих стран имела притязания на оставшиеся османские
территории на Балканах – в Албании, Македонии и Фракии. Поскольку королевская семья
Италии была связана брачными узами с первым королем Черногории Николой I, итальянцы
побудили черногорцев 8 октября 1912 года объявить Османской империи войну. Теперь это
был всего лишь вопрос времени, когда другие балканские государства последует ее примеру.
Надвигающаяся угроза войны на Балканах вызвала в Стамбуле панику, которая не
могла не отразиться на ситуации в Ливии. Бросая значительные силы на возвращение
удаленных провинций Триполи и Бенгази, османское правительство оставляло
беззащитными свои балканские владения. Идеализм быстро уступил место реализму. Уже
через десять дней после объявления войны Черногорией Османская империя заключила с
Италией мирный договор, согласно которому она передавала свои ливийские провинции под
итальянское правление. Офицерам-федаи – хотя им и стыдно было бросать своих ливийских
товарищей по оружию – пришлось оставить дальнейшее ведение партизанской войны
братству Санусия и поспешно вернуться в Стамбул, чтобы встать на защиту страны в
военном конфликте, получившем название Первая балканская война.
Все балканские государства некогда были частью Османской империи. В течение XIX
века в разнообразных этнических и религиозных общинах этого юго-восточного региона
Европы сформировались активные националистические движения – которые, к слову
сказать, не менее активно поддерживались европейскими державами, рассчитывавшими
получить контроль над будущими государствами-сателлитами. Греция стала первым
государством, добившимся полной независимости от османов в 1830 году, после десяти лет
войны. В 1829 году Сербия была признана международным сообществом как автономное
княжество в составе Османской империи, а в 1878 году Берлинский конгресс признал ее
независимым государством. На том же Берлинском конгрессе независимость получила
Черногория, а Болгария обрела статус автономии в составе Османской империи и в сентябре
1908 года стала независимым государством. Ни одно из молодых балканских государств не
было удовлетворено своей территорией – и каждое жаждало получить кусок земельного
пирога из Албании, Македонии и Фракии, которые все еще оставались под властью османов.
Турки же с пренебрежением относились к территориальным притязаниям своих бывших
балканских подданных и недооценивали опасность, которая грозила оставшимся у них
европейским землям.
Однако самоуспокоенность османов была разрушена в одночасье, когда балканские
государства решили воспользоваться итало-турецкой войной, чтобы попытаться
удовлетворить свои территориальные амбиции. В октябре 1912 года Черногория, Сербия,
Греция и Болгария друг за другом объявили войну Османской империи. Балканские
союзники изначально имели численное и стратегическое превосходство над своим бывшим
правителем. Объединенные силы балканских государств насчитывали свыше 715 000
человек, которым противостояло всего 320 000 османских солдат{27}.
Греки использовали свое превосходство над османами на море. Они не только
аннексировали Крит и захватили ряд островов в Эгейском море, но и помешали османам
перебросить военное подкрепление. Восьмого ноября греческие войска взяли Салоники –
родину Младотурецкой революции, а также несколько городов на юге Албании. Сербы и
черногорцы напали на Македонию и Албанию с севера и полностью оккупировали эти
территории. Косово пало под натиском сербов 23 октября.
Самые ожесточенные и кровопролитные сражения с османами выпали на долю
28

болгарской армии. Двадцать четвертого октября болгарам удалось прорвать первую линию
обороны османской армии в Кыркларели, 2 ноября – вторую линию обороны под
Люлебургазом и дойти до укрепленной линии в Чаталдже, находящейся всего в 40 км от
Стамбула. Защитники Эдирне (бывшего Адрианополя, города в современной Турции,
расположенного недалеко от границы с Грецией и Болгарией) оказались в осаде и были
брошены основными османскими частями. В начале декабря 1912 года Порта была
вынуждена просить о перемирии. Всего через два месяца после потери Ливии Османская
империя фактически лишилась своей армии – а вместе с ней и надежды на спасение
последних европейских провинций.
На тот момент османское правительство возглавлял либеральный премьер-министр
Камиль-паша. Поскольку между иттихадистами и либералами существовало давнее
непримиримое соперничество, Камиль-паша намеренно исключил представителей
«Единения и прогресса» из своего кабинета. Столкнувшись с угрозой неминуемого
поражения в войне, либералы и иттихадисты также заняли диаметрально противоположные
позиции. Либералы выступали за заключение перемирия, чтобы избежать дальнейших
территориальных потерь и защитить Стамбул. А их противники призывали к возобновлению
войны, чтобы вернуть важнейшие османские территории, в первую очередь Эдирне.
Поскольку иттихадисты яростно критиковали правительство и его методы ведения военных
действий, Камиль-паша приказал принять строгие меры в отношении отделений «Единения и
прогресса», закрыл партийные газеты и арестовал ряд ведущих членов партии.
Вернувшись из Ливии в Стамбул, Энвер оказался в эпицентре военной и политической
напряженности. «Я обнаружил крайне враждебную атмосферу, – писал он в конце декабря
1912 года. – Члены кабинета и военный министр были очень дружелюбны, но я знал, что их
шпионы следуют за мной по пятам». Посетив несколько раз фронт в Чаталдже, он пришел к
убеждению, что османы находятся в гораздо лучшем положении, чем болгары.
Неудивительно, что Энвер стал активным сторонником продолжения войны и освобождения
Эдирне. «Если кабинет сдаст Эдирне без боя, я уйду из армии и начну открыто призывать к
войне. Я не знаю – вернее, не хочу говорить, – на что я буду способен в такой ситуации»{28}.
Убежденный в том, что Камиль-паша готовится заключить мирное соглашение и отдать
Эдирне иностранцам, Энвер решил действовать. Двадцать третьего января 1913 года десять
вооруженных заговорщиков галопом промчались по мощеным улицам Стамбула к воротам
Блистательной Порты. Устроив перестрелку с охраной великого визиря, Энвер и его люди
ворвались в зал заседаний кабинета министров. Четыре человека, в том числе военный
министр Назим-паша, были убиты, после чего Энвер приставил пистолет к голове
Камиль-паши и потребовал от того уйти в отставку. «Все было кончено в четверть часа», –
впоследствии писал он. Затем Энвер отправился во дворец к султану Мехмеду V, чтобы
сообщить ему о перевороте и добиться назначения нового великого визиря. Им стал
опытный государственный деятель и бывший генерал Махмуд Шевкет-паша, которому
султан поручил сформировать правительство национального единства. Уже через четыре
часа после «налета на Блистательную Порту» было назначено новое правительство,
которому предстояло восстановить политическую стабильность в расколотой войной
Османской империи{29}.
Несмотря на то, что именно иттихадисты инициировали государственный переворот и
свержение правительства Камиль-паши, партия «Единение и прогресс» не использовала эту
возможность, чтобы взять политическую власть в свои руки. Махмуд Шевкет-паша
поддерживал ее идеи, но сам не принадлежал к этой партии. Новый великий визирь решил
создать непартийную коалицию, чтобы принести стабильность и единство на смену
политической раздробленности и военным катастрофам недавнего прошлого. В результате
всего три иттихадиста получили портфели в его кабинете, и все трое – с весьма умеренными
взглядами. Будущий османский «триумвират» – Талаат, Энвер и Джемаль – пока остался вне
правительства. Джемаль согласился занять пост военного губернатора Стамбула, Талаат
продолжил деятельность в качестве генерального секретаря «Единения и прогресса», а Энвер
29

отправился на войну.
Третьего февраля 1913 года истек срок действия перемирия, и, поскольку между
воюющими сторонами не было достигнуто никаких мирных договоренностей, военные
действия возобновились – с пагубными последствиями для Османской империи. Не имея
возможности помочь своим находившимся в осаде городам на территории Европы, османы
беспомощно наблюдали за тем, как они, один за другим, сдавались под натиском
амбициозных балканских государств. Шестого марта греки захватили македонский город
Янина (Иоанина в современной Греции). Черногорская армия осадила османских
защитников в Шкодре (Шкодер в современной Албании). Но самый жестокий удар был
нанесен болгарами, которые 28 марта вынудили умирающих от голода защитников Эдирне
капитулировать и сдать город врагу. Это событие вызвало глубокий национальный кризис по
всей Османской империи.
Немедленно после падения Эдирне Махмуд Шевкет-паша объявил о готовности
заключить мир. В конце мая в Лондоне были возобновлены переговоры между Османской
империей и Балканским союзом, в результате которых 30 мая 1913 года при посредничестве
Великобритании был заключен мирный договор. В соответствии с Лондонским мирным
договором, проигравшая Османская империя уступала союзникам территорию 155 400 кв. км
с населением почти 4 млн человек, теряя все свои европейские владения за исключением
небольшой части Восточной Фракии, прилегавшей к Стамбулу, восточнее линии Мидия –
Энос. Как и в итало-турецкой войне, османы снова потерпели полное поражение.
Утрата Ливии не шла ни в какое сравнение с потерей Албании, Македонии и Фракии.
Отвоеванные у Византийской империи пять столетий назад, эти европейские территории
были экономическим и административным центром Османского мира. Это были одни из
самых развитых и процветающих вилайетов империи. Потеря доходов от этих провинций
усугубила и без того тяжелое положение османской казны, истощенной Первой Балканской
войной. Правительству нужно было обеспечить жильем тысячи беженцев, которые были
вынуждены покинуть свои дома и теперь жили в переполненных лагерях, где свирепствовала
нищета и болезни. Кроме того, огромные средства шли на восстановление османской армии,
понесшей значительные потери в ходе двух неудачных войн.
Но, пожалуй, самой серьезной проблемой, с которой столкнулись османы, стало
моральное состояние общества. Проиграть войну относительно развитой европейской
державе, такой как Италия, разумеется, было досадно, однако куда труднее было смириться с
поражением от мелких балканских государств, которые некогда были частью империи.
«Болгары, сербы и греки были нашими подданными на протяжении пяти веков. Нас
победили те, кого мы презирали, – писал Юсуф Акчура, один из младотурецких идеологов. –
Эта реальность, которую мы не могли представить себе даже в фантазиях, должна открыть
нам глаза… если мы еще не окончательно мертвы». В XIX веке европейские пессимисты
прозвали Османскую империю «больным человеком Европы». И после окончания Первой
Балканской войны даже самые оптимистичные из младотурок не могли бы поручиться в том,
что этот «больной человек Европы» не находится при смерти{30}.
Поражение в войне поляризовало политическую ситуацию в Стамбуле. Партия
«Единение и прогресс» оправдывала совершенный ею государственный переворот и
свержение либерального правительства Камиль-паши в январе 1913 года как необходимую
меру, чтобы предотвратить потерю Эдирне. Теперь же, после падения Эдирне, либералы
были полны решимости свести старые счеты и покончить с иттихадистами как с
политической силой. Джемаль, один из лидеров «Единения и прогресса» и военный
губернатор Стамбула, использовал свою обширную сеть агентов, чтобы следить за всеми,
кого он подозревал в заговоре против стоящего вне партий правительства. Но, несмотря на
все усилия, ему не удалось защитить великого визиря. Одиннадцатого июня, всего через
несколько дней после подписания Лондонского мирного договора и потери Эдирне, боевики
застрелили Махмуда Шевкет-пашу за стенами Блистательной Порты.
Иттихадисты умело воспользовались смятением, вызванным убийством великого
30

визиря, в своих политических интересах. В ходе начатой Джамалем «чистки» либералы раз и
навсегда были устранены с политической арены. Многих из них арестовали, 12 лидеров
партии немедленно предали суду и казнили уже 24 июня, а ряд ведущих деятелей оппозиции,
находившихся за рубежом, заочно приговорили к смертной казни. Еще десятки либералов и
оппозиционеров были отправлены в ссылку. Устранив своих оппонентов, иттихадисты
наконец-то оказались у власти. Если после революции 1908 года младотурки побоялись взять
правление страной в свои руки, то теперь они созрели для этого ответственного шага.
В июне 1913 года султан поручил Саиду Халим-паше, иттихадисту и члену египетской
королевской семьи, сформировать новое правительство. Впервые в истории влиятельные
фигуры младотурецкого движения получили ключевые посты в османском правительстве.
Энверу, Талаату и Джемалю был дарован титул «паша», который носили высшие
гражданские и военные чиновники Османской империи. Талаат-паша получил кресло
министра внутренних дел. Энвер-паша, став одним из самых влиятельных армейских
генералов, в январе 1914 года был назначен военным министром. Джемаль-паша остался
губернатором Стамбула. Начиная с 1913 года эта троица фактически стала правящим
триумвиратом Османской империи, власть которого превосходила власть самого султана и
его великого визиря (османского премьер-министра).
Младотурки стали фактически безальтернативной политической силой после того, как
в июле 1913 года, уже при их правительстве, империя вернула себе Эдирне. По сути, это
было подарком от балканских соперников Болгарии. Непрочным договоренностям по поводу
дележа территорий, заключенным между собой победившими балканскими государствами
после Первой Балканской войны, был положен конец, когда европейские державы признали
объявление независимости Албанией. В первую очередь создание независимой Албании
поддержали Австрия и Италия, которые рассматривали ее как буферное государство для
сдерживания Сербии, способное помешать ей стать новой морской державой на Адриатике.
Европейские страны вынудили Сербию и Черногорию уйти с албанских территорий,
захваченных ими в ходе Первой Балканской войны. Раздосадованные этой территориальной
потерей, сербы потребовали в качестве компенсации часть македонских земель,
принадлежавших Болгарии и Греции. Однако болгары были убеждены в том, что они
сыграли ведущую роль в войне против османов, поэтому отказались уступать сербам
какие-либо территории и отвергли предложенное Россией посредничество в этом вопросе. В
ночь с 29 на 30 июня 1913 года болгары напали на позиции сербов и греков в Македонии, дав
начало Второй Балканской войне.
Когда Греция и Сербия поспешно заключили военный союз с Румынией и
Черногорией, Болгария оказалась одна против всех своих балканских соседей. Чтобы вести
боевые действия против греков и сербов, болгарам пришлось перебросить свои войска с
османской границы. Это был именно тот шанс, которого так ждал Энвер, и тем не менее, он
столкнулся с сопротивлением со стороны правительства Саида Халим-паши, опасавшегося,
что очередная военная авантюра может привести к окончательной гибели империи. «Если
тем, на кого возложена ответственность за управление страной, не хватает смелости
приказать армии вступить в бой, – писал Энвер, – я сделаю это сам, без приказов». В конце
концов, Энвер добился необходимого приказа. Не теряя времени, он вместе с отрядом
кавалерии и пехоты пересек демаркационную линию и двинулся в сторону Эдирне{31}.
Когда 8 июля османы подошли к Эдирне, болгарская сторона встретила их
интенсивным огнем. Энвер остановил войска, начал переговоры с болгарами и убедил их
оставить город. Уже на следующий день он вступил в Эдирне, не встретив никакого
сопротивления. Отправив кавалерийский отряд преследовать отступающих болгар, он
занялся укреплением османских позиций в опустошенном войной городе. Радость победы
омрачалась потрясением от зрелища гуманитарной катастрофы, которую османские солдаты
увидели в освобожденном Эдирне. «Мы увидели нищих турок, прячущихся в своих
разрушенных домах, – писал Энвер, – стариков с чудовищными шрамами, переполненные
сиротами приюты. На каждом шагу мы сталкивались со следами зверств»{32}.
31

В течение июля османские войска отвоевали бо́льшую часть Восточной Фракии , а


Болгария потерпела окончательное поражение от своих балканских соседей и 10 августа
подписала мирный договор. Эдирне и Восточная Фракия остались в руках османов. Энвер
снова стал национальным героем, присовокупив к своему званию «героя свободы» еще
один – «освободитель Эдирне». Эта победа вызвала эйфорию по всей империи. И благодаря
своей роли в обеспечении этого военного триумфа после череды стольких унизительных
поражений иттихадисты получили беспрецедентную поддержку населения. Весь
мусульманский мир прославлял подвиг Энвера, который упивался своим последним
триумфом. «Я счастлив, как ребенок, – признался он своему немецкому другу Гансу
Хуманну, – и горжусь тем, что оказался тем самым человеком, который всего за одну ночь
сумел вернуть стране Эдирне»{33}.
Между тем вынужденный управлять страной в условиях войн и серьезных
политических потрясений младотурецкий режим не сумел воплотить в жизнь либеральные
идеалы революции 1908 года. Иттихадисты реагировали на внешние угрозы и внутренние
вызовы ужесточением контроля над провинциями, оставшимися под османским
владычеством. Правительство приняло ряд мер, направленных на борьбу с
центростремительными силами, пытавшимися разорвать империю на части, за счет более
эффективной централизации власти. Верховенство закона, в том числе такие непопулярные
меры, как налогообложение и воинская повинность, насаждались во всех провинциях без
исключения с одинаковой строгостью. Турецкий был признан единственным официальным
языком Османской империи, на котором отныне должны были общаться государство и его
граждане.
Эти меры по централизации власти были направлены в первую очередь на арабские
провинции – чтобы помешать возникновению в них сепаратистских националистических
движений, способных привести к развитию балканского сценария. После 1909 года арабский
язык начал активно вытесняться турецким в школах, залах суда и правительственных
учреждениях в вилайетах Сирии и Ирака. Все более-менее высокие государственные посты
доставались турецким чиновникам, а опытные арабские служащие были вынуждены
довольствоваться низшими должностями. Как и следовало ожидать, эти непопулярные меры
заставили многих прежде лояльных арабских подданных разочароваться в авторитарном
режиме младотурков и начать создавать организации гражданского общества, выступающие
против принудительного «отуречивания». До начала Первой мировой войны эти проарабские
общества не преследовали националистических целей и требовали расширения культурных и
политических прав арабского населения в рамках Османской империи. Однако с началом
войны все больше арабских активистов начали говорить о независимости.
Такие проарабские общества появлялись не только в арабских провинциях, но и в
Стамбуле. Депутаты парламента арабского происхождения принимали активное участие в
работе стамбульского «Общества арабо-османского братства» и «Литературного клуба»,
занимавшихся обсуждением вопросов культуры. В Бейруте и Басре возникли «Общества
реформ», а в Багдаде открылся «Национальный научный клуб». Эти организации
действовали открыто, и османские власти были хорошо осведомлены об их деятельности,
держа их под контролем тайной полиции{34}.
Между тем два наиболее влиятельных общества по защите интересов арабских народов
были созданы вне пределов досягаемости османских цензоров и полиции. «Общество
молодых арабов», также известное как «Аль-Фатат» (от его арабского названия
Аль-Джам'ийа аль-'Арабийа аль-Фатат), было основано группой сирийских мусульман в
Париже в 1909 году. «Аль-Фатат» ставило своей целью обеспечение полного равенства
арабов и турок и создание двунационального турецко-арабского государства по образцу
Австро-Венгерской империи. Как вспоминал один из основателей общества Тауфик
аль-Натур: «Арабы и турки – две великие нации в составе Османской империи. Мы хотели,
чтобы арабские подданные имели абсолютно такие же права и обязанности, что и
турки»{35}.
32

В 1912 году группа сирийских иммигрантов-единомышленников организовала в Каире


так называемую Османскую партию децентрализации. Эти каирские активисты резко
критиковали политику централизации, проводившуюся младотурецким правительством, и
утверждали, что, учитывая все этническое и расовое разнообразие Османской империи,
единственный способ эффективно управлять такой страной – это внедрение федеративной
системы, предусматривающей значительную степень автономии ее федеральных субъектов.
В качестве образца для подражания они приводили Швейцарию с ее децентрализованной
системой власти и автономными кантонами. Вместе с тем Партия децентрализации
выступала за единство империи как Османского султаната, а также за использование
турецкого языка наряду с местными языками во всех провинциях.
Иттихадисты наблюдали за быстрым распространением проарабских обществ с
растущей тревогой. В разгар войны на Балканах младотурецкий режим не был готов идти на
какие-либо компромиссы в вопросах децентрализации власти или установления двойной
монархии. Когда в феврале 1913 года «Бейрутское общество реформ» опубликовало
манифест с призывом к административной децентрализации, власти действовали
решительно: 8 апреля 1913 года полиция закрыла все отделения общества и приказала
расформировать организацию. Влиятельные члены общества призвали к общегородской
забастовке и организованной подаче петиций великому визирю с протестом против закрытия
общества. Несколько активистов были арестованы за агитацию, что спровоцировало в
Бейруте глубокий политический кризис, длившийся неделю, пока заключенные не были
выпущены на свободу и забастовка не была доведена до конца. Но «Бейрутское общество
реформ» так больше и не открыло свои двери, и его члены были вынуждены встречаться
тайно, поскольку отныне арабское националистическое движение ушло в подполье.
Столкнувшись с растущим противодействием со стороны османских властей, арабские
активисты обратились за помощью к международному сообществу. Члены «Аль-Фатат»
решили провести во французской столице всеобщий съезд, чтобы, не опасаясь репрессий,
обсудить политические вопросы и привлечь внимание других государств к своим
требованиям. Приглашения были разосланы арабским организациям гражданского общества
в Османской империи, Египте, Европе и Америке. Несмотря на все старания османского
посла во Франции помешать проведению этого мероприятия, 23 делегата из арабских
провинций империи – 11 мусульман, 11 христиан и один еврей – прибыли в Париж, чтобы
принять участие в первом Арабском конгрессе, который открылся 18 июня 1913 года в
присутствии 150 наблюдателей.
Уроженец Багдада Тауфик ас-Сувейди был одним из двух иракских делегатов,
принявших участие в Арабском конгрессе (вторым был его друг еврейский делегат Сулейман
Анбар, также из Багдада). Все остальные участники приехали из Сирии. Сувейди совсем
недавно заинтересовался арабским национальным вопросом. «Я знал, что я – османский
мусульманин арабского происхождения, – позднее вспоминал он. – Но я почти не осознавал
себя арабом». Свободно говоря на турецком, Сувейди получил юридическое образование в
Стамбуле и в 1912 году переехал в Париж, чтобы продолжить образование. В Париже он
познакомился с группой арабских активистов, которые «сильно повлияли» на его
политические взгляды. Сувейди вступил в «Аль-Фатат» и сыграл ключевую роль в
организации Арабского конгресса{36}.
«Первый Арабский конгресс, – вспоминал Сувейди, – стал ареной для грандиозной
ссоры между тремя различными фракциями». Одну фракцию составляла мусульманская
арабская молодежь, которая стремилась «к полному равноправию для всех подданных
Османской империи». Вторая фракция была представлена арабами-христианами, которые
были «полны непримиримой ненависти по отношению к туркам». Третью фракцию Сувейди
назвал «болотом», поскольку она состояла из оппортунистов, которые «не могли сделать
выбор между лояльностью туркам и лояльностью арабам» и в конце концов выбирали ту
сторону, которая успешнее продвигала их материальные интересы.
За шесть дней конгресса делегаты договорились по поводу десяти резолюций,
33

составивших основу их программы реформ. Они потребовали предоставления арабам


политических прав и возможности активно участвовать в административном управлении
Османской империей через децентрализацию власти. Они также потребовали, чтобы
арабский был признан официальным языком империи наряду с турецким и чтобы арабским
депутатам было разрешено говорить в парламенте на родном языке. Наконец, они
потребовали, чтобы арабские призывники проходили военную службу в родных провинциях,
«за исключением чрезвычайных обстоятельств». Конгресс также принял резолюцию,
выражавшую «понимание и поддержку требований османских армян в отношении
децентрализации власти» – что вызвало серьезную озабоченность в Стамбуле. Делегаты
разослали свои резолюции Порте и правительствам дружественных Османской империи
государств. В ночь на 23 июня конгресс завершил свою работу.
Арабские активисты едва ли могли выбрать более неудачный момент для переговоров с
младотурками: 30 мая османы подписали Лондонский мирный договор, завершивший
Первую Балканскую войну, по которому империя теряла Албанию, Македонию и Фракию, а
11 июня был застрелен великий визирь Махмуд Шевкет-паша. Когда открылся Парижский
конгресс, иттихадисты как раз занимались «чисткой» правительства от своих либеральных
оппонентов, чтобы впервые в истории взять власть в стране в свои руки. Однако встреча в
Париже представляла собой слишком явную угрозу, чтобы ее можно было проигнорировать.
Если бы османы не отреагировали, арабские активисты почти наверняка обратились бы за
поддержкой к европейским державам, и в первую очередь к Франции, которая не скрывала
своих интересов в Сирии и Ливане.
Чтобы ограничить возможные негативные последствия, младотурки направили своего
генерального секретаря Мидхата Шюкрю провести переговоры с участниками конгресса и
принять согласованную программу реформ. Тауфик ас-Сувейди с подозрением отнесся к
миссии Мидхата Шюкрю, который, по его словам, «встречался с представителями "болота"
с явной целью переманить их на сторону османского правительства». Имперским
переговорщикам удалось заключить соглашение о реформах, которое в определенной
степени учитывало резолюции Арабского конгресса. Так, Парижское соглашение
предусматривало расширение участия арабов в управлении империей на всех уровнях, более
широкое использование арабского языка и гарантию того, что отныне «призывники будут
проходить военную службу в близлежащих областях»{37}.
Порта пригласила делегатов Арабского конгресса в Стамбул, чтобы отпраздновать
Парижское соглашение. Приглашение приняли всего три делегата, которых в имперской
столице ожидал теплый прием. Они встретились с наследным принцем, султаном Мехмедом
Решадом, великим визирем Саидом Халим-пашой, а также правящим триумвиратом –
Энвером, Талаатом и Джемалем. В их честь устраивали торжественные обеды, а самые
высокопоставленные члены османского правительства произносили теплые слова о
турецко-арабском братстве.
Однако роскошные обеды и любезные речи не могли скрыть того факта, что османское
правительство ничего не делало для проведения согласованных реформ на арабских землях.
По словам Тауфика ас-Сувейди: «Те, кто был знаком с внутренней ситуацией в Османской
империи, считали это не более чем отвлекающим маневром, чтобы потянуть время и, когда
наступит подходящий момент, свести счеты с организаторами Арабского конгресса». В
сентябре 1913 года делегаты вернулись в Бейрут с пустыми руками. Все надежды и чаяния,
порожденные конгрессом и последующей реакцией на него османского правительства,
пошли прахом, и, судя по всему, как и предполагал Сувейди, османы взяли всех арабских
активистов на мушку. В течение трех лет после проведения Арабского конгресса многие из
них были осуждены за свою политическую деятельность и приговорены к смертной
казни{38}.
За пять лет, с 1908 по 1913 год, Османская империя пережила революцию, три войны с
иностранными державами и множество внутренних беспорядков, от серии массовых убийств
на фоне межконфессиональной вражды до восстаний сепаратистов, каждое из которых
34

создавало непосредственную угрозу дальнейшего иностранного вмешательства. Потери,


понесенные Османской империей в этот период, были поистине колоссальны. Она лишилась
своих последних владений в Северной Африке и на Балканах вместе с их многомиллионным
населением, уступив их европейским странам. Порожденная этими событиями чрезвычайная
ситуация заставила османских реформаторов отказаться от либерализма в отчаянной
попытке спасти империю от полного развала. Конституционное движение 1908 года,
бросившее вызов султанскому абсолютизму, к концу 1913 года под влиянием череды
глубоких кризисов переродилось в еще более автократический режим с правящим
триумвиратом – тремя иттихадистами-идеалистами Энвером, Талаатом и Джемалем – во
главе страны.
Освобождение Эдирне дало Османской империи новую надежду на лучшее будущее.
Османская армия доказала свою способность вернуть утраченные земли. «Отныне у нас есть
армия, которой можно доверить защиту интересов страны, – ликовал Энвер, – армия, которая
стала в тысячу раз более боеспособной, чем в начале этой удручающей войны, несмотря на
все понесенные нами поражения». И хотя империя продолжала оплакивать свои
территориальные потери в Северной Африке и на Балканах, она сохранила значительную по
площади консолидированную территорию, охватывавшую турецкие и арабские провинции.
Внутренняя связанность и закономерность существования такой азиатской мусульманской
империи потенциально делали ее более устойчивой к внутренним и внешним вызовам по
сравнению с прежней Османской империей{39}.
Возлагая надежды на лучшее будущее, младотурки, однако, хорошо осознавали, какие
внутренние и внешние вызовы стояли перед империей. Они опасались того, что арабы могут
не устоять перед призывами националистов, и рассматривали требования армян как угрозу
существованию империи. Провинции в Восточной Анатолии, которые были в центре
внимания армянских реформаторов, поддерживаемых европейскими державами,
представляли собой жизненно важный центр Османской империи. Тесное взаимодействие
между армянскими общинами по обе стороны русско-турецкой границы усугубляло
опасность армянского сепаратизма.
Но главной угрозой для выживания Османской империи младотурки считали Россию.
Имея территориальные притязания на земли в Восточной Анатолии, на проливы и даже на
сам Стамбул, Россия открыто добивалась распада своего соседа. Османы понимали, что
сдержать амбиции этой могущественной державы им под силу только в партнерстве с
другими дружественными европейскими странами. Таким образом, Османская империя
вступила в роковой 1914 год в поисках оборонительного союза. И эти поиски в результате
привели османов к участию в очередной – Первой мировой – войне.

Мир перед Великой войной


Весна 1914 года породила новую волну оптимизма в Османской империи. Победа во
Второй Балканской войне и возвращение Эдирне и Восточной Фракии привели к
мощному подъему духа нации. После череды суровых военных лет с их застоем и
затягиванием поясов османская экономика стала главным бенефициаром возвращения к
мирной жизни. Помещики прогнозировали рекордные урожаи. В городах по всем
турецким и арабским провинциям начался строительный бум. После того как морские
пути были очищены от военных кораблей и мин, торговля возобновилась с новой силой.
С расширением внешней торговли в страну пришли новейшие изобретения, которые
менее чем в течение года были поставлены на службу военным целям.
35

С наступлением автомобильной эпохи от прежнего спокойствия стамбульских улиц


не осталось и следа. До 1908 года автомобили в Османской империи были запрещены.
После Младотурецкой революции этот запрет был снят, однако первые автолюбители
сталкивались со множеством препятствий. Улицы в империи были большей частью
немощеными. Гаражей, где можно было отремонтировать автомобили и заправить их
горючим, явно не хватало, и находились они на большом расстоянии друг от друга. Не
существовало никаких правил дорожного движения, поэтому водителям приходилось
спорить друг с другом по самым элементарным вопросам, например по какой стороне
дороги они должны ехать. Неудивительно, что после 1908 года в Османской империи
было продано очень мало автомобилей. К концу 1913 года, когда по дорогам
Соединенных Штатов уже ездило больше миллиона машин, по оценкам сотрудников
американского консульства, во всей Османской империи их насчитывалось не более 500
— 250 из них в Стамбуле. В удаленных провинциальных городах, таких как Багдад,
количество автомобилей можно было сосчитать на пальцах одной руки. Но к середине
1914 года на улицах имперской столицы появились первые пробки, и «многочисленные
лимузины, гоночные автомобили, грузовики, автофургоны и машины скорой помощи»
начали активную борьбу за пространство1.
В эпоху младотурок в Османской империи появились и первые самолеты. В те
времена авиация находилась еще в зачаточном состоянии: братья Райт провели свой
первый успешный полет на механическом аппарате тяжелее воздуха всего несколько лет
назад, в декабре 1903 года. Шесть лет спустя один из пионеров авиации Луи Блерио
приехал в Стамбул, чтобы продемонстрировать чудеса летного искусства. Блерио
прославился тем, что 25 июля 1909 года совершил на моноплане перелет через Ла-Манш,
и в Стамбуле с нетерпением ожидали его визита. Однако из-за сильного ветра самолет
Блерио врезался в крышу дома, и следующие три недели пилот провел в местной
больнице, восстанавливаясь от полученных травм2.
В 1911 году османы отправили учиться в Европу своих первых летчиков. В 1914 году
турецкие авиаторы начали осваивать небо над Османской империей. В феврале
лейтенант Фетхи-бей в сопровождении одного из помощников Энвер-паши — Садык-бея
попытался совершить перелет из Стамбула через Анатолию и Сирию в Египет. Их
самолет, который был сконструирован Блерио и назывался «Муавенет-и Миллие»
(«Народная поддержка»), преодолел расстояние 40 км из Тарсуса до Адана за 20 минут
со скоростью свыше 96 км/час. Собравшиеся на земле толпы людей приветствовали
пролетающий самолет аплодисментами. Летчикам удалось долететь до Дамаска, но по
пути к Иерусалиму у самолета возникли проблемы с двигателем, и он врезался в гору к
востоку от Галилейского моря. Оба пилота разбились, став первыми турецкими
летчиками, погибшими на военной службе. Фетхи-бей и Садык-бей были похоронены
рядом с могилой легендарного Саладина в Мечети Омейядов в Дамаске. Вторая
воздушная миссия закончилась столь же печально. И только третьему экипажу —
Салим-бею и Кемаль-бею — с очередной попытки удалось совершить перелет из
Стамбула в Египет в мае 1914 года3.
В июне 1914 года американский авиатор Джон Купер продемонстрировал в
Стамбуле перед тысячами зрителями возможности летающей лодки «Кертис» (прототип
гидросамолета). Поднявшись в воздух с поверхности Мраморного моря, он пролетел 24
км на средней высоте 300 м и приземлился в водах Босфора между европейской и
азиатской частями Стамбула. На этой демонстрации присутствовали члены
правительства, парламента и семьи султана. Затем Купер совершил семь рейсов с
главными османскими сановниками на пассажирском сиденьи, как писал один из
очевидцев, «на фоне аплодисментов и искреннего восторга зрителей, для большинства из
36

которых такого рода авиация была совершенно в новинку». На следующий день все
крупнейшие стамбульские газеты напечатали рассказ и фотоотчет об этом событии4.
Распространение механизированного транспорта усиливало чувство оптимизма,
охватившее Османскую империю весной 1914 года. В мае османское правительство
договорилось о предоставлении Францией государственного займа в размере $100 млн,
что дало ему средства на реализацию крупных государственных проектов, которые
должны были обеспечить электричеством, уличным освещением, городскими трамваями,
междугородним железнодорожным сообщением и современными портами все провинции
империи. Известие о французском займе подогрело всеобщие ожидания в отношении
коммерческого и промышленного бума.
Французский заем стал итогом мирных переговоров, инициированных при
посредничестве европейских держав для урегулирования разногласий, оставшихся между
Османской империей и ее соседями после балканских войн. Вливание французского
инвестиционного капитала сулило перспективу реального экономического роста и было
для османов мощным стимулом, чтобы смириться с территориальными потерями в
Албании, Македонии и Фракии. Но даже после подписания всех мирных соглашений и
достижения договоренности по французскому займу между Стамбулом и Афинами
остались нерешенными серьезные вопросы.
По условиям Лондонского мирного договора 1913 года, завершившего Первую
Балканскую войну, три бывших османских острова в Эгейском море отошли к Греции.
Острова Хиос и Митилини (Лесбос), расположенные на подходе к Смирне
(современному Измиру), находились в пределах видимости от материковой части
Турции. А остров Лемнос с его глубоководным портом Мудрос от пролива Дарданеллы
отделяли меньше 80 км. Порта не могла смириться с потерей этих островов и
доминированием Греции в турецких прибрежных водах. В то время как османские
дипломаты пытались заручиться европейской поддержкой и вернуть эти эгейские
острова империи путем переговоров, османские военные стратеги предприняли важный
шаг, чтобы изменить баланс военно-морских сил в восточной части Средиземноморья.
В августе 1911 года османское правительство заказало британским судостроителям
Vickers Limited и Armstrong Whitworth два современных дредноута, которые должны
были сойти со стапелей в июле 1914 года. Заказы были размещены в рамках британской
военно-морской миссии по содействию модернизации османского флота. Названные
«Султан Осман» и «Решадие» в честь основателя Османской империи и правящего
султана Мехмеда Решада, эти корабли легли непосильным бременем на османскую
казну. Поэтому правительству пришлось воззвать к османскому патриотизму и начать
кампанию по публичному сбору средств, за счет которых и была в значительной степени
профинансирована их постройка. Турецких школьников призывали жертвовать свои
карманные деньги, а повсюду на городских площадях появились стойки для сбора
средств, где за внос пять пиастров и больше лояльным гражданам предлагалось забить
гвоздь в массивный деревянный блок. Корабли стали предметом гордости для османов,
надеждой на восстановление военно-морских сил империи после поражения в Ливии и
Первой Балканской войне. Но Россия и Греция наблюдали за происходящим с растущей
тревогой. К весне 1914 года строительство дредноутов близилось к завершению. Эти
мощные линкоры должны были обеспечить османскому флоту преимущество над
российским черноморским флотом и греческим флотом в Эгейском море.
Спор по поводу островов в Эгейском море и скорое завершение строительства
дредноутов создавали реальную угрозу войны между Грецией и Турцией. Официальные
лица в Греции призывали к превентивному удару, чтобы разгромить османов, прежде
чем те получат в распоряжение новые военные корабли. В ответ османы начали
готовиться к очередной военной кампании и в апреле 1914 года разослали деревенским
37

старостам по всей империи письма, где предупреждали их о возможной мобилизации и


апеллировали к их лояльности исламу, тем самым породив слухи о надвигающейся войне
с христианской Грецией5.
Перспектива возобновления войны между Грецией и Турцией прозвучала тревожным
звонком для Санкт-Петербурга. Русские были обеспокоены сохранением баланса
военно-морских сил не меньше, чем греки, но еще больше их заботило другое: будут ли
османские воды открыты для их торгового судоходства. Пятьдесят процентов
российского экспорта, в том числе 90 процентов экспорта зерна, осуществлялось через
турецкие проливы. Возобновление войны в Эгейском море привело бы к их закрытию, и
российский торговый флот оказался бы заперт в Черном море с катастрофическими
последствиями для российской экономики. Поэтому Россия приложила все
дипломатические усилия к тому, чтобы не дать Греции вступить в войну с Турцией,
одновременно оказывая давление на Великобританию, чтобы задержать поставку
кораблей для турецкого флота6.
Российская дипломатия преследовала в том числе и скрытые цели. Убежденное в
неминуемом распаде Османской империи, царское правительство хотело заявить свои
права на территории, имевшие стратегическое значение для России, при будущем
разделе османских земель европейскими державами. Приоритетами для России было
возвращение Константинополя в лоно православного христианства спустя почти пять
веков турецкого мусульманского владычества, а также получение контроля над
проливами, связывающими российские черноморские порты со Средиземным морем.
Таким образом, Санкт-Петербург был решительно настроен на предотвращение
любой войны, в результате которой вожделенные османские территории могли бы
оказаться в руках греков или болгар. В феврале 1914 года российский совет министров
провел заседание, чтобы обсудить перспективы завоевания Константинополя и проливов,
и пришел к выводу, что наиболее благоприятная возможность для этого возникнет в
контексте общеевропейской войны. В апреле 1914 года царь Николай II утвердил
рекомендации своего кабинета и поручил правительству предпринять все необходимые
подготовительные меры для того, чтобы при первой же возможности захватить Стамбул
и проливы7.
Планируя оккупацию османской столицы, русские также хотели укрепить свои
позиции в Восточной Анатолии. Восточные окраины Османской империи граничили с
очень нестабильными российскими провинциями на Кавказе и открывали доступ к
северо-западному Ирану, где Россия боролась за влияние с Великобританией. Кроме
того, Восточная Анатолия состояла из шести вилайетов — Эрзурума, Вана, Битлиса,
Харпута (Элязыга), Диярбакыра и Сиваса, которые европейские державы считали
«территориями, населенными армянами» и называли их Турецкой Арменией. По
российскую сторону границы проживало около 1,25 млн армян, и порядка 1 млн армян
жило в этих шести османских провинциях в Восточной Анатолии. Начиная с 1878 года
царское правительство использовало защиту прав коренных армян как предлог для
вмешательства в дела своего соседа. Притязания России на османскую территорию
только усугубляли сложные отношения между турками и армянами8.
Напряженность между армянами и курдами вновь обострилась после Младотурецкой
революции. Некоторые армяне, выжившие в ходе серии массовых убийств 1890-х годов,
попытались восстановить свои права на дома и земли после революции 1908 года.
Однако курдские племена, занявшие брошенные армянами деревни, отказались
возвращать собственность прежним владельцам. Уже в 1909 году земельные споры
между армянами и курдами привели к насильственному противостоянию, в котором
курды взяли верх. Кочевые курды были вооружены гораздо лучше оседлых армян, да и
османские чиновники в большинстве случаев занимали сторону мусульман-курдов, а не
38

армян-христиан. Ситуация обострилась, когда османские войска были


передислоцированы из Восточной Анатолии на фронты ливийской и балканской войны и
армянских призывников в 1912 году отправили на балканский фронт. Армянские
крестьяне остались один на один с курдами9.
В июне 1913 года, воспользовавшись вакуумом власти, Россия предложила план
реформ, призванный обеспечить бо́льшую автономию армянам Восточной Анатолии.
Опираясь на эдикт о реформах, изданный султаном Абдул-Хамидом II в 1895 году, этот
план предусматривал консолидацию шести восточных вилайетов Османской империи в
две полуавтономные провинции, которые управлялись бы иностранными
генерал-губернаторами, назначенными Великими державами. Также план предполагал
создание провинциальных советов, состоящих из равного числа мусульманских и
армянских депутатов. Европейские и османские дипломаты отнеслись к предложенному
плану реформ с нескрываемым подозрением — как к прелюдии к разделу Анатолии и
заявлению Россией своих прав на восточные провинции. Санкт-Петербург подкрепил
свои дипломатические усилия предложением провести военную мобилизацию не только
вдоль русско-турецкой границы, но и на османской территории в Эрзуруме — якобы под
предлогом защиты армян. Чтобы предотвратить милитаризацию ситуации, Порта
согласовала с царским правительством программу реформ, которая была подписана 8
февраля 1914 года.
Однако это соглашение только отсрочило конфликт с Россией и обострило армянский
вопрос в глазах младотурецкого режима, который рассматривал план реформ как первый
шаг к армянской государственности и угрозу самому существованию империи.
Младотурки были полны решимости любой ценой не допустить реализации этих реформ.
Талаат-паша, министр внутренних дел и член правящего триумвирата, начал
разрабатывать экстренные меры по переселению армянского населения из шести
восточноанатолийских вилайетов, чтобы таким образом избежать необходимости
реформ10.
Переговоры между правительством младотурок и Россией показали, что еще недавно
изолированная Османская империя превращается в арену международного
противостояния, где сталкиваются интересы множества могущественных держав. Порта
хорошо осознавала опасность, которую представляла собой Россия для территориальной
целостности империи. Если раньше османы могли полагаться на влияние
Великобритании или Франции, которые могли держать амбиции русских в узде, отныне
эти три державы были союзниками по Антанте. Лишившись поддержки своих бывших
друзей в столь опасные времена, Османская империя нуждалась в новом сильном друге.
И главным кандидатом на эту роль была Германия.
Германо-османская дружба имела довольно глубокие корни. В 1898 году кайзер
Вильгельм II посетил Османскую империю с государственным визитом. Начав со
Стамбула, он объехал многие турецкие и арабские провинции, посетил крупнейшие
города и исторические места. В Дамаске кайзер поклялся в вечной дружбе Османской
империи и мусульманском миру в целом: «Пусть султан и триста миллионов магометан,
разбросанных по земле и почитающих его как халифа, будут уверены в том, что
германский император во все времена останется их другом»11.
Разумеется, эта декларация дружбы носила не совсем бескорыстный характер. В
партнерстве с османами Вильгельм увидел благоприятную возможность для расширения
влияния Германии в ее соперничестве с более старой и устоявшейся Британской
империей. Вильгельм считал, что дружба с османским султаном, который в своей роли
халифа, или преемника пророка Мухаммеда, также являлся духовным лидером мировой
мусульманской общины, побудит мусульман во всем мире больше симпатизировать
Германии, нежели другим европейским державам. А поскольку в те времена под
39

британским правлением в Индии, Египте и регионе Персидского залива находилось


более 100 млн мусульман, Германия видела в исламе мощное потенциальное оружие
против англичан, которым она могла в случае необходимости воспользоваться.
Еще одним весомым мотивом для дружбы было важное стратегическое положение,
которое занимала Османская империя. В период визита кайзера в Стамбул между
Великобританией и Россией шло интенсивное соперничество за господство в
Центральной Азии, которое получило название «Большая игра». Османские провинции в
Восточной Анатолии были одновременно воротами в Персию и Центральную Азию. Это
давало Германии возможность вмешаться в «Большую игру» и оказывать давление на
Великобританию и Россию через союз с османами.
Наконец, поскольку южные рубежи Османской империи достигали Персидского
залива, Германия рассчитывала посягнуть на эти ревниво охраняемые британцами воды.
В течение XIX века британцы умело сдерживали амбиции османов и других европейских
держав при помощи системы «исключительных соглашений», которые связывали
жесткими обязательствами перед британской короной арабских правителей в шейхствах
Договорного Омана (ныне Объединенные Арабские Эмираты), Омане, Катаре, Бахрейне
и Кувейте. Сразу же после визита кайзера в Османскую империю в 1898 году Германия
решила воспользоваться своими новыми партнерскими отношениями с османами, чтобы
бросить вызов британской монополии в Персидском заливе посредством железной
дороги, соединяющей Берлин и Багдад.
В декабре 1899 года Германия получила концессию на строительство железной
дороги на территории Турции от Коньи до Багдада и от Багдада до Басры на берегу
Персидского залива. Строительство началось в 1903 году; в 1914 году дорога связала
Стамбул с Анкарой и со Средиземноморским побережьем недалеко от Аданы. Однако
строители столкнулись с непредвиденными трудностями в двух горных цепях в Киликии
и отстали от графика. В результате, тогда как бо́льшая часть дороги в Анатолии была
введена в эксплуатацию, значительные участки в Сирии и Ираке еще были далеки от
завершения12.
Первый поезд отправился со станции в Багдаде 1 июня 1914 года без особой шумихи.
Железнодорожная линия протянулась на 60 км на север до безлюдной области Сумайха
посреди пустыни. Не смутившись отсутствием публичного интереса к «поезду в никуда»,
железнодорожная компания распечатала расписание движения поездов и распространила
его среди государственных учреждений, иностранных консульств, отелей и клубов.
Работы продолжались, и к октябрю 1914 года дорогу довели до города Самарра на берегу
реки Тигр. Теперь раз в неделю в 10 часов утра из Багдада в Самарру отправлялся поезд,
который преодолевал расстояние 120 км за 4 часа, со средней скоростью 30 км в час.
Обратный поезд отправлялся в Багдад каждый четверг также в 10 утра. Хотя прямое
сообщение между Багдадом и Берлином пока оставалось отдаленной мечтой, этот проект
способствовал укреплению отношений между Германией и Османской империей в эти
неспокойные для европейского континента времена13.
Укрепление связей между Берлином и Стамбулом и отправка германской военной
миссии в Османскую империю в конце 1913 года спровоцировали кризис в отношениях
двух стран с остальной Европой. Великий визирь Саид Халим-паша обратился к кайзеру
Вильгельму II с просьбой направить в Османскую империю группу немецких офицеров
под командованием опытного генерала, чтобы оказать помощь в реформировании и
реорганизации османской армии после балканских войн. Кайзер выбрал для этого
прусского генерала Отто Лимана фон Сандерса, который в то время командовал 22-й
дивизией немецкой армии в Касселе. Тот много лет прослужил в Генеральном штабе и
много путешествовал, однако до сего момента судьба никогда не сводила его с османами.
40

Тем не менее Лиман без колебаний принял назначение и уже в середине декабря 1913
года сел на поезд до Стамбула.
Вскоре после прибытия Лиман встретился с султаном Мехмедом Решадом, великим
визирем и правящим триумвиратом младотурок. Немецкий генерал был впечатлен
«личным обаянием» министра внутренних дел Талаат-паши и заметил, что
Джемаль-паша, командующий Первым армейским корпусом, «сочетал замечательный
интеллект с весьма решительным настроем». Однако он почти сразу же поссорился с
Энвером. Очевидно, что Энвер, которого всего несколько месяцев назад прославляли как
«освободителя Эдирне», был возмущен тем фактом, что отныне османская армия будет
подчиняться какому-то немцу. Между тем Лиман, хотя и подверг резкой критике
плачевное состояние, в котором он обнаружил османскую армию, — с ее недоедающими
нищими солдатами, вынужденными ходить в рваной форме и жить в зловонных
казармах, — не винил в этом Энвера. Скорее, немецкий генерал считал, что Энвер не
соответствовал занимаемому им высокому посту, учитывая его способности и опыт. Он
открыто высказал свое мнение в январе 1914 года, когда партия «Единение и прогресс»
назначила Энвера военным министром. Похожего мнения придерживался и султан
Мехмед Решад. Узнав из газет об этом назначении, он, казалось, повторил слова Лимана,
в изумлении воскликнув: «Здесь написано, что Энвер стал военным министром. Это
немыслимо, он слишком молод!»14
Санкт-Петербург с самого начала выступал против отправки германской военной
миссии в Османскую империю. Недовольство России переросло в дипломатический
кризис, когда Джемаль-паша передал Лиману командование Первым армейским
корпусом, отвечавшим за безопасность Стамбула и проливов. Для русских это было
равносильно тому, что Германия получала непосредственный контроль над
территориями, к которым Россия питала кровный интерес. Царское правительство
пригрозило захватом Эрзурума в Восточной Анатолии, чтобы компенсировать такое
изменение баланса сил.
Британия и Франция ни в коем случае не хотели допустить принятия Россией
ответных мер, что почти наверняка привело бы к преждевременному разделу Османской
империи. Но англичане оказались в сложном положении. Начиная с 1912 года
британский адмирал Артур Лимпус возглавлял военную миссию из 72 офицеров в
Османской империи и занимал пост главнокомандующего Османским военно-морским
флотом. В качестве альтернативы расформированию немецкой военной миссии
британские дипломаты предложили, чтобы Лиман взял командование над Вторым
армейским корпусом, оставив контроль над Стамбулом и проливами османским
военным. Однако Лиман отказался идти на компромисс из-за политического давления и
твердо стоял на своем. В конце концов Вильгельм II нашел решение, присвоив Лиману
звание фельдмаршала — слишком высокое для того, чтобы командовать армейским
корпусом. Командование Первым армейским корпусом перешло османскому офицеру.
Так Германия и Османская империя вместе преодолели кризис, еще больше укрепивший
связи между двумя государствами15.
Таким образом, к лету 1914 года Османская империя переживала, с одной стороны,
экономический бум, вызывавший подъем оптимизма, а с другой — кризис в
международных отношениях. Это противоречие трагически разрешилось, когда в
боснийском городе Сараево 28 июня 1914 года был убит наследник австро-венгерского
престола эрцгерцог Франц Фердинанд. Убийство привело в движение сложную сеть
явных и тайных союзов, разделивших Европу на два противоборствующих блока. И тот
факт, что Османская империя находилась вне этой сети альянсов, сильно тревожил
Порту. Надвигающаяся перспектива общеевропейской войны влекла за собой
неминуемую угрозу захвата Стамбула, проливов и Восточной Анатолии Россией и
41

окончательное расчленение Османской империи державами Антанты. Франция жаждала


заполучить Сирию, Британия имела интересы в Месопотамии и Греции и хотела
расширить контроль над Эгейским морем. У османов не было шансов в одиночку
защитить свою территорию от стольких могущественных врагов.
Устав от войн и нуждаясь в передышке для восстановления своих вооруженных сил и
экономики, османское правительство не хотело вмешиваться в европейский конфликт.
Скорее, оно искало союзника, чтобы защитить уязвимые территории империи от
последствий такой войны. Между тем поворот османов к Германии не был решенным
вопросом. Одним из примечательных аспектов османской дипломатии в период
июльского кризиса была открытость Порты для заключения оборонительного союза
практически с любой европейской державой.
Трое представителей младотурецкого триумвирата придерживались разных взглядов
по поводу потенциальных союзников. Энвер и Талаат склонялись к союзу с Германией, а
Джемаль считал, что только державы Антанты способны сдержать российские амбиции
на османской территории. Сам он был франкофилом, и, кроме того, имелись весомые
причины рассматривать Францию как лучшего кандидата для оборонительного союза.
Франция была главным кредитором османов после предоставления им $100 млн
государственного займа в мае 1914 года. А в случае отказа Франции хорошей
альтернативой, по мнению Джемаля, была Великобритания. На протяжении большей
части XIX века она была самым активным поборником сохранения территориальной
целостности Османской империи. Совсем недавно Великобритания оказала помощь в
реорганизации османского флота, направив в Стамбул военно-морскую миссию Лимпуса
и разместив у себя заказы на постройку новых дредноутов. Став морским министром,
Джемаль тесно сотрудничал с британской военно-морской миссией и проникся
уважением к профессионализму англичан. Естественно, что он смотрел на Англию или
Францию как на потенциальных союзников, способных обеспечить столь необходимые
османам гарантии по защите территориальной целостности их империи.
В начале июля 1914 года, вскоре после убийства в Сараево, Джемаль посетил
Францию по приглашению ее правительства, чтобы принять участие во французских
военно-морских учениях. Он воспользовался визитом в Европу, чтобы встретиться с
османскими офицерами, отвечавшими за взаимодействие с британскими
судостроителями, которые завершали работу над новыми османскими дредноутами.
Офицеры доложили Джемалю, что «англичане ведут себя очень странно. Кажется, они
постоянно ищут все новые предлоги, чтобы отсрочить завершение строительства и
передачу кораблей». Джемаль приказал офицерам вернуться в Великобританию и
принять корабли в кратчайшие сроки, оставив их окончательную доделку османским
верфям в Стамбуле16.
После посещения маневров французского флота в Тулоне Джемаль-паша вернулся в
Париж и связался с министерством иностранных дел Франции. В разговоре с главой
политического департамента он открыто перешел к сути дела: «Вы должны принять нас в
Антанту и защитить от угроз, исходящих со стороны России». Взамен Джемаль
пообещал, что Османская империя станет верным союзником Франции и Британии и
поможет «сковать железное кольцо вокруг Центральных держав». Французский
дипломат осторожно ответил: Франция может вступить в союз с османами только при
одобрении других союзников, что представлялось «весьма сомнительным». Джемаль
воспринял такой ответ как отказ. «Я прекрасно их понимал. Франция была убеждена, что
мы не сможем избежать железной хватки России, поэтому ей не имело смысла
вмешиваться в это дело и приходить нам на помощь». Восемнадцатого июля Джемаль
покинул Париж и вернулся в Стамбул ни с чем.
42

Через месяц после убийства в Сараево, 28 июля 1914 года, империя Габсбургов
объявила войну Сербии. То, что началось как балканский конфликт, быстро переросло в
полномасштабную войну, в которую были втянуты все ведущие военные державы
Европы. Россия, связанная альянсом с Сербией, отреагировала на этой угрозой
начать войну с Австро-Венгрией. Германия вступилась за своего союзника, после чего в
конфликт вмешались союзники России Британия и Франция. К 4 августа страны Антанты
официально вступили в войну с Германией и Австрией17.
Начало войны в Европе вызвало тревогу по всей Османской империи — от кабинетов
Блистательной Порты до удаленных сельских районов Анатолии и арабских провинций.
Заключение оборонительного союза для сохранения территориальной целостности стало
для империи фактически вопросом выживания. Из отчета Джемаля младотурки знали,
что у них не было шансов заключить такое соглашение с Францией. А от прежнего
доверия к Великобритании, к их великому сожалению, не осталось и следа.
Первого августа, за три дня до объявления войны Германии, правительство
Великобритании реквизировало дредноуты, построенные по заказу Османской империи.
Эта новость ошеломила Джемаль-пашу, который, будучи морским министром,
рассматривал новые корабли как основу модернизации османского военно-морского
флота. Вспоминая свои разговоры с османскими офицерами в Париже, он со всей
ясностью осознал, что многократные отсрочки поставок «были не более чем предлогом…
разоблачавшим истинные намерения Британии, которая уже давно лелеяла надежду
завладеть этими кораблями». Поскольку постройка судов была оплачена в полном
объеме в значительной степени за счет общественных взносов, решение англичан
реквизировать корабли было воспринято османами как национальное унижение и
исключало возможность любых договоренностей между Великобританией и Османской
империей. Уже на следующий день, 2 августа 1914 года, османы заключили тайный
договор о союзе с Германией18.
Австрийцы первыми предложили включить Османскую империю в Тройственный
союз в середине июля 1914 года. Заключив соглашение со Стамбулом, Вена надеялась
изолировать Сербию и нейтрализовать Болгарию. Но немцы поначалу отвергли эту идею.
Посол Германии в Стамбуле барон Ганс фон Вангенгейм и генерал Лиман фон Сандерс,
глава германской военной миссии, считали, что османы будут больше бременем, нежели
полезным союзником как в дипломатическом, так и в военном отношении. «Турция, —
писал Вангенгейм в Берлин 18 июля, — на сегодняшний день остается бесполезной в
качестве союзника. Она станет лишь обузой для своих партнеров, будучи не в состоянии
обеспечить им ни малейшего преимущества»19.
Энвер, Талаат и великий визирь Саид Халим-паша во второй половине июля
приложили все силы к тому, чтобы изменить позицию Вангенгейма в отношении
германо-турецкого союза. Они предупредили, что в случае отказа Германии османы
будут вынуждены искать поддержку у Антанты через союз с Грецией. Когда Вангенгейм
доложил об этом в Берлин, кайзер Вильгельм II выступил за заключение союза с
Османской империей. В конце концов, после двух десятилетий пестования
германо-османской дружбы кайзер не мог допустить, чтобы османы переметнулись к
русским или французам, и 24 июля Вильгельм поручил послу в Стамбуле немедленно
удовлетворить просьбу османов. «Своим отказом или промедлением мы сами толкнем их
в объятия русских и галлов, — воскликнул кайзер, — и лишимся влияния в этом регионе
раз и навсегда!»20
К 27 июля немцы и османы согласовали условия тайного оборонительного альянса
против России. Восемь статей этого крайне просто составленного документа вступали в
силу только в случае нападения России на любую из двух сторон — что на момент
подписания договора уже стало свершившимся фактом, поскольку за день до этого, 1
43

августа, Германия официально объявила войну России. Самое главное, Германия


обязывалась защищать территориальную целостность Османской империи от
посягательств русских. По договору германская военная миссия переходила в
подчинение османских властей в обмен на гарантии того, что она будет обладать
«действенным влиянием на общее руководство армией». Договор был заключен сроком
до конца 1918 года с возможностью продления по соглашению обеих сторон. Однако
было еще одно ключевое условие, которое Германия не решилась прописать на бумаге,
состоявшее в том, что при вступлении в войну османы немедленно должны были начать
военную операцию либо против России на востоке, либо против Великобритании в
Египте, чтобы попытаться поднять мусульманских подданных в империях Антанты на
восстание21.
Накануне подписания пакта с Германией военный министр Энвер-паша объявил
всеобщую мобилизацию. Все мужчины в возрасте от 20 до 45 были обязаны встать на
воинский учет для отбывания воинской повинности, а все резервисты — явиться в свои
части. Мобилизация, произведшая в империи эффект разорвавшейся бомбы, была
призвана продемонстрировать немецким союзникам, что младотурки готовы к
выполнению своих обязательств. Между тем османы, так спешившие заключить
оборонительный союз, вовсе не торопились вступать в мировую войну.
После экономического бума первой половины 1914 года османскую экономику ждал
мощный обвал. Поскольку все молодые мужчины были призваны на военную службу,
поля и фабрики остались без рабочих рук. Столь многообещающие перспективы
торговли рухнули в одночасье на фоне ожиданий того, что османские порты будут
закрыты для судоходства из-за военных действий на море. Армейские интенданты
начали реквизицию продовольствия, скота и техники для обеспечения потребностей
армии в условиях всеобщей мобилизации. Турецкие семьи стали готовиться к худшему.
Пережив за короткое время три войны подряд, они знали, к какой катастрофе может
привести очередной военный конфликт.
Известному турецкому летчику-истребителю и писателю Ирфану Орга, уроженцу
Стамбула, в 1914 году исполнилось всего шесть лет. Война разрушила уютный и
процветающий мир семьи, в котором он провел первые годы своей жизни. Он
вспоминает, что после начала войны в Европе в доме стали разгораться жаркие споры.
Однажды вечером он выскользнул из постели, чтобы подслушать разговор взрослых. «В
доме было очень тихо, поэтому я слышал каждое слово. Отец пытался убедить мою
бабушку продать наш дом! "Это глупости! — ответила бабушка. — Почему война в
Европе должна повлиять на нашу жизнь?"»
Отец Орга потряс близких, объявив о намерении продать не только семейный дом, но
и бизнес по экспорту ковров. «Нам необходимо продать наш бизнес, если мы хотим
выжить, — объяснил он. — У нас уже есть проблемы с рабочей силой, экспортом,
представительством за рубежом. Война в Европе положила конец моим надеждам на
европейские рынки. Если Турция вмешается в схватку — а я уверен, что она это сделает,
— мне придется идти воевать». Его отцу на тот момент было всего 26 лет, и он знал, что
в случае войны ему грозит призыв в армию. «Лучше избавиться от бизнеса как можно
быстрее и получить хоть какие-то деньги. А если я вернусь, с нашим именем мы легко
сможем создать новый бизнес». Ошеломленная семья молчала.
«Эти разговоры стали предвестием грядущей катастрофы», — вспоминал Орга.
Вскоре дом и бизнес были проданы, что обеспечило семью деньгами и запасами
продовольствия, которые, как считал его отец, могли позволить им пережить долгую и
разрушительную войну. Но даже этих мер оказалось недостаточно, и, в конце концов,
семья впала в крайнюю нищету22.
44

Внешняя торговля в Османской империи прекратилась 3 августа 1914 года, когда


правительство закрыло проливы. Капитан порта проинформировал все иностранные
правительства, что османский флот установил мины на входе в Босфор со стороны
Черного моря и на входе в Дарданеллы со стороны Средиземного моря, а также погасил
все навигационные огни и убрал сигнальные буи. С 4 августа по 26 сентября османы
использовали буксирную службу, чтобы проводить суда через минные поля. Но 27
сентября буксирное обслуживание было прекращено, и проливы окончательно закрылись
для торгового судоходства. Это стало катастрофическим ударом для османской внешней
торговли, хотя России также был нанесен серьезный ущерб. Из-за перекрытия доступа из
Черного моря на международные рынки сотни российских кораблей, груженных зерном
и другими товарами, остались в черноморских портах23.
Германский флот был первым, кто получил доступ в закрытые проливы. Вскоре после
объявления войны Франции германская средиземноморская эскадра направилась к
побережью Северной Африки, чтобы помешать переброске французских войск из
Алжира. Четвертого августа линейный крейсер «Гѐбен» и легкий крейсер «Бреслау»
обстреляли прибрежные алжирские города Бон (сегодня Аннаба) и Филиппвиль
(Скикда). Этот рейд привел к гибели людей и вызвал панику на побережье Северной
Африки. Великобритания, которая в тот же день объявила войну Германии, приказала
своему средиземноморскому флоту потопить немецкие корабли. К погоне за «Гѐбен» и
«Бреслау» немедленно присоединились и разъяренные французы, и в попытке уйти от
преследователей немецкие крейсеры двинулись в восточную часть Средиземноморья.
Германское адмиралтейство уже дало приказ командующему Средиземноморской
эскадрой контр-адмиралу Вильгельму Сушону (чья французская фамилия выдавала его
гугенотское происхождение) направить корабли в турецкие воды. На встрече с послом
Германии и главой военной миссии Лиманом фон Сандерсом, состоявшейся в Стамбуле
1 августа, еще до заключения оборонительного союза с Германией, Энвер-паша сам
попросил об отправке немецких военных кораблей в османские воды. Это позволило бы
османам компенсировать потерю дредноутов, реквизированных Британией ранее в тот же
день, и обеспечить баланс военно-морских сил с Россией на Черном море. Посол
Вангенгейм заручился согласием Берлина в надежде на то, что немецкие корабли
позволят втянуть Турцию в войну и открыть новый фронт с Россией.
И вот, спустя всего несколько дней, немецкие корабли на всех парах мчались к
турецким водам. Немцы знали, что британские и французские суда вооружены гораздо
лучше, чем их крейсеры, и, кроме того, у «Гѐбена» были проблемы с работой котла.
Столкновение с врагом в открытом море сулило немецким кораблям верную гибель.
Кроме того, канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег был убежден, что присутствие
немецких военных кораблей в турецких водах «лишит османов возможности сохранять
нейтралитет». Неизбежный кризис вынудит Порту искать поддержки в тайном союзе с
Германией, который требовал от османов предпринять немедленные действия либо
против России на востоке, либо против Великобритании в Египте. В любом случае
немецкие корабли в турецких водах будут способствовать открытию нового фронта
против Антанты и изменению баланса сил в пользу Германии24.
Но османы сумели обратить сложную ситуацию, в которой оказалась немецкая
средиземноморская эскадра, себе на пользу. Хотя Энвер первым попросил о направлении
немецких кораблей в османские воды, он сделал это по собственной инициативе, не имея
на то полномочий правительства, поэтому поначалу Порта отказалась дать убежище
приближающимся кораблям. Шестого августа среди ночи посол Вангенгейм встретился с
премьер-министром Саидом Халимом, который, в конце концов, пошел на уступки и
изложил условия, на которых османы позволят «Гѐбену» и «Бреслау» войти в свои
проливы. Саид Халим-паша настоял на том, чтобы немецкие корабли воздерживались от
45

любых действий, которые могли бы поставить под угрозу османский нейтралитет в


расширяющемся европейском конфликте. Затем он изложил шесть требований к
Германии, которые представляли собой первое заявление о целях Османской империи в
Первой мировой войне.
Прежде всего Саид Халим потребовал от Германии помочь Османской империи в
отмене старых двусторонних договоров, обеспечивавших торговые привилегии и
фактически полную неприкосновенность европейцам, живущим и работающим в
османских землях. Османы даровали эти привилегии на пике своей силы более слабым
европейским государствам, чтобы облегчить торговые отношения. Самые ранние
привилегии были пожалованы итальянским городам-государствам еще в XIV столетии и
распространились на Великобританию и Францию в XVI веке. Но в XX веке, когда
Османская империя стала гораздо слабее своих европейских соседей, эти договоры
превратились в неравные и во многих отношениях ставили под угрозу османский
суверенитет. Османы надеялись воспользоваться большой европейской войной, чтобы
избавиться от них, и хотели поддержки Германии в этой односторонней «инициативе»,
которая, как они знали, вызовет возмущение у государств Европы.
Два из поставленных Халимом условия касались недавних османских потерь в
Балканских войнах. Во-первых, прежде чем начинать военные действия против Антанты,
османы хотели заручиться соглашениями с Румынией и Болгарией, чтобы гарантировать,
что балканские соседи не будут угрожать османской Фракии или Стамбулу. Великий
визирь попросил германского содействия в заключении «совершенно необходимых
договоренностей с Румынией и Болгарией», а также «справедливого соглашения с
Болгарией» для равноправного раздела «возможных трофеев». Во-вторых, если Греция
вступит в войну на стороне Антанты и будет побеждена, Германия должна добиться
возвращения трех островов в Эгейском море — Хиоса, Митилини (Лесбоса) и Лемноса
— под османский суверенитет.
Османское правительство также преследовало цель территориальных приобретений
за счет России. В случае победы над Антантой Порта хотела, чтобы Германия
«гарантировала Турции небольшую корректировку ее восточной границы», что
обеспечило бы ей «непосредственный контакт с мусульманами России». Османы хотели
вернуть три провинции, отошедшие к России в 1878 году. Также они потребовали, чтобы
Германия не заключала никаких мирных соглашений с побежденными европейскими
державами до тех пор, пока все османские территории, оккупированные в ходе войны, не
будут освобождены от иностранных войск и возвращены под османский суверенитет —
что, по сути, было подтверждением территориальных гарантий, определенных
германо-турецким союзным договором. Наконец, Саид Халим попросил немецкого посла
гарантировать, что Турция получит «соответствующую военную контрибуцию» за свои
усилия25.
У посла Германии не было иного выбора, кроме как немедленно согласиться на все
условия великого визиря. Была середина ночи, немецкие корабли приближались к
османским водам, и к тому же бо́льшая часть условий вступала в силу только в том
случае, если османы внесут свой вклад в победу Германии. Однако тем самым
Вангенгейм создал прецедент, позволив более слабому османскому партнеру добиться
важных уступок от своего немецкого союзника — эта практика будет продолжаться до
конца войны.
Днем 10 августа немецкие корабли появились у турецкого побережья. Энвер-паша
телеграфировал командующему османскими фортами в Дарданеллах приказ впустить
«Гѐбен» и «Бреслау» в пролив. На следующее утро к ним был направлен турецкий
торпедный катер, чтобы провести корабли через заминированные воды к безопасному
месту якорной стоянки в проливе. Но не успели немецкие корабли войти в Дарданеллы,
46

как британский и французский послы явились к великому визирю, чтобы заявить протест
против присутствия немецких кораблей в османских территориальных водах, что они
приравнивали к нарушению османского нейтралитета.
Вечером 11 августа младотурецкий триумвират собрался за ужином в доме великого
визиря. Только Энвер знал о драматических событиях, развернувшихся в Дарданеллах.
«У нас родился сын!» — воскликнул он с загадочной улыбкой, приведя в замешательство
своих соратников. Энвер, который по ряду причин был самым ярым сторонником союза с
Германией, приветствовал прибытие немецких кораблей с таким же энтузиазмом, как
если бы это было рождение сына. Проинформировав своих товарищей о прибытии
«Гѐбена» и «Бреслау», он также сообщил о политических проблемах, которые это влекло
за собой. По законам войны османское правительство, чтобы сохранить нейтралитет,
должно было или потребовать у немецких кораблей покинуть османские воды в течение
24 часов, или разоружить и задержать их в османскому порту26.
Было очевидно, что изгнание союзных кораблей из турецких вод приведет к
неминуемому их уничтожению британской и французской эскадрами, которые в
ожидании стояли на рейде. Но когда великий визирь и его министры затронули тему
разоружения кораблей в разговоре с немецким послом, Вангенгейм решительно отверг
этот вариант. Тогда османы нашли компромиссное решение, предложив немцам передать
корабли в собственность Османской империи через фиктивную продажу, и, прежде чем
посол смог получить одобрение Берлина, Джемаль-паша выпустил официальное
коммюнике для прессы от 11 августа, объявив о «покупке» крейсеров «Гѐбен» и
«Бреслау» османским правительством за 80 млн марок — цифра, которую Джемаль,
казалось, взял из воздуха. В коммюнике говорилось, что эти немецкие корабли заменят
дредноуты «Султан Осман» и «Решадие», реквизированные британцами.
Заявление о продаже кораблей османскому флоту оказалось весьма грамотным
пиар-ходом как для младотурок, так и для ошеломленного немецкого правительства.
Гнев османов на Великобританию, «укравшую» их корабли, превратился в благодарность
Германии за согласие продать современные линкоры, в которых так нуждался османский
флот. Младотурки не только переиграли британцев и французов, но и получили в свое
распоряжение современные военные суда, дававшие османскому флоту преимущество
над российским черноморским флотом. Послу Вангенгейму предоставили объяснять этот
свершившийся факт своему правительству в Берлине, в то время как «Гѐбен» и
«Бреслау» были спешно переименованы в «Явуз Султан Селим» и «Медилли». Адмирал
Сушон был назначен командующим Османским флотом, а немецкие моряки были
приняты в ряды Османских военно-морских сил. Самым лучшим, с точки зрения
османов, было то, что эти корабли изменили баланс военно-морских сил в пользу
империи и упрочили их связи с Германией, не вынудив Стамбул отказаться от своего
нейтралитета в расширяющемся глобальном конфликте.
Пережив все августовские кризисы 1914 года, османы оказались в выигрышном
положении. Они заручились союзом с могущественной европейской державой, чтобы
защитить свои территории от российской агрессии. Они мобилизовали свои
вооруженные силы, чтобы заставить европейские державы принимать их в расчет как
сильного игрока. Они приобрели два современных боевых корабля, изменивших баланс
военно-морских сил в Эгейском и Черном море в их пользу. И при этом Стамбулу
удалось избежать втягивания в стремительно разгоравшуюся войну. В идеале османы
хотели бы сохранить нейтралитет на протяжении всего европейского конфликта.
Лучшим сценарием для них было бы дождаться, когда Центральные державы ослабят
армии Антанты и перспектива австро-германской победы явственно замаячит на
горизонте, и только затем вмешаться в схватку, чтобы достигнуть своих военных целей с
минимальными рисками и потерями.
47

Однако у Германии были иные планы, в которых ее османскому союзнику отводилась


куда более активная роль. После того как немецкие корабли перешли в собственность
османов, Берлин начал давить на Турцию, чтобы заставить ее вступить в войну.
Единственный вопрос, стоявший перед немецкими военными стратегами, заключался в
том, как лучше использовать османского партнера. Некоторые считали, что османы
должны открыть новый фронт против русских, чтобы оттянуть на себя часть их сил,
направленных против Центральных держав. Это позволило бы Германии нарастить свое
присутствие на Западном фронте и более успешно противостоять Британии и Франции.
Те же, кто лучше знал османов, понимали колебания Стамбула относительно вступления
в войну с Россией. Начиная с 1711 года Османская империя проиграла России все
семь войн, и после пережитых недавно военных конфликтов с Италией и Балканскими
странами у нее не было уверенности в победе над своим самым опасным соседом.
Османы знали, что, если они нападут на Россию и проиграют, их империю ожидает
неминуемое расчленение.
Другие стратеги утверждали, что наибольший эффект будет достигнут, если
использовать османские войска для стремительной атаки на британские позиции в
Египте. Если османы сумеют захватить Суэцкий канал, они смогут прервать британское
сообщение с Индией и прекратить поставки людей и техники не только из Индии, но
также из доминионов Австралии и Новой Зеландии. Немецкие военные стратеги не
питали иллюзий по поводу системы обороны, выстроенной британцами вдоль канала.
Однако они делали ставку на «мощное секретное оружие», которое могли задействовать
османы, чтобы подорвать британские позиции с тыла.
Помимо своей роли главы Османского государства султан также носил титул халифа,
или духовного лидера мировой мусульманской общины. Немцы хотели сыграть на
религиозном энтузиазме 12 млн египетских мусульман, а также миллионов мусульман в
британских и французских колониях в Азии и Африке, чтобы ослабить державы Антанты
изнутри. Нападение на Египет вместе с объявлением джихада, или «священной войны
мусульман против неверных», могло спровоцировать восстание среди неспокойного
населения Египта и подорвать позиции британцев — по крайней мере так предполагали
немецкие стратеги.
Популярный роман Джона Бакена «Зеленая мантия», впервые опубликованный в 1916
году, поразил воображение европейцев описанием скрытой силы исламского фанатизма.
«Ислам — это вера воинов, и сегодня, как и в прежние времена, имамы стоят на минбаре
с Кораном в одной руке и обнаженным мечом в другой, — с восхищением говорил сэр
Уолтер Булливант, шпион в романе Бакена. — Представьте себе, что существует некий
Ковчег Завета, который способен заразить последнего мусульманского крестьянина в
самой далекой деревне мечтами о рае». Эта вымышленная беседа в романе Бакена
состоялась в стенах министерства иностранных дел в конце 1915 года, но в те времена
похожие разговоры действительно звучали в правительственных кабинетах в Берлине.
Подобные взгляды получили название «исламская политика», и многие немцы были
уверены, что именно через «исламскую политику» Османская империя способна
принести Германии наибольшую пользу в этой войне27.
Главным идеологом исламской политики в Германии был немецкий дипломат и
востоковед барон Макс фон Оппенгейм. Родившись в династии банкиров в 1860 году, он
располагал необходимыми средствами, чтобы финансировать свое увлечение Востоком.
Первую поездку на Ближний Восток он совершил в 1883 году и с тех пор много
путешествовал по всему региону как ученый и искатель приключений. В 1892 году
Оппенгейм перебрался в Каир, который до 1909 года служил ему «базой» для
путешествий по Ближнему Востоку. Он был плодовитым автором, и на его
четырехтомное классическое исследование арабских племен «Бедуины» (Die Beduinen)
48

до сих пор ссылаются многие ученые. Среди его читателей был и Томас Лоуренс,
впоследствии прославившийся как Лоуренс Аравийский. Оппенгейм был обвинен
немецкими дипломатами в «чрезмерном сближении с туземцами» и отправлен в
отставку, однако в 1900 году он сумел завоевать доверие кайзера Вильгельма II, который
сделал этого экстравагантного востоковеда своим советником по восточным вопросам. С
тех пор каждое лето Оппенгейм посещал Германию и встречался с кайзером, чтобы
проинформировать его о состоянии дел в мусульманском мире — к которому Вильгельм
испытывал личный интерес после своей триумфальной поездки по Османской империи в
1898 году.
Будучи непримиримым противником Британской империи, Оппенгейм был одним из
первых, кто предложил использовать дружбу Германии с мусульманским миром как
«новое оружие» против британцев. Еще в 1906 году Оппенгейм предсказал: «В будущем
ислам станет играть гораздо более важную роль… Поразительная мощь и
демографическое преимущество исламского мира будут иметь большое значение для
европейских держав». Барон хотел использовать эту силу в интересах Германии. Когда в
августе 1914 года началась война, Оппенгейм создал в Берлине так называемое
Агентство восточных новостей («Бюро джихада»), чтобы заниматься панисламской
пропагандой с целью возбуждения мусульманского населения на бунты во французской
Северной Африке, российской Центральной Азии и в первую очередь в британских
колониальных владениях, включая «главную драгоценность короны» — Британскую
Индию с ее 80 млн мусульманских подданных. Оппенгейм заверил канцлера, что, даже
если надежды на мятежи не оправдаются, сама угроза мусульманского восстания в
Индии «принудит Англию согласиться на благоприятные для нас условия мира»28.
Хотя эту стратегию часто называют «джихадом, сделанным в Германии», многие
светски настроенные младотурки также поддерживали идею использования религиозного
фанатизма в борьбе против Антанты. Энвер оценил всю силу ислама во время войны в
Ливии в 1911 году. Перед отправкой в Ливию он призывал к партизанской войне против
итальянцев, но, оказавшись на месте и столкнувшись с местным населением, постепенно
начал рассматривать этот конфликт с точки зрения джихада. В своих письмах Энвер
описывал арабских воинов в Ливии как «фанатичных мусульман, которые считают
смерть от руки врага даром Аллаха» и отмечал их преданность халифу и ему лично как
зятю халифа. Джемаль-паша также рассматривал ислам как ключевое связующее звено
между арабами и турками и считал, что религиозная война будет способствовать
укреплению этой связи. Джемаль утверждал, что «большинство арабов без колебаний
пойдут на любые жертвы в этой великой войне за освобождение исламского халифата».
Таким образом, влиятельные члены руководства партии «Единение и прогресс» были
убеждены в том, что джихад, мощное оружие раннего ислама, может быть возрожден и
использован как источник силы в грядущем конфликте с великим европейскими
державами29.
Но каковы бы ни были надежды, возлагавшиеся на джихад, главной целью
младотурков было как можно дольше удержать Османскую империю от вступления
в войну. На протяжении всего августа и сентября 1914 года османские официальные лица
искали всевозможные оправдания своему бездействию перед все более нетерпеливыми
немцами. Главным предлогом была незавершенная мобилизация. Если они нападут на
Россию, прежде чем их армия будет приведена в полную боевую готовность, утверждали
османы, они рискуют потерпеть поражение, что сделает их скорее обузой, нежели
полезным союзником, для Центральных держав. Османы неизменно подчеркивали перед
немцами, что по-прежнему рассматривают Россию как основную угрозу для
существования своей империи. Однако младотурки умалчивали о том, что в своей
попытке устранить российскую угрозу они предложили заключить тайный союз самой
49

России — известие, которое непременно привело бы к разрыву с их новым европейским


союзником.
Энвер-паша, самый рьяный сторонник союза с Германией, был первым, кто заговорил
о возможности альянса с Российской империей. Пятого августа, спустя всего три дня
после заключения тайного соглашения с немцами, Энвер ошеломил российского
военного атташе в Стамбуле, генерала М. Н. Леонтьева, предложением заключить
российско-турецкий оборонительный союз. К переговорам присоединились великий
визирь Саид Халим и соратник Энвера Талаат-паша, а также российский посол М. Н.
Гирс. Османы хотели получить от русских гарантии территориальной целостности
Османской империи, а также содействие в возвращении трех островов в Эгейском море и
Западной Фракии, захваченной Болгарией в ходе балканских войн. В свою очередь,
османы обещали полную военную поддержку в военных усилиях Антанты и увольнение
всех немецких офицеров и техников, работавших в Османской империи. Энверу, Талаату
и Халиму удалось убедить российского посла и военного атташе в искренности своего
предложения, и оба российских чиновника пообещали выступить в поддержку
предложенного Турцией альянса30.
Посол Османской империи в Санкт-Петербурге Фахреддин-бей обратился к
российскому правительству с просьбой рассмотреть возможность русско-турецкого
союза. Он объяснил министру иностранных дел Сергею Сазонову, что османы хотят
получить территориальные гарантии и обещание русских не поддерживать
националистические устремления армян в Восточной Анатолии. Однако ни османскому
послу, ни российскому послу в Стамбуле не удалось убедить Сазонова. Тот отказался
оставлять проект армянских реформ и верить обещаниям Энвера порвать с Германией.
Максимум, на что был готов пойти Сазонов, да и то при поддержке союзников России по
Антанте, — это гарантировать территориальную целостность Османской империи в
обмен на нейтралитет в войне. Но такие гарантии не позволяли османам вернуть их
территориальные потери в Эгейском море и Фракии и не защищали их от российских
амбиций по окончании войны.
Тот факт, что Сазонов подтвердил приверженность России проекту армянских
реформ, только усилил опасения османов по поводу будущих планов расчленения их
империи. Таким образом, договоренность с Германией осталась лучшим из возможных
вариантов, и в конце августа османы вернулись к своим особым отношениям с
Центральными державами. Между тем обращение младотурок за поддержкой к России
наглядно показывало, как далеко они готовы были зайти, чтобы остаться в стороне от
европейского конфликта.
Принимая во внимание ход военных действий в августе и сентябре 1914 года, османы
имели все основания медлить со вступлением в конфликт. В первые недели германская
армия, ведя маневренную войну, быстро оккупировала Бельгию и стремительно
продвигалась к Парижу, пока не была остановлена в решающей битве на Марне 5–12
сентября. Воюющие стороны начали рыть окопы, что перевело войну на Западном
фронте из маневренной в позиционную. Другой ставшей очевидной уже к сентябрю
особенностью Первой мировой войны оказались беспрецедентные масштабы потерь. Во
французской армии число убитых и раненых превысило 385 000 человек, а в немецкой на
одном только Западном фронте — 260 000. В конце августа в битве при Танненберге
немецкие войска уничтожили целую российскую армию, убив и ранив 50 000 человек и
взяв в плен 90 000. На Австрийском фронте русские воевали более успешно; в ходе
кампании в Галиции австрийская армия потеряла 320 000 человек убитыми и ранеными и
100 000 были взяты в плен (но русские также понесли тяжелые потери: 200 000 человек
были убиты и ранены и 40 000 оказались в плену). Кроме того, в августе 1914 года
Австрия предприняла неудачную попытку наступления в Сербии, в ходе которого ее
50

армия потеряла 24 000 человек — намного больше, чем Сербия, население которой
составляло менее одной десятой от населения Австро-Венгрии. Потери британцев в
ноябре 1914 года достигли 90 000 убитыми и ранеными, что превышало первоначальную
численность всех семи дивизий Британских экспедиционных сил. Менее чем за шесть
недель войны совокупные потери Антанты и Центральных держав составили свыше 1
млн человек. Этого было достаточно для того, чтобы заставить младотурок колебаться и
откладывать начало военных действий31.
Однако в сентябре 1914 года терпение их союзников-немцев лопнуло. Германские
войска увязли в позиционной войне на Западном фронте, а австрийская армия была
серьезно ослаблена Россией и Сербией, поэтому Центральным державам было срочно
необходимо, чтобы османы открыли новый фронт против русских. Младотурки
продолжали кормить своего союзника обещаниями вступить в войну, требуя при этом
оказать им помощь финансами и военной техникой. В середине сентября немецкий
военный министр генерал Эрих фон Фалькенхайн отказался выполнять любые
дальнейшие «запросы о предоставлении офицеров, артиллерии и боеприпасов… до тех
пор, пока Османская империя не начнет наконец-то военные действия против врагов
Германии». Берлин считал, что передача «Гѐбена» и «Бреслау» обеспечила османский
флот всем необходимым, чтобы начать военные действия против России и установить
военно-морское господство в Черном море. Нападение на Российскую империю
положило бы конец нейтралитету и втянуло бы Турцию в войну в Европе. Кроме того,
это дало бы османскому султану повод объявить джихад, на который германские
военные стратеги возлагали большие надежды как на способ подорвать державы
Антанты изнутри через их мусульманские колонии. Таким образом, Германии нужно
было во что бы то ни стало заставить османов оставить сомнения и напасть на Россию32.
Главным препятствием для османов были деньги. Поддержание высоких темпов
мобилизации и подготовка к войне требовали значительных средств. В середине октября
военный министр Энвер-паша сел за стол переговоров и пообещал Германии немедленно
напасть на Россию на море в обмен на финансовую поддержку. Кроме того, Энвер
пообещал сдерживать русских в Восточной Анатолии и атаковать позиции британцев в
Египте, а также обеспечить объявление султаном священной войны против держав
Антанты. Немцы поспешили принять это предложение и отправили в Стамбул 2 млн
османских лир золотом, которые должны были быть переданы османским властям после
начала военных действий против России. Немцы пообещали еще 3 млн лир в течение
следующих восьми месяцев, после того как Османская империя официально вступит
в войну. Эти средства обеспечили османам необходимую финансовую стабильность,
чтобы преследовать свои собственные амбициозные военные планы.
Двадцать четвертого октября морской министр Джемаль-паша отдал адмиралу
Сушону роковой приказ отправиться на маневры в Черное море. Однако Энвер-паша
вручил Сушону второй секретный пакет приказов, в котором инструктировал османский
флот атаковать русские военные корабли без объявления войны. Адмирал согласился
оставить конверт с приказами Энвера запечатанным до тех пор, пока не получит
радиограмму с указанием вскрыть его. Однако, как только сменившие флаг немецкие
корабли 27 октября 1914 года вышли в Черное море, османы выпустили инициативу из
рук.
Хотя адмирал Сушон и был назначен командующим османским флотом, он оставался
верен кайзеру Германии. Когда Энвер не сумел передать радиограмму Сушону, немецкий
адмирал взял инициативу в свои руки и 29 октября атаковал российские базы на
Крымском побережье, потопив канонерку и минный заградитель. «Гѐбен» также
обстрелял Севастополь. На следующий день османское правительство выступило с
заявлением, в котором осудило нападение России на османский флот. Россия, а вслед за
51

ней Англия и Франция отозвали своих послов из Стамбула и 2 ноября объявили


Турции войну.
Так Османская империя официально вступила в Первую мировую. Все, что ей
оставалось, — это поднять знамя джихада. Османы прежде уже прибегали к религии,
чтобы мобилизовать своих подданных на войну. Совсем недавно, в 1877 году, султан
Абдул-Хамид II объявлял джихад против России. Однако в 1914 году ситуация была
совсем иной. На этот раз перед султаном стояла гораздо более сложная задача —
сплотить мусульман не только в Османской империи, но и за ее пределами и поднять их
на джихад против одних не-мусульман — в первую очередь против русских, британцев,
французов, сербов и черногорцев, — поддержав при этом других, а именно немцев и
австрийцев, союзников османов. Группа из 29 исламских правоведов встретилась в
Стамбуле, чтобы обсудить и подготовить пять правовых заключений (фетв),
разрешающих джихад. Эти пять фетв были официально санкционированы султаном и
представлены ключевым политическим, военным и религиозным деятелям на закрытом
заседании 11 ноября. Только после этого, 14 ноября, призыв к священной войне был
зачитан от имени султана перед большой толпой, собравшейся у мечети султана
Мехмеда-Завоевателя. Толпа встретила эти слова восторженным ревом33.
Османские власти могли быть уверены в том, что арабы и турки внутри империи
откликнутся на призыв султана. Но пока было неясно, распространится ли джихад за
пределы империи и поднимется ли на войну весь мир.

Всех под ружье


В первую неделю августа 1914 года весть о войне облетела мир со скоростью
телеграфной связи. По городам и деревням пяти континентов начали маршировать
барабанщики и горнисты, пытаясь пробудить боевой дух у рядового населения. У
мужчин в Европе, чьи страны были связаны между собой всевозможными тайными
договорами и пактами о взаимной обороне, не оставалось иного выбора, кроме как
откликнуться на призыв встать под ружье. Одни делали это с ура-патриотическим
энтузиазмом, другие колебались, не желая сражаться с врагами, которых у них пока не
было повода ненавидеть.
Между тем правительства в Лондоне и Париже, не довольствуясь потоком
добровольцев в собственных странах, решили обратиться за помощью к своим
имперским владениям в Канаде, Австралии и Новой Зеландии. И хотя у канадцев,
австралийцев и новозеландцев поводов для ненависти к Центральным державам было
еще меньше, они с энтузиазмом поддержали британскую корону. В конце концов, все
поселенцы «белых доминионов» были выходцами с Британских островов, а король
Великобритании Георг V был и их королем тоже. Поэтому, когда он призвал своих
подданных под ружье, канадцы, австралийцы и новозеландцы сочли своим долгом
откликнуться.
Однако того же нельзя было сказать о жителях британских и французских колоний в
Азии и Африке, которые в основном недолюбливали своих иностранных правителей.
Когда Британия обратилась к Индии, а Франция попыталась мобилизовать Африканскую
армию, обнаружилось, что у них есть весомые причины сомневаться в лояльности своих
колоний. Германия активно содействовала подъему антиколониального движения —
особенно среди мусульман. В 1914 году их насчитывалось в мире около 240 млн, и
бо́льшая часть жила под колониальным господством держав Антанты : 100 млн под
британским правлением, 20 млн во французских колониях и еще 20 млн в Российской
52

империи. Вступление Османской империи в войну на стороне Центральных держав в


ноябре 1914 года и призыв султана к джихаду против Великобритании, Франции и
России поставили под сомнение верноподданность мусульманского населения
государств — членов Антанты. Если бы призыв османов к мировому исламскому
сообществу (умме) оказался успешным, это могло бы склонить чашу весов в пользу
Центральных держав1.

Вербовка добровольцев для священной войны


Первого августа 1914 года в Османской империи была объявлена всеобщая мобилизация.
Деревенским старостам предписывалось поощрять воинский энтузиазм «барабанным
боем и созданием радостного и бодрого настроения». Официальный османский фотограф
запечатлел на снимке отряд вербовщиков с барабанами и знаменами за работой в
палестинском городе Тверия.
Между тем сами османы столкнулись с серьезной проблемой, пытаясь мобилизовать
свое уставшее от войн население, чтобы противостоять самой серьезной угрозе за всю
шестивековую историю империи. После войн в Ливии и на Балканах мужчины
призывного возраста стали в массовом порядке уезжать из Османской империи. В 1913
году поток эмигрантов в Северную и Южную Америку увеличился на 70 процентов по
сравнению с предыдущими годами. Сотрудники американского консульства
подтверждали, что большинство эмигрантов были молодыми мужчинами,
уклонявшимися от военной службы. Слухи о надвигающейся войне в первой половине
1914 года ускорили бегство молодых мусульман, христиан и евреев со всей империи,
пока османское правительство не издало указ о всеобщей мобилизации и не запретило
мужчинам призывного возраста покидать страну2.
Первого августа военное министерство разослало по всей империи телеграммы с
призывом к оружию. Деревенские и городские квартальные старосты развесили на
площадях и на дверях мечетей плакаты, возвещавшие: «Объявлена мобилизация! Все
53

мужчины призывного возраста — под ружье!» Независимо от вероисповедания мужчины


в возрасте от 21 до 45 лет обязаны были в пятидневный срок явиться в ближайший
призывной пункт. Местным чиновникам было предписано поощрять воинский энтузиазм
«барабанным боем и созданием радостного и бодрого настроения, дабы не оставлять
места унынию и равнодушию»3.
Но никаким барабанным боем и официально предписанной демонстрацией радости
нельзя было преодолеть мрачные предчувствия, которые породило известие о всеобщей
мобилизации среди арабских крестьян. Один шиитский священнослужитель в
южноливанской деревне в своем дневнике от 3 августа 1914 года хорошо описал чувство
тревоги и смятения, охватившее местное население:
Люди были глубоко обеспокоены и взбудоражены этой вестью. Они собирались
небольшими группами в общественных местах, испуганные и ошеломленные, словно
накануне надвигающегося Судного дня. Некоторые хотели бежать — но куда им было
податься? Другие хотели избежать призыва любой ценой, но не видели, как это можно
было бы сделать. Потом мы услышали, что Германия и Австрия вступили в войну со
странами Антанты. Это только усилило страх перед развязыванием смертоносной войны,
которая может охватить все земли4.
Подобная реакция наблюдалась по всей Османской империи. В ответ на указ о
мобилизации 3 августа в Алеппо закрылись все магазины. Как заметил один из местных
жителей: «Весь город охватила сильнейшая тревога». В черноморском порту Трабзон, по
сообщению американского консула, «местное население было, как громом, поражено
декретом о всеобщей мобилизации». Хотя уклонение от призыва на военную службу
каралось смертной казнью, многие молодые мужчины предпочитали рискнуть и податься
в бега, вместо того чтобы, как они были уверены, обрекать себя на верную смерть,
отправляясь служить в османскую армию5.
В столице империи Стамбуле городские служащие, известные в народе как
«бекчи-баба», громко зачитывали призывы к оружию в каждом квартале. В дневное
время бекчи-баба доставляли в городские кварталы воду, а по ночам служили уличными
сторожами. Кроме того, бекчи-баба поднимали тревогу, когда где-то начинался пожар, а
теперь именно они выполняли роль глашатаев, созывавших мужчин на войну.
Ирфан Орга вспоминает, как они с отцом впервые услышали страшную новость о
начале войны от бекчи-баба. Мобилизация, начавшаяся летом 1914 года,
активизировалась после вступления Османской империи в военные действия,
распространяясь на мужчин все более старшего возраста. Одним холодным ноябрьским
днем Ирфан с отцом вышли на улицу и услышали крик глашатая. Бекчи-баба вышел
из-за угла и остановился под уличным фонарем, «чтобы прокричать страшную новость»:
«Все мужчины, рожденные между 1880 и 1885 годами, должны явиться на
призывной пункт в ближайшие 48 часов. Те, кто этого не сделает, будут преследоваться
по закону».
Один из присутствовавших мужчин спросил: «Что это значит, бекчи-баба?»
«Война! Война! Разве вы не знаете, что ваша страна вступила в войну?!» —
прокричал тот в ответ6.
В столичных призывных пунктах, наводненных толпами мужчин, царила полная
неразбериха. Измученные служащие всеми силами пытались создать видимость порядка
среди гражданских лиц, которые толпились как скот, голодные, потерявшие надежду и
апатичные. Процедура оформления призывников растягивалась на несколько дней. После
получения направления в военную часть мужчинам разрешалось вернуться домой, чтобы
собрать вещи и попрощаться с семьей. Во всех районах города от дома к дому двигались
шумные группы с оркестром, которые собирали молодых людей, отправлявшихся
на войну. Когда новобранец выходил из дома, солдат протягивал ему османский флаг, в
54

то время как вся группа прыгала и кричала, чтобы музыкой и криками заглушить
женский плач. Но когда воинские подразделения покидали Стамбул, «оркестры играли
невероятно грустную песню», вспоминает Орга, и все начинали петь:
О, воины, я вновь пускаюсь в путь
Как одинокий странник,
И моих печалей и слез
Не вынести даже камням7.
Так, не оставив в стороне буквально ни одного дома, к началу военных действий в
ноябре 1914 года османские власти сумели увеличить свою постоянную армию с 200 000
до почти 500 000 солдат и офицеров. За всю войну под ружье было поставлено порядка
2,8 млн османских мужчин — около 12 процентов от общей численности населения,
составлявшей 23 млн человек, — хотя стоит отметить, что в любой отдельно взятый
момент времени численность османской армии никогда не превышала 800 000 человек8.
По сравнению с другими Центральными державами и странами Антанты это были
ничтожные цифры. В 1914 году австрийская армия насчитывала 3,5 млн человек — и при
этом испытывала хроническую нехватку личного состава. В ходе войны Германия
мобилизовала около 13,2 млн человек, или 85 процентов мужского населения в возрасте
от 17 до 50 лет. России удалось поставить под ружье от 14 до 15,5 млн мужчин; Франции
— 8,4 млн, из них примерно 500 000 — из своих колониальных владений; а
Великобритания призвала в армию и Королевский ВМФ более 5,4 млн мужчин — одну
треть всего мужского населения работоспособного возраста. Неудивительно, что
европейские державы не принимали Османскую империю в расчет как сильного игрока9.
Быстрый рост вооруженных сил лег тяжким бременем на османскую казну.
Экономические последствия всеобщей мобилизации были катастрофическими. Занятые в
сельском хозяйстве, торговле и промышленности мужчины были вынуждены покинуть
свои рабочие места и пойти в армию, что привело к резкому сокращению продуктивной
рабочей силы и истощению государственных ресурсов, поскольку прежде платившие
налоги работники стали солдатами, находящимися на содержании у правительства,
которых нужно было обеспечить обмундированием, питанием и жильем. Закрытие
проливов и угрозы военного времени на море привели к прекращению торгового
судоходства. Транспорт с сотнями тысяч солдат и военных грузов заполонил
автомобильные и железные дороги, что создало дополнительные препятствия для
внутренней и международной торговли и вызвало дефицит продовольствия и
потребительских товаров. Началась инфляция, и, когда встревоженные люди принялись
запасаться продовольствием, над османскими городами нависла угроза голода.
Все эти потрясения в османской экономике привели к значительному сокращению
производительности и, следовательно, доходов государства. По современным оценкам,
они упали с $63,2 млн за последние шесть месяцев 1913 года до $50,2 млн за последние
шесть месяцев 1914 года, то есть на 20 процентов. Поскольку расходы государства
намного превосходили его доходы, османское правительство столкнулось с дефицитом
бюджета, который, по прогнозам американской консульской службы, должен был
превысить в 1914 году $100 млн — по сути, одним махом сведя на нет все преимущества
от получения в мае 1914 года французского займа10.
Доверие международного сообщества к османской экономике было низким еще до
того, как страна встала на военные рельсы. Не успели османы объявить мобилизацию,
как европейские банки принялись поспешно отзывать кредиты, выданные местным
финансовым учреждениям. В торговых городах в арабских и турецких провинциях
парижские банкиры потребовали немедленного погашения золотом выданных кредитов
уже в первую неделю августа 1914 года. Внезапный дефицит драгоценных металлов
вызвал панику в коммерческих кругах по всей империи. Вкладчики кинулись забирать
55

свои сбережения из османских банков. В одном только Стамбуле в августе банки


выплатили вкладчикам более $9 млн.
Чтобы предотвратить бегство капитала, 3 августа центральное правительство ввело
мораторий на банковские операции сначала на один месяц, но затем продлевало его
каждый квартал до конца войны. По условиям моратория заемщики были обязаны
выплатить всего 25 процентов от своих долговых обязательств, а вкладчикам
разрешалось снимать не более 5 процентов от суммы вклада каждый месяц. Эти меры
ослабили давление на заемщиков, но полностью парализовали банковскую систему и
экономику в целом. Отныне банки выдавали кредиты только правительству. По данным
американских консульств, в коммерческих центрах, таких как Алеппо, Бейрут, Харпут,
Измир и Стамбул, мораторий привел к закрытию «почти всех торговых и промышленных
предприятий»11.
За финансовой поддержкой османы обратились к своему могущественному союзнику
— Германии. В обмен на начало османами военных действий Германия пообещала
выделить 2 млн османских лир золотом и еще 3 млн, которые будут выплачены частями в
течение восьми месяцев после официального вступления в войну. Эта финансовая
помощь позволила османскому правительству восстановить свои резервы и напечатать
бумажные деньги, обеспеченные золотом. По оценкам, в течение войны Германия также
предоставила Османской империи военную технику, оружие и боеприпасы на общую
сумму 29 млн османских лир12.
Чтобы увеличить государственные доходы и оплатить расходы на войну, османское
казначейство прибегло к чрезвычайным мерам военного времени. Девятого сентября
Османская империя объявила экономическую независимость от европейских держав, в
одностороннем порядке аннулировав их торговые привилегии — что было одной из
военных целей, поставленных Портой. Этот шаг вызвал резкое осуждение в европейских
столицах и одобрение населения империи. Люди украшали свои дома и магазины
флагами и транспарантами, чтобы отпраздновать освобождение от оков западных
держав. Отмена привилегий стала первой осязаемой выгодой, полученной османами от
европейского конфликта, и день 9 сентября был объявлен государственным праздником.
В Эдирне, Стамбуле и Кютахья толпы людей заполнили площади и улицы, устроив
патриотические демонстрации.
Покончив с торговыми привилегиями, османы немедленно приняли закон, который
уже с 1 октября 1914 года вводил налогообложение не только в отношении иностранных
резидентов и компаний на территории Турции, но и тысяч османских граждан, имевших
безналоговый статус как «протеже» западных держав. Эта мера обеспечила османской
казне поток доходов в «несколько миллионов долларов»13.
Реквизиция была еще одной чрезвычайной мерой, которая применялась как к
османским подданным, так и к иностранцам. Закон обязывал правительство предлагать
справедливую компенсацию за все имущество, изъятое государством, однако на практике
оно установило фиксированные цены и вместо оплаты наличными выдавало расписки.
Таким образом для собственников реквизиция была равносильна потере имущества.
Османские подданные в принудительном порядке были обязаны отдавать своих лошадей,
скот и зерно на нужды армии.
Представители властей врывались в магазины и реквизировали все продукты и
товары, которые считали необходимыми для ведения войны. Зачастую реквизиция
превращалась в вымогательство, поскольку владельцев магазинов обязывали поставлять
товары, которых у них не было, и, следовательно, им приходилось покупать эти товары у
государственных поставщиков по установленным ценам. Иностранный бизнес также
понес значительные потери. В Сирии местный губернатор изъял у компании Singer
швейные машины как «пожертвование» для местной фабрики по пошиву военной
56

формы. В Адане и Багдаде губернаторы реквизировали у американской компании


Standard Oil сотни канистр с керосином. По оценкам консульской службы США, за
первые шесть месяцев мобилизации общая стоимость реквизированного османским
правительством имущества превысила $50 млн14.
Но османские граждане по-прежнему оставались главной мишенью для новых
налоговых сборов. Хотя христиане и евреи подлежали военному призыву, им доверяли
меньше, чем мусульманским солдатам, поэтому дали возможность получать
освобождение от военной службы, заплатив огромную пошлину 43 османские лиры
($189,20). В апреле 1915 года правительство повысило эту пошлину до 50 лир ($220).
Этот налог принес казне около $12 млн за девять месяцев, последовавших после
мобилизации. Правительство также ввело новые пошлины на популярные, но не
жизненно важные потребительские товары, такие как сахар, кофе, чай, сигареты и
алкогольные напитки, и регулярно повышало их в течение всей войны.
Сельскохозяйственная «десятина» была увеличена с 10 до 12,5 процента. Все ранее
существовавшие налоги возросли на 70 процентов — для обеспечения военных нужд.
Плюс ко всему власти вымогали у граждан и компаний «добровольные взносы» для
разного рода патриотических организаций и обществ содействия армии15.
Эти экстраординарные налоговые меры за короткое время принесли османской казне
десятки миллионов долларов, необходимых для финансирования военных действий,
однако нанесли непоправимый ущерб османской экономике в долгосрочной перспективе.
Но в 1914 году османов волновало только их ближайшее будущее. Как и все воюющие
стороны в начале конфликта, они ожидали быстрого финала. В случае победы они
должны были получить необходимые средства для восстановления разрушенной
экономики; в случае же поражения их неминуемо ожидало расчленение империи,
поэтому все экономические проблемы стали бы головной болью новых оккупационных
властей. Османы понимали, что им предстоит борьба не на жизнь, а на смерть, и они
пошли ва-банк, поставив все на победу16.
В начале августа 1914 года, когда османы объявили всеобщую мобилизацию,
британцы и французы обратились за тем же к своим колониям. В ответ на призыв
французов солдаты из Сенегала, Мадагаскара и Индокитая погрузились на корабли и
отправились на Западный фронт. Однако самой большой по численности колониальной
военной силой была французская Африканская армия. Первоначально ее части
направили на Западный фронт, а затем перебросили и на борьбу с турками, и солдаты из
колониальной Северной Африки оказались на передовой с обеих сторон.
Африканская армия состояла из алжирских, тунисских и марокканских полков.
Мобилизация в колониях была особенно деликатным делом. Французам нужно было
убедить мужское население Северной Африки в необходимости воевать со страной —
Германией, — к которой они не испытывали никакой ненависти, и защищать империю,
которая сделала их гражданами второго сорта у себя же на родине. Эта задача
осложнялась тем, что немцы вели свою пропаганду, настраивая мусульман против
французов, а османский султан объявил джихад.
Первые североафриканские колониальные полки были созданы в Алжире в начале
XIX века. Легкая пехота «зуавов», названная так по имени берберского племени зуауа,
поразила воображение всего мира своей красочной униформой, состоявшей из красных
шаровар, синей куртки и красной фески. В середине XIX века в Европе и Америке по
алжирской модели создавались элитные части зуавов из белых солдат, одетых в такую же
экзотическую форму. Во время Гражданской войны в США обе стороны — и армия
Конфедерации, и армия Союза — использовали подразделения зуавов. В течение XIX
века французские призывники постепенно заменяли коренных алжирцев в полках зуавов,
пока те не стали полностью европейскими. К началу ХХ века существовало пять полков
57

зуавов в Алжире и один в Тунисе. Другими европейскими подразделениями в


Африканской армии были кавалерийский корпус «Африканские егеря» и знаменитый
французский Иностранный легион.
Арабские и берберские солдаты, которых не принимали в полки зуавов, зачислялись в
«туземные» войска: алжирские и тунисские полки «стрелков», в народе известные как
«туркос», а также полки легкой кавалерии «спаги». Рядовой состав этих воинских частей
почти полностью состоял из местных жителей, однако офицерами были в основном
французы. Алжирцы могли дослужиться только до звания лейтенанта и составлять не
более половины от общей численности лейтенантского состава (хотя на практике
алжирцы никогда не достигали такого паритета с французами). Кроме того, французы
имели преимущество перед алжирскими военнослужащими того же ранга17.
Несмотря на все эти особенности и налагаемые французами ограничения, арабские и
берберские мужчины охотно шли служить в армию. Один алжирский ветеран объясняет
это тем, что в стране со слаборазвитой экономикой, где у мужчин трудоспособного
возраста было мало возможностей найти применение своим силам, армия предлагала
стабильную работу и стабильный заработок. Мустафа Табти, выходец из арабского
племени, жившего в провинции Оран, не имея никакого образования, записался в полк
Алжирских стрелков в 1892 году, когда ему было всего 16 лет, движимый любопытством
и желанием «поиграть с порохом». Отслужив первый срок, он вернулся к гражданской
жизни и открыл маленькую бакалейную лавку, после чего 17 лет пытался заработать
средства к существованию, совмещая розничную торговлю с занятием сельским
хозяйством, пока в возрасте 37 лет не решил вернуться в армию, завербовавшись
капралом во 2-й полк Алжирских стрелков. В начале 1910-х годов с ростом
напряженности в Европе французы начали активную вербовку в Северной Африке,
предлагая арабам и берберам заманчивое вознаграждение и привилегии. Помимо еды,
крова и регулярной зарплаты армия давала человеку определенное положение в
обществе, которым не могли похвастаться ни мелкие лавочники, ни издольщики18.
До 1910-х годов Африканская армия формировалась на добровольной основе и
состояла из европейского и коренного населения Алжира, Туниса и Марокко. Однако,
столкнувшись с острой необходимостью наращивания вооруженных сил, в 1912 году
правительство Франции ввело в Северной Африке всеобщую воинскую повинность.
Многие в Париже и Алжире выступили против этой меры, опасаясь, что коренное
население Алжира либо восстанет, либо, что еще хуже, потребует равных гражданских
прав с французами как плату за службу в армии. Но военные сумели преодолеть
возражения колониального лобби, установив особый порядок призыва на военную
службу. Указом от 3 февраля 1912 года количество призывников ограничивалось: 2400
человек выбирали с помощью жеребьевки. Чтобы обеспечить поддержку мусульманской
знати, французы предусмотрели так называемое «право на замену», которое позволяло
состоятельным алжирцам за установленную плату освободить своих сыновей от военной
службы. Это вызвало еще больше протестов среди менее обеспеченных алжирцев,
которые воспротивились введению всеобщей воинской обязанности. «Мы скорее умрем,
чем позволим отобрать наших детей!» — заявляли алжирские семьи. Но, несмотря на все
народные протесты, с 1912 года в стране начали проводиться ежегодные призывные
жеребьевки. Накануне войны, в 1914 году, на службе у французов состояло 28 000
алжирских солдат, из них 3900 призванных на срочную службу19.
Третьего августа 1914 года новость об объявлении Германией войны Франции
достигла Алжира. Французы в порыве патриотизма наводнили улицы столицы колонии.
Они пели «Марсельезу» и «Походную песню» (еще одну известную песню эпохи
Великой французской революции) с ее торжественным припевом:
Республика зовет нас!
58

Давайте же победим или погибнем!


Для Республики француз должен жить,
За Республику должен умереть!
Алжирские французы изменили последние строки в припеве, чтобы пробудить такую
же готовность к самопожертвованию и у коренных алжирцев: «За Республику готов
умереть француз, за Республику готов умереть араб!» Вспоминая о том времени,
Мессали Хадж, уроженец Тлесмена, отмечал, что «эти патриотические мелодии
затронули глубинные струны души алжирских арабов»20.
Германия выпустила первые снаряды по Франции, когда крейсеры «Гѐбен» и
«Бреслау» атаковали прибрежные города Филиппвиль и Бон. В ранний предрассветный
час «Бреслау», вывесив британский флаг, обстрелял из своих орудий Бон. Выпущенные
им 140 снарядов поразили портовые сооружения, железнодорожную станцию, некоторые
из главных улиц города и стоявший в гавани пароход. Погиб один человек по имени
Андре Гальон, который стал первым французом, павшим в Первой мировой войне. Через
час в прибрежных водах Филиппвиля появился тяжелый крейсер «Гѐбен» под
российским флагом, который выпустил по городу 20 снарядов, разрушив
железнодорожную станцию, казармы и газовый завод и убив 16 человек. Затем
оба корабля поспешно отошли от побережья Северной Африки и направились в
османские воды, преследуемые британским и французским флотом (как вы уже знаете,
впоследствии эти корабли сыграли ключевую роль в вовлечении Османской империи в
европейскую войну). Французы не дали для этого нападения никакого повода, поэтому
принято считать, что таким образом немцы хотели воспрепятствовать переброске войск
из Северной Африки во Францию и подорвать доверие алжирцев к могуществу
французов.
Эти атаки вызвали всплеск всеобщего негодования, пробудив у европейцев и
коренных алжирцев желание отомстить немцам. Но начало войны совпало со священным
месяцем Рамадан, поэтому в полную силу вербовка коренного мусульманского населения
началась только ближе к концу августа, когда закончился обязательный пост.
Вербовочные отряды, состоявшие из французских и арабских солдат, ходили по городам
и деревням Алжира в рыночные дни. Они маршировали по улицам под бой барабанов и
пронзительные звуки гайты (духовой инструмент, похожий на кавказскую зурну).
Ритмичная музыка и яркие мундиры привлекали толпы любопытных, но
офицеров-вербовщиков интересовали в первую очередь безработные и крестьяне. «Когда
вокруг собралось достаточно много народа, фельдфебель махнул рукой, и музыка стихла,
— вспоминал Мессали Хадж. — Затем вперед вышел сержант-араб и очень красноречиво
описал все выгоды службы в армии. Его предложение было крайне заманчивым для
молодых людей, особенно для тех, у кого были пустые животы». Многие родители
безуспешно пытались удержать своих сыновей от опрометчивого шага, опасаясь, что
могут потерять их в войне на чужбине.
Худшие опасения североафриканских родителей сбылись уже через несколько
недель. Почти сразу же в начале войны Африканская армия понесла тяжелые потери.
Капрал Мустафа Табти, вернувшийся в армию в 1913 году, был в числе первых
отправлен сражаться во Францию. Вскоре после событий сентября 1914 года он сочинил
стихотворение, в котором запечатлел то, что ему пришлось пережить. Это стихотворение
было записано на бумаге алжирским армейским переводчиком, когда Табти лечился в
госпитале от полученных ранений, и стало очень популярно среди североафриканских
солдат на Западном фронте. Так Табти стал одним из первых поэтов Первой мировой21.
Полк Алжирских стрелков, где служил Табти, был переправлен из порта Оран в
западной части Алжира во французский городок Сет и дальше продолжил свой путь к
59

месту сражений по железной дороге. Табти описывает, с какой бравадой молодые


алжирцы предвкушали предстоящую схватку с врагом:
«Мужчины, — говорили мы себе, — забудем страх!
Покажем нашу отвагу!
В этом — наше счастье!
Мы, арабы, сделаны из доблести и пороха!»
Североафриканские войска были направлены на Бельгийский фронт, где впервые
вступили в бой при Шарлеруа 21 августа. Никто из алжирцев не был готов к столь
ожесточенному сражению, которое их ожидало.
Послушайте мою историю, друзья: бой у Шарлеруа
Стал для нас страшным днем, братья мои!
Нас поливали градом снарядов и проливным дождем пуль
С дневной до вечерней молитвы…
Каждый новый день сражений увеличивал количество жертв с обеих сторон. «Вокруг
лежали горы мертвых тел, — вспоминал Табти. — Мусульман хоронили в общих
могилах с неверными».
Огнем рвущихся снарядов была объята земля и камни, братья мои!
Мы гибли от пуль, свистевших со всех сторон.
Не давая нам передышки, они преследовали нас
Шесть дней, братья мои!
Они настигали нас стремительным потоком!
В Бельгии они не знали жалости к нам, друзья.
Прежде чем отступить, французские и североафриканские войска сумели нанести
немцам значительные потери. «Мы тоже дали им ожесточенный отпор, — хвалился
Табти. — Куда бы вы ни ступили, вы бы наткнулись на могилы, заполненные ими
[немцами]». Но воспоминание о гибели тысяч североафриканских соотечественников —
«от Орана и Туниса до Марокко и Сахары» — тяжелым грузом лежало на сердце поэта.
Я видел смерть стольких молодых солдат,
Что мое сердце разбилось на части.
Братья мои! Эти мертвые герои навечно
Остались на поле боя.
Никто не прочитал над ними слова молитвы!
Они остались лежать на съедение диким зверям и стервятникам.
В их память я пою эту грустную песнь, братья мои!
Даже тем, кто сделан из камня, не сдержать своих слез.
Битва при Шарлеруа оказалась бесполезной бойней, выкосившей ряды регулярной
французской армии и североафриканских полков. За один только день боевых действий
батальоны из 1200 пехотинцев сократились до менее чем 500 человек — потери среди
«туркос» составили почти 60 процентов убитыми и ранеными. Выбывшие из строя
опытные солдаты заменялись неподготовленными новобранцами, которые под
интенсивным обстрелом впадали в панику, тем самым увеличивая процент потерь. Когда
французы отступили от Шарлеруа, чтобы перегруппироваться для обороны Парижа,
североафриканские части были переброшены на Марну, где они сыграли ключевую роль
в сдерживании наступления немецких войск — хотя и на этот раз ценой страшных
потерь. В общей сложности только за период с августа по декабрь 1914 года погибло
6500 североафриканских солдат и несколько тысяч получили ранения22.
Весть об огромных потерях на Западном фронте неизбежно докатилась до Северной
Африки. Начали распространяться слухи о том, что североафриканских солдат
используют как пушечное мясо, бросая их в самые тяжелые сражения, чтобы сохранить
жизнь французских солдат. В сентябре–октябре 1914 года в сельских районах Алжира
60

начали вспыхивать стихийные протесты против вербовки и призыва в армию. Семьи


отказывались отдавать своих сыновей на срочную службу, а группы местных жителей
стали нападать на отряды вербовщиков, отбивая у них добровольцев, прежде чем те
дойдут до казарм.
Эти бунты послужили для французов наглядным предостережением, к чему может
привести полномасштабное религиозное восстание, вдохновленное объявленным
османами джихадом. Столкнувшись с общенациональными протестами, власти
вынуждены были вернуть 1600 солдат из Европы в Алжир, чтобы восстановить порядок.
Несколько французских солдат были схвачены и убиты бунтовщиками, прежде чем
армия сумела взять ситуацию под контроль и возобновить вербовку свежих сил для
Западного фронта. Но, несмотря на все сопротивление местных жителей, мобилизация
шла довольно успешно. В общей сложности за всю войну во французской армии на
Западном и Средиземноморском фронтах воевало более 300 000 североафриканцев —
около 180 000 алжирцев, 80 000 тунисцев и 40 000 марокканцев23.
Обратились к своим колониальным владениям с призывом оказать им помощь
в войне и британцы. Когда 4 августа 1914 года Англия объявила войну Германии, три ее
доминиона — Австралия, Канада и Новая Зеландия — откликнулись на ее призыв в тот
же день. Там была объявлена мобилизация под лозунгом защиты Британии от
европейских врагов. Большинство канадцев действительно оказались на Западном
фронте (за исключением небольшого числа служивших на речных судах во время
Месопотамской кампании и в медицинских подразделениях в Салониках). Но
большинство добровольцев из Австралии и Новой Зеландии попали на войну с
Османской империей. Вместе с турками, арабами и выходцами из Северной Африки эти
мобилизованные со всего мира солдаты превратили европейский конфликт в
мировую войну.
Находясь на другом конце света от театра военных действий, жители Австралии и
Новой Зеландии отреагировали на начало войны в Европе с ничуть не меньшим чувством
долга, чем сами британцы. В Австралии лидер оппозиционной Лейбористской партии
Эндрю Фишер выразил общенациональный настрой, заявив, что его страна будет
поддерживать Британию «до последнего человека и последнего шиллинга». В начале
августа 1914 года Содружество Австралии объявило мобилизацию в Австралийские
имперские силы, а Новая Зеландия — в свой Новозеландский экспедиционный корпус.
Их объединенные силы стали известны как Австралийский и Новозеландский армейский
корпус — сокращенно АНЗАК.
Австралия и Новая Зеландия ранее уже направляли свои контингенты на поддержку
Великобритании в Англо-бурской войне (1899–1902). Но этот опыт никоим образом не
подготовил жителей этих стран к тому, с чем им пришлось столкнуться в Первой
мировой. Из 16 000 австралийцев, направленных в Южную Африку, в боях погиб всего
251 человек, а 267 умерли от болезней. У Новой Зеландии были аналогичные показатели
потерь: из 6500 отправленных в Африку солдат 70 были убиты в сражениях, 23 погибли в
результате несчастных случаев и 133 умерли от болезней. Движимые недавними
воспоминаниями об Англо-бурской войне, австралийцы и новозеландцы кинулись
записываться добровольцами в армию, мечтая о заморских путешествиях и
приключениях и не сомневаясь в том, что вскоре все они вернутся домой, увенчанные
воинской славой24.
Австралийские и новозеландские войска состояли не только из пехоты, но и из
кавалерии. Большинство добровольцев в кавалерийских полках были уроженцами
сельской местности и приходили на службу с собственными лошадьми — по оценкам, в
Первой мировой войне участвовало в общей сложности более 16 млн лошадей. Если
животное проходило проверку, добровольцу выплачивали за него £30. После этого
61

лошадь становилась собственностью армии, на ней ставили государственное клеймо, а на


копыте выжигали номер. Военная лошадь должна была соответствовать строгим
критериям: быть мерином или кобылой в возрасте от четырех до семи лет, ростом не
выше 15,2 ладони (1,57 метра), иметь хорошо развитую мускулатуру, спокойный нрав и
высокую выносливость и не бояться выстрелов. Австралийская порода «уэлер»
полностью отвечала этим требованиям25.
Новозеландский экспедиционный корпус собрал добровольцев со всех уголков
страны и из всех слоев общества. Там были фермеры и механики, пастухи и лесорубы,
клерки и учителя, биржевики и банкиры. Одни записывались в армию вслед за друзьями.
Другие воображали себе войну как увлекательное приключение. Третьи были движимы
чувством патриотизма по отношению к Британской империи. Но даже через шесть
недель военной подготовки никто из них не имел ни малейшего представления о том, с
чем им предстоит столкнуться. Молодой адвокат из Окленда по имени Тревор Холмден
вспоминал, как шел с товарищами маршем из тренировочного лагеря в Уан-Три-Хилл в
порт, где их ожидали транспортные корабли:
Все жители Окленда вышли посмотреть на наш марш, и, хотя большинство из них,
вероятно, были рады тому, что избавились от всех местных хулиганов и бандитов, сами
мы считали себя героями и держались подобающим образом. Лично я испытывал
огромную радость и гордость, и со стороны наше шествие, с развевающимися флагами и
играющим бравурную музыку оркестром, выглядело весьма впечатляюще и воинственно.
Мы покинули такой родной и знакомый нам мир через железные ворота на набережной
Королевы и погрузились на корабли, которые должны были отвезти нас Бог знает куда26.
Учитывая небольшую численность населения, Австралия и Новая Зеландия могли
направить на помощь Великобритании довольно ограниченный контингент. В 1914 году
в Австралии проживало около 5 млн человек, а в Новой Зеландии всего 1 млн. На
военную службу брали только австралийских мужчин в возрасте от 18 до 35 лет и
новозеландских мужчин в возрасте от 21 года до 40 лет ростом не ниже 5 футов 6
дюймов (примерно 167 см) с хорошим здоровьем. К концу августа Австралия
мобилизовала 19 500 солдат (17 400 в пехоту и 2100 в кавалерию) под командованием
почти 900 офицеров. За то же время Новая Зеландия мобилизовала примерно 8600 солдат
с 3800 лошадьми в свой Новозеландский экспедиционный корпус плюс еще 1400 человек
в отдельную армию, которая была направлена на захват островов Германского Самоа27.
Отплытие транспортных судов было задержано из-за сообщений о присутствии
немецких военных кораблей в южной части Тихого океана. И хотя добровольцы
завершили военную подготовку в конце сентября, 10 транспортников вышли из
Веллингтона только 16 октября в сопровождении одного японского и двух небольших
британских военных кораблей. Тревор Холмден оказался на судне «Ваймана» вместе с
1500 другими солдатами и 600 лошадьми, «упакованными как сардины в банку». Они
направились в Австралию, где объединились с Австралийскими имперскими силами, и 1
ноября отплыли из порта Хобарт на юго-западном побережье Австралии.
Их пункт назначения по-прежнему был никому не известен. Уже после того, как конвой
АНЗАКа двинулся в путь, 2 ноября Османская империя официально вступила в Первую
мировую войну. И вместо того, чтобы плыть на Британские острова или в Европу,
австралийские и новозеландские армии высадились на побережье Египта, чтобы
сражаться на Ближневосточном фронте.
Обратившись с призывом о военной помощи к колониям, британцы и французы были
вынуждены испытать на прочность лояльность своих мусульманских подданных.
Алжирцы давно были недовольны своим положением в родной стране и отсутствием
гражданских прав у коренных жителей — арабов и берберов. В Индии мусульмане также
все активнее поднимали голову и все чаще декларировали свою верность османскому
62

султану как халифу, то есть главе мусульманского мира. А в Египте три десятилетия
британского владычества привели к формированию мощного националистического
движения, которое уже не раз предпринимало безуспешные попытки добиться
независимости. Отсюда возникали вполне обоснованные опасения, что колониальная
политика так сильно настроила мусульман Индии и Северной Африки против своих
имперских правителей, что они могут примкнуть к врагам Британии и Франции в
надежде получить независимость в случае победы Германии28.
Находясь на перекрестке дорог Британской империи, Египет играл в ходе войны
важнейшую роль. Суэцкий канал служил жизненно важной артерией, связывавшей
Британию с Индией, Австралией и Новой Зеландией. Египетские военные базы
использовались как учебные лагеря для войск империи, а также как плацдарм для
операций на Ближнем Востоке. И если бы египетские националисты решили
воспользоваться войной в Европе или же благочестивые мусульмане откликнулись на
объявление джихада и подняли восстание, последствия этого для Великобритании были
бы поистине катастрофическими.
Когда в августе 1914 года в Европе вспыхнула война, все правительство Египта
находилось в летних отпусках. Хедив Аббас II Хильми отправился на отдых в Стамбул, а
законодательное собрание было распущено на каникулы. Таким образом,
премьер-министр Хусейн Рушди-паша был вынужден принимать решения в ходе
быстроразвивающегося кризиса в одиночку, без согласования с главой государства.
Пятого августа британцы вынудили Рушди-пашу подписать документ, который, по сути,
обязывал Египет объявить войну врагам британской короны. Но вместо того, чтобы
обеспечить поддержку британцам, этот указ только усилил враждебность к ним со
стороны египетского народа. «Глубоко укорененное недоверие, присущее всем слоям
населения по отношению к оккупационным властям, переросло в чувство сильнейшей,
хотя и молчаливой, ненависти, — вспоминал один из британских офицеров, служивших в
Египте. — В результате вынужденного и ненавистного союза с Великобританией Египет
оказался втянут в войну, причины и цели которой были совершенно чужды его
народу»29.
С августа по октябрь британские цензоры ограждали египетское общество от плохих
новостей с фронта. Новости из Стамбула также подлежали строгой цензуре — до тех
пор, пока 2 ноября османы не вступили в войну. Парадокс заключался в том, что Египет,
хотя и был оккупирован британцами и находился под их фактическим правлением с 1882
года, юридически оставался частью Османской империи, в которую он входил начиная с
1517 года. Хедив был османским наместником, который назначался османским султаном
и платил ежегодную дань в османскую казну. Как союзница Германии, Османская
империя стала врагом Британской короны. Таким образом, Египет оказался в
противоречивом положении: с одной стороны, он был вассальным государством
Османской империи, но, с другой, в соответствии с указом от 5 августа, был обязан
вступить в войну против османов на стороне Британии. В ничуть не менее сложном
положении находилась и Великобритания. Вступление османов в войну означало, что
она оккупировала вражескую территорию и 13 млн жителей Египта были ее врагами.
В тот же день, когда османы официально вступили в войну, британцы ввели в Египте
военное положение. Несмотря на отсутствие реакции со стороны широкой
общественности, у британских властей по-прежнему оставались серьезные сомнения в
лояльности египтян. Чтобы не привлекать египетских солдат к боевым действиям, где
религиозные узы почти наверняка перевесят лояльность колониальной власти, британцы
решили полностью освободить население страны от участия в войне. Шестого
ноября командующий британскими силами в Египте генерал сэр Джон Максвелл сделал
следующее заявление: «Отдавая дань уважению и почитанию, с которым магометане
63

Египта относятся к султану, Великобритания берет на себя все бремя ответственности за


ведение настоящей войны, не взывая к помощи египетского народа»30.
По словам известного египетского политического деятеля Ахмеда Шафика, это
заявление Максвелла «успокоило египетское общество», которое после 30 лет оккупации
меньше всего доверяло намерениям британцев. Пообещав избавить египетский народ от
участия в войне, британцы в то же время ввели строгие ограничения, чтобы исключить
любое препятствование своим действиям в Египте и оказание помощи османам. Кроме
того, вскоре британцы поняли, что не в состоянии выполнить свое обещание и
справиться без помощи египтян. Когда пришло время, египетские солдаты были
направлены оборонять Суэцкий канал, а рабочие мобилизованы в трудовые отряды на
Западный и Ближневосточный фронты Первой мировой войны31.
Хотя британцы сумели сохранить общественный порядок, им еще предстояло
разрешить юридические противоречия, связанные с их положением в Египте. Поэтому 18
декабря Великобритания в одностороннем порядке объявила о переходе Египта под
британский протекторат, положив конец 397-летнему периоду османского правления. На
следующий день британцы сместили правящего хедива, который слишком явно
симпатизировал османам, и поставили у власти старшего принца правящей семьи
Хусейна Камиля. А поскольку теперь Египет перестал быть вассальным государством,
британцы дали новому правителю титул «султан» — что было весьма лестным
«повышением», так как ставило правителя Египта на один уровень с султаном в
Константинополе. С новым лояльным правителем, обязанным им своим положением,
британцы могли сосредоточиться на защите Египта, и, в частности Суэцкого, канала от
нападения османов. И хотя значительная часть британского контингента была
отправлена на Западный фронт, вскоре на помощь прибыло подкрепление из Австралии,
Новой Зеландии и Индии.
Индия находилась под прямым управлением Великобритании с 1858 года и была
важнейшей частью империи. Во главе созданной британцами системы стоял вице-король,
который управлял 175 княжествами, принесшими клятву верности короне. Имея
собственный государственный аппарат и армию, Индия оказалась государством в
государстве в составе Британской империи. Четверть из 255 млн ее жителей — более 65
млн человек — были мусульманами. Немецкая разведка считала недовольных индийских
мусульман ахиллесовой пятой Британской империи и надеялась использовать османский
призыв к джихаду, чтобы спровоцировать восстание, которое приведет к дестабилизации
в Индии и ускорит поражение Великобритании на Западном фронте32.
Таким образом, в начале войны перед Великобританией в Южной Азии стояли две
ключевые задачи: мобилизовать как можно больше индийских солдат и сохранить
лояльность индийских мусульман, не позволив им поддаться пропаганде со стороны
османов и немцев. Чтобы достичь этих целей, 4 августа 1914 года британский
«король-император» Георг V обратился с воззванием «К правителям и народу Индии».
Он объяснил причины, по которым Великобритания объявила войну Германии, и призвал
Индию поддержать британцев в этой войне. К великому облегчению британского
правительства, индийская правящая элита откликнулась на призыв короля пламенными
заверениями в своей лояльности. «Верность индийских мусульман королю-императору,
— заявил Ага-хан III, лидер индийской общины исмаилитов, — так непоколебима, что
устоит против любых попыток германской дипломатии на Ближнем Востоке или в
других местах породить фальшивые панисламистские настроения в пользу
"бронированного кулака", сделанного в Германии». Мусульманские правители княжеств
по всей Индии подтвердили эту позицию в своих публичных заявлениях33.
Вступление Османской империи в войну в ноябре 1914 года и объявление султаном
джихада грозило обернуться восстанием в индийских землях. Часть местного населения
64

была лояльна султану-халифу, часть — английскому королю. Чтобы заручиться


поддержкой индийских мусульман, Георг V заверил, что Великобритания и ее союзники
сделают все возможное для того, чтобы защитить от военных действий Мекку и Медину,
порт Джидда на Красном море, а также священные города Месопотамии. Это помогло
британцам сохранить поддержку индийских мусульман. Однако, как и в случае с
египтянами, сдержать обещание оказалось непросто: в скором времени стало ясно, что
Хиджаз — территория, где находятся Мекка, Медина и Джидда, — едва ли окажется не
затронут войной.
После обещания короля защитить святыни ислама индийская мусульманская знать
рассыпалась в заверениях верности британцам. Навабы Бхопала, Ранпура, Муршидабада
и Дакки вместе с низамом Хайдарабада заявили, что османский султан ввел мусульман в
заблуждение «ложным» призывом к джихаду и что индийские мусульмане обязаны
поддержать Великобританию. Ага-хан III пошел еще дальше, отказавшись признавать
османские притязания на халифат: «Отныне, когда Турция позволила себе стать орудием
в руках Германии, она не только погубила себя, но и лишила себя положения опекуна
исламского мира, и зло поглотит ее»34.
В ноябре 1914 года совет Всеиндийской мусульманской лиги принял резолюцию, в
которой подтвердил, что «участие Турции в настоящей войне» не влияет на «верность и
преданность» индийских мусульман Британской империи. Совет заявил о своей
уверенности в том, что «ни один мусульманин в Индии ни на волосок не отступит от
своего долга перед сувереном», британским монархом. Аналогичные резолюции были
приняты на массовых собраниях мусульманской аристократии, состоявшихся в ноябре
1914 года по всей Индии35.
Заручившись лояльностью мусульман, британцы приступили к военной мобилизации.
В ответ на призыв Георга V Индия обеспечила Британию бо́льшим количеством
добровольцев, чем все остальные колонии и доминионы вместе взятые. За период с конца
1914 года до конца 1919 года почти 950 000 индийцев записались добровольцами в
армию и еще 450 000 служили в нестроевых частях — в общей сложности 1,4 млн
индийских мужчин участвовали в войне на стороне Британии в качестве солдат,
медработников, рабочих и другого вспомогательного персонала. Индийская армия
воевала на всех фронтах этой войны — более 130 000 человек на одном только Западном
фронте, но больше всего индийских солдат — почти 80 процентов — оказались на
Ближнем Востоке: на Галлиполийском полуострове (9400 человек), в Адене и
Персидском заливе (50 000), Египте (116 000) и прежде всего в Месопотамии (около 590
000)36.
Следуя примеру Британской Индии, где мусульманские правители так красноречиво
высказались против объявленного османами джихада, французы обратились к своей
мусульманской знати, чтобы та опровергла факт вступления османами в войну по
религиозным мотивам. Французы привлекли на свою сторону бея Туниса и султана
Марокко, которые призвали своих солдат храбро сражаться за Францию, а свой народ —
подчиняться и помогать колониальным властям. Маликитские и ханафитские муфтии
Алжира открыто поддержали позицию мусульман в Индии, на Кавказе и в Египте,
отказавшихся признавать правомерность османского призыва к джихаду. Другие
религиозные лидеры — руководители религиозных братств, судьи и прочие влиятельные
деятели — заявили о своей верности державам Антанты, осудили Германию и ее
младотурецких протеже и отказались признавать притязания османского султана на
халифат (власть над всеми мусульманами), а также его право объявлять джихад от имени
всей уммы. Колониальные власти опубликовали десятки таких деклараций на арабском
языке с переводом, тщательно отредактированным французскими учеными.
65

Пропагандистская война за и против джихада велась не столько самими мусульманами,


сколько европейскими востоковедами из Британии, Франции и Германии37.
Немцам удалось добиться кое-каких успехов в своей попытке поднять мусульман на
священную войну против Великобритании и Франции. Они сделали ставку на вербовку
исламских активистов, таких как шейх Салих аль-Шариф. Уроженец Туниса, он был
исламским богословом и сейидом (потомком пророка Мухаммеда). В 1900 году Салих
аль-Шариф покинул родину в знак протеста против французского господства. Этот
тунисский активист привлек внимание младотурок еще в 1911 году во время
ливийской войны, когда он служил под началом Энвера. По имеющимся сведениям,
именно Салих аль-Шариф объявил джихад против Италии, придав войне религиозный
смысл. Энвер, впечатленный способностью ислама мобилизовывать своих
последователей, чтобы дать отпор «неверным», завербовал аль-Шарифа в свою
разведывательную организацию «Тешкилят-и Махсуса»38.
В 1914 году Салих аль-Шариф перебрался в Берлин, где поступил на службу в новое
разведывательное и пропагандистское подразделение при Министерстве иностранных
дел Германии — Бюро информации по Востоку (Nachrichtenstelle für den Orient) барона
фон Оппенгейма. Тунисский активист много посещал Западный фронт, где занимался
пропагандой среди воевавших за Британию и Францию мусульманских солдат. Он
подготовил ряд брошюр на арабском и берберском языках, которые — вместе с
листовками с известием об объявлении джихада — разбрасывались за линией фронта над
траншеями с солдатами из Северной Африки. Некоторые солдаты откликнулись на это
воззвание к религиозным чувствам и дезертировали39.
Поскольку немцы начали брать в плен все больше мусульман (к концу 1914 года их
насчитывалось около 800), пришлось создать для них специальный «Лагерь полумесяца»
в Вюнсдорфе недалеко от Берлина. Немецкое командование лагеря говорило с пленными
по-арабски; еда полностью соответствовала нормам ислама. В лагере даже была богато
украшенная мечеть, построенная на деньги самого Вильгельма II, чтобы дать
мусульманским военнопленным возможность удовлетворять свои духовные потребности
— а также показать добрые намерения кайзера в отношении исламского мира.
66

В Вюнсдорфе недалеко от Берлина немцы создали специальный лагерь для


мусульманских военнопленных, где велась активная вербовка добровольцев для
османской армии. Многие военнопленные впоследствии воевали под османским флагом
на ближневосточных фронтах. На снимке запечатлена группа североафриканских солдат,
захваченных в плен на французском фронте, которые стоят в строю перед одним из своих
офицеров в лагере.
Пожилой крестьянин из Марракеша по имени Ахмед бин Хусейн был одним из
восьми марокканских солдат, которые сдались в плен немцам на бельгийском фронте. По
его словам, как только немцы узнали о том, что они мусульмане, «они проявили к нам
должное уважение… Каждый старался похлопать нас по плечу, нас накормили и
напоили». Его отправили в специальный лагерь для мусульманских военнопленных —
вероятнее всего, это был «Лагерь полумесяца». «Что касается еды, то нам оказали
любезность. Свинину нам не давали. Нас кормили хорошим мясом, пловом, нутом и т.п.
Каждому выдали по три одеяла, нижнее белье и новую пару обуви. Раз в три дня нас
водили в баню и стригли волосы». Условия в лагере были гораздо лучше тех, в которых
ему приходилось жить во французской армии и на фронте40.
Лагерь регулярно посещали мусульманские активисты, которые вели пропаганду
джихада среди пленных. Уже упомянутый тунисский активист Салих аль-Шариф был в
лагере частым гостем и редактировал газету для заключенных, выходившую на арабском
языке, с соответствующим названием «Аль-Джихад». Также в лагерь приезжали и другие
известные личности и богословы из Северной Африки, чтобы встретиться с
заключенными и попытаться переманить их на сторону Центральных держав. Эти гости
объясняли пленным, почему сражение на стороне держав Антанты было отступлением от
веры и почему присоединение к объявленной османами священной войне против врагов
ислама (Великобритании и Франции) было их религиозным долгом41.
67

Сотни военнопленных записались добровольцами в османскую армию, включая


марокканского крестьянина Ахмеда бин Хусейна. Однажды, примерно спустя полгода
после того, как Хусейн и его товарищи оказались в плену, в лагерь прибыл немецкий
офицер в сопровождении османского офицера по имени Хикмет Эфенди. «Кто хочет
поехать в Стамбул, — сказали они, — поднимите руку». Двенадцать марокканских и
алжирских солдат немедленно вызвались добровольцами. «Другие испугались», —
пояснял Ахмед бин Хусейн. Им выдали гражданскую одежду и паспорта и отправили в
Стамбул, где они вступили в османскую армию.
Сложно сказать, сколько пленных мусульман записалось в османскую армию из
религиозных убеждений, а сколько — чтобы выбраться из лагеря для военнопленных.
Но, каковы бы ни были их мотивы, из Германии в Стамбул тек постоянный поток
индийских и североафриканских солдат, направлявшихся воевать за султана.
Мобилизованные во второй раз как мусульмане, а не как колониальные солдаты, они
снова оказывались на фронтах Первой мировой войны, стремительно охватывавшей
Ближний Восток42.
К тому моменту, когда Османская империя официально вступила в войну, все
вооруженные силы, которым предстояло воевать на Ближнем Востоке, уже были
мобилизованы и в спешном порядке стягивались к ее границам. Солдаты из Северной
Африки уже сражались и тысячами погибали на Западном фронте, а некоторые из них,
оказавшись в немецких лагерях для военнопленных, переходили на сторону османов и
отправлялись в Стамбул. Кавалерийские и пехотные части АНЗАКа пересекали
Индийский океан, направляясь к побережью Египта. Часть индийских экспедиционных
сил тайно двигалась через Персидский залив в сторону Месопотамии, тогда как другая
часть плыла мимо османского Йемена также в Египет. Османские войска были
сосредоточены в Восточной Анатолии и Сирии и готовились атаковать позиции русских
на Кавказе и британские силы в Египте. Европейская война пришла на Ближний Восток.

Открыть огонь!
Басра, Аден, Египет и восточное
Средиземноморье
Османская империя была рождена в войнах и веками расширяла территорию с
помощью завоеваний. Но только в ноябре 1914 года, с вступлением в Первую мировую,
османы впервые столкнулись с угрозой военных действий на всех своих рубежах сразу.
Их граница, протянувшаяся по морю и суше на 12 070 км от Средиземного и Черного
морей до Персидского залива и Красного моря, имела множество уязвимых мест.
Не успели османы объявить о начале военных действий, как разные части их
обширной империи немедленно подверглись атакам со стороны сил Антанты. Военный
флот союзников произвел первые залпы еще до официального объявления войны.
Первого ноября 1914 года британские корабли в Красном море обстреляли небольшой
форт (с гарнизоном 100 солдат) в заливе Акаба. А два дня спустя британские и
французские корабли подвергли интенсивному обстрелу внешние оборонительные
сооружения Дарданелл. Он длился всего 20 минут, но в результате был взорван склад с
боеприпасами, что привело к разрушению форта Седдюльбахир и вывело из строя его
орудия. Османы не смогли ответить на эти атаки, тем самым наглядно
продемонстрировав уязвимость своего побережья и превосходство Антанты на море1.
Государства Антанты считали Османскую империю самым слабым звеном в союзе
Центральных держав — игроком, которого проще всего вывести из игры. Поскольку
68

военные действия на Западном и русско-германском фронтах скоро зашли в тупик, они


сосредоточили свое внимание на Османском фронте, который, казалось, обещал быструю
победу. Державы Антанты были уверены, что османы быстро сломаются под их
совместным натиском. Поэтому, как только Османская империя официально объявила о
вступлении в войну, Россия и Британия направили свои войска, чтобы оккупировать
плохо защищенные территории на ее периферии.
Россия была первой, кто атаковал османов на суше. Сразу после того, как 29 октября
«Гѐбен» и «Бреслау» обстреляли их черноморские порты и корабли, русские приняли
решение отправить войска через кавказскую границу в Восточную Анатолию.
Поскольку, по данным разведки, в районе Эрзурума находилось всего от 70 000 до 80 000
османских солдат, русские сочли, что османы не представляют угрозы для позиций
России на Кавказе. Поэтому они решили ограничиться созданием вдоль границы
буферной зоны, а основные силы бросить на Германию и Австрию.
Русские войска под командованием генерала Георгия Берхмана вторглись на
территорию Османской империи 2 ноября 1914 года. В течение следующих трех дней
они продвигались вперед, не встречая особого сопротивления и к 5 ноября захватили
обширный клинообразный участок, уходящий примерно на 25 км вглубь османской
территории. Выполнив задание, Берхман приказал своим войскам закрепиться на высотах
вдоль долины Пасин, всего в 80 км от Эрзурума.
Вероятно, опьяненный той легкостью, с которой ему удалось захватить османскую
территорию, Берхман решил проявить инициативу и, не посоветовавшись с главным
штабом, продолжить свои завоевания в провинции Эрзурум. Он приказал своим частям
захватить деревню Кѐпрюкѐй, которая находилась на полпути между российской
границей и Эрзурумом и имела важное стратегическое значение, связывая два берега
реки Аракс.
Берхман не знал, что османское верховное командование наблюдало за его
продвижением с растущим беспокойством. Четвертого ноября военный министр
Энвер-паша отправил Хасану Иззет-паше, командующему османской армией в Эрзуруме,
телеграмму, приказав контратаковать вторгшихся русских. Иззет-паша хотя и был
обеспокоен недоукомплектованностью своей Третьей армии, но знал, что решения
начальства лучше не ставить под сомнение, поэтому направил против русских большой
отряд. Они встретились на берегу реки Аракс вечером 6 ноября, и эта схватка стала
первой битвой османов в Великой войне2.
Капрал Али Риза Ети был санитаром в одном из подразделений, отправленных
сражаться с русскими в Кѐпрюкѐй. Выходец из деревни близ города Эрзинджан в
восточной Турции, Али был образованным человеком. Когда его призвали на военную
службу, ему было 27 лет, он был женат и имел сына. Али было ради чего жить, но он был
готов отдать свою жизнь в войне с русскими. Его отец, ветеран русско-турецкой войны
1877–1878 годов, глубоко переживал поражение Османской империи. И в 1914 году Али
отправился на войну, чтобы свести старые счеты3.
Подразделение Али вступило в бой на рассвете 7 ноября. Солдаты медленно
продвигались по дорогам, превратившимся в скользкое месиво из-за холодных осенних
дождей. Когда они приблизились к деревне, русские открыли интенсивный
артиллерийский огонь, обрушив на испуганных солдат град снарядов. Позже в своем
дневнике Али пытался передать звук свистящих со всех сторон пуль: пи-у, пи-у,
пи-у… «Это был мой первый бой, поэтому я очень боялся умереть. От каждого пи-у меня
обдавало холодным потом с головы до пят». По мере того как османские солдаты
продвигались вперед, огонь со стороны русских усиливался. Бой продолжался до
глубокой ночи. В 3 часа ночи Али и его товарищи разбили свою «залатанную» палатку и
попытались уснуть. «До утра мы лежали и дрожали от жуткого холода», — написал он.
69

Утром на следующий день сражение возобновилось. Русская артиллерия обрушила на


османские позиции плотный шрапнельный огонь, поражая разлетающимися во все
стороны острыми металлическими осколками людей, лошадей и вьючных мулов. «Я
пишу эти строки, а на холме недалеко от меня взорвался шрапнельный
снаряд. Бум! Мертвые разбросаны вокруг». Поскольку сражение было слишком
интенсивным, чтобы санитары могли забирать раненых с поля боя, Али схватил свою
винтовку и стал пробираться к воюющим товарищам. «Риза-эфенди, возьми с собой
патроны и ползи», — крикнул ему капитан. Взяв две упаковки патронов и медицинскую
сумку, Али дополз до передовой. С присущей ему точностью он записал потом в своем
дневнике, что выстрелил 83 раза и убил одного русского лейтенанта и трех солдат, с
сожалением добавив, что «другие патроны были потрачены впустую».
Русские попытались обойти позиции османов с флангов, но им это не удалось.
Командир роты, в которой служил Али, ходил от солдата к солдату, подбадривая их и
снабжая боеприпасами. В какой-то момент он приподнялся и крикнул в порыве отваги:
«Мы неуязвимы для их пуль!» И тут же пуля попала ему в шею; он упал на колени и
умер на глазах у напуганных подчиненных. «Солдаты, мы воюем не за этого капитана!
Мы воюем во славу Бога!» — крикнул другой офицер и открыл яростный огонь по
русским. Оставив уныние, османы стали сражаться не на жизнь, а на смерть. Их
артиллерия пристрелялась по позициям русских и серией метких попаданий нанесла им
серьезные потери, заставив уцелевших отступить. «В десять часов, — записал Али в
своем дневнике, — враг начал отходить по всем фронтам. Всех охватила безмерная
радость».
Когда бой закончился, Али вернулся к своим обязанностям санитара: вынес с поля
боя раненых и отправил их в тыл. Среди них и среди погибших он увидел многих своих
товарищей и был потрясен этим первым опытом столкновения с жестокостью войны.
Закончив работу на османских позициях, Али решил поближе взглянуть на человека,
которого он застрелил. Русский лейтенант лежал там же, где упал. Не испытывая
никакого сочувствия к убитому им «типу» (в своем дневнике он неизменно называет его
уничижительным турецким словом herif — «мужик, тип»), Али забрал его револьвер,
ранец, бинокль и саблю. В ранце он нашел пачку писем, женский платок с ароматом
лаванды, перчатку, флягу и немного русских денег. «Можно сказать, что это был дар
небес», — написал он. Али отдал бинокль командиру полка, ранец — его адъютанту, а
саблю — врачу. Размышляя о потерях своего отряда в первом сражении — один капитан,
пять «принявших мученическую смерть» солдат и 36 раненых, — Али написал: «Этим
утром мы утратили все романтические представления о войне, которые были у нас
прежде».
Благодаря ожесточенному сопротивлению османской пехоте удалось удержать свои
позиции. Последнюю попытку атаки русские предприняли 11 ноября, но потеряли 40
процентов своих сил. С боеприпасами на исходе, под решительным натиском османов с
обоих флангов, под интенсивным огнем они были вынуждены отступить. Войска
Берхмана вернулись на свои начальные позиции, занятые ими 5 ноября, примерно в 25
км от российской границы. Обе стороны заплатили высокую цену за эту авантюру
российского генерала. По данным османской стороны, ее потери в ходе этой ноябрьской
операции составили более 8000 человек (1983 убитыми и 6170 ранеными), 3070 солдат
были взято в плен и почти 2800 дезертировали с поля боя. Потери русских составили
1000 убитыми, 4000 ранеными, и еще 1000 человек погибли от холода. Получив боевое
крещение, обе стороны укрепились на своих позициях, прежде чем первые снегопады
обрушились на горы, сделав их непроходимыми. Стало ясно, что ни одна из сторон не
возобновит боевые действия до весны. Энвер-паша, ободренный «таким сравнительно
удовлетворительным началом», собрался в скором времени прибыть на Кавказ, чтобы
70

продолжить войну с Россией. Но пока османское верховное командование было занято


тем, что происходило на другом конце империи — в Месопотамии4.
Город Басра, расположенный на реке Шатт-эль-Араб, образованной слиянием рек
Тигр и Евфрат, имел важное стратегическое значение и являлся крупнейшим портом
Персидского залива. Будучи последним пунктом на реке, куда могли подниматься
крупнотоннажные океанские корабли, Басра служила торговыми воротами Месопотамии.
В нескольких километрах к югу от Басры по реке Шатт-эль-Араб — посередине между
двумя берегами — пролегала граница между Персидской и Османской империями
(сегодня там проходит граница между Ираном и Ираком). Земли на персидской стороне
представляли особый интерес для британцев, поскольку в мае 1908 года
Англо-персидская нефтяная компания обнаружила здесь крупнейшее месторождение
нефти.
В мае 1901 года уроженец Девона миллионер Уильям Нокс д'Арси получил
60-летнюю концессию на разработку нефти в Персии. Его компания финансировалась
британским синдикатом и поддерживалась Королевским военно-морским флотом,
который переводил свои корабли с угля на нефть и был заинтересован в том, чтобы
обеспечить надежный источник топлива для своих нужд. Наткнувшись на
месторождение нефти возле южноперсидского города Ахваз, Англо-персидская
компания принялась искать место для строительства нефтеперерабатывающего завода с
выходом к морю, чтобы экспортировать добытую нефть. Свой выбор она остановила на
острове Абадан в дельте реки Шатт-эль-Араб, в 220 км к югу от нефтяного
месторождения. Предлагая прямой доступ к морским путям, Абадан представлял собой
идеальное место для постройки завода. Кроме того, владелец острова
персидско-арабский шейх Хазал аль-Кааби, правивший близлежащим городом
Мохаммера (Хорремшехр в современном Иране) был британским протеже.
Имея под ружьем примерно 20 000 кавалеристов, шейх Хазал был влиятельным
местным властителем, достаточно независимым от Тегерана. В 1902 году британцы
обязались взять его мини-государство под свою протекцию в обмен на присоединение к
британской «договорной» системе, охватывавшей большинство арабских правителей в
Персидском заливе. После обнаружения нефти дружба с шейхом приобрела для
Великобритании еще бо́льшую ценность. В Мохаммеру был направлен британский
резидент в Персидском заливе сэр Перси Кокс, чтобы договориться с шейхом Хазалом об
аренде острова Абадан с целью строительства нефтеперерабатывающего завода, нефте-
хранилища и отгрузочного терминала. В июле 1909 года было заключено десятилетнее
соглашение, по которому шейх получал £6500 наличными и кредит в размере £10 000. К
1912 году трубопроводы были проложены, завод построен, и нефть потекла в британские
танкеры5.
Никто не сомневался в том, что при послевоенном разделе Османской империи,
учитывая нефтяные и торговые интересы, а также 100-летнее доминирование в регионе
Персидского залива, в качестве награды Британия выберет Месопотамию. Еще до начала
переговоров с Россией и Францией британцы отправили в Басру экспедиционные силы,
чтобы застолбить свою территорию.
Планы по вторжению в Басру начали претворяться в жизнь британо-индийскими
войсками в сентябре–октябре 1914 года в обстановке строжайшей секретности.
Учитывая, с каким почтением индийские мусульмане относились к османскому султану
как к халифу исламского мира, британцы опасались, что преждевременное нападение на
султанские земли может спровоцировать религиозный бунт. Задача состояла в том,
чтобы заблаговременно, до официального вступления османов в войну, сосредоточить
британские войска в районе Басры — но без того, чтобы эти действия были восприняты
как акт враждебности, направленный против сохранявшей нейтралитет Османской
71

империи. Для этого было необходимо, чтобы операция по переброске войск сохранялась
в тайне даже от самих командиров и солдат, принимавших в ней непосредственное
участие.
Когда 16 октября бригадный генерал Уолтер Деламейн погрузился со своими
войсками на корабли в Бомбее, чтобы в составе индийских экспедиционных сил
отправиться на Западный фронт, он получил запечатанный пакет и приказ вскрыть его
только через 72 часа после отплытия из порта. После трех дней пути Деламейн вскрыл
пакет и с удивлением узнал, что он назначается командующим одной из бригад 6-й
дивизии Индийской армии и должен направиться в Персидский залив. Все 5000 солдат и
1400 лошадей и вьючных мулов были предусмотрительно погружены на четыре
транспортных судна с малой осадкой, которые могли свободно передвигаться в
неглубоких водах залива. Деламейну было приказано плыть в Бахрейн, где ждать
дальнейших распоряжений.
По прибытии в Бахрейн 23 октября Деламейн был встречен бывшим британским
резидентом в Персидском заливе сэром Перси Коксом, который был назначен его
заместителем по политическим вопросам. Кокс передал ему пачку распоряжений, из
которых Деламейн узнал, что ему предстоит направиться в Шатт-эль-Араб, чтобы взять
под охрану нефтеперерабатывающий завод Англо-персидской компании на острове
Абадан и нефтепроводы и защищать их от возможных атак с османской стороны.
Деламейн также должен был заручиться поддержкой арабских союзников
Великобритании в верховьях Персидского залива — шейха Хазала аль-Кааби, правителя
Кувейта шейха Мубарака аль-Сабаха и правителя Аравии Абдул-Азиза ибн
Абдуррахмана ибн Фейсал Аль Сауда, больше известного на Западе как Ибн-Сауд. Пока
Османская империя сохраняла нейтралитет, Деламейну было приказано «избегать любых
вооруженных стычек с османами без особого на то распоряжения правительства Индии».
Однако в случае объявления войны ему предписывалось немедленно предпринять «все
необходимые военные меры» для укрепления своих позиций и «по возможности взять
Басру». Простояв на якоре всего шесть дней, 29 октября — когда османский флот
обстрелял российские военные корабли и базы в Черном море — Деламейн получил
приказ срочно двигаться в устье реки Шатт-эль-Араб. Известие об отплытии британских
войск из Бахрейна быстро долетело до Басры, где в спешном порядке бросились
готовиться к вторжению6.
С того момента, как транспортные корабли с британо-индийским контингентом
прибыли в Бахрейн, в Басре начали ходить слухи о неизбежном нападении. Теперь, когда
начатая в далекой Европе война стояла у них на пороге, горожане не знали, чего именно
они хотят. По сообщению британского консула Ридера Балларда, в конце октября в Басре
«царили сильные антироссийские и антибританские настроения». Однако город жил
торговлей, и его экономика была бы полностью разрушена, если бы он оказался
изолирован от остального Персидского залива в результате военных действий между
Османской империей и Великобританией7.
Что касается османских хозяев, то отношение к ним горожан было в лучшем случае
весьма прохладным. Многие видные городские деятели открыто выступали против
политики младотурок, которую они считали враждебной интересам арабов. В 1913 году
группа активистов-единомышленников создала в Басре «Общество реформ», которое
стало одним из самых влиятельных проарабских обществ в Ираке. Как и «Аль-Фатат» и
Османская партия децентрализации, «Общество реформ» в Басре выступало за защиту
культурных прав арабов и предоставление арабским областям большей автономии через
децентрализацию Османской империи. Лидером движения был Сайид Талиб аль-Накиб.
Будучи самой популярной личностью в довоенной Басре, Талиб стал первым, кого
горожане избрали депутатом в османский парламент в 1908 году. Безуспешно
72

попытавшись наладить сотрудничество с партией «Единение и прогресс», он начал все


более резко высказываться в защиту культурных и политических прав арабского
населения. За время своей работы в парламенте он приобрел весьма опасных врагов
среди турецких националистов в правящей партии. Младотурки подозревали Талиба
аль-Накиба в сепаратистских устремлениях и открыто угрожали ему. В 1914 году,
несмотря на то, что кандидаты от «Общества реформ» уверенно победили на очередных
парламентских выборах в провинции Басра, он не решился поехать в Стамбул, опасаясь
ареста или покушения8.
По воспоминаниям Сулеймана Фейди, еще одного уроженца Басры, избранного
депутатом османского парламента в 1914 году от «Общества реформ», британцы
попытались завербовать аль-Накиба, предложив ему сотрудничать с ними после
оккупации Басры. За несколько дней до прибытия экспедиционных сил в Шатт британцы
через своего союзника шейха Хазала, близкого друга Талиба, пригласили того на тайную
встречу в Мохаммеру (портовый город на реке Шатт-эль-Араб, ныне на территории
Ирана). Они предложили ему пост губернатора провинции Басра и пообещали, что
позволят проводить любую угодную ему внутреннюю политику (разумеется, с помощью
британцев). В обмен на это он должен был гарантировать им полную лояльность, помощь
в экономической эксплуатации региона и безопасность всех будущих вложений в
развитие Басры. Сайид Талиб отказался, заявив, что не желает менять для себя и своего
народа одного хозяина на другого, то есть османов на британцев9.
Вместо того чтобы последовать примеру своих соседей и присоединиться к
британской «договорной» системе, аль-Накиб решил связать свою судьбу с Османской
империей. Его решение осложнялось тем, что иттихадисты выдали ордер на его арест по
обвинению в государственной измене. В отчаянной попытке доказать свою лояльность и
изменить судьбу, он отправил Энвер-паше телеграмму, в которой пообещал заручиться
поддержкой правителя Неджда Ибн-Сауда, чтобы защитить Басру от британского
вторжения. Иттихадисты ничего не теряли от этой инициативы, поэтому в случае успеха
пообещали Сайид Талибу аль-Накибу пост губернатора Басры.
Между тем обеспокоенные лояльностью арабов британцы делали все возможное,
чтобы предупредить попытки османов переманить на свою сторону шейхов Персидского
залива или сплотить арабские племена вокруг идеи священной войны против держав
Антанты. Политический резидент в Персидском заливе С. Дж. Нокс опубликовал 31
октября обращение «К правителям и шейхам Персидского залива и их подданным», где
объявил о вступлении Османской империи в войну. «Вас связывают длительные
отношения с Великобританией, — напоминал он арабским союзникам, — и я хочу
воспользоваться возможностью заверить вас в том, что в этой войне мы сделаем все от
нас зависящее, чтобы защитить вашу свободу и вашу религию». Чтобы подкрепить свои
слова делом, 3 ноября британцы заключили официальное соглашение о признании
независимости Кувейта от Османской империи. Отныне Кувейт получал статус
независимого княжества под протекторатом Великобритании. В качестве ответной
услуги правитель Кувейта шейх Мубарак пообещал договориться с шейхом Хазалом,
могущественным аравийским правителем Ибн-Саудом и другими «надежными шейхами»
о помощи в «освобождении Басры от турецкого владычества»10.
Сэр Перси Кокс, политофицер Индийского экспедиционного корпуса, интенсивно
контактировал с арабскими союзниками Британии, стараясь обеспечить их поддержку
вторжению в южную Месопотамию. Пятого ноября Кокс разослал арабским правителям
в верховьях Персидского залива прокламацию, чтобы сообщить им о подходе британских
сил, которые, по его утверждению, направлялись в район Шатт-эль-Араб «для защиты
коммерческих интересов и друзей Великобритании и изгнания враждебных турецких
войск». Таким образом, британцы наладили «дружеские» связи с правителями Залива
73

задолго до того, как Сайид Талиб аль-Накиб выступил со своей проосманской


инициативой11.
Посетив Мохаммеру, Кувейт и Неджд, аль-Накиб обнаружил, что никто из местных
правителей Залива не хочет поддержать его планы. Шейх Хазал попытался убедить
своего друга согласиться на предложенные британцами условия. Правитель Кувейта
пригрозил заключить аль-Накиба и его товарищей под домашний арест в соответствии с
распоряжениями британцев. «Если вы попытаетесь воспрепятствовать моему отъезду из
Кувейта, — ответил разгневанный аль-Накиб шейху Мубараку, — я сначала застрелю из
своего револьвера вас, а затем себя!» Талибу и небольшой группе его друзей удалось
покинуть Кувейт, но им пришлось скакать верхом целых девять дней, чтобы добраться
до Бурайды — столицы региона Эль-Касим в центральной Аравии, где находилась
резиденция могущественного Ибн-Сауда12.
Саудовский правитель принял гостей благожелательно. Он не скрывал того, что
состоял в переписке с британцами, которые, по его словам, пытались убедить его
сохранить нейтралитет (Британия установила с ним формальные договорные отношения
только в 1915 году). Ибн-Сауд находился на перепутье. Его образ истинного
мусульманина и защитника веры не позволял ему открыто поддерживать британцев,
собравшихся воевать с его мусульманскими братьями в Басре. Но и ссориться с
британцами, учитывая их мощное присутствие в Персидском заливе и шаткое положение
его собственного государства, Ибн-Сауд боялся. Поэтому он решил потянуть время в
надежде, что вопрос разрешится сам собой, прежде чем ему придется встать на ту или
иную сторону.
Девять дней Ибн-Сауд говорил аль-Накибу, что собирает войска для обороны Басры,
пока наконец-то небольшая группа из 500 всадников не выдвинулась в сторону Залива.
Ибн-Сауд, известный тем, что мог скакать со своими воинами днем и ночью без
остановки, покрывая сотни километров пустыни за считаные дни, в этот раз никуда не
торопился. Они ехали не больше четырех часов в день, регулярно останавливаясь для
отдыха и намаза, и, добравшись в конце ноября до первой почтовой станции, узнали, что
британцы уже почти неделю как заняли Басру. Эта новость, как писал Сулейман Фейди,
поразила Сайид Талиба и его товарищей «в самое сердце». Но Ибн-Сауд испытал
огромное облегчение. Выразив свое глубокое сочувствие, он немедленно развернул свой
отряд и поскакал домой, чтобы, как подозревал аль-Накиб, поторговаться с новыми
хозяевами13.
После падения Басры политик оказался в изгнании. Он не выполнил обещание,
данное османам, и настроил против себя британцев, не согласившись на сделку. В конце
концов, он поехал в Кувейт и сдался британцам. Его отправили в почетный плен в
Индию до конца войны, которая, как все ожидали, должны была быть довольно
короткой. Однако оккупация Басры положила начало военной кампании в Месопотамии,
затянувшейся очень надолго.
Пятого ноября Великобритания официально объявила войну Османской империи. На
рассвете следующего дня британские подразделения индийских экспедиционных сил
вошли в османские территориальные воды в реке Шатт-эль-Араб. Британский шлюп
«Один», малое гибридное судно, сочетающее паруса с паровыми двигателями, занял
позицию в устье Шатта и открыл огонь по османской крепости на полуострове Фао. В
течение часа комендант крепости был убит, а османские солдаты — общим числом около
400 — бросили свои позиции и разбежались. Деламейн высадил на берег 500 солдат,
чтобы окончательно зачистить крепость и наладить телеграфную связь с Индией с
помощью подводного кабеля, который тянули корабли. Операция не обошлась без
трудностей. Сильные приливные течения срывали десантный корабль с якоря, а илистые
берега в устье Шатта в отсутствии причалов и доков еще больше усложняли выгрузку
74

людей, лошадей и орудий. Тем не менее быстрота и решительность, с которой


действовали британцы, вкупе с полным отсутствием потерь с их стороны, говорили в
пользу британской кампании14.
Оставив одну роту для защиты телеграфной станции на полуострове Фао, Деламейн с
остальной бригадой двинулся на защиту нефтеперерабатывающего комплекса на острове
Абадан. Он решил высадиться в Сании — на османском берегу реки вверх по течению от
Абадана. В отсутствие плоскодонных лихтеров выгрузка на берег личного состава,
лошадей и орудий с транспортных кораблей растянулась на два дня. Транспортные
проблемы вообще стали проклятием Месопотамской кампании. Из-за отсутствия
нормальных дорог все перевозилось по реке, которая изобиловала мелями и
установленными османами заграждениями, а ее топкие берега делали любую погрузку и
выгрузку с кораблей невероятно сложным делом. Тем не менее, расположившись лагерем
в Сании, дивизия Деламейна заняла удобную позицию для защиты Абадана от османов.
Прежде чем двигаться вверх по реке в направлении Басры, Деламейн решил
дождаться прибытия подкрепления. Одиннадцатого ноября османы атаковали позиции
британцев, и те понесли первые потери, но в конечном итоге нападавшие были
вынуждены отступить. Индийским и британским солдатам пришлось держать оборону на
незнакомой им местности, в крайне неблагоприятных погодных условиях. Внезапно
обрушившиеся проливные дожди превратили берега Шатта в трясину, а сильные ветры
вызвали песчаные бури, которые свели видимость к нулю и сделали невозможной
сигнальную связь. Еще одним природным явлением, осложнявшим положение
британо-индийских войск, стали миражи. Как вспоминал прикомандированный к
дивизии журналист Эдмунд Кандлер, «из-за миражей было сложно понять, пере-
мещаются ли вражеские войска пешком или на лошадях, и оценить их количество. Время
от времени кавалеристы ошибались, принимая отару овец за пехоту». Все это укрепило
Деламейна во мнении, что следует проявить осторожность и дождаться прибытия
подкрепления, прежде чем двигаться дальше вверх по реке15.
Подкрепление прибыло 14 ноября. Генерал-лейтенант сэр Артур Барретт вошел в
устье Шатта с остатками 6-й Индийской дивизии, чтобы принять на себя командование
индийскими экспедиционными силами. Барретт был уверен, что у британцев достаточно
сил для того, чтобы защитить Абадан и двинуться на Басру, возобновив боевые действия
без неоправданного риска. Вместе с Барреттом в Шатт прибыли несколько
мелкосидящих канонерок Королевского ВМФ, которые были пригодны для
транспортировки войск по реке, а также могли вести обстрел османских позиций из
своих тяжелых орудий. Барретт хотел нанести удар, прежде чем османы успеют
опомниться от внезапного вторжения и перегруппироваться, чтобы дать отпор
захватчикам.
Британцы атаковали позиции османов уже на следующий день после прибытия
Барретта и заставили их отступить от своего лагеря в Сании, оставив на поле боя более
160 погибших и раненых. Спустя два дня, 17 ноября, они напали на османскую линию
обороны в районе города Сахиль. В ходе упорных боев, которые шли в условиях
проливных дождей и песчаных бурь, обе стороны понесли значительные потери — около
500 убитых и раненых у британо-индийской армии и от 1500 до 2000 человек у османов.
Тем не менее британцам удалось захватить османскую линию обороны и заставить
противника отступить во второй раз. В своих депешах Барретт утверждал, что эти
сражения «доказали наше военное превосходство над османами» и «деморализовали
османскую армию, понесшую тяжелые потери»16.
После череды поражений османы решили, что им не под силу защитить Басру, и 21
ноября оставили город. Сразу же после отбытия властей там начались погромы и
мародерство. Американский консул Джон Ван Эсс послал по реке курьера со срочным
75

сообщением к британскому командованию, в котором просил «как можно скорее занять


город и предотвратить разграбление». В Басре воцарилось полное беззаконие: «Весь
вчерашний день арабы грабили здания, оставленные правительством; во всем городе шла
стрельба»17.
Британцы немедленно отправили в Басру шлюпы «Один» и «Дерзкий», чтобы
закрепиться на городском берегу, пока на следующий день по суше не прибудут
основные войска. Барретт торжественно въехал в Басру 23 ноября и поднял на
центральной площади британский флаг, что ознаменовало переход города из рук османов
под британский контроль. Сэр Перси Кокс написал восторженную прокламацию,
которую зачитал перед собравшимися горожанами на арабском языке с сильным
английским акцентом: «Находясь в состоянии войны с Османской империей,
Великобритания оккупировала Басру. Однако мы не испытываем никакой вражды или
недоброжелательности по отношению к жителям города, для которых мы надеемся стать
добрыми друзьями и покровителями. В этом регионе не осталось турецкой
администрации. Отныне ее место занял британский флаг, под которым вы сможете
наслаждаться всеми благами свободы и справедливости как в религиозных, так и
светских делах». Прокламация Кокса привела в замешательство как жителей Барсы, так и
самих британцев. Британцы не были уверены в том, сколько «свободы и справедливости»
они готовы дать местному населению, а местное население не знало, как долго
«британский флаг» задержится в их городе. После нескольких столетий османского
господства людям было трудно поверить в то, что турки никогда больше не придут на их
землю. И пока шансы на возвращение османов сохранялись, местные жители
предпочитали держаться подальше от британцев, опасаясь последующих репрессий18.
Оккупировав Басру, британцы решили все свои задачи в Месопотамии. Османы были
изгнаны из верховья Персидского залива, стратегические нефтяные объекты на Абадане
— защищены, а местные правители окончательно уяснили, кто в доме хозяин. Сэр Перси
Кокс настаивал на том, чтобы продолжить преследование отступающих османских войск
и захватить Багдад, но командование экспедиционными силами и индийское
правительство, отвечавшее за эту военную кампанию, отвергли его план. Вместо этого
Лондон санкционировал ограниченную операцию по захвату города Эль-Курна,
расположенного в месте слияния Тигра и Евфрата, благодаря чему вся река
Шатт-эль-Араб оказалась бы под британским контролем.
Поход на Эль-Курну начался 3 декабря. Британские канонерские лодки высадили
солдат в безопасном месте в 6 км южнее города на левом берегу реки. По мере
приближения к городу британо-индийские силы столкнулись с растущим
сопротивлением со стороны османов, которым, в конце концов, удалось остановить их на
подходах к Тигру. Очевидно, османы планировали переправиться через Тигр и
перегруппироваться, используя реку в качестве естественного препятствия между собой
и вражескими силами. Но когда британцы захватили понтонный мост, османы поняли,
что не смогут отстоять город. Ближе к полуночи 6 декабря к британским кораблям
подошел небольшой речной пароход с зажженными огнями и ревущими сиренами, с
тремя османскими командирами на борту, чтобы провести переговоры о капитуляции.
Сдача города состоялась 9 декабря. Губернатор провинции Басра Субхи Бей передал
власть в Эль-Курне командующему индийскими экспедиционными силами и сдался в
плен вместе с 45 офицерами и 989 солдатами19.
Обманчивая простота военной кампании на реке Шатт-эль-Араб с ее быстрыми и
легкими победами ввела британцев в опасное заблуждение. За все время боевых
действий, начиная с высадки в Фао и заканчивая захватом Эль-Курны,
британо-индийские силы потеряли меньше 100 человек убитыми и 675 ранеными.
Потери османов были в четыре раза больше и составили порядка 3000 убитыми и
76

ранеными. Эти победы создали у британцев ложную уверенность в собственном


превосходстве над «плохо обученными и легко впадающими в панику турками», за что
впоследствии им пришлось поплатиться20.
Обезопасив себя в Басре, британцы принялись наводить в регионе свои порядки. Как
оккупанты, по законам войны они обязаны были сохранить османские государственные
институты. Однако им серьезно мешало нежелание местных жителей сотрудничать с
новыми властями. Британцы приписывали это страху перед возможным возвращением
османов, однако ничуть не меньшую роль играла и врожденная неприязнь к
иностранным оккупантам, которая усугублялась жесткими мерами по обеспечению
порядка и безопасности, принимавшимися британцами в Месопотамии.
Рядовой Уильям Бѐрд, служивший во 2-м (Дорсетском) батальоне 6-й дивизии,
описал в своем дневнике типичный рейд в деревню неподалеку от Басры в январе 1915
года. Британские и индийские солдаты вошли в деревню на рассвете и начали обходить
дома, выбивая все двери, которые не открывались на первый стук. «Всех жителей
мужского пола согнали в одно место и перевернули их жилища вверх дном в поисках
оружия». Британцы не церемонились с теми, кто подозревался в неподчинении и
сопротивлении оккупационному режиму. «Деревня была окружена, поэтому те, кто
пытался бежать, попадали в руки наших солдат, — вспоминал Бѐрд. — Их считали
боевиками и приговаривали к смертной казни, и, разумеется, если кто-то открывал по
нам огонь, его либо убивали, либо вешали на рыночной площади». Такие меры едва ли
могли помочь британцам завоевать расположение местных жителей21.
Предоставление политических свобод народу Басры также не входило в планы новой
власти. В феврале 1915 года с визитом в Басре и Эль-Курне побывал вице-король Индии
лорд Хардинг, и вместо первоначально данных Коксом пылких обещаний «всех благ
свободы и справедливости» он пообещал «более чуткую и отзывчивую администрацию»
и восстановление процветания. Таким образом, вместо бо́льшей автономии или
самоуправления местное население получило британскую администрацию. Сайид Талиб
аль-Накиб не ошибся: народ Басры попросту сменил одного хозяина на другого22.
После отбытия бригады Деламейна в Персидский залив оставшаяся часть индийских
экспедиционных сил продолжила путь в Египет. Но, прежде чем войти в Красное море,
она сделала заход в порт Аден на Аравийском полуострове. Этот город-порт был
центром крошечной колонии (200 кв. км), захваченной британцами и присоединенной к
их индийским владениям в 1839 году. Первоначально Королевский флот использовал его
в качестве базы для операций против пиратов. С открытием Суэцкого канала в 1869 году
Аден оказался идеальным местом для размещения угольной базы, где курсирующие
между Британией и Индией пароходы могли пополнить свои запасы угля. Как и Гонконг,
он превратился в один из важнейших плацдармов британской морской империи и
важный торговый центр.
Во второй половине XIX века британцы заключили с племенами, жившими на
прилегающих к Адену территориях, серию договоров, создав особую зону влияния,
известную как Аденский протекторат. Он включал девять отдельных мини-государств с
собственными независимыми правителями, британскими протеже, и в совокупности
занимал территорию 285 000 кв. км вдоль южного побережья Аравийского полуострова.
Аденский протекторат граничил с османской провинцией Йемен. В 1902–1905 годах
британско-турецкая пограничная комиссия демаркировала границу между двумя
территориями. С вступлением османов в войну в 1914 году эта пограничная линия
неожиданно превратилась в границу между вражескими государствами — и стала второй
горячей точкой в военном конфликте между Великобританией и Османской империей.
Граница между османским Йеменом и Аденским протекторатом выходила к
Баб-эль-Мандебскому проливу, который служил воротами в Красное море. В самой
77

южной точке своих владений, на скалистом полуострове Шейх-Саид, османы воздвигли


несколько фортов, орудия которых держали под прицелом морские пути. Британцам же
принадлежал крошечный остров Перим площадью около 13 кв. км, расположенный
прямо напротив Шейх-Саида, в 160 км к западу от Адена.
В начале ноября британская разведка сообщила, что османы собирают в Шейх-Саиде
войска. Аналитики предположили, что они планируют напасть на британские позиции в
Аденском протекторате или даже захватить остров Перим. Учитывая стратегическую
важность Красного моря для Британской империи — чтобы попасть в Суэцкий канал,
всем военным и транспортным кораблям, идущим из Новой Зеландии, Австралии и
Индии, приходилось проходить через Баб-эль-Мандебский пролив, — британские
военные стратеги в Индии решили нейтрализовать османскую угрозу, уничтожив их
форты на Шейх-Саиде. Второго ноября из Индии в Аден были направлены свежие войска
с задачей обезопасить морские пути в проливе.
Утром 10 ноября британские корабли подошли к Периму и открыли огонь по
османским позициям, расположенным на возвышенностях Шейх-Саида. Лейтенант Г.
Гелл, связист в 69-м Пенджабском полку, с нетерпением ждал конца обстрела,
чтобы вместе с остальным десантом выгрузиться на берег и «вступить в первый бой».
Наконец небольшой буксир принялся медленно тянуть вереницу из нескольких
десантных шлюпок в сторону берега. Со своих господствующих над морем позиций
османские артиллеристы стреляли по ним с все возрастающей точностью. Когда Гелл с
товарищами на шлюпке преодолевали последний отрезок пути к берегу, в нескольких
метрах от них взорвался снаряд, убив молодого индийского резервиста. Остальные
благополучно выгрузились на берег, перегруппировались и, укрывшись от интенсивного
огня, стали ждать приказа об атаке. Только через четыре часа солдатам приказали
подниматься к османским позициям. «Выстрелы почти прекратились, — вспоминал Гелл,
— лишь изредка кое-где свистели шальные пули»23.
Когда британские и индийские солдаты достигли первого форта, обнаружилось, что
османы оставили свои позиции. Вероятно, интенсивный обстрел с британских кораблей
вкупе с приближающимся десантом убедил защитников в том, что у них нет шансов
выстоять. Учитывая количество брошенной одежды, оружия и боеприпасов, османы явно
отступали в панике. «Жаль, что они ушли, — написал Гелл в своем дневнике. — Их было
около 500 человек». Поскольку Гелл не увидел ни одного убитого или раненого османа,
он написал только о потерях британо-индийских сил: пятеро убитых и 11 раненых.
Десант провел в Шейх-Саиде ночь, уничтожил все уцелевшие огневые точки, после чего
погрузился на корабли и 11 ноября продолжил свой путь в Египет.
Несмотря на военный успех, операция в Шейх-Саиде создала политические
проблемы, которые были источником головной боли для британцев в Адене до конца
Первой мировой войны. Военные чиновники в Индии разработали свои планы, не
посоветовавшись с местными властями в Адене, которые вели переговоры по изоляции
османов в Йемене. Основные дипломатические усилия были направлены на имама Яхью
бен Мухаммеда Хамид-ад-Дина, лидера общины шиитов-зейдитов, проживавшей в
северном нагорье у города Сана (сегодняшней столицы Йемена). В 1911 году имам
заключил с османами мирное соглашение, а в 1913 году согласился править провинцией
Йемен совместно со Стамбулом. Хотя имам Яхья и не мог разорвать свои связи с
османами, он был не прочь установить дружеские отношения с британцами24.
Нападение на Шейх-Саид все изменило. «Имам Яхья был разгневан, а османский
генерал-губернатор Саны выпустил манифест, в котором разоблачал тайные мотивы
Великобритании, якобы одержимой идеей аннексии, — писал британский чиновник в
Адене Гарольд Джейкоб. — Наша акция сыграла на руку турецким пропагандистам».
Имам, в свою очередь, заявил, что «нападение на Шейх-Саид насторожило всех арабов
78

во всех землях». Вместо того чтобы обезопасить позиции Великобритании в Южном


Йемене, эта операция только сделала Аден более уязвимым. Изгнать 500 солдат из
изолированных прибрежных фортов было не так уж сложно. Гораздо труднее оказалось
защищать 285 000 кв. км Аденского протектората от 14 000 находившихся
в Йемене османских солдат, к тому же поддерживаемых подданными могущественного
имама Яхьи25.
Османские пушки на Шейх-Саиде вовсе не угрожали британскому судоходству. Даже
в самом узком месте ширина Баб-эль-Мандеба достигает 30 км, поэтому британские
корабли могли проходить через пролив вне зоны досягаемости османских орудий.
Гораздо бо́льшую опасность представляли собой османские мины и немецкие подводные
лодки, но с этими угрозами мог справиться только флот, а не сухопутные войска.
Британское командование поставило перед Королевским флотом задачу — установить
блокаду османских портов вдоль всего побережья Красного моря, а также обеспечить
безопасность морских путей для судоходства дружественных стран, и, судя по
нескончаемому потоку грузовых и транспортных кораблей, которые на протяжении
всей войны доставляли грузы и солдат из имперских владений через Красное море и
Суэцкий канал в зону боевых действий, Королевский ВМФ успешно справлялся со своей
задачей.
Начиная с сентября 1914 года Египет был наводнен тысячами солдат из
Великобритании и доминионов. Первой в конце сентября прибыла
Восточно-Ланкаширская территориальная дивизия, которая заменила собой
базировавшуюся в Египте профессиональную армию, отправленную воевать на Западный
фронт. В конце октября из Бомбея были доставлены индийские экспедиционные силы,
дислоцированные в городах в зоне Суэцкого канала. В начале декабря в Александрию
прибыла первая волна добровольцев АНЗАКа из Новой Зеландии и Австралии. В
последующие недели и месяцы еще тысячи и тысячи иностранных солдат высадились на
египетскую землю. Железнодорожная линия между Александрией и Каиром была забита
военными эшелонами, перевозившими солдат и лошадей в лагеря в окрестностях Каира.
Австралийская пехота разместилась к западу от Каира, в Мене, неподалеку от пирамид;
австралийская легкая кавалерия расположилась в зеленом южном пригороде Каира
Маади, а новозеландцы — в северном пригороде Зейтун, недалеко от Гелиополя.
Прибытие имперских войск в какой-то мере стабилизировало напряженную
обстановку в Египте. С начала войны политические основы Египта серьезно
пошатнулись в результате череды знаковых событий, таких как вступление османов
в войну и призыв халифа к джихаду, разрыв многовековых связей с Османской
империей, смещение хедива Аббаса II и восхождение на престол султана Хусейна
Камиля под покровительством британцев. Кроме того, народ Египта устал от 32-летней
британской оккупации и смотрел на Германию как на возможного избавителя. Победы
немецкой армии над британцами на Западном фронте, в частности в битве при Монсе в
Бельгии (23–24 августа 1914 года), подогревали эти надежды. Британские власти
опасались, что подрывная деятельность немецких и османских шпионов может привести
к восстанию египетских националистов и религиозным волнениям «легко возбудимых»
народных масс26.
Внезапный приток огромного количества иностранных солдат убедил местное
население в том, что бросать британцам вызов бессмысленно — их позиции в Египте
слишком сильны. Каир был окружен учебными лагерями АНЗАКа, где десятки тысяч
пехотинцев и кавалеристов упражнялись в военных навыках и поднимали в пустыне
пыль учебными маневрами. Чтобы произвести впечатление на тех каирцев, которые
могли не увидеть этой демонстрации военной мощи в загородных лагерях, британские
власти приказали имперским войскам пройти маршем через центр города. «Несколько
79

дней назад нас заставили устроить большой марш по Каиру, — написал в письме домой
кавалерист Гордон Харпер из Кентербери, Новая Зеландия. — Нам пришлось пройти
через все старые кварталы города с их извилистыми улочками и смердящими
трущобами». Харпер понимал политическое значение этого парада: «Цель была в том,
чтобы впечатлить нашей военной силой местных жителей, которые сохраняют свои
традиционные и духовные связи с турками… Эффект был весьма любопытный. На всем
пути нас поджидали толпы мужчин в фесках и женщин в чадрах, которые внимательно
наблюдали за нами без тени улыбки и без слова приветствия. Кажется, что под властью
британцев эти люди превратились в камни»27.
За пределами своих лагерей британские и имперские солдаты становились туристами.
Они позировали для фотографий на фоне сфинксов, катались на верблюдах, скупали у
местных торгашей подделки под антиквариат времен фараонов. Их заманивали в лавки
при помощи вывесок, играющих на австралийском чувстве юмора: «Австралийцы, зачем
далеко ходить, чтобы вас обманули? Идите сюда!» и «Говорим по-английски и
по-французски; понимаем по-австралийски». Египетский туристический бизнес,
славящийся своей способностью быстро приспосабливаться к меняющейся клиентуре,
переименовывал отели и рестораны по названию городов и местечек в Австралии и
Новой Зеландии. Так, в Каире распахнули свои двери бар «Балклута» и читальня
«Вайпукурау»28.
Европейские кварталы вокруг садов Эзбекия стали главным местом отдыха и
развлечений для иностранных солдат в Каире. Офицеры собирались в ресторанах и на
террасах роскошных отелей, таких как знаменитый «Шефард», «Новый отель» и
«Бристоль». Простые солдаты посещали кафе и бары в узких переулках каирского
квартала красных фонарей, известного как «Красный слепой квартал» или «Воззер» (от
арабского названия улицы Вазаа) и находящегося к северу от парка.
В барах и борделях этого квартала, где толпы солдат пытались отвлечься от скуки и
тягот лагерной жизни, царила, мягко говоря, накаленная обстановка. Уставшие ждать
отправки на войну, вынужденные пить «мерзкое зелье», которым их поили в дешевых
барах, и затаившие обиду на проституток, наградивших многих солдат венерическими
заболеваниями (от которых в то время фактически не было лекарств), имперские войска с
каждым днем представляли собой все бо́льшую угрозу для общественного спокойствия и
порядка в Каире29.
Задокументировано по меньшей мере два случая массовых беспорядков, устроенных
солдатами АНЗАКа в центре Каира в 1915 году. Перед отбытием на Галлиполийскую
кампанию в апреле и июле того года пьяные солдаты напали на бордели. Эти вспышки
насилия объяснялись разными причинами: солдаты обвиняли проституток в кражах,
хотели отомстить за заражение венерическими болезнями и даже ссылались на
расистское нападение на одного солдата маори. В том и другом случае солдаты
уничтожали личные вещи проституток и выбрасывали на улицу мебель и постельное
белье. Поскольку шкафы и комоды были слишком большими, чтобы пролезть в окна, их
выносили на крыши и сбрасывали с высоты пятого этажа. Собравшиеся внизу толпы
зевак собирали мебель в кучи и поджигали. Огонь быстро распространялся на дома по
обеим сторонам узкой улочки Вазаа30.
Конная военная полиция, направленная британскими властями восстановить порядок
в центре Каира в апреле 1915 года, столкнулась с толпой пьяных и разъяренных солдат,
которые отказывались подчиняться приказам. «Они бросали в полицейских все, что
попадалось им под руку, — бутылки, обломки мебели», — сообщал один из очевидцев.
Полицейские произвели предупредительные выстрелы над головами дебоширов, после
чего начали стрелять по толпе. «Четверо или пятеро человек упали, но остальные
продолжали двигаться прямо на полицейских, стоявших всего в пяти ярдах от них,
80

словно ничего не произошло». Тогда пожарные машины, прибывшие на тушение пожара,


направили на толпу струи воды из брандспойтов. Но взбунтовавшиеся солдаты атаковали
пожарных и завладели пожарными шлангами. В конце концов, на помощь пришлось
вызвать британское армейское подразделение. Прибывшие британские солдаты быстро
перегородили улицу, заняв положение для стрельбы — «задний ряд стоял, средний ряд
встал на колено, а передний лег на землю». Командир предупредил толпу, что «если они
не разойдутся, ему придется открыть огонь, и толпа мгновенно рассеялась». «Когда вы не
вооружены, вы вряд ли пойдете в атаку на три ряда солдат с оружием наизготовку», —
резонно заметил очевидец. К восьми часам вечера порядок был восстановлен; пятеро
солдат АНЗАКа получили ранения, 50 были взяты под арест. В британских отчетах не
приводится данных о жертвах среди египтян в ходе апрельских беспорядков, но
известно, что несколько домов сгорело дотла. Еще больше домов было сожжено во время
массовых беспорядков в июле 1915 года31.
Все эти события усугубляли и без того неприязненное отношение жителей Каира к
солдатам из доминионов — и к британским властям, по приглашению которых те
прибыли в Египет. В своем отчете о беспорядках в Красном слепом квартале известный
египетский политик Ахмед Шафик выразил серьезную озабоченность поведением солдат
АНЗАКа, которые поджигали бордели, нисколько не заботясь о находившихся там
женщинах, тогда как их товарищи стояли и смотрели на их действия, не пытаясь им
помешать. «Если бы эти события произошли при любых других обстоятельствах, они бы
вызвали восстание народных масс, — написал Шафик. — Иностранные солдаты,
особенно из доминионов, относятся к египтянам с нескрываемым презрением и
грубостью»32.
Таким образом, приток имперских войск не столько стабилизировал ситуацию в
Египте, сколько усугубил напряженность. Однако на несколько ближайших лет
египетскому народу пришлось смириться со своей незавидной участью. Их страна была
важным перевалочным пунктом, учебной и госпитальной базой для войск,
участвовавших в военных кампаниях в Египте, Палестине и на Галлиполийском полу-
острове, которые длились до самого конца войны. Кроме того, северные порты Египта
Александрия и Порт-Саид служили важными базами для британского и французского
флотов, утверждавших свое господство в восточном Средиземноморье.
После того как в ноябре 1914 года Османская империя официально вступила в войну,
Великобритания и Франция установили блокаду вдоль всего Эгейского побережья от
фракийского порта Дедеагач (современный Александруполис на северо-востоке Греции)
до острова Самос, к югу от османского порта Смирна (современный Измир).
Объединенный союзный флот, известный как Восточно-Средиземноморская эскадра, в
общей сложности насчитывал 18 линкоров, 40 эсминцев, 15 торпедных катеров, 12
подводных лодок и 20 мониторов (мелкосидящих броненосных кораблей с мощным
артиллерийским вооружением, преимущественно прибрежного или речного действия).
Эскадра базировалась в гавани Мудрос на спорном острове Лемнос, всего в 80 км от
Дарданелл33.
К началу войны в Европе османская система обороны, защищавшая проливы,
давным-давно устарела и не соответствовала требованиям современной войны. Вскоре
после того, как 2 августа немцы и младотурки заключили тайный союз, немецкие
корабли начали доставлять в Дарданеллы людей и технику, чтобы усилить оборону
проливов. Третьего ноября, когда британские и французские корабли подвергли
Дарданеллы показательной бомбардировке, уничтожив бо́льшую часть форта
Седдюдьбахир на входе в пролив, османам и немцам пришлось удвоить свои усилия.
Сотни немецких солдат и военных инженеров проектировали и возводили новые
фортификационные сооружения на европейском и азиатском берегах, устанавливая
81

мощные орудия, чтобы преградить вражеским кораблям путь в этот стратегически


важный пролив. В самом проливе был поставлен на якорь старый османский броненосец
«Мессудие», построенный еще в 1876 году, но вооруженный тяжелыми пушками,
которые были направлены в сторону моря. В самом узком месте Дарданелл в районе
Чанаккале и у входа в Босфорский пролив в Черном море османы установили несколько
линий минных заграждений. На мысах были установлены мощные прожекторы, чтобы не
позволить вражеским кораблям проскользнуть в ночное время, а все военные посты были
оборудованы радиотелеграфной аппаратурой, чтобы обеспечить оперативную связь.
Весь свой Средиземноморский флот османы сосредоточили в Дарданеллах, чтобы
защитить от нападения держав Антанты столицу империи Стамбул. Два бывших
немецких крейсера «Гѐбен» и «Бреслау», переданные османскому флоту в августе 1914
года, были дислоцированы в Босфоре для защиты Стамбула с севера, а также для
нападения на российские порты и корабли в Черном море. Таким образом к моменту
вступления Османской империи в войну Босфор и Дарданеллы были защищены от
нападения с моря гораздо лучше, чем прежде. Однако и немцы, и османы признавали,
что, несмотря на все принятые меры, эти проливы нельзя было назвать неприступными.
Как сообщал в декабре 1914 года руководивший работами немецкий генерал, по его
оценкам, мощная британо-французская флотилия могла прорвать оборону Дарданелл и
захватить пролив ценой потери четырех-пяти кораблей34.
Последним средством сдерживания в случае наступления сил Антанты на Стамбул
должна была стать османская пехота. И немцы, и османы считали, что для захвата
Стамбула противнику потребуется высадка сухопутных войск, поскольку одного только
флота для этого недостаточно. Чтобы защитить столицу и тыл страны, османы
сосредоточили бо́льшую часть своей армии в проливах и во Фракии. Помимо Первой
османской армии (160 000 человек), состоявшей из самых опытных воинских
подразделений, и Второй армии (80 000 человек), турки смогли выставить еще 250 000
солдат — половину своих вооруженных сил, мобилизованных к ноябрю 1914 года, — на
защиту от десанта Антанты35.
Поскольку османский флот был заперт в проливах, прибрежные города империи на
Эгейском и Черном морях оказались не защищены от вражеских атак. Пользуясь этим,
военно-морские силы Антанты подрывали экономическую деятельность в регионах и
прерывали морские пути сообщения. Семнадцатого ноября 1914 года русские военные
корабли обстреляли черноморский порт Трабзон. Османы понесли «большие
человеческие и материальные потери», как сообщал американский консул, ставший
очевидцем нападения. В период с ноября 1914-го по март 1915 года русские нападали на
Трабзон шесть раз, топя корабли, разрушая город и вынуждая горожан искать убежище в
удаленных от моря районах. Русские также обстреляли турецкие угольные шахты в
Зонгулдаке в попытке уничтожить жизненно важный источник топлива для османских и
немецких кораблей. В Эгейском море британцы и французы напали на порт Измир, где
из-за блокады оказалось заперто множество торговых судов. В отместку османы
захватили три британских торговых судна в качестве военных трофеев и затопили их в
устье гавани, чтобы помешать входу военных кораблей Антанты. В результате шесть
пароходов из США, Греции, Болгарии, Нидерландов и Германии были вынуждены
оставаться в гавани Измира до конца войны36.
В прибрежном Киликии, где османская Анатолия граничила с сирийскими землями,
османов больше всего беспокоила безопасность железнодорожных линий. С закрытием
всех морских путей сообщения железные дороги стали играть ключевую роль в
транспортировке войск, вооружения и продовольствия из провинций на фронты — на
Кавказ, в Месопотамию и Сирию. Между тем порт Мерсин, связанный с Багдадской
железной дорогой через соседнюю Адану, в начале войны был совершенно не защищен с
82

моря. По сообщениям, к концу ноября 1914 года по железнодорожной линии


Мерсин–Адана было перевезено около 16 000 военнослужащих, а также огромное
количество военных грузов. Не имея никаких средств сдерживания на море, османы
были вынуждены мириться с тем, что французские военные корабли безнаказанно
заходили в Мерсин, обстреливали порт и уничтожали корабли37.
Александреттский залив к востоку от Мерсина был еще одним важным перекрестьем
железнодорожных и морских путей сообщения. В этом месте Багдадская железная дорога
выходила к средиземноморскому побережью, хотя в 1914 году линия не была связана с
Аданой из-за недостроенных туннелей в горах Тавра и с Алеппо из-за незавершенных
работ в горах Аманоса. Это означало, что пассажирам приходилось высаживаться из
поезда, преодолевать горы и после этого возобновлять путешествие по железной дороге.
Точно так же транспортировались и грузы. Несмотря на эти неудобства, Александретта
(Искендерун в современной Турции) служила важным транзитным пунктом, через
который десятки тысяч османских солдат и тонны военных грузов перебрасывались
между Сирией, Месопотамией и Анатолией.
Воскресным утром 20 декабря 1914 года британский легкий крейсер «Дорис» вошел в
Александреттский залив и обстрелял железнодорожную линию с моря. «Корабль
подошел к берегу возле деревни Дѐртьѐл и начал стрелять по железной дороге,
постепенно продвигаясь вдоль побережья в сторону Александретты», — сообщал в своем
отчете Г. Бишоп, американский дипломатический агент в Александретте. Вскоре после
полудня корабль вошел в Александреттскую гавань под белым флагом и отправил на
берег посыльное судно, чтобы доставить городским властям ультиматум. Сославшись на
то, что железнодорожные линии используются для перевозки османских войск на фронт,
где они угрожают британским войскам (особенно в Месопотамии), британцы
потребовали от местных властей сдать все железнодорожное и военное имущество и дать
возможность британскому десанту уничтожить его на берегу. Если это требование не
будет выполнено, «Дорис» начнет обстрел административных, железнодорожных и
портовых сооружений из своих тяжелых орудий. При этом вся ответственность за потери
среди гражданского населения будет лежать на османских властях, поскольку британцы
в соответствии с условиями Гаагской конвенции 1907 года сделали предварительное
предупреждение, прежде чем открыть огонь по незащищенному порту38.
Губернатор Александреттского округа сообщил о британском ультиматуме
Джемаль-паше, одному из младотурецких триумвиров, который только что занял новую
должность командующего османскими войсками в Сирии. Получив это известие, тот
пришел в ярость и ответил встречной угрозой. Он категорически отказался сдавать
подвижной состав и военную технику британцам. Признавая Османскую империю
воюющей нацией, он согласился с тем, что британцы имеют право открыть огонь по
правительственным зданиям. Однако за каждое здание, поврежденное британским
флотом, он пригрозил отомстить немедленным уничтожением аналогичного количества
британской собственности в Сирии. Более того, в запале Джемаль сообщил командиру
«Дорис», что с началом войны в Сирии были интернированы десятки британских
подданных, и пообещал, что за каждого гражданина Османской империи, погибшего в
результате бомбардировки Александретты британским крейсером, они расстреляют
одного британца.
Этот провокационный ответ Джемаля привел к эскалации Алексадреттского
инцидента в полномасштабный кризис, который, к счастью, удалось разрешить
благодаря усилиям американской дипломатии. Соединенные Штаты по-прежнему
оставались нейтральной державой (так будет до апреля 1917 года) и сохраняли
дружественные отношения с Османской империей. Американцы также согласились
представлять интересы держав Антанты на османской территории. И британцы, и
83

османы охотно ухватились за предложение американцев выступить посредниками, чтобы


найти выход из созданного ультиматумом и ответными угрозами тупика.
Американский дипломат Г. Бишоп договорился с британцами о 24-часовой отсрочке,
чтобы провести переговоры с османскими и немецкими чиновниками в Александретте и
постараться найти удовлетворительное для обеих сторон решение. Поскольку
Джемаль-паша отказался эвакуировать из Александретты мирных жителей, местный
губернатор хотел избежать бомбардировки любой ценой. В свою очередь,
британский командующий желал предотвратить ответное убийство британских
подданных. Бишоп сообщил капитану «Дорис», что «в Александретте нет никаких войск
и, по сообщению представителей местной власти, все военное имущество
транспортировано вглубь страны» (как написал Бишоп в секретном отчете, впоследствии
он узнал, что на самом деле «в то время в городе находилось кое-какое военное
имущество»). Американский консул проинформировал британцев, что османская сторона
готова передать им для уничтожения два паровоза, которые якобы были «единственной
техникой военного назначения в Александретте», и это позволит команде «Дорис»
выполнить поставленную перед ней задачу прервать военное сообщение.
«После консультаций между офицером с корабля и губернатором города при моем
посредничестве, — впоследствии написал Бишоп в своем отчете, — было решено, что
паровозы будут выведены на открытую местность и взорваны в присутствии моем и
представителей британской стороны». С «Дорис» была доставлена взрывчатка, и в
половине десятого вечера группа из четырех официальных лиц — османского капитана,
капитана порта, британского мичмана и американского консула — отправилась за город,
чтобы засвидетельствовать уничтожение двух приговоренных паровозов. Заряды были
взорваны, «к счастью, не причинив никому вреда», и после осмотра паровозов было
признано, что «полученные ими повреждения достаточны для того, чтобы сделать их
непригодными для дальнейшей эксплуатации». Бишоп завершил свой отчет не без
иронии: «В 10.45 вечера мы вернулись на железнодорожную пристань, где командир
британского десанта передал мне благодарность капитана корабля за то, что я
засвидетельствовал честную игру, после чего британцы погрузились на свое посыльное
судно и отплыли от пристани. Инцидент был исчерпан».
В отличие от этой, следующая демонстрация превосходства британцев на море
оказалась куда более кровавой. Они отправили свою подводную лодку потопить
броненосец «Мессудие», стоявший на якоре в Дарданеллах. Одним солнечным и
спокойным воскресным утром в декабре 1914 года британская субмарина прошла
незамеченной через протянувшиеся на 6,5 км минные поля и выпустила торпеду в
носовую часть старого крейсера. В 11.55 утра страшный взрыв сотряс «Мессудие»,
окутав корабль клубами дыма. Когда дым рассеялся, «Мессудие» дал два залпа из своих
тяжелых орудий в тщетной попытке отомстить тайному обидчику, но продолжить
стрельбу не смог из-за сильного крена. Крейсер опрокинулся и, по словам одного из
очевидцев, затонул меньше чем за семь минут. Поскольку «Мессудие» стоял на якоре на
мелководье недалеко от берега, когда он сел на дно, бо́льшая часть его корпуса осталась
над водой. Десятки моряков оказались заперты в орудийных отделениях и во внутренних
отсеках; с берега были отправлены лодки, чтобы спасти оставшихся в живых. Операция
продолжалась до поздней ночи, поскольку техникам пришлось прорезать в корпусе
отверстия для спасения людей. Всего в результате этой атаки погибло от 50 до 100
человек39.
Успешное проникновение вражеской субмарины через плотное минное заграждение и
неожиданная потеря крупного корабля стали настоящим потрясением для османских
властей. Как нехотя признал немецкий вице-адмирал Иоганнес Мертен, отвечавший за
оборону Дарданелл: «Это была мастерская работа». Но самое главное —атака на
84

«Мессудие» вкупе с предшествующим обстрелом турецких позиций в Дарданеллах ясно


дали османам понять, что державы Антанты готовятся к масштабной кампании по
захвату проливов40.
Уже через два месяца после начала войны уязвимость Османской империи стала
очевидной как для Антанты, так и для Центральных держав. Османы
продемонстрировали неспособность защитить от нападения свои рубежи, и, учитывая
обширную территорию империи, было бы нереалистично ожидать, что они сумеют
сделать это в дальнейшем. Они были вынуждены отступить по всем фронтам: на Кавказе,
в Басре, в Йемене, в Эгейском море и Киликии. Русские захватили кусок территории в
Анатолии, британцы отняли бывшую автономную провинцию Египет, изгнали османов
из Персидского залива и взяли под свой контроль Красное море, а также совместно с
французами установили полное военно-морское превосходство в Средиземном море.
Больше того, пополняя свои сухопутные войска десятками тысяч солдат, прибывающих
каждый месяц в Египет из Индии, Австралии и Новой Зеландии, и увеличивая
присутствие военного флота в Эгейском море, державы Антанты продолжали
наращивать силы на границах Османской империи.
Под усиливающимся давлением со стороны Германии османы решили перейти в
наступление. Им срочно требовались победы, чтобы поднять боевой дух своей армии и
народа. К тому же они еще не задействовали имевшееся у них сверхмощное оружие —
провозглашенный султаном-халифом джихад.

Провал джихада
Османские кампании на Кавказе и Синае
В первые недели войны османы потерпели череду поражений на окраинах своей
огромной империи. Но их армия была цела, и они еще не разыграли против держав
Антанты карту джихада. В немецком верховном командовании многие считали, что
наибольшую пользу Центральным державам османы могли бы принести не столько
участием в боевых действиях, сколько тем, что спровоцировали бы религиозные
волнения среди мусульманского населения, жившего под французским колониальным
господством в Северной Африке, под господством британцев в Египте и Индии и под
властью Российской империи на Кавказе и в Центральной Азии. Одна только угроза
подобных восстаний могла вынудить державы Антанты перебросить часть войск в Азию
и Африку, чтобы поддержать порядок на своих мусульманских территориях, и это
облегчило бы положение немецких и австро-венгерских войск на Западном и Восточном
фронтах.
А оно с середины сентября 1914 года только ухудшалось. Совместное
контрнаступление французских и британских войск на Марне 5–12 сентября положило
конец маневренной войне немецкой армии и заставило ее рыть окопы. Разработанный
немцами план войны предполагал, что Германия одержит быструю победу над
Францией, после чего бросит освободившиеся войска на помощь Австрии, чтобы в
полную силу обрушиться на Россию. Однако, завязнув на западном направлении,
Германия была вынуждена воевать на два фронта. Между тем положение австрийцев на
Восточном фронте было сложным. В августе и сентябре 1914 года Австро-Венгрия
потерпела ряд крупных поражений от сербов на Балканах и от русских в Галиции,
области на востоке империи. В одной только Галиции австрийцы потеряли 350 000
человек. Чтобы срочно облегчить положение союзников, немцы принялись давить на
османов, требуя начать военные действия против Британии и России1.
85

Согласно немецкому плану, османы должны были напасть на Британию и Россию в


таких местах, где это принесло бы максимальную пользу австрийцам и немцам. Генерал
Лиман фон Сандерс, командующий немецкой военной миссией в Османской империи,
предложил отправить пять османских армейских корпусов (примерно 150 000 человек)
через Черное море в Одессу, что заставило бы русских распределить силы между
османами и австрийцами и позволило бы облегчить положение последних в Галиции.
Берлин высказывался за нападение на британские позиции в Суэцком канале, чтобы
прервать морское сообщение Великобритании с ее заморскими доминионами и сыграть
на враждебном отношении египтян к британским оккупантам. Кайзер и его
военачальники надеялись, что такими дерзкими ударами по Антанте османы смогут
воодушевить мусульман в Азии и Африке и те откликнутся на призыв к джихаду2.
Однако младотурки преследовали свои цели, рассчитывая воспользоваться войной
для возвращения утраченных территорий в Египте и Восточной Анатолии.
Контролируемый британцами Египет и три провинции, отошедшие России в 1878 году,
были мусульманскими землями. Младотурки пребывали в уверенности, что их солдаты
будут сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы вернуть эти османские территории, и
надеялись, что их победы побудят местных мусульман восстать против британцев и
русских3.
В середине ноября 1914 года военный министр Энвер-паша пригласил своего
близкого друга и соратника Джемаль-пашу, в то время морского министра, к себе домой
на личную встречу. «Я хочу начать наступление на Суэцкий канал, чтобы англичане
стянули все силы в Египет, — сообщил Энвер. — Это вынудит их оставить здесь
индийские дивизии, которые сейчас отправляются на Западный фронт, а также помешает
сконцентрировать силы для атаки на Дарданеллы». Он предложил Джемалю собрать в
Сирии армию и возглавить военную кампанию против британцев на Синае. Джемаль с
готовностью согласился и пообещал претворить этот план в жизнь в течение нескольких
недель4.
Двадцать первого ноября Джемаль прибыл на стамбульский железнодорожный вокзал
Хайдарпаша, чтобы сесть на поезд до Сирии. Его провожала целая толпа из членов
кабинета, высокопоставленных чиновников и сотрудников дипломатических корпусов,
которые, по едкому замечанию посла США Генри Моргентау, «устроили отъезжающему
сатрапу торжественные проводы». В порыве военного энтузиазма патриотически
настроенная толпа досрочно прославляла Джемаля как «спасителя Египта». И прежде
чем поезд тронулся, Джемаль поклялся своим сторонникам, что «не вернется, пока не
вернет Египет своей империи». Поскольку Моргентау не был большим поклонником
младотурков, он нашел «весь спектакль несколько помпезным»5.
Энвер-паша взял на себя войну с Россией. Его ничуть не заинтересовало предложение
немцев провести операцию на северном побережье Черного моря вдали от османских
границ. Гораздо больше его привлекала возможность вернуть три утраченные провинции
в Восточной Анатолии. Энвер был уверен, что многочисленное мусульманское население
Кавказа с энтузиазмом поддержит наступление османов. Кроме того, османские войска
уже получили опыт боевых действий против русской Кавказской армии. Недавний успех
османов, когда было остановлено продвижение русских в сражении у деревни Кѐпрюкѐй,
только подогревал амбиции Энвера. Шестого декабря он вызвал к себе Лимана фон
Сандерса и объявил, что этой ночью отплывает в черноморский порт Трабзон, чтобы
возглавить военные действия на кавказской границе. Как впоследствии вспоминал
Лиман: «Держа в руках карту, Энвер вкратце обрисовал мне план операций Третьей
армии. Одиннадцатый армейский корпус должен был атаковать русских на главном
направлении, в то время как два других корпуса, девятый и десятый, должны были
перейти через горы за несколько маршей и напасть на русских с фланга и с тыла в районе
86

Сарыкамыша. После этого Третья армия должна была взять Карс». Разработанный
Энвером план был сопряжен со значительными рисками. Лиман предупредил о том, что
передвижение войск в горах в отсутствие хороших дорог будет чрезвычайно затруднено,
как и налаживание линий связи и снабжения. Но Энвер в ответ заявил, что эти вопросы
«уже приняты во внимание и разведка местности произведена»6.
В конце встречи Энвер затронул тему джихада, на которую Берлин возлагал главные
надежды. Как вспоминал немецкий генерал: «Энвер озвучил фантастические, но
довольно интересные идеи. Он сказал мне, что обдумывает возможность пройти маршем
через Афганистан до самой Индии. Затем он удалился». Лиман оценил шансы Энвера на
успех как не очень высокие, но не собирался становиться у него на пути.
Таким образом, двое из трех членов правящего младотурецкого триумвирата
отправились возглавить первые кампании османов против держав Антанты. Возможно,
сосредоточь они усилия в одном направлении, у них были бы шансы на успех. Но
решение вступить в схватку сразу с двумя великими державами обрекло обе кампании на
катастрофический провал.
Восьмого декабря Энвер-паша сошел с корабля в порту Трабзон в сопровождении
своих ближайших немецких советников — полковника Пауля Бронзарта фон
Шеллендорфа и майора Отто фон Фельдмана. Далее они продолжили свой путь до
штаб-квартиры Третьей османской армии в Эрзуруме по суше. Многие в
верховном командовании выказывали недовольство тем, что немцы имеют слишком
большое влияние на их военного министра. И действительно, общая концепция смелого
плана Энвера по разгрому русской Кавказской армии появилась на свет не без участия
германских советников.
В конце августа 1914 года немецкие войска провели чрезвычайно успешную
операцию против русских в Танненберге в Восточной Пруссии. Ведя интенсивные бои с
российской армией на основном направлении, немцы отправили пехоту и артиллерию
автомобильным и железнодорожным транспортом, чтобы обойти позиции русских с
левого фланга. Им удалось отрезать линии связи и снабжения и взять российские войска
в окружение. Когда русские осознали, в сколь опасном положении они оказались, было
уже слишком поздно. Немцы разгромили 2-ю армию генерала Самсонова. Около 30 000
человек были убиты, 92 000 попали в плен, и это стало самой крупной победой Германии
в Первой мировой войне. Энвер решил применить немецкую тактику и привести
османскую армию к аналогичному триумфу над русскими на Кавказе7.
Будучи человеком горячим, Энвер сделал карьеру благодаря смелым, рискованным
инициативам. Он был одним из лидеров Младотурецкой революции 1908 года,
архитектором священной войны в Ливии в 1911 году, в 1913 году возглавил налет на
Блистательную Порту и под дулом пистолета заставил премьер-министра уйти в
отставку, а также стал «освободителем Эдирне» во время Второй Балканской войны.
Энвер верил в преимущество решительных действий и не сомневался в собственных
суждениях и способностях. Он был уверен, что сможет привести османскую армию к
победе над русскими и эта победа даст туркам впоследствии большое преимущество.
Османы не только вернут себе территории, утраченные в 1878 году, но и заставят Россию
отказаться от всех притязаний на османские земли — особенно на проливы и Стамбул, и,
как предположил Энвер в разговоре с Лиманом фон Сандерсом, эта блестящая победа на
поле боя может привести к подъему исламского движения по всей Центральной Азии и
тем самым открыть османам путь в Афганистан и Индию.
Однако османские командиры на местах сомневались в том, что план сражения,
сработавший в европейском Танненберге в разгар лета, может быть так же успешно
реализован в Понтийских горах в зимнее время. Немцы вели боевые действия вблизи баз
снабжения и использовали для переброски крупных группировок войск и военной
87

техники автомобильные и железные дороги, что позволило им быстро окружить русские


войска. Грунтовые дороги и тропы в покрытых лесом горах Восточной Анатолии были
практически непроходимы для колесного транспорта, тем более в зимний период. В
горах высотой более 3000 метров, где температура зимой опускалась ниже –20°С, а
глубина снега доходила до полутора метров, могли выжить только солдаты, имеющие
специальную подготовку и снаряжение. Возможность ведения успешных боевых
действий в таких неблагоприятных условиях казалась более чем сомнительной. Тем не
менее даже самые скептически настроенные османские офицеры верили в невероятную
удачливость Энвера и считали, что он может одержать победу вопреки всему8.
В течение лета 1914 года Энвер консолидировал османские силы в Кавказском
регионе Восточной Анатолии под крылом Третьей армии со штаб-квартирой в Эрзуруме.
В сентябре 9-й корпус был передислоцирован со своей базы в Ване в Эрзурум, где уже
находился 11-й корпус, а в октябре сюда же тайно переправился из Эрзинджана 10-й
корпус. Третья османская армия была приведена в боевую готовность. В декабре 1914
года, когда Энвер прибыл в Эрзурум, общая ее численность составляла около 150 000
человек (включая нерегулярные части курдской конницы и другие вспомогательные
войска). Таким образом, в распоряжении османов имелось примерно 100 000 человек,
которых можно было использовать для нападения на русских, тогда как остальные
должны были остаться в резерве, чтобы обеспечить защиту Эрзурума и кавказской
границы от озера Ван до Черного моря — почти 500 км9.
Командующий Третьей османской армией Хасан Иззет-паша, опытный военный,
изучив план Энвера, высказал ряд здравых соображений. Он заявил, что для зимней
кампании его людям требуется соответствующее снаряжение, в том числе теплая одежда
и обувь, достаточное количество провианта и боеприпасов. Однако Энвер воспринял эти
логистические соображения как тактику затягивания со стороны чрезмерно
осторожного командира. Гораздо больше он доверял амбициозному офицеру по имени
Хафыз Хаккы-бей, написавшему Энверу тайное письмо, в котором сообщалось, что он
провел рекогносцировку дорог и перевалов и убежден, что они пригодны для прохода
пехоты с горными пушками (легкими орудиями, перевозившимися на мулах) в зимний
период. «Наши командиры не поддерживают идею зимней кампании, потому что им не
хватает мужества и стойкости, — написал он в письме Энверу. — Но я бы с готовностью
взялся выполнить эту задачу, имей я надлежащие полномочия»10.
Когда Энвер прибыл в Эрзурум, чтобы начать военную операцию, Хасан Иззет-паша
подал прошение об отставке с поста командующего Третьей армией. Он был твердо
убежден, что в отсутствие адекватного снаряжения для солдат кампания обречена на
провал. Учитывая его великолепное знание местности и военный опыт, уход Иззет-паши
стал огромной потерей для османской армии в регионе. Однако Энвер не доверял
генералу, поэтому охотно принял его отставку и 19 декабря взял личное командование
над Третьей армией. Честолюбивый Хафыз Хаккы-бей был назначен командующим 10-м
корпусом. Таким образом к 22 декабря, тому дню, когда Энвер отдал роковой приказ о
начале наступления на позиции русских в Сарыкамыше, османской армией командовали
офицеры, почти не имевшие опыта ведения масштабных военных кампаний и плохо
знавшие ту полную опасностей местность, где им предстояло сражаться.
Когда в Восточной Анатолии началась военная кампания, часть армян, оказавшихся
на линии фронта, была на стороне Российской империи, а часть — на стороне османов. В
1878 году значительная часть армянского населения, проживавшего в трех провинциях
— Карс, Ардаган и Батуми, перешла в российское подданство. Хотя царское
правительство оказалось ничуть не более уступчивым в отношении армянских
сепаратистских устремлений, чем османы, Санкт-Петербург апеллировал к общей
88

христианской вере (несмотря на глубокие доктринальные расхождения между русской и


армянской церковью) в попытке поднять армян на борьбу с турками-мусульманами.
Российская религиозная политика на Кавказе мало чем отличалась от османской:
царское правительство хотело поднять христиан на восстание против турок, тогда как
турки пытались сыграть на мусульманской солидарности, чтобы поднять мусульман
Кавказа и Закавказья на священную войну против русских. Еще до начала войны
Армянский национальный совет тесно сотрудничал с царским правительством и
рекрутировал четыре добровольческих полка для помощи русской армии во вторжении
на османскую территорию. Русские консульские чиновники и военная разведка
сходились во мнении, что армянские добровольческие формирования могут обеспечить
поддержку российскому вторжению среди османских армян, и в сентябре 1914 года
министр иностранных дел Сергей Сазонов подписал приказ о налаживании
контрабандной поставки оружия османским армянам в преддверии ожидаемого
вступления Османской империи в войну. Некоторые армянские активисты пересекли
границу, чтобы присоединиться к российской армии, но большинство осталось дома,
опасаясь, что известие об участии османских армян в добровольческих полках поставит
под угрозу безопасность их соотечественников в османских землях11.
Летом 1914 года османские власти настороженно наблюдали за армянами в
Восточной Анатолии. В июле и августе, когда военная мобилизация была в самом
разгаре, армянские мужчины из Вана, Трабзона и Эрзурума прилежно прибывали на
призывные пункты, а остальное гражданское население, согласно отчетам, сохраняло
лояльность властям. Между тем, по данным русских, с августа по октябрь 1914 года
около 50 000 человек, большинство из них армяне, дезертировали из османской армии,
перейдя на сторону русских12.
На фоне растущей обеспокоенности лояльностью армянского населения в октябре
1914 года младотурки организовали в Эрзуруме большой съезд, на котором обратились к
армянским националистическим партиям дашнаков и гнчаков с предложением о
сотрудничестве. Младотурки обязались учредить автономную армянскую
администрацию, которая будет управлять несколькими провинциями в Восточной
Анатолии, а также всеми землями, отвоеванными у России, — в обмен на помощь
армянских общин на территории России и Османской империи в войне против русских.
Армянские националисты отказались, заявив, что армяне должны сохранять лояльность
своим правительствам по обе стороны русско-османской границы. Этот разумный ответ
только усилил сомнения младотурок относительно лояльности армян13.
Отношения между армянами и турками резко ухудшились с началом войны. Медбрат
Али Риза Ети в своем дневнике все более неприязненно отзывался об армянах,
встреченных им на фронте. К концу ноября русские перебросили в Восточную Анатолию
свои армянские добровольческие полки. Их разместили на участке близ Вана, крупного
центра армянской общины в Османской империи, вдоль реки Аракс — без сомнения, это
было сделано умышленно, чтобы спровоцировать бегство армян из османской армии.
Расчет оказался верным: капрал Ети сообщал, что армяне дезертировали целыми
группами по 40–50 человек, переходя на сторону русских. «Можно не сомневаться, они
расскажут им о наших позициях все, что знают», — резонно замечал Ети14.
В ноябре подразделение капрала Ети прошло через несколько покинутых деревень:
их армянские жители перешли на сторону русских, а мусульманские бежали или были
убиты. «Когда местные армяне вставали под русский флаг, — написал капрал в своем
дневнике 15 ноября, — они проявляли невероятную жестокость по отношению к своим
бывшим соотечественникам иной веры». Ети описал оскверненные мечети, заваленные
тушами животных, и пустынные улицы, по которым ветер гонял страницы разорванных
Коранов. В его словах сквозит гнев15.
89

Когда новость об армянских перебежчиках распространилась по армии, турецкие


солдаты начали все более враждебно относиться к находящимся среди них армянам.
Капрал Ети буднично пишет о том, что «намедни у одного турецкого солдата случайно
разрядилась винтовка, и пуля угодила в армянина, который стоял неподалеку». Судя по
тому, как Ети описывает этот инцидент, он вряд ли был несчастным случаем. «Мы
похоронили этого парня», — бесстрастно завершил он рассказ. Виновный турецкий
солдат не понес никакого наказания за убийство сослуживца. Для турок армяне все
больше и больше становились врагами, а не соотечествениками16.
За несколько дней до начала наступления Энвер-паша объехал свои войска. Его
слова, обращенные к солдатам Третьей османской армии, были отрезвляющими.
«Солдаты, я посетил все наши части, — объявил он. — Я видел, что у вас нет ни теплой
обуви на ногах, ни теплых шинелей на плечах. Но враг вас боится. Скоро мы пойдем в
наступление и покорим Кавказ. Там вас ждет изобилие. Весь мусульманский мир
смотрит на вас»17.
Оптимизм Энвера относительно шансов османской армии на успех подпитывался
благоприятным стечением обстоятельств на Кавказском фронте. Поскольку
приближалась зима, русские были уверены, что османы не будут предпринимать никаких
действий до весны. Они воспользовались этой возможностью, чтобы перебросить часть
войск с Кавказа на более актуальные направления, сократив таким образом численность
своего контингента в Восточной Анатолии. Османам же удалось втайне
передислоцировать свой 10-й корпус. Эти перемещения войск дали османам численное
преимущество: 100 000 турецких солдат против 80 000 русских18.
Поскольку российские войска готовились спокойно зимовать на своих позициях,
Энвер рассчитывал неожиданным нападением застать противника врасплох. Чтобы
сохранить элемент внезапности, османские силы должны были максимально быстро
проникнуть на территорию соседнего государства. Энвер приказал солдатам оставить
походные ранцы и взять с собой только оружие и боеприпасы с минимумом провианта.
Это заметно облегчило ношу солдат, но означало также, что они не взяли с собой ни
горючего, ни палаток, ни достаточных запасов еды. По расчетам Энвера, войска должны
были ночевать и питаться в деревнях, которые они будут захватывать по пути в
Сарыкамыш. «Наша база снабжения находится перед нами» — эти слова он повторял как
заклинание19.
Бо́льшая часть русских войск была рассредоточена на клинообразном участке
османской территории, захваченном ими в ходе ноябрьского вторжения. Их центр
снабжения находился в Сарыкамыше; через него проходила единственная линия
снабжения и коммуникации, а также их единственный путь отступления через горные
долины в Карс, и, по данным османской разведки, этот стратегически важный пункт был
фактически не защищен — все его силы обороны состояли из небольшой горстки
пограничников, ополченцев и железнодорожных рабочих.
У Энвера был дерзкий замысел: большими силами обойти русских с правого фланга,
перерезать железнодорожное сообщение и захватить Сарыкамыш. Таким образом
русская Кавказская армия окажется в окружении и, не имея путей к отступлению, будет
вынуждена сдаться. Захватив Сарыкамыш и разгромив Кавказскую армию, османы
смогут безо всякого сопротивления вернуть себе Карс, Ардаган и Батум — города и
окружающие их три провинции, которых они лишились в 1878 году. Эти блистательные
победы воодушевят мусульманское население в Центральной Азии, Афганистане и
Индии, и оно с радостью будет приветствовать триумфаторов на своих землях. Таким
образом захват одной стратегически важной железнодорожной станции открывал перед
Османской империей — и амбициозным младотурецким военачальником — поистине
грандиозные перспективы.
90

В своем плане операции, озвученном 19 декабря, Энвер поставил перед тремя


корпусами третьей армии (насчитывавшими от 30 000 до 35 000 человек каждый) разные
задачи. Одиннадцатому корпусу было поручено атаковать позиции русских вдоль
южного фронта, чтобы отвлечь их внимание от обходного маневра 9-го и 10-го корпусов,
пока те будут пробираться к Сарыкамышу с запада и севера. Девятому корпусу
предстояло пройти по внутренней дуге и выйти на Сарыкамыш с запада, тогда как 10-й
корпус должен был пройти по внешней дуге, отправив одну дивизию (примерно 10 000
человек) на север к Ардагану, а двумя другими дивизиями перерезать железнодорожное
сообщение Сарыкамыш — Карс и подойти к Сарыкамышу с севера. Начало операции
было запланировано на 22 декабря20.
После периода аномально теплой погоды в ночь с 19 на 20 декабря пошел снег. Утром
22 декабря, когда Третья армия выступила в поход, разыгралась настоящая снежная буря.
Взяв с собой в качестве пайка только плоский хлеб, одетые в легкие мундиры и не
подходящую для этой суровой местности обувь, османские солдаты отправились
выполнять сверхчеловеческую задачу, которую поставил перед ними Энвер.
Войска 11-го корпуса начали боевые действия вдоль южного берега реки Аракс,
чтобы отвлечь силы русских с запада от Сарыкамыша, где 9-й и 10-й корпуса должны
были обойти позиции противника с фланга. Капрал Али Риза Ети из своей палатки
наблюдал за тем, как русские открыли ответный огонь и, нанося османам тяжелые
потери, заставили их отступить. У капрала возникло опасение, что, если русские пойдут в
контратаку, они могут захватить его медсанчасть.
Ети слышал от раненых много историй о том, как им удалось избежать плена. Когда
одна османская деревня была захвачена русскими, группа из 60 османских солдат
укрылась на сеновале. Их обнаружили три русских солдата-мусульманина из казацкого
полка, которые — после того, как турки доказали свою принадлежность к мусульманской
вере, показав им, что они проходили обрезание, — оставили их в убежище. «Братья,
оставайтесь здесь и ждите, — сказали казаки. — Мы уже уходим из деревни». Ети с
одобрением пишет о таком братском отношении друг к другу мусульманских солдат,
воевавших по разные стороны линии фронта21.
Однако подобное же религиозное родство между армянами и русскими вызывало у
медбрата все большее раздражение. В первый день сражения он увидел, как два
армянских солдата османской армии перебежали на русские позиции, а третий не успел
— был убит. Турецкие солдаты обвиняли армян не только в переходе на сторону врага,
но и в том, что те снабжали русскую разведку сведениями об османской армии.
«Несомненно, русские получают много важной информации от армян, которые бегут из
нашей армии каждый день, — с горечью написал капрал Ети в своем дневнике. —
Интересно, будут ли армяне как-либо наказаны за это после войны?»22
Между тем армянские солдаты в османской армии оказались в невыносимой
ситуации. Они знали, что чем дольше они остаются среди турецких солдат, тем большей
опасности подвергается их жизнь, поскольку недоверие к ним переросло в открытую
враждебность. Капрал Ети с присущим ему педантизмом сообщил, что в каждом
батальоне каждый день «случайно» погибает по три-пять армян, и сделал резонный
вывод: «Если так пойдет и дальше, через неделю в нашей армии не останется ни одного
армянина»23.
Одиннадцатый корпус столкнулся с ожесточенным сопротивлением со стороны
русских войск. Линия фронта была слишком протяженной, чтобы османы могли
предпринимать массированные атаки, поэтому в первые дни после начала боевых
действий они не только не сумели оттеснить русских на север от реки Аракс, как
планировалось, но, наоборот, были отброшены в сторону своей штаб-квартиры в
Кѐпрюкѐй. Однако, несмотря на растущие потери, 11-му корпусу удалось отвлечь на себя
91

основные русские силы, дав возможность 9-му и 10-му корпусам выполнить свои задачи
на фланге. И в первые дни кампании эти два армейских корпуса добились замечательных
успехов.
Десятый корпус под командованием Хафыза Хаккы-бея стремительно продвигался на
север, чтобы обойти русских с правого фланга. Османы прорвались через
оккупированный русскими клинообразный участок и перешли границу, чтобы осадить
плохо защищенный гарнизон Ольты. По пути они случайно наткнулись на русского
полковника с небольшим отрядом из 750 человек, который, не ожидая нападения, сдался
османам. Но сражение за Ольту не обошлось без неприятного сюрприза и для самих
османов. Из-за густого тумана на подходах к Ольте один османский полк по ошибке
принял другой полк за русских и вступил с ним в бой. Турки сражались друг с другом
четыре часа, потеряв свыше 1000 человек. Тем не менее к вечеру османам удалось
выбить русских защитников из Ольты. Здесь османские солдаты нашли еду и приют, как
и обещал Энвер, и разграбили завоеванный город24.
После захвата Ольты честолюбивый Хафыз Хаккы-бей, как и следовало ожидать,
бросился в погоню за отступающими русскими — вместо того, чтобы продолжить свой
путь на восток, где его 10-й корпус должен был присоединиться к Энвер-паше и 9-му
корпусу для наступления на Сарыкамыш. Поскольку связь в горной местности почти
отсутствовала, такое спонтанное изменение планов поставило под угрозу всю кампанию.
Энвер-паша сопровождал 9-й корпус в его героическом марше на Сарыкамыш.
Упорно пробираясь по узким горным тропам сквозь снежные заносы, османские солдаты
преодолели почти 75 км всего за три дня. Из-за холода они несли тяжелые потери,
поскольку вынуждены были спать под открытым небом без палаток, а хворост был
единственным топливом для костра, которое они могли добыть в заснеженном лесу при
минусовых температурах. В утреннем свете можно было увидеть группы солдат,
лежавших вокруг погасших костров и не подававших признаков жизни. Более трети
личного состава 9-го корпуса не дошло до Сарыкамыша.
Наконец 24 декабря войска 9-го корпуса достигли окрестностей города. Здесь они
остановились, чтобы дождаться прибытия 10-го корпуса и начать атаку. Из допросов
русских пленных османы узнали, что в Сарыкамыше не было никаких войск, за
исключением нескольких тыловых подразделений, и никакой артиллерии. Информация о
том, что этот стратегически важный город так плохо защищен, только укрепила Энвера в
уверенности, что его смертельно замерзшие и изнуренные войска находятся в двух шагах
от решающей победы25.
Русские осознали масштабы происходящего только 26 декабря, когда взяли в плен
османского офицера вместе с планом военной операции Энвера. Только теперь они
узнали, что Третья армия была усилена 10-м корпусом и что османы имеют значительное
численное превосходство. К тому моменту османы уже взяли Ольту, стремительно
наступали на Ардаган и, что самое главное, стояли на подходах к Сарыкамышу.
Мусульманское население, жившее на территории между черноморским портом Батум и
Ардаганом, восстало против русских властей в том самом порыве религиозного
энтузиазма, на который так рассчитывали османы и которого так опасались русские. По
сообщению летописцев этой военной кампании, русские генералы «были близки к
панике… Они были убеждены, что им не удастся отстоять Сарыкамыш и основная масса
Кавказской армии будет отрезана от единственного пути отступления в Карс». В
отчаянной попытке спасти армию или по крайней мере какую-то ее часть от полного
разгрома российские военачальники отдали приказ об общем отступлении26.
Однако фортуна благоволила русским, и дерзкий план Энвера начал трещать по
швам. После первых дней победоносного наступления погода и человеческий фактор
начали брать свое. На высокие пики Понтийских гор обрушились снежные бури, сделав
92

горные тропы почти непроходимыми. Из-за нулевой видимости и сильных метелей


многие солдаты отбивались от своих подразделений и погибали. Отсутствие нормальных
дорог, экстремальные погодные условия и высокие горы фактически лишили османскую
армию связи. Что еще хуже, один из генералов, Хафыз Хаккы-бей, как уже говорилось
выше, пренебрег приказом Энвера и отправился в погоню за небольшим отрядом
русских, в результате оказавшись в нескольких десятках километров от Сарыкамыша.
Энвер отправил Хафызу Хаккы-бею срочный приказ прекратить преследование и
вернуться к первоначальному плану операции. Командующий 10-м корпусом доверил
штурм Ардагана одному из своих полков (как это было предусмотрено первоначальным
планом) и лично повел два других полка, чтобы присоединиться к 9-му корпусу для
атаки на Сарыкамыш. Хафыз Хаккы двинулся в путь 25 декабря и пообещал Энверу
прибыть на следующее утро. На тот момент он со своими войсками находился в 50 км от
Сарыкамыша, и им предстояло преодолеть горный хребет Аллахуекбер, возвышающийся
на 3000 метров над уровнем моря, — в разгар зимы. Следующие 19 часов стали для
османской армии настоящим маршем смерти. Один из выживших так описывал этот
смертельный путь: «Мы поднимались все выше и выше. Было очень трудно, мы
совершенно выбились из сил, но продолжали идти строем. Когда мы достигли плато,
началась сильнейшая пурга. Мы ничего не видели. Невозможно было даже разговаривать
друг с другом. Весь строй распался. Солдаты разбежались в поисках укрытия. Стоило им
увидеть дом с дымящейся трубой, как они всей толпой бросались туда. Офицеры изо всех
сил пытались восстановить дисциплину, но не могли заставить солдат повиноваться».
Холод был за гранью человеческих возможностей, так что некоторые солдаты даже
сходили с ума: «Я увидел одного солдата, который сидел в снегу на обочине дороги. Он
обнимал снег, хватал его пригоршнями и запихивал в рот, при этом дрожа и визжа от
холода. Я хотел помочь ему и вывести обратно на дорогу, но он продолжал кричать и
загребать снег, словно не видел меня. Бедняга лишился рассудка. Таким образом за один
только день мы оставили под снегом 10 000 человек»27.
Двадцать пятого декабря Энвер-паша созвал османских офицеров и немецких
советников на совещание, чтобы оценить ситуацию и решить, что делать дальше.
Русские начали отступать от своей линии фронта вдоль реки Аракс в сторону
Сарыкамыша. На помощь отступающим частям Кавказской армии по железной дороге
было отправлено подкрепление. Тогда как командование по-прежнему было убеждено в
неминуемом поражении, с севера и юга к Сарыкамышу подходило все больше русских
войск. Таким образом, не предприняв немедленной атаки, османы могли упустить шанс
взять город, пока тот был относительно незащищен.
На совещании Энвер и его немецкие советники спросили командующего 9-м
корпусом Ихсан-пашу и начальника штаба Шерифа Илдена, когда османская экспедиция
будет готова атаковать Сарыкамыш. Ихсан-паша изложил всю горькую правду о
ситуации, в которой находилась Третья армия. Они полностью потеряли связь с 10-м
корпусом Хафыза Хаккы, который в тот момент шел маршем через горы Аллахуекбер, и
не могли с уверенностью сказать, когда он присоединится к атаке на Сарыкамыш. На
подступах к городу находился только 9-й корпус. «Я не знаю всех ваших планов, —
сказал в заключение Ихсан-паша, — но если задача может быть решена силами одной
дивизии, то 29-я дивизия готова выполнить ваши приказы»28.
Выслушав турецких офицеров, Энвер спросил мнение своих немецких советников.
Поскольку те вместе с Энвером непосредственно отвечали за разработку плана кампании
и поддерживали его честолюбивый замысел повторить немецкую победу под
Танненбергом на Кавказском фронте, они посоветовали Энверу дождаться прибытия
10-го корпуса Хафыза Хаккы, прежде чем атаковать город. Но ожидание было не по
душе Энверу. Он понимал, что чем дольше они будут медлить, тем с более сильным
93

противником им придется столкнуться. Кроме того, с каждой ночью, проведенной под


открытым небом, его армия теряла сотни солдат — а со взятием Сарыкамыша они
получили бы крышу над головой и еду. Офицеры также подозревали, что у Энвера
существовало негласное соперничество с Хафызом Хаккы-беем: Энвер опасался,
что командующий 10-м корпусом может первым захватить Сарыкамыш. Однако
младотурецкий триумвир хотел приберечь этот особый военный трофей вместе со всей
сопутствующей славой для себя.
Поэтому Энвер-паша проигнорировал мнение немецких советников и приказал своим
войскам начать наступление уже на следующее утро, 26 декабря. Это судьбоносное
решение словно определило дальнейшую судьбу всей османской кампании: с этого
момента османам будет катастрофически не хватать людей, чтобы отражать контратаки
русских и удерживать захваченные позиции.
К чести османских солдат нужно сказать, что они выполнили все сверхчеловеческие
задачи, поставленные планом Энвера, — хотя бы на короткое время. Войска Хафыза
Хаккы-бея, преодолев непроходимые горы Аллахуекбер, достигли железной дороги
между Карсом и Сарыкамышем и перерезали эту жизненно важную линию сообщения.
Но им не хватило людей, чтобы удержать ее под натиском подошедшего из Карса
подкрепления. Одна из дивизий Хаккы-бея захватила Ардаган, но ей не хватило сил
удержать город, и через неделю османы потеряли его. Солдаты некогда победоносного
10-го корпуса оказались в окружении, и оставшиеся в живых 1200 человек (из
первоначальных 5000) были вынуждены сдаться русским. Османским войскам даже
удалось проникнуть в Сарыкамыш, но за эту кратковременную победу пришлось
заплатить колоссальным количеством человеческих жизней.
Первые атаки 9-го корпуса на Сарыкамыш 26 декабря были отбиты защитниками
города с тяжелыми потерями для османов. Ночью наконец-то прибыли остатки 10-го
корпуса Хафыза Хаккы. Учитывая большие потери, понесенные 9-м корпусом, и
плачевное состояние солдат 10-го корпуса после марш-броска через горы, Энвер принял
решение отложить операцию на 36 часов, чтобы консолидировать силы29.
Решающая битва за Сарыкамыш состоялась 29 декабря. К тому моменту мороз
безжалостно выкосил ряды османской армии. От первоначальных 50 000 человек в 9-м и
10-м корпусах вместе взятых осталось не больше 18 000, и эти несчастные выжившие
были не в состоянии нормально сражаться. Между тем в Сарыкамыш стекалось все
больше русских солдат. Их число уже превысило 13 000, у них было больше пушек и
пулеметов, чем у османов, и они занимали хорошо укрепленные позиции. Используя
тяжелое оружие, русские на протяжении всего дня успешно отбивали османские атаки.
Ночью 29 декабря Энвер предпринял последнюю попытку взять Сарыкамыш. На этот
раз османы сумели ворваться в гарнизон, завязав с защитниками города рукопашный бой
в полной темноте. Большинство османских солдат были убиты или взяты в плен, хотя
одному особенно отважному отряду из нескольких сотен бойцов удалось захватить
русские казармы в центре города. На одну ночь крошечный отряд армии Энвера завладел
крошечной частью столь желанного города. К утру русские окружили казарму и
заставили османских солдат сдаться. В этом наступлении погибла целая османская
дивизия.
Вскоре русские осознали, насколько слаб атакующий их противник, и, оправившись
от первоначальной паники, перешли в контрнаступление. Теперь не русская Кавказская
армия, а Третья турецкая армия оказалась под угрозой окружения и неминуемого
полного разгрома.
В первые две недели января 1915 года русские войска заставили османов поспешно
отступать и вернули себе все территории, потерянные в первые дни кампании. В
процессе этого они — корпус за корпусом — уничтожили Третью армию. Девятый
94

корпус был окружен и сдался русским 4 января. По сообщению начальника штаба


Шерифа Илдена, на тот момент вместе с ним в штаб-квартире корпуса оставалось всего
106 офицеров и 80 солдат. Десятый корпус Хафыза Хаккы-бея отступал под огнем, но
сумел избежать полного уничтожения, и спустя 16 дней примерно 3000 выживших
достигли османской территории30.

Османские военнопленные в Ардагане


В ходе Сарыкамышской кампании один из отрядов османской кавказской армии захватил
Ардаган, но ему не хватило сил удержать город, и в начале января 1915 года османы
были вынуждены сдаться подошедшим русским войскам. Освобождение Ардагана
считается первой победой русской армии на Кавказском фронте.
Поскольку 9-й и 10-й корпуса были разгромлены, 11-му корпусу пришлось принять
всю мощь контрнаступления русских на себя. В какой-то момент отходящие османы с
удивлением увидели, как на левый фланг русских обрушилась неизвестная конница и
рассеяла их ряды. Это был отряд местных мусульман, которые, узнав об объявлении
султаном джихада, немедленно отправились на помощь турецким войскам. Капрал Али
Риза Ети, ставший свидетелем атаки горцев, с восторгом описывал это очередное
проявление мусульманского братства.
К середине января 11-й корпус завершил свое отступление, сохранив всего 15 000
солдат из первоначальных 35 000. Третья османская армия была уничтожена. Из почти
100 000 солдат, отправленных в бой, уцелели всего 18 000 людей, но и те были сломлены
духом31.
Энвер-паша чудом избежал плена и был вынужден с позором вернуться в Стамбул, но
ни в отношении него, ни в отношении Хафыза Хаккы не было проведено какого-либо
дисциплинарного расследования, хотя некоторые офицеры оценили их действия как
преступную халатность. Более того, перед отъездом из Эрзурума Энвер повысил Хафыза
Хаккы-бея из полковника в генерал-майоры с присвоением титула паши и назначил
его командующим остатками Третьей армии (спустя два месяца Хафыз Хаккы умер от
95

тифа). Это поражение было слишком сокрушительным, чтобы младотурки могли


признать его, и, согласно Лиману фон Сандерсу, разгром Третьей армии был засекречен
не только в Османской империи, но и в Германии. «Об этом было запрещено говорить,
— впоследствии написал он. — Нарушения приказа карались арестом и наказанием»32.
Последствия Сарыкамышской кампании Османская империя ощущала до самого
конца войны. Без боеспособной армии в Восточной Анатолии она уже не могла
защищать свою территорию от посягательств России. Это поражение привело к
обострению напряженности между турками, курдами и армянами в приграничных с
Россией областях, и, несмотря на отдельные всплески исламского движения на
начальных этапах Сарыкамышской кампании, всякую надежду на восстание мусульман
Российской империи пришлось оставить.
Кроме того, масштабы этого сокрушительного поражения придали смелости
союзникам России по Антанте в их планах нападения на Дарданеллы, захват которых
позволил бы им оккупировать Стамбул и раз и навсегда вывести османов из игры33.
Через месяц после поражения при Сарыкамыше на другом конце империи
Джемаль-паша выступил со своей армией в поход на Суэцкий канал. Едва ли можно было
бы найти бо́льший контраст, чем между египетской пустыней и кавказскими метелями,
но засушливые земли Синая оказались ничуть не более гостеприимными к османским
войскам, чем заснеженные Понтийские горы.
После публичного заявления, сделанного Джемалем на Центральном
железнодорожном вокзале Стамбула 21 ноября 1914 года, никто не мог бы обвинить его
в сокрытии намерения напасть на Египет. Но, поскольку любая такая экспедиция
столкнулась бы с почти непреодолимыми препятствиями, британцы восприняли
обещание Джемаля покорить Египет как голословное заявление. Они не думали, что тот
сумеет собрать в Сирии большую армию, которая будет представлять опасность для
британских войск в Египте. Но даже если бы ему это удалось, на пути его армии лежала
обширная Синайская пустыня, где не было ни источников воды, ни растительности, ни
нормальных дорог. Снабжать там войско продовольствием, водой и боеприпасами было
настолько сложно, что подобная экспедиция казалась неосуществимой. Наконец, если бы
османы все-таки преодолели все препятствия и достигли Суэцкого канала, их отделяло
бы от Египта водное пространство сотни метров шириной и 12 метров глубиной, которое
защищалось военными кораблями, бронепоездами и армией численностью 50 000
человек. Британские позиции на Суэцком канале казались неприступными.
Британцы не ошиблись в расчетах. Джемаль столкнулся с серьезными трудностями,
пытаясь мобилизовать армию в Сирии. В декабре 1914 года османы стянули все свои
силы в Анатолию, чтобы укрепить злополучную кавказскую границу и обеспечить
защиту Стамбула и проливов. Джемалю оставалось рассчитывать лишь на призывников
из арабских провинций и добровольцев из числа местных бедуинов, друзов, черкесов (и
других переселенцев из Российской империи). Из 50 000 бойцов, которых ему удалось
собрать, он мог использовать в Суэцкой кампании не больше 30 000; остальными нужно
было укомплектовать гарнизоны в арабских провинциях. Кроме того, 5000–10 000
человек требовалось оставить в резерве, чтобы в случае необходимости защитить или
усилить основную армию. Таким образом, у Джемаля оставалось всего 20 000–25 000
солдат, чтобы атаковать британцев, которые как минимум вдвое превосходили их
численностью и занимали хорошо укрепленные позиции, — поистине самоубийственный
план34.
Джемаль мог полагаться только на случай. «Я поставил все на неожиданность», —
впоследствии написал он. Джемаль рассчитывал на то, что, застав британцев врасплох,
его армия сумеет захватить участок в зоне Суэцкого канала и «надежно закрепиться на
противоположном берегу, разместив там 12 000 винтовок». С этого плацдарма он
96

планировал захватить стратегически важный город Исмаилия и увеличить численность


османских войск на западном берегу канала до 20 000. Захват османами Исмаилии, по его
мнению, должен был побудить народ Египта восстать против британского господства
под знаменем джихада, провозглашенного османским султаном. Таким образом,
утверждал Джемаль, «Египет будет освобожден в неожиданно короткие сроки, при
помощи довольно небольшой военной силы и незначительных технических ресурсов»35.
Дерзкий план Джемаля-паши был полностью поддержан немцами, которые все еще
лелеяли надежду спровоцировать масштабный джихад на территории противника. Кроме
того, Суэцкий канал был для Германии бельмом на глазу. С 1 августа по 31 декабря 1914
года через канал прошло не менее 376 транспортных кораблей, доставивших 163 700
иностранных солдат для сил Антанты. Хотя британцы использовали для
транспортировки войск еще и железную дорогу, связывавшую Суэц с Каиром и
средиземноморскими портами, но канал был жизненно важной артерией для военных и
торговых кораблей, следовавших из Индийского океана в Средиземное море. Пока канал
функционировал, Британия могла широко использовать ресурсы колоний и доминионов.
Любая атака османов на Суэцкий канал, которая нарушила бы движение по нему или
заставила бы британцев сосредоточить в Египте войска, которые в ином случае могли
быть переброшены на Западный фронт, была на руку немцам36.
Прибыв в Дамаск 6 декабря, Джемаль активно взялся за подготовку опасной
экспедиции на Синай. Ему удалось собрать регулярную армию численностью около 35
000 человек, в основном из призывников из арабских провинций Алеппо, Бейрут и
Дамаск и автономных округов в Ливанских горах и Иерусалиме. Джемаль также воззвал
к патриотизму племенных вождей в арабских землях, призвав их совместными силами
сокрушить англичан и освободить Египет от иностранного ига.
Друзский эмир Шакиб Арслан в 1914 году был действующим членом Османского
парламента. Узнав о планах Джемаля, он попросил освободить его от исполнения
депутатских обязанностей, чтобы возглавить добровольческий полк друзов в Синайской
кампании. Эмир встретился с Джемалем и пообещал поставить под ружье 500 бойцов,
хотя иттихадист просил не больше 100. По словам Арслана, у него сложилось
впечатление, будто Джемаль не очень-то доверял боеспособности неорганизованных
добровольческих формирований, считая их «малоценными для военной кампании».
Между тем друзские добровольцы, как утверждал Арслан, превосходили солдат
регулярной армии в точности стрельбы по мишеням и искусстве верховой езды, и хотя
изначально предполагалось, что они будут в течение месяца проходить боевую
подготовку на военной базе в Дамаске, их немедленно погрузили на поезда и отправили
присоединиться к основным экспедиционным силам37.
С декабря 1914 года по январь 1915 года Джемаль сосредотачивал свою разнородную
армию в укрепленном приграничном городе Маан (сегодня находится на территории
Иордании), примерно в 290 км к югу от Дамаска. Маан лежал на пути паломников,
путешествующих в Мекку, а также был крупным узлом Хиджазской железной дороги. По
прибытии Арслан встретил здесь «отряды добровольцев из числа жителей Медины,
турок из Румынии, сирийских бедуинов, албанцев и т.д.», включая курдскую кавалерию
из Дамаска (район Салихия).
97

Османские солдаты в Палестине перед первым походом на Суэцкий канал


В январе 1915 года Джемаль-паша сосредоточил в Сирии и Палестине основной корпус
экспедиционных сил. Отряды регулярной армии и добровольческие отряды проводили
показательные патриотические марши, чтобы обеспечить поддержку военной кампании
среди населения арабских провинций.
Вахиб-паша, губернатор и военный комендант провинции Хиджаз (где находятся
священные для мусульман города Мекка и Медина), привел в Маан самый большой
отряд. Однако, как утверждал Арслан, среди 9000 солдат в отряде Вахиб-паши было
очень мало новобранцев; в основном это были солдаты османского гарнизона в Мекке.
Джемаль-паша написал Хусейну ибн Али, шерифу (хранителю) Мекки, попросив его
направить отряд войск под командованием одного из его сыновей. Джемаль надеялся,
что шериф использует свое религиозное влияние, чтобы обеспечить поддержку Суэцкой
экспедиции среди мусульманского населения и доказать свою лояльность Османской
империи. Шериф Хусейн вежливо ответил на просьбу Джемаля и послал своего сына
Али вместе с Вахиб-пашой, который в то время как раз отправлялся с отрядом из Мекки.
Добравшись с Вахиб-пашой до Медины, Али остался в городе, пообещав присоединиться
к экспедиционным силам, как только соберет отряд добровольцев. Как позже с горечью
отмечал Джемаль, сын шерифа Хусейна так никогда и не выполнил своего обещания38.
К концу января 1915 года основной корпус османских экспедиционных сил был
сосредоточен в Беэр-Шеве (сегодня город на юге Израиля) вблизи египетской границы.
Османские и немецкие военные стратеги тщательно спланировали все логистические
аспекты операции. Начальник штаба 7-го османского корпуса полковник Фридрих
Фрайхер Кресс фон Крессенштейн приказал создать базы снабжения на расстоянии
каждые 25 км между Беэр-Шевом и Исмаилией, где находилась штаб-квартира
администрации Суэцкого канала. На каждой базе инженеры вырыли колодцы и
построили водохранилища для сбора воды во время зимнего сезона дождей, чтобы
обеспечить армию необходимым количеством воды. Кроме того, на каждой базе создали
медицинские пункты и склады с запасами продовольствия. Были проложены временные
98

телеграфные линии для обеспечения оперативной связи, а в Сирии и Аравии


реквизировали более 10 000 верблюдов для транспортных нужд.
Серьезные трудности представляла собой транспортировка 25 понтонов, которые
нужны были османской экспедиции для пересечения Суэцкого канала. Понтоны были
изготовлены из оцинкованного железа и имели от 5,5 до 7 метров в длину и 1,5 метра в
ширину. Верблюды и мулы тянули понтоны на специально сконструированных
тележках, а солдаты помогали им, укладывая перед ними доски, чтобы колеса тележек не
увязали в песке. Перед началом экспедиции солдаты прошли специальную подготовку,
обучаясь управляться с этими неповоротливыми плавсредствами на суше и делать из них
мосты.
Между тем британцы не обращали на готовящуюся в Сирии экспедицию никакого
внимания. Первым, кто открыл им глаза на развернутую Джемалем интенсивную
подготовку, был французский священник, изгнанный османами из Иерусалима. Этот
священник много лет занимался археологическими раскопками, поэтому знал Сирийскую
пустыню как свои пять пальцев и хорошо говорил по-арабски. На допросе, состоявшемся
30 декабря, он утверждал, что видел в Дамаске и Иерусалиме не менее 25 000 солдат,
которые направлялись в Беэр-Шеву с большим количеством материально-технических
средств, включая понтонные лодки, катушки с кабелем и телеграфную аппаратуру. Он
также сообщил о строительстве инженерных сооружений для обеспечения водой и о том,
что в Дамаске в больших количествах пекли галеты, которые отправляли затем на базы
снабжения на Синае. Поначалу британцы подняли его на смех, однако чем больше
подробностей он излагал, тем серьезнее они относились к его словам39.
Чтобы проверить полученные от священника сведения, британцы и французы —
впервые в войне на Ближнем Востоке — решили задействовать авиацию. К счастью для
османов, центральные районы Синая с самым твердым грунтом, лучше всего
подходящим для передвижения армии, находились далеко от зоны возможного
воздушного наблюдения, что на начальном этапе обеспечило османской экспедиции
высочайший уровень секретности. Базировавшиеся в Исмаилии британские аэропланы
имели слишком небольшую дальность полета, чтобы добираться до центральных
районов Синая, тогда как французские гидропланы, базировавшиеся в Порт-Саиде и
заливе Акаба, могли контролировать только северную и южную оконечности Синайского
полуострова, где было сосредоточено меньше всего османских войск. Поскольку османы
и немцы не использовали для поддержки своих войск аэропланы, в небе всецело
господствовали пилоты Антанты.
Когда 14 января 1915 года первая часть османских экспедиционных сил выдвинулась
из Беэр-Шевы в сторону Суэцкого канала, британцы имели слабое представление о том,
где находились османы и куда направлялись. Основной корпус экспедиционных сил
двинулся маршем через центральную часть Синайского полуострова, а два меньших по
численности соединения разошлись — один направился от Эль-Ариша вдоль
средиземноморского побережья, другой — через крепость Калаат аль-Накл в пустыне.
Каждый солдат нес с собой небольшой рацион, состоявший из фиников, галет и оливок,
общим весом не больше одного килограмма, а запасы воды были строго нормированы.
Поскольку зимние ночи были слишком холодны для того, чтобы спать, войска шли
ночами, а день использовали для отдыха. Они пересекли пустыню всего за 12 дней, не
потеряв в пути ни одного человека и ни одно вьючное животное — за что стоит воздать
должное исключительно грамотному планированию Суэцкой кампании.
В последние десять дней января французские пилоты начали сообщать о
концентрации османских войск в районах, находящихся в пределах досягаемости их
гидропланов. Низко летящие гидропланы все чаще возвращались на базу с
изрешеченными выстрелами крыльями. Известие о скоплении сил противника в
99

нескольких точках Синайского полуострова заставило британцев усилить оборону


Суэцкого канала40.
Суэцкий канал протянулся на 160 км от Порт-Саида на Средиземном море до
крупного порта Суэц на Красном море. Благодаря тому, что канал проходит через два
больших соленых озера и их топкие берега, протянувшиеся на 45 км, непригодны для
каких бы то ни было военных действий, длина требующего защиты участка сокращалась
до 115 км. Кроме того, британские инженеры воспользовались низменностями в
северо-восточной части канала и затопили участок протяженностью 32 км, в результате
чего уязвимый участок сократился всего до 83 км. Британские и французские боевые
корабли были дислоцированы во всех ключевых точках канала между Эль-Кантарой и
Исмаилией, к северу от озера Тимсах, и между Туссумом и Серапеумом, к северу от
Большого Горького озера, где британцы считали нападение наиболее вероятным.
Индийские войска были усилены австралийскими и новозеландскими формированиями, а
также батареей египетской артиллерии41.
Британцы с некоторой опаской ожидали, что османы будут делать дальше. Г. Гелл,
молодой офицер-связист, принимавший участие в Аденской операции, находился среди
защитников северной части Суэцкого канала недалеко от Эль-Кантары. Хотя Гелл горел
желанием «увидеть какие-то действия», в своем дневнике он отметил, что никто,
включая командиров, не знал, на что были способны османы, и описал несколько
коротких перестрелок и ложных тревог, случившихся в последние дни января 1915 года.
Например, во время патрулирования на бронепоезде на западном берегу канала 25 января
они получили срочное сообщение из штаба бригады: «Немедленно вернуться в лагерь. К
Кантаре подошли большие силы противника». Но тревога оказалась ложной. Двадцать
шестого января британские позиции были обстреляны артиллерийским огнем из
турецких пушек, и Гелл был отправлен на пост в нескольких километрах к югу от
Эль-Кантары. «Говорят, у озера Баллах обнаружено 300 османов», — написал он.
Получая поток все более тревожных сообщений о вражеских солдатах на Синае,
британцы не могли точно определить, где находятся османы, сколько их и где они
планируют нападение. В какой-то мере Джемаль-паше удалось достичь задуманного —
британцы были в полной растерянности42.
В качестве меры предосторожности британцы переместили все свои войска на
западный берег Суэцкого канала. На восточном берегу на одинаковом расстоянии друг от
друга были оставлены сторожевые собаки, которые в случае приближения врага должны
были поднять лай. Поскольку ночью аэропланы были бесполезны, старые добрые собаки
были самым надежным способом обнаружить ночное появление вражеских войск43.
Приказ об атаке был распространен по османской армии 1 февраля. Чтобы нападение
стало неожиданностью для противника, «офицеры и солдаты должны были сохранять
абсолютную тишину. Приказы нельзя было отдавать в полный голос, не должно было
быть никаких покашливаний и шума». Солдатам было запрещено заряжать винтовки,
пока они не достигнут западного берега канала, чтобы случайным выстрелом не
предупредить британцев о своем приближении. Курить также было запрещено, что стало
самым трудным испытанием для нервничающих солдат. Все османские солдаты должны
были надеть на левую руку белую повязку в качестве опознавательного знака, чтобы в
темноте не открыть огонь друг по другу. Пароль для начала атаки — «Священное знамя»
— обыгрывал символику джихада.
«По милости Аллаха мы должны атаковать врага в ночь со 2 на 3 февраля и захватить
канал», — гласил приказ. Основные силы должны были переправиться на тот берег
вблизи Исмаилии и закрепиться там, тогда как в северной части канала рядом с
Эль-Кантарой и в южной, вблизи Суэца, планировалось нанести отвлекающие удары.
Далее батарея гаубиц должна была занять позицию близ озера Тимсах и открыть огонь
100

по вражеским кораблям. «Перед батареей стояла задача попытаться затопить корабль у


входа в канал». Захват канала был всего лишь частью операции. Перегородить его при
помощи затопленных кораблей было гораздо более реалистичной целью, чем выбить
британцев с их хорошо укрепленных позиций на западном берегу44.
За день до атаки поднялась сильнейшая песчаная буря, которая свела видимость
почти к нулю. Как впоследствии вспоминал один французский офицер: «Даже просто
открыть глаза уже было подвигом». Под прикрытием песчаной бури османские и
немецкие офицеры переместили свои войска как можно ближе к каналу в районе чуть
южнее Исмаилии. К вечеру ветер стих, ночь была ясной: идеальные условия для
нападения45.
«Мы подошли к каналу поздно ночью, — вспоминал Фахми аль-Таржаман из
Дамаска, прошедший Балканские войны. — Мы двигались тихо, курение и разговоры
были запрещены. Песок поглощал все звуки шагов. С нами шел немецкий офицер. Нам
приказали спустить на воду две металлические лодки. Немец поплыл на одной лодке на
другой берег и вернулся примерно через час. Он приказал солдатам по очереди грузиться
на лодки и переправлял их на тот берег. Так он перевез туда 250 солдат, которые должны
были охранять то место, где будет собираться понтонный мост»46.
Переправа заняла больше времени, чем предполагали османские командиры, и к
рассвету монтаж понтонного моста все еще не был завершен. Тишина на западном берегу
укрепляла уверенность османов в том, что они нашли неохраняемый участок канала.
Ливийские добровольцы из Триполи, называвшие себя защитниками ислама, нарушили
тишину, начав выкрикивать джихадистские лозунги, чтобы подбодрить друг друга.
Где-то недалеко залаяли собаки, и вдруг, когда шестая лодка была присоединена к
понтонному мосту, западный берег взорвался пулеметным огнем47.
«Пуль было так много, что вода канала бурлила от них, будто кипела, — вспоминал
Фахми аль-Таржаман. — Металлические лодки были прострелены и начали тонуть.
Большинство наших солдат не могли даже открыть ответный огонь. Те, кто умел плавать,
спаслись, но многие утонули вместе с лодками». Таржаман вместе с другими солдатами
бросился бежать прочь от открытого берега «так быстро, как мы не бегали никогда в
жизни». Он увидел, что по каналу идет группа бронированных кораблей с орудиями,
направленными в сторону османских позиций. «В небе появились аэропланы, которые
начали сбрасывать на нас бомбы, в то время как корабли обстреливали нас с воды».
Поскольку Таржаман был телеграфистом, он установил свою аппаратуру в относительно
укрытом месте за дюнами и «связался с находившимися позади нас войсками, чтобы
сообщить им о ситуации»48.
Самый интенсивный огонь по османам вела египетская артиллерийская батарея,
расположившаяся на возвышенности на западном берегу канала, откуда открывался
прекрасный вид на понтонный мост и османские позиции. Как впоследствии рассказывал
египетский политик Ахмед Шафик, первый лейтенант Ахмад Эфенди Хильми приказал
батарее дождаться, когда османы пересекут канал, прежде чем открывать огонь, но был
убит в перестрелке. Хильми был одним из трех египтян, погибших в ходе этой
оборонительной операции (еще двое были ранены). Впоследствии военнослужащие 5-й
артиллерийской батареи были награждены египетским султаном Фуадом за проявленный
героизм. Но Шафик не преминул заметить, что «участие египетской армии в обороне
Египта противоречило обещанию британцев [от 6 ноября 1914 года] о том, что они
возьмут все бремя ответственности за ведение войны на себя, не прибегая к помощи
египетского народа». Как бы ни гордились египтяне доблестью своих солдат, они
негодовали по поводу того, что британцы втянули их в войну, к которой Египет не имел
никакого отношения»49.
101

В сражении 3 февраля британские канонерки полностью уничтожили османские


понтоны. Турецкие солдаты, которые оказались на западном берегу, были либо убиты,
либо взяты в плен. Таким образом, не сумев выполнить свою главную задачу и
закрепиться на плацдарме на западном берегу, османы решили попытаться выполнить
вторую часть плана — затопить несколько кораблей, чтобы заблокировать судоходство
по каналу. Батарея тяжелых гаубиц смогла нанести серьезные повреждения кораблю
британских ВМС «Хардиндж», у которого в результате прямого попадания снарядов
были разрушены обе дымовые трубы, повреждено рулевое управление и передние
пушки, а также выведена из строя телеграфная связь. Столкнувшись с неминуемой
угрозой затопления, «Хардиндж» поднял якорь и отошел в озеро Тимсах, находившееся
вне досягаемости османской артиллерии.
Следующей целью османской батареи стал французский крейсер «Рекэн». Только
после того, как французы заметили небольшое облако дыма, они смогли определить
местоположение османских гаубиц и открыть по ним ответный огонь, заставив их
замолчать. Между тем легкая османская артиллерия довольно метко обстреляла
британский корабль «Клио», который получил несколько прямых попаданий, прежде чем
сумел обнаружить османские пушки и уничтожить их50.
К вечеру 3 февраля все османские наземные атаки были отбиты британцами, а
бо́льшая часть артиллерийских батарей уничтожена. Джемаль-паша собрал османских и
немецких офицеров в штабе на срочное совещание. Командующий 8-м корпусом
Мерсинли Джемаль-бей считал, что армия больше не в состоянии продолжать боевые
действия. Начальник штаба Джемаля, немецкий офицер, был согласен с ним и предложил
прекратить наступательную операцию. Только начальник штаба 8-го корпуса полковник
фон Крессенштейн настаивал на том, чтобы продолжать сражаться до последнего
человека. Но Джемаль-паша не поддержал его, заявив, что гораздо разумнее сохранить
4-ю армию для обороны Сирии, и приказал, как только стемнеет, начать отступление51.
Британцы, ожидавшие продолжения наступления 4 февраля, с удивлением
обнаружили, что османские войска буквально в одночасье растворились в пустыне.
Британские патрули на восточном берегу канала сталкивались лишь с отдельными
небольшими группами османских солдат, которые не знали об отступлении. Однако
британцы решили не преследовать отступающих турок, поскольку до сих пор не знали,
какова численность войск противника, и опасались того, что вся экспедиция может
оказаться не более чем ловушкой, призванной завлечь их в засаду в глубине Синайского
полуострова. В свою очередь, османы, с облегчением убедившись в том, что британцы не
собираются пускаться за ними в погоню, неспешно продолжили свой путь в Беэр-Шеву.
Потери обеих сторон в ходе этой военной операции были довольно незначительными.
Британцы потеряли 162 человека погибшими и 130 ранеными. Османы потеряли больше.
Британцы утверждали, что похоронили 238 убитых и 716 человек взяли в плен, а еще
больше османских солдат распрощалось с жизнью в водах канала. По сведениям
Джемаля, в этой операции османская армия потеряла 192 человека убитыми, 381
ранеными и еще 727 пропавшими без вести52.
Потерпев поражение на Кавказе и Синайском полуострове, османское военное
министерство решило взять реванш в Басре. Быстрые и легкие победы
британо-индийской армии на юге Ирака больно ударили по самолюбию младотурок и
показали шаткость их положения в регионе Персидского залива. Было решено
попытаться вернуть Басру и изгнать британцев из Месопотамии, задействуя
минимальное количество регулярных войск. Эта непростая миссия была поручена
одному из ключевых сотрудников секретной разведывательной службы Тешкилят-и
Махсуса по имени Сулейман Аскери.
102

Родившийся в 1884 году в городе Призрен (на территории современного Косово) в


семье турецкого генерала и окончивший элитную турецкую военную академию
Сулейман Аскери был военным «до мозга костей». Даже его лакаб (часть имени) Аскери
на турецком и арабском языках означает «принадлежащий к военному сословию». Кроме
того, у него была безупречная партийная репутация. Еще будучи молодым офицером, он
возглавлял партийную ячейку в Монастире (город Битола в современной Македонии) и
принял участие в Младотурецкой революции 1908 года. В 1911 году он участвовал в
партизанской войне против итальянцев в Ливии, где обеспечивал связь между лагерем
Энвера в Дерне и начальником османского штаба в Бенгази. В Тешкилят-и Махсуса он
вступил во время войны на Балканах и к 1914 году стал вторым человеком в организации
после самого Энвера. Имея столь же запальчивый и решительный нрав и обладая
немалой долей фанатизма, Аскери был военачальником в духе Энвера. Он разрабатывал
дерзкие военные планы и мечтал о славных победах над врагами империи53.
В период с 1909 по 1911 год Аскери возглавлял багдадскую жандармерию и обладал
ценным для младотурок опытом, хорошо разбираясь в хитросплетениях местной
племенной политики в Месопотамии. После захвата британцами Басры и Эль-Курны он
настаивал на немедленном контрнаступлении, призванном сбросить захватчиков обратно
в залив. Аскери был твердо убежден, что успешная кампания в Басре поднимет на
священную войну мусульман не только в Месопотамии, но и во всем арабском мире,
включая британскую Индию и российский Кавказ и Центральную Азию, воплотив таким
образом в жизнь германо-турецкую мечту о сверхмощном религиозном оружии. По
мнению Энвера и его соратника Талаат-паши, министра внутренних дел, Сулейман
Аскери идеально подходил для этой задачи, поэтому 3 января 1915 года они назначили
его губернатором и военным комендантом провинции Басра — и амбициозный офицер
немедленно отправился в путь.
Аскери понимал, что ему необходимо освободить Басру с минимальным количеством
регулярных османских войск, и решил привлечь на свою сторону местных арабских
шейхов. Несомненно, Аскери надеялся добиться того же, что он наблюдал в Бенгази во
время ливийской войны, когда мусульманские племена сплотились под знаменем султана
в борьбе против европейских завоевателей. Религиозный призыв к джихаду он усиливал
взятками и обещаниями передела собственности. Не желая тратить время на обучение
добровольцев военному делу, уже через несколько дней после приезда в Месопотамию
Аскери повел свое разношерстное войско в поход на британцев.
Двадцатого января 1915 года Аскери был тяжело ранен в стычке с британскими
войсками на реке Тигр в 16 км к северу от Эль-Курны. Его перевезли в Багдад для
лечения, но ретивый турецкий командующий не мог допустить, чтобы полученные раны
помешали его планам. Активная вербовка добровольцев для османской армии
продолжалась, а сам Аскери регулярно встречался со своими офицерами, чтобы
разработать план освобождения Басры. Зная о том, что британцы разместили основные
силы в Эль-Курне, в стратегическом месте слияния трех рек — Тигра, Евфрата и
Шатт-эль-Араб — и что местность вокруг Эль-Курны была по-прежнему затоплена из-за
разлива рек и оставалась почти непроходимой для пехоты, Аскери и его офицеры решили
обойти Эль-Курну и сразу атаковать Басру, где находился меньший по численности
британский гарнизон.
Еще не оправившись от ран, в апреле 1915 года Аскери вернулся в строй, чтобы
возглавить штурм города. В его распоряжении были 4000 солдат регулярной армии и 15
000 ополченцев из арабских племен, с которыми он и выступил в поход. Когда отряд
обходил Эль-Курну с запада, его обнаружили британские разведчики и предупредили
штаб в Басре о замеченных маневрах. Одиннадцатого апреля британцы заранее
перебросили в Шейбу, к западу от Басры, 4600 пехотинцев и 750 кавалеристов, которые
103

заняли хорошо укрепленные позиции и подготовились к встрече Сулеймана Аскери и его


войска.
Османы разбили свой лагерь в редкой для этих мест роще к юго-западу от Шейбы. На
рассвете 12 апреля они пошли в атаку, а все еще страдавший от ран Аскери наблюдал за
боем из своего штаба, скрытого среди деревьев. Передвижная артиллерия открыла огонь
по британским позициям, пулеметчики поливали их окопы огнем, тогда как турецкая
пехота, волна за волной, шла в атаку, пытаясь прорвать британскую линию обороны.
Когда солнце достигло зенита, обе армии обнаружили, что стреляют по миражам,
которые в изобилии появлялись в условиях высокой влажности и яркого солнечного
света. Хорошо обученные османские солдаты продолжали мужественно сражаться,
сохраняя высокую дисциплину, но племенные ополченцы к исходу дня начали
постепенно покидать поле боя54.
Вера Сулеймана Аскери в бедуинских моджахедов — «воинов Аллаха» — была
подорвана на корню. Оказалось, что племена Ирака не чувствовали себя особо
обязанными османскому султану и не сильно почитали его даже в роли халифа
исламского мира, а также не видели в британцах большой угрозы. Многие арабские
правители в регионе Персидского залива, включая шейхов Кувейта, Катара и Бахрейна,
напротив, искали британского покровительства, чтобы защититься от власти османов.
Поддавшись на посулы Сулеймана Аскери и выступив на стороне османов, бедуины
были готовы перебежать на другую сторону, если фортуна начнет благоволить
британцам, и чем дольше шел бой, тем меньше племенные ополченцы видели причин
погибать на поле боя за османскую идею.
Британцы перешли в наступление на следующий день. В отсутствие аэропланов
(битва при Шейбе была одной из последних, которая велась британской армией по
старинке, без воздушной разведки) британцы не знали, что происходит на поле боя. Из-за
пыли, жары и миражей они не могли видеть панического бегства ополчения, а
оставшиеся турки сражались с ожесточенной решимостью. Генерал-майор сэр Чарльз
Джон Меллис, британский командующий, уже было принял решение отступать, когда
получил сообщение, что его войскам удалось прорвать турецкую линию обороны.
«Подобную мучительную неопределенность я не хотел бы пережить когда-либо снова, —
позже написал он своей жене. — Мне поступали сообщения о тяжелых потерях с обеих
сторон, и я сомневался, возможно ли дальнейшее продвижение. Я бросил в бой своего
последнего солдата — но исход сражения по-прежнему оставался совершенно неясен»55.
После 72 часов битвы измученные британо-индийские войска не стали преследовать
отступающую османскую армию. За три дня боев обе стороны понесли тяжелые потери:
у османов были убиты и ранены 1000 человек, у британцев — 1200. Очищая поле после
сражения, британские медики воочию увидели, какие страдания война приносит людям.
Один врач вспоминал «нескончаемую вереницу возов, на которых лежали убитые и
раненые турки, все вперемешку. Это было столь ужасно, что не поддается описанию»56.
Хотя британцы позволили противнику уйти с миром, даже во время отступления
изнуренные битвой османы не знали передышки. Во время перехода протяженностью
140 км вверх по реке до гарнизона в Хамисии они подвергались налетам местных
бедуинских племен. Как подозревали османские офицеры, многие налетчики были теми
самыми «добровольцами», которые еще вчера вместе с ними наступали на Басру.
Подобное предательство арабских племен сделало для Аскери унижение от понесенного
поражения совсем уж невыносимым. По возвращению в Хамисию он собрал офицеров и
излил свою ярость, рассказав о бедуинах и их роли в поражении османской армии. Не
случилось никакого повторения ливийской войны, когда младотурки сражались бок о бок
с арабскими племенами против внешнего врага. Не случилось никакого исламского
восстания, которое распространилось бы от освобожденной Басры по всему Персидскому
104

заливу и воспламенило бы Индию. Его мечты о славе рухнули. Сулейман Аскери


выхватил пистолет и покончил с собой на глазах своих офицеров.
Поражение при Шейбе стало важнейшим событием на ближневосточном театре
военных действий. Османы никогда больше не предпринимали попыток освободить
Басру, и британская нефтедобыча на персидском берегу Шатт-эль-Араб была надежно
защищена до конца войны. Угроза восстания арабских племен и городов против
британо-индийской оккупации в провинции Басра на некоторое время была
нейтрализована. Надеждам немцев и османов на то, что решительная победа зажжет
пламя священной войны против держав Антанты, был положен конец, как и страхам
британцев перед подобным исходом. Поразмыслив, британское командование объявило
битву при Шейбе «одним из решающих сражений Первой мировой войны»57.
Тяжелые потери и самоубийство командующего серьезно подорвали боевой дух
османской армии в Месопотамии. Неудачная попытка Сулеймана Аскери изгнать
британцев из Басры сделала Месопотамию лишь еще более уязвимой для дальнейшего
захвата. Индийский экспедиционный корпус, не понесший больших потерь и
воодушевленный своими победами, воспользовался смятением османов, чтобы
продолжить свои завоевания в Ираке. В мае британо-индийские войска дошли до Амары
на Тигре и Насирии на Евфрате. Османам пришлось принимать срочные меры, чтобы
защитить от вторжения Багдад — задача, которая значительно осложнялась на фоне
поражения при Шейбе и хронической нехватки людей (одновременно надо было
восстанавливать разгромленную Третью армию на Кавказе).
Таким образом, между декабрем 1914 года и апрелем 1915 года османы предприняли
три военные операции на разных фронтах, но везде потерпели поражение. В битве за
Сарыкамыш была почти уничтожена Третья османская армия. В Синайской кампании
Джемаль-паша принял разумное решение об отступлении, сохранив Четвертую армию
почти нетронутой. Попытка Сулеймана Аскери вернуть Басру также закончилась
неудачей. Эти кампании показали, что османские командиры строили нереалистичные
планы, тогда как османские солдаты сохраняли стойкость и дисциплинированность даже
в самых тяжелых условиях. Кроме того, со всей наглядностью была продемонстрирована
ограниченность «сверхмощного оружия» — провозглашенного султаном джихада, — на
которое так рассчитывали немцы. Неудачи османских войск отбивали у местных
мусульман всякое желание восставать против держав Антанты. А решающее поражение
османов при Шейбе, по мнению союзников, положило конец угрозе джихада раз и
навсегда.
Решив, что турецкая армия не представляет большой угрозы, союзники по Антанте
принялись за подготовку масштабной кампании, призванной окончательно вывести
османов из игры. На этот раз в центре их внимания оказались Стамбул и пролив
Дарданеллы, защищавший морской путь к древней столице. Это был дерзкий замысел
британских военных стратегов, к которому их, как ни парадоксально, подтолкнула
Сарыкамышская операция Энвера.

Битва за Дарданеллы
Второго января 1915 года в Лондоне состоялось срочное заседание Военного совета.
Он должен был рассмотреть просьбу о помощи, поступившую от главнокомандующего
армии Российской империи. Военный совет, в состав которого входили ключевые члены
кабинета, был создан премьер-министром Гербертом Асквитом с целью руководить
действиями Великобритании в войне. Хотя юридически он был всего лишь
правительственным комитетом, на деле Совет превратился в орган, который
105

самостоятельно принимал решения и ставил кабинет министров перед фактом. Все


гражданские лица в Совете были весьма решительными и сильными личностями: первый
лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль, канцлер казначейства Дэвид Ллойд Джордж,
министр иностранных дел Эдвард Грей и др. Однако решающий голос в Совете
принадлежал военному человеку — а именно фельдмаршалу Горацио Герберту
Китченеру, военному министру.
Лорд Китченер, портрет которого со знаменитыми усами и указующим перстом в
1914 году печатали на всех плакатах о военной мобилизации, был в Британской империи
культовой фигурой. Он привел англичан к победе в сражении при Омдурмане,
позволившей им в 1898 году отвоевать Судан. Он командовал британскими войсками во
Второй англо-бурской войне (1899–1902) и до 1909 года был главнокомандующим
британской армии в Индии. Это был единственный настоящий солдат среди гражданских
лиц, заседавших в Военном совете.
На заседании 2 января все внимание Совета было сосредоточено на опасной
ситуации, сложившейся на Кавказском фронте. Великий князь Николай Николаевич,
Верховный главнокомандующий русской армии, встретился с британским военным
атташе в Санкт-Петербурге и проинформировал его о шатком положении России.
Новости о победе русских в Сарыкамыше еще не дошли до столицы, а из последних
докладов от 27 декабря следовало, что русская армия на Кавказе была фактически
окружена турками и находилась на грани уничтожения. Великий князь Николай
Николаевич обратился к Китченеру с просьбой срочно начать наступление на османов,
чтобы отвлечь их внимание от Кавказа.
Политики в Уайтхолле не могли знать о том, что как раз в тот момент, когда они
обсуждали османскую угрозу на Кавказе, русская армия решительно громила остатки
войск Энвера. Не желая отказывать союзнику в помощи, Военный совет принял решение
начать боевые действия против Османской империи. Сразу же после окончания
заседания Китченер отправил в Санкт-Петербург телеграмму, в которой известил
великого князя о том, что британские войска «нанесут отвлекающий удар по туркам».
Приняв это судьбоносное решение, Великобритания начала разрабатывать план
Дарданелльской операции1.
Китченер с самого начала выступал за военно-морскую операцию против турок.
Считая, что Великобритания не может перебросить ни одного солдата с Западного
фронта, он предлагал задействовать британскую и французскую эскадры в восточном
Средиземноморье. Нужно было найти такую цель на побережье, атака на которую была
бы воспринята османами как серьезная угроза и заставила бы их отвести войска с
Кавказского фронта. Королевский флот уже подвергал обстрелу османские позиции в
Месопотамии, Адене, заливе Акаба и Александреттском заливе, однако османы не
отреагировали на это сколько-нибудь значимой переброской войск. Китченер считал, что
новая атака на Дарданеллы позволит добиться нужного результата, если османы
воспримут ее как угрозу их столице. «Единственное место, где отвлекающий удар может
произвести необходимый эффект, остановив переброску войск на восток, — писал
Китченер Черчиллю, — это Дарданеллы, ворота в Стамбул»2.
Китченер поручил Черчиллю как первому лорду Адмиралтейства
проконсультироваться с адмиралами по поводу целесообразности нанесения такого
«отвлекающего удара» по Дарданеллам. Однако в ходе консультаций со своими
флотоводцами в восточном Средиземноморье Черчилль поднял ставки, попросив их
рассмотреть возможность не только обстрела Дарданелл с моря, но и «форсирования
пролива силами одних только кораблей» с перспективой дальнейшего захвата Стамбула.
Другими словами, он предложил им пробиться на кораблях через хорошо защищенный и
заминированный пролив в Мраморное море и взять город.
106

Пролив Дарданеллы протянулся на 65 км от Средиземного до Мраморного моря.


Чтобы защитить Стамбул от вторжения, османы и немцы сосредоточились на обороне
22-километрового отрезка от Средиземного моря до так называемой узкости Чанаккале,
где расстояние между европейским и азиатским берегами составляет менее 1500 метров.
При помощи немецких союзников османы усилили оборону этого стратегически важного
отрезка новыми артиллерийскими батареями. На берегах были установлены мощные
прожекторы, чтобы помешать ночным операциям. Металлические подводные сети
препятствовали проникновению вражеских субмарин, а плотные минные поля делали
пролив почти непроходимым для кораблей.
Адмирал Сэквилл Карден, командующий британскими военно-морскими силами в
Средиземном море, ответил Черчиллю 5 января. Он заявил, что, хотя преодолеть
османскую систему обороны будет непростой задачей, это вполне можно сделать при
условии «расширенной операции с большим количеством кораблей». Адмирал Карден
предложил четырехэтапный план форсирования пролива. Операция должна была
начаться с «разгрома внешних фортов», что позволило бы британским и французским
кораблям открыть устье пролива и обеспечить прикрытие минным тральщикам, пока те
будут расчищать путь от мин. Второй этап операции предусматривал «уничтожение
внутренних оборонительных сооружений до мыса Кепез», находящегося в шести кило-
метрах от входа в пролив. Взяв под свой контроль широкую часть пролива, можно было
приступить к прохождению наиболее опасного участка — узкости Чанаккале, где
находились основные минные заграждения, а береговые батареи стояли очень близко к
морским путям. На четвертом и заключительном этапе операции флот должен был
зачистить оставшиеся минные поля, уничтожить внутренние оборонительные
сооружения за узкостью Чанаккале и, преодолев оставшиеся 43 км пролива, войти в
Мраморное море. Карден считал, что эти амбициозные задачи можно выполнить в
течение нескольких недель при помощи одних только военно-морских сил. Тринадцатого
января 1915 года Черчилль представил план адмирала Кардена на утверждение Военного
совета3.
К тому моменту, когда Военный совет рассматривал план, русские уже разгромили
армию Энвера на Кавказском фронте и больше не нуждались в помощи британцев.
Однако перспектива крупной морской победы в Дарданеллах и оккупации османской
столицы уже завладела воображением Китченера. Поскольку ситуация на Западном
фронте окончательно зашла в тупик, многие считали, что решающая победа на Ближнем
Востоке позволит разом выиграть всю войну. Череда поражений османской армии в
период с ноября 1914 года по январь 1915 года — в Месопотамии, Адене,
Александреттском заливе и Сарыкамыше — убедила многих в Уайтхолле в том, что
османы находятся на грани краха и, если союзникам удастся форсировать проливы и
взять Стамбул, Османская империя окончательно выйдет из войны.
Хотя главным призом, безусловно, был Стамбул, ничуть не менее важным
стратегическим активом были проливы, соединяющие Средиземное и Черное моря.
Получив их, Британия и Франция обрели бы возможность перебрасывать войска и
вооружение через Черное море, чтобы поддерживать наступление русских на Германию
и Австрию с востока. В то же время это открыло бы путь для российского зерна из
Черного моря, позволив накормить британских и французских солдат на Западном
фронте. Признавая все риски, Китченер успокоил самых скептически настроенных
коллег в Военном совете тем, что в случае неудачи корабли могут просто развернуться и
уйти обратно в Средиземное море. Привлекательность этой операции усиливалась тем,
что она не требовала использования наземных сил.
В надежде на решающую победу, которая сможет приблизить конец войны, Военный
совет в тот же день, 13 января, утвердил план адмирала Кардена. Королевскому флоту
107

было приказано «подготовиться к морской экспедиции в феврале, целью которой


является обстрел и взятие Галлиполийского полуострова и дальнейший захват
Константинополя»4.
Приняв решение открыть новый фронт на Ближнем Востоке, британцы немедленно
известили об этом своих союзников по Антанте. Черчилль связался со своим
французским коллегой и проинформировал его о предстоящей операции в Дарданеллах.
Французское правительство полностью поддержало план и пообещало предоставить
эскадру для участия в ней под командованием британцев. Девятнадцатого января
Черчилль сообщил Великому князю Николаю Николаевичу, что вместо изначально
запланированной небольшой «демонстрации силы» Великобритания собирается
форсировать Дарданеллы и захватить Стамбул. Черчилль попросил русских о помощи —
о том, чтобы они одновременно с британцами и французами напали на османов в
Босфорском проливе со стороны Черного моря. Русские пообещали направить свой флот
в Босфор, как только союзные корабли войдут в Мраморное море.
Российская империя была кровно заинтересована в том, чтобы помочь союзникам в
этой военной кампании. Она давно лелеяла мечту воспользоваться общеевропейским
конфликтом для захвата Стамбула и проливов. И вот наконец-то такая возможность
представилась. Однако русские были озабочены тем, чтобы какое-либо другое
государство — особенно Греция — не опередило их, введя свои войска в Стамбул до
того, как они успеют застолбить его за собой. Поэтому, пообещав союзникам поддержать
совместное нападение на проливы, они потратили гораздо больше сил не на подготовку к
военной операции, а на дипломатическую работу, чтобы быть уверенными, что их
притязания на Константинополь будут удовлетворены5.
Таким образом, планирование Дарданелльской операции повлекло за собой
непредвиденные последствия: союзники начали загодя делить шкуру еще не убитого
османского медведя. В преддверии британо-французской атаки на Дарданеллы царское
правительство принялось настойчиво добиваться от своих союзников официального
признания его притязаний на османскую территорию. Четвертого марта 1915 года
министр иностранных дел России Сергей Сазонов написал послам Великобритании и
Франции, что Россия хочет прийти с союзниками к «согласию по вопросу
Константинополя и проливов» в соответствии с «исконными чаяниями России». Сазонов
четко обозначил территории, на которые претендовала Россия: город Стамбул;
европейское побережье Босфора, Мраморного моря и Дарданелл и османская Фракия до
линии Мидия–Энос (по которой была проложена граница Османской империи после ее
поражения в Первой Балканской войне в 1912 году). Это оставляло азиатское побережье
проливов и Мраморного моря, а также азиатскую половину Стамбула под властью
османов, но обеспечивало России господство над жизненно важными водными путями,
связывающими Черное и Средиземное моря.
Поскольку эти дерзкие требования русских не сильно противоречили британским и
французским интересам, Лондон и Париж проявили сговорчивость. Двенадцатого марта
Великобритания согласилась отдать России то, что она назвала «самым ценным трофеем
всей войны», оставив за собой право предъявить свои требования на османскую
территорию, когда настанет срок. Франция уже знала, что ей нужно из османских земель:
в обмен на признание российских притязаний на Константинополь и проливы она желала
получить Сирию (включая Палестину), Александреттский залив и Киликию
(прибрежную область вокруг города Адана на юго-востоке Турции). Эти
территориальные претензии и взятая Великобританией отсрочка были официально
оформлены рядом документов, которыми союзники обменялись между собой в период с
4 марта по 10 апреля 1915 года. Они получили название Англо-франко-русское
соглашение (или Константинопольское соглашение) и стали первым из нескольких
108

последующих планов раздела Османской империи — которая не собиралась сдаваться


так скоро, как ожидали ее враги6.
В конце января и начале февраля британцы и французы сосредоточили свои флоты в
Эгейском море неподалеку от пролива. По соглашению с правительством Греции они
«арендовали» Мудросскую гавань на спорном острове Лемнос, в 80 км от Дарданелл,
чтобы использовать ее как базу. Британцы также заняли мелкие острова Имброс и
Тенедос (острова Гѐкчеада и Бозджаада в современной Турции), оба в пределах
видимости турецкого побережья по обе стороны устья Дарданелл. Поскольку Османская
империя никогда не признавала греческих претензий на эти острова, захваченные в ходе
Первой Балканской войны, присутствие союзников у входа в Дарданеллы не нарушало
греческого нейтралитета (Греция вступила в войну на стороне держав Антанты только в
июне 1917 года).
Вскоре военные стратеги признали, что в помощь военно-морским маневрам в
Дарданеллах все-таки придется задействовать некоторое количество сухопутных войск.
По данным британской разведки, на Галлиполийском полуострове находилось около 40
000 османских солдат. Даже если эти солдаты отступили бы перед лицом массированной
военно-морской атаки, британцам и французам необходимо было взять под свой
контроль брошенные укрепления вдоль Дарданелл, чтобы обеспечить безопасность
пролива для прохода союзных кораблей. Им также требовалась оккупационная армия,
чтобы занять Стамбул, когда тот падет. Сложность заключалась в том, чтобы убедить
лорда Китченера перебросить часть пехоты с Западного фронта на Восток.
Однако зачарованный потенциальными выгодами Дарданелльской операции
для войны в целом, Китченер положительно отнесся к необходимости привлечения
армии. Он рассматривал это как временное «заимствование» пехотных подразделений
для краткосрочной кампании в Турции, после чего те снова вернутся на Западный фронт,
где, по мнению Китченера, они были нужнее всего. Тем не менее военный министр
призвал Черчилля полагаться в первую очередь на военно-морские силы. Все сухопутные
войска должны были оставаться в резерве, пока флот не форсирует пролив. Исходя из
этих соображений, в конце февраля Китченер приказал командующему британскими
силами в Египте направить 36 000 солдат АНЗАКа присоединиться к 10 000 солдат
Королевской военно-морской дивизии в Мудросе. Французы тоже начали собирать
сухопутные войска для Дарданелльской операции. Уже в первую неделю марта они
мобилизовали и отправили в пролив Восточный экспедиционный корпус, объединявший
европейские подразделения, колониальных солдат и иностранных легионеров — всего 18
000 человек.
По мере того как у входа в Дарданеллы скапливались десятки тысяч союзных солдат
и моряков, «демонстрация силы» все больше превращалась в полномасштабную военную
кампанию, которую державы Антанты не могли позволить себе проиграть. Аргумент
Китченера — что в случае неудачи британцы могут отступить без ущерба для своей
репутации, — стал несостоятелен. Открыв в феврале 1915 года огонь по внешним фортам
Дарданелл, британцы начали столь грандиозное шоу, что теперь едва ли могли просто
так дать задний ход.
К концу зимы 1915 году в глубоководной Мудросской гавани собралась
внушительная армада, готовая применить новейшие достижения военной техники на
Ближневосточном фронте. Британцы направили в Дарданеллы свой первый
гидроавианосец «Арк Ройял». Это было переоборудованное торговое судно с
установленными на нем двумя мощными паровыми кранами, которые поднимали
гидросамолеты из трюма через люк в палубе и спускали их на воду для взлета, а также
возвращали обратно в трюм после посадки. Шесть гидросамолетов «Арк Ройял» должны
были обеспечивать воздушную разведку, пока на островах Лемнос и Тенедос не будут
109

построены взлетно-посадочные полосы для тяжелых самолетов с большей дальностью


полета. Из 14 британских и четырех французских линкоров самым крупным и
современным был супердредноут «Королева Елизавета», введенный в эксплуатацию в
том же году. Его восемь 15-дюймовых пушек, способных стрелять снарядами весом в
одну тонну на расстояние 29 км, были самыми мощными орудиями в восточном
Средиземноморье. Меньшие по размеру дредноуты и более старые боевые корабли были
оборудованы 12-дюймовыми пушками — с чуть меньшей дальностью стрельбы, но тоже
очень мощными. Помимо этого в гавани собралось еще 70 кораблей, в том числе
крейсеры, эсминцы, подводные лодки, тральщики и торпедные катера. Совокупная
огневая мощь англо-французского флота составляла 274 средних и тяжелых орудия.
Операция началась 19 февраля 1915 года. Первой задачей союзного флота было
уничтожение внешних фортов на входе в Дарданеллы — вблизи Седдюльбахира на
европейской стороне и на мысе Кум-Кале на азиатском берегу — с их 19 устаревшими
орудиями. Современные британские дредноуты имели гораздо бо́льшую дальность
стрельбы, чем турецкие пушки. Они открыли огонь по фортам с моря, с расстояния 8–12
км, сами оставаясь в полной безопасности. После множества, как им показалось, прямых
попаданий по османским укреплениям, британские корабли подошли ближе к берегу,
чтобы оценить нанесенный ущерб. Только тогда османские артиллеристы открыли
ответный огонь, заставив британские корабли отступить на безопасное расстояние и
пересмотреть свою тактику.
Новость об обстреле пролива (хотя и неудачном) союзным флотом вызвала в
Стамбуле настоящую панику. Османское правительство и султанский двор
приготовились покинуть столицу и перебраться в анатолийский город Эскишехир,
находящийся на полпути между Стамбулом и Анкарой. Казначейство начало перемещать
свои золотые запасы на хранение в Анатолию. Реакция османов укрепила надежду
Лондона на то, что успешное форсирование пролива может спровоцировать в Стамбуле
политический кризис, который приведет к свержению младотурецкого правительства и
быстрой капитуляции Османской империи. В частности, Китченер с самого начала
рассчитывал на то, что успешная атака на Стамбул приведет именно к таким
последствиям7.
Из-за плохой погоды и сильного волнения на море продолжение боевых действий
было отложено на пять дней. А 25 февраля адмирал Карден возобновил обстрел
османских позиций с более близкого расстояния, тем самым сделав свои корабли
досягаемыми для вражеского огня. Линкор «Агамемнон» получил тяжелые повреждения,
но британо-французской эскадре удалось заставить замолчать османские пушки на
азиатской и европейской сторонах Дарданелл. Под шквальным огнем морской
артиллерии османские защитники оставили свои позиции. Когда подразделения
Королевской морской пехоты высадились на южной оконечности Галлиполийского
полуострова, они не встретили никакого сопротивления, беспрепятственно добрались до
фортов, разрушили все огневые точки и вернулись на корабли8.
Теперь корабли союзников могли войти в устье Дарданелл без опасения быть
обстрелянными из внешних фортов. Можно было переходить ко второму этапу
операции: тралению минных заграждений и уничтожению внутренних укреплений от
устья пролива до мыса Кепез. Если бы британцы действовали быстро, то Дарданеллы
были бы защищены относительно небольшим количеством османских сухопутных войск.
Однако ошибочные разведданные и плохая погода затормозили операцию и позволили
османам выиграть драгоценное время, чтобы укрепить свои позиции.
Сильные ветры и волнение на море на протяжении многих дней подряд, с конца
февраля до середины марта, мешали союзникам приступить к сложной работе по
тралению мин в проливе. Наконец-то погода позволила тральщикам начать работу.
110

Вместе с ними в пролив вошли британские и французские корабли, чтобы защитить их от


береговой артиллерии. Однако уничтожить стационарные береговые батареи, которыми
были буквально усыпаны внутренние берега Дарданелл, союзники так и не смогли.
Благодаря грамотному размещению пушки были почти незаметны — и недосягаемы — с
моря. Тяжелые снаряды союзных линкоров врезались в землю вокруг огневых точек,
засыпая пушки землей, но не повреждая их. Как только корабли отходили, турки и немцы
откапывали орудия, и береговые батареи были снова готовы к бою9.
Но, как бы ни были раздосадованы своим поединком со стационарными батареями
британцы и французы, самую большую опасность для них представляла новая
передвижная артиллерия, которую использовали в Дарданеллах немцы. «Эти
отвратительные пушки не дымятся, турки мгновенно перетаскивают их с места на место,
и никто понятия не имеет, как их можно обнаружить!» — жаловался один французский
морской офицер. Передвижные гаубицы стреляли из-за скал, поливая шрапнелью
незащищенные палубы кораблей и нанося тяжелые потери. Сообщалось, что одно прямое
попадание в ходе операции по разминированию унесло жизни 20 французских моряков
на крейсере «Аметист». Обнаружить эти передвижные пушки можно было только с
самолетов, но, прежде чем британские пилоты успевали передать на корабли
информацию о местоположении гаубиц, орудийные расчеты уже перемещали свои
орудия в другое место и в полной безопасности возобновляли смертоносный огонь по
вражеским кораблям10.
Между тем британские тральщики преуспели в обезвреживании мин не больше, чем
линкоры — в поиске передвижных батарей. По данным британской разведки, османы
установили минные заграждения от устья пролива до мыса Кепез. В действительности же
те благоразумно решили сосредоточить свои ограниченные запасы мин чуть дальше, в
самой узкой части пролива, сделав участок между мысом Кепез и узкостью у Чанаккале
практически непроходимым для вражеских кораблей. Из-за этих ошибочных
разведданных союзники потратили несколько недель на траление широкой части
Дарданелл, где мин не было вовсе. Один французский морской офицер высказал
подозрение, что немцы умышленно ввели союзников в заблуждение. «Несмотря на все
наши точные сведения (как я подозреваю, полученные от немцев) о местоположении,
количестве и плотности минных заграждений, мы не нашли ни одной мины, — в
раздражении записал он в своем дневнике. — Так какого дьявола мы делаем здесь с 25
февраля?!»11
За месяц операции союзный флот мало преуспел в борьбе с османскими батареями, да
и тральщики вернулись с пустыми руками. Уинстон Черчилль в Лондоне начал терять
терпение. «Если нельзя достичь успеха без потерь в кораблях и личном составе,
значимость результатов должна быть достаточно велика, чтобы оправдать такие потери,
— телеграфировал он адмиралу Кардену 11 марта. — Любое хорошо продуманное
действие, ведущее к достижению цели, даже если оное повлечет за собой прискорбные
потери, будем нами поддержано». В ответ на давление со стороны Черчилля 15 марта
адмирал Карден отдал приказ начать атаку на внутренние укрепления и форсировать
узкости. Однако 16 марта состояние здоровья Кардена резко ухудшилось, вероятно, под
влиянием стресса; он подал в отставку и отправился лечиться на Мальту.
Место командующего занял его заместитель вице-адмирал Джон Де Робек, который
приказал начать операцию утром 18 марта12.
111

Османская батарея на Галлиполийском полуострове


Артиллеристы разворачивали передвижную артиллерию за скалами, нанося британским
и французским кораблям тяжелый урон. Как в сердцах заметил один французский
морской офицер: «Эти отвратительные пушки не дают дыма, турки мгновенно
перетаскивают их с места на место, и никто понятия не имеет, как их можно
обнаружить!»
Ясным, спокойным утром 18 марта британо-французская эскадра вошла в пролив,
чтобы начать, как сказал один немецкий офицер, «величайшую в истории битву между
броненосцами и наземными батареями». В 11.00 шесть самых мощных британских
кораблей во главе с супердредноутом «Королева Елизавета», оказавшись в широкой
части пролива, открыли по османским укреплениям огонь «поистине ужасающей силы»,
как описал это один из очевидцев. «Орудия из фортов отвечали им довольно метко, хотя
казалось невероятным, что люди могут выжить в таких условиях внутри фортов и за их
пределами». Брошенные деревянные дома в Чанаккале и Килитбахире загорелись и
пылали весь день. На протяжении полутора часов обе стороны обменивались
выстрелами, но ни одной не удалось добиться решающего преимущества13.
В 12.30 в бой вступили четыре французских корабля. Они направились к мысу Кепез,
но в узком месте попали под шквальный перекрестный огонь береговых батарей,
передвижных гаубиц и орудий из крепостей, стоявших по обеим сторонам пролива. В
течение следующего часа тяжелый крейсер «Сюффрен» и эскадренный броненосец
«Буве» получили по несколько прямых попаданий, но упорно продолжали вести обстрел.
Через час ожесточенной канонады османы ослабили огонь, и французская эскадра
получила приказ отступить, чтобы ее заменили свежие британские корабли.
112

С этого момента у союзного флота все пошло наперекосяк. Когда «Буве» повернул
обратно, чтобы выйти из пролива, он попал в сильное течение и наткнулся на мину в
бухте Эренкѐй на азиатской стороне Дарданелл. Взрыв проделал огромную брешь в
корпусе, и корабль моментально начал крениться на правый борт — в мгновение ока
мачты оказались в горизонтальном положении, а морская вода, вскипая, заполнила
трубы. Буквально за две минуты «Буве» опрокинулся, и три его винта продолжали
вращаться в воздухе. Почти весь экипаж корабля, 724 человека, оказался заперты в
перевернутом корпусе и вместе с кораблем погрузились в морскую пучину. «Казалось,
никто, даже Бог, не в силах остановить гибельное погружение корабля, — записал в
своем дневнике один французский офицер. — Даже если я проживу еще 100 лет, мне
никогда не забыть того ужаса, который я испытал, наблюдая за гибелью "Буве"». Все
закончилось в считаные минуты. Из всего экипажа выжило всего 62 человека14.
Мины в заливе Эренкѐй стали для союзников неожиданностью. Понаблюдав за тем,
как на протяжении нескольких недель британские и французские тральщики
маневрировали по заливу в поисках мин, в ночь с 7 на 8 марта османы установили в устье
залива новое заграждение из 20 мин. Эти мины не были обнаружены ни тральщиками
союзников, ни воздушной разведкой. Поскольку на тот момент было неясно, что стало
причиной гибели «Буве» — прямое попадание артиллерийского снаряда, дрейфующая
мина или пущенная с берега торпеда, — в минную ловушку в заливе Эренкѐй угодило
еще несколько британских кораблей. Примерно в 16.00 на мине подорвался британский
линкор «Несгибаемый», который получил серьезные повреждения, и почти сразу же
после этого на мину наткнулся броненосец «Непобедимый», который полностью
лишился рулевого управления и был вынужден беспомощно дрейфовать по заливу. Ему
на помощь был направлен линкор «Океан», но и его постигла та же печальная участь.
Таким образом, одна жалкая линия из 20 мин уничтожила четыре линейных корабля
союзного флота.
113

Гибель «Непобедимого»
Одно заграждение из 20 мин, тайно установленное османами, уничтожило три линейных
корабля союзного флота — среди них броненосец «Непобедимый» — в ходе
драматического сражения в Дарданеллах 18 марта 1915 года. Союзным кораблям удалось
спасти бо́льшую часть экипажа «Непобедимого», прежде чем османские артиллеристы
пустили корабль ко дну.
Увидев, что один корабль затонул, а три других получили тяжелые повреждения,
османские артиллеристы принялись с удвоенным рвением обстреливать беспомощные
суда. Один меткий снаряд угодил в погреб боеприпасов на «Сюффрене», вызвав мощный
взрыв, от которого погибли 12 матросов. Экипаж успел затопить погреб, чтобы
предотвратить дальнейшие взрывы, однако корабль едва держался на плаву.
Эскадренный броненосец «Галуа» также сильно пострадал от артиллерийского огня и
начал набирать воду. Супердредноут «Королева Елизавета» получил пять прямых
попаданий. Как только подбитый «Несгибаемый» ушел из пролива, а выжившие
члены команды «Океана» и «Непобедимого» были спасены со своих вышедших их строя
судов, адмирал Де Робек поднял флаг, сигнализирующий об общем отступлении.
Одна османская батарея получила особое удовлетворение от участия в разгроме
англо-французского флота. Орудия с несчастного броненосца «Мессудие»,
торпедированного британской подлодкой в декабре 1914 года, были спасены со дна
пролива и установлены на импровизированной фортификации, названной в честь
затонувшего корабля. Выжившие корабельные орудийные расчеты, собравшиеся на
батарее «Мессудие», яростно обстреливали вражеские корабли, пока у них не кончились
боеприпасы. Капитан Шефик, артиллерийский офицер с «Мессудие», вспоминал, с какой
великой радостью он наблюдал за поражением англо-британского флота. «Битва была
выиграна, — ликовал он. — Мы отомстили за гибель нашего корабля!» Турецкие
артиллеристы продолжали стрелять по дрейфующему «Океану» и «Несгибаемому», пока
те не погрузились в морскую пучину, присоединившись к «Буве» (и «Мессудие»)15.
Когда последний корабль союзников покинул Дарданеллы, обороняющиеся едва ли
могли в полной мере оценить масштабы и значимость того, что они совершили. По сути,
это была первая победа османов в мировой войне. Ликующие орудийные расчеты
забирались на брустверы своих батарей и кричали традиционное турецкое
приветствие: «Padişahım Çok Yaşa!» («Да здравствует наш султан!»). Однако реакция в
Стамбуле и других городах Османской империи была весьма сдержанной. Американский
посол в Стамбуле рассказывал, что полиции приходилось ходить от дома к дому и
призывать горожан вывешивать флаги в честь победы. Не было ни парадов, ни
спонтанных демонстраций.
Молодой турецкий лейтенант Хаккы Суната узнал о победе в Дарданеллах, когда
сидел в кофейне и писал письма своим друзьям. Впоследствии он вспоминал: «На тот
момент мало что было известно об этом сражении, и никто не мог оценить масштабов
урона, который был нанесен врагу. Я думаю, что поначалу даже правительство не могло
понять всю значимость этого события, поэтому воздерживалось представлять его как
большую победу». Генеральный штаб сделал серию заявлений для стамбульской прессы,
отметив свирепость атаки противника и героизм османской армии, защитившей родину
от самого мощного флота в мире. Однако османы не верили, что все закончилось, и
ожидали, что корабли союзников вернутся на следующий день, чтобы возобновить
операцию16.
Британцы и французы, в свою очередь, были ошеломлены масштабами своего
поражения. Они потеряли три крупных корабля, три других были настолько сильно
повреждены, что фактически утратили боеспособность; более 1000 моряков погибли и
еще сотни получили ранения. Союзный флот сократился на треть за один только день
114

сражения, тогда как османским позициям не был нанесен сколь-нибудь существенный


урон. Хотя британцы и французы этого не знали, османы вышли из боя почти
невредимыми. Их внутренние артиллерийские батареи фактически не пострадали,
минные поля между мысом Кепез и узкостью у Чанаккале остались нетронутыми, а
потери не превышали 150 человек убитыми и ранеными. Поражение 18 марта положило
конец военно-морской операции в Дарданеллах и заставило союзников сосредоточиться
на плане наземной кампании17.
Чтобы оценить сложившуюся ситуацию, 19 марта в Лондоне собрался Военный
совет. После фиаско в Дарданеллах сэр Иэн Гамильтон, главнокомандующий
Средиземноморскими экспедиционными силами, убедил лорда Китченера в том, что
пролив нельзя взять силами одного только военно-морского флота. По его убеждению,
чтобы оккупировать Галлиполийский полуостров и заставить замолчать пушки, дав
возможность кораблям безопасно войти в пролив и дойти до Стамбула, необходима была
большая сухопутная армия. Не могло быть и речи о том, чтобы Британия отказалась от
наступления на залив после столь сокрушительного поражения. Однако Королевский
флот не мог больше позволить себе таких потерь. И хотя Китченер поначалу был
категорически против того, чтобы перебрасывать армию с Западного фронта на еще один
новый фронт, теперь он не видел альтернативы. «Вы знаете мою позицию, — сказал
Китченер Гамильтону. — Я считаю, что Дарданеллы нужно взять, и, если для этого
требуется большая военная операция на Галлиполийском полуострове, она должна быть
предпринята, чтобы довести дело до конца». На эту кампанию Китченер выделил 75 000
пехотинцев18.
Между тем Россия фактически бросила своих союзников в их стамбульской
кампании. Поскольку британские и французские корабли не смогли войти в Мраморное
море, царская армия не стала атаковать Босфор с севера. Помимо незначительных
демонстративных ударов по побережью Черного моря русские мало что сделали для
того, чтобы помочь союзникам в Дарданеллах. Правда, официальный британский
историк Галлиполийской компании великодушно отметил, что «страх перед высадкой
русских войск удерживал три турецкие дивизии на Босфоре почти до конца июня», тогда
как в противном случае эти войска могли быть отправлены на защиту Дарданелл19.
Британия и Франция дали себе всего месяц на подготовку к вторжению на
Галлиполийский полуостров. Этого времени было явно недостаточно, чтобы
распланировать и скоординировать то, что должно было стать самой масштабной
десантной операцией за всю историю. Но военные стратеги хорошо понимали, что чем
дольше они промедлят, тем лучше успеют подготовиться османы и их немецкие
союзники. Из-за неудачной военно-морской операции они уже получили месяц форы,
чтобы укрепить свои позиции на полуострове. Британские стратеги должны были за
четыре недели разработать план наступления, который позволил бы сокрушить самую
надежную систему обороны, какую их враги успели бы создать за тот же срок.
Перед союзниками стояла сложнейшая задача. Планирование и логистика совместной
военно-морской и наземной операции были невероятно трудным делом. Требовалось
найти огромное количество транспортных судов, чтобы перебросить войска,
передвижную артиллерию, боеприпасы, вьючных животных, запасы продовольствия и
воды к месту операции. Высадка десанта по побережье требовала большого количества
десантных кораблей и лихтеров. Британские офицеры рыскали по средиземноморским
портам, скупая все доступные малые суда и щедро платя за них наличными. (Разумеется,
активная скупка плавсредств не осталась незамеченной для османской и немецкой
разведки, подтвердив имевшиеся у них сведения о готовящейся десантной операции.)
Необходимо было построить и доставить к месту десантирования пирсы и понтоны, а
военные инженеры должны были научиться монтировать эти причальные сооружения в
115

самых неблагоприятных условиях. Также нужно было подготовить медицинский


персонал и передвижные медсанчасти для приема раненых, а также госпитальные суда,
чтобы транспортировать тяжелораненых в медицинские центры на Мальте и в
Александрии. Короче говоря, перечень подготовительных мер, каждая из которых была
исключительно важна, казался бесконечным.
Планирование осложнялось многообразием сил вторжения. Галлиполийская операция
стала самым глобальным сражением Первой мировой войны. Средиземноморские
экспедиционные силы насчитывали около 75 000 солдат буквально со всего света.
Помимо британских подразделений — валлийцев, ирландцев, шотландцев и англичан —
там были австралийцы и новозеландцы (с подразделениями пакеха и маори), гуркхи и
сикхи, французы, иностранные легионеры со всего света и колониальные войска со всей
Африки — из Сенегала, Гвинеи, Судана и Магриба. Солдаты, которые едва могли
общаться между собой, должны были слаженно координировать свои действия в этой
сложнейшей операции. Без четкого плана сражения, прописывающего действия каждого
подразделения, экспедиция рисковала превратиться в Вавилонское столпотворение20.
Задача османских защитников была проще, чем у их врагов, но ставки для них были
очень высоки. Они справедливо рассматривали оборону Галлиполийского полуострова
как битву за выживание своей империи. Энвер-паша, вернувшийся в Стамбул после
полного разгрома Третьей армии на Кавказе, как никто другой понимал, что османы не
могут позволить себе еще одного поражения. Чтобы победить такого мощного врага,
требовалась высочайшая степень организации и четкая коммуникация между всеми
подразделениями, рассредоточенными по обширной территории на азиатской и
европейской сторонах пролива. В последнюю неделю марта 1915 года Энвер принял
решение реорганизовать отдельные подразделения в Дарданеллах в единую — Пятую —
армию. Несмотря на прошлые разногласия с главой германской военной миссии в
Османской империи, Энвер проглотил свою гордость и назначил Отто Лимана фон
Сандерса командующим новой Пятой армией, на которую и была возложена задача по
обороне Дарданелл. Лиман немедленно отправился в город Галлиполи, где разместил
свою штаб-квартиру. «Британцы дали мне четыре недели перед началом своей большой
десантной операции, — позже писал Лиман в своих мемуарах. — Этого времени было
достаточно только для того, чтобы принять лишь самые необходимые меры»21.
Пятая турецкая армия насчитывала около 50 000 человек, что составляло всего две
трети от войск союзников. Но оборона побережья от высадки десанта всегда требует
меньше людей, чем захват, — если она организована грамотно и люди размещены в
правильных местах. Задачей Лимана было попытаться предугадать планы британцев и
сосредоточить свои войска на тех участках, где высадка десанта была наиболее вероятна.
Он развернул две дивизии (примерно по 10 000 человек в каждой) на азиатском берегу
Дарданелл, а остальные три сосредоточил на Галлиполийском полуострове, который
протянулся на целых 96 км и имел множество уязвимых мест.
После тщательного размышления Лиман и его турецкие офицеры выделили на
полуострове три зоны, наиболее слабые с точки зрения противника: мыс Геллес, мыс
Арибурну и Булаир. Южная оконечность полуострова вокруг мыса Геллес была удобным
местом для высадки десанта, поскольку союзные корабли могли вести обстрел побережья
с трех сторон сразу. Побережье к северу от мыса Арибурну (впоследствии получившее
название бухты Анзак) также было хорошей точкой для десантирования, находившейся
всего в 8 км от Дарданелл. Если бы союзникам удалось захватить линию от Арибурну до
города Майдос (современный Эджеабат), расположенный на берегу пролива, они
отрезали бы южную часть полуострова и османские войска оказались бы в ловушке.
Однако самым уязвимым местом, по убеждению Лимана, был Булаирский перешеек в
северной части, где ширина полуострова составляла всего 3 км. Успешная высадка в
116

Булаире позволила бы союзникам отрезать весь полуостров и занять позиции, которые


обеспечили бы им доминирование в Мраморном море и дали возможность перерезать
жизненно важные морские пути снабжения и сообщения с Пятой турецкой армией в
проливе. Оценив все риски, Лиман решил разместить по одной дивизии в каждой из трех
уязвимых точек — на мысе Геллес, на мысе Арибурну и в районе Булаирского
перешейка.
Османские войска принялись поспешно рыть оборонительные траншеи и
перегораживать подходы к побережью затопленными проволочными сетями, чтобы
помешать высадке десанта. Поскольку британские самолеты не переставали кружить над
полуостровом и направлять огонь кораблей союзников в те места, где велись работы или
наблюдалось скопление османских войск, турки были вынуждены вести бо́льшую часть
оборонительных работ в ночное время. К середине апреля защитники вырыли километры
траншей с замаскированными пулеметными огневыми точками и артиллерийскими
батареями, направленными в сторону моря. Работы продолжались вплоть до самого
вторжения, которое, судя по массовому скоплению кораблей и солдат в Мудросской
гавани, должно было начаться со дня на день.
После скучной лагерной жизни в Египте большинство солдат АНЗАКа с радостью
погрузились на корабли, чтобы отправиться на Галлиполи. Единственные, кто сделал это
с сожалением, были кавалеристы, вынужденные оставить своих лошадей в Египте.
Полуостров с его скалистым побережьем и гористой местностью совершенно не
подходил для кавалерийских атак.
Солдаты писали домой письма, полные предвкушения боевой славы. Капрал Мостин
Прайс Джонс из новозеландского Кентерберийского батальона в письме к матери с
восхищением описывал увиденное им в Мудросской гавани, куда их транспортный
корабль вошел 16 апреля 1915 года: «Перед нами были десятки транспортных судов,
перевозящих британские, французские, австралийские и новозеландские войска, которые
рвались в бой. Еще мы увидели сотни крейсеров, дредноутов, супердредноутов,
подводных лодок, эсминцев и торпедных катеров. Это было потрясающее зрелище».
Демонстрация военной мощи вызвала у капрала чувство гордости и уверенности в
победе. «Это позволяет осознать всю великую мощь НАШЕЙ Империи, а мысль о том,
что ты являешься частью (пусть даже небольшой) этого священного и огромного
братства людей вызывает глубочайшее волнение и невероятную гордость». Джонс и его
товарищи были уверены, что их ожидает величайшее приключение в их жизни22.
Командование Средиземноморскими экспедиционными силами старательно пыталось
представить приближающуюся битву как рискованное, но увлекательное предприятие. В
ночь перед высадкой командующий экспедиционным корпусом сэр Иэн Гамильтон
обратился с воззванием к «солдатам Франции и Королевства», в котором назвал
предстоящую операцию «самым невиданным приключением современной войны». Эта
бравада была призвана вселить мужество в солдат накануне битвы. Однако в не меньшей
степени она отражала иллюзии военачальников, которые зачастую были столь же
неопытны в ведении «современной войны», как и солдаты, которых они вели в бой.
Для турок же Галлиполийская операция была далеко не приключением. Это был
вопрос жизни и смерти. Чтобы укрепить решимость своих офицеров, командующий
османскими войсками в Арибурну полковник Мустафа Кемаль произнес свою
знаменитую речь: «Я не приказываю вам атаковать, я приказываю вам умереть! Пока мы
будем умирать, другие солдаты и командиры смогут прийти и встать на наши места».
Для десятков тысяч турецких солдат слова будущего Ататюрка оказались трагическим
пророчеством23.
Лунной ночью 25 апреля корабли союзников выдвинулись к своим позициям. Они
шли в полной тишине, с потушенными огнями, чтобы не выдать свое приближение.
117

Места высадки сохранялись в строжайшей тайне и были известны только командующим


союзными войсками. Расчет делался на то, чтобы застать противника врасплох,
сокрушить его оборону и закрепиться на плацдарме, позволив остальным силам
вторжения выгрузиться на берег в относительной безопасности.
Чтобы обмануть османов, британцы и французы запланировали ложные атаки с
южной и северной стороны от основной зоны боевых действий. Французы отправили
несколько кораблей в бухту Бешик на азиатском побережье южнее Дарданелл, где они
должны были сымитировать высадку крупных сил, чтобы отвлечь османские войска от
фактического места десантирования. Британцы невольно сыграли на страхах Лимана фон
Сандерса, организовав ложное нападение в северной части полуострова в районе
Булаира. Для защиты Булаирского перешейка Лиман выделил целую дивизию и лично
отправился на место наблюдать за британскими маневрами. Эти обманные операции
сделали свое дело: в отражении этих нападений были задействованы две османские
дивизии, которые иначе отправились бы к настоящим местам высадки.
Средиземноморские экспедиционные силы, участвовавшие в основной операции,
были разделены на три группы. Британцам предстояло высадиться на главном
направлении вокруг мыса Геллес на южной оконечности Галлиполийского полуострова.
Высадка должна была производиться одновременно в пяти разных точках в районе мыса.
Французы планировали захватить азиатское побережье Дарданелл вокруг Кум-Кале,
чтобы помешать османам обстреливать британские войска через пролив. Как только
британский десант закрепится на побережье, французы должны были покинуть
Кум-Кале, чтобы усилить десант союзников на мысе Геллес. Австралийцев и
новозеландцев направили в район мыса Арибурну, чтобы задержать османские
подкрепления и создать угрозу нападения на оборонительные силы Геллеса с тыла.
Атакуя в нескольких местах сразу, союзники надеялись сбить османов с толку, чтобы те
не знали, где сосредоточить свои силы. Кроме того, это позволило бы им за короткое
время высадить на побережье как можно больше людей, чтобы сокрушить османскую
оборону.
В предрассветные часы первая партия десанта спустилась на веревочных лестницах с
высоких палуб кораблей в шлюпки, на которых им предстояло добраться до берега.
Маленькие пароходы должны были отбуксировать связки из четырех шлюпок как можно
ближе к береговой линии, а последние 100 метров солдаты должны были преодолеть на
веслах. Солдаты, сидящие в десантных лодках, были как нельзя более уязвимы для
пулеметно-пушечного огня и шрапнели. Чтобы защитить их от обстрела с берега, в 4.30
британские и французские корабли подвергли прибрежную зону интенсивному обстрелу.
«Вокруг все грохотало, все было в дыму», — впоследствии написал один британский
морской офицер. Корабли вели обстрел до тех пор, пока десантные лодки не оказались в
800 метрах от берега24.
Для османских защитников, давно ожидавших вторжения, корабельная канонада
стала призывом к оружию. Турецкие офицеры засвистели в свои свистки и приказали
солдатам занять оборонительные позиции. Поскольку огонь кораблей был сосредоточен
на нескольких небольших участках побережья, которые они обстреливали одновременно
с двух-трех направлений, им удалось нанести серьезный ущерб османским позициям.
«Весь берег был покрыт густым черным дымом с сине-зеленоватым оттенком, —
вспоминал майор Махмуд Сабри. — Видимость была нулевая». По словам майора Сабри,
огонь корабельной артиллерии уничтожал огневые позиции, засыпал соединительные
траншеи и превращал «окопы, предназначенные для спасения жизни, в могилы».
Шрапнель «размером с яйцо» косила османских солдат, лежавших в своих окопах. Но
вместо того, чтобы вызвать панику, интенсивный обстрел, казалось, только укрепил
решимость османских защитников дать отпор врагу. «Видя вокруг себя мертвых и
118

лишившихся конечностей товарищей, наши солдаты не испытывали страха ни перед


шквальным огнем противника, ни перед его численным превосходством. Они ждали
момента, когда смогут пустить в дело свое оружие». Когда корабли прекратили огонь,
чтобы позволить десантным лодкам подойти к берегу, оставшиеся в живых османские
солдаты терпеливо выждали момент и вскинули ружья25.
Основной точкой высадки британского десанта было отлогое побережье между
старой крепостью Седдюльбахир и разрушенным маяком на мысе Геллес, так
называемый участок V. Королевская морская пехота уже успешно высаживалась здесь 25
февраля, чтобы уничтожить пушки, уцелевшие после корабельного обстрела внешних
фортов. Но после февраля османы постарались максимально укрепить систему обороны
на этом участке, имевшем форму естественного амфитеатра с видом на бухту.
Британские командиры ломали голову над тем, как доставить на берег достаточное
количество войск, чтобы преодолеть ожесточенное сопротивление, которое они ожидали
здесь встретить. В связках из четырех шлюпок умещалось по 120–130 человек, а
поскольку британцы имели в своем распоряжении всего шесть буксиров, они могли за
раз доставить на берег максимум 800 человек. Им нужно было найти способ
одновременно десантировать на берег как можно больше людей.
Имевшие классическое образование британские офицеры нашли решение у Гомера.
По легендам, подтвержденным археологическими раскопками, Троянская война
проходила у азиатского побережья Дарданелл. Капитан Королевского флота Эдвард
Анвин предложил использовать «своего рода Троянского коня — безобидный с виду
старый угольщик, до отказа заполненный солдатами», который мог подойти к берегу
вплотную. Мало того, что вид парохода, идущего к берегу на полной скорости, должен
был сбить османских защитников с толку, так к тому же переоборудованный углевоз мог
вместить в себя не меньше 2100 солдат. Встав на прибрежной отмели, судно стало бы
защищенной платформой для высадки десанта, а также могло быть использовано как
причал для других десантных лодок. Предложение немедленно утвердили, а для
выполнения этой задачи было решено использовать переоборудованный угольщик
«Ривер Клайд». Инженеры усилили его корпус, установили на полубаке за мешками с
песком крупнокалиберные пулеметы, чтобы прикрывать высадку войск, и прорезали по
бокам дополнительные отверстия, чтобы ускорить выгрузку десанта из грузовых
отсеков26.
Рано утром 25 апреля угольщик «Ривер Клайд» под командованием капитана Анвина
двинулся к берегу. Анвин видел, как вышедшие раньше них маломощные буксиры с
вереницами шлюпок борются с сильным течением пролива, пытаясь подойти к месту
высадки. Берег был по-прежнему окутан дымом от корабельного обстрела, и на нем
царила полная тишина. Рядом с Анвином на капитанском мостике стоял подполковник
Уильямс из Генерального штаба, который вел поминутный журнал. В 6.22 «Ривер
Клайд» встал на отмель в точно обозначенном месте. «Все тихо, — оптимистично
записал подполковник Уильямс. — Скорее всего, мы не встретим никакого
сопротивления». Но он поспешил. Три минуты спустя, когда буксиры приблизились к
берегу, османы открыли огонь. «Над нами словно разверзся ад», — записал Уильямс в
6.25. Он с ужасом увидел, как сильное течение пронесло мимо угольщика десантную
шлюпку — все солдаты и матросы в ней были мертвы. Из первых 800 человек лишь
единицам удалось добраться до берега и укрыться за первым рядом дюн27.
Майор Махмуд Сабри описал эту сцену глазами османских защитников:
«Враг подходил к берегу на судовых шлюпках. Когда они вошли в зону досягаемости,
наши солдаты открыли огонь. Море стало красным от крови врагов. Они стреляли из
пушек и пулеметов по тем местам, где видели вспышки наших винтовок, но им не
удавалось ослабить силу нашего огня.
119

В надежде спасти свои жизни некоторые вражеские солдаты прыгали из шлюпок в


воду. С борта корабля их командиры с помощью сигнальных флажков пытались показать
им, чтобы они укрылись за мысами, но и там не было спасения. Несмотря на бешеный
огонь из пушек и пулеметов, наши солдаты продолжали поражать свои цели, и море
поглощало мертвых одного за другим. Береговая линия была усеяна вражескими
трупами, которые издали были похожи на россыпь крупных бобов»28.
«Ривер Клайд», задуманный как троянский конь, превратился в легкую мишень.
Судно село на мель на слишком большой глубине для того, чтобы скрывавшиеся внутри
его корпуса 2100 солдат могли легко высадиться на берег. Используя несколько
лихтеров, которые угольщик тянул за собой, и буксир, экипаж соорудил понтонный мост,
по которому десант мог перебежать с корабля на мелководье. Чтобы соединить между
собой лихтеры и проложить по ним мостки, морякам пришлось бороться с сильнейшим
течением, выходящим из Дарданелл. Мичман с «Ривер Клайд» Г. Друри прыгнул в воду,
чтобы ускорить монтаж понтонного моста. Огонь с берега был настолько сильным, что,
когда Друри попытался помочь раненому солдату выбраться из воды, того буквально
разорвало пулями на куски на руках у мичмана. Невероятно, но отважному моряку
удалось выжить в этом сражении и не получить ни одного ранения. Между тем османы
начали пристреливать по сидящему на мели угольщику свои пушки. Два снаряда попало
в грузовой отсек номер четыре, унеся жизни нескольких человек. Турецкие снайперы
обстреливали иллюминаторы корабля, убивая тех, кто пытался посмотреть на сцену боя.
Но своего пика бойня достигла на понтонном мосту. Солдаты, столпившиеся на
узких, возвышающихся над морем мостках, были как на ладони, и османы уничтожили
две роты Мюнстерских и Дублинских фузилеров до того, как те успели добраться до
берега. «Я оставался на лихтерах и пытался ускорить продвижение людей на берег, но
турки поливали нас смертельным огнем, и через несколько минут первый лихтер был
усеян убитыми и ранеными», — рассказывал Друри. Как и Махмуд Сабри, Друри увидел,
как море окрасилось в красный цвет от крови, и был потрясен этим зрелищем. «Тех, кто
добирался до берега, ожидала ничуть не лучшая участь. Большинство из них были
сражены пулями тут же, у кромки воды».
Тысяча человек попыталась преодолеть понтонный «мост смерти», прежде
чем командиры решили прекратить самоубийственную высадку. Лишь горстке солдат
удалось добраться живыми до берега и укрыться за песчаными дюнами, где они стали
ждать наступления ночи. Вскоре мощное течение сместило плохо закрепленные лихтеры
и разрушило мост. Оставшиеся солдаты, укрывавшиеся в усиленном броней корпусе
угольщика, дожидались вечера, когда стрельба стихнет, чтобы восстановить мост и
продолжить операцию. Только вечером они рискнули перенести раненых с понтонного
моста на корабль29.
При высадке на участке W британские войска также понесли тяжелые потери. Почти
1000 английских солдат в тревоге сидели на скамьях шлюпок, приближавшихся к берегу
недалеко от разрушенного маяка, где еще не рассеялся дым от недавнего интенсивного
обстрела. На берегу их поджидал небольшой отряд хорошо окопавшихся османских
защитников — всего около 150 человек. Как вспоминал майор Хаворт из подразделения
Ланкаширских стрелков, когда десантные шлюпки подошли к берегу на расстояние
полусотни метров, «из-за прибрежных скал на нас обрушился шквал ружейного и
пулеметного огня». «Моряки мужественно продолжали грести, несмотря на то, что их
товарищи и солдаты гибли один за другим». Наконец, майор Хаворт приказал десанту
высаживаться на берег, чтобы избежать смертельного огня. Спрыгивая с лодок, солдаты
оказывались по грудь в воде. Многие из них были ранены турками и утонули под
тяжестью своего снаряжения (каждый солдат нес на себе по две сотни патронов и
провиант на три дня)30.
120

Достигнув участка W (впоследствии он получил название «место высадки


Ланкаширского десанта»), отряд Хаворта был пригвожден к земле шквальным огнем.
Один из сопровождавших его капитанов был смертельно ранен. Заметив, что огонь
ведется с одной из высот, Хаворт приказал своим людям взять ее штурмом. Пробираясь
вверх по крутому склону, майор видел, как вокруг него падали его солдаты, сраженные
пулями. Он сам едва не погиб, когда выскочивший на него турок выстрелил в него с
близкого расстояния: пуля снесла ему верхнюю часть правого уха. Хаворт успел
выхватить револьвер и застрелить нападавшего и продолжил подниматься в гору. «Как
только я добрался до траншеи, раздался мощный взрыв — подходы к окопам были
заминированы — и все мы скатились вниз, к подножию горы». Ошеломленный, Хаворт
собрал 40 оставшихся в живых солдат и укрылся с ними на берегу, где на протяжении
всего дня их обстреливали османские снайперы. Шесть человек были убиты, а сам
Хаворт — тяжело ранен в спину. Не в состоянии двигаться из-за полученного ранения,
он пролежал среди мертвых и раненых до наступления темноты, когда медики смогли
добраться до этого участка31.
На других участках в районе мыса Геллес высадка прошла сравнительно легко. В
бухте Морто десант наткнулся на горстку османских защитников и легко выбил их с их
позиций. На участке Х османы также не ожидали высадки десанта, поэтому оставили для
его охраны всего один взвод. Благодаря этому британцы захватили пляж с относительно
небольшими потерями.
Десантный отряд, высадившийся на участке Y, не обнаружил там ни одного
османского защитника. В течение 15 минут 2000 человек выгрузились на берег и
взобрались по крутому склону на плато. Однако, двинувшись на юг, чтобы соединиться с
другими десантными отрядами на мысе Геллес, они наткнулись на глубокий Овражистый
яр (Зигиндере). Британские стратеги пользовались неточными картами, на которых не
было указано это непреодолимое препятствие. В результате британский десант не только
не смог прийти на помощь товарищам, которые несли тяжелые потери на южной
оконечности полуострова, но и сам оказался в ловушке, когда турки внезапно
контратаковали его во второй половине дня. Отступать британцам было некуда, и они
всю ночь отражали яростные атаки турок, потеряв больше 700 человек. Лишь на
следующее утро они смогли эвакуироваться с участка Y.
В течение дня британский десант волна за волной высаживался на побережье, и в
конце концов османские войска удалось оттеснить от береговой линии, в том числе на
участках V и W, где сопротивление было наиболее ожесточенным. Когда опустилась
ночь, на эти участки прибыли свежие партии британских войск. Моряки «Ривер Клайда»
заново смонтировали понтонный мост, и с восьми вечера до половины двенадцатого
ночи остававшиеся на корабле солдаты десантировались на берег. Османские защитники
продолжали стрелять по берегу «снарядами, шрапнелью и прочими мерзкими вещами»,
но огонь заметно ослаб и «причинял мало вреда», как рассказывал мичман Друри,
наблюдавший за происходящим с борта «Ривер Клайда».
После целого дня тяжелейших боев османы с тревогой наблюдали за прибытием
свежих британских войск. Один из защитников участка V написал своему командиру
сообщение, в котором умолял срочно прислать подкрепление или разрешить
отступление. «Пришлите медиков, чтобы забрать моих раненых. Мой капитан, ради Бога,
пришлите мне подкрепление. Они высаживают на берег сотни новых людей». На участке
W за ночь британцам пришлось отразить две штыковые атаки османов, прежде чем те
отошли на свои оборонительные позиции32.
К рассвету понедельника 26 апреля британцы закрепились на четырех из пяти мест
высадки; уцелевшие солдаты были эвакуированы с участка Y и переброшены на другие
позиции. Таким образом, за первый день Галлиполийской операции британцы сумели
121

захватить плацдарм, хотя и заплатили за это поистине страшную цену. Ожесточенность


сопротивления османских войск стала для них неожиданностью, амбициозные планы за
один день достичь возвышенности Ачи-Баба (Эльчи Тепе) в 8 км от побережья рухнули.
И несмотря на все их попытки, несмотря на все войска и технику, переброшенные ими на
Галлиполийский полуостров в течение 1915 года, британцам так и не удалось добраться
до Ачи-Баба.
Что касается французских войск, то они высадились на побережье Кум-Кале
довольно спокойно, поначалу почти не встретив сопротивления. В 5.15 французский
флот открыл огонь по османским позициям вдоль побережья. Обстрел длился дольше,
чем планировалось, поскольку высадка десанта задержалась из-за сильного течения,
ставшего для французов неожиданностью (как и для британцев у мыса Геллес).
Французы обернули двухчасовую задержку себе на пользу, превратив Кум-Кале в руины
и заставив защитников отойти на восточный берег реки Мендерес. В 10.00, когда
сенегальские войска приблизились на шлюпках к берегу, по ним стрелял всего один
пулемет, и тот вскоре был подавлен корабельной артиллерией. В 11.15 французские
войска оккупировали город Кум-Кале, и теперь британский десант на Геллесе мог не
опасаться, что его обстреляют с этой стороны пролива33.
Высадка в Кум-Кале продолжались почти весь день. К 17.30 солдаты и артиллерия
были выгружены на берег. Французы укрепили свои позиции в Кум-Кале, чтобы
подготовиться к наступлению османских войск, которые скапливались в соседнем
городке Енишехир. С наступлением темноты османы предприняли первую из четырех
атак на французские позиции. Ночные штыковые атаки превращались в ожесточенные и
беспорядочные рукопашные схватки. Потери с обеих сторон росли. Хотя французы
смогли удержаться в Кум-Кале, они начали сомневаться в целесообразности атаки на
Енишехир. Захват азиатского побережья был временной операцией, и каждый солдат,
погибший в Кум-Кале, означал, что у французов будет меньше сил для переброски на
Галлиполийский полуостров, где они были нужнее всего.
Утром 26 апреля к французским позициям подошла группа из 80 безоружных солдат
османской армии — греков и армян — с белым флагом и сдалась в плен. Вскоре после
этого к французским укреплениям открыто приблизилась еще одна группа османских
солдат, хотя на этот раз они были вооружены винтовками с примкнутыми штыками.
Полагая, что солдаты намереваются сдаться, французы подпустили их вплотную к своим
позициям. Французский офицер капитан Рокель подошел к группе, чтобы провести
переговоры и убедить их сложить оружие. Больше капитана Рокеля никто не видел.
Османские солдаты воспользовались замешательством, чтобы проникнуть за линию
обороны и захватить несколько домов в оккупированном Кум-Кале. Другие вступили с
французами в рукопашную схватку и сумели завладеть двумя пулеметами. Когда о
случившемся стало известно командующему французскими войсками генералу Альберу
Амаду, тот приказал открыть огонь. Начался полный хаос — французы оказались под
обстрелом, который велся из домов, находившихся внутри их укрепленных позиций, и
им пришлось стрелять по кварталу, где были и французские, и османские солдаты. К
середине дня французам удалось выбить османов из Кум-Кале, подвергнув захваченные
дома интенсивному артобстрелу. Турецкий офицер и восемь солдат были расстреляны на
месте за совершенное ими, как предполагалось, убийство капитана Рокеля и вероломный
обман с использованием белого флага. Как бы там ни было, туркам удалось посеять в
рядах французов смятение, нанести им значительный урон и не позволить выйти за
пределы Кум-Кале34.
Поскольку потери французских войск продолжали расти, а британцы остро
нуждались в подкреплении на Геллесе, союзное командование приняло решение оставить
Кум-Кале. Под покровом темноты французские солдаты и техника вместе с 450
122

османскими военнопленными были погружены на корабли и покинули азиатский берег.


Утром 27 апреля они пересекли пролив и высадились на участке V, используя теперь уже
безопасную понтонную пристань у «Ривер Клайда». Французские войска расположились
на восточной стороне Галлиполийского полуострова, выходящей к Дарданеллам, а
британские сосредоточились слева от них, в западной части, у побережья Эгейского
моря. Таким образом они укрепили фронт, чтобы совместными силами сокрушить
мощную османскую линию обороны, преграждавшую путь к Ачи-Баба, возвышенности
на юге полуострова35.
Первая партия австралийских войск отправилась на побережье Арибурну на рассвете
25 апреля. Они должны были высадиться на длинном отлогом участке побережья,
протянувшемся на север от скалистого мыса Габа-Тепе. Однако при планировании
операции вновь не рассчитали силу течения у побережья Галлиполийского полуострова,
и паровые катера со связками из четырех десантных лодок отклонились от курса
примерно на 1,5 км на север. Экипажам буксиров было трудно сориентироваться на
незнакомом берегу в тусклом утреннем свете. В результате австралийские войска
высадились в небольшой бухте, которая впоследствии была названа бухтой Анзак. Они
обнаружили совершенно не тот ландшафт, что был на их картах, и от плато их отделяла
еще одна гряда холмов. Последствия этой ошибки войскам АНЗАКа пришлось
расхлебывать весь этот день.

Австралийские войска высаживаются в бухте Анзак ранним утром 25 апреля 1915


года
Солдаты, «набитые в лодки, как сардины в банке», были уязвимы для ружейного и
артиллерийского огня османов. Фотография сделана капралом А. Джойнером, который
уцелел в Галлиполийской операции, но погиб на Западном фронте в декабре 1916 года.
Османские часовые заметили приближавшиеся к берегу десантные шлюпки.
Журналист Чарльз Бин, сопровождавший австралийские войска, записал в своем
дневнике, что в 4.38 он услышал первый ружейный выстрел с берега — «за которым
последовал непрерывный оглушительный треск». Солдаты на шлюпках чувствовали себя
123

совершенно беззащитными. Австралиец из первой партии десанта позже вспоминал:


«Мы были набиты в лодки, как сардины в банке, а османы что есть мочи палили по нам с
высокой гряды холмов, окаймлявшей берег». Видя, как турецкие пули одна за другой
сражают их товарищей, солдаты спешили выбраться из шлюпок, чтобы найти укрытие на
берегу36.
Однако, когда первая группа выгрузилась на берег, весь тщательно разработанный
план начал проваливаться. Десантные шлюпки причалили не только не к тому участку
побережья, но и в неправильном порядке. Все подразделения перемешались, и солдаты
не могли найти своих командиров. В конце концов под интенсивным огнем противника
они сгруппировались вокруг ближайших офицеров, присоединили штыки и двинулись
штурмовать первую гряду холмов. Как впоследствии написал в письме домой один
австралийский пехотинец: «Наши парни громкими воплями приветствовали каждый
пройденный дюйм, что, как я думаю, напугало турок до смерти. Когда мы добрались до
вершины холма, они выпрыгнули из своих окопов и бросились бежать от нас, как от
чертей, а затем укрылись во второй линии траншей, которая располагалась примерно в
полумиле от первой». Быстрая и успешная штыковая атака вселила в австралийцев
ложное чувство уверенности, в то время как османы начали готовиться дать захватчикам
решительный отпор37.
Штаб Мустафы Кемаль-бея располагался в нескольких километрах от бухты Анзак.
Услышав о высадке десанта, он отправил туда кавалерийский эскадрон, чтобы провести
разведку и доложить о ситуации. В 6.30 вышестоящее командование приказало Кемалю
направить в бухту батальон (примерно тысячу человек). Однако, опираясь на сведения
своей разведки, Кемаль пришел к выводу, что успешно отразить вторжение такого
масштаба можно только силами целой дивизии (около 10 000 человек). Он приказал
Первому пехотному полку и конной батарее приготовиться к бою и лично направился к
месту высадки, чтобы возглавить контратаку38.
К 8.00 в бухте Анзак высадилось 8000 австралийских солдат. В 10.45 на берег
прибыли первые новозеландские подразделения. С самым сильным сопротивлением
десант столкнулся на северной и южной оконечностях участка, откуда хорошо
окопавшиеся османы поливали их смертоносной шрапнелью и пулеметным огнем. Одна
связка из четырех шлюпок, отнесенная течением к северной оконечности бухты, попала
под интенсивный пулеметный обстрел, в результате чего из 140 человек до берега
добрались всего 18. На высотах у мыса Габа-Тепе обосновалась османская батарея,
которая обрушивала град шрапнели на всех, кто десантировался на этом участке. Тем не
менее к полудню основным силам АНЗАКа удалось высадиться на берег и вытеснить
османских защитников с первой и второй гряды высот, окружавших бухту. По прибытии
на передовую Мустафа Кемаль встретил группу отступающих османских солдат, у
которых закончились боеприпасы. Он приказал им вставить в винтовки штыки и
удерживать свои позиции без патронов.
Мустафа Кемаль верно оценил уязвимость позиций противника. Хотя АНЗАКу
удалось высадить на берег большое количество солдат, им приходилось удерживать
«очень протяженную линию фронта, которая проходила по гряде холмов и была
перерезана множеством долин, в результате чего враг был слаб в каждой отдельно взятой
точке». Кроме того, Кемаль был уверен в боевом духе своих солдат. «Это не было
обычной атакой, — впоследствии вспоминал он. — Каждый солдат шел в бой, полный
решимости одолеть врага или умереть».
124

Мустафа Кемаль на Галлиполи


Во время Первой мировой войны он показал себя одним из лучших османских
полководцев, сражаясь в Чанаккале, Эдирне, на Кавказе, в Палестине и Сирии. Позже он
стал основателем и первым президентом Турецкой Республики.
Мощный ответный удар османов застал войска АНЗАКа врасплох. «За несколько
минут до полудня турки, получив большое подкрепление, начали отчаянную контратаку.
Их поддерживали пушки и пулеметы. Они задали нам такого жару, что выжившие
запомнят это на всю жизнь», — впоследствии написал в письме домой один
австралийский солдат. Когда прибыло новозеландское подкрепление, солдаты АНЗАКа
сумели окопаться и «всю ночь напролет вели бешеную перестрелку с турками».
Используя передвижную артиллерию, османы поливали австралийские и новозеландские
войска шрапнелью и пулеметным огнем, и те несли все более тяжелые потери39.
Новозеландский капрал Мостин Прайс Джонс в первый же день боев лишился всех
иллюзий относительно того, что война может быть увлекательным приключением.
Высадившись около 11 утра на берег, его подразделение двинулось по узкой долине с
крутыми склонами, поливаемое градом шрапнели. «Наши парни падали один за другим,
но мужественно продолжали идти вперед, пока наконец-то не достигли огневого
рубежа». Огромное количество погибших и раненых лишило Джонса присутствия духа.
«Вы не представляете, насколько это ужасно — видеть, как твои друзья и товарищи, с
которыми ты еще недавно шутил и смеялся, падают вокруг тебя с ужасными ранениями».
К концу дня из 256 человек в подразделении Джонсона осталось всего 86 — остальные
были убиты, ранены, пропали без вести или в лучшем случае отстали от своих взводов во
время высадки на побережье40.
К вечеру все больше солдат начали самовольно покидать передовую и возвращаться
на берег. Утром они оставили там свои тяжелые вещмешки, чтобы было проще
подниматься по крутым склонам и штурмовать османские позиции, но теперь после дня
ожесточенного сражения были измучены жаждой и голодом, и к тому же у них
кончались боеприпасы. Все больше изнуренных и деморализованных людей брело по
долинам в сторону моря, фактически превращаясь в дезертиров.
125

Османские защитники не преминули воспользоваться царившими в рядах АНЗАКа


путаницей и неразберихой, чтобы осуществить дерзкий план. Группа турок под видом
индийских солдат из Британских имперских сил пробралась к австралийским позициям.
Поскольку австралийцы действительно ожидали прибытия индийского подкрепления,
хитрость турок сработала даже лучше, чем они могли надеяться. По позициям мгновенно
пронеслась весть о прибытии индийского отряда, представители которого просят о
встрече с австралийским офицером. На встречу с «индийцами» отправился лейтенант
Элстон в сопровождении переводчика, однако те попросили пригласить офицера рангом
повыше, чтобы «обсудить все вопросы». К ним был послан капитан Макдональд, но
«прибывшие захотели поговорить с самим полковником». Когда полковник Поуп
подошел к месту, он увидел, что Элстон и Макдональд «разговаривали с шестью
солдатами, державшими в руках винтовки со штыками». Когда полковник приблизился к
группе, османские солдаты окружили австралийцев. Поупу удалось ускользнуть, но
Элстон, Макдональд и капрал были взяты в плен. Об этом подвиге уже на следующий
день написали все стамбульские газеты. Австралийский журналист Чарльз Бин был
поражен этой историей. «Оказывается, любой человек восточной внешности может пере-
одеться в индийскую одежду и затесаться в ряды наших войск — и никто из
австралийцев не опознает в нем врага»41.
К концу первого дня в районе Арибурну высадилось примерно 15 000 солдат
АНЗАКа. Они потеряли около 20% личного состава — 500 человек были убиты и еще
2500 ранены. После дня напряженных боев десант АНЗАКа сумел захватить плацдарм,
но не смог выполнить и половины поставленных задач, столкнувшись с ожесточенным
сопротивлением османских войск. Кроме того, поскольку в бой были брошены все силы,
у АНЗАКа не осталось свежих резервов. Когда с огневого рубежа в сторону берега
потянулись вереницы отбившихся от частей солдат, командиры сочли, что оставшимися
силами невозможно удерживать занятые позиции. Они опасались, что, если османы на
следующий день пойдут в контратаку, катастрофическое поражение будет неизбежно.
Оценив свои шансы, командиры решили запросить лодки, чтобы эвакуироваться с
Арибурну42.
В ночь с 25 на 26 апреля сэр Иэн Гамильтон, командующий Средиземноморскими
экспедиционными силами, встретился с командным составом, чтобы оценить ситуацию.
Союзникам, пусть и ценой больших потерь, удалось провести высадку и закрепиться на
полуострове. Несмотря на то, что за первые сутки ни один десантный отряд не смог
решить поставленные амбициозные задачи, Гамильтон считал, что теперь, когда союзные
солдаты находились на берегу, худшее было уже позади. Согласно всем докладам,
османы также понесли тяжелые потери и были вынуждены рассредоточить свои силы
одновременно по нескольким направлениям. Упорно защищая свои позиции, союзники
могли надеяться сломить боевой дух и сопротивление османских войск. В то же время
любая попытка эвакуировать десант возымела бы противоположный эффект. Турки
воспряли бы духом, а отступающие солдаты — в случае АНЗАКа погрузка на корабли
заняла бы два дня — были бы уязвимы для контратаки.
Поэтому Гамильтон решил отказать командирам АНЗАКа в просьбе об эвакуации
войск. «Вам ничего не остается, кроме как окопаться и держаться, — сообщил им
главнокомандующий. — Обратитесь лично к своим войскам и призовите их всеми
силами удерживать позиции». Чтобы усилить это послание, в постскриптуме Гамильтон
добавил: «Вы прошли через трудные испытания. Сейчас вам надо только окапываться,
окапываться и окапываться, пока не обеспечите свою безопасность». Чтобы
компенсировать отсутствие полевой артиллерии и дать австралийцам и новозеландцам
время консолидировать силы и укрепить свои позиции, Гамильтон приказал флоту
открыть огонь по османам. Утром 26 апреля, когда взошло солнце, страшная турецкая
126

контратака, которой так боялись командиры АНЗАКа, не состоялась. Обеим сторонам


нужно было время, чтобы приготовиться к продолжению битвы43.
С первого же дня наземной операции на Галлиполийском полуострове союзные силы
вторжения и османские защитники показали себя достойными противниками. Обе
стороны проявили необычайную стойкость и мужество в сражениях, которые стали
первым опытом боевых действий для большинства их участников. Но события утра 25
апреля положили начало военной операции, которая в последующие месяцы
ожесточенных боев потребовала от своих участников еще больше стойкости и мужества.
Военачальникам с той и другой стороны пришлось принимать непростые решения, чтобы
вести военную кампанию в проливе и на других фронтах. И если для союзников главным
приоритетом всегда оставался Западный фронт, то для османов защита Дарданелл была
залогом выживания их империи.
Но даже в такой ситуации османские военачальники не могли всецело
сосредоточиться на обороне пролива. Это было для них непозволительной роскошью.
Империя остро нуждалась в военных ресурсах на нескольких фронтах сразу — особенно
на Кавказе, где тесные связи между армянами и русскими создавали угрозу вторжения.
Для устранения этой угрозы младотурки прибегли к таким средствам, за которые их по
сей день обвиняют в преступлениях против человечности.

Уничтожение армян
К весне 1915 года османы столкнулись с вторжением сразу на трех рубежах своей
обширной империи. Британо-индийские силы в последние месяцы 1914 года захватили
Басру и прилегающие к Персидскому заливу территории на юге Ирака, создав серьезную
угрозу у южных ворот империи. На Кавказе османы потерпели сокрушительное
поражение от русских в ходе Сарыкамышской кампании Энвера в декабре 1914-го —
январе 1915 года. На западе британский и французский флот непрерывно атаковал
Дарданеллы, а союзной пехоте удалось захватить несколько плацдармов по обеим
сторонам пролива. Короче говоря, для паники, охватившей имперскую столицу в марте
1915 года, имелись все основания. Крах империи казался неизбежным.
С наступлением весны зимняя передышка, обеспечиваемая неблагоприятными
погодными условиями, подошла к концу. В Понтийских горах начали таять глубокие
снега. Зимние шторма в Эгейском море уступили место летним штилям. Враги
Османской империи заметно активизировались, и к апрелю 1915 года империя
столкнулась с самыми серьезными вызовами за всю историю своего существования.
Между тем младотурки располагали весьма ограниченными средствами, чтобы
противостоять этим угрозам. Им требовалось восстановить Третью армию, чтобы
защитить Кавказ от вторжения русских, а также обеспечить оборону Дарданелл, куда они
перебрасывали все свободные ресурсы. В результате у них почти не оставалось
регулярных войск, чтобы изгнать британцев из Месопотамии. Османы призвали
население к войне до победного конца, расширили призыв и использовали для усиления
регулярной пехоты полицейские и жандармские подразделения (жандармерией в
Османской империи называлась сельская конная полиция). Секретная служба Энвера
Тешкилят-и Махсуса мобилизовала курдов и бедуинские племена и выпустила
заключенных для службы в нерегулярных войсках. А когда весной 1915 года младотурки
объявили всех османских армян опасной «пятой колонной», для участия в их
уничтожении были привлечены даже рядовые граждане.
После поражения при Сарыкамыше ряды выживших солдат Третьей турецкой армии
продолжал косить невидимый враг — болезни. В период с октября 1914 года по май 1915
127

года 150 000 солдат и мирных жителей на северо-востоке Турции умерли от


инфекционных заболеваний (для сравнения: за всю Сарыкамышскую кампанию погибло
около 60 000 человек)1.
Солдаты страдали от множества инфекций. После нескольких недель пребывания в
экстремальных условиях их иммунная система была серьезно ослаблена, и они легко
заражались тифом и дизентерией от загрязненной воды и пищи. Немытые солдаты
буквально кишели вшами и блохами, переносившими тиф. Находясь на постое в городах
и селах Восточной Анатолии, они заражали гражданское население. Таким образом,
передаваясь от солдат к мирным жителям и обратно, в первые месяцы 1915 года эти
смертельные болезни достигли масштабов эпидемий.
Медицинская служба в Эрзуруме, которая едва справлялась с лечением раненых, не
была готова принять многотысячный поток больных. Поскольку местный военный
госпиталь был рассчитан всего на 900 коек, власти были вынуждены реквизировать в
Эрзуруме все школы, мечети и правительственные здания. Ежедневно
госпитализировалось до тысячи новых пациентов, так что в разгар эпидемии общее
количество больных в Эрзуруме превышало 15 000 человек. Запасы продовольствия и
медикаментов быстро заканчивались, усугубляя страдания больных и раненых. Иногда
пациенты были вынуждены по два-три дня обходиться без еды. Солдаты в больницах
буквально умирали от голода. Кроме того, у властей не было заготовлено достаточно
дров для обогрева этих импровизированных медицинских учреждений в разгар зимних
холодов. Трудные условия усугубляли состояние больных и раненых, приводя к
беспрецедентно высокому уровню смертности2.
Американская миссионерская школа в Эрзуруме была переоборудована в больницу
на 400 коек, которая, по мнению медицинского миссионера доктора Эдварда Кейса,
больше способствовала распространению болезней, чем их лечению. Пациенты лежали
вплотную друг к другу на соломенных тюфяках прямо на полу; в школе не было
отдельных помещений, чтобы изолировать заразных больных. В отсутствии
дезинфицирующих средств и каких-либо санитарных мер госпитали сами быстро
превращались в рассадники болезней. По сообщению доктора Кейса, в период с декабря
1914 года по январь 1915 года в госпиталях Эрзурума скончалось 60 000 человек
(гражданских лиц и солдат) — что фактически равнялось населению самого Эрзурума до
начала войны. И такая ситуация наблюдалась не только в Эрзуруме. По оценкам
американского консула в Трабзоне, зимой 1914/15 года в городе скончалось от тифа от
5000 до 6000 солдат и гражданских лиц, а, по сообщению местных врачей, уровень
смертности в разгар эпидемии достигал 80 процентов3.
Медицинские работники в подобных условиях подвергались ничуть не меньшей
опасности, чем пациенты. По словам доктора Кейса, в какой-то момент в
«инфекционную больницу» в Эрзуруме были госпитализированы без малого 40 врачей,
«почти все они были больны тифом, и больше половины из них умерли от болезни».
После двух месяцев самоотверженной работы в этих смертоносных условиях доктор
Кейс сам заразился тифом, но ему удалось выздороветь. Ему повезло больше, чем
многим его коллегам: по сообщению консула США в Трабзоне, более 300 врачей и
медработников умерли на северо-востоке Турции в период между октябрем 1914 года и
маем 1915 года. А поскольку смерть безжалостно выкашивала медицинский персонал,
лечить раненых и больных и облегчать их страдания зачастую было попросту некому, и
это еще больше повышало уровень смертности.
Забота о мертвых тяжким бременем ложилась на живых. Доктор Кейс описывал
ужасные картины, увиденные им зимой 1915 года в Эрзуруме: «Мертвых было так много,
что их запретили хоронить днем. Ночью их перевозили голыми на обозах и сваливали в
траншеи. Однажды я видел большую яму, которая наполовину была заполнена мертвыми
128

телами. Те лежали, как мусор, одной кучей, из которой торчали головы, руки, ноги и
даже внутренние органы. Это было жуткое зрелище». Кейс видел, как подчас в братские
могилы сбрасывали еще живых людей. Перед лицом всепоглощающей смерти живые
теряли чувство сострадания4.
Уже известный нам медбрат Али Риза Ети в разгар эпидемии был переведен в
военный госпиталь в Эрзуруме. Он был назначен главным санитаром карантинного
отделения, где его предшественник заболел тифом. Как писал Ети в своем дневнике, эта
работа была в высшей степени изнурительной и, учитывая постоянные контакты с
сотнями инфекционных больных, опасной. Он несколько раз пытался добиться перевода
в другое место, но безуспешно, поскольку в госпиталь поступал непрерывный поток
больных и раненых. Ети искренне сочувствовал своим пациентам, простым солдатам, с
которыми он плечом к плечу воевал на Кавказском фронте, и в нем росло возмущение по
поводу страданий простых людей. В конце концов, он пришел к выводу, что в муках
турецкого народа были повинны армяне, и именно на них обратил весь свой гнев.
Еще во время пребывания на Сарыкамышском фронте капрал Ети начал испытывать
глубокое чувство враждебности по отношению к армянам. Он обвинял их в
предательстве, в том, что они перебегали на сторону русских и сообщали им о
расположении османских позиций. В своем дневнике он с нескрываемым
удовлетворением описывал эпизоды «случайной» гибели армянских солдат от рук их
турецких сослуживцев. Но только во время службы в госпитале Ети представилась
возможность воплотить переполнявшую его враждебность в конкретные действия.
Последней каплей, переполнившей чашу его ненависти к армянам, стала смерть
солдата из его родного города. Он рассказал Ети, что его эвакуировали с фронта, но
перевозивший раненых армянский санитар бросил его в придорожной канаве. Проведя
два дня на сильном морозе, солдат получил обморожение обеих рук и ног. В попытке
спасти ему жизнь медики в Эрзуруме ампутировали ему конечности, но на следующий
день солдат скончался. «Только представьте, каким ничтожеством нужно быть, чтобы
бросить раненого человека в канаве! — с гневом писал Ети. — Разве после этой войны
мы сможем оставаться братьями и согражданами с этим народом? Я говорю — нет! Я
хочу отомстить. Мне не составит труда дать яд трем-четырем армянам в нашем
госпитале»5.
Несмотря на эти слова, в своей личной кампании против армян капрал Ети не стал
прибегать к убийствам, ограничившись проявлениями жестокости. В январе 1915 года он
воспользовался своим положением главного санитара, чтобы уволить всех армянских
работников. «Я отправил троих армян, из Вана и Диярбакыра, в руки сельских маро-
деров, которые их ограбили и раздели [обычно эти бандиты убивали своих жертв]. Пусть
они почувствуют вкус турецкой мести», — злорадствовал Ети в своем дневнике. Кроме
того, он уволил четырех армянских женщин, заменив их турчанками. «Армянским
санитарам я стараюсь поручать самую опасную работу», — с мрачным удовлетворением
добавлял он6.
Хотя он никогда не писал о том, что лично убил хотя бы одного армянина, Али Риза
откровенно желал армянам смерти. И он был далеко не одинок в своих чувствах.
Поражение при Сарыкамыше и эпидемии инфекционных заболеваний сделали
Османскую империю как нельзя более уязвимой на Восточном фронте. Приверженность
некоторых армян к русским в глазах многих турок бросала тень на все армянское
население. И младотурецкое правительство начало искать радикальные способы решения
«армянской проблемы».
За свое недолгое пребывание у власти младотуркам уже довелось проводить
массовые депортации. Территориальные потери в ходе Балканских войн вынудили
тысячи мусульман искать убежище в османских землях. Чтобы разрешить возникший
129

гуманитарный кризис, османские власти освободили земли для балканских беженцев,


депортировав тысячи османских христиан в Грецию. Специальный правительственный
комитет контролировал перераспределение домов, земель и мастерских
депортированных христиан среди балканских беженцев-мусульман. Такие «обмены
населением» регулировались официальными соглашениями между Портой и
Балканскими государствами — представляя собой, по сути, этнические чистки с
соблюдением всех международных формальностей7.
Депортация этнических греков из Османской империи служила нескольким целям.
Она не только освободила жилье и рабочие места для мусульманских беженцев с Балкан,
но и позволила османам избавиться от нескольких тысяч граждан, в чьем
верноподданичестве можно было сомневаться. В первой половине 1914 года
усиливающаяся напряженность вокруг островов в Эгейском море угрожала перерасти в
новую войну между Грецией и Османской империей, что поставило бы османских греков
в неоднозначное и опасное положение. Договоренности об обмене населением,
заключенные после Балканских войн, стали для турок хорошим официальным
предлогом, чтобы кардинально разрешить «греческую проблему».
То, что началось как управляемый обмен населением приграничных районов между
враждующими сторонами, превратилось в систематическое изгнание этнических греков
из османских земель. Хотя точных цифр нет, предположительно перед Первой
мировой войной и в ходе нее было насильно переселено несколько сотен тысяч
греков-христиан. В удаленных от границы районах власти для достижения своих целей
прибегали к насилию и запугиванию. Так, в Западной Анатолии, находящейся вдали от
неспокойных Балкан, греки наотрез отказались покидать насиженные места. Жандармы
начали угрожать местному населению, избивали мужчин, грозили похищением женщин
и даже убивали тех, кто оказывал наиболее активное сопротивление. Иностранные
консулы были потрясены насилием против мирного христианского населения, сообщая о
десятках убитых жителей некоторых деревень. Но несмотря на все это, изгнание
османских греков сопровождалось относительно низким уровнем насилия, поскольку
имелось государство, куда их можно было депортировать.
Ситуация с османскими армянами была совсем иной. Они населяли почти все
регионы Османской империи, но сконцентрированы были в трех, оказавшихся во время
Первой мировой войны ключевыми для безопасности государства. Значительное по
численности армянское население проживало в Стамбуле, находившемся под
непосредственной угрозой вторжения союзных войск. Армян — жителей Киликии,
примыкающей к Александреттскому заливу, турки подозревали в сговоре с флотом
Антанты. Небольшая часть армянских активистов из восточных провинций, перешедших
на сторону русских, подорвала доверие ко всем армянам. Младотурки считали, что те
представляли собой гораздо бо́льшую угрозу для Османской империи, чем греки,
принимая во внимание надежды части армянского населения на то, что победа держав
Антанты в войне позволит им создать независимое государство на османских землях.
Одним из первых шагов османского правительства после вступления в Первую
мировую войну стала отмена Русско-турецкого соглашения по армянским реформам,
подписанного в феврале 1914 года. Соглашение предусматривало реорганизацию шести
восточных османских провинций, граничивших с Россией, где проживала значительная
доля армянского населения, в две автономные административные единицы под
правлением иностранных губернаторов. Турецкое население воспротивилось этой
реформе, которую оно рассматривало как прелюдию к разделу исконно турецкой
Анатолии и созданию армянского государства под патронажем России на землях с
мусульманским большинством. Таким образом, 16 декабря 1914 года османские власти с
облегчением аннулировали соглашение, подписанное ими всего десять месяцев назад8.
130

После поражения в Сарыкамыше младотурки сочли, что «армянская проблема»


представляет собой прямую угрозу для существования империи, и принялись искать
радикальные способы ее разрешения. В феврале 1915 года доктор Бехаэддин Шакир,
один из руководителей организации Тешкилят-и Махсуса и член Центрального комитета
партии «Единение и прогресс», вернулся в Стамбул с Кавказского фронта. Вооруженный
отчетами и документами с места событий, Шакир встретился с влиятельным министром
внутренних дел Талаат-пашой и еще одним членом ЦК партии — доктором Мехмедом
Назимом. Шакир заявил о необходимости устранения «внутреннего врага» из-за «общего
оппозиционного настроя армян по отношению к Турции и того содействия, которое они
позволили себе оказать русской армии». Хотя эти встречи не стенографировались — те,
кто замышляет злодеяние, редко оставляют письменные улики, — из имеющихся
документов и воспоминаний современников следует, что именно эти трое младотурецких
лидеров приняли ключевые решении, инициировавшие уничтожение армянского
населения в Турции в феврале–марте 1915 года9.
Между тем армянская община Стамбула играла злодеям на руку, открыто выражая
свою поддержку держав Антанты в войне против Османской империи и Германии.
Священнослужитель армянской церкви Григорис Балакян в 1914 году изучал
теологию в Берлине. Когда в Европе разразилась война, он решил немедленно вернуться
в Стамбул, хотя жившие в Берлине армяне пытались отговорить его от этого шага.
«Многие советовали мне поехать на Кавказ и присоединиться к армянским
добровольческим отрядам, чтобы вместе с русской армией отвоевать турецкую
Армению», — вспоминал Балакян. Но он не хотел иметь ничего общего с армянскими
бригадами в России, которые он считал скорее угрозой, нежели поддержкой для
армянских общин на востоке Османской империи. Друзья в Берлине не понимали тревог
Балакяна. «Всецело поддавшись националистическим настроениям, они не хотели
упускать эту уникальную возможность исправить несправедливость, допущенную
турками в отношении армянского народа», — вспоминал Балакян10.

Григорис Балакян, 1913 год


Епископ армянской церкви Балакян был одним из 240 лидеров армянской общины,
арестованных в Стамбуле в ночь на 24 апреля 1915 года. Он пережил марши смерти и
рассказал историю геноцида армян в своей книге «Армянская Голгофа».
131

По прибытии в Стамбул он счел необходимым открыто заявить сотрудникам


иммиграционной службы о том, что он вернулся из Берлина и в этой войне всецело
находится на стороне Германии и Османской империи, поддерживая турецко-германский
союз. Один из иммиграционных чиновников, почувствовавший симпатию к армянскому
священнику после такого выражения лояльности, сказал ему следующее: «Господин,
посоветуйте вашим соотечественникам в Константинополе, чьи взгляды полностью
противоположны вашим, быть более сдержанными в своей любви к России. В своем
выражении родства и любви к России, Франции и Британии они доходят до крайностей…
Когда русские одерживают победу на фронте, армяне едва ли не устраивают празднества.
А когда русские терпят поражение, они не могут скрыть печали. Такая искренность
впоследствии может обернуться для них большими неприятностями». В течение
нескольких дней после прибытия Балакян смог лично убедиться в правоте слов
таможенника и был серьезно обеспокоен этим.
С началом атаки союзников на Дарданеллы стамбульские армяне не пытались скрыть
свою радость от предвкушения скорого освобождения от турецкого ига.
«Могущественный английский и французский флот уже находится в Дарданеллах.
Константинополь падет через несколько дней, — вспоминал Балакян. — Разве это не
повод для ликования?» Он с тревогой наблюдал за тем, как армяне каждый день
собирались на набережной в ожидании «величественных британских кораблей, которые
полным ходом идут к Босфору, разумеется, с целью спасти армян». По словам Балакяна,
его соотечественники считали, что «настал исторический час, когда вековые надежды и
чаяния народа сбудутся», и это приводило османских армян «в состояние небывалой
эйфории» в тот момент, когда турки столкнулись с серьезной угрозой существованию их
империи. Все это неминуемо должно было привести к взрыву насилия11.
Первые меры против армянского населения были приняты Талаат-пашой и его
соратниками в Киликии. Область вокруг Александретты была особенно уязвима для
нападения с моря, что наглядно продемонстрировал рейд британского крейсера «Дорис»,
который в декабре 1914 года обстрелял железнодорожные пути и подвижной состав в
деревне Дѐртьѐл и самой Александретте. Боевые корабли союзников продолжали
блокаду и обстрел Киликийского побережья и посылали на берег разведчиков. Местную
армянскую общину подозревали в том, что она оказывает помощь этим иностранным
агентам и снабжает их информацией о перемещениях османских войск в регионе.
Военный министр Энвер-паша следил за развитием событий с растущей тревогой. «Мы
можем надеяться только на то, что противник не узнает о нашей слабости в Киликии», —
признался он немецкому фельдмаршалу Паулю фон Гинденбургу. Не имея возможности
увеличить численность своей армии, Энвер и Талаат решили насильно переселить
ненадежную армянскую общину подальше от побережья12.
В феврале 1915 года турки начали депортацию армян из Дѐртьѐла и Александретты в
район Аданы. Как и в случае переселения греков, принудительно освобожденные
армянские дома и земли распределялись среди мусульманских беженцев. Эта депортация
сняла остро стоявший вопрос безопасности в Александреттском заливе. Однако турки
совершенно не позаботились о переселенных армянах, которые лишились всей своей
собственности и были вынуждены полагаться на своих единоверцев в Адане, чтобы
выжить. Подобное безразличие государства оживило в памяти армян воспоминания о
прошлых погромах, и армянские общины в Восточной Анатолии охватил страх13.
В ответ на первые депортации активисты городка Зейтун, отстоящего примерно на
100 км на северо-восток от Дѐртьѐла, решили поднять восстание против османских
властей. В середине февраля группа активистов отправилась в Тифлис, чтобы
договориться с русскими о поставке оружия и военной поддержке. Они утверждали, что
против османов готовы подняться ни много ни мало 15 000 армян. Многие все еще
132

пребывали в заблуждении, что массовое восстание может послужить толчком для


военной интервенции держав Антанты, которые не оставят армян в беде. Однако русские
не имели возможности снабдить их оружием, не говоря уже о том, чтобы отправить
войска в Киликию, находившуюся так далеко от их границ14.
В конце февраля встревоженные представители армянской знати из Зейтуна
предупредили османские власти о готовящемся восстании. Они надеялись, что это
проявление лояльности защитит их общину от насилия, однако своими разоблачениями
только спровоцировали репрессии, которых так опасались. В Зейтун были направлены
войска для проведения массовых арестов. Многим мужчинам пришлось покинуть свои
дома и присоединиться к группам армянских повстанцев и армейских дезертиров,
готовившихся противостоять властям.
Девятого марта группа вооруженных армян устроила засаду на отряд жандармерии в
предместьях Зейтуна. Они убили нескольких солдат (по разным сведениям, от шести до
пятнадцати) и захватили оружие и деньги. Это нападение стало поводом для тотальной
депортации армян из Зейтуна. Солдаты оцепили город и арестовали всех лидеров
местной общины. С апреля по июль все жители Зейтуна были высланы в город Конья в
Центральной Анатолии, а на их место пришли мусульманские переселенцы. Лишившись
всей своей собственности, армяне — более 7000 — оказались в Конье без крова и средств
к существованию. Около 1500 из них погибли от голода и болезней еще до того, как
началась вторая волна депортации в Сирию15.
Накануне высадки британских и французских войск в Дарданеллах в апреле 1915 года
Талаат-паша и его соратники переключили свое внимание с Киликии на Стамбул. Они
хотели заранее лишить армянскую общину политической и интеллектуальной верхушки,
чтобы в случае нападения союзников на столицу армяне не начали сотрудничать с
оккупантами. В ночь на 24 апреля полиция арестовала 240 видных армянских деятелей
— политиков, журналистов, лидеров армянских националистических партий и
священников. Все эти люди входили в черный список, составленный османскими
властями с помощью армянских коллаборационистов. Поскольку аресты производились
среди ночи, многие были доставлены в тюрьму прямо в пижамах.
Армянский епископ Григорис Балакян также был в числе арестованных той ночью.
Как и всех остальных, арест застал его врасплох. Полицейские посадили Балакяна в
«кроваво-красный автомобиль», ждавший на улице рядом с домом. Вместе с восемью
товарищами его перевезли на пароме из азиатской в европейскую часть Стамбула. «Ночь
пахла смертью; море штормило, а наши сердца были полны ужаса», — вспоминал он.
Балакяна и его товарищей поместили в центральную тюрьму, где уже находились другие
арестованные армяне. «Там были все знакомые лица — политические и общественные
лидеры, активисты и просто известные личности, не причастные ни к какой
политической деятельности и даже не сочувствующие ей». Всю ночь автобус доставлял
новые партии арестованных, которые «терзались душевными муками и страхом
неизвестности, желая хотя бы какой-то определенности». На следующий день
заключенные слышали далекую канонаду союзного флота, поддерживавшего высадку
войск на Галлиполийском полуострове, но не знали, что принесет им этот зловещий
грохот — освобождение или гибель16.
Арест политической и интеллектуальной элиты в Стамбуле в ночь на 24 апреля
положил начало систематическому уничтожению армянских общин в Анатолии.
Впоследствии эта дата была объявлена международным сообществом Днем памяти
жертв армянского геноцида. Но для османов война с армянами началась за четыре дня до
этого — с восстания в городе Ван в Восточной Анатолии17.
Расположенный на берегу большого озера город Ван был крупным по меркам того
времени торговым центром. Старый город, традиционно обнесенный крепостной стеной
133

с четырьмя воротами, стоял на скалистой возвышенности, поднимавшейся над


окружающей равниной на 200 метров. Скалу венчала древняя цитадель, построенная еще
Сулейманом Великолепным, а узкие и извилистые улочки города были застроены
двухэтажными домами вперемежку с мечетями, церквями и рынками. Ван был разделен
на армянские и мусульманские кварталы, а правительственные учреждения, полицейский
участок и жандармерия находились в юго-восточной части.
В XIX веке Ван вышел за пределы старого города и распространился на плодородные
земли к востоку от озера. Высокие глинобитные стены и ряды фруктовых деревьев
окружали роскошные дома нового района. Многие иностранные консульства, в том числе
британское, французское, иранское, итальянское и российское, а также католическая и
протестантская миссии разместили здесь свои резиденции. Это была удивительная для
провинциального городка, чье население, по данным одного французского демографа, в
1890-е годы насчитывало всего 30 000 душ, космополитическая смесь: 16 000 мусульман,
13 500 армян и 500 евреев. Жители гордились своим городом. Уроженец Вана Гурген
Маари в своем романе «Горящие сады» описывал родной город как «зеленовласую
сказочную красавицу… раскинувшуюся на берегу Ванского моря»18.
Армянская община в Ване и окружавших его деревнях была довольно
многочисленной и политически активной. Кроме того, провинция занимала
стратегически важное положение недалеко от границ с Ираном и Россией. Эти факторы
неизбежно превратили Ван в очаг острой напряженности между османским государством
и его армянскими гражданами.
В марте 1915 года губернатор Вана Джевдет-паша, убежденный иттихадист и к тому
же родственник Энвера, приказал жандармерии провести облавы в армянских деревнях в
окру́ге Вана, чтобы найти спрятанное оружие и арестовать всех подозреваемых в
подготовке восстания против империи. Эти облавы превратились в жестокие погромы. В
качестве следующего шага Джевдет-паша решил обезглавить местную армянскую
общину. Для этого он пригласил лидеров армянской националистической партии
«Дашнакцутюн» «на переговоры», где двое из них — Никогайос Микаэлян, больше
известный как Ишхан (по-армянски «князь»), и Аршак Врамян, член османского
парламента, — были схвачены и предположительно убиты. Третий лидер, Арам
Манукян, не доверял Джевдету и на встречу не явился. Узнав об исчезновении двоих
своих товарищей, Арам ушел в подполье и начал готовить армян Вана к восстанию,
чтобы предотвратить неминуемую расправу19.
Венесуэльский «солдат удачи» по имени Рафаэль де Ногалес вступил в ряды
османской армии больше из любви к приключениям, нежели из убеждений. Энвер-паша
познакомился с Ногалесом в Стамбуле, куда тот был направлен
немецким командованием в качестве военного советника, и предложил ему руководящий
пост в Третьей армии, недавно потерпевшей поражение при Сарыкамыше. Ногалес
прибыл в штаб Третьей армии в Эрзуруме в середине марта, однако обнаружил, что
местные офицеры куда больше озабочены сражением с тифом, нежели с русскими.
Рвущийся в бой венесуэлец добился перевода в жандармерию провинции Ван,
подразделения которой были единственными, кто вел активные боевые действия на
русском фронте. Так он оказался в зоне напряженного противостояния между турками и
армянами. Он прибыл в Ван как раз в тот день, когда армяне подняли восстание против
османских властей.
Двадцатого апреля Ногалес в сопровождении группы жандармов, объезжая
северо-западную оконечность озера Ван, наткнулся на участок дороги, «усеянный
изуродованными телами армян». Он увидел столбы дыма, поднимавшиеся из деревень на
южном берегу озера. «Тогда я понял, что жребий был брошен, — впоследствии написал в
своих мемуарах Ногалес. — Армянская "революция" началась»20.
134

На следующее утро он стал свидетелем жестокой резни в армянской части села


Адилджеваз на северном берегу озера Ван. Турецкие каратели вместе с курдами и
«прочим окрестным сбродом» врывались в армянские дома и магазины, убивали мужчин
и забирали имущество. Когда Ногалес, одетый в форму офицера османской армии,
подошел к одному османскому чиновнику и потребовал от него остановить бесчинства,
тот ответил, что «всего лишь выполняет приказ генерал-губернатора провинции
[Джевдет-паши]… уничтожить всех армянских мужчин от 12 лет и старше». Ногалес не
имел полномочий отменить этот губернаторский приказ, и ему не оставалось ничего
другого, кроме как покинуть место массовой резни, которая продолжалась еще полтора
часа21.
Из Адилджеваза Ногалес на моторном катере отправился на другой берег озера Ван и
с наступлением темноты добрался до села Эдремит на окраине Вана. «От горящих домов
над берегом поднималось алое зарево», — вспоминал он. В Эдремите шло ожесточенное
сражение, церкви и дома были объяты пламенем, в воздухе стоял запах горящей плоти, а
грохот выстрелов заглушал треск рушащихся домов. Ногалес провел в Эдремите всю
ночь, став свидетелем яростной перестрелки между курдскими и турецкими
нерегулярными формированиями и очень малочисленными группами армян.
В полдень Ногалес с сопровождением отправился из Эдремита в Ван. «По сторонам
дороги кружили орущие стаи черных грифов, которые соперничали с собаками за
разлагавшиеся трупы армян, валявшиеся буквально повсюду», — вспоминал он. Когда он
прибыл в Ван, восстание длилось уже два дня и старый город был захвачен армянскими
бунтовщиками. Стоявшая над старым городом цитадель осталась в руках османов, и с
этих высот турецкая артиллерия днем и ночью вела огонь по армянским позициям.
Поскольку Ногалес был артиллерийским офицером, с его прибытием эта задача была
поручена ему. Он расположил свой штаб в мечети на территории крепости, чтобы
использовать ее высокий минарет для корректировки огня.
На протяжении 21 дня Ногалес участвовал в османской кампании против ванских
армян. «Мало где еще мне доводилось видеть такие ожесточенные сражения, как во
время осады Вана, — впоследствии написал он. — Никто не давал никому пощады, и
никто ее не просил». Он был свидетелем зверств, которые совершались как турками, так
и армянами, и его мемуары об осаде Вана полны сочувствия и осуждения по отношению
к обеим сторонам.
Между тем русские войска медленно продвигались от персидской границы в
направлении к Вану, чтобы прийти на помощь армянам в осажденном городе. Восстание
армян значительно облегчило для русских оккупацию этой стратегически важной
территории Османской империи. Двенадцатого мая ввиду неминуемого приближения
русских войск Джевдет-паша издал указ об эвакуации всех мусульман из Вана.
Последние солдаты османской армии покинули крепость 17 мая. Армяне из долины
наконец-то смогли воссоединиться со своими товарищами в старом городе. Вместе они
сожгли мусульманские кварталы и все правительственные здания еще до прибытия
русской армии 19 мая22.
Заняв Ван, русские назначили его губернатором лидера дашнаков Арама Манукяна.
Манукян немедленно учредил в городе армянскую администрацию, полицию и народное
ополчение. По словам одного армянского историка, эти меры «способствовали
пробуждению армянского политического сознания и придали уверенности тем, кто
мечтал о свободной и независимой Армении под защитой русских» — короче говоря, они
привели именно к тому, чего так опасались османы23.
Однако турки не были готовы смириться с потерей Вана и упорно атаковали русские
и армянские позиции. В конце концов российские войска были вынуждены отступить, и
31 июля армянам было рекомендовано собрать вещи и покинуть свои дома. Примерно
135

100 000 армян ушли вместе с русскими — что впоследствии стало известно как «великое
отступление». Между тем сражения за Ван продолжались, и в течение лета 1915 года он
трижды переходил из рук в руки, пока осенью 1915 года русские войска не взяли его
окончательно. Но к тому моменту город был фактически превращен в руины, а в
Восточной Анатолии армянского населения почти не осталось.
Оказав содействие русским в оккупации Вана в обмен на право управлять
провинцией, армяне только укрепили младотурок в их подозрениях, что они являются
«пятой колонной» и представляют собой прямую угрозу для территориальной
целостности империи. Кроме того, тот факт, что восстание в Ване совпало по времени с
высадкой союзников на Галлиполийском полуострове, был воспринят младотурками как
доказательство того, что армяне и державы Антанты координировали свои действия. Как
писал Джемаль-паша в своих мемуарах: «На мой взгляд, это абсолютно неопровержимый
факт, что армяне подняли восстание в Восточной Анатолии по приказу британцев и
французов, когда те столкнулись с кризисом в Дарданелльской кампании». Хотя это
утверждение Джемаля не подкреплялось никакими доказательствами, младотурки были
убеждены в сговоре армян с державами Антанты. Поэтому после падения Вана
османские власти начали принимать меры по искоренению армянского населения не
только в шести провинциях Восточной Анатолии, но и в азиатской части Турции в
целом24.
Депортация армян проводилась совершенно открыто, в соответствии с
официальными указами правительства. Первого марта 1915 года младотурецкая
правящая верхушка досрочно отправила парламент на каникулы, тем самым развязав
руки министру внутренних дел Талаат-паше и его соратникам, которые могли теперь
принять любой закон без парламентских дебатов. Через неделю после вступления
русской армии в Ван, 26 мая 1915 года, Талаат представил в Совет министров «Закон о
депортации». Правительство быстро утвердило закон Талаата, который санкционировал
тотальное переселение армянского населения из шести провинций Восточной Анатолии
в неразглашаемые места вдали от русского фронта.
В конце мая Министерство внутренних дел издало указы для губернаторов
провинций и округов за подписью Талаата с требованием начать немедленную
депортацию всех армян. На центральных улицах городов и сел Восточной Анатолии
были вывешены объявления, в которых местная армянская община уведомлялась о том,
что в срок от трех до пяти дней должно начаться так называемое «временное пере-
селение». Армянам рекомендовалось не брать с собой все имущество, а оставить его на
хранение властям25.
Однако наряду с этими публично объявленными мерами по принудительному
переселению, младотурки распространили секретные приказы об организации массовых
убийств армянских переселенцев. Эти приказы об истреблении не были зафиксированы в
письменной форме, а передавались губернаторам устно либо самим их автором, членом
ЦК «Единения и прогресса» Бехаэддином Шакиром, либо другими
высокопоставленными членами партии. Любой губернатор, который осмеливался
просить письменного подтверждения приказа или другим образом выступал против
массового убийства безоружных мирных жителей, немедленно увольнялся или же сам
становился жертвой. Когда один глава округа в провинции Диярбакыр потребовал
письменного приказа о массовом истреблении армян в его округе, его отстранили от
должности, вызвали в Диярбакыр и в пути убили26.
Более сговорчивые губернаторы столкнулись с проблемой вербовки вооруженных
банд для убийства депортируемых. Им помогала тайная организация Энвера Тешкилят-и
Махсусе, которая вербовала преступников в тюрьмах, головорезов среди курдов,
имевших долгую историю вражды с армянами, и недавних мусульманских беженцев с
136

Балкан и российского Кавказа. В убийстве армянских переселенцев принимали участие


даже простые турецкие крестьяне. Одни шли на это ради того, чтобы забрать одежду,
деньги и драгоценности, которые армяне несли с собой, чтобы выжить на новом месте.
Другие убивали, потому что правительственные чиновники убедили их в том, что этим
они вносят свой вклад в священную войну османов против держав Антанты. Армянский
епископ Григорис Балакян рассказал о разговоре с турецким капитаном, который
утверждал, что «правительственные чиновники отправили жандармов по всем турецким
деревням в округе, чтобы призвать мусульманское население во имя джихада выполнить
свою священную религиозную обязанность», приняв участие в резне армян27.
Правда об этом «двойном подходе» — публичном указе о депортации и секретном
приказе об истреблении — всплыла на поверхность в послевоенных свидетельствах
правительственных чиновников. Вот показания одного из членов Совета министров
Османской империи, данные им в 1918 году: «Мне стали известны несколько
любопытных подробностей. Указ о депортации был издан министром внутренних дел
[Талаат-пашой] и разослан по провинциям по официальным каналам. После этого
Центральный комитет [«Единения и прогресса»] распространил по всем партийным
ячейкам свой собственный приказ, в котором предписывалось подготовить банды
головорезов и задействовать их для выполнения "второй задачи" — массовых
убийств»28.

Мехмед Талаат-паша в 1915 году


Один из членов младотурецкого триумвирата, который фактически управлял Османской
империей с 1913 года, сначала в качестве министра внутренних дел, а позже великого
визиря. Именно Талаат санкционировал меры, приведшие к геноциду армян.
По всей Анатолии депортация шла по стандартной схеме. По истечении трех-пяти
дней после вывешивания уведомлений о переселении отряды жандармов со штыками
выгоняли армян из их домов. Мальчиков от 12 лет и мужчин отделяли от женщин и
убивали. В небольших деревнях убийства зачастую происходили так, что женщины и
дети видели и слышали это, в крупных же городах мужчин уводили в отдаленные места,
подальше от глаз свидетелей, особенно иностранцев. После этого армянских женщин и
детей под вооруженным конвоем выводили из города. По словам выживших, зачастую
эти караваны подвергались массовым грабежам и убийствам, чему охрана нисколько не
препятствовала. Всех больных, немощных и стариков, которые не могли выдержать
тяжелый пеший переход и отставали от каравана, убивали. Конечным пунктом
137

назначения были выбраны города в пустынях Сирии и Ирака Дейр-эз-Зор (по-турецки


Дер Зор) и Мосул, путь к которым лежал через безжизненные пустынные земли.
Организаторы геноцида — Талаат и его советники Мехмед Назим и Бехаэддин Шакир
— поставили задачу полностью очистить от армян шесть восточных провинций и
добиться того, чтобы в любой части империи армяне составляли не более 10 процентов
населения. Таким образом, они никогда не смогли бы претендовать на независимую
государственность на османских землях. Однако, чтобы достичь такого соотношения
населения, требовалось уничтожить значительную часть османских армян — что и было
сделано посредством массовой резни и «маршей смерти» через пустыни29.
Армяне Эрзурума и Эрзинджана были в числе первых, кто подвергся депортации в
мае 1915 года. Через два месяца пешего перехода, преодолев 200 км пути, оставшиеся в
живых дошли до города Харпут. Американский консул встретился с депортированными
в организованном правительством пересыльном лагере. «Среди них было очень мало
мужчин, так как большинство из них были убиты по дороге, — сообщал консул Лесли
Дэвис. — Судя по всему, банды курдов специально поджидали караваны армян и
убивали мужчин… Почти все женщины были до крайности оборванными, грязными,
голодными и больными. Это было вовсе неудивительно, учитывая, что они находились в
пути почти два месяца, не имея возможности помыться и сменить одежду, ночуя под
открытым небом и голодая». Голодные женщины толпой бросались к охранникам,
приносившим им еду, но те отгоняли их ударами дубинок «достаточно сильными для
того, чтобы убить их». Отчаявшиеся матери просили американского консула забрать их
детей в надежде избавить их от дальнейших ужасов. «Продолжение этого марша
позволит избавиться от всех этих людей за сравнительно короткое время, — заметил
Дэвис. — В целом все это переселение представляется мне хорошо спланированной,
невиданных доселе масштабов акцией по уничтожению народа»30.
В июне Талаат распространил политику депортации «на всех армян без исключения»
во всех восточных вилайетах Анатолии. Города Эрзинджан, Сивас, Кайсери, Адана,
Диярбакыр и Алеппо стали перевалочными пунктами для депортированных армян,
направлявшихся в Дейр-эз-Зор, Мосул и Урфу. Каждый этап перехода был полон
мучений. «Эти дни были наполнены столь неслыханным ужасом, что разум отказывался
осознать его в полной мере, — вспоминал Григорис Балакян. — Те из нас, кто до сих пор
оставался жив, завидовали тем, кто уже заплатил свою неизбежную дань кровавых
страданий и смерти. Мы, выжившие, были живыми мучениками, каждый день по
несколько раз умирая и вновь возвращаясь к жизни»31.
Григорис Балакян твердо решил выжить, чтобы донести правду о страданиях и
уничтожении своего народа до будущих поколений. Арестованный в Стамбуле накануне
высадки союзных войск на Галлиполийском полуострове, Балакян вместе со 150 другими
видными деятелями стамбульской армянской общины был отправлен в город Чанкыры в
Центральной Анатолии, к северо-востоку от Анкары. Когда 21 июня Талаат издал указ о
всеобщей депортации армян, Балакян за огромную взятку в размере 1500 золотых монет
сумел договориться с местными чиновниками о том, что они оставят небольшую группу
армян в Чанкыры. Эти деньги позволили епископу и его товарищам получить
семимесячную отсрочку, избежав самых страшных месяцев геноцида. Но в феврале 1916
года их группу все же выслали в Дейр-эз-Зор, и Балакяну и его спутникам пришлось
пережить на себе весь ужас нападений вооруженных банд, за которыми сельские жители
наблюдали с полным равнодушием.
Идя по дорогам, на которых уже встретили свою смерть тысячи армян, Балакян
пытался завязать разговор с сопровождавшими караван офицерами. Жандармы охотно
отвечали на все вопросы, будучи уверены в том, что «охраняемые» ими армяне обречены
138

на верную смерть. Одним из самых разговорчивых оказался капитан Шукри, который, по


его собственному признанию, руководил убийством 42 000 армян.
— Господин, откуда взялись все эти человеческие кости, лежащие вдоль дороги? — с
притворным удивлением спросил Балакян у капитана.
— Это кости армян, которые были убиты в августе и сентябре. Это был приказ из
Константинополя. Министр [Талаат-паша] приказал вырыть ямы, чтобы спрятать трупы,
но зимние ливни размыли землю, и теперь кости лежат повсюду, — ответил капитан
Шукри.
— А кто именно отдавал приказы об убийстве армян? — продолжал расспрашивать
Балакян.
— Мы получали их из центрального комитета «Иттихада» и Министерства
внутренних дел, — объяснил капитан. — Особенно отличился в этом деле Кемаль,
вице-губернатор Йозгата. Кемаль — уроженец Вана. Когда он узнал о том, что во время
восстания в Ване армяне убили всю его семью, он из мести вырезал всех армянских
мужчин, женщин и детей в своем районе32.
Вопросы Балакяна не смущали турецкого капитана. Казалось, он был рад скрасить
долгие часы утомительного пути беседой с армянским священником, с невозмутимостью
рассказывая о виденных им злодеяниях: о тысячах зарубленных мужчин, о том, как ему
пришлось конвоировать 6400 армянских женщин, которых грабили и убивали вместе с
детьми. Он называл эти акции «очищением» (по-турецки paklama). Казалось, этот
турецкий офицер даже привязался к армянскому священнику: он пообещал защитить
Балакяна от любых неприятностей, если тот согласится принять ислам.
Из разговоров с турецкими офицерами Балакян сумел узнать обо всех подробностях
армянской трагедии так, как ее видело османское правительство. А благодаря разговорам
со своими собратьями по несчастью, встреченными по пути к месту ссылки, он составил
полную картину того, что пришлось пережить армянскому народу. Обе эти точки зрения
он отразил в своих мемуарах, впервые опубликованных на армянском языке в 1922 году.
Тем самым Балакян выполнил свой долг перед будущими поколениями, донеся до них
правду о том, что он назвал «Армянская Голгофа».
Но сохранить жизнь было нелегко. Поддерживая теплые отношения с конвоирами и,
по его словам, всецело вверив свою жизнь в руки Божьи, Балакян жил одним днем, под
постоянной угрозой смерти. Во время длительного перехода он и его товарищи могли
воочию видеть масштабы трагедии османских армян: усеянные мертвыми телами дороги,
нечеловеческие страдания выживших, позор тех, кто ради спасения жизни принял ислам.
Он записывал все подробности в своем дневнике, который вел на протяжении всего пути
из Анатолии до Киликии и дальше по сирийской пустыне. Рассказы других людей,
переживших армянский геноцид, подтверждают написанное им.
Страх насильственной смерти, могущей наступить в любой момент без
предупреждения, усугублял и без того тяжелое состояние людей, вынужденных
ежедневно терпеть жестокость, усталость и лишения. Многие армяне предпочитали
расстаться с жизнью, чем страдать дальше. Даже Григорис Балакян, который поклялся
выжить, признавался в том, что его посещали мысли о самоубийстве. Когда на берегу
реки Халис (Красной реки) они наткнулись на вооруженную банду, Балакян и его
товарищи решили прыгнуть в реку в случае, если «катастрофа будет неизбежна», как это
уже сделали многие до них. «Эта река, уже ставшая могилой для десятков тысяч армян,
не отказалась бы принять и нас в свои мутные, бурлящие воды и спасти нас от жестокой
и мучительной смерти в руках этих турецких головорезов», — записал он в своем
дневнике. Однако Балакяну удалось сохранить присутствие духа: он сумел убедить
бандитов пропустить их караван, не тронув его33.
139

Мануэлю Кркяшаряну было всего девять лет, когда мать на его глазах прыгнула с
моста в бурные воды Евфрата. Семья Мануэля была депортирована из Аданы в
Месопотамию, в город Рас-эль-Айн (сейчас находится на территории Сирии). На глазах у
Мануэля, единственного ребенка в семье, его близких грабили вооруженные бандиты и
избивали сопровождавшие их жандармы. У его матери опухли ноги, так что каждый шаг
сопровождался болью, но она продолжала упорно идти, зная, какая участь ожидает
отставших34.
Но однажды ночью она поняла, что не сможет идти дальше. Мануэль слышал, как
мать обратилась к отцу со страшной просьбой: «Отведи меня на мост. Я хочу броситься в
реку. Если я не убью себя, арабы замучают меня до смерти». Муж отказался, но их сосед
хорошо понимал ее опасения и донес ее на спине до моста над разлившимся от паводков
Евфратом. Ее маленький сын и священник последовали за ними, но Мануэль отвел глаза,
чтобы не видеть, как она бросится в реку. Обернувшись, он лишь на мгновение увидел
мать в бурлящем потоке, навсегда уносящем ее прочь.
Через два дня после самоубийства матери отец Мануэля умер во сне. Мальчик
остался сиротой, и о нем некому было позаботиться. Его босые ноги опухли, так что, в
конце концов, он не смог идти. Он видел, как солдаты убили нескольких женщин и
детей, отставших, как и он, от каравана. Его самого ограбили, сняв всю одежду вплоть до
трусов, и бросили на дороге — до смерти напуганным, страдающим от голода и жажды.
Григорис Балакян встречал по пути много таких сирот. В Ислахие, неподалеку от
того места, где остался сиротой Мануэль, он столкнулся с восьмилетним мальчиком и его
одиннадцатилетней сестрой — они просили подаяние, на них почти не было одежды, и
они умирали от голода. Старшая сестра «на правильном армянском языке, на котором
говорят прилежные школьницы» объяснила, что все 14 членов их семьи, включая мать,
умерли, и двое детей остались одни. «Как жаль, что мы выжили», — со слезами сказала
она35.
Вопреки всему маленький Мануэль Кркяшарян тоже сумел выжить. Волею судеб он
оказался среди арабов и курдов — людей с чуждым ему языком и культурой. Одни
грабили и забрасывали его камнями, другие давали еду и одежду. Ему довелось стать
очевидцем страшной жестокости, он пересекал равнины, усеянные телами армян. Его
спасли четыре курдские женщины, которые нашли его на дороге и отвели в свою
деревню, чтобы сделать домашней прислугой. До конца войны Мануэль скитался между
курдскими деревнями на турецко-сирийской границе, всецело завися от милости чужих
людей.
Однажды вечером он увидел, как на склонах далекого холма пылает деревня. Его
курдский хозяин объяснил ему, что это горит ассирийская деревня Азак, одна из
нескольких христианских деревень в округе. «Эй, дитя неверных, ты видишь? —
злорадно спросил курд. — Турция избавилась от всех армян и других неверных. Это
пылает деревня гяуров [иноверцев], и все они сгорели заживо». О том, что в Турции не
осталось христиан, курд сказал специально, чтобы напугать маленького армянина. «И я
ему поверил», — вспоминал Манэуль36.
Ассирийские христиане, жившие на территории Османской империи, как и армяне, в
начале Первой мировой войны были обвинены в сговоре с Россией. Ассирийцы
представляют собой этническую группу, говорящую на диалектах, произошедших от
древнего арамейского языка. Среди них есть последователи несторианства, православные
и халдеи. Они веками жили среди курдских общин в приграничных районах современной
Турции, Сирии, Ирана и Ирака.
Ассирийские общины Османской империи также страдали от периодических
погромов, в том числе в ходе массовых убийств армян 1895–1896 годов и Аданских
погромов 1909 года, и, как и армяне, в поисках защиты со стороны великих держав
140

возлагали свои надежды на Россию. После вступления Османской империи в Первую


мировую войну ассирийцы были обвинены в сотрудничестве с державами Антанты и
приговорены младотурецким режимом к уничтожению. До войны в империи проживало
620 000 ассирийских христиан, из которых во время войны было уничтожено 250 000.
Армянскому мальчику Мануэлю Кркяшаряну казалось вполне правдоподобным, что
турки могли уничтожить всех армян и ассирийцев в своей империи37.
Скитаясь по деревням Юго-Восточной Анатолии, Мануэль встречал и других
армянских детей и молодых женщин, которые также нашли убежище у курдов. Многих
забрали из караванов смерти, чтобы использовать для работы по дому и на полях.
Мануэль познакомился с несколькими молодыми армянками, которые вышли замуж за
сыновей своих курдских хозяев. Именно так смогла пережить геноцид армянка по имени
Херануш Гардарян.
Херануш родилась в уважаемой семье в деревне Хабаб в Восточной Анатолии, где
была большая армянская община на 200 семей, две церкви и монастырь. В 1913 году,
когда Херануш пошла в школу, ее отец и два дяди эмигрировали в США. Как только она
научилась писать, она написала отцу письмо, которое тот носил в бумажнике до самой
смерти. «Мы все надеемся, что у вас все хорошо, и молимся за вас. Мы ходим в школу
каждый день и очень стараемся быть воспитанными детьми», — написала она от имени
своих братьев и сестер на том самом «правильном армянском языке прилежных
школьниц», о котором говорил Григорис Балакян38.
Когда Херануш училась в третьем классе, в ее деревню нагрянули жандармы. Они
убили деревенского старосту на глазах перепуганных жителей, а остальных мужчин
согнали в кучу и увели из деревни. Херануш никогда больше не видела своего деда и
трех дядей. Затем жандармы отвели всех женщин и детей в близлежащий рыночный
город Палу, где заперли их в местной церкви. Вскоре женщины услышали с улицы
жуткие крики. Одна девочка забралась на высокое окно, чтобы посмотреть, что
происходит. Херануш никогда не забудет ужасную сцену, которую описала девочка:
«Они перерезают мужчинам глотки и бросают их в реку».
В Палу женщин и детей из деревни Хабаб соединили с другими армянами и
отправили в марш смерти через Анатолию в сторону сирийской пустыни. «Во время
перехода наша мать так боялась оказаться в задних рядах, что шагала так быстро, как
могла. Мы не могли угнаться за ней, поэтому она почти тащила нас за руки, — позже
вспоминала Херануш. — Мы слышали, как позади нас люди плакали, кричали и умоляли
о пощаде». В конце первого дня марша беременная тетка Херануш выбилась из сил и
отстала от каравана. Жандармы закололи ее штыками и оставили на обочине. «Они
убивали всех, кто не мог идти, — старых, больных, немощных — и оставляли лежать
там, где они упали».
141

Армянские вдовы, Турция, сентябрь 1915 года


Информация о систематических расправах над армянами просочилась за пределы
Османской империи, и осенью 1915 года страшные новости стали появляться в
европейских и американских газетах.
В городе Маден по пути в Диярбакыр их караван переходил через реку. Херануш
увидела, как ее бабушка по отцовской линии бросила в воду двоих своих осиротевших
внуков, которые больше не могли идти. Она держала их головы под водой, пока те не
утонули, после чего сама бросилась в бурлящий поток, «уже ставший могилой для
десятков тысяч армян», как писал Григорис Балакян.
Когда они дошли до городка Чермик, местные жители окружили несчастных
выживших, чтобы подыскать здоровых детей для работы по хозяйству. Один конный
жандарм выбрал Херануш, а мужчина из соседней деревни — ее брата Хорена, однако
мать наотрез отказалась отдавать своих детей. «Никто не сможет забрать их у меня. Я
никогда их не отдам!» — крикнула она. Бабушка попыталась убедить ее отдать детей
ради их же спасения. «Дочка моя, — умоляла она, — посмотри, дети умирают один за
другим. Никто не останется живым в этом караване. Если ты отдашь детей, ты спасешь
им жизнь». Пока женщины вели этот ужасный спор, мужчины просто схватили Херануш
и ее брата. Мать держала Херануш из последних сил, но жандарм на лошади в конце
концов вырвал девочку из ее рук — и она навсегда потеряла свою дочь.
Жандарм отвез Херануш на свою ферму за пределами Чермика, где она встретила
восемь других армянских девочек из своей родной деревни Хабаб, которых также
забрали с марша смерти. Девочки работали во фруктовом саду, их хорошо