Вы находитесь на странице: 1из 48

Е.

РИВЕЛИС

Словарь в свете когнитивной лингвистики


За текучим и неопределенным образом слова должен
быть обнаружен постоянный тождественный образ поня-
тия, эйдос, собственно и являющийся залогом возможно-
сти речи и мышления.
Эрнст Кассирер. Философия символических форм

С точки зрения когнитивной лексикографии концепт – это символизи-


руемая языковой единицей ментальная структура, представляющая со-
бой модель ориентации говорящего в мире на некотором участке его
языковой картины. Она представляет собой функционально «нагружен-
ную» топологически устойчивую конфигурацию параметров. Функцио-
нальная составляющая – это эйдетическая сущность слова. Она в из-
вестном смысле изоморфна структуре концепта, а именно в том, что
уникальным образом реализуется только в ней, является содержатель-
ным пресуществлением этой структуры – подобно тому, как можно го-
ворить о содержательности художественных форм. Основу когнитивной
лексикографии должна составить типология понимаемых так концептов.

I
Несколько наивных вопросов
Автору этих строк, отдавшему много лет профессионально-
му переводу и словарному делу, однажды попалась на глаза ста-
тья с вопрошающим названием «Почему глагол лезть так трудно
перевести на шведский язык» [Копчевская, Рахилина 2002]. Отве-
тить на это он мог лишь одним способом: вопрос неправильно
поставлен. Слово – не только этот глагол, но даже обыкновен-
нейшее предметное имя, такое как стол, называющее реалию,
присущую, должно быть, любой лингвокультуре, – вообще нель-
зя перевести.
Случаи совпадения слова одного языка со словом другого
языка во всех или хотя бы в большинстве его возможных упот-
реблений редки, скорее исключение, чем правило. Если же пони-
мать слово не как некий набор лексем, связываемых – в лучшем
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

случае – возведением к абстрактному семантическому инвариан-


ту, а как «коммуникативный фрагмент» [Гаспаров 1996], как ус-
тойчивое и вместе с тем бесконечно пластичное когнитивное
единство, как арену разыгрывания межъсубъектных смыслов, то
таких совпадений, по-видимому, и вовсе не окажется. Такой аре-
ной является концепт слова – и шире, любой содержательной
формы языка – о природе и эвристике выявления которого речь
впереди.
Сказанное относится, конечно, не только к «межъязыковым
синонимам» – переводным эквивалентам, но и к синонимам одно-
го языка, не исключая и парафрастических дефиниций толковых
словарей. Тем самым проблема синонимии в широком смысле
слова помещается в центр лексикографической проблематики.
Переводу (и толкованию) подлежит не слово, и даже не зна-
чение. Подлежит передаче смысл, заключенный в знáчимой пози-
ции говорящего во всей ее полноте. Ибо даже чисто технический
текст не бывает вполне свободен от прагматики. Передать этот
смысл средствами другого языка можно лишь в том случае, если
чужое/незнакомое слово, оборот речи, речевая формула, конст-
рукция воспринимаются ближайшим образом как «свои», как ес-
ли бы они были единицами родного языка, чей смысловой потен-
циал и грамматические привычки мгновенно узнаваемы. Ни один
традиционный словарь не решает задачи погружения пользовате-
ля в конвенционное лингвистическое знание, присущее всякому
носителю языка, и тем самым не представляет концептуальное
содержание единиц описываемого языка сколько-нибудь внятным
и мотивированным образом.
Тем не менее, лексикограф так или иначе стремится вклю-
чить хоть что-то из этого конвенционного знания в свои описа-
ния. В частности, в двуязычном словаре он предлагает переводы –
реже, модели перевода – которые на целевом языке ведут себя с
точки зрения синтаксической и лексической сочетаемости так же
ненатужно, как и чужое слово в своем оригинальном контексте.
Чтобы этого добиться, нужно, чтобы предлагаемое толкование (а
оно необходимо и в двуязычном словаре) освободилось от рабст-
ва объективистской семантики и сумело «оприходовать» описы-
ваемый лексикализованный или грамматикализованный концепт

305
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

на его собственных условиях, а не исходя из кажущейся общей


обоим языкам – языку-объекту и языку описания – действитель-
ности готовых значений, которую они, якобы, bona fide отражают.
Описывая лемму, хороший практический лексикограф стремится
к тому, чтобы во всех своих значениях и переводных реализациях
она, по возможности, не распадалась на несоединимые осколки,
но сохраняла смысловое единство. Такое единство может быть
только концептуальным. В этом смысле он – стихийный когнити-
вист. И именно поэтому ему нужна хорошая – а стало быть, прак-
тичная – теория когнитивной лексикографии. Вот некоторые
предшествующие ей наивные вопросы:
– Как сделать описываемое слово, чужое – в двуязычном
словаре, своего языка – в словаре толковом, «схватываемым», уз-
наваемым пользователем, а его грамматическое и комбинаторное
поведение внятными?
– Как добиться того, чтобы переводные эквиваленты – эти
зачастую синтаксически мертвые «местодержатели» окаменев-
ших и несвязных значений, выдаваемых за единственную реаль-
ность слова – действительно «работали» при производстве рав-
ноценного текста на языке перевода?
– Инвентаризация значений принципиально неполна и ли-
шена интуитивно удовлетворительной точности. Первое связано с
отсутствием естественного предела, до которого можно довести
дробление всего сущего, той экстралингвистической реальности,
которую якобы объективно отражает «покрывающий» ее язык,
второе – с неизоморфностью языковых картин мира. Отсюда зна-
комое всякому пользователю двуязычного словаря «наивное» чув-
ство неудовлетворенности, когда в словаре сплошь и рядом не
оказывается «как раз того, что нужно». Можно ли предложить
альтернативу традиционному лексикографическому описанию?

На подступах к ответу
Одна из попыток компромиссного ответа на эти вопросы,
предпринятая автором1, представляла собой проект в области пе-
__________________________
1
Лексикографический проект Svenska ord i sammanhang, 2002 (≈ «Швед-
ская лексика – связно»).

306
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

дагогической лексикографии, ставивший целью удержать слово


от семантического распада, не порывая, однако, с традицией ра-
дикальным образом. Компромисс состоял в попытке совместить
традиционный, т. е. «объективно-семантический», и концепту-
альный подходы. Слова ядерного лексикона надлежало подавать в
холистической манере путем соотнесения значений леммы с
«идеей слова» и друг с другом. Этого предполагалось достичь
минималистскими средствами; только важнейшие значения под-
лежали включению в словарную статью и, так как число значений
тем самым сводилось к минимуму, а сами они располагались
вблизи концептуального ядра, их можно было наглядным образом
связать друг с другом, не прибегая к пространным пояснениям.
Слова помещались также в контекст своих синтагматических свя-
зей – за счет систематического и отчетливо экземплифицирован-
ного подбора конструкций и фразеологизмов, а также в контекст
парадигматических связей – за счет соотнесения со смежными
лексикализованными концептами, синонимами, которые при этом
ясно дифференцировались. По замыслу такой словарь должен
был соединить лексикон и грамматику языка естественным и ин-
туитивно удовлетворительным образом, способствуя выработке у
пользователя восприятия чужого языка как лексико-грамматичес-
кого континуума и осознания того, что грамматическое поведение
слова определяется не семантически пустыми правилами, а имеет
мотивированную концептуальную основу.
Однако традиционные средства оказались ущербными – в
том отношении, что все названные типы связей слова – семанти-
ческие, синтагматические и парадигматические – в таком словаре
можно было только показать так сказать объективно («извне»), но
не мотивировать эксплицитно, исходя из концептуального знания
носителя языка («изнутри»). Для этого требовался поддающийся
операционализации концептуальный анализ. Вместе с тем, в от-
части консервативном характере описанного проекта было и здра-
вое начало: лексикография развивается не путем революций, а
постепенным и эволюционным путем, без чего переход к созда-
нию полноценных словарей на основе анализа концептов вряд ли
возможен.

307
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Это, однако, не отменяет необходимости радикального пере-


смотра оснований традиционной лексикографии. Как ее философ-
ские предпосылки (объективистский взгляд на язык как «орудие»
и «зеркало мира») и вопрос о природе языкового значения нуж-
даются в переопределении в когнитивистской перспективе (язык
как действие, среда существования в ее становлении и концеп-
туализация опыта), так и ее вечная практическая проблематика. К
этой последней категории относятся вопросы о «научно обосно-
ванном» членении на значения (как если бы значение неким мис-
тическим образом принадлежало слову, а не говорящему), о раз-
личении синонимов и о круговых определениях (которых якобы
можно будет избежать, как только удастся сконструировать рабо-
тоспособный метаязык), о так называемой подставимости (по
существу, требовании, «отвязывающем» грамматическое поведе-
ние слова от его семантики), о «правильном» отборе и размеще-
нии словосочетаний и других неоднословных лексических еди-
ниц (как если бы они были чисто композициональными конст-
рукциями, лишенными собственного сверхсловного концептуаль-
ного достоинства), о грамматике словаря (которая остается в
лучшем случае внешним дополнением к инвентарю значений), и
др.
Ни один из этих центральных для лексикографии вопросов
до сих пор не получил удовлетворительного ответа. Оставаясь в
рамках референциальной семантики с ее эквивалентами в терми-
нах условий истинности – т. е. на поле «значений», лишенных
прагматики и смысла – такой ответ и не может быть получен.
Приведу слова Рональда Лангакера, сказанные им в интер-
вью венгерскому лингвистическому журналу:
«[Л]ексические единицы […] – не сосуды, наполненные содержи-
мым. Нет, они предоставляют нам полуструктурированные спосо-
бы доступа к концептуальному содержанию, существующему пре-
имущественно на своих собственных условиях. […] Возможно,
словари могли бы делать более внятным то обстоятельство, что
лексические единицы открывают доступ к когнитивным доменам,
существующим по независимым основаниям, вместо того, чтобы
просто предлагать краткие дефиниции. Мне не вполне ясно, как
это можно сделать. Мне кажется, что словари в какой-то мере вво-
дят в заблуждение, пытаясь в пару строк уложить словесное опре-

308
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

деление, предположительно выражающее значение лексической


единицы. Однако никто и никогда не выражается такого рода опре-
делениями. Словарные дефиниции составляются в известном сти-
ле и не указывают с какой-либо ясностью, что мы всякий раз спе-
цифическим образом апеллируем к некоторому корпусу знания.
[…] Сущ е с твует пот р еб но с ть в ко гн итив но й лексико -
гр афии, о сн ов ыва ющ ей с я на кате гориях когн ит ив но й
гр амматик и» [Langacker 2005:347-349, 363; перевод и разрядка
мои – E.Р.].
Фундаментальные когнитивистские предпосылки пока еще
не реализованы ни в практике словарного дела, ни даже в его
теории. От них – и от встречающихся в литературе разрозненных
попыток построения концептуальных сетей отдельных лексиче-
ских единиц, обычно фрагментарных и исключительно с целью
проиллюстрировать те или иные теоретические положения – до
выработки эвристики когнитивной лексикографии и построения
полноценной модели словаря на основе концептуального анализа
– дистанция огромного размера. Именно это имеет в виду Р. Лан-
гакер, признаваясь, что ему не вполне ясно, как эти принципы
могут быть практически реализованы. Предлагаемые здесь под-
ходы, пусть лишь в первом приближении, представляют собой
попытку приступить к выполнению лангакеровского заказа на
когнитивную лексикографию.

К когнитивной лексикографии
Новая модель словаря, предложенная в [Rivelis 2007] и на-
званная автором словарем для продуктивного понимания (СПП),
является результатом последовательного приложения фундамен-
тальных принципов когнитивной лингвистики к лексикографии.
Основываясь на концептуальном анализе слов, неоднословных
лексических единиц (НЛЕ) и конструкций и связном сетевом
представлении значений, возникающих вследствие когнитивных
операций над концептом, СПП обеспечивает пользователю дос-
туп к конвенционному лингвистическому знанию, которым обла-
дает носитель языка.
Все единицы языка – как слова и НЛЕ, так и конструкции –
рассматриваются как содержательные символические формы, в

309
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

силу чего в СПП реализуется взгляд на язык как на лексико-грам-


матический континуум. Двуязычный словарь этого типа строится
на пересечении лексикализованных концептов языков входа и вы-
хода с отчетливой проработкой условий нейтрализации концеп-
тов. Тем самым двуязычный словарь получает, наконец, теорети-
ческий статус.
В перспективе практической лексикографии модель СПП
предполагает операционализацию концептуального анализа, чему
служит ряд эффективных эвристических процедур, а также пред-
лагает методы преобразования концептуальных сетей в микро-
структуру словарной статьи, подходы к организации макрострук-
туры СПП как естественно-языкового тезауруса лексикализован-
ных и лексико-грамматических концептов, основания мотивиро-
ванного отбора и размещения коллокаций, НЛЕ, паремий и кон-
струкций и способы организации конструктикона, т. е. той части
СПП, которая описывает схематические конструкции.
В СПП преодолеваются три принципиальных порока тради-
ционного двуязычного словаря: «неузнаваемость» чужого слова
пользователем-носителем другого языка и, в силу этого, неспо-
собность словаря предложить пользователю точные когнитивные
ориентиры для порождения равноценного текста на родном язы-
ке, а также остающиеся необъясненными и необъяснимыми осо-
бенности сочетаемости и грамматического поведения описывае-
мых лексических единиц. Модель СПП демонстрирует, что статья
двуязычного словаря вовсе не обязана быть инвентарным переч-
нем несвязных значений, принципиально незамкнутым множест-
вом «переводных эквивалентов» или эклектической смесью того
и другого. Сохраняя концептуальную идентичность описываемых
лексических единиц, СПП обеспечивает «схватывание» пользова-
телем уникальной особенности, «идеи» чужого слова, НЛЕ или
конструкции, как если бы они были единицами его родного язы-
ка, и предоставляет ему продуктивный потенциал и большую
гибкость в отношении перевода на целевой язык. Вместе с тем,
эксплицируя конвенционное лингвистическое знание носителя
языка, СПП оказывается педагогическим словарем активного ти-

310
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

па в том истинном смысле, какого не имеет «активность» в оно-


масиологическом понимании этого термина2.
Итак, в СПП принципы когнитивной лингвистики всерьез и
последовательно реализуются в лексикографической перспективе.
Это, во-первых, так называемый символический постулат, соглас-
но которому единицы языка символизируют модель осмысленно-
го отношения говорящего к миру на некотором фрагменте его
языковой картины, т. е. концепт. Во-вторых, постулат о том, что
язык не есть инвентарь бессмысленных форм, которые случай-
ным образом – читай, в силу конвенции – соединились с бесфор-
менными смыслами, но представляет собой хорошо структуриро-
ванный тезаурус символических единиц языка. Наконец, третий
фундаментальный принцип состоит в том, что границы эксплуа-
тации лексических и лексико-грамматических концептов говоря-
щими pro doma sua определяются их функциональной состав-
ляющей, остающейся неизменной при любых метаморфозах то-
пологической конфигурации концепта, и что сочетаемостные
возможности языковых единиц и их грамматическое поведение
имеют концептуальное основание. Имена, которые нужно упомя-
нуть в этой связи, это, прежде всего, Э. Гуссерль и Э. Кассирер в
сфере феноменологии и философии языка, и Р. Лангакер и
Л. Талми – в когнитивной парадигме.
Понятие концепта является, таким образом, центральным
для нашей модели. В лингвофилософском плане о нем можно ска-
зать, что он есть «идея слова», его эйдос, содержательная внут-
ренняя форма слова, мотивирующая все его употребления. Это –
ментальная схема, представляющая собой топологически устой-
чивую конфигурацию компонентов феноменологического опыта
говорящих. В лингвистическом плане концепт – это когнитивная
модель, в соответствии с которой говорящий употребляет данную
языковую единицу тем или иным способом; иными словами, это
структурированный – следовательно, и генерализованный – фраг-
мент общего для языкового коллектива опыта освоения им своего
жизненного мира, как он символизируется этой языковой едини-
цей. Концепт – это принцип категоризации [Taylor 2002: 43].
__________________________
2
Mutatis mutandis все сказанное относится и к толковым словарям.

311
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Итак, концепт представляет собой модель специфического


мироотношения3. Сам по себе он непропозиционален и не являет-
ся утверждением о положении дел в мире. Он не апеллирует ни к
каким условиям истинности, не есть значение и не имеет значе-
ния. Значение принадлежит говорящему, а не слову, и является
вербализованной формой его осмысленного отношения к миру.
Слово в этой перспективе предстает как своего рода когнитивная
рамка для осмысленной ориентации говорящего в мире. Оно
именно символизирует концепт, одновременно устойчивое и пла-
стичное образование, открывающее коммуникативное простран-
ство для порождения бесконечного множества «значений». Мож-
но сказать, что слово предоставляет игровую площадку, но мячом
владеет говорящий, это он разыгрывает значения – в непрекра-
щающемся со- и противоположении речевых ходов, которое при-
нято называть дискурсом.
Способ, каким названное отношение – функциональная со-
ставляющая (ФС) концепта – реализуется в его структуре, как и
саму эту структуру, т. е. существенные компоненты концепта и
отношения между ними, можно выявить и описать. Назовем такое
описание первообразной концептуальной схемой (ПКС). Вот на-
бросок такой реконструкции в порядке иллюстрации:

Пример: Концепт СВЕТ


По своей структуре концепт представляет собой конфигурацию пара-
метров, организованную его функциональной составляющей – «идеей
слова» (или конструкции), тем, ради чего он, в сущности, и нужен гово-
рящим в виде уникальной единицы их языка. Конфигурация концепта
СВЕТ включает, как минимум, следующие параметры (они выявляются
содержательным анализом корпуса употреблений этого слова):
– источник света,
– световая субстанция (т. е. «вещество света»),
– канал распространения,
– освещаемое место,
– экспериенцер или концептуализатор.

__________________________
3
Иначе, predication в смысле Лангакера: профилирование в рамках доме-
на, то есть в контексте концептуализации. См. [Langacker 2002: 3; 61].

312
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

В концепте СВЕТ отчетливо проявлена топологическая схема пути


SOURCE – PATH – GOAL, в силу чего распространение света может
описываться в терминах прохождения пути: свет исходит, проходит, до-
ходит, достигает, проникает и т. п.
То обстоятельство, что свет представляет собой текучую субстан-
цию, подобную воде и песку (свет льется, заливает, хлынул, пролива-
ется, струится, волна света, световой поток и т. п.), объясняет, почему
свет – неисчисляемое существительное. Поэтому оно сочетается с та-
кими кванторными словами, как много, мало, достаточно и пр. Теку-
честь подтверждается метафорикой света (см. примеры выше).
МАС вполне обоснованно толкует свет как то (излучение), ч то
де лает окружа ющ и й ми р в и д имы м. Это – функциональная со-
ставляющая концепта. Хотя ссылка на ‘излучение’ представляется не
вполне удачной: следовало бы вместо термина употребить что-то более
наглядно связанное с тем, как представляется человеку распространение
света (например, на наивных изображениях солнца – желтый круг с рас-
ходящимися во все стороны лучами). Именно ФС определяет все воз-
можности (границы) прагмасемантической эксплуатации концепта
СВЕТ. Перечисленные выше параметры концепта варьируемы в очень
широких пределах, но лишь до той границы, которая задана функцио-
нальной составляющей. И именно ею обусловлена и богатая метафори-
ка света (помимо уже приведенных иллюстраций к метафоре СВЕТ –
ЭТО ТЕКУЧАЯ СУБСТАНЦИЯ): СВЕТ – ЭТО ВЕРХ (представленный
солнцем, светилами, Богом, небом); ТЬМА – ЭТО НИЗ (то, что в земле,
преисподняя, ад). Благодаря свету мы различаем предметы и ориентиру-
емся – т. е. з н а е м: УЧЕНЬЕ, ЗНАНИЕ – ЭТО СВЕТ, НЕУЧЕНЬЕ –
ТЬМА.
Нуждается в объяснении и наличие у слова свет двух форм лока-
тива: в / на свету || свете и, возможно, двух форм генитива: с того све-
та / сжить со свету, Свету! (просторечн.; партитив). Можно думать,
что форма в свете представляет собой, так сказать, собственное, а в
свету – несобственное употребление. В каком именно смысле? – Ср. на
доме и на дому, где первое выражение буквально (На доме водружен
флаг), а второе – функционально (У него на дому произвели обыск). В
свете указывает на ‘свет как таковой’, в свету – на ‘освещаемое место’.
Тж. и на свету указывает на место, где есть свет. Эти употребления ме-
тонимичны.
Вот некоторые концептуализации СВЕТ’a, выводимые, как кажет-
ся, из его конфигурации путем когнитивных операций над концептом и
в пределах, допустимых его ФС:

313
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

1. ‘субстанция, позволяющая видеть окружающий мир’ · свет лампы,


в лучах света
2. ‘проем’ · в свету
3. ‘общество ’ · в свете
4. ‘утро’ · до света, с первым светом
5. ‘электричество’ · платить за свет
6. ‘любимый человек’ · ты мой свет
7. ‘смысл жизни’ · свет в окошке
8. ‘освещение ’ · включать, выключать, гасить свет
9. ‘истинное знание’ · свет учения, истины; свет с Востока
10. ‘мир, сущее’ · в целом свете, на свете
11. ‘особое видение мира’ · в свете идей Х:а (осуществляет категори-
зацию: нечто в таком свете понимается особым образом)
Все эти и другие возможные «значения» возникают вследствие опера-
ций над исходной схемой концепта. Ее структура включает, по-види-
мому, указанные выше параметры. Задача когнитивного анализа – по-
строить исчерпывающую концептуальную сеть, мотивирующую все
конвенционные и потенциально возможные употребления. На ее основе
строится словарное описание, в котором дан не инвентарь значений –
более или менее полный, более или менее связный, – а такое описание,
которое воспроизводит структуру сети, взаимосвязь узлов, каждый из
которых мотивирован той или иной когнитивной операцией. В таком
описании сочетаемость и грамматическое поведение слова внятно моти-
вированы.
В ходе концептуализации – т. е. в процессе порождения значения –
говорящий варьирует параметры концепта. Например, параметр ИС-
ТОЧНИК СВЕТА может быть самой разной природы – естественный
(солнце, луна, звезды, молния, заря, огонь) и искусственный (костер,
специальные осветители, факелы, лампы и пр.); источником света может
быть третья сила (Бог, ангелы, святые; высокое учение, высокая культу-
ра – цивилизация), некоторые эмоциональные состояния (любовь, ра-
дость), человек. Это открывает «безграничные» возможности прагмасе-
мантической эксплуатации концептов. Сказанное в равной мере отно-
сится и к конструкциям, а не только к лексике языка.
А вот некоторые «идиосинкразии» существительного свет, тоже
получающие свое объяснение на основе анализа его концепта. Так,
?? свет огня вряд ли допустимое выражение в силу тавтологичности та-
кого употребления, так как огонь и есть свет, световая субстанция. В
конструкции свет от огня слово огонь означает источник (костер, по-
жар, фонарь), в силу чего это выражение допустимо. А вот редкий слу-
чай употребления слова свет во множественном числе: «А мы, мудрецы
и поэты, хранители тайны и веры, унесем зажженные светы в катаком-

314
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

бы, в пустыни, в пещеры...» (В. Брюсов). Это возможно только для


«штучного» (исчисляемого) употребления в значении ‘светильник’, ‘ис-
точник света’. Любопытно и то – это, кажется, нигде ранее не отмеча-
лось, – что свет, в отличие от собственно текучих субстанций, таких как
вода или песок, не существует сам по себе, отдельно от своего источни-
ка. Он не может вытекать из какого-л. места (сосуда или контейнера),
его нельзя запасать и хранить (содержать) в чем-л. Он, следовательно,
нематериален, откуда и «вытекает» вся его метафизика.
Сопоставляя свет луны и сияние луны и другие аналогичные пары,
можно прийти к выводу, что сияние исходит от трансцендентного ис-
точника, а не от физического, иными словами, это превращенная форма
света, являющегося не столько субстратом видения, сколько манифеста-
цией (благодатной) сущности. Его коннотации – непостижимость, не-
бесность, таинственность, потусторонность, чудо. Тем самым концепту-
альный анализ прекрасно справляется с дифференциацией синонимов.

О концептуальном анализе и природе значения:


Концепт и сеть
Описание концепта слова или лексико-грамматической
идиомы (конструкции) представляет когнитивно внятное, то есть
узнаваемое, и психологически реальное единство языковой еди-
ницы во всех ее реализациях в речи. Именно на основе анализа
концептов можно построить двуязычный словарь, наилучшим об-
разом удовлетворяющий сущности этого лексикографического
жанра – такой, который бы обеспечивал пользователю у зна-
вание чужого слова как своего и порождение равноценного
текста на родном языке. Именно поэтому он назван словарем для
продуктивного понимания.
Концепт в модели СПП представляет собой когнитивную
схему, более сложную, чем известные топологические схемы
Марка Джонсона [Johnson 1987]4, но и не обладающую, с другой
стороны, богатством образного представления. Мы постулируем
__________________________
4
Топологическая схема (image schema) – это «рекуррентная, динамиче-
ская модель наших моторно-сенсорных взаимодействий [со средой – Е.Р.],
придающая связность и смысл нашему опыту» [Johnson 1987: XIV]. Это
фундаментальные схемы пространственных, силодинамических, количест-
венных отношений, схемы идентификации и пр. (например, ВЕРХ-НИЗ, КОН-
ТЕЙНЕР, КОНТАКТ, ПРЕПЯТСТВИЕ, ЧАСТЬ-ЦЕЛОЕ, СОВПАДЕНИЕ и ряд других).

315
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

наличие такой схемы у каждой языковой единицы, будь то пред-


метное имя, частица или конструкция [ср. Taylor 2002].
Будучи такой схемой – если угодно, моделью специфическо-
го мироотношения – концепт является именно когнитивной рам-
кой, задающей прагмасемантическое поле, на котором говорящи-
ми разыгрываются языковые смыслы. Сам же он, как уже упоми-
налось, непропозиционален – в том смысле, что не является ут-
верждением о мире, не отсылает ни к каким условиям истинно-
сти, не есть значение и не имеет значения. Даже концепты слов с
осязаемым лексическим значением вовсе не определяют свой
предмет в терминах необходимых и достаточных признаков. Сло-
ва стол, дурак, скотина – это именно слова, а не термины. В объ-
ективном мире встречаются вещи, которые мы называем столами
и дураками. Но они существуют в этом качестве лишь постольку,
поскольку мы их так называем. Быки и коровы потому скотина,
что мы их так категоризируем. В учебниках отыщется, вероятно,
научное определение понятия «хозяйственное животное», пригод-
ное для сдачи экзамена по основам животноводства, но слову ско-
тина не соответствует никакая реальность на свете, которую
можно было бы «научно определить». Можно говорить о концеп-
те любви, но едва ли – о понятии любви. Концепт «завязан» на
говорящем, антропоцентричен, и эта привязка, «положение чело-
века в языке» [Бенвенист 1958: 294], есть его фу н к ц и о -
н а л ь н а я с о с т а в л я ю щ а я – то, ради чего он, собственно, и
нужен говорящему, raison d’être его существования в облике язы-
ковой единицы. Концепт, следовательно, это схема осмысленного
– функционально значимого – мироотношения. Выявление функ-
циональной составляющей является важнейшей частью концеп-
туального анализа единиц языка.
В работах по когнитивной семантике такой анализ сплошь и
рядом подменяют ссылкой на прототип лексической категории, ее
«лучший экземпляр», организующий центр, по отношению к ко-
торому «радиально» располагаются все остальные, периферий-
ные члены. И хотя сторонники теории прототипов отрицают воз-
можность дать слову признаковое толкование, описание прототи-
пического значения, неизменно выбираемого интуитивно и до
всякого анализа, сводится именно к исчислению признаков. Толь-

316
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

ко они присутствуют в прототипе «в большей степени», отчетли-


вее проявлены, их набор полнее, чем у членов на периферии кате-
гории. Так, например, прототипическая скотина – этот пример за-
имствован нами из [Рахилина 2000а: 18-21] – это быки и коровы:
«В первую очередь «настоящей» скотиной являются, конечно, ко-
рова и бык; пожалуй, еще коза с козлом ...» А почему, собст-
венно? – А потому, что это лучше всего «отражает интуицию но-
сителя русского языка». Любопытно, какое животное следует на-
значить на роль прототипической собаки? Но не менее любопыт-
на – и неизбежна – ссылка на интуицию, т. е. на непропозицио-
нальное знание той специфической сущности, «скотскости», кото-
рое конституирует данную лексическую категорию.
В концепте СКОТИНА есть, конечно, устойчивое ядро, нечто
обязательное – но не для прототипической вещи, а для п р и м е -
н и м о с т и слова: его ФС. Применительно к прототипу она реали-
зуется тривиальным образом, и в этом, на наш взгляд, состоит
единственное оправдание употреблению термина «прототип» в
когнитивной семантике, а вовсе не в том, что орел по какой-то
причине менее птица, чем, скажем, воробей. И дело вовсе не в
том, что слово имеет, якобы, периферийные значения, которые
меньше похожи на центральное (прототипическое), чем непери-
ферийные, и что это можно описать путем подсчета и взвешива-
ния признаков. «Периферийные» значения дальше от прототипа
по нетривиальности – степени маркированности – функциональ-
ной составляющей в том или ином классе употреблений слова.
Страус – пародия на прототип, но не потому, что он «менее пти-
ца», чем воробей, а потому, что он не способен к свободному по-
лету и «не знает» об этом.
Говоря о прототипах, часто забывают, для чего затевалось
все это теоретическое предприятие: в центре обсуждения оказы-
вается не слово как лексическая категория, а класс денотатов, об-
ладающих или не обладающих категориальной общностью. Про-
тотип, если отвлечься от многочисленных вариаций, понимается
двояко: как пучок семантических признаков либо как лучший эк-

317
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

земпляр категории5. Так как в теории прототипов снимается тре-


бование необходимости и достаточности, место которого занима-
ет идея градуальности, прототип оказывается дизъюнкцией се-
мантических признаков, в силу чего неизбежно разрушается спе-
цифика описываемой категории. Уловить ее «взвешиванием» при-
знаков, конечно же, невозможно. Во втором случае имеет место
прямое остенсивное указание (‘подобный Х:у’), то есть, строго
говоря, теоретически незаконная, но когнитивно вполне оправ-
данная, попытка «схватить» сущность категории, «птичьесть»
птицы, путем апелляции к единому опыту говорящих.
Понятие прототипа может работать лишь в том случае, если,
прибегая к нему, хотят «схватить» не признаки лучшего экземп-
ляра и не сам этот лучший экземпляр как некий узнаваемый геш-
тальт, а именно «птичьесть»: то, что делает птицу – «птицей-для-
нас». Это единство нельзя без остатка эксплицировать в понятий-
ных категориях, задать набором пропозиций, как бы искусно их
ни комбинировать; для его выражения нужны скорее образные
средства. Собственно, указание на лучший экземпляр проделыва-
ет с вещью то же, что художник-сюрреалист: изымая ее из кон-
текста, он заставляет думать о ней не как о конкретной вещи, а
как о вещи-классе, вещи-категории. Отменяя ее функцию, он эту
функцию актуализирует.
Постольку, поскольку остенсивное указание может быть
включено в словарное определение, оно имеет в нем законное
право на существование. В самом деле, нельзя определить, что
значит ‘красный’, без указания на красные вещи. Внятность тако-
го определения зависит от того, что у нас одинаковое устройство
(разумного) глаза [Gregory 1995]. Но оно лишено объяснительной
силы: то, что мы готовы назвать этим словом, определяется кон-
венцией. Мы не говорим: «трава не красная, так как длина волны
отражаемого ей света не равна длине волны красной части спек-
тра». Мы «просто видим», что она не красная. Некоторые катего-
рии, в особенности же те, что апеллируют к перцептивному опы-

__________________________
5
См. характеристику этих подходов, напр., в [Lakoff 1999: 391], [Cruse
2006: 146-7].

318
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

ту, вообще не могут быть описаны, их можно только «разделить»


с другими.
Анализ концептов интересуется не количеством и не весо-
выми коэффициентами признаков, якобы наследуемых от прото-
типа периферийными членами лексических категорий6, а способ-
ностью говорящих (вос)создавать когнитивные схемы, находя-
щиеся в сложных диалектических отношениях с прототипом и
санкционирующие все множество других употреблений благода-
ря возможности варьирования признаковых параметров концепта
при неизменности его функциональной составляющей. Страус
сохраняет некоторые признаки «прототипических» птиц – клюв,
перья, маленькая голова, строение лап, хвост, рудиментарные
крылья, яйцекладение и пр., – но он не потому называется птица,
что обладает всеми этими признаками и в ряде отношений сходен
с прототипом, а потому, что обладает ‘птичьестью’. Что она та-
кое? – наше представление о птицах, имеющее в виду нечто иное,
чем только лишь объективные признаки некоторого класса дено-
татов, а именно, ту функциональность, которой мы их наделяем.
И эта последняя в общем случае не есть функция самой вещи, то,
для чего она предназначена (для чего предназначена гора?). Она
есть то особенное и важное с точки зрения языкового коллектива,
ради чего только и существует данное слово в его языке (а не
термин во всеобщей энциклопедии). Мы называем страуса пти-
цей не вопреки тому, что он не летает, учитывая, так сказать, его
параметрическое сходство с прототипом, а потому, что по нашим
понятиям он должен летать 7. А должен он летать потому, что он –
птица. И из этого круга нельзя вырваться, сколь бы рафи-
нированной ни была экспликация 8. Именно это заставляет лекси-

__________________________
6
Чем это, помимо замены понятия исходного значения понятием прото-
типа, отличается от старой доброй радиально-цепочечной деривации?
7
Мы не ставим здесь перед собой задачу экспликации этого весьма слож-
ного концепта, но полагаем все же, что идея свободного полета, несвязанно-
сти, является его существенным компонентом.
8
Cм. [Wierzbicka 1985:180-181], где содержится обстоятельнейшая экс-
пликация не понятия ‘птица’, а именно «птичьести».

319
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

кографа обращаться в ряде случаев9 к приему остенсивности и


указывать на прототип (красный ‘цвета крови’). Не потому, что
прототип обладает неким набором существенных (но одновре-
менно каким-то необъяснимым образом необязательных) призна-
ков, а потому, что в нем проявляется это неэксплицируемое и не-
редуцируемое специфическое качество.
Возвращаясь к примеру Е. Рахилиной, согласимся с ней в
том, что эту лексическую категорию, как, впрочем, и всякую дру-
гую, нельзя описать в терминах необходимых и достаточных при-
знаков. Но, вырабатывая формулу концепта, можно указать на то,
чтó является в нем существенным, ориентируя описание именно
на его антропоцентрическую, взятую в смысловой перспективе
говорящего сущность. Тогда в описание концепта СКОТИНА нуж-
но будет включить такие «существенные компоненты»10, как со-
держание в хлеву 11, т. е. в специальном «грязном» (точнее ‘не
чистом’) помещении рядом с жилищем хозяина, и то обстоятель-
ство, что скотину пасут, то есть что она не обладает никаким са-
__________________________
9
Разумеется, далеко не всегда функциональная составляющая концепта не
может быть схвачена в определении. В частности, это возможно для некото-
рых чисто функциональных концептов, таких, как НУ; см. ниже.
10
Термин А. Вежбицкой (essential components) [Wierzbicka 1985:59].
11
Не в стойле, как полагает [Рахилина 2000 a:19]. Это ошибка, и связана
она с объективистским пониманием природы рассматриваемых признаков.
Обратим внимание на то, что в контексте называемых здесь существенных
признаков применение слова скотина для обозначения лошади, строго го-
воря, исключается, или, во всяком случае, становится менее удачным. Что
лошадь в норме вряд ли называют скотиной, отмечает и Е. Рахилина, но
объяснить это обстоятельство на основе традиционного прототипического
подхода не удается. Но лошадь и в самом деле не скотина: у нее не хлев, а
стойло – собственный дом, как и полагается пусть и прирученному, но гор-
дому и свободолюбивому животному. К тому же и пасут лошадей, кажется,
не совсем так, как коров или баранов; они скорее сами пасутся, причем их
стреноживают, чтобы не разбежались, чего обычно не делают с коровами.
Так нащупывается функциональная и антропоцентрическая составляющая
концепта, вырабатывается схема, представляющая собой не набор объек-
тивных признаков категории, а именно описание идеи слова, которое, поми-
мо «существенных компонентов» содержит еще и нечто из области пред-
ставлений о характере скотов, без которого, в частности, не мог бы состо-
яться метафорический перенос: скот – ‘грубый, низкий человек’.

320
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

мостоятельным разумением. Взятые в перспективе концептуали-


затора, то есть не объектно, эти «признаки» работают на создание
у пользователя словаря верного представления об этом слове.
Таким образом, концептуальный анализ имеет дело с устой-
чивой, антропоцентрически значимой когнитивной схемой, ины-
ми словами, с заинтересованным, имеющим смысл, функци-
ональным по своей сути непропозициональным знанием о мире.
Это схема, чья топологическая конфигурация, оставаясь стабиль-
ной, исключительно пластична благодаря возможностям прагма-
тически обусловленного варьирования параметрических компо-
нентов концепта. Именно эта вариабельность лежит в основе
концептуальных сетей языковых единиц. Такая сеть включает
множество концептуальных узлов, соединенных с ядром концеп-
та, его ПКС, посредством различных когнитивных операций12 над
ним. Нередко в сети устанавливаются и поперечные, т. е. межуз-
ловые связи. Устойчивость концепта не следует смешивать с се-
мантической инвариантностью: это – устойчивость относительно
функционального, антропоцентрически значимого содержания
рассматриваемой лексической категории. Деформации схемы до-
пустимы в тех пределах, в которых сохраняется неизменной
функция.
Что же касается значений, приписываемых слову, то это не
что иное, как языческое представление о языке. То, что принято
называть значением, однажды в истории языка было когнитивным
усилием говорящего выразить свою смысловую, первоначально –
уникальную позицию, было творческим речевым актом. Лишь в
силу бесчисленных повторений и принятия языковым коллекти-
вом (entrenchment) новорожденное значение становится конвен-
цией, отчуждается от говорящего и приписывается слову, а затем
и берется на словарный учет как «объективная истина» о нем.

__________________________
12
Под когнитивными операциями мы понимаем то, что в основополага-
щих трудах по когнитивной лингвистике названо термином construal: опе-
рации концептуализации, такие, например, как фокусирование внимания,
идентификация, выбор точки зрения и др. Подробнее об этом см. в [Croft,
Cruse 2004: 40-73].

321
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Еще о концепте
Говоря о концептах языковых единиц, мы имеем дело скорее с
неопределяемой категорией некоторого фундаментального под-
хода к языку, ближайшим образом характеризуемого как ког-
нитивный, нежели с понятием в собственном смысле слова, обла-
дающим достоинством (сомнительным, впрочем, в избранной на-
ми идеологической перспективе) строгого термина. Понятие кон-
цепта само, если угодно, есть концепт – в смысле Делеза и Гват-
тари: оно непропозиционально, попытки истолковать его в форме
пропозиций, схватить в рациональном определении порождают
лишь множество «более или менее правдоподобных мнений» [Де-
лез, Гваттари 1998:103]. В самом деле, в обширной концептоло-
гической литературе, относящейся к самым разным областям
знания – когнитивной психологии, психолингвистике, эпистемо-
логии, философии языка, лингвистической семантике, лингво-
культурологии – можно найти сколько угодно увлекательных оп-
ределений, ни одно из которых не обладает, однако, какой-либо
научной ценностью: это лишь более или менее удобные, более
или менее операциональные инструменты избравшего их иссле-
дователя.
В сфере лексической семантики существует, как кажется,
молчаливое соглашение принимать концепт как неопределяемое
базовое понятие. Так, в пионерской работе А. Вежбицкой «Лек-
сикография и анализ концептов» [Wierzbicka 1985], как, впрочем,
и в более поздних ее трудах, никакого определения читатель не
найдет: концепт КОНЦЕПТ'а наполняется содержанием в ходе из-
ложения, имплантируется в сознание читателя непропозицио-
нальным путем. Нет его и, например, в посвященной проблеме
многозначности монографии Анны Зализняк [Зализняк 2006], где
предлагается описывать полисемию как раз на основе концепту-
альных схем. Иногда дело доходит до курьеза, как, скажем, в ста-
тье Е. Рахилиной «О тенденциях в развитии когнитивной семан-
тики» [Рахилина 2000b], где в разделе, озаглавленном «Понятие
концепта», ничего не говорится именно о понятии концепта. Это,
как уже сказано, не случайно, и лучшее, на что можно надеяться
– это такая предтеоретическая экспликация этого понятия, кото-
рой будет достаточно для его операционализации. Именно это – и

322
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

эвристика выявления и описания концептов различных языковых


единиц – представляет принципиальный интерес в перспективе
практической лексикографии.
Искомым операциональным определением концепта будет
такое, в котором он характеризуется как объединительное начало,
как «принцип категоризации», как инвариант некоторого когни-
тивного мироотношения. Иными словами, концепт – это стабиль-
ная когнитивная схема, символизируемая языковой единицей
(словом, НЛЕ, конструкцией), санкционирующая все приемлемые
для носителя языка употребления этой языковой единицы. Мы
можем быть уверены, что выявили и описали концепт, если по-
строенная ПКС «работает» в качестве сетеобразующего ядра и,
вместе с тем, достаточно специфична, чтобы отличить описывае-
мый концепт от других, сходных с ним концептов. Разумеется,
это определение имеет смысл только в контексте хорошо разра-
ботанной эвристики построения ПКС языковых единиц различ-
ных классов.

Напрасно, но не зря!
Сходное определение находим в [Зализняк 2004], однако здесь это
лишь объединительный термин, обозначающий не концепт, а кон-
структ: более или менее удачное объединение всех значений сло-
ва, по существу предполагаемых заранее известными, на какой-
либо – в принципе, на какой угодно – основе, будь то прототип
(именуемый также исходным значением), семантический инвари-
ант, сценарий или образ-схема. Вместо типологии концептов
предлагается типология «способов связывания», как если бы эти
последние не определялись природой самих описываемых кон-
цептов.
Так, предъявив три значения наречия напрасно:
– неэффективности действия (напрасно съездил = ‘безрезуль-
татно’)
– ошибочности мнения (напрасно так думаешь = ‘ошибаешь-
ся’)
– оценочное (напрасно отказался = ‘лучше было согла-
ситься’)
автор предлагает следующую концептуальную формулу:

323
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

‘Употребляя выражение напрасно Р, говорящий утверждает,


что то Q, которое составляет r a i s o n d ’ ê t r e этого Р, не су-
ществует’,
не замечая порочного круга в своем подходе. Эта формула соот-
несена не с концептом НАПРАСНО, а со множеством «значений»
лексической единицы, установленных прежде всякого описания.
Получается короткое замыкание, поскольку связуемые значения
предполагаются известными до построения концептуальной схе-
мы, а затем, когда она предложена, подаются в качестве ее реали-
заций. Это – круг, разорвать который нельзя, оставаясь на почве
объективистской семантики, помещающей значение в метаязыко-
вое пространство, т. е. отрывающей его от носителя смысла, кон-
цептуализатора.
По этой причине эта формула дает сбой на других примерах.
Она не отсеивает употреблений с неагентивным субъектом
(*напрасно солнце взошло), не исключает иллокутивного само-
убийства (*напрасно я так думаю), допускает напрасно в кон-
тексте предикатов неконтролируемого внутреннего состояния
(*напрасно ты ее любишь), не различает близких концептов (рав-
но применима к зря, причем в каких угодно употреблениях, на-
пример, *зря старушка ждет сына домой).
Отрывая концептуальную схему от того, что имеет онтоло-
гический статус, то есть, по существу, превращая ее в этикетку,
нельзя предложить никакого правила соответствия, никакого кри-
терия, по которому мы могли бы узнать, что достигли лек-
сикографической нирваны – описали «ту сущность, которая обес-
печивает семантическое единство слова» [Зализняк 2006]. Под-
становка исходных примеров в описание языковой единицы, по-
лученное применением выбранного метаязыкового аппарата ко
множеству значений, доказывает вовсе не то, что мы открыли и
описали ее концептуальную схему, а всего лишь корректность се-
мантического обобщения. Это именно более или менее удачный
конструкт, причем вполне релятивистский по своей природе: то
«единство», которое он призван отразить, определяется не иско-
мой сущностью, а техникой самого описания, что Фред Хаус-

324
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

хольдер однажды назвал лингвистикой ловкости рук [‘hocus


pocus’ linguistics, Householder 1952: 260].13
Приведем здесь свою формулу концепта НАПРАСНО14 (имен-
но концепта, а не семантического инварианта):
напрасно Р
(a) Х думает или испытывает нечто (S)
(b) этим обусловлено некоторое действие или состояние Х:а (P)
(c) Y считает, что это действие или состояние неоправданно
(d) у Y:а есть (свое) основание так считать (Q)
(e) поэтому он может думать, что действие или состояние Х:а
плохо в каком-либо отношении (‘неправильно’)
(f) Y говорит об этом [(с)] Х:у
Схема концептуальной сети напрасно приведена ниже (рис.
1)15:
__________________________
13
Разумеется, различные “метаязыковые техники” не лишены содержа-
тельной соотнесенности с т и п а м и ко н ц е п то в , но как раз эта корреляция,
принципиально важная для выработки эвристики концептуального анализа,
в [Зализняк 2004; 2006] оставлена без внимания.
14
Мы по необходимости опускаем детали анализа, занимающего в раз-
вернутом виде полтора десятка страниц. Укажем однако, что он в значи-
тельной части строится на сопоставлении двух близких, но отнюдь не тож-
дественных концептов, НАПРАСНО и ЗРЯ. Напрасно рассудочно, направлено
на действие в контексте его оснований и имеет форму (квази)истинностной
оценки; оно как бы взывает к логике. Зря более эмоционально, так как со-
держит прямую экзистенциальную оценку действия. Отметим также, что в
нашу формулу эксплицитно введены участники ситуации (в пределе это от-
ношение может быть и рефлексивным: напрасно я его дожидаюсь), что
оценочная составляющая принадлежит не одному из значений слова на-
прасно, а концепту, и проявляется во в с е х его реализациях, и что она –
иной природы: это не прямая оценка о с н о в а н и й действия, а оценка с а -
м о г о д е й с т в и я в контексте его оснований; во-вторых, это квази-
истинностная оценка – истинностное суждение, взятое в его антропоцен-
трическом ключе, то есть с точки зрения субъекта суждения (т. е, в частной
перспективе). В этом своем качестве она должна быть введена в ПКС в яв-
ном виде. Должна быть показана и возможность ее трансформации в экзи-
стенциальную оценку, равно как и условия этой трансформации (рациона-
лизация S говорящим плюс возможный метонимический перенос оценки с
действия на деятеля).

15
В целях компактного представления концептуальных сетей использована
– с модификациями – нотация, предложенная в [Tyler, Evans 2003]. Пикто-

325
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

1. Ретроспективное напрасно 2. Проспективное напрасно


(‘безосновательно’) (‘безрезультатно’)

I. Q = S
Разумное основание субъекта речи
совпадает с мотивацией субъекта
действия либо отношение Q и S остается
неопределенным
ПКС ≈ ‘Оценка действия в контексте
разумного основания’
II. Q ≠ S
Подмена S собственным разумным
основанием субъекта речи

3. Напрасно ввиду других об- 4. Напрасно квазиэкзистен-


стоятельств циальной оценки
(‘не имеет смысла’) (‘неправильно’)

Рис. 1. Схема концептуальной сети наречия напрасно

Предложенная схема, как кажется, схватывает суть концепта


НАПРАСНО, исключая при этом родственные концепты, например,
ЗРЯ. Последний, в частности, содержит прямую экзистенциаль-
ную оценку действия (мнения, поступка, состояния) субъекта (зря
оскорбил = ‘поступил неправильно’), тогда как оценка действия в
контексте разумного основания у него, наоборот, может возникать
только как вторичная и ни в коем случае не является обязатель-
ной. Между этими концептами есть зоны пересечения. В них мо-

граммой в центральном круге обозначена первообразная схема концепта, за-


черненными кружками – ее концептуальные дериваты. Их размер указывает
на относительное место деривата в цепи (первичный, вторичный и т.д.). Ес-
ли дериваты группируются, то уровень группового узла обозначается свет-
лым кружком. Стрелками обозначены когнитивные операции над исходной
схемой, такие как метонимия, метафоризация, смещение фокуса внимания и
др.: сплошными – салиентные, штриховыми – фоновые. Для удобства ссы-
лок узлы нумеруются, а стрелки в тексте указываются знаком → между но-
мерами соответствующих узлов, например, (3) → (8). Этикетки на схеме
служат условными (неформальными) обозначениями концептуальных дери-
ватов.

326
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

гут попадать высказывания, в которых у напрасно актуализован


компонент (е) или у зря – возможность непрямой оценки.
Обратим внимание на то, что эта ПКС не является толковани-
ем слова напрасно в каком-либо из его значений, ни даже толко-
ванием, обобщающим несколько значений (в пределе мечтаний
лексической семантики – все). В ней нет исчисления необходи-
мых и достаточных признаков, верифицируемых в терминах се-
мантики истинности: она по своей природе непропозицио-
нальна16. Будучи описанием ментальной модели некоторого клас-
са ситуаций, она не фиксирует коммуникативного статуса ее ком-
понентов; последний присваивается им концептуализатором в
высказывании. Это именно экспликация концепта, мотивирующая
в с е употребления этого слова (как конвенционально закреплен-
ные, то есть те, которые обычно выступают в качестве словарных
значений, так и всевозможные творческие и переходные по сво-
ему смыслу)17 и позволяющая отличить его от других концептов,
оставляя за ними, однако, право на пересечение с собой в неко-
торых референциально сходных ситуациях. Она также исключает
неприемлемые употребления. Наконец, она пригодна на роль се-
теообразующего ядра данной языковой единицы (ЯЕ). Иными
словами, она интуитивно удовлетворительна, так как в состоянии
обеспечить внятные и естественные межузловые связи, возни-
кающие в результате когнитивных операций над первообразным
концептом. Тем самым, она может служить основой для построе-
ния об раза слова, что составляет предмет наших особых забот
применительно к задачам практической лексикографии.
Позволим себе повториться: концептуальная схема не есть
отражение прототипа (центрального значения); последний не в
состоянии санкционировать никакого единства лексической кате-
гории. Не является она и логико-семантическим конструктом (ин-
вариантом), каким она предстает в анализе А. Зализняк. Это
именно когнитивная схема со своим позитивным содержанием,
__________________________
16
Хотя мы и принуждены описывать ее в терминах пропозиций. «Уйти» от
этого можно путем построения о б р а з а с л о в а .
17
Речь идет не об отношениях семантической производности, а о пластич-
ности ПКС, допускающей множество “топологических деформаций”, не
разрушающих функционального ядра. Смыслопорождение – порождение
«значений» – принадлежит концептуализатору.

327
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

которое можно выявить и описать, хотя она и не дана нам в непо-


средственном восприятии. Мы не знаем, в каком именно виде
хранится конвенциональное лингвистическое знание в головах
носителей языка, на само это знание поддается экспликации. То
обстоятельство, что последнее возможно, в конечном счете, толь-
ко путем интроспекции, усмотрения концепта, – разумеется, опи-
рающегося на серьезную эвристику, ряд приемов, связанных с
анализом сочетаемости, смысловых различий в минимальных па-
рах с референциально тождественными условиями употребления
так называемых «синонимических средств» [напрасно старушка
ждет сына домой (‘его нет в живых, он домой не собирается и
т. п.’ – квазиистинностная оценка) vs зря старушка ждет сына
домой (‘он совсем забыл про мать, плохой сын’ – квазиэкзистен-
циальная оценка); выявлением типов употреблений с немаркиро-
ванной функциональной составляющей (тяжелый камень); ана-
лизом формально сходных выражений (рассчитывать на ком-
пьютере ‘производить вычисления’ vs рассчитывать на компь-
ютер ‘полагаться на компьютер’) и др. – нисколько не делает этот
подход ненаучным. Напротив, он предлагает куда более убеди-
тельное объяснение природы и грамматического поведения язы-
ковых единиц, чем позитивистские построения лексической се-
мантики.
Сказанное отсылает нас к работам А. Вежбицкой. В самом
деле, предложенная выше ПКС концепта НАПРАСНО сходна с экс-
пликациями в ее анализах. Сходство состоит в том, что эта схема
представляет собой набор компонентов ментальной репрезента-
ции фрагмента социализованного опыта, символизируемого дан-
ной ЯЕ, и непропозициональна, то есть не является утверждени-
ем о значении этой единицы. Она лишь задает связанное с ней
поле прагмасемантических возможностей, на котором происходит
разыгрывание смысла между говорящим и слушающим в богатых
конкретикой условиях речевого акта. Однако, это сходство не
должно заслонить существенных различий. Наша схема ориенти-
рована на экспликацию концепта, а не «прототипического кон-
цепта», находящегося якобы в центре естественно-языковой кате-
гории. Наоборот, прототип – лишь одна, в некотором смысле, ба-
зовая, реализация первообразной концептуальной схемы, такая, в
которой не актуализуется или актуализуется в наименьшей сте-

328
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

пени функциональная составляющая концепта. Иными словами, в


нем не проявлена – не выделена, не маркирована – специфи-
ческая позиция концептуализатора. Можно говорить о неотделен-
ности прототипических употреблений ЯЕ от тривиальной интер-
претации. Это различение – исключительно важное – отсутствует,
как нам кажется, в работах школы Вежбицкой. Поэтому предла-
гаемые в ее рамках экспликации ориентированы скорее на кон-
цепт в его совпадении с прототипическим значением (или одним
из других значений, особо выделенным), чем на схватывание
единства лексической категории в целом.

Еще примеры:
Против объективизма лексикографии инвентарных списков
Лексикография столь же мало может быть инвентарем зна-
чений, как физика – наукой о считывании показаний приборов,
если воспользоваться этим выпадом Н. Хомского против бихе-
виористов [Chomsky 1968: 57].
Инвентаризация значений не только дробит лемму, делая ее
несвязной и неузнаваемой, но и лишает мотивированности ее со-
четаемость и особенности грамматического поведения.
Это можно иллюстрировать любым словарным примером.
Так, ни МАС, ни наследующий ему БТС не вносят никаких огра-
ничений на употребление сравнительной степени таких прилага-
тельных, как круглый и красный. В действительности же прото-
типически качественное прилагательное красный проявляет каче-
ственность только в нетривиальных употреблениях, связанных не
с идентификацией или классификацией определяемого предмета
(“чистая признаковость”), а с его характеризацией, т. е. когда оно
выражает ф у н к ц и о н а л ь н о е , имеющее смысл отношение.
Красный дом значит только ‘дом красного цвета’ и ничего более.
Неприемлемо ни *Наш дом краснее вашего, ни *Наш дом красен.
Но вполне нормально Его лицо стало еще краснее, где содержит-
ся не просто обозначение цвета, а значимое указание на состоя-
ние человека; или Старый дом красен в лучах заката, где введе-
на функционально значимая для говорящего мотивировка харак-
теризации (дом сам по себе может быть какого-угодно цвета, но в
лучах заката он выглядит красным). На Красной площади земля
всего круглей [О. Мандельштам] потому, что круглый здесь – не

329
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

прилагательное формы, не признак в чистом виде, т. е. лишен-


ный антропоцентрической значимости, а свойство, связанное с
идеей равенства. Свойство же всегда значимо и градуально по
параметрической или аксиологической шкале, иногда по обеим.
Однако составитель оставляет нас в полном неведении отно-
сительно особенностей грамматического поведения этих слов,
что, разумеется, в особенности «отягчает вину» словаря перед
иноязычным пользователем, не обладающим интуициями, при-
сущими носителю языка.
Могут возразить, что описание грамматического поведения
слов – не дело словаря. Такой взгляд обусловлен пониманием
словаря и грамматики как автономных модулей и совершенно не
учитывает ни того, что единицы грамматики – точно так же, как и
единицы лексики – имеют символическую природу, что язык тем
самым представляет собой лексико-грамматический континуум, и
что поведение едва ли не любой лексической единицы в той или
иной степени идиосинкретично и, будучи концептуально моти-
вированным, не может быть «выведено» из набора формальных
правил.
Вот еще один, более развернутый пример из области прила-
гательных, которым словарь, построенный на объективисткой
семантической основе, в силу их «шифтерности» [Арутюнова
1988:83] склонен приписывать ничем не ограничиваемое число
значений, и чье сочетаемостное и грамматическое поведение он
не в состоянии мотивировать. Речь пойдет о прилагательном ча-
стной оценки стройный. Первое предлагаемое словарем значение
– ‘пропорционально и красиво сложенный’ – проявляется, со-
гласно составителю, в сочетаниях с именами лиц и некоторых
животных. Пример первого типа употреблений – стройная де-
вушка, второго – стройная лань. Среди типов имен, в сочетании с
которыми у стройный реализуются, якобы, еще и другие значе-
ния, словари с разной степенью подробности называют имена
объектов вертикальной ориентации (тополь, башня), некоторых
упорядоченных множеств (ряд, шеренга), некоторых продуктов
интеллектуальной деятельности (теория, доказательство) и не-
которых «организованных» сущностей (распорядок, ход, хор).

330
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

При этом даже семантические классы имен не указываются18, а


для каждого выделяемого типа употреблений формулируется де-
финиция, ориентированная на какое-то верифицируемое в терми-
нах истинности положение дел в мире. В результате не только
существо концепта выпадает из лексикографического описания,
так как подобные дефиниции являются лишь описаниями его ча-
стных и частичных реализаций, но и возникает множество сино-
нимов, что выражается в бесчисленных порочных кругах. Строй-
ный оказывается синонимичным целому ряду прилагательных:
изящный, элегантный, грациозный, ладный, статный …
Такая подача не позволяет пользователю словаря, в особен-
ности иноязычному, «схватить» существо концепта. На англий-
ский, например, стройный в первом значении переводится slen-
der, slim, возможно, well-built; второе – proportionate; третье –
even, orderly; четвертое – well-composed, logical; пятое – well or-
ganized (ordered), harmonius … Очевидно, что с точки зрения но-
сителя другого языка непонятно, как все эти разнородные значе-
ния могут выражаться одним и тем же словом. Невнятность кон-
цепта не поможет ему и выработать интуицию относительно то-
го, на что это слово способно в речи, т. е. относительно его соче-
таемости и грамматики. Так, ничто не помешает ему сказать:
?? На опушке стояла стройная лань (как если бы могла стоять и
«нестройная»). Он не узнает, бывают ли ?? стройный ребенок,
стройная коза или стройная каланча. Останется непонятным,
почему неудачно ?? В комнату вошла нестройная девушка, и по-
чему мыслимо Маша стройнее Даши, но едва ли – ?? Спасская
башня стройнее Боровицкой или ?? Сивка стройнее Бурки. Отче-
го бывает стройная теория, но не бывает * стройных романов и
стройных симфоний, хотя это, несомненно, «хорошо сложенные»
продукты интеллектуальной деятельности. Почему превосход-
ную степень стройнейший нельзя употребить в ситуации выбора
(?? стройнейшая девушка в классе), а только в значении элатива
(О, стройнейшая из стройных!)

__________________________
18
Что, конечно, не устранило бы объективистского характера словаря, но
хотя бы позволило с большей степенью точности описать сочетаемость и
избавило бы пользователя от необходимости самому делать такого рода
обобщения.

331
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Число вопросов этого рода, на которые должен отвечать –


но не отвечает – словарь, можно умножать (в частности, ничего
не было сказано о допустимых для стройный синтаксических по-
зициях). Но и из сказанного должно быть ясно, что без концеп-
туального анализа, результаты которого нужно представить поль-
зователю в доступном для неспециалиста виде, на них нельзя
дать никакого ответа, кроме бессодержательной ссылки на кон-
венцию.
В этой статье нельзя дать подробный анализ концепта
СТРОЙНЫЙ. Это потребовало бы отдельного монографического
исследования [Rivelis forth.], каковое в сущности должно лежать
в основе любой словарной статьи. Отметим только, что стройный
не может оценивать собственно эстетические объекты, а только
те, для которых эстетическая функция устанавливается как вто-
ричная. В силу этого ‘стройность’ имеет утилитарный или, если
угодно, функциональный характер19, а эстетическая оценка «вы-
водится» на основании параметрической, в общем случае неоди-
наковой по своей природе для разных имен. Доминантой концеп-
та СТРОЙНЫЙ, его функциональной составляющей является, по-
видимому, идея у поряд оченного д инамического линей-
ного развертывания, так или иначе реализуемая во всех упот-
реблениях этого прилагательного, как «горизонтальных» (строй-
ный ряд), так и «вертикальных» (стройная колокольня). Как бы то
ни было, только такой анализ может обеспечить связную подачу
описываемой лексической единицы во всех ее конвенционализи-
ровавшихся употреблениях («значениях») и мотивированное
представление «капризов» ее сочетаемостного и грамматического
поведения.
Что же является предметом лексикографического описания,
если не инвентарь более или менее произвольно выбранных, бо-
лее или менее связных значений? Ответ заключается в том, что
описывается когнитивная модель, которую символизирует каждая
языковая единица, будь то морфема, слово, коллокация, НЛЕ или
__________________________
19
Это хорошо уловлено еще В. Далем, давшем сл. определение: Строй-
ный, что в должном порядке, образе, х о р о ш о у с т р о е н о , п р и с п о -
с о б л е н о , в е д е т с я ч и н н о, с о г л а с н о с п о л ь з о ю , взаимно согла-
шенный, соразмерный» (разрядка моя – E.Р.).

332
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

конструкция, а также те механизмы – когнитивные операции – ко-


торыми располагает говорящий, «применяя» эту модель в момент
речи. Разумеется, описание отражает и значения – в качестве тер-
минальных узлов сети, но при этом каждое из них получает свое
мотивированное место в единстве целого; в то же время они вовсе
не определяют «семантическую структуру» слова, но, наоборот,
сами предстают как конвенционализировавшиеся следствия «экс-
плуатации» концепта. Границы обусловливаются, как уже указы-
валось, функциональным содержанием концепта.
Значение возникает или вос-создается в речевом акте как
концептуализация в результате эксплуатации концепта говорящим
в своих целях. Иначе говоря, оно происходит из когнитивного
усилия, результатом которого является специфическая реализация
(инстанциация) концептуальной схемы в смысловой перспективе
говорящего и при известных прагматических условиях. Конечно,
элемент создания значений (так сказать, “sense making”) в обы-
денной речи стерт: в подавляющем большинстве высказываний
мы используем лексикализованные и лексико-грамматикали-
зованные концепты языка, на котором говорим, так, как они уже
тысячекратно использовались до нас. Именно эти конвенциона-
лизированные, окаменевшие, преждебывшие смыслы – первона-
чально уникальные – мы называем значениями и объективируем,
отбирая их у говорящего и приписывая слову. Но оно само по се-
бе не есть смысл, а лишь возможность смысла (ср. [Hanks 2000]),
арена его разыгрывания между участниками дискурса. Связность
концептуальной сети, пределы ее варьирования или, если угодно,
разыгрывания концепта, обеспечиваются устойчивостью его то-
пологии, то есть неизменностью функционального ядра при до-
пустимости значительной изменчивости многих параметров,
включаемых в описание концепта (ПКС). Построение полных
концептуальных сетей лексических и лексико-грамматических
единиц создает основу связного лексикографического описания
языка.
Описывая лемму так, чтобы она во всех своих значениях или
переводных эквивалентах не распадалась на несоединимые ос-
колки, но сохраняла смысловое единство, можно опереться толь-
ко на концепт. Ни прототип, в понятии которого не заложены ни-

333
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

какие естественные ограничения на рост и диверсификацию се-


мантической сети20, ни семантический инвариант, неизбежно аб-
страгирующийся от самой сути того, что он тщится представить,
не годятся на роль объединителя. Лексикографу необходимо нау-
читься выявлять концепт – сознательно и методически. В про-
тивном случае легко подчиниться диктату традиции и укоренив-
шегося объективистского взгляда на природу значения, в резуль-
тате чего в словарных статьях возникают бессмысленные темати-
ческие разбиения, например, объединение в одну группу упот-
реблений предлогов в якобы присущем им временнóм значении,
таких как концептуально несходные в понедельник, в жару и в
два приема – с полной утратой узнаваемого единства описывае-
мой лексической категории.

Как выглядит словарная статья в СПП


Так как в словаре для продуктивного понимания каждая ста-
тья, говоря словами Л. В. Щербы, представляет собой моногра-
фию о слове, привести здесь пример сколько-нибудь полной раз-
работки такого рода невозможно. Поэтому ограничимся приме-
ром статьи русской частицы ну в максимально свернутом виде,
пригодном для учебного русско-английского словаря (в полном
объеме она занимает 10 страниц):
НУ, modal particle
Speaker takes on, qualifies, concedes, or gives up responsibility for the
direction of discourse (”in-life-dialog”).
1. STEERING THE DISCOURSE
Ну?! Well (then)?! 'do it', 'do it, or else', 'tell it'; Ну, давай! Well,
come on!; Ну, хватит! Now, enough of that! Ну, в чем дело? So,
what’s the matter?
2. SHARING DISCURSIVE RIGHTS WITH THE HEARER
Ну о чем же тут спорить?! Why, what’s there to fight about?!; Ну
и ну! Well I never!, Ну и денек! What a day! 'extraordinary, would-
n't you agree?'; Ну вот и … There you are, you see …!

__________________________
20
Ибо она апеллирует к подобию, а уподобить можно что угодно чему
угодно, истина от этого не пострадает (но и не заявит о себе). Ср. [Davidson
1978].

334
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

3. AVOIDING FULL RESPONSIBILITY


Сколько? – Ну… раз пять How many, then? We-e-ll … five,
maybe; Ну, ладно! Very well then; Ты уже поел? – Ну ..? Have
you eaten yet? – And then?; Ну допустим… Well, let’s assume …;
Ну-ну, смотри у меня! Now then, watch your step!; 'avoiding dis-
course altogether' Да ну его! Oh, him!
Свернутая таким образом статья не может, разумеется, об-
служивать задачи перевода в сколько-нибудь полном объеме: это
предполагает куда более тонкую дифференциацию концептуаль-
ных дериватов ну и куда более обширную экземплификацию, в
особенности, применительно к фразеологизированным употреб-
лениям частицы. Однако, такой подачи достаточно для сообще-
ния пользователю основной информации о концепте НУ, для со-
здания у него надежной когнитивной ориентации относительно
функций этого слова в речи и, если предлагаемых в этом вариан-
те способов перевода недостаточно для точной передачи смысла
встреченной в тексте концептуальной «ипостаси» частицы, – для
уверенного перехода к соответствующей части полной словарной
статьи, содержащей более дифференцированные данные. При
этом нет необходимости просматривать бесконечный список
«значений», как это имеет место при обращении к традиционно-
му словарю, в надежде обнаружить «что-нибудь подходящее».
Читатель обратит внимание на некоторые существенные от-
личия статьи СПП от статьи традиционнного словаря: 1) Заголо-
вочная часть содержит краткую формулу концепта. По замыслу,
она должна быть доступной пониманию пользователя-непрофес-
сионала. В [Rivelis 2007], где немало говорится об «образе сло-
ва», приведены примеры ряда таких формул, более или менее
удачных. Однако методы представления «идеи слова» в пользо-
вательском словаре еще не отработаны. Следует обратить внима-
ние на то, что такая формула не есть значение: описывается ког-
нитивная модель осмысленного отношения к миру (в данном слу-
чае, позиция говорящего в «диалоге по жизни» с точки зрения от-
ветственности за ход этого диалога). Значения же порождаются
концептуализациями. 2) Корпус статьи не содержит перечня зна-
чений. Пункты статьи соответствуют узлам концептуальной сети.
Для ну их три: говорящий берет дискурсивную ответственность
на себя, разделяет ее со слушателем либо уступает ее слушателю.

335
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

В этих узлах и возникают все конвенционные и потенциально


возможные «значения» ну (в несокращенной статье они показаны
в виде терминальных узлов сети, но при этом значения возника-
ют не из воздуха, а концептуально мотивированы).

О синонимии и тезаурусе
Концептуальное ядро слова, его функциональный компонент,
уникально. Он не синонимичен никакому другому концепту. Язык
– не зеркало, в нем нет отражения «объективных» вещей или по-
нятий, хотя так может казаться, в особенности когда речь идет о
предметных именах или понятиях, представляющихся нам все-
общим достоянием. Вещи осваиваются языком не «сами по себе»,
а в их функциональном, то есть смысловом, отношении к гово-
рящему, в их антропоцентрическом качестве. Поэтому никаких
«точных синонимов» в языке не возникает, в нем нет и не может
быть двух слов, имеющих в точности совпадающее концептуаль-
ное содержание. И не столько в силу того, что язык не бывает не-
оправданно расточителен (так называемый принцип когнитивной
экономии) – мотивировка, представляющаяся в этой связи по-
верхностной и непринципиальной, а потому, что такое положение
вещей означало бы, что слово – это плоский двусторонний знак, а
не разомкнутый в бесконечность символ.
И как раз в силу уникальности концепта описание его ФС
никогда не может быть редуцировано до простых, элементарных
компонентов значения. ФС не поддается парафразированию без
существенных потерь, т. е. без утраты того, что в концепте уни-
кально. Но описать ее все же возможно – скорее образными и
другими неформальными средствами, нежели в форме ассертив-
ных определений. Такое описание и можно назвать образом слова
(word image, Wortgestalt).
Из уникальности концепта вытекают и некоторые парадиг-
матические следствия: путем соотнесения концептов, способных
к синонимизации (и антонимизации) при определенных условиях,
и отчетливой дифференциации синонимов, возможной как раз
благодаря тому, что функциональные составляющие соответст-
вующих концептов в СПП никогда не получают идентичных опи-

336
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

саний, обеспечивается «прорастание» естественной многосвязной


структуры символических единиц языка, которую уместно на-
звать естественно-языковым тезаурусом (в отличие от принуди-
тельных таксономий тезаурусов ономасиологического типа).

II
К типологии концептов
Первоочередной задачей когнитивной лексикографии явля-
ется операционализация категорий концептуального анализа.
Лексикографическое описание нового типа нуждается в типоло-
гии лексикализованных и лексико-грамматических концептов и в
развитом и апробированном наборе эвристик для их выявления.
Вопрос о типологии концептов языковых единиц актуален
как для когнитивной лингвистики, так и для лингвокультуроло-
гии, но для находящейся в процессе становления когнитивной
лексикографии он имеет решающее значение. Типология концеп-
тов должна стать основой систематического описания лексики
языка. Она является также необходимой предпосылкой выработки
последовательной эвристики концептуального анализа. Должно
быть возможным идентифицировать любую языковую единицу,
являющуюся предметом лексикографического описания, в каче-
стве символической единицы того или иного типа, и для каждого
типа, будь то концепт слова или лексикограмматической конст-
рукции, должны существовать специфические и эффективные
процедуры для выявления и описания их структур и ФС.
Это важно и в теоретической перспективе. Фундаменталь-
ный постулат когнитивной лингвистики о символической природе
единиц языка, как и любое другое онтологическое обязательство,
нельзя «обосновать» каким-либо формальным доказательством.
Но он может получить сильную эмпирическую поддержку путем
развертывания на широком лексическом и лексико-грамматичес-
ком материале. Иными словами, тезис о том, что любая единица
языка символизирует модель специфического когнитивного от-
ношения к миру, концепт, и что концептуальное содержание язы-
ковой единицы мотивирует ее грамматическое поведение и ком-

337
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

бинаторные свойства, должен быть продемонстрирован путем ис-


черпывающего описания материала, максимально разнообразного
как с точки зрения традиционных лексикологических таксономий,
так и с функциональной.
Последнее же значит, что именно ФС концепта, его принцип
категоризации, который конституирует соответствующую лекси-
ческую или лексико-грамматическую категорию, определяет ее
концептуальные границы и отличает ее от других, смежных кате-
горий, должна лежать в основе типологии концептов. В лингвис-
тическом плане таким основанием является способ, каким «поло-
жение человека в языке» манифестирует себя в структуре концеп-
та, ближайшим образом, в прототипическом употреблении языко-
вой единицы.
Так, в концепте конкретного русского существительного
стол функциональная составляющая соотносительна с собствен-
ной функцией артефакта (‘подставка’) и в совокупности со всеми
параметрами наивного дизайна обозначаемого объекта [Rivelis
2007] отражает осмысленную топологию вещи. Функция, таким
образом, топологически обусловлена. Это дает основания выдви-
нуть гипотезу об изоморфности ФС структуре концепта, о чем
еще будет сказано особо.
Концепт ГОРА, напротив, сам по себе не функционален. ФС,
которая дает такому концепту право на существование в языке в
лексикализованной форме, соотносительна с топологией природ-
ного объекта с антропоцентрической точки зрения 21 (гора огром-
на, человек мал по сравнению с ней; гора вечна и недвижима; она
является препятствием на пути; она высока, и на ее вершине че-
ловек может испытать чувство свободы и близости к небесам и
т. п.), чем создается возможность множества концептуализаций.
Функция в таком случае не принадлежит, а приписывается вещи.
Ни в коем случае не следует, однако, смешивать функцио-
нальную составляющую концепта с функцией вещи: первая сов-
падает со второй только в прототипическом – тривиальном – упо-
треблении слова. Существенно, что именно ФС концепта, а не

__________________________
21
В отличие от энциклопедической. Так, по определению БСЭ гора – это
вершина, высотой обычно более 200 м над уровнем моря.

338
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

функция вещи, определяет фактические возможности употребле-


ния слова и границы соответствующей лексической категории.
Возвращаясь к нашему примеру, отметим, что совпадения
ФС с функцией вещи нет даже у имен артефактов. По своему на-
значению стол может быть обеденным, кухонным, письменным,
монтажным и т. п., чем и определяется способ его использования.
Но ФС концепта СТОЛ, определяющая употребления слова стол,
а не вещи – это довольно абстрактная идея, опирающаяся на то-
пологию артефакта: это подставка особой формы и пропорций,
удобная для временного размещения предметов и т. д.
Многие концепты, не относясь ни к одному из этих двух ти-
пов, занимают промежуточное место в таксономии. Это, напри-
мер, имена выращиваемых человеком овощей и фруктов или одо-
машненных или выведенных им пород животных. Существитель-
ные вроде помидор или собака в равной мере обозначают и при-
родный вид и артефакт, образуя с точки зрения ФС особую типо-
логическую категорию.
По типу реализации ФС в структуре концепта с именами ар-
тефактов сходы многие глаголы конкретного действия. Например,
глагол чесать, концепт которого апеллирует к телесному опыту
человека и функции его «естественного инструмента» – растопы-
ренных гребенкой, скрюченных и напряженных пальцев, кончики
которых «предназначены» для выполнения антропоцентрически
значимого действия, называемого этим глаголом. ФС концепта в
данном случае соотносительна с «собственным» назначением
природного телесного инструмента.
Другие концепты чисто функциональны. В отличие от лек-
сических единиц конкретной семантики, их ФС предикативны в
смысле Лангакера, а именно в том, что они выражают когнитив-
ное и ценностно значимое отношение к миру прямо и непосред-
ственно, без привязки к конкретной (визуализируемой) вещи –
иначе говоря, без какой-либо пространственной (топологической)
или телесной «анкеровки» в своей концептуальной структуре.
Сюда относятся в высшей степени разнородные по своему грам-
матическому классу и семантике лексические единицы, в частно-
сти, собирательные имена (мебель, посуда, утварь), абстрактные
существительные (пошлость, притворство), глаголы, не обозна-

339
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

чающие конкретных действий (содержать, состоять, любить),


наречия нормативной и ценностной семантики (чрезвычайно, на-
прасно), дискурсивные слова, чья функция как раз и заключается
в направлении дискурса в желательное для говорящего русло (ну),
и др.
Так, ФС концепта НУ выражается формулой ‘переопределе-
ние отношений дискурсивной ответственности с целью преодо-
ления возникшего в дискурсе затруднения’ и связана с заинтере-
сованностью говорящего занять желаемое положение в этом «ди-
алоге по жизни». Это – функциональный концепт, но по-иному,
чем, скажем, ПОСУДА, чья функция реализуется в идее опреде-
ленного предназначения предметов разного вида, т. е. не является
видоспецифичной. Функциональным ядром глагола содержать
является сложная идея ‘Х делает возможным особый модус суще-
ствования Y:а за счет включения Y:a в свою ближнюю область’
(что, в частности, отличает концепт СОДЕРЖАТЬ от концептов
смежных лексических единиц включать, заключать, иметь в
своем составе, которые не предполагают, что Y находится в от-
ношении экзистенциальной зависимости от Х:а). У глагола вый-
ти же, концепт которого также отсылает к этой, по-видимому,
фундаментальной, категории ближней области (proximate regi-
on) и может быть описан формулой ‘перейти за непосредствен-
ный предел своей значимой сферы в область, где это значимое
(функциональное) отношение перестает действовать’, ФС мани-
фестирует себя явно иным образом, чем у содержать. Такое на-
речие, как чрезвычайно, выражает вовсе не степень и не интен-
сивность проявления какого-либо действия или признака, как
принято думать (см., напр., [Добровольский 2005]), а выход за до-
пустимый предел отклонения от некоторой, обычно субъектив-
ной, нормы. Функциональность здесь связана с идеей растяжи-
мой нормы, какой она представляется говорящему. Наречие на-
прасно, с другой стороны, несет в себе отрицательную оценку
действия в контексте разумного основания. Оба являются оце-
ночными единицами, однако во втором примере функциональ-
ность соотносительна не с нормативным в существовании чело-
века, а с его способностью суждения.

340
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Из сказанного вытекает, среди прочего, что типология кон-


цептов не может следовать традиционному делению на части ре-
чи. Еще одним примером послужит прилагательное красный, чье
концептуальное ядро представляет собой обобщение социально
значимого перцептивного опыта восприятия «красных вещей»
(таких как кровь, огонь, закат), диапазон которых установлен
конвенцией. По типу функциональности этот концепт весьма
схож с концептами имен природных видов (ср. ГОРА выше), и та-
кая функциональность «пересекает» границы грамматических
классов.
Таким образом, «функциональные» концепты демонстриру-
ют богатое типологическое разнообразие; специфицировать и
систематизировать эти типы – важнейшая задача когнитивной
лексикографии. Не будет лишним повторить, что именно функ-
циональная составляющая – то, что отличает один концепт от
других, смежных с ним или на него «похожих» – представляет
первостепенный лексикографический интерес, и потому типоло-
гию концептов нужно строить на функциональном основании.
Лишь создав подобную типологию концептов – задача, кото-
рую необходимо решать в органическом взаимодействии с выра-
боткой эвристики, специально ориентированной на выявление
ФС концепта в ее уникальности – можно заложить надежную ос-
нову лексикографии нового типа, такую, которая бы в меньшей
степени апеллировала к интуиции лексикографа и в большей – к
имеющемуся в его распоряжении техническому аппарату концеп-
туального анализа.

Об эвристике концептуального анализа


Систематизации и описанию подлежит обширный набор эв-
ристик концептуального анализа. Сюда входят как процедуры об-
наружения и выявления, идущие «от дискурса», т. е. от фактиче-
ского употребления языковых единиц, так и методы, основанные
на рассмотрении и интерпретации описываемого концепта в кон-
тексте когнитивных систем человека.
К первой категории следует отнести: анализ комбинаторных
свойств и сочетаемостных ограничений или, по выражению.

341
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Л. В. Щербы, «отрицательного языкового материала»; дифферен-


циацию значений в минимальных парах высказываний с одинако-
выми условиями истинности – таких, как напрасно старушка
ждет сына домой (квазиистинностная оценка) vs зря старушка
ждет сына домой (квазиэкзистенциальная оценка); выявление
типов употреблений с немаркированной (тривиальной) функцио-
нальной составляющей – напр., тяжелый камень vs легкий ка-
мень, где ‘легкий’ вовсе не является противоположностью ‘тяже-
лый’, а обозначает тип строительного материала]; анализ фор-
мально сходных выражений с незначительными отличиями в ус-
ловиях денотации – рассчитывать на компьютере ‘производить
вычисления’ vs рассчитывать на компьютер ‘полагаться на ком-
пьютер’; отыскание исторически прототипических значений пу-
тем обращения к этимологии (только с эвристической целью); пе-
ревод на другой язык, а также ряд других.
Ко второй категории относятся, например, анализ концептов
языковых единиц в терминах динамики сил и другие аналитиче-
ские методы, опирающиеся на изучение когнитивных подсистем,
описанных, в частности, в трудах Л. Талми и, в других терминах
– Р. Лангакера, У. Крофта и А. Круза и др. – таких, как подсисте-
мы задания перспективы, распределения внимания, конфигура-
ционной структуры и др.

Еще о типологии
Задача конструирования лексикографически интересной ти-
пологии концептов на когнитивных основаниях прежде не фор-
мулировалась. Здесь открывается новое исследовательское поле
как в лингвистической, так и в лексикографической перспективе.
Предлагаемый подход к решению этой задачи существенно отли-
чаетсяи и от принципов классификации лексики, лежащих в ос-
нове традиционнных лексикологических таксономий, и от тех, на
которых обычно систематизируются концепты в когнитивной па-
радигме.
В первой категории мы находим либо категориально-семан-
тические классификации, подразделяющие все существительные
и глаголы на таксономические классы (такие, как ДЕЙСТВИЕ,

342
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

ИДЕЯ, ЛИЦО, МНОЖЕСТВО, СИЛЫ ПРИРОДЫ, СОБЫТИЕ и пр. и,


соответственно, глаголы со значениями существования, внутрен-
них состояний, ощущений, движения, каузации и пр.), либо онто-
логические (тематические) таксономии, подобные тем, на кото-
рых строятся всевозможные тезаурусы типа Роже. Ни те ни дру-
гие не представляют сколько-нибудь жизнеспособную альтерна-
тиву в силу их очевидной объективистской ориентации22.
Стоит отметить, что семантические классификации с извест-
ной неизбежностью следуют традиционному делению на части
речи, что, как было показано выше, не может быть положено в
основу типологии концептов. Не только концепты лексических
единиц, относящихся к одному грамматическому классу, могут
существенно отличаться с типологической точки зрения, но верно
и обратное. Один и тот же концепт может лежать в основе раз-
личных частеречных концептуализаций. Так, многие так назы-
ваемые функциональные слова – это настоящие грамматические
хамелеоны, выступающие то в роли предлога, то наречия или
частицы, в зависимости от концептуализации. Примером может
служить описанный автором [Rivelis 2004-5] шведский предлог
om, способный принимать облик шести различных частей речи, а
кроме того еще и морфологизироваться, выступая в качестве аф-
фикса, постфикса или компонента сложных и неоднословных
предлогов. Другой пример – русское слово еще, являющееся и
союзом, и наречием, и частицей в одной и той же форме.
Нужно, однако, отметить, что именно в рамках таксономиче-
ского подхода возникла мысль о том, что лексическая типология
языка не совпадает с частеречной классификацией [Виноградов
1953, Арутюнова 1980]. Идея о «функциональном значении» бы-
ла высказана как раз Н. Д. Арутюновой, а затем развита в [Wierz-
bicka 1985] в виде деления концептов на таксономические и
функциональные, с дальнейшей подразбивкой.
Понятие функционального концепта введено в оборот А. Веж-
бицкой. Однако этот термин нельзя признать удачным, поскольку
им предполагается, что могут существовать и нефункциональные
концепты, чего в действительности не бывает. Он пригоден лишь
__________________________
22
Подробную критику ономасиологических словарей см. в [Rivelis 2007].

343
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

в том случае, если ограничивать понятие функциональности на-


значением предмета, что, разумеется, не выходит за пределы три-
виальных употреблений имен артефактов, да и то с оговоркой о
нетождественности ФС и функции вещи, которая была сделана
выше. «Под функциональным принципом номинации имеется в
виду прежде всего обозначение объекта по целенаправленному
действию, которое он выполняет или орудием которого служит»
[Арутюнова 1980: 203]. Проблема с этим и другими подобными
определениями (см., напр., [Рахилина 2000 a]) заключается в том,
что не делается различия между функциональным ядром концеп-
та и функцией вещи. Последняя определяет применимость вещи,
тогда как нас интересует применимость слова, концептуально
обусловленные границы его употребления.
ИГРА – очевидным образом функциональный концепт, но его
функция не принадлежит какому-либо объекту. Не эта функция, а
ФС концепта определяет употребление слова игра в русском язы-
ке. Это слово не есть имя вещи, оно называет некоторое специфи-
ческое мироотношение, символизирует особую модель человече-
ской деятельности, создающей «другую действительность», в ко-
торой она, эта деятельность, осуществляется по поводу реализа-
ции играющим человеком своих сущностных сил вне всякой свя-
зи с внешней целью или пользой либо, в отличие от искусства,
без намерения создать объект. Сложность функциональной со-
ставляющей не должна заслонять от нас того факта, что речь идет
о конвенционном знании рядового носителя языка, которое мож-
но «поднять на поверхность» в словарном описании.
К другой категории относятся классификации, берущие за
основу структуры ментальной репрезентации. Здесь предлагают-
ся таксономии, разделяющие все концепты на ментальные кар-
тинки, схемы, гиперонимы, сценарии (или скрипты), инсайты и
др.23. Они обращаются в опасной зоне догадок и более или менее
убедительных мнений, и страдают тем же недостатком, что и тра-
диционная семантическая теория: это по-прежнему таксономии
объективисткого толка, которые приходится дополнять, дробить,

__________________________
23
См., напр., получившую признание в российской лингвоконцептологии
работу [Бабушкин 1996].

344
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

уточнять и изменять, как только в поле зрения исследователя по-


падают другие, не столь осязаемые сущности. Скажем, концепт
МЕБЕЛЬ, который, как убедительно показала А. Вежбицкая
[Wierzbicka 1996: 155], вовсе не является таксономическим кон-
цептом и, следовательно, не есть гипероним, не удается вписать
ни в одну из клеток такой классификации. Не находится в ней
места и для частицы ну с ее «чисто функциональным» концептом.
Классификации, которые встречаются в рамках когнитивной
парадигмы, носят грамматический характер. Хорошим примером
может служить таксономия концептов, предложенная в [Taylor
2002] и делящая все символические единицы языка на основании
таких параметров, как степень абстракции (schematicity), авто-
номность (vs зависимость), комбинаторная избирательность, уко-
рененность (entrenchment) и некоторые другие. Эта классифика-
ция обладает высокой эвристической ценностью, но она не ори-
ентирована ни на экспликацию концепта, ни на выявление его
ФС. Иными словами, она не является лексикографически ориен-
тированной.
Подобным же образом и подразделение всех символических
единиц на номинативные и реляционные предикации – классифи-
кация, обязанная своим появлением трудам Р. Лангакера и затра-
гивающая концептуальные основания грамматики – не имеет сво-
ей целью лексикографическое описание. Скорее, она предлагает
концептуальную основу для частеречного деления24, тогда как нас
интересует такая типология концептов, которая не находится в за-
висимости от семантики грамматических классов – типология,
имеющая основой функциональную составляющую и способ ее
реализации в структуре концепта и не связанную напрямую с
этой семантикой, хотя между ними и существует известная кор-
реляция. В этой связи мы говорим об изоморфности ФС концепта
его структуре.

__________________________
24
Хотя в последней книге [Langacker 2008] он всячески подчеркивает не-
совпадение этих двух таксономий, не отрицая при этом полезности тра-
диционного частеречного членения.

345
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Гипотеза об изоморфности ФС структуре концепта


Конфигурация параметров концепта, его топологическая
схема, является, так сказать, субстратом его ФС, хотя последняя и
не выводима из суммы значений этих параметров. Обратимся к
примеру.
Никакими усилиями не найти семантический инвариант для раз-
ных значений прилагательного продувной, реализуемых в таких, напри-
мер, употреблениях, как 1. продувная труба, 2. продувной ветер, 3. про-
дувная бестия. Словари даже подают (3) как омоним к (1) и (2). Попыт-
ка «вывести» метафорическое значение из предметного не кажется их
составителям убедительной. В самом деле, что общего у струи воздуха с
плутовством? 25
Задача выявления ФС решается анализом структуры концепта гла-
гола продувать и возможностей его реализации. Прототипическую си-
туацию, к которой относи́м этот глагол, можно описать как пропускание
(силой легких) струи воздуха через сравнительно узкий канал, полость с
целью их очистки. Отсюда без каких-либо натяжек выводится метони-
мическое употребление (2) продувной ветер – проходящий насквозь и
сметающий на своем пути все, что может унести. А за этим уже маячит
образ проходимца. Относительное прилагательное продувной способно
принимать те значения, которые мотивированы концептом. Иначе гово-
ря, в зависимости от концептуализации оно может характеризовать свой
предмет через отнесение к любой сущности в своем фрейме: к тому, чтó
(через что) продувают; к тому, чем продувают или чтó действует проду-
вающим образом, т. е. к субстанции продувки (ср. англ. agent в приме-
нении к среде, медиуму, содержащее идею агентивности); к тому, ктó
продувает, т. е. собственно к агентивному участнику ситуации. Продув-
ная бестия – именно этот последний вариант концептуализации, но он
явно осложнен тем, что агентивный субъект одновременно выполняет
функцию агентивного средства («воздух»): он проходит насквозь (про-
ходимец) и исчезает, унося с собой нечто, ему не принадлежащее. Ср.
обчистить квартиру.

__________________________
25
То обстоятельство, что концепт ДУТЬ в русском и некоторых других язы-
ках связывается с идеей обмана (ср. шв. Nu blåser vi snuten ‘давай надуем
мента’ [название кинокомедии]), наводит на ложный след. Смысл ‘обман’
здесь возникает из представления о чем-то, кажущемся полным (и пол-
ноценным), но в действительности только надутым и пустым. Ср. дутое
золото, надутая лошадь.

346
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Во всех без исключения употреблениях прилагательного продувной


проявляется идея ‘очистки’. При этом топологически устойчивая схема
концепта подвергается деформациям, но до тех пор, пока его ФС остает-
ся незадетой, она может эксплуатироваться в широких пределах, допус-
кая, в частности, и совмещение актантов ситуации.
Повторим: идея ‘очистки’ принадлежит, по-видимому, функциона-
льной составляющей концепта и воспроизводится в той или иной форме
во всех его употреблениях. Однако ФС – и это принципиально важно –
не сводится к «уникальной комбинации» компонентов значения, скажем
‘струя воздуха 26 + канал + насквозь + с силой’, к чему обычно сводятся
толкования композициональной семантики – хотя соответствующие па-
раметры несомненно присутствуют в структуре концепта.
Идея ‘очистки’, функциональная составляющая концепта, не полу-
чается суммированием семантических компонентов, каким бы «уни-
кальным» ни выглядело их сочетание. Параметрическая конфигурация
концепта является условием реализации ФС, но сама по себе идея ‘очи-
стки’ есть нечто качественно иное, так сказать, инобытие этой структу-
ры. ФС не может быть уравнена с комбинацией семантических призна-
ков, но она изоморфна структуре концепта в том смысле, что реализует-
ся в ней и через нее и, с другой стороны, определяет природу и допус-
тимые пределы варьирования ее параметров – в конечном счете, соче-
таемостное и грамматическое поведение лексической единицы.
Чем обеспечивается изоморфность ФС структуре концепта в на-
шем примере? По-видимому, механизмом метафоризации телесного
(предметного, вещного) опыта: перехода от непосредственного «смыс-
ла» собственно физической ситуации (т. е. ситуации, тривиальной по
своей функциональной нагруженности) к смыслу ее аналогов в других
доменах или, если угодно, ментальных пространствах.
Первейшая задача лексикографа – выявить ФС описываемой лек-
сической единицы. Ее, как было показано, нельзя «вычислить»,
__________________________
26
Кстати, именно струя, а не поток, так как только с первым связана идея
топологической замкнутости. Поток тоже бывает быстрым и сильным,
но он открыт, незамкнут сверху, некомпактен, если угодно, тогда как
струя в норме – круглого сечения; при большом напоре она напоминает
плотный стержень, штырь, шомпол, пригодный для совершения работы
выталкивания. Не случайно БТС говорит, что струя - это “узкий поток
текущей воды”, что довольно близко к истине, хотя и не вполне точно.
Во всяком случае, это определение пытается уловить именно топологи-
ческое отличие – и оно, это отличие, функционально. Ср. струи дождя,
отдельные струи ручья (как бы водяные жгуты); тут важна именно топо-
логия.

347
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

но можно усмотреть, изучая употребления и опираясь на анализ


структуры концепта, которой она изоморфна в указанном выше
смысле. Отношение ФС и структуры есть отношение, описывае-
мое понятиями внутренней формы, содержательной формы, эй-
доса. «Ухватить» это отношение можно, в конечном счете, только
интроспективно, но это, как отмечает А. Вежбицкая, «дисципли-
нированная интроспекция», опирающаяся на анализ структуры
концепта 27, набор эвристик и поверяемая материалом.

Постулаты когнитивной лексикографии


Рабби Гилеля однажды попросили объяснить, в чем суть его
веры, «стоя на одной ноге». Он сказал: «Не делай другому того,
чего себе не желаешь. Все остальное – только комментарий». Так
вот, если бы понадобилось одной фразой объяснить, в чем суще-
ство когнитивной лексикографии, то нужно было бы сказать: она
описывает не значения, а то, как они получаются.
Комментируя же это положение – и в порядке заключения –
скажем, что оно опирается на следующие постулаты:
• единицы языка любого уровня, будь то слово или конструк-
ция, символизируют концепт – модель осмысленного отноше-
ния говорящего к миру на некотором фрагменте языковой
картины, т. е. за языковыми единицами стоят первичные по
отношению к ним когнитивные структуры;
• язык с этой точки зрения предстает как единый лексико-
грамматический континуум, а не как инвентарь бессмыслен-
ных форм, которые случайным образом – читай в силу кон-
венции – соединились с бесформенными смыслами;
• языковые формы содержательны, примерно в том смысле, в
каком можно говорить о содержательности художественных
форм;

__________________________
27
Оговоримся, что выявление структуры только создает необходимую
опору для интуиции, для усмотрения идеи слова, дисциплинирует эту
интуицию. Но этим роль структурного анализа и ограничивается.

348
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

• единицы языка суть разворачиваемые в бесконечность симво-


лы, а не плоские двусторонние знаки, в силу чего нет и не мо-
жет быть двух форм, чье концептуальное содержание было бы
тождественным;
• границы эксплуатации лексических и лексико-грамматичес-
ких концептов говорящими в своих целях определяются их
функциональной составляющей, тем специфическим и уни-
кальным для каждого концепта мироотношением, которое
реализуется в его структуре;
• значения не есть объективные истины о слове, для которых
оно оказывается лишь омонимической этикеткой, но обязаны
своим появлением смысловому усилию говорящего и возни-
кают в результате когнитивных операций над концептами;
• следовательно, сочетаемостные возможности языковых еди-
ниц и их грамматическое поведение в принципе мотивирова-
ны их концептуальным содержанием.

ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова Н. (1980). К проблеме функциональных типов лексиче-
ского значения. Арутюнова Н.Д. (ред.). Аспекты семантических иссле-
дований. М.: Наука. 156-249.
Арутюнова Н. (1988). Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М.: Наука.
Бабушкин А. (1996). Типы концептов в лексико-фразеологической
семантике языка. Воронеж: Изд-во ВГУ.
Бенвенист Э. (1958/2002). О субъективности в языке. Степанов Ю.
(ред.). Бенвенист Э. Общая лингвистика. М.: УРСС. 292-300.
БТС (1998). Большой толковый словарь русского языка. Под ред.
С.А. Кузнецова. СПб.: Норинт.
Виноградов В. (1953). Основные типы лексических значений сло-
ва. Виноградов В.В. Избранные труды. Лексикология и лексикография.
М., 1977. 162-189.
Гаспаров Б. (1996). Язык, память, образ. Лингвистика языкового
существования. М.: Новое литературное обозрение.
Делез Ж., Гваттари Ф. (1996/1998). Что такое философия? М.:
Ин-т эксперимент. социологии, СПб.: Алетейя.

349
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Добровольский Д. (2005). Факторы сочетаемости: семантика,


прагматика, узус. Русский язык в научном освещенит №2 (10). М.: Ин-т
русского языка РАН. 43-86.
Зализняк Анна А. (2004). Феномен многозначности и способы его
описания. Вопросы языкознания 2. 20-45.
Зализняк Анна А. (2006). Многозначность в языке и способы ее
представления. М.: Языки славянских культур.
Копчевская М., Рахилина, Е. (2002). Почему глагол ЛЕЗТЬ так труд-
но перевести на шведский язык. Ambrosiani P. et al. (red.) Explorare necesse
est. Hyllningsskrift till Barbro Nilsson. Stockholm: 133-147.
МАС (1985-1988). Словарь русского языка в четырех томах. АН
СССР, Ин-т русского языка. Изд. 3-е, под ред. А.П. Евгеньевой. М.: Рус-
ский язык.
Рахилина Е. (2000a). Когнитивный анализ предметных имен. Се-
мантика и сочетаемость. М.: Русские словари.
Рахилина Е. (2000b). О тенденциях в развитии когнитивной семан-
тики. Известия РАН. Сер. лит. и яз. 3. 3-15.
Ривелис E. (forth.). Об относительности качественности. Рус-
ское прилагательное в когнитивной лексикографии.
ТСЖВЯ (1989). Даль В.И. Толковый словарь живого великорусско-
го языка. В 4-х томах. М.: Русский язык.
Щерба Л. (1940/1974). Опыт общей теории лексикографии. Языко-
вая система и речевая деятельность. М.: Наука. 265-304.
Cassirer, E. (1923/2001). Philosophie der symbolischen Formen. Ers-
ter Teil: Die Sprache. Meiner, Hamburg. Рус. перевод.: Э. Кассирер (2002).
Философия символических форм. М.-СПб.: Университетская книга.
Chomsky, N. (1968). Language and Mind. New York: Harcourt Brace
and World.
Croft, W., Cruse, A. (2004). Cognitive Linguistics. Cambridge: Cam-
bridge University Press.
Cruse, A. (1996). A Glossary of Semantics and Pragmatics. Edinburgh:
Edinburgh University Press.
Davidson, D. (1978). What Metaphors Mean. In S. Sacks (ed.), On
Metaphor. Chicago and London: The University of Chicago Press. 29-45.
Gregory, R. (1995). The Artful Eye. Oxford : Oxford University Press.
Hanks, P. (2000). Do Word Meanings Exist? Computing and Humani-
ties 31(2). 205-215.
Householder, F. (1952). Review of Methods in structural linguistics by
Z.S. Harris, International Journal of American Linguistics 18:260-268.
Johnson, M. (1987). The Body in the Mind. The bodily basis of meaning,
imagination, and reason. Chicago and London: The University of Chicago Press.

350
Е. Ривелис / Studia linguistica cognitiva 2 (2009), 304-350

Lakoff, G. (1999). Cognitive Models and Prototype Theory.In


E. Margolis and, S. Laurence (eds.), Concepts. The MIT Press. 391-421.
Langacker, R.W. (1987). Foundations of Cognitive Grammar. Vol. I.
Theoretical Prerequisites. Stanford, CA.: Stanford University Press.
Langacker, R.W. (2002). Concept, Image, and Symbol: The cognitive ba-
sis of grammar. 2nd ed. Berlin, New York, etc.: Mouton de Gruyter.
Langacker, R.W. (2005). Cognitive Grammar: The state of the art and
related issues. An Interview with Ronald Langacker, by Jozsef Andor. Acta
Linguistica Hungarica, Vol. 52(4). 341-366.
Langacker, R.W. (2008). Cognitive Grammar: A basic introduction.
Oxford, New York: Oxford University Press.
Rivelis, E. (2002). Svenska ord i sammanhang. Ett lexikografiskt pro-
jekt. (Unpublished).
Rivelis E. (2004-5). Предлог om в шведско-русском словаре: от
«полисемии» к концептуальной сети. Исследования по славянским язы-
кам, Сеул, 2004, 9:193-220 и 2005, 10:199-214.
Rivelis, E. (2007). How is the bilingual dictionary possible? Stock-
holm: Acta Universitatis Stockholmiensis.
Talmy, L. (1988). The Relation of Grammar to Cognition. In
B. Rudzka-Ostyn (ed.), Topics in cognitive linguistics. Amsterdam/ Philadel-
phia: John Benjamins. 165-205.
Taylor, J. R. Cognitive Grammar. (2002). Oxford, New York: Oxford
University Press.
Tyler A., Evans, V. (2003). The Semantics of English Prepositions:
Spatial sciences, embodied meaning, and cognition. Cambridge: Cambridge
University Press.
Wierzbicka, A. (1985). Lexicography and Conceptual Analysis. Ann
Arbor: Karoma Publishers.
Wierzbicka A. (1996). Semantics: Primes and universals. Oxford, New
York: Oxford University Press.

Об авторе:
Евгений Ривелис – доктор философии Стокгольмского ун-та, научный
сотрудник и лектор Института славянских языков. Он тж. профессио-
нальный переводчик и лексикограф, автор двух шведско-русских слова-
рей. Связаться с ним можно по адресу eri@slav.su.se.

351

Вам также может понравиться