Вы находитесь на странице: 1из 98

Библиотека Маглика www.maglik.

ru

Лев Шильник

Между ушами. Феномены мышления, интуиции и памяти


Река Сугаклея уходит в камыш, Бумажный кораблик плывет
по реке, Ребенок стоит на песке золотом, В руках его яблоко и
стрекоза. Покрытое радужной сеткой крыло Звенит, и бумажный
корабль на волнах Качается, ветер в песке шелестит, И все навсегда
остается таким… Кораблик? Уплыл. Где река? Утекла.
Арсений Тарковский

Мысль есть индивидуальный эксцесс данного индивидуума.


Хулиганское высказывание Кольки Цыгана Л. Пантелеев.
Республика Шкид

Обещания от автора

В этой небольшой книге речь пойдет о загадках человеческой психики, но загадках


подлинных, а не мнимых. Если читатель рассчитывает отыскать на ее страницах
разухабистые байки о телепатии и ясновидении вкупе с телепортацией и психокинезом, он
со спокойной совестью может вернуть книгу на полку. Равным образом он не найдет в ней
леденящих душу историй о психотронном оружии из арсенала спецслужб и готических
новелл о таинственных всепроникающих псиполях, посредством которых можно запросто
превратить благонамеренного гражданина в нерассуждающий автомат.
Мы поговорим о вещах куда более прозаических, но ничуть не менее интересных — о
памяти, интеллекте и творческих способностях человека. Не останутся без внимания и такие
достаточно специальные вопросы, как структурно-функциональная организация нервной
системы, содружественная работа различных отделов головного мозга и механизмы
запечатления информации на молекулярном уровне. Книга написана в естественно-научном
ключе и недвусмысленно исповедует так называемую центральн у ю догм у нейробиологии,
которая гласит, что вся наша психическая деятельность так или иначе является отражением
процессов, протекающих в определенных мозговых структурах.
Хотелось бы предостеречь читателя от излишне поверхностного и прямолинейного
понимания весьма непростых вопросов, затрагиваемых в этой книге. Не следует строить
иллюзий: феномен сознания и мышления до сих пор так и не получил сколько-нибудь
внятного объяснения. Успехи научных дисциплин, занимающихся изучением головного
мозга, неоспоримы, но было бы верхом наивности полагать, что ученым удалось распутать
все узлы и стереть все белые пятна с нейрофизиологической карты. И хотя за последние сто
лет мы узнали очень много нового о мозге, вопросов все равно больше, чем ответов. Между
сравнительно неплохим пониманием некоторых интимных психических механизмов и
мыслительным актом как таковым (будь то решение математической или вербальной задачи,
сочинение стихов или внезапные озарения) по-прежнему лежит дистанция огромного
размера.
В первых главах этой книги рассказывается о такой фундамента льной
характеристике нервной системы, как память, под которой обычно понимают фиксацию,
сохранение и последующее воспроизведение следов прошлого опыта. Мы поговорим о
различных видах памяти, приемах мнемотехники и познакомимся с людьми, память которых
не имела границ в самом буквальном смысле этого слова. Присмотримся к удивительной
(совершенно непохожей на нашу) памяти насекомых: они появляются на свет с готовым
запасом знаний и, как правило, не испытывают ни малейшей потребности чему-либо учиться
на протяжении индивидуальной жизни.
В главе «Мир наизнанку» говорится о парадоксах зрительного восприятия. Каким
Библиотека Маглика www.maglik.ru
образом головной мозг умудряется извлекать полноценную информацию об окружающем
мире из плоского и бедного деталями изображения на сетчатке, да вдобавок и
перевернутого? В какой мере восприятие можно уподобить чувствительной фотопленке,
пассивно отражающей образы внешнего мира, или оно все-таки деятельный субъект,
обращенный вовне и населяющий реальность смыслами? Все это далеко не праздные
вопросы, которые пока еще не получили окончательного разрешения.
Следующие главы посвящены проблематике продуктивного мышления и
методическим подходам к его изучению. Мы поговорим здесь о природе научного и
художественного творчества и роли в нем интуиции — той волшебной отмычки, которая
позволяет проникнуть в суть вопроса, минуя пошаговый логический анализ ситуации.
Непременно коснемся так называемого практического интеллекта, ибо сплошь и рядом к
нему принято относиться несколько пренебрежительно. Между тем полководец на поле боя
не только находится в постоянном цейтноте, но и вынужден принимать решения на основе
неполной информации, поскольку любая война — область недостоверного.
Далее мы остановимся на биологических ритмах, определяющих все наше
повседневное существование и неразрывно связанных с естественными ритмами живой
природы. Самым известным из них является, пожалуй, циркадный (околосуточный) ритм
чередования сна и бодрствования, в котором, в свою очередь, можно выделить еще
несколько фаз. Особый интерес представляет вопрос о сновидениях, этих «небывалых
комбинациях бывалых впечатлений», по выражению великого русского физиолога И. М.
Сеченова.
Выдающийся английский физик-теоретик Стивен Хокинг (р. 1942) однажды написал
в предисловии к своей научно-популярной книге: «Мне сказали, что каждая включенная в
книгу формула вдвое уменьшит число покупателей. Тогда я решил вообще обходиться без
формул». Разумеется, науки о мозге не столь математизированы, как астрофизика, однако
для адекватного понимания нейрофизиологической проблематики некоторая подготовка все
же необходима. Поэтому нужно было излагать материал по возможности в простой и
доступной форме и не злоупотреблять специальной терминологией, хотя отдельные главы
(особенно касающиеся тонких молекулярных механизмов памяти) могут представлять
известную трудность. С другой стороны, выкинуть всю терминологию без остатка тоже
нельзя, ибо беспредельное упрощение текста неминуемо выхолостит его содержание. В
конце концов, толковая популярная книга — все-таки не глянцевый триллер, прочитываемый
на одном дыхании в вагоне метро. Впрочем, беспокоиться не стоит, так как школьного курса
биологии для понимания этой книги вполне достаточно.
Эта книга — не более чем осторожный срез, своего рода введение в проблему, и для
основательного понимания большинства затронутых здесь вопросов требуется знакомство со
специальной литературой.

Вдоль по Питерской
Когда к Александру Романовичу Лурии (1902–1977), в ту пору начинающему
психологу, пришел на прием незнакомый молодой человек по фамилии Шерешевский и
попросил проверить его память, ученый приступил к исследованиям без особого энтузиазма:
мало ли на свете людей с феноменальной памятью на лица, слова и даты. Тем более что сам
гость ничего исключительного в своей памяти не видел, а повод, вынудивший его
прибегнуть к услугам специалиста, выглядел на редкость несерьезно: главный редактор
газеты, где Шерешевский работал репортером, никак не мог взять в толк, каким образом его
сотрудник умудряется запоминать указания и распоряжения начальства слово в слово,
никогда и ничего при этом не записывая.
Лурия приступил к опытам и уже спустя полчаса неожиданно ощутил, что в кабинете
явственно запахло серой. Творилась форменная чертовщина. Еще через час растерянность и
недоумение исследователя сменились азартом и он со всей отчетливостью понял, что судьба
Библиотека Маглика www.maglik.ru
преподнесла ему поистине царский подарок. Напротив него сидел маг, кудесник и чародей,
наделенный чудовищной, небывалой, невозможной памятью. Без видимого труда он
воспроизводил предлагавшиеся ему бесконечные ряды бессмысленных цифр, причем с
одинаковой легкостью проделывал сию трудоемкую операцию в прямом и обратном поря
дке, вразбивк у и как попало.
Память молодого репортера не имела границ. Во всяком случае, Лурия так и не смог
определить, где эти границы проходят. Ни фактора края, ни феномена интерференции —
ничего из того, что всегда нам мешает одинаково прочно усваивать элементы заучиваемого,
для него, казалось, не существовало. Таблицу из 50–60 цифр он запоминал моментально и
через полторы минуты запросто превращал ее в многозначное число. Любую самую дикую
абракадабру он запоминал сразу и навсегда. Он никогда ничего не забывал. Лурию часто
охватывал суеверный страх, потому что нормальные люди так не могут.
Эта история настолько потрясла психолога, что позже он посвятил «случаю
Шерешевского» специальную работу, которую назвал изящно и просто — «Маленькая
книжка о большой памяти». В соответствии с традицией, испокон веков принятой у
психологов и психиатров, он обозначил своего удивительного подопечного одной-
единственной буквой Ш. Поэтому и мы в дальнейшем будем его так называть для краткости.
Чтобы как следует разобраться в исключительных способностях Ш., нам придется
сделать небольшое отступление. Если основательно покопаться в специальной литературе,
то можно найти впечатляющие примеры врожденной или благоприобретенной памяти,
связанной с остротой тех или иных чувств и органов восприятия — зрительных, слуховых,
тактильных, двигательных и т. д. Очень часто этот своеобразный «диапазон приемлемости»
бывает еще у ? же: человек обнаруживает великолепную память на лица, ритмы, мелодии
или оттенки запаха, вкуса и цвета.
Хорошо известно, что опытные педагоги легко узнают своих учеников через много
лет после выпуска. Они давным-давно забыли их фамилии, особенности характера и
привходящие обстоятельства, но стоит показать им старую фотографию, как сразу же
происходит «тихий взрыв». Столь же острой и безошибочной памятью на лица, если верить
историкам, отличались многие выдающиеся военачальники. По свидетельству
современников, всемирно известные полководцы Александр Македонский и Наполеон
Бонапарт помнили в лицо едва ли не всех своих солдат. Всеобъемлющей музыкальной
памятью бывают наделены талантливые композиторы. Однажды Рахманинов, решив
подшутить над своим другом, спрятался по соседству с залом, где тот исполнял только что
сочиненную пьесу, а на другой день, к величайшему смятению автора, сыграл ему эту пьесу
абсолютно безошибочно и с полным блеском. Вольфганг Амадей Моцарт в
четырнадцатилетнем возрасте впервые услышал в Сикстинской капелле знаменитое
«Miserere», музыкальное сочинение XVII века. Вернувшись в гостиницу, он, потрясенный
грандиозной музыкой, записал ее всю от начала до конца. Он не знал, что рукопись Г.
Аллегри (автора этого сочинения) хранилась более ста лет как святыня и что никогда никому
не позволялось ее копировать. Впервые она была издана благодаря юному Моцарту.
Грегорио А ллегри в 1630-х годах сам пел в Сикстинской капелле, в 1638 году
сочинил «Miserere» для хора. Мелодический рисунок псалма бесконечно варьировался: звуки
то усиливались, то ослаблялись, одни стихи пелись чуть медленнее, а другие — чуть
быстрее, поэтому разложить сочинение по нотам было задачей почти неразрешимой. Никто
и не смог это сделать на протяжении более века. Но вот австрийский мальчик взял и записал
чудесный псалом. Через день он исполнил «Miserere» с таким блеском, что папа, которому
уже рассказали о сенсации, захотел увидеть юного гения и пожаловал ему по этому случаю
крест и грамоту на звание кавалера «Золотого воинства».
Не отстают от композиторов и живописцы. Французский художник Поль Гаварни,
гуляя с приятелем по Монпарнасу, мог обратить внимание собеседника на случайного
прохожего и воскликнуть примерно в таком духе: «Как? Вы не помните этого человека? Да
ведь мы с вами встретили его двадцать лет назад ровно на том же самом месте!»
Библиотека Маглика www.maglik.ru
А память профессиональных шахматистов, которым не составляет большого труда
восстановить заковыристую позицию в ничем не примечательной партии, игранной много
лет назад? Когда легендарный американец Пол Чарлз Морфи, некоронованный шахматный
король, победивший именитых американских и европейских мастеров, еще только постигал
азы шахматного искусства, играя со своим дедушкой (неплохим, кстати сказать,
шахматистом), тот решил однажды над ним подшутить. Юного Пола на мгновение что-то
отвлекло от доски, и дедушка тут же сделал внеочередной ход. Но обмануть будущего
чемпиона не удалось. Он заявил, что такой позиции просто не могло быть, и в
доказательство своих слов продемонстрировал всю партию от начала до конца. На вопрос
потрясенного деда, каким образом внук ухитрился все это запомнить, не менее потрясенный
Пол ответил: «Дедушка, ты, наверно, меня разыгрываешь? Я помню все наши с тобой
партии. Неужели ты их не помнишь?»
В старом отечественном фильме «Белый снег России», посвященном трудной судьбе
четвертого чемпиона мира по шахматам Алёхина, есть примечательный эпизод.
Выдающийся гроссмейстер дает сеанс одновременной игры на 30 досках вслепую офицерам
вермахта, среди которых есть очень неплохие шахматисты, играющие в силу первой
категории (что примерно соответствует современному званию кандидата в мастера спорта).
Сидя спиной к залу, А лёхин говорит: «Первые десять досок — e2–e4, следующие десять —
d2–d4 и последние десять — c2–c4». Партнеры начинают отвечать. Бегающий взад-вперед
молоденький парнишка док ладывает сеансеру: «Первая доска — e7–e5, вторая доска — d7–
d6, третья доска — c7–c5» — и так далее. Невозмутимо выслушав ответы, Алёхин (он не
ведет никаких записей) говорит: «Первая доска — Кf3, вторая доска — d2–d4, третья
доска…» Дальше можно не продолжать и спокойно опустить занавес. Дело кончается тем,
что замотанный вестовой, мечущийся, как савраска без узды, между гроссмейстером и
участниками сеанса, в конце концов валится в обморок. Спецэффекты оставим на совести
режиссера, но факт, как известно, самая упрямая в мире вещь: Алёхин тогда не проиграл ни
одной партии.
Советский чемпион мира по международным (стоклеточным) шашкам Исер
Куперман рассказывал, как однажды к нему явился участник сеанса одновременной игры,
чтобы покаяться в непростительном грехе. Три недели тому назад, сказал он, вы,
гроссмейстер, давали сеанс одновременной игры в Харькове и я спрятал вашу шашку в
карман. Вы тогда ничего не заметили, а сейчас мне очень стыдно. Как же, как же, засмеялся
Куперман, я прекрасно помню этот случай. Вы украли шашку 37 (в стоклеточных шашках
принята цифровая нотация), но я не стал делать вам замечание, потому что исход партии был
и без того ясен.
Короче говоря, цепкая профессиональная память является альфой и омегой любого
мастерства. Композиторы, шахматные мастера, игроки в бридж и карточные шулеры, не
обладающие надежной механической памятью, могут сразу же подавать в отставку.
Заоблачные вершины виртуозного артистизма навсегда останутся их голубой мечтой,
несмотря на потное усердие и ежедневный изматывающий тренинг. Как ни крути, но чтобы
добиться сколько-нибудь приличных результатов, кроме яростного усилия и преувеличенной
скрупулезности, требуется все-таки почва. Уникумом быть необязательно, но иметь
хорошую и прочную память совершенно необходимо.

О том, во что можно превратить самую заурядную человеческую память, если


вкалывать не покладая рук, замечательно рассказал Марк Твен в книге «Жизнь на
Миссисипи». Несколько глав этой увлекательной книги посвящено лоцманскому делу —
науке трудной и опасной, требующей от человека наблюдательности, хладнокровия и
смекалки. В те далекие времена престиж лоцманской профессии был исключительно высок,
поэтому совсем не удивительно, что едва ли не каждый мальчишка, выросший на реке, всеми
правдами и неправдами стремился поступить на пароход. Стоило судну отвалить от берега,
как оно немедленно поступало в единоличное распоряжение лоцмана; полновластным
Библиотека Маглика www.maglik.ru
хозяином на борту являлся именно он, а роль капитана была в значительной степени
декоративной.
Уникальность положения лоцмана объяснялась тем, что Миссисипи — река на
редкость капризная и своенравная. Петляя по великой американской равнине, она
бесконечно меняет свое русло, прорезая узкие перешейки и образуя новые протоки. Эти
ужимки и прыжки сплошь и рядом приводят к тому, что многие приречные города
оказываются отброшенными далеко вглубь, а перед ними вырастают песчаные дюны и леса.
Если судовождение на реках с твердым каменистым дном, русло которых меняется очень
медленно, не представляет большой хитрости, то на Миссисипи — совсем иной коленкор. Ее
наносные берега, обваливаясь, вечно меняют свой облик, подводные коряги постоянно
переползают с места на место, песчаные отмели все время изменяют очертания, а фарватеры
виляют, как в дурном сне. Вдобавок на протяжении 3–4 тысяч миль этой коварной реки нет
ни единого бакена или маяка (понятно, что в наши дни ситуация изменилась, но Твен
рассказывает о своей молодости, о том, что было еще до войны Севера с Югом).
Итак, ослепленный блеском профессии речника, юный Сэмюэл Клеменс (Марком
Твеном он станет позже) нанимается на пароход в лоцманские ученики. Это был весьма
легкомысленный поступок, поскольку молодой человек не имел ровным счетом никакого
представления о том, что его ждет. «Я взялся за пустяковую задачу изучения великой реки
Миссисипи на участке длиной в тысяча двести — тысяча триста миль с доверчивой
легкостью, свойственной моему возрасту», — пишет он.
Его наставник, лоцман мистер Биксби, огорошил ученика в первый же день.
Оказалось, что реку нужно «выучить наизусть» — затвердить, как «Отче наш», необозримый
список мысов, мелей, островов, проток, излучин, перекатов, городов и пристаней — причем
так, чтобы суметь с закрытыми глазами провести пароход через опасный участок. Дело хотя
и со скрипом, но все же понемногу подвигалось, и спустя какое-то время Сэмюэл мог у же
без запинки отбарабанить длиннейший перечень этих названий. Ему даже стало казаться, что
он, пожалуй, сумеет с грехом пополам провести судно от Сент-Луиса до Нового Орлеана,
если не перепутает один мыс с другим. Расплата наступила быстро.
Ученику язвительно сообщили, что он должен безупречно знать очертания всей реки,
потому что только тогда можно уверенно править темной ночью. Но ночь ночи рознь. В
ясную звездную ночь тени настолько черные, что если не знаешь береговых очертаний
безукоризненно, то будешь шарахаться от каждой кучки деревьев, принимая ее за мыс.
Напротив, в безлунную темную ночь берега кажутся прямыми линиями, но ты смело ведешь
судно вперед (истинный рисунок береговой линии у тебя в голове), и мгла расступается и
пропускает тебя. А вот когда над рекой висит туман, берега не имеют вообще никаких
очертаний… Когда ошарашенный ученик спросил, должен ли он учить эту бесконечную
реку со всеми ее бесчисленными изменениями в разных ситуациях, мистер Биксби ответил,
что это ни к чему. Достаточно запомнить настоящие очертания и вести судно, сообразуясь с
картинкой в голове и не обращая внимания на то, что у тебя перед глазами.

«— Ладно, я попробую; но, по крайней мере, когда я их выучу, смогу я положиться на


них или нет? Останутся ли они всегда такими, без всяких фокусов?
Прежде чем мистер Биксби смог ответить, мистер У. пришел сменить его и сказал:
— Биксби, ты будь повнимательней у Президентова острова и вообще выше района
„Старой наседки с цыплятами“. Берега размываются совершенно. Не узнать уже реки выше
мыса на Сороковой миле! Сейчас там можно провести судно между берегом и старой
корягой.
Тем самым я получил ответ на свой вопрос: бесконечные берега все время меняли
свои очертания. Я снова повержен был во прах. Две вещи стали мне абсолютно ясны: во-
первых, что, для того чтобы стать лоцманом, надо усвоить больше, чем дано любому
человеку; и во-вторых, что все усвоенное надо переучивать по-новому каждые двадцать
четыре часа».
Библиотека Маглика www.maglik.ru

Марк Твен приводит впечатляющий пример, чтобы читатель хотя бы отдаленно мог
представить себе тот непомерный объем информации, который лоцман должен держать в
голове. Вообразите себе, говорит он, самую длинную улицу в Нью-Йорке. Исходите ее вдоль
и поперек, терпеливо запоминая все мельчайшие детали — каждый дом, фонарный столб,
дверь, окно, вывеску; выучите наизусть вид и очертания всех поворотов и перекрестков. И
вот когда непроглядной ночью вас поставят наугад посреди этой улицы, а вы сразу же
сообразите, где находитесь, и сумеете с исчерпывающей полнотой описать это место, тогда в
первом приближении вы сможете представить, что должен знать лоцман, чтобы без аварий
вести пароход по Миссисипи.
Чтобы показать, каких высот может достигать профессиональная память обычного
человека, процитируем Твена еще раз.
«Пусть лотовый кричит: „Два с половиной, два с половиной, два с половиной!“ —
пока эти возгласы не станут монотонными, как тиканье часов; пусть в это время идет
разговор и лоцман принимает в нем участие и сознательно уже не слушает лотового; и
посреди бесконечных выкриков „Два с половиной“ лотовый хотя бы раз, ничуть не повышая
голоса, крикнет: „Два с четвертью“ и снова затвердит свои „Два с половиной“, как
раньше, — через две-три недели лоцман точно опишет вам, какое положение пароход
занимал на реке, когда крикнули „Два с четвертью“, и даст вам такое количество
опознавательных знаков и прямо по носу, и по корме, и по бортам, что вы сами легко смогли
бы поставить судно на указанное место. Выкрик „Два с четвертью“ совершенно не отвлек
его мысли от разговора, но его натренированная память мгновенно запечатлела все
направления, отметила изменение глубины и усвоила все важнейшие детали для будущих
справок совершенно без участия его сознания».

Остается только преклоняться. Однако по большому счету ничего удивительного в


этом нет, поскольку ослепительный блеск лоцманской памяти ограничивается кругом его
непосредственных обязанностей. Это типичная профессиональная память, великолепный
пример того, каких чудес можно добиться упорной тренировкой. Такой человек с легкостью
запоминает результаты промеров и очертания берегов, но если спросить его, что он ел на
завтрак, он почти наверняка задумается, поскольку вне профессиональной сферы у него
обычная человеческая память.
Но есть на свете люди, которым упражнять память ни к чему, потому что они просто
не умеют забывать. О таком удивительном человеке, тоже лоцмане, в «Жизни на
Миссисипи» есть коротенький рассказ.

«Кто-нибудь, например, упомянет чьелибо имя, и немедленно вмешивается мистер


Браун:
— А-а, я его знал! Такой рыжеволосый малый с бледным лицом и маленьким шрамом
на шее, похожим на занозу. Он всего шесть месяцев служил на Юге. Это было тринадцать
лет назад. Я с ним плавал. В верховьях вода стояла на уровне пяти футов; „Генри Блэк“ сел
на мель у Тауэровского острова, потому что имел осадку четыре с половиной; „Джордж
Эллиот“ сломал руль о затонувший „Санфлауэр“…
— Как, да ведь „Санфлауэр“ затонул только…
— Я-то знаю, когда он затонул: ровно на три года раньше, второго декабря; Эзра
Гарди был капитаном, а его брат Джон — помощником; то был первый его рейс на этом
судне; Том Джонс рассказывал мне про все это неделю спустя, в Новом Орлеане; он был
старшим помощником на „Санфлауэре“. Капитан Гарди ранил гвоздем ногу шестого июля
следующего года и пятнадцатого — умер от столбняка. А брат его Джон умер через два года,
третьего марта, от рожи. Я этих Гарди и не видел никогда — они плавали на реке Аллегани,
но те, кто их знал, рассказывали мне их историю. Говорили, что этот капитан Гарди и зиму и
лето носил бумажные носки; первую его жену звали Джейн Шук — она была родом из
Библиотека Маглика www.maglik.ru
Новой Англии; а вторая умерла в сумасшедшем доме. У нее безумие было наследственное.
Сама она была урожденная Хортон из Лексингтона, штат Кентукки.
И вот так, часами, этот человек работал языком. Он не способен был забыть хоть что-
нибудь… Самые ничтожные мелочи хранились в его мозгу в течение многих лет отчетливо и
ясно, как если бы это были самые интересные события. У него была не только лоцманская
память: она охватывала все на свете. Если он начинал рассказывать о пустячном письме,
полученном семь лет назад, вы могли быть уверены, что он процитирует его целиком на
память. После чего, не замечая, что он отклоняется от основной темы разговора, он почти
всегда мимоходом вдавался в длиннейший и подробнейший пересказ биографии лица,
писавшего это письмо; и вам положительно везло, если он не вспоминал по очереди всех
родственников и не излагал кстати и их биографии».

Совершенно очевидно, что память Брауна — это не обычная лоцманская память. Она
не ограничивается профессиональной сферой, а вбирает и фиксирует все. Марк Твен
совершенно справедливо замечает, что такая память — великое несчастье, поскольку все
события имеют для нее одинаковую ценность. Такой человек решительно не в состоянии
отделить главное от второстепенного; более того, он даже не может структурировать факты в
зависимости от их занимательности. Интересное и проходное для него равнозначны, и,
повествуя о чем-нибудь, он непременно загромождает свой рассказ кучей утомительных
подробностей. С такой памятью надо родиться, и не подлежит никакому сомнению, что
любой, даже самый изнурительный тренинг не позволит добиться столь впечатляющих
результатов. Однако уникальная память лоцмана Брауна — это далеко не предел. Если
возвести его редкие способности в энную степень, мы получим феномен Ш., так
выразительно описанный А. Р. Лурией.
В ходе психологических опытов А. Р. Лурия выяснил, что Ш. был ярко выраженным
эйдетиком и синестетиком. Термин «эйдетизм» (от греч. eidos — «образ») впервые
предложил немецкий психолог Эрих Иенш (1883–1940), много лет занимавшийся изучением
этого феномена. Человек, обладающий развитой эйдетической памятью, продолжает видеть
предметы после того, как они исчезли из поля зрения. Если такому человеку на короткое
время предъявить картинку, а потом попросить ее описать, он легко справится с заданием, не
упустив при этом ни одной мелочи. Запутанная композиция тоже не поставит его в тупик,
потому что эй детик в отличие от нас с вами не припоминает изображение, а просто-
напросто продолжает его видеть, без труда «считывая» необходимую информацию.
Художник Гаварни, о котором рассказывалось в начале этой главы, как раз в полной мере
обладал именно такой яркой образной памятью. Естественными эйдетиками являются почти
все дети, поэтому в детстве нам легко удавалось заучивать длинные стихотворения и целые
главы из учебников. В специальных психологических опытах было не раз показано, что
многие дети подробно и практически безошибочно описывают очень сложные в
композиционном отношении картинки.
С годами эта удивительная особенность нашей памяти, к сожалению, утрачивается,
но ее слабые отголоски могут сохраняться вплоть до юношеского возраста. Например,
автору этих строк в студенческие годы при подготовке к экзаменам удалось однажды за два
дня, оставшихся до конца сессии, осилить два толстенных кирпича — учебники по биохимии
и нормальной физиологии. При ответе на вопросы экзаменатора нужные страницы послушно
всплывали перед внутренним зрением, и требовалось только лишь адекватно передать их
содержание.
Угасание эйдетической памяти с возрастом — закономерный процесс, но у некоторых
людей, особенно у профессиональных живописцев, она нередко сохраняется до конца жизни.
Тогда говорят о феноменальной зрительной памяти, которая, по сути дела, и есть эйдетизм,
не знающий разницы между запоминанием и воспроизведением. Присмотритесь к ма
ленькому ребенк у: если сказка ему нравится, он требует, чтобы ее рассказывали снова и
снова — и непременно, как в прошлый раз. Он бурно восстает против любых улучшений и
Библиотека Маглика www.maglik.ru
поправок, требуя дословного воспроизведения эталонного текста.
Младенчество — это пора великого информационного голода, когда явления
окружающего мира впитываются нашей памятью в объемах, превосходящих всякое
воображение. Понятно, что на этом этапе развития без прочной механической памяти, не
подвластной ни времени, ни усталости, обойтись решительно невозможно. Но с годами мы
начинаем прибегать к ее услугам все реже и реже. Выдалбливание материала наизусть
постепенно вытесняется его осмыслением; вместо бессмысленного зазубривания от нас
начинают требовать понимания, умения выделять главное, решать задачи и составлять
планы. Буквальное воспроизведение прочитанного сменяется умением изложить текст
своими словами. Не получая подпитки извне, механическая память мало-помалу тускнеет, но
мы ничуть не сожалеем об этой утрате. И в самом деле: в эпоху бурно развивающихся
информационных технологий (польский фантаст Станислав Лем в свое время предложил
весьма удачный термин — мегабитовая бомба) всего не упомнишь, хоть тресни. Да и стоит
ли забивать себе голову справочной информацией? Нужно думать, соображать, вникать в
суть проблемы, а голые факты в избытке содержатся в словарях и энциклопедиях.
Помните, как доктор Ватсон пытался отгадать род занятий своего нового соседа? Он
даже специальную анкету составил — что знает и чего не знает мистер Холмс. Анкета
получилась какой-то нелепой: с одной стороны, огромная эрудиция в области уголовной
хроники и почти профессиональное знание химии и геологии, а с другой — полное
невежество в элементарных вещах. Например, Холмс не знал, что Земля вращается вокруг
Солнца. Глядя на потрясенного Ватсона, Холмс улыбнулся и пояснил, что у него имеются
свои собственные, вполне оригинальные подходы к организации умственного багажа. Наш
мозговой «чердак», сказал он, далеко не резиновый, поэтому все необходимые для работы
инструменты следует содержать в образцовом порядке. А вот иной дурак натащит туда
всякой рухляди, так что до нужной вещи уже и не доберешься. Но помилуйте, возразил
Ватсон, не знать в конце XIX столетия, что Земля вращается вокруг Солнца… На кой черт
она мне, раздраженно ответил Холмс, ну а если бы я узнал, что мы вращаемся вокруг Луны,
много бы это мне помогло в моей работе?
Это, конечно, анекдот, но можно вспомнить и вполне реальную историю —
знаменитую беседу Эдисона с Эйнштейном. Говорят, Эдисон однажды посетовал, что никак
не может найти себе помощника.
— А что он должен уметь? — спросил Эйнштейн.
— Ничего не должен, я и сам все умею, а вот помнить ему необходимо многое.
— Например? — заинтересовался Эйнштейн.
— А вот, полюбуйтесь, — сказал Эдисон и протянул список.
— Температура плавления олова, — прочитал Эйнштейн и почесал в затылке, — гм-
м, надо посмотреть в справочнике по металловедению…
— Длина моста через Гудзон, — читал он дальше, — это мы сможем найти в
географическом справочнике.
Эйнштейн перевел взгляд на Эдисона:
— Не дожидаясь третьего вопроса, свою кандидатуру снимаю сам.

Шутки шутками, но блестящая память, как мы видим, — это еще не все. Известно,
что у самого творца теории относительности память была так себе, а о его рассеянности и
вовсе ходило множество баек. Однако ведь не последний был физик…

Синестезия — феномен совершенно иного рода, встречающийся много реже


эйдетизма. С греческого этот термин можно перевести как «соощущение», или «слитное
ощущение». Трехтомный словарь медицинских терминов определяет синестезию сухо и
лаконично: это «возникновение при раздражении органа чувств наряду с адекватными каких-
либо других ощущений (например, ощущение цвета при слушании музыки)». Зрение, слух,
осязание, обоняние, вкус — все чувства у такого человека перемешаны, между ними нет
Библиотека Маглика www.maglik.ru
никаких перегородок. Он видит звук и слышит цвет. Все пять анализаторов мертвой хваткой
вцепляются в предмет и стремительно лепят из него целостный синкретичный образ.
Синестетик разглядывает музыку как живописное полотно: один звук для него
розовый, другой — синий, третий — удушливочерный, а четвертый — охряно-желтый и
вдобавок слегка горчит. Природа этой загадочной врожденной аномалии до конца не ясна.
Нейрофизиологи полагают, что дело заключается в особенностях архитектоники коры
головного мозга. Если в случае эйдетизма можно думать о мощном развитии зрительных или
слуховых зон мозговой коры, чем и объясняется феноменальная память на образы
определенного ряда, то у синестетика, по всей вероятности, наблюдается избыток контактов
между этими зонами.
С другой стороны, все мы немного синестетики. Мы запросто говорим о теплых и
холодных цветах, сочных или приглушенных красках и замечаем между прочим, что вон тот
человек одет крикливо. Никого не удивишь выражением «вкусная живопись», а выражение
«пронзительный свет» давнымдавно сделалось штампом. Если цвет вызывает у нас такую
бездну ассоциаций, то почему бы и звукам не приобрести окраску? Хорошо известно, что
многие композиторы видят музыку: о несомненной связи между музыка льными тона
льностями и цветом писали Чюрлёнис и Скрябин, а РимскийКорсаков утверждал, что видит
до мажор красным. Звуки речи тоже окрашены вполне определенным образом, и недаром
едва ли не вся мировая поэзия держится на изысканной метафорике и изощренной
звукописи. За примерами ходить далеко не придется. Можно вспомнить Осипа
Мандельштама.

Художник нам изобразил


Глубокий обморок сирени
И красок звучные ступени
На холст как струпья положил.
Он понял масла густоту –
Его запекшееся лето
Лиловым мозгом разогрето,
Расширенное в духоту.
А тень-то, тень все лиловей –
Свисток иль хлыст, как спичка, тухнет, –
Ты скажешь: повара на кухне
Готовят жирных голубей.
Угадывается качель,
Недомалеваны вуали,
И в этом сумрачном развале
Уже хозяйничает шмель.
Стихотворение называется «Импрессионизм». А вот другой пример, на этот раз из
Павла Васильева.

У этих цветов был неслыханный запах,


Они на губах оставляли следы.
Цветы эти, верно, стояли на лапах
У черной, наполненной страхом воды.
Совершенно очевидно, что звук и смысл теснейшим образом связаны между собой и
фонетический рисунок зву чащего слова в известной мере определяет его значение. Более
того, даже отдельный звук, взятый сам по себе, может быть окрашен. Хрестоматийный
пример подобного рода — знаменитое стихотворение французского поэта Артюра Рембо
«Гласные».

А — черный; белый — Е; И — красный; У — зеленый.


Библиотека Маглика www.maglik.ru
О — синий: тайну их скажу я в свой черед,
А — бархатный корсет на теле насекомых,
Которые жужжат над смрадом нечистот.
Е — белизна холстов, палаток и тумана.
Блеск горных родников и хрупких опахал!
И — пурпурная кровь, сочащаяся рана
Иль алые уста средь гнева и похвал.
У — трепетная рябь зеленых волн широких,
Спокойные луга, покой морщин глубоких
На трудовом челе алхимиков седых.
О — звонкий рев трубы, пронзительный и странный,
Полеты ангелов в тиши небес пространной –
О — дивных глаз ее лиловые лучи.
Соотношением звука и смысла в языковом сознании занимается специальный раздел
психолингвистики — фоносемантика. В свое время известный отечественный лингвист А
лександр Павлович Журавлёв провел серию опытов, целью которых было выявление
соответствий между звуками речи и их смыслом. В эксперименте были заняты многие
тысячи участников, различавшиеся по полу, возрасту, социальному положению и роду
деятельности. Им предлагалось охарактеризовать все «звучащие» буквы русского алфавита
по целому ряду параметров, в том числе и по цвету.
Результаты оказались весьма впечатляющими. Подавляющее большинство
испытуемых уверенно заявляли перед началом опыта, что звуки речи для них абсолютно
нейтральны, никак не окрашены, и потому подбирали соответствия из перечня
предложенных свойств как бог на душу положит, или, что называется, от балды. Казалось
бы, при таком подходе следовало ожидать совершенно случайного распределения признаков
в парах, но при обработке материала обнаружилась отчетливая закономерность. Практически
никто из участников не оценил звуки «ш» и «щ» как светлые и гладкие, а букву «ы» — как
нежную.
Звуко-цветовые соответствия гласных выглядели на выходе следующим образом: А
— ярко-красный, О — яркий светло-желтый или белый, И — светло-синий, Е — светлый
желтозеленый, У — темный сине-зеленый, Ы — туск лый темно-коричневый или черный.
Результаты проверялись и перепроверялись много раз, но ответ был всегда один и тот же.
(Ничего удивительного в этом нет. Мы полагаем, что читатель вряд ли затруднится с ответом
на вопрос, какой звук больше — И или О или какой звук светлее — О или Ы.) Правда, цвета
гласных получились совсем не такими, как у Рембо, поэтому можно смело предположить,
что французский символист или соригинальничал, или продемонстрировал сугубо
индивидуальные ассоциации. Между прочим, по наблюдениям французских психологов,
звук А — красный и для французов, а вовсе не черный. Вероятнее всего, Рембо просто
пошутил, тем более что сам он от души смеялся над теми, кто всерьез принимал эти стихи.
Разумеется, А. П. Журавлёв не был первопроходцем в своих фоносемантических
исследованиях. Академик Лев Владимирович Щерба (1880–1944), выдающийся
отечественный языковед, еще в начале прошлого века предлагал студентам фразу
следующего содержания: «Глокая к уздра штеко будланула бокра и кудрячит бокренка». На
первый взгляд, фраза совершенно бессмысленная, однако почти все студенты с легкостью
ответили на вопрос, что за история прик лючилась между куздрой и бокром. Смеем
надеяться, читатель тоже без особого труда поймет, что к чему, поскольку слова в этой фразе
сопря жены по строгим г рамматическим правилам, а их (слов) фонетический рисунок
придает драматическому событию неповторимый колорит. Совершенно очевидно, что куздра
— скотина колючая, взъерошенная и хищная, а эпитет «глокая» только прибавляет ей
свирепости.
Теперь вообразите, что вам показывают рисунок, на котором изображены два
фантастических существа: одно — ломкое, нескладное, с паучьими лапами, а другое —
Библиотека Маглика www.maglik.ru
гладкое, округлое и слегка рыхловатое. Любой человек, не лишенный элементарного
лингвистического чутья, сразу же скажет, кто из них к уздра, а кто — ман у ха.
«Говорящими» являются нелепые стихи Льюиса Кэрролла из сказки «Алиса в Зазеркалье».
Вот начало стихотворения «Бармаглот».

Варкалось. Хливкие шорьки


Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.
Итак, мы приходим к выводу, что внутри звучащего слова спрятан его смысл,
который обнаруживается довольно легко. Но зачислять всех в синестетики только на этом
основании было бы неразумно. Обычному человеку нужно очень постараться, чтобы увидеть
звук или услышать цвет. В большинстве случаев это все-таки метафора. А вот подлинный
синестетик воспринимает звучание цвета не в переносном, а в самом прямом смысле слова.
Звук определенной тональности вызывает у него острейшее физиологическое переживание и
цвета, и запаха, и вкуса. К числу таких ярко выраженных синестетиков как раз и относился
уже знакомый нам Ш.
«Какой у вас желтый и рассыпчатый голос», — сказа л он однаж ды психологу Л. С.
Выготскому. Любая музыкальная тональность обрастала у него бесчисленным количеством
ассоциаций, которые и ассоциациями-то называть как-то неловко, поскольку они
переживались с первозданной свежестью реальных объектов. Вот как об этом пишет в книге
«Отпечаток перстня» С. М. Иванов:

«Ш. дали послушать один тон — он увидел серебряную полосу, тон сделали повыше
— серебряный стал коричневым, а во рту появилось ощущение кисло-сладкого борща. Один
тон вызвал у него образ молнии, раскалывающей небо пополам, а от другого он вскрикнул —
будто игла вонзилась в спину. Какие уж тут метафоры! Гласные были фигурами, согласные
брызгами, а цифры то молочными пятнами, то башнями, то вращающимися отрезками. Все
имело свою форму, свое звучание, свой цвет и вкус…»

В своей «Маленькой книжке о большой памяти» А. Р. Лурия вспоминает, что


однажды он, забыв, с кем имеет дело, спросил Ш., не запамятова л ли тот, как пройти к нему
в институт. «Нет, что вы, — ответил Ш., — разве можно забыть? Ведь вот этот забор — он
такой соленый на вкус и такой шершавый, и у него такой пронзительный звук…»
Как-то раз он пожаловался Лурии, что ему сильно мешает шум, доносящийся из
соседней комнаты. Шум превращался у него в брызги и клубы пара, и эта клокочущая взвесь
заслоняла таблицу, которую он должен был заучить.
Ш. обитал в удивительном мире, где значение слов почти целиком определялось их
звучанием. Например, слово «самовар» устраивало его во всех отношениях. Самовар,
объяснял он Лурии, это сплошной нестерпимый блеск, идущий, конечно же, не от самовара,
а от буквы «с». Фонетическая оболочка в данном случае никак не противоречит реальному
предмету. А вот фамилия домашнего врача Тигер немедленно вызвала у него внутренний
протест. «Тигер, — говорил Ш., — это такая острая колючая палка, из-за е и р она втыкается
вниз, а тут вдруг явился пышущий здоровьем румяный доктор». Неувязочка, однако…
Когда он вычитал в гоголевских «Старосветских помещиках» незнакомое ему дотоле
слово «коржик», то сразу же составил о нем исчерпывающее представление, опираясь
единственно на фонетическое строение этого слова. Когда же ему довелось познакомиться с
реальным коржиком, он не смог его съесть: несовпадение вымышленного объекта с
продуктом кондитерской промышленности оказалось настолько разительным, что Ш. едва не
вывернуло наизнанку. Отметим, что этот пассаж в книжке Лурии выглядит довольно
сомнительным, поскольку в фонетической структуре слова «коржик» без труда
прочитываются и твердость, и округлость, и шероховатость. Впрочем, никак нельзя
Библиотека Маглика www.maglik.ru
исключить, что индивидуальные ассоциации Ш. были куда богаче и разнообразнее, чем
наши представления.
Ш. с легкостью решал задачи, которые для нас трудны, потому что мы, как правило,
не мыслим наглядно. Однажды ему предложили такую задачу: «На полке стоят два тома по
четыреста страниц каждый. Книжный червь прогрыз обе книги от первой страницы первого
тома до последней страницы второго. Сколько страниц он прогрыз?» Нам хочется ответить,
что восемьсот, хотя мы шестым чувством угадываем здесь какой-то подвох. А вот Ш.
моментально сказал, что ни одной, и был, разумеется, абсолютно прав. И в самом деле —
коварный червяк прогрыз всего-навсего два переплета: чтобы в этом удостовериться,
достаточно снять с книжной полки какой-нибудь двухтомник.
Любое слово немедленно рождало у Ш. живой выпук лый образ. Проблемы
заучивания материала в нашем понимании для него не существовало: он просто фланировал
по центральной улице своего родного Торжка и мысленно расставлял заданные ему слова-
образы. Думается, излишне подсказывать читателю, что и прогулка была воображаемой.
Удивительная память Ш. бережно хранила мельчайшие подробности тех мест, где он хотя
бы раз побывал, а уж улицу родного города он знал превосходно. Если требовалось
воспроизвести перечень слов или что-то другое, он «прогуливался» по той же улице и
собирал расставленное всюду виртуальное «имущество». Начинать условную прогулку
можно было с любого места, поэтому Ш. с одинаковой легкостью читал бестолковый и
громоздкий список как в прямом, так и в обратном порядке. Если материала было слишком
много, для его размещения требовалось выбрать улицу подлиннее. Например, московская
улица Горького (ныне Тверская) вполне годилась.
«Река времен в своем стремленьи уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья
народы, царства и царей», — написал однажды Г. Р. Державин. Эти совершенно
справедливые слова приложимы к кому угодно, но только не к Ш. Всемогущее время было
не властно над его памятью. Он мог оставить рассованные по подъездам и подворотням
слова-образы на год, 10 или 15 лет, а потом вернуться назад, чтобы увидеть: где они стояли,
там и стоят по-прежнему. Ш. помнил все до единого задания, которые когдалибо давал ему
Лурия. «Да, да, — говорил он, — это было у вас на той квартире… вы сидели за столом… вы
были в сером костюме… я вижу, что вы мне говорили». И запросто воспроизводил длинный
ряд слов или цифр, предложенный ему 20 лет тому назад. Его память не имела пределов ни в
объеме, ни в прочности.
Иногда, очень редко, выполняя задание, Ш. ошибался — пропускал один или два
предмета. Поначалу Лурия даже несколько воспрянул духом: оказывается, что этому титану
ничто человеческое не чуждо. Но очень быстро выяснилось, что ошибки Ш. были ошибками
внимания, а не памяти. Он просто неудачно разместил некоторые слова. Карандаш он
прислонил к штакетнику (и, проходя мимо, не обратил на него внимания), ящик сунул
второпях в темную подворотню, а яйцо потерялось на фоне белой стены. Он не забывал, а не
замечал.
Осознав потенциальные возможности своего дара, Ш. пустился во все тяжкие,
сделавшись профессиональным мнемонистом. Он забросил работу в газете и стал выступать
с публичными сеансами, демонстрируя свои уникальные способности. Однако на этом пути
его подстерегали трудности. Публике не было никакого дела, что шум в зале превращается у
Ш. в брызги и клубы пара, заволакивающие все вокруг. Для заучивания ему часто
предлагали незнакомые слова, бессмысленные сочетания цифр и звуков. Чтобы запомнить
все это, ему приходилось опираться исключительно на переливы красок, звуковые нюансы,
фактуру материала, оттенки вкуса и запаха. Совершенствуя свою эйдотехнику, он начал
изобретать новые приемы запоминания. Если раньше при произнесении какого-либо слова у
него в голове возникал целостный образ, то теперь он стал отсекать лишнее, редуцируя
законченную картинку к одномуединственному броскому элементу.
«Nel mezzo del camin di nostra vita/ Mi ritrovari per una selva oscura», — кричали ему из
зала. Поскольку Ш. не знал итальянского, он и не мог определить, что это первые строки из
Библиотека Маглика www.maglik.ru
«Божественной комедии» Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в
сумрачном лесу…» Вслушиваясь в звучание незнакомых слов, он видел перед собой
балерину Нельскую, скрипача (mezzo — это какой-то музыкальный термин), папиросы
«Дели», камин, указующий перст (di — это, очевидно, «иди») и прочее в том же духе. Selva
(«лес» по-итальянски) превращалась у него в опереточную Сильву, но чтобы она была все-
таки сельвой, а не Сильвой, под ней с треском ломались подмостки.
Однако самое неприятное заключалось в том, что его всеобъемлющая память под
завязку забивалась невообразимой ахинеей, от которой он никак не мог потом избавиться.
Если мы с вами больше всего озабочены тем, как бы не забыть чего важного, то Ш. заботила
проблема прямо противоположного свойства. Забывать он не умел, но очень хотел этому
научиться. Ш. начал записывать слова, которые выкрикивали из зала на вчерашнем сеансе,
чтобы выкинуть из головы эту чушь. Он верно разобрался в существе дела: ведь мы
записываем не для того, чтобы запомнить, а чтобы важная информация всегда была под
рукой. Недаром еще Платон говорил, что изобретение письменности способствовало
ухудшению памяти. Но записывание не помогало. Тогда он, как языческий огнепок лонник,
стал сжигать листки с записями, но и эта радикальная мера ничего не дала. Ш. мучился и
страдал, изобретая всевозможные приемы забывания, но все было тщетно. В конце концов
помогло только самовнушение. «Не хочу этого помнить», — говорил он себе, и ненужные
сведения улетучивались без следа. Лурия назвал эту методику летотехникой — искусством
забывать (Лета — река забвения в греческой мифологии).
Невероятная память Ш. была в одно и то же время его благом и проклятием,
послушной служанкой и божеским наказанием. Синестезии не только помогали, но и мешали
ему. Например, он плохо запоминал человеческие лица, сетуя на их текучесть, изменчивость
и подвижность. Это непостоянство буквально выводило его из себя. То ли дело забор и ли
стена дома — они удру чающе невыразительны и всегда одни и те же. Еще хуже ему
давались осмысленные тексты, ибо каждое слово немедленно обрастало у него таким
количеством живых образов и всевозможных ассоциаций, что чтение превращалось в сущую
пытку. Скажем, он читает «Старосветских помещиков» Гоголя: «Афанасий Иванович
выходил в сени и, стряхнувши платком, говорил: „Киш, киш! пошли, гуси, с крыльца!“», — а
в памяти со всеми подробностями тут же всплывает другое крыльцо, на которое выходила
Коробочка в «Мертвых душах». Образы начинали роиться вокруг него с басовитым
жужжанием, как пчелы в знойный полдень, и он в раздражении отшвыривал книгу.
Совсем плохо обстояло дело у Ш. со сложными текстами, перенасыщенными
метонимиями и метафорами. Уловить переносный смысл слова ему было мучительно
трудно, поскольку яркая зрительная картинка, непроизвольно вспыхивающая в сознании,
обладала свежестью и полнотой реального предмета. Чтобы вычленить дополнительные
смыслы, нужно отвлечься от буквального представления, а вот этого Ш. как раз не умел.
Читать стихи он не мог, поэзия оставалась для него тайной за семью печатями.
Отвлеченные понятия тоже были для него форменной мукой. «Ничто», «скорость»,
«бесконечность», «благоразумие», «категоричность» — все эти абстракции вгоняли Ш. в
смертельную тоску. Мы тоже далеко не все можем представить наглядно, но это
обстоятельство нас ничуть не тревожит, потому что мы мыслим не предметами, а связями и
отношениями. А вот у Ш. все, что он не мог увидеть вживе, немедленно заволакивалось
клубами пара.
Ш. с детства был большим фантазером, и его воображаемый мир был таким же
зримым и выпуклым, как мир реальный. Образы, рождаемые его причудливой фантазией,
сплошь и рядом затмевали картины живой жизни — такой заряд подлинности в них был
заложен. Он все время жил в двух мирах, легко перешагивая из одного в другой, настолько
неуловима и зыбка была грань, их разделяющая. Лурия в своей «Маленькой книжке о
большой памяти» рассказывает, как Ш. однажды проиграл очень простое судебное дело.
Отправляясь на процесс, он в мельчайших деталях расписал для себя предстоящее
разбирательство: где сидит прокурор, где адвокат и где судья (и как они одеты), а также где
Библиотека Маглика www.maglik.ru
сидит он сам. В действительности все оказалось иначе, и расхождение реальности с
вымыслом настолько потрясло Ш., что он не смог вымолвить ни слова.
Его чудовищную память можно смело назвать патологической, и она, конечно же, не
могла не наложить отпечаток на его внутренний мир и личность в целом. Она была его
проклятием, и этот тяжкий крест ему предстояло нести по жизни до конца своих дней.
«Другие думают, а я вижу!» — восклицал Ш., и в этой фразе, как в капле воды, отражены все
достоинства и недостатки наглядного мышления. Его воображение было настолько ярким,
что реальность зачастую рисовалась ему смутным сном, мимолетными лихорадочными
грезами. Вместо того чтобы быть только верной и послушной служанкой, нечеловеческая
память Ш. вертела им, как хотела, и он был обречен жить в мире да леких воспоминаний и
странных фантазий. Он переменил с десяток профессий, но так ничего и не добился в жизни.
Его личность была без остатка поглощена невозможной, болезненной памятью и почти
целиком ею и исчерпывалась.

Укол зонтиком
В учебнике психологии Бориса Михайловича Теплова (1896–1965) написано, что
«память заключается в запоминании, сохранении и последующем воспроизведении или
узнавании того, что мы раньше воспринимали, переживали или делали». Современные
учебники трактуют память примерно так же, повторяя известное определение Б. М. Теплова
практически слово в слово. И хотя в наши дни науками о мозге накоплен огромный
фактический материал относительно функционирования памяти (в различного рода теориях
тоже нет недостатка), интимные механизмы запечатления, сохранения и воспроизведения
следов во многом остаются тайной за семью печатями. В этой главе мы не полезем в дебри
нейрофизиологии, а ограничимся рассмотрением памяти у братьев наших меньших.
Память является непременным атрибутом всех живых существ, населяющих нашу
планету. В позапрошлом веке некоторые физиологи ставили вопрос еще шире, рассуждая о
памяти как всеобщей функции организованной материи. При таком подходе под памятью
следовало понимать сохранение любых изменений, полученных в результате внешних
воздействий, после того как самих этих воздействий уже давнымдавно нет и в помине.
Фотографическая пластинка способна сохранять изображение, а железо — намагничиваться.
Намагничивание есть не что иное, как приобретение, сохранение и воспроизведение новых
свойств.
Однако современная наука весьма скептически относится к столь расширительному
толкованию памяти и отказывает неорганической материи в этом качестве. А вот живым
организмам, даже самым примитивным, память, по-видимому, необходима, поскольку
стратегия выживания, опирающаяся на фиксацию прошлого опыта, оказывается много
надежней беспамятного прозябания. Эволюция не могла не подхватить столь ценный
признак. Недаром выдающийся французский теолог и философ Пьер Тейяр де Шарден
(1881–1955), бывший по совместительству палеонтологом, в свое время сформулировал
закон цефализации — целеустремленного наращивания мозговой мощи.
Но, конечно, память памяти рознь. Многие одноклеточные организмы ведут себя
возле пищи весьма уверенно, однако в данном случае вряд ли уместно говорить о памяти в
нашем понимании. Скорее всего, речь здесь идет о таксисах — элементарных
автоматических реакциях на некий стимул, сопровождающихся перемещением в
пространстве. Аналогичным образом дело обстоит и с растениями. Когда усик вьюнка
охватывает опору, нелепо утверждать, что он запомнил ее форму. У растений отсутствует
нервная система, и потому электрический импульс не передается от клетки к клетке.
Растительные клетки реагируют на свет, температуру, влажность, прикосновение,
гравитацию, но на рефлексы эти реакции не похожи. Соприкоснувшийся с каким-нибудь
предметом усик действительно искривляется, но происходит это только потому, что его
клетки в месте контакта задерживаются в своем росте, а свободные клетки продолжают
Библиотека Маглика www.maglik.ru
расти. Усик изменяет свою форму раз и навсегда.
Однако заявлять со стопроцентной уверенностью, что память у растений отсутствует
напрочь, мы, пожалуй, все-таки не решимся. Например, мимоза закрывается в сумерки и
раскрывается на рассвете. Это ее естественный биологический ритм, которому она
подчиняется на протяжении всей своей жизни. Выяснилось, что при помощи искусственного
освещения ничего не стоит этот цикл поломать и заменить на новый. Не составит большого
труда приучить мимозу закрываться не каждые 12, а, скажем, каждые 6 часов, следовательно,
о какой-то зачаточной форме памяти у растений в известном смысле говорить все-таки
можно. Еще убедительнее опыты американского исследователя Бекстера, который укреплял
на листьях филодендрона электронные регистраторы кожно-гальванической реакции (КГР).
Как известно, любые изменения в эмоциональной сфере влияют у нас на работу потовых
желез, и подключенный к регистратору самописец немедленно выдает пик, если фиксирует
увлажнение кожных покровов. Бекстер подумал: а вдруг и пейзанки чувствовать умеют, чем
в конце концов черт не шутит? Когда ученый чиркнул спичкой возле растения, прибор
немедленно отреагировал, вычертив резко подскочившую вверх кривую. Получается, что
филодендрон закричал, причем даже не от боли, а от страха, ибо прекрасно знал, чем ему
грозит огонь.
Как бы там ни было, но сегодня все больше биологов склоняются к тому, что некий
аналог нервной системы у растений все же имеется. Ученые пытались даже локализовать
гипотетический центр, где происходит обработка сигналов и подготавливается ответная
реакция. По некоторым данным, этот центр предположительно находится на шейке корней,
которые способны сж иматься и разжиматься, подобно нашей сердечной мышце. Тем не
менее строгая наука относится к подобного рода выводам достаточно осторожно,
справедливо полагая, что говорить об эмоциях у растений пока еще преждевременно.
Поэтому и мы не станем попусту фантазировать, а поговорим о животных, наделенных
полноценной нервной системой.
Нервная система членистоногих (к ним относятся ракообразные, паукообразные и
насекомые) устроена очень просто и представляет собой цепочку из нескольких нервных
узлов — ганглиев. При этом у насекомых, вне всякого сомнения, есть самая настоящая
память, хотя и совсем непохожая на нашу. Их память скорее напоминает жестко
регламентированную врож денную поведенческ у ю прог рамм у, почти не дост у пн у ю
коррекции извне. Они появляются на свет с готовыми стереотипами поведения и, как
правило, ничему не учатся на протяжении индивидуа льной жизни. Такое поведение принято
называть инстинктивным, бессознательным.
Слово «инстинкт» употребляется в быту как символ всего самого дурного и
низменного в человеке. То есть венец творения не должен подчиняться темным голосам
подсознания, не подобает ему это. Но биологи и этологи (специалисты, занятые изучением
поведения животных) рассматривают инстинкты просто как врожденные программы
поведения. Головной мозг, чтобы начать функционировать, должен иметь (подобно
компьютеру) некоторый набор специфических программ: как узнавать задачи и как их
решать, как учиться и чему учиться. Любое животное (и человек здесь не исключение)
появляется на свет с большим набором очень сложных и тонких разнообразных программ,
которые передаются по наследству из поколения в поколение. Естественный отбор их
непрерывно тасует и комбинирует. Неудачные программы безжалостно выбраковываются, а
удачные получают путевку в жизнь.
Чем примитивнее животное, тем проще и жестче его поведенческая программа. Нам с
вами имеет смысл присмотреться к программам поведения роющих ос, поскольку они уже
давно стали к лассическим объектом этологов. Пожа луй, самая известная из них — это оса
Sphex, впервые описанная знаменитым французским естествоиспытателем Жаном Анри
Фабром (1823–1915), автором книги «Жизнь насекомых». Осы весьма консервативны в своих
привычках и охотятся на животных только вполне определенного вида. Одни предпочитают
гусениц, другие — пауков, третьи — жуков, а вот сфекс — специалист по сверчкам. Когда
Библиотека Маглика www.maglik.ru
ему приходит время отложить яйца, он сначала роет норку, а потом отправляется на поиски
сверчка. Сверчок найден. Сфекс стремительно бросается в атаку и мгновенно наносит три
удара жалом в нервные узлы жертвы. Этакий укол зонтиком, как в одноименном
французском фильме. Сверчок остается в живых, он всего лишь парализован осиным ядом,
но сфекс и не собирался его убивать. Отныне ему уготована роль своего рода живых
консервов для будущей личинки сфекса. Сфекс подтаскивает сверчка к норке, оставляет его
у входа и ныряет внутрь, чтобы проверить, не забрался ли в гнездо кто-нибудь посторонний.
После этого оса ухватывает парализованного сверчка за усики, втаскивает его в норку и
откладывает яйцо ему на брюшко. Затем сфекс отправляется на поиски другого сверчка и
операция повторяется. Вход в норку оса старательно замуровывает песком и мелкими
камешками. Дело сделано: два яйца отложены на двух сверчках; теперь личинки обеспечены
пропитанием. Когда они превратятся в ос и вылетят из норки, их матери уже давно не будет
в живых. Но у новорожденных ос на душе спокойно: им не нужно учиться заботе о
потомстве, они все знают с самого начала.
Фабр на разных этапах вмешивался в эту расписанную как по нотам процедуру
заготовки провианта, чтобы посмотреть, как поведет себя сфекс. Его поведение оказалось
предсказуемым: он реагировал предельно стереотипно, явно не умея приспособиться к
изменившимся обстоятельствам. Сфекс был похож не на разумное существо, а на
запрограммированный автомат, обреченный на бесконечное повторение раз и навсегда
заученных операций. Фабр обрезал у сверчка усики, и сфекс, вместо того чтобы ухватить
добычу за лапку или брюшко, полетел за новым сверчком. Когда сфекс, оставив сверчка у
входа, отправился инспектировать норку, Фабр отодвинул парализованное насекомое в
сторону. Выбравшийся наружу сфекс в растерянности заметался возле норки, обнаружил
сверчка, опять подтащил его поближе к норке и снова нырнул под землю. Фабр повторил
процедуру не менее 40 раз. Сфекс с упорством, достойным лучшего применения, снова и
снова лез под землю, но так и не догадался прихватить с собой сверчка. После того как оса
замуровала вход в норку, Фабр извлек пробку и вытащил сверчка на поверхность вместе с
отложенным яйцом. Оса была в это время поблизости. Увидев непорядок, она привычно
полезла вниз. Выбравшись наверх, она закупорила норку новой пробкой и улетела. Ей не
было дела до того, что норка пуста.
Совершенно очевидно, что перед нами фиксированный набор программ, жестко
сцепленных между собой. Одно действие немедленно влечет за собой другое, и насекомому,
переходящему к последующей операции, никогда не приходит в голову проверить
результативность предыдущей. Слепой инстинкт — и ни тени разума.
Иногда врожденные инстинктивные программы отличаются исключительной
сложностью. Вот что пишет известный отечественный этолог Виктор Рафаэльевич Дольник:

«Обитающие в Южной и Юго-Восточной Азии маленькие птички портнихи при


постройке гнезда сшивают между собой края нескольких листьев. Делают они это при
помощи ниток, изготовленных из растительного волокна. Концы волокон аккуратно
завязывают узелком… Кстати, африканские ткачики, строя гнезда из растительных волокон,
завязывают их несколькими типами сложных узлов, причем точно такими же, какими
пользуются швеи и моряки.
Такую же по сложности работу проделывают и совсем крошечные африканские
муравьи-ткачи, причем работают коллективно. Сначала они, сцепившись в живые цепочки,
постепенно стягивают вместе края двух листьев. Затем их сестры берут в челюсти личинок и
выдавливают из них клейкую жидкость, застывающую в нить. Орудуя этими „тюбиками“,
муравьи аккуратным зигзагообразным швом скрепляют листья».

Как мы видим, для создания сложных форм поведения природе даже не требуется
большой мозг.
До недавнего времени биологи разводили инстинктивное и рассудочное поведение
Библиотека Маглика www.maglik.ru
животных по разные стороны баррикад. Казалось само собой разумеющимся, что инстинкт
— это не более чем косная, неподвижная и предельно жесткая программа, не допускающая
никаких отступлений от раз и навсегда заведенного порядка вещей. Однако этология
решительно перечеркнула эту удобную точку зрения. Оказалось, что даже полностью
инстинктивные программы посвоему не заперты для индивидуальных открытий. Между
прочим, еще Фабр упоминал о том, что ему попадались «башковитые» осы, которые щелкали
его хитрости как орехи. Он пишет, что не единожды наблюдал, как сфекс промахивался,
нанося свой разящий удар, и тогда между ним и сверчком завязывалась яростная схватка, из
которой сфекс далеко не всегда выходил победителем. Разумеется, такой поединок
невозможно запрограммировать, и оса вынуждена действовать на свой страх и риск. Так что
даже сфекс отнюдь не всегда безмозглый автомат и при необходимости умеет пренебречь
врожденной инструкцией.
Муравьиная цивилизация благополучно процветает сотни миллионов лет, и даже
грандиозные экологические катастрофы, не единожды сотрясавшие нашу планету, не смогли
поколебать эту удивительную стабильность.
Знаменитый катаклизм пермского периода, отправивший в небытие около 80 %
тогдашней фауны (и это только по самым скромным оценкам), популяцию вездесущих
муравьев практически не затронул.
Изучением муравьев занимается особая наука — мирмекология.
Мирмекологи насчитывают около 10 тысяч видов муравьев, то есть в два с лишним
раза больше, чем всех млекопитающих. Муравьи — общественные насекомые, образующие
сложные семьи, состоящие из нескольких каст. Муравьи сооружают гнезда в почве,
древесине, на поверхности земли (так называемые муравейники), а некоторые виды
тропических муравьев гнезд не строят и ведут бродячий образ жизни.
Специалистов всегда удивляло несоответствие между ничтожно малыми размерами
нервной системы отдельно взятого муравья и сложной социальной структурой муравейника,
представляющего собой, по сути дела, организм, оперативно и умело откликающийся на
любое воздействие извне. По некоторым данным, нервная система муравья содержит всего
около 500 тысяч нейронов, тогда как только в головном мозге человека их примерно 50
миллиардов, то есть в 100 000 раз больше. Возникает резонный вопрос: каким образом столь
крохотному созданию удается построить идеально функционирующий социальный
организм?
Вопрос этот далеко не праздный, ибо муравьиная семья — весьма гибкая структура,
оперативно отк ликающаяся на любое возмущение, а ее деятельность поражает
целенаправленностью. Например, муравьи — опытные и умелые животноводы, ничуть не
хуже человека разумного. Они разводят тлей и употребляют в пищу их выделения — так
называемую падь, исключительно богатую углеводами. Особая каста населения муравейника
— муравьи-фуражиры носят падь в зобиках, чтобы кормить ею остальных членов семьи.
Муравьи не только регулярно доят тлей, но и заботятся о процветании стада, защищая их от
вредителей и других насекомых. Хозяйственные муравьи внимательно следят за состоянием
кормовой базы своих подопечных, перенося их на наиболее «сытные» участки растения,
строят навесы для защиты от солнца, скотные дворы и павильоны, а на зиму уносят самок
тлей в теплый муравейник. Стоит ли после этого удив ляться, что в опекаемых муравьями
колониях скорость развития и размножения тлей значительно выше, чем в самостоятельных
сообществах?
Муравьи не только замечательные скотоводы, но, если можно так выразиться,
рачительные земледельцы и огородники. У муравьев некоторых видов изрядную часть
рациона составляют семена различных трав. Муравьи сберегают их в специальных сухих
хранилищах, а перед едой очищают от кожуры и измельчают в муку. Мука смешивается со
слюной насекомых-кормильцев, а питательное тесто скармливается личинкам. Муравьи
подходят к делу серьезно, принимая специальные меры, чтобы обеспечить сохранность
зерна. Например, после периода затяжных дождей семена выносят из хранилища на
Библиотека Маглика www.maglik.ru
поверхность и сушат. Муравьи других видов заводят в своих муравейниках самые настоящие
грибные плантации для получения высококалорийной белковой пищи. Скажем, муравьи-
листорезы, питающиеся почти исключительно грибами и строящие огромные подземные
города, непременно в каждом гнезде создают грибную плантацию. Грибы могут расти только
на специальном грунте, и для его получения рабочие муравьи нарезают зеленые листья
аккуратными пластинками и уносят их под землю. Там, в особых галереях, теплых и
влажных, смешанная с экскрементами листва перепревает, и на нее высаживаются грибы.
Чтобы плантация не истощилась, муравьи регулярно обновляют грунт в грибнице.
Как известно, бич любой сельскохозяйственной культуры — это вредители и
паразиты, и грибные плантации муравьев от этого тоже не защищены. Урожайность
культивируемой монокультуры всегда выше, чем у ее дикого предка, но зато она страдает от
многочисленных хворей, которым «дикарь» успешно противостоит. Отсюда вытекает
необходимость специальных мер по защите от паразитов и вредителей, дабы культура могла
успешно плодоносить и не засох ла на корню. Мы, люди, создали для этого громоздкую
химическую индустрию, а вот муравей двинулся иным путем и разрешил проблему куда
проще и эффективнее. Злейшим врагом грибных посадок является разновидность
аскомицетового грибка, который в два счета превращает тучные посевы в несъедобную
дрянь. Однако муравьи держат ухо востро и своевременно уничтожают паразита. Недавние
исследования американских ученых показали, что для борьбы с паразитирующим грибком
они применяют бактерии-актиномицеты, синтезирующие мощные
узкоспециализированные антибиотики с высокой избирательностью действия. Такой
антибиотик поражает только грибок-паразит и совершенно не вредит посевам. Более того,
муравьям-листорезам прекрасно известно, что паразит легко приобретает устойчивость к
препарату, поэтому у них под рукой всегда имеется несколько штаммов полезных бактерий.
Когда муравьи переселяются на новое место, муравьиная матка переносит во рту из старого
муравейника не только культуру гриба, но и колонию бактерийактиномицетов.
О муравьях можно рассказывать бесконечно. Например, крошечные муравьи,
обитающие в бассейне Амазонки, умеют строить ловушки для насекомых, которые гораздо
крупнее их самих. Из волокон травянистого растения они сплетают кокон, а в его стенках
проделывают множество маленьких отверстий. По поверхности кокона они размазывают
культуру плесневого грибка, который склеивает растительные волокна, отчего прочность
кокона значительно увеличивается. Внутрь кокона прячутся сотни рабочих муравьев и
просовывают головы в отверстия, выступая в роли своеобразных живых капканов. Когда на
поверхность кокона садится какое-нибудь насекомое, муравьи мертвой хваткой вцепляются в
его лапки, жвала (верхние челюсти, мандибулы) и усики. Они удерживают жертву до
прибытия группы специального назначения. Муравьи-солдаты жалят добычу до тех пор,
пока она не будет полностью парализована. После этого насекомое расчленяют и по частям
уносят в гнездо.
Еще удивительнее другие тропические муравьи, до неузнаваемости перекраивающие
среду обитания. В амазонской сельве иногда встречаются лесные участки, на которых растут
деревья только одного вида. Вообще-то это весьма странно, поскольку дождевые
экваториальные леса не знают себе равных по богатству и разнообразию флоры на единицу
площади. На одном квадратном километре влажного тропического леса можно без труда
насчитать несколько сотен пород деревьев. Поэтому подобная монотонность вызывает
неподдельное удивление и даже немного пугает, а местные индейцы называют такие места
«садами дьявола» и стараются их избегать, полагая, что там обитают злые духи.
Сравнительно недавно биологи выяснили, что творцы знаменитых «садов» — муравьи
определенного вида, живущие в стволах деревьев. В ходе исследований было установлено,
что муравьи просто-напросто уничтожают ростки всех других растений, впрыскивая в их
листья муравьиную кислоту. Остроумный эксперимент полностью подтвердил догадку
ученых: на территории одного из таких «садов» высадили саженцы других деревьев, и все
они погибли в течение суток. Причины столь неразумного, на первый взгляд, поведения
Библиотека Маглика www.maglik.ru
лежат на поверхности. Стремясь расширить ареал своего обитания, муравьи старательно
уничтожают всю растительность в округе, чтобы дать выигрыш в конкурентной борьбе тем
деревьям, внутри которых они живут. По оценкам специалистов, один из самых больших
«садов дьявола» существует уже не менее 800 лет.
Лесные муравьи нашей средней полосы тоже дают достаточно материала для
наблюдений. Муравейник средней величины построен из нескольких миллионов хвоинок и
веточек, и весь этот строительный материал находится в непрерывном движении. Кипучая
суета не замирает ни на минуту. Сотни и тысячи муравьев без конца таскают хвоинки взад-
вперед — с поверхности купола вглубь и с нижних этажей снова наверх. Тем самым
обеспечивается оптимальный температурный и влажностный режим муравейника, а его
купол никогда не гниет и не плесневеет.
Весьма оригина льно муравьи решают проблему разогрева муравейника весной.
Поскольку теплопроводность его стенок очень мала, естественный прогрев занял бы очень
много времени. Муравьи нашли остроумный выход из положения. Когда весеннее солнце
начинает основательно припекать, а снег с муравейника сходит, муравьи выбираются наружу
и начинают принимать солнечные ванны. На солнце температура тела муравья быстро
повышается на 10–15 градусов, и он сразу же спешит обратно, согревая холодный
муравейник теплом своего тела. К отопительным работам подключаются тысячи муравьев, и
температура внутри муравейника быстро поднимается.
Любопытно, что муравьи не бросают своих погибших собратьев где попало, а
погребают их на специальных кладбищах. Феномен захоронения себе подобных почему-то
считается сугубо человеческим изобретением, хотя очень многие животные заботятся о
трупах своих сородичей. Объяснение этого явления лежит на поверхности. Решаются две
задачи: во-первых, поддерживается эпидемиологическое благополучие социума (ведь на
воздухе трупы быстро разлагаются); вовторых, исключается или уменьшается вероятность
столкновения с врагами (ведь трупы приманивают хищников-трупоедов). Ритуальный
характер трупоположения тоже присущ не только человеку разумному: хорошо известно, что
рыжие лесные муравьи сносят своих умерших товарищей на импровизированные кладбища
и строго соблюдают при этом жесткий ритуал. Муравей несет своего безвременно павшего
брата вполне определенным образом, старательно удерживая его в точности над своей
головой.
Как мы помним, муравьи некоторых видов ведут войны и практикуют рабовладение.
Групповая защита территории привела к выделению особой касты солдат, ничем, кроме
войны, не занимающихся. В непрерывных войнах оружие все более совершенствовалось и
специализировалось. Например, у некоторых термитов и муравьев появились даже солдаты-
бомбы. Оказавшись во вражеском окружении, они сильно сокращают мышцы и в
буквальном смысле слова взрываются, поражая неприятеля едкой жидкостью.
Специализация способна творить чудеса. Так, солдаты пробковых муравьев с
бронированным лбом всю свою жизнь торчат на одном месте, «работая» затычками на
входах в гнездо. Муравьиный социум вообще высокоспециализирован.
Послушаем В. Р. Дольника.
«В связи с этим очень интересно образование военных каст у общественных
насекомых, когда-то вставших на путь войн и шедших этим путем десятки миллионов лет. У
многих из них касты воинов не только сами не желают добывать пропитание, но и
разучились самостоятельно принимать пищу, их кормят сестры-рабочие. У некоторых видов
воины изменились морфологически, превратившись в живые инструменты для войны. Есть
воины-танки, воины-артиллерия, воины-противотанковые средства, воины-химические
мины, воины-фортификационные сооружения и т. д. У некоторых видов термитов каста
воинов распалась на несколько подкаст, для разных целей войны предназначенных и по-
разному выглядящих. Вот до каких крайностей может довести естественный отбор
генетические программы вида, вставшего на путь избыточной милитаризации!»
Библиотека Маглика www.maglik.ru
Между прочим, раненных в бою товарищей муравьи не бросают. Так, малые лесные
муравьи, не щадя живота своего, доставляют пострадавших на поле брани домой в
муравейник, где их обеспечат пищей и уходом, чтобы они могли поправиться.
Не все муравьи живут оседло. В тропиках встречаются так называемые бродячие
муравьи, которые кочуют огромными колониями. Движение сплошной массы муравьиных
тел напоминает армию на марше. Этот «железный поток» сметает все на своем пути, и
остановить его невозможно. Звери, гады и насекомые обращаются в паническое бегство,
люди снимаются с насиженных мест и, прихватив скарб и домашнюю скотину, покидают
свои жилища. Там, где прошли колонны бродячих муравьев, не остается ничего живого: не
успевшие убежать или застигнутые врасплох лесные твари оказываются погребенными под
живой смертоносной волной. От них остаются только отполированные до слепящей белизны
скелеты. Даже ягуар, гроза тропических лесов Южной Америки, поджав хвост, спасается
бегством от маленьких свирепых хищников, не знающих пощады.
На марше бродячие муравьи соблюдают строгий порядок. С флангов колонну
охраняют муравьи-солдаты с огромными мощными жва лами, а в центре двигаются рабочие
муравьи, несущие личинок и куколок. Движение продолжается весь световой день; на ночь
муравьи останавливаются и сбиваются в кучу. Вся жизнь этих неутомимых номадов
проходит в непрерывном кочевании; оседлыми они становятся только на период
размножения, но строят не муравейник, а гнездо из собственных тел в форме полого внутри
шара с несколькими входами. Матка начинает откладывать яйца, а рабочие муравьи за ними
ухаживают и выводят из них личинок. Муравьи-фуражиры время от времени покидают
гнездо и отправляются в походы за пищей и водой для всей семьи. Оседлая жизнь
продолжается до тех пор, пока личинки не подрастут, после чего семья снимается с места и
вновь трогается в путь.
Когда читаешь о сложнейшей социальной жизни муравьев, невольно складывается
впечатление, что эти крохотные создания, снующие у нас под ногами, наделены разумом.
Однако большинство специалистов убеждены, что вся их разнообразная деятельность
полностью инстинктивна и управляется жесткими врож денными программами. Правда,
отдельные ученые менее категоричны и не спешат с ответом на этот непростой вопрос.
Например, В. Р. Дольник, рассказывая об иерархии стадных животных, где нет и тени
социального равенства, говорит, что колонии общественных насекомых демонстрируют
принципиально иной стереотип поведения.
Вот что пишет В. Р. Дольник:
«Знатоки современной этологической литературы могут мне возразить, что
великолепно организованные семьи муравьев, пчел, ос и шмелей — это своеобразные
демократические коммунистические цивилизации, где правят рациона льные и справедливые
законы, перед которыми все равны и которые все стремятся выполнять честно и
ответственно. Более того, там как-то обсуждаются некоторые интересующие всех вопросы,
возникает что-то вроде партий, ведется какая-то агитация, вспыхивают и разрешаются
„политические“ конфликты. Но я уклоняюсь от дискуссии на эту тему, так как мы слишком
мало знаем. Горько понимать, что у человечества находятся миллионные суммы на поиски
внеземных цивилизаций, а земные цивилизации общественных насекомых, живущие рядом
— только выйди в лес и найди ближайший муравейник, изучает горстка лишенных средств
энтузиастов».

В наши дни ученые все чаще начинают поговаривать о том, что свести
разнообразную деятельность муравейника к голому слепому инстинкту не очень получается.
На эт у тем у в мартовском номере «Нау к и и жизни» за 2007 год напечатана интересная
статья доктора технических наук В. Лугового «Распределенный мозг». Автор пишет, что
объем знаний и умений, необходимый муравью, едва ли может быть сведен к
автоматическим врожденным реакциям и, во всяком случае, заведомо превосходит
потенциальные возможности его нервной системы. Крохотная головенка муравья просто не в
Библиотека Маглика www.maglik.ru
состоянии вместить столько бит информации.
В. Луговой говорит:
«Для оценки сложности „таблицы инстинктивного поведения“ посмотрим хотя бы,
какие основные операции приходится выполнять муравьям-„животноводам“ при уходе за
тлями. Очевидно, что муравьи должны уметь отыскивать на листьях „богатые пастбища“ и
отличать их от „бедных“, чтобы вовремя и правильно перемещать тлей по растению. Они
должны уметь распознавать опасных для тлей насекомых и знать способы борьбы с ними.
При этом вполне возможно, что способы борьбы с разными врагами отличаются друг от
друга, и это, естественно, увеличивает необходимый объем знаний. Важно также уметь
опознавать самок тлей, чтобы в определенный момент (в нача ле зимы) переносить их в
муравейник, располагать в специальных местах и обслуживать всю зиму. Весною же надо
определить места их повторного расселения и организовать жизнь новой колонии».

Понятно, что этот список может быть без труда продолжен, достаточно прочитать
написанное выше о поведении муравьев. Какой же выход из положения предлагает автор? В.
Луговой предположил, что муравейник как единый организм обладает неким управляющим
центром, своего рода коллективным разумом, который распределен меж ду всеми
обитателями муравейника. Каждый муравей, помимо собственного набора программ,
необходимых ему для выполнения конкретных трудовых операций, дополнительно несет в
себе частичку, сегмент этого супермозга. Если сложность задачи превышает возможности
отдельно взятого муравья, рассыпанные по муравейник у сегменты объединяются в единое
целое, и за дело принимается коллективный разум, в котором растворены «личности»
отдельных насекомых.
Послушаем самого В. Лугового.
«Итак, предположим, что сообщество коллективных насекомых управляется
распределенным мозгом, причем каждый член сообщества является носителем частицы этого
мозга. Другими словами, в нервной системе каждого муравья находится небольшой сегмент
центрального мозга, который является коллективной собственностью сообщества и
обеспечивает существование этого сообщества как целого. Кроме того, в ней находятся
программы автономного поведения („трудовые макрооперации“), которые являются как бы
описанием „личности“ и которые логично назвать собственным сегментом. Так как объем
нервной системы каждого муравья мал, то и объем индивидуальной программы «трудовых
макроопераций» тоже получается малым. Поэтому такие программы могут обеспечивать
самостоятельное поведение насекомого только при выполнении элементарного действия и
требуют обязательного управляющего сигнала после его окончания».
Немедленно возникает вопрос о физической природе связи, посредством которой
члены сообщества обмениваются информацией. Автор полагает, что требованиям работы
распределенного мозга может удовлетворить только один канал — электромагнитные
колебания. И хотя ни у муравьев, ни у пчел, ни у термитов подобные каналы до сего дня не
обнаружены, это обстоятельство, по мнению автора, еще не говорит об их отсутствии.
Просто традиционные методики не смогли справиться с этой задачей. Нужно искать новые,
более совершенные подходы, и тогда информационные каналы, обслуживающие
муравьиную семью, непременно будут обнаружены.
Автор ссылается на прямые наблюдения за муравьями, которые позволяют
заподозрить существование управляющих сигна лов. Нередко бывает так, что бегущий по
своим делам муравей внезапно замирает и после короткой заминки меняет курс. Это весьма
похоже на прием управляющего сигнала, поступившего извне. Еще интереснее с точки
зрения супермозга феномен так называемых ленивых муравьев. Специалистам известно, что
примерно 20 % любой муравьиной семьи не принимают ровным счетом никакого участия в
трудовой и прочей деятельности. Причем это не муравьи на отдыхе, которые после
восстановления сил вновь вк лючаются в работу. Если изъять из муравейника некоторое
количество активно работающих муравьев, то соответствующим образом повысится темп
Библиотека Маглика www.maglik.ru
трудовой деятельности оставшихся, а вот ленивые муравьи все равно не включатся в работу.
Внятного объяснения этому феномену нет, в ходу у специалистов только два не очень
убедительных предположения. Первое объяснение сводится к тому, что ленивые муравьи —
это своего рода «пенсионеры», находящиеся на заслуженном отдыхе. Второе объяснение еще
проще: это муравьи, не желающие работать. Поэтому В. Луговой справедливо полагает, что
имеет право на собственную гипотезу.
Автор рассуждает следующим образом. Для любой распределенной системы
обработки информации (а супермозг является именно такой системой) задача номер один —
обеспечение высокой надежности. Поскольку программное обеспечение муравейника не
собрано в одном месте, но распределено между отдельными особями, достаточно велик риск
утраты какой-то его части. Понятно, что средняя продолжительность жизни муравьев
сравнительно невелика, а вероятность их случайной гибели весьма высока. Поэтому с
необходимостью должно применяться многократное дублирование сегментов супермозга,
чтобы он мог исправно функционировать. Однако одного только дублирования в данном
случае явно недостаточно, потому что программы программам рознь, и ценность их
заведомо неодинакова. Вполне мыслимы такие сбои, которые фатально скажутся на работе
системы в целом, например из-за утраты уникальных данных. Чтобы этого избежать, можно
помимо дублирования прибегнуть к повышению, так сказать, «физической» надежности
некоторых особо важных элементов, где хранятся самые ценные и невосстанавливаемые
программы и данные.
В. Луговой пишет:
«Исходя из сказанного, можно предположить, что именно „ленивые“ муравьи
являются носителями специализированных, особо важных сегментов распределенного мозга.
Эти сегменты могут иметь различное назначение, например, выполнять функции
поддержания целостности мозга при гибели отдельных муравьев, собирать и обрабатывать
информацию с сегментов нижнего уровня, обеспечивать правильную последовательность
выполнения задач супермозга и т. п. Освобождение от трудовой деятельности обеспечивает
„ленивым“ муравьям повышенную безопасность и надежность существования».

Между прочим, в Стэнфордской лаборатории лауреата Нобелевской премии Ильи


Романовича Пригожина (1917–2003) был проведен эксперимент, подтверждающий гипотезу
В. Лугового о распределенном мозге. В этом опыте муравьиную семью разделили таким
образом, что в одну группу вошли только ленивые муравьи, а в другую — только трудяги.
Через некоторое время выяснилось, что «трудовой профиль» каждой новообразованной
семьи целиком и полностью повторяет «трудовой профиль» семьи исходной. У «лентяев»
80 % популяции немедленно включились в трудовую деятельность, а 20 % продолжали
лениться. В семье же «трудоголиков» пятая часть муравьев моментально отошла от дел, а
четыре пятых вкалывали по-прежнему. Отсюда, в частности, следует, что ленивые муравьи
физиологически ничем не отличаются от своих трудолюбивых собратьев. Просто
муравейник, функционирующий как единый организм, в обязательном порядке резервирует
пятую часть популяции в качестве носителей особо ценных программ и данных. А в роли
такого носителя может выступать любой член муравьиной семьи.
Надо сказать, что идея о построении сложной системы из сравнительно простых
элементов особенной новизной не блещет. Природа двинулась по этому пути еще в
незапамятные времена, собирая свои творения из взаимозаменяемых элементарных
кирпичиков — клеток. Ученые и писатели тоже не единожды фантазировали на эту тему.
Например, Станислав Лем в повести «Непобедимый» придумал модель неживой эволюции,
которая привела к появлению организмов с уникальными адаптивными возможностями.
Экспедиция землян на одной из планет в системе Лиры обнаружила гигантские черные тучи,
построенные из миллиардов крошечных металлических кристалликов. Каждый такой
кристаллик облада л строгой тройственной симметрией и по форме напоминал букву Y с
утолщением в центре. Внутри этих псевдонасекомых располагалась микроскопическая
Библиотека Маглика www.maglik.ru
конструкция, нечто вроде автономной нервной системы, которая позволяла кристаллику
вспархивать, зависать в воздухе и генерировать слабые электрические и магнитные поля.
Одиночный кристаллик толком управлять своим полетом не мог. Каждое «насекомое»
посредством своих ответвлений соединялось с тремя другими; вдобавок к его центральной
части мог «причалить» еще один кристаллик, и комплекс приобретал многослойное
строение. Чем больше кристалликов соединялось между собой, тем выше были их
аэродинамические возможности, а большие тучи, кроме того, начинали «вести себя»
определенным образом, демонстрируя многочисленные закономерности.
Объем памяти каждого элемента в отдельности был ничтожно мал: она содержала
информацию только о том, с какими другими элементами он должен соприкоснуться. Но
стоило прозвучать простейшему сигналу типа «Внимание! Опасность!», как миллионы
элементов тут же объединялись надлежащим образом и моментально возникал своего рода
«тучемозг», способный к принятию достаточно сложных решений. Чем труднее была
проблема, которую предстояло решить, тем больше «насекомых» собиралось воедино.
Другими словами, металлические тучи вымышленной планеты — это нечто вроде
произвольно разрастающегося мозга, который меняет свои размеры в зависимости от
размаха начинаний.
Однако мы должны вернуться с неба на землю и констатировать, что гипотеза В.
Лугового, безусловно, имеет право на существование, поскольку неплохо объясняет
основной парадокс муравейника: неразрешимое противоречие между ничтожно малыми
размерами нервной системы отдельного муравья и сверхсложной жизнью муравьиной семьи
в целом.
Весьма любопытно, что отдельно взятый муравей, оказывается, тоже не лыком шит.
Сравнительно недавно в интересных опытах отечественных мирмекологов было показано,
что муравьи, по-видимому, не чураются математики и умеют неплохо считать. Насекомым
предлагалось решить задачу с лабиринтом, в одном из коридоров которого была спрятана
приманка. Лабиринт представлял собой длинную галерею, от которой под прямым углом
отходили 20 ответвлений, заканчивающихся тупиками. Если смотреть сверху,
экспериментальное сооружение больше всего напоминало обыкновенную расческу. В одном
из боковых тупиков (предположим, в 17-м) помещалась капелька сладкого сиропа —
любимое лакомство муравьев. Первым в лабиринт проникал муравейразведчик. Он
приступал к методичному исследованию всех без исключения коридоров. Обнаружив корм,
разведчик проверял три оставшихся тупика и спешил назад, потому что унести весь сироп в
зобике одному муравью было не по силам. Выбравшись наружу, он сообщал о ценной
находке своим товарищам, прикасаясь к ним усиками (это обычный способ обмена
информацией у муравьев). И вот тут происходила удивительная вещь. Узнавшие о
местонахождении корма муравьи не проверяли последовательно один за другим все тупики и
не отсчитывали 17-й по порядку. Они стремительно проносились по галерее до упора, а
потом бежали назад, безошибочно сворачивая в четвертое с конца ответвление. Таким
образом, остается предположить, что муравьи не только умеют считать до 20, но и способны
к элементарным арифметическим действиям в пределах двух десятков. К сожалению, мы не
можем утверждать наверняка, что именно муравей-разведчик собственной персоной столь
блистательно разрешил задачу. Возможно, для того чтобы справиться с лабиринтом, ем у
приш лось прибегн у ть к совокупному ресурсу распределенного мозга муравьиной семьи
(если, конечно, гипотеза В. Лугового верна).
Сегодня мы знаем, что у многих общественных насекомых существуют достаточно
сложные системы коммуникации, обеспечивающие слаженную и бесперебойную работу всей
семьи. Особенно интересен в этом смысле «танцевальный» язык пчел, расшифрованный
немецким этологом Карлом фон Фришем (1886–1982). Обнаружив корм, пчеларазведчица
возвращается в улей и начинает танцевать на сотах перед своими товарками, а те
внимательно за ней наблюдают. Пчелиный репертуар не слишком велик: они практикуют два
варианта танца — круговой и восьмерочный, или серповидный. Однако бедность репертуара
Библиотека Маглика www.maglik.ru
— штука обманчивая, ибо, кружась на сотах, пчела передает своим коллегам массу полезной
и разнообразной информации. В пчелином танце содержатся все необходимые сведения,
чтобы отыскать корм: и направление, в котором нужно лететь, и расстояние до цветка, и
даже количество и качество нектара. Круговой танец означает, что пчела нашла богатую
нектаром или пыльцой добычу сравнительно недалеко от улья — не более 100 метров. А вот
серповидный танец, состоящий из сложных фигур, напоминающих наклоненные под
определенным углом плоские восьмерки, говорит о том, что лететь придется далеко. Угол
наклона соответствует углу между направлением на солнце и на источник корма. Другими
словами, это не что иное, как тригонометрическое вычисление адреса, который служит
другим пчелам штурманским руководством. Поэтому они могут лететь за кормом без всяких
провожатых и сами по солнечному компасу находят нужное место.
Чтобы проиллюстрировать изощренность пчелиного языка, процитируем известного
отечественного энтомолога Иосифа Ароновича Халифмана (1902–1988).

«Три точки — положение солнца на небе, место, где стоит улей, и место, где
находится добыча, — намечают собой вершины воздушного треугольника, в котором две
точки — леток улья и место взятка — являются постоянными, а третья — переменной. Угол,
образованный двумя прямыми: первой, соединяющей обе неподвижные вершины
треугольника (леток и место взятка), и второй, соединяющей одну неподвижную (леток улья)
с подвижной (положение солнца на небосводе), оказывается главным ключом в сигнале.
Величина этого угла — его назвали солнечным — и отражается в прямых, соединяющих
полукруги, описываемые пчелой в восьмерочном, или серповидном, танце».

Коллективный разум общественных насекомых способен творить чудеса, но и


волкиодиночки членистоногого мира демонстрируют завидную сметку. Например,
некоторые пауки, как сравнительно недавно выяснилось, проявляют недюжинные
умственные способности. Правда, так называемые паукикругопряды, плетущие свои тенета
под потолком стандартных квартир, выдающимся интеллектом явно не блещут, хотя их
паутинное кружево — верх инженерного искусства. Энтомологи давным-давно установили,
что плетение ловчей сети — это насквозь инстинктивная деятельность, совершаемая по раз и
навсегда за данной жесткой программе. Однако далеко не все паукообразные — вальяжные
бирюки, притаившиеся в запутанном лабиринте, построенном из клейких нитей. Многие из
них вовсе не плетут паутины и добывают себе пропитание иначе, полагаясь на собственную
резвость и поворотливость. Среди них — среднеазиатские тарантул и каракурт, не говоря
уже о гигантском тропическом паукептицееде, который нападает даже на мелких
млекопитающих и птиц.
В последнее время специалисты вплотную занялись поведением небольшого паучка
Portia labiata, который охотится на других пауков. Больше всего на свете его привлекают
пауки-кругопряды, прячущиеся в сердцевине ловчей сети. Чтобы выманить жертву из
засады, порция начинает трясти паутину, как бы это делала попавшая туда муха. Такой
охотничий прием сам по себе не уникален, поскольку к нему прибегают многие другие
членистоногие, например некоторые бабочки. Однако все они работают на редкость топорно,
раскачивая ловчую сеть своей жертвы примитивными и монотонными движениями с
фиксированной амплитудой и частотой. Совершенно очевидно, что поведением этих
незадачливых охотников управляет негибкая врожденная программа. А вот умница порция
весьма изобретателен: если добычу не удается выманить сильным встряхиванием, он
начинает трясти слабее, а если тряска вовсе не дает эффекта — переходит к потягиваниям.
Он постоянно разнообразит свои приемы и часто меняет ритм — одним словом, действует
методом проб и ошибок, стараясь всеми правдами и неправдами вытрях н у ть жертву из у
крыти я. Обезьяна, старающаяся извлечь вожделенный банан из ящика с хитрым запором,
действует точно так же: пробует разные варианты, пока один из них не сработает.
Ученые гоняли сообразительного паучка в хвост и в гриву, все время усложняя опыт,
Библиотека Маглика www.maglik.ru
но неугомонный порция каждый раз с честью выходил из положения. Его пространственное
воображение было выше всех похвал. Впрочем, судите сами. Приманку в виде дохлого паука
помещали на верхушку металлического шеста таким образом, чтобы порция мог ее видеть (у
него, между прочим, великолепное зрение). Самого же порцию усаживали на другой
металлический шест, который опускался до земли и вдобавок был многократно и прихотливо
изогнут, так что, спускаясь по нему, порция неминуемо терял добычу из виду. Сначала
охотник долго сидел на месте, внимательно рассматривая приманку и шесты, а потом
решительно пускался в дорогу, причем в большинстве случаев выбирал именно тот изгиб,
который крат чайшим п у тем выводи л его к намеченной цели. Способности порции не
ограничивались одним только умением правильно проложить маршрут: оказалось, что
порция весьма неплохо разбирается в качестве приманки и почти всегда выбирает ту,
которая повкуснее. Интересно, что его мозг только чуть-чуть больше муравьиного и
насчитывает всего 600 тысяч нейронов, то есть почти в два раза меньше, чем у пчелы. Где же
все-таки проходит тот роковой мозговой рубеж, за которым начинаются зачатки
рассудочного поведения?

Подводя итоги этой главы, мы вынуждены признать, что поведение насекомых (во
всяком случае, общественных) невозможно свести исключительно к слепому инстинкту.
Спору нет, жесткие врожденные программы занимают изрядную часть их психики, но
многие беспозвоночные, вне всякого сомнения, способны кое-чему научиться на протяжении
индивидуальной жизни. Более того, как мы помним, к элементарному научению способен
даже одиночка сфекс, охотящийся на сверчков. Так что учиться, по-видимому, умеют многие
насекомые. Голландскому этологу Николасу Тинбергену (1907–1988) удалось найти этому
блестящее подтверждение в наблюдениях за другим видом роющих ос — Philantus
triangulum, которых называют «пчелиными волками».
В отличие от сфекса филантус специализируется на медоносных пчелах. Цель у него
в точности та же самая: обеспечить потомство вкусной и здоровой пищей, чтобы оно горя не
знало на протяжении всей своей личиночьей жизни. Но каким образом филантус
выслеживает дичь? Ведь в жаркий летний день над цветущим лугом или полем вьется тьма-
тьмущая насекомых тварей, а филантус, понятное дело, разнообразия позволить себе не
может — его интересуют только медоносные пчелы. Наблюдения показали, что сначала он
издалека с помощью зрения засекает объект размером с пчелу. По мере приближения к цели
в ход пускается обоняние, а затем осязание и так называемое «уточняющее» зрение, после
чего следует стремительный бросок и фехтовальный выпад жалом — уже знакомый нам укол
зонтиком. Совершенно очевидно, что все его действия подчинены негибкой врожденной
программе. Однако и на старуху бывает проруха. Если филантусу случается промахнуться,
между осой и пчелой завязывается борьба не на жизнь, а на смерть. Филантус примеривается
к пчеле и так и сяк, пытаясь повернуть ее в положение, удобное для нанесения своего
коронного удара. Со стороны все это выглядит довольно неуклюже и бестолково — какие-то
тычки и наскоки вместо порядочного боя. От безошибочного автоматизма всеведущего
инстинкта не осталось и следа, оса явно действует методом проб и ошибок. И если филантус
выходит победителем из такой схватки, он перестает быть неучем. Теперь он намотал кое-
что себе на ус и в следующий раз, оказавшись в аналогичной ситуации, будет действовать
куда увереннее.
Стоит ли так уж удивляться сообразительности филантуса? Помните, как Фабр
рассказывал, что ему попадались иногда «башковитые» осы? Между прочим, и с толковыми
жуками-могильщиками ему тоже приходилось иметь дело. Он довольно подробно описывает
весьма любопытный опыт. Фабр подвесил на веревке к верхушке прутика мертвого крота,
чтобы посмотреть, как жуки выйдут из положения. Веревку жуки перегрызть догадались, а
вот с проволокой не справились, из чего Фабр сделал вывод, что они руководствовались
слепым инстинктом. Человек, дескать, непременно нашел бы выход из положения. Между
прочим, это еще бабушка надвое сказала. В трудной ситуации, требующей принятия
Библиотека Маглика www.maglik.ru
нетривиального решения, человек далеко не всегда ведет себя разумно и адекватно.
Представим на минуту, что какому-то парню нужно открыть ящик со сложной системой
запоров. Нет сомнения, что ему придется изрядно попотеть, решая эту головоломку. А ведь
задачи подобного типа дают человекообразным обезьянам, и они вполне успешно с ними
справляются. Ну а если экспериментатор максимально усложнит задачу, заложив в ответ
совершенно нетипичное решение? Допустим, парню надо было посвистеть или щелкнуть
пальцами, чтобы замок открылся. Скажите, уважаемый читатель, много ли на свете найдется
людей, которые в разумный срок (эксперимент не может продолжаться вечно) справятся с
такой задачей? Между тем жуки трудились не покладая рук (вернее, ног): они и трясли
бедного крота, и подкапывались под него, и лапку пытались перегрызть, за которую он был
подвешен, — одним словом, проявили максимум своего жучиного интеллекта. И тот
несомненный факт, что хитрая задачка оказалась им не по зубам, отнюдь не свидетельство
их отчаянной тупости. Нельзя же, в конце концов, подходить к жуку с человеческой меркой.
В отличие от Фабра Тинберген уже не сомневался, что филантус запросто может
оказаться вполне приличным учеником. Но как это проверить экспериментально? Как сбить
насекомое с толку, чтобы вынудить его действовать не по программе? Тинберген обратил
внимание, что оса, собираясь на охоту, описывает круги возле норки. Предположив, что
таким образом она запоминает местность, он дождался, когда филантус улетит, после чего
передвинул все камешки и шишки в окрестностях гнезда. Примерно через час оса вернулась
с добычей и сразу же почувствовала себя не в своей тарелке.
Подлетев к норке почти вплотную, филантус запаниковал: он метался взад и вперед,
вычерчивал круг за кругом, но все было тщетно — гнездо как сквозь землю провалилось.
Тогда он бросил пчелу и взялся за поиски более основательно. Терпенье и труд все перетрут,
гласит народная мудрость. Усердие филантуса было вознаграж дено. Удовлетворенное
насекомое подхватило брошенную пчелу и радостно нырнуло в норку. Разумное поведение
чистейшей воды!
Тинберген провел десятки опытов, в ходе которых выяснилось, что филантусы
действительно запоминают ориентиры вокруг своих норок, отдавая предпочтение шишкам.
Вместе со своими помощниками он многократно изменял рисунок местности, старательно
запутывая ориентиры не только возле норки, но и по дороге к ней, и каждый раз филантусы с
честью выходили из положения. Наблюдения Тинбергена были продолжены его коллегами,
которые обнаружили совсем уже неслыханные вещи. С. М. Иванов так пишет об этих опытах
в книге «Отпечаток перстня»:
«Наблюдая за поведением ос Ammophila campestris Fur., охотившихся на гусениц, они
открыли, что эти осы выкапывают не одну норку, а несколько, причем не все в один день, а
постепенно. В одной норке уже живет личинка, в другой еще никого нет, но свежую добычу
приходится тащить не в пустую норку, а в первую: прожорливая личинка уже съела
гусеницу. Рассказывая об аммофиле, Тинберген не сравнивает ее ни с кем, а просто
восхищается этой крошкой, которая хранит в памяти сочетания ориентиров, указывающих на
местоположение двух, а то и трех норок, вырытых среди сотен других, и точно знает, каких
именно забот требует каж дая норка в данный момент. Окажись на месте Тинбергена
специалист по проектированию систем „человек и машина“, сравнение бы пришло к нему
само собой. Да поведение этой крошки как две капли воды похоже на работу того же
диспетчера аэропорта, которому надо постоянно держать в памяти местоположение
нескольких объектов и тоже знать, каких забот требует от него каждый объект в данный
момент».

Коротко подытожим сказанное. Еще совсем недавно подавляющее большинство


биологов, занятых изучением поведения животных, настаивали на жесткой дихотомии «либо
— либо»: либо врожденное поведение, либо благоприобретенное; либо косный слепой
инстинкт, либо элементы рассудочной деятельности, сопровождающейся научением.
Современная этология не оставила от этих построений камня на камне. Сегодня уже
Библиотека Маглика www.maglik.ru
очевидно, что даже беспозвоночные, безмозглые, казалось бы, крохотульки с примитивной
нервной системой, далеко не всегда действуют по шаблону. Спору нет, с выбором у
филантуса не густо — он обречен охотиться только на медоносных пчел. Но драться с ними
можно как заблагорассудится и дорогу к дому тоже можно находить разными способами.
Строгих инструкций на этот счет инстинкт не дает, в известном смысле он слегка приоткрыт
для индивидуального обучения. Принцип всюду один и тот же: жесткая основная программа
и менее жесткие подпрограммы, позволяющие максимально эффективно приспосабливаться
к изменчивой среде обитания. Природа поступила мудро: продуманный до мелочей
распорядок действий всегда «разбавлен» возможностью кое-чему научиться и коечто
запомнить, иначе попросту не выжить.

Абиссальная кладовая
Звучное слово «абиссальный» означает «глубоководный» (от греч. abyssos —
«бездонный»). Абиссальная зона, или абиссаль, — это область максимальных океанических
глубин (свыше 2 км), где вода имеет постоянную плотность, соленость и температуру (1–
2 °C), а чудовищное давление и непроницаемый мрак производят на свет столь
омерзительных монстров, что режиссеры фильмов ужасов могут отдыхать. Подвальные
этажи человеческой псих ик и порой напоминают именно такую непроглядную пучину, а
доступные непосредственному наблюдению психические процессы на поверку оказываются
не более чем легкой рябью на глади неподвижных вод. Поэтому отыскать потаенные ключи,
питающие наш разум, куда труднее, чем спуститься на дно тектонических разломов земной
коры, находящихся под многокилометровой океанской толщей.
Человеческий мозг — уникальный инструмент постижения мира. Наша память
надежно фиксирует следы прошлого опыта и совсем непохожа на память филантуса или
сфекса. Своим беспримерным успехом на празднике жизни человек как вид обязан прежде
всего так называемому неокортексу — новой коре, которая наподобие плаща укутывает
древние мозговые структуры. На протяжении 3 миллиардов лет эволюция неустанно
шлифовала свои творения, и когда Homo sapiens пришел в этот мир (что случилось по
геологическим меркам буквально вчера), он не мог не унаследовать огромного количества
разнообразных врожденных программ, которые функционируют в автоматическом режиме.
В этом смысле мы почти ничем не отличаемся от других животных. Наш вид взлетел на
самую верхушку эволюционной лестницы благодаря разуму, но сам по себе он совершенно
беспомощен, если не опирается на прочный фундамент неосознаваемых и часто
противоречивых программ. Они определяют едва ли не все наши высокие порывы и тонкие
душевные движения, и только их бесперебойная работа, начинающаяся с первых дней
жизни, делает нас людьми.
Членораздельная речь, благодаря которой наш вид стал полноправным хозяином
планеты, тоже была бы немыслима без соответствующих программ, хотя это соображение
странным образом остается без внимания со стороны детских психологов и лингвистов. А
вот этологи давно обратили внимание на ту необыкновенную легкость, с какой маленький
ребенок овладевает языком, и предположили, что речь не усваивается активно, а
запечатлевается, импринтингуется. Феномен импринтинга (англ. imprinting, от imprint —
«отпечатывать, запечатлевать») в биологии известен давно и неплохо изучен, например, у
птиц. Только что вылупившийся птенец намертво запечатлевает в своей неокрепшей памяти
образ матери и всюду за ней следует. Если новорожденному несмышленышу вместо матери
предъявить другой объект, ничего общего не имеющий с образом взрослой птицы (например,
башмак), он точно так же будет раз и навсегда зафиксирован и птенца за уши не оттащишь
от совершенно бесполезного предмета. Аналогичным образом беспомощный птенец
канарейки запечатлевает песню своего отца, не прилагая для этого ровным счетом никаких
усилий. Если вместо родной песни ему регулярно прокручивать магнитофонную запись
мелодии птиц другого вида, он с легкостью усвоит именно ее. Но оценить, насколько
Библиотека Маглика www.maglik.ru
успешно птенец справился с заданием, мы при всем желании не сможем, поскольку он
молчит, как рыба, и промолчит еще долго. Лишь только через год он впервые попытается
воспроизвести свою видовую песню — и у него сразу все неплохо полу чится. Более того, он
теперь не забудет ее до конца жизни. Одним словом, импринтинг — это бессознательный
инстинктивный акт, который не требует от детеныша ни воли, ни сообразительности, ни
интеллекта.
Сколько сил приходится потратить человеку, чтобы в зрелом возрасте выучить
иностранный язык! Утомительная зубрежка, повторение пройденного, заучивание
незнакомых правил и непрерывный изматывающий тренинг — в противном случае все выу
ченное стремительно улету чивается. Но вот маленький ребенок, как птенец канарейки,
овладевает речью легко и непринужденно, а если растет в двуязычной семье, то без особого
труда выучит оба языка. У него будет два родных языка. К сожалению, подобные подвиги
возможны только в критическом возрасте, когда полным ходом идет формирование
мозговых структур, и если время упущено, поправить уже ничего нельзя. Итак, ребенок не
учит родной язык сознательно и целеустремленно, а импринтингует речь окружающих.
Никаких усилий ему прилагать не надо — за него работает врожденная программа
запечатления речи.
Мы не станем подробно разбирать этапы формирования детской речи, а скажем
только, что этих фаз, последовательно сменяющих друг друга, несколько: от эмоцийкоманд и
слов-предложений до грамматически правильных высказываний. Программа запечатления
речи вк лючается вскоре после рождения и работает на протяжении нескольких лет. Сначала
маленький ребенок пассивно воспринимает речь, никак не обнаруживая даже малейших
признаков того, что он ее понимает. И мы не сильно погрешим против истины, если
признаем, что он действительно не понимает ни слова. Но ребенку и не нужно ничего
понимать, поскольк у за него трудится находящаяся в мозгу аналитическая машина, которая
пропускает через специальные структуры чудовищный объем информации, разбирая ее по
косточкам и неустанно сортируя. Поэтому матери поступают абсолютно правильно,
разговаривая с маленькими детьми, глаза у которых пусты и бессмысленны, как у
новорожденных котят: аналитическая мозговая машина нуждается в регулярной «подпитке».
Если этого не делать, развитие речи у ребенка затянется, как это нередко случается с
приютскими детьми.
Около года у ребенка включается программа заполнения словаря: глазами или рукой
он показывает на предметы и требует, чтобы ему их называли. К этому же времени он
начинает понимать многое из того, что ему говорят, и выполнять некоторые команды.
Одновременно он произносит отдельные звуки и слова, но говорить упорно не желает. И так
продолжается до полутора-двухлетнего возраста, пока программа не заработает на всю
катушку. Этот феномен всегда занимал специалистов по детской речи. Происходит нечто,
похожее на взрыв: емкость словаря нарастает лавинообразно, и сначала нерегулярно, а потом
систематически слова начинают употребляться в нужном грамматическом оформлении. Вот
как известный лингвист Борис Владимирович Якушин (1930–1982) пишет об этом:

«Характерно, что именно к этому периоду… относится огромный скачок в словаре


ребенка; до 1 года 6–8 месяцев количество слов, зарегистрированных у ребенка, было
порядка 12–15; в это время оно сразу доходит до 60, 80, 150, 200. Объяснить этот факт
расширением предметной деятельности едва ли возможно, так как трудно предположить, что
жизненная сфера, число предметов, с которыми оперирует ребенок, так резко возросли.
Здесь, видимо, имеет место главным образом внутреннее развертывание языковой
способности под воздействием речи взрослых».
Помните птенца канарейки, который упорно молчал чуть ли не целый год, а потом
вдруг запел? Примерно то же самое происходит и с человеческим детенышем.
Между прочим, в этом возрасте нередко наблюдается еще один весьма
примечательный факт. Прекрасно зная, как называется тот или иной предмет, ребенок
Библиотека Маглика www.maglik.ru
называет его по-своему или на каком-то тарабарском языке. При этом он бывает
чрезвычайно упрям и часто добивается своего: близкие начинают использовать «его слово»,
которое потом становится семейным. Так вот, некоторые этологи полагают, что в данном
случае срабатывает очень древняя программа, к человеческой речи отношения не имеющая.
Зато она обнаруживается у попугаев, скворцов, врановых и некоторых других птиц, которые
могут пользоваться так называемым договорным языком. Одна птица обозначает некий
объект своим знаком, а другие могут ее знак принять или отвергнуть. Поэтому вполне
вероятно, что коммуникативное развитие наших далеких предков тоже проходило через
стадию своеобразного «договорного языка».
Что же представляет из себя эта загадочная мозговая аналитическая машина,
умудряющаяся за несколько лет перелопатить невообразимый по объему и разнообразию
материал? К сожалению, ответа на этот вопрос не знает никто. Ясно только, что работает она
по принципу классического черного ящика: нам известны данные, поступающие на вход, и
результат на выходе, а вот что творится внутри — тайна, покрытая мраком. Быть может,
именно поэтому высшие приматы, способные к достаточно сложному знаковому поведению,
рано или поздно упираются в потолок, выше которого подняться уже не могут. Обезьяны
усваивают довольно много символов и успешно их комбинируют, общаясь не только с
экспериментатором, но и друг с другом. А вот врожденных систем, умеющих анализировать
и разбирать по полочкам язык, у них нет, поэтому знаковое поведение приматов быстро
достигает насыщения. В отличие от ребенка, обезьяны решают каждую конкретную задачу
как сугубо интеллектуальную. Интереснейшие опыты супругов Гарднеров, Д. Примака, Р.
Футса и других мало что могут нам сказать о том, как возникал язык в естественных
условиях. Язык, которым овладевали приматы, не был ни настоящим языком глухонемых, ни
тем более английским. Известный этолог и специалист по теории эволюции Евгений
Николаевич Панов (р. 1936) пишет по этому поводу: «…как неоднократно подчеркивали и
сами Гарднеры, жестовая сигнализация их питомцев весьма далека от настоящего языка
знаков, используемых глухонемыми, — это своего рода „жестовый лепет“, очень похожий на
тот первичный, еще неразвитый язык, которым пользуются двухлетние глухонемые дети».
Оставим в покое феномен импринтинга и проблематику порождения и понимания
речи. Настало время присмотреться к тому, как устроена наша память, с какими структурами
головного мозга она связана и как функционирует. Фундаментом этого величественного
здания является память генетическая, опирающаяся на жесткий каркас врожденных
поведенческих программ. Впрочем, об этом достаточно подробно говорилось во второй
главе. В емких подвальных помещениях этажом выше лежит огромный пласт
бессознательного, целый мир динамических ассоциаций, смутных образов и темных
влечений, где днем и ночью кипит работа, не останавливаясь ни на секунду. Венчает
постройку сознательная, «дневная» память, сравнительно легко поддающаяся
произвольному управлению.
Сфера бессознательного неизмеримо обширнее сознательного отсека нашей психики
и соотносится с ним, как подводная часть айсберга с надводной. В эту непроглядную пучину
проваливается все — вытесненные побуждения, подспудные желания, разнообразные
«стыдные» комплексы, уловленные недремлющим оком загадочной потаенной цензуры, не
пускающей наверх запретный психический материал. Впервые о вытеснении и цензуре
заговорил австрийский психопатолог Зигмунд Фрейд (1856–1939), создатель теории
психоанализа, а его многочисленные последователи подхватили эту идею. Фрейд настаивал
на том, что магма, бушующая в подземельях бессознательного, имеет по преимуществу
сексуальную окраску, а цензура «дневной» компоненты психики стремится облечь
запрещенную мысль в приличную символическую форму. В концепции вытеснения немало
здравого, однако Фрейд излишне абсолютизировал сексуальную составляющую
вытесненных побуждений, что объясняется не только специфическим контингентом
больных, с которыми он имел дело как психиатр, но и общей направленностью философских
тенденций рубежа XIX–XX веков.
Библиотека Маглика www.maglik.ru
В действительности вытесняются не только стыдные мысли, но вообще все
неприятное и даже просто сиюминутный психический мусор, не востребованный сознанием
здесь и сейчас. Хрестоматийный пример: Чарлз Дарвин, обладавший весьма неплохой
памятью, добросовестно записывал все факты и аргументы, противоречившие его теории,
ибо они стремительно улетучивались, не оставляя следов. С упорством, достойным лучшего
применения, психика старательно игнорирова ла неудобную информацию. Вспомним
афоризм немецкого философа Фридриха Ницше: «„Я это сделал“, — сказала мне память. „Но
я не мог этого сделать“, — возразила гордость, и память сдалась». Даже любимые ученики
Фрейда со временем разошлись с учителем. Например, швейцарский психолог Карл Густав
Юнг (1875–1961) создал учение о коллективном бессознательном, врожденных образных
структурах, или так называемых архетипах, лежащих в основе общечеловеческой
символики, которые можно вычленить из мифов, религиозных верований и сновидений.
Впрочем, оставим в покое высоколобые теории и присмотримся повнимательнее к той
компоненте нашей памяти, которая исправно служит нам изо дня в день.
Память многолика, как сама природа. Один человек превосходно запоминает лица,
другому ничего не стоит вытвердить несколько страниц стихотворного текста, но перед
первой же форм улой он пасует. У одного память крепкая, а у другого дырявая как решето. В
автобиографии «Я сам» В. В. Маяковский писал: «Бурлюк говорил: у Маяковского память,
что дорога в Полтаве, — каждый галошу оставит. Но лица и даты не запоминаю. Помню
только, что в 1100 году куда-то переселялись какие-то „доряне“. Подробностей этого дела не
помню, но, должно быть, дело серьезное. Запоминать же — „Сие написано 2 мая. Павловск.
Фонтаны“ — дело вовсе мелкое. Поэтому свободно плаваю по своей хронологии».
Другими словами, сколько людей, столько и комбинаций способностей к
запоминанию, сохранению и воспроизведению. Обратите внимание, как разные люди
вспоминают забытый телефонный номер. Человек, опирающийся на зрительную память,
попытается представить себе этот номер написанным, а если у него преобладает слуховая
память, он будет ориентироваться на неповторимый интонационно-ритмический рисунок
этого набора цифр. Такой человек всегда предпочтет один раз услышать, чем сто раз
увидеть. Тот же, у кого на первом месте стоит память двигательная, постарается его написать
если не на бумаге, то в воздухе, да еще пробормочет, но не для того чтобы вспомнить
звуковой образ, а чтобы оттолкнуться от артикуляции, речевых движений. Короче говоря, у
большинства людей типы памяти перемешаны, и только у таких уникумов, как луриевский
Ш., они слиты в нерасчленимое единство.
Помимо слуховой, зрительной и двигательной памяти, еще выделяют память
эмоциональную и словесно-логическую, а некоторые люди сполна наделены замечательной
памятью на запахи и оттенки цвета. Например, Рембрандт без труда различал до 500 от
тенков черного цвета. Отдавая должное бо гатству индивидуальных вариаций,
нейрофизиологи, однако, склонны выделять т р и о с н о в н ы х т и п а п а м я т и —
непосредственную, кратковременную и долговременную.
Непосредственная память весьма непродолжительна и способна сохранять
информацию лишь на протяжении нескольких секунд. Когда вы едете в машине и смотрите
на проплывающий мимо пейзаж, вам удается зафиксировать мелькнувшие предметы на
секунду-две, не больше. Психологи рекомендуют такой тест: закройте глаза, потом откройте
их на мгновение и снова закройте. В течение некоторого времени четкая и ясная картинка
будет висеть перед вашим внутренним взором, а потом растает без следа.
В кратковременной памяти информация может храниться несколько минут. Это уже
не просто фотографический отпечаток внешнего мира, а некоторая его интерпретация.
Кратковременная память не безразмерна и может удовлетворительно оперировать
сравнительно небольшим числом объектов, как правило, от 5 до 9, то есть 7 ± 2. Между
прочим, из этой особенности нашего восприятия растет магический смысл числа семь, столь
богато представленный у разных народов. Все вертится вокруг семерки: «Семь бед — один
ответ», «Семеро одного не ждут», «Семь раз примерь, один — отрежь», «У семи нянек дитя
Библиотека Маглика www.maglik.ru
без глазу», «Семеро с ложкой — один с сошкой» и т. п. Семь дней творения в Библии, семь
смертных грехов, семь чудес света у древних греков, семь дней недели, наконец… Даже с
наскальных росписей верхнего палеолита семерки сыплются как из рога изобилия. Правда,
некоторые исследователи полагают, что магия семерки у древних родилась из наблюдений за
движением семи светил на небосводе, но почитание числа семь в сфере быта, труда и
ремесел голой астрономией не объяснишь. Психологическое толкование выглядит куда
убедительнее.
Некоторые объекты из кратковременной памяти переводятся в долговременную, где
они могут сохраняться очень долго, вплоть до конца жизни. Емкость долговременной памяти
иск лючительно велика: любoй мелочи, промелькнувшей мимо нашего сознания, находится
место в ее кладовых. Конечно, какие-то пределы у долговременной памяти должны быть
непременно, ибо головной мозг является конечным устройством, состоящим из 50
миллиардов нервных к леток, но одно можно утверждать наверняка: полутора килограммов
желеобразной субстанции, спрятанной внутри черепной коробки, вполне достаточно, чтобы
запечатлеть всякий чуточный поворот нашего земного бытия. Другое дело, что извлечь
необходимые сведения из абиссальных омутов подсознания, как правило, не представляется
возможным.
Однако бывают и счастливые исключения. Психолог Г. Джаспер однажды побаловал
коллег историей о заурядном каменщике, описавшем под гипнозом все щербинки и
неровности кирпичной стены, которую он выкладывал за 20 лет до гипнотического сеанса. В
психиатрических талмудах можно при желании раскопать великое множество подобных
случаев. Феномен гипермнезии (сверхпамяти) известен очень давно и обычно компенсирует
банальную амнезию — потерю памяти в результате травмы или какой-либо патологии иного
генеза. Разумеется, амнезия далеко не всегда приводит к развитию гипермнезии (это
случается достаточно редко), а вот уникальной памятливости без сопутствующей амнезии не
встречается практически никогда.
Молодая неграмотная женщина заболела лихорадкой и в бреду заговорила по-
гречески, по-латыни и на иврите. Лечивший ее врач выяснил, что девочкой она жила в доме
у пастора, который, расхаживая по комнате, читал вслух свои богословские фолианты,
сопровождая чтение пространными комментариями. Врач не поленился разыскать этого
пастора и нашел в книгах из его домашней библиотеки те места, которые больная
воспроизводила в бреду. Между прочим, когда она выздоровела, то не смогла вспомнить ни
одного слова из своих монологов.
Точно так же камердинер испанского посла в Париже (разумеется, тоже испанец, не
знавший по-французски ни слова), в горячке произносил долгие речи, которые репетировал
его хозяин, а по выздоровлении растерял все свои таланты, неведомо откуда вынырнувшие.
Английский (вернее, шотландский) врач Дж. Аберкромби (1780–1844) описал
больного, который впал в беспамятство после черепно-мозговой травмы, а когда пришел в
себя, то вдруг заговорил на языке, которого в больнице никто не знал. Оказалось, что это
был валлийский язык, а больной — действительно уроженец Уэльса — уже 30 лет жил в
Англии и слыхом не слыхивал родной речи. По мере выздоровления он постепенно забывал
валлийские слова и в конце концов перешел на привычный английский.
Итак, следы, даже самые ранние и мимолетные, где-то хранятся и не выветриваются
из памяти. Впервые этот факт экспериментально подтвердил канадский нейрохирург
Уайлдер Пенфилд (1891–1976), проводивший электростимуляцию различных отделов
височной коры у больных, страдавших очаговой эпилепсией.
Послушаем С. М. Иванова.
«Однажды, когда он подвел электрод к одному участку височной доли… больная,
находившаяся в полном сознании и ничего не чувствовавшая, вскрикнула, а потом
заулыбалась. Она внезапно увидела себя маленькой и снова пережила испугавшее ее в
детстве событие. Стимуляция того же участка перенесла другую больную на двадцать лет
назад, и она увидела себя с новорожденным ребенком на руках. Третья услыша ла голос
Библиотека Маглика www.maglik.ru
своего маленького сына, доносившийся со двора вместе с криками ребят, лаем собак и
гудками автомобилей; четвертая прослезилась от умиления, очутившись в своей родной
церкви в Утрехте во время рождественского песнопения.
<…> Пенфилд предположил, что эта зона управляет отбором и активацией отрывков
прошлой жизни. Но интересней всего были особенности этой активации. „Когда электрод
нейрохирурга случайно активирует запись прошлого, — пишет Пенфилд, — это прошлое
развертывается последовательно, мгновение за мгновением. Это напоминает работу
магнитофона или демонстрацию кинофильма…“ Время в этом фильме всегда идет вперед со
своей собственной неизменной скоростью. Оно не останавливается, не поворачивает вспять
и не перескакивает на другие периоды, как в настоящих фильмах. Скорее это похоже на
экранизацию классической пьесы, автор которой ревностно придерживается принципа трех
единств. Если убрать электрод, фильм обрывается, но, поднеся электрод к той же точке,
фильм можно продолжить. При этом целый эпизод может быть показан повторно. Но если
электрод попадет в другую точку, на экране сознания могут вспыхнуть кадры другого
фильма — сцены другого периода жизни».

Вернемся, однако, к трем видам памяти — непосредственной, кратковременной и


долгосрочной. Иногда психологи говорят о так называемой оперативной памяти, которая
имеет много общего с кратковременной. Этим понятием обозначают мнемические процессы,
которые обслуживают некие актуальные действия, производимые человеком. Например,
сложный арифметический расчет мы выполняем по частям, удерживая в голове
промежуточные результаты. По мере продвижения к финальному результату отработанный
материал выветривается из памяти, забывается. Объем оперативной памяти сравнительно
невелик и обычно тяготеет к уже известной нам магической семерке (±2), если, конечно, не
принимать во внимание выдающихся мнемонистов вроде Ш. Поэтом у мы нередко вын у ж
дены прибегать к специальным приемам, чтобы затвердить бестолковую справочную
информацию. Подобного рода приемы принято называть мнемотехническими, и даже в наш
просвещенный век мы время от времени продолжаем ими пользоваться, хотя к нашим
услугам и словари, и энциклопедии, и всемирная паутина. А что прикажете делать? Бывают,
к сожа лению, ситуации, когда на вопрос следует отвечать быстро, а залезть в интернет нет
никакой возможности. Вот и приходится запоминать…
Говорят, что мнемотехнику выдумал древнегреческий поэт Симонид (556–468 до
н. э.). Однажды его пригласили на пир. Он уже успел основательно хлебнуть благородного
фалернского, как ему вдруг приспичило выйти. Не успел родившийся в рубашке стихотворец
затворить за собой дверь, как дом хорошенько тряхнуло (Балканы — сейсмоопасная зона) и
хозяева вместе с гостями оказались под мраморными обломками. Опознать погибших
родственники не смогли, и тогда на помощь пришел Симони д. Он вспомнил план комнаты и
кто где сидел (точнее, лежал, потому что греки предпочитали пировать полулежа), так что
без особого труда сумел указать, кому какие останки принадлежат.
В Средние века мнемотехника была тоже в большом фаворе, поскольку
схоластические диспуты требовали не только быстрой реакции и отточенных формулировок,
но и фундаментальной богословской эрудиции. В священных текстах и бесчисленных
комментариях к ним следовало ориентироваться безупречно. Оратор, рискнувший говорить
по бумажке, с позором изгонялся вон, поэтому весь необозримый материал, состоявший из
нанизанных друг на друга цитат, приходилось держать в голове. Без мнемотехники тут было
никак не обойтись.
В наши дни мнемотехника несколько увяла, но кое-какими остатками былой роскоши
мы все еще продолжаем пользоваться. Со школьных лет у нас в голове сидит
сакраментальная фраза «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», позволяющая
перечислить по порядку цвета солнечного спектра. Между прочим, существует ее аналог,
менее распространенный, но гораздо более изящный: «Как однажды Жак-звонарь городской
слома л фонарь». А с помощью этого непритязательного стишка гимназисты запоминали
Библиотека Маглика www.maglik.ru
число «пи» до десятого знака после запятой:

Кто и шутя и скоро пожелаетъ


Пи узнать число, ужъ знаетъ.
Легко видеть, что число букв в словах соответствует цифрам числа «пи»:
3,1415926536. А вот у автора этих строк навсегда застрял в памяти совершенно
бессмысленный стишок, посредством которого студенты-первокурсники зазубривали
латинские названия двенадцати пар черепно-мозговых нервов:

Об орясину осел
Топорище точит,
А факир, воззвав гостей,
Выть акулой хочет.
Двинемся по порядку: nervus olfactorius (обонятельный нерв), n. opticus (зрительный),
n. oculomotorius (глазодвигательный), n. trochlearis (блоковый), n. trigeminus (тройничный), n.
abducens (отводящий), n. facialis (лицевой), n. vestibulocochlearis (преддверноулитковый), n.
glossopharyngeus (языкоглоточный), n. vagus (блуждающий), n. accessorius (добавочный) n.
hypoglossus (подъязычный).
Быть может, некоторым читателям эти мнемотехнические приемы покажутся
чересчур трудоемкими, но что бы они сказали, столкнувшись с так называемым обиходом
церковного пения, который некогда был а льфой и омегой бурсацкой науки? Педагогическая
система бурсы в середине позапрошлого века строилась иск лючительно на долбне, долбне
ужасающей и мертвящей. Несчастные ученики, склонившись над книгой, зубрили наизусть
длинные тяжеловесные периоды, и не приведи господь перепутать букву или поменять
порядок слов. Такие проступки карались незамедлительно. Указующий перст педагога
медленно взмывал над кафедрой и обозначал место проведения экзекуции. Провинившегося
ученика немилосердно секли его же товарищи из числа второкурсных — так называемые
секундаторы, которым администрация великодушно делегировала это почетное право
наведения порядка. А служители училища из отставных солдат, жившие на всем готовом и
вдобавок получавшие жалованье до 12 рублей ассигнациями (что в те времена было немало),
привлекались к наказаниям только в особо важных случаях. Так что дедовщина на Руси
родилась не сегодня и не вчера…
Но все это семечки по сравнению с церковным обиходом. Если насквозь
схоластический текст еще можно с грехом пополам вытвердить наизусть, то что прикажете
делать с какофоническим пением, где на один слог приходится до 70 голосовых тактов? Без
абсолютного музыкального слуха тут делать решительно нечего, а между тем обиход был
предметом, обязательным для всех без исключения. Разумеется, и в бурсе встреча лись сл у
хачи, д у ши не чаявшие в обиходе, но каково приходилось всем прочим, обделенным
матушкой природой? Оставалось опираться на доморощенную мнемотехнику, которая
выручала далеко не всегда. В «Очерках бурсы» Н. Г. Помяловский рассказывает, как это
делалось.

Четырнадцатилетний бурсак по прозвищу Карась, которому медведь на ухо наступил,


надумал поучиться обиходу у своего продвинутого однокашника.

«— Не знаю, как „Господи воззвах“ на седьмой глас. Покажи, Лапша!


— Слушай! — и Лапша запел: палася, перпалася, давно с милым не видалася. Так же
поется и на глас. Ну-ко, попробуй.
— Господи, воззвах к тебе, услыши мя, услыши мя, Господи, — запел Карась.
— Напев тот, только разнишь сильно…
— А как на пятый глас?
В ответ Карасю Лапша запел:
Библиотека Маглика www.maglik.ru
— Кто бы нам поднес, мы бы выпили.
— А как на четвертый?
— Слушай: шел баран: бя, бя, бя. Пой!
Карась на новый напев затянул: „Господи воззвах“. Отправляясь на заднюю парту
Камчатки, он все твердил: „палася, перепалася“, „кто бы нам поднес“ и „шел баран“. В
обиходе церковного пения употребляется 8 гласов, или напевов, на текст „Господи воззвах“;
слова одни и те же, а напевы разные. Это сильно затрудняло бурсаков. Вот аборигены еще
бурсы и придумали разные присловья, по образцу которых нетрудно было припомнить, как
поется тот или другой глас… Но Карась не был одарен музыкальным ухом, за что давным-
давно его выгнали из семинарского хора. Через несколько минут он перепутал напевы.
Посмотрел Карась на Лапшу и Голопуза, думая, не пойти ли опять к ним, но, махнув рукою,
оставил это намерение. „Все равно не пойму“, — зак лючил он и печально опустил на ладони
голову».

Какие же отделы головного мозга отвечают за усвоение, сохранение и


воспроизведение информации? Что нейрофизиологи могут сказать по этому поводу? Почти
60 лет назад американский нейропсихолог Карл Спенсер Лэшли (1890–1958), пионер в
области экспериментального исследования мозга и поведения, попытался дать ответ на
вопрос о пространственной организации памяти в мозгу. Он обучал животных решению
определенной задачи, а затем удалял один за другим участки коры головного мозга, стремясь
отыскать банк данных, где бережно сохраняется информация. К сожалению, независимо от
того, какое количество корковой ткани было удалено, вычислить локус, где хранятся
энграммы — следы памяти, так и не удалось. Позднее выяснилось, что подход Лэшли не мог
увенчаться успехом ни в каком случае, поскольку в сохранении энграмм участвует не только
(и даже не столько) кора, но и многочисленные подкорковые структуры, дублирующие друг
друга.
Головной мозг (как Галлию в знаменитых записках Юлия Цезаря) можно условно
разделить на три части. В п е р в ы й б л о к попадают гипоталамус, таламические структуры,
ретик улярная формация и вообще верхние отделы ствола, в том числе и древняя кора. Лурия
в свое время называл этот блок энергетическим, ибо он управляет чередованием сна и
бодрствования, поддерживает активное внимание и вообще озабочен регуляцией тонуса
нервной системы в целом. А т р е т и й б л о к — это лобные доли (мозг над мозгом,
средоточие высших психических функций), формирующие сознательное поведение и
продукцию планов; неполадки в этой сфере вызывают расстройства совершенно особого
типа, имеющие к памяти самое косвенное отношение (более подробно о лобных долях мы
поговорим в других главах).
Остается в т о р о й б л о к, куда входят задние отделы коры — затылочные, теменные
и височные доли. По всей видимости, следы нужно искать именно тут. Наибольший интерес
у нейрофизиологов вызывает весьма любопытная структура второго блока под названием
гиппокамп, или рог Амона. Это осколок древней коры, парное мозговое образование, одним
своим концом внедрившееся в глубину височных долей, а другим ушедшее в сердцевину
мозга, в подкорку. Гиппокамп — своего рода промежуточная инстанция, тесно связанная не
только с ретикулярной формацией и гипоталамусом, но и с лобными долями больших
полушарий. Применительно к процессам памяти правильнее даже говорить не о гиппокампе
как таковом, а о гиппокамповом круге, куда входят и ядра таламуса, и поясная извилина, и
маммилярные тела. Одним словом, оживленный перекресток, самый настоящий
диспетчерский пункт.
В гиппокампе преобладают так называемые нейроны новизны, вспыхивающие
импульсами только в том случае, если сигнал раньше не встречался. Работая в паре с
ретикулярной формацией, он сличает новые сигналы с эталонами, и если разница есть —
немедленно умолкает.
Вот что пишет С. М. Иванов:
Библиотека Маглика www.maglik.ru
«Содержание сигнала его не интересует, только разница. В записях, отражающих его
активность, нет и намека на структуру сигнала; такой намек можно увидеть у нейронов-
специалистов, преобладающих в сенсорных зонах, и у нейронов маммилярных тел. Не эти ли
тела ведают консолидацией, посылая по нейронным кругам такие импульсы, в которых
кодируется рисунок следа?»

Переведем дух. Чем конкретно занят гиппокамп, никто пока толком сказать не может.
Очевидно только, что это одна из важнейших мозговых структур, от которой зависит
воспроизведение следов. Переписывание информации из кратковременной памяти в
долговременную, по-видимому, осуществляется тоже здесь. Между прочим, при
патологических процессах, захватывающих оба гиппокампа, наблюдаются все признаки
корсаковского синдрома (специфическое расстройство памяти с нарушением фиксации
текущих событий) и нередко развивается ретроградная амнезия (амнезия на события,
предшествовавшие расстройству сознания или болезненному психическому состоянию).
Доктор Бренда Миллер описывает пациента Н. М., тяжелого эпилептика, которому
хирургически удалили оба гиппокампа, чтобы облегчить его состояние. После операции Н.
М. стал жить только в настоящем времени. Он мог помнить события, предметы или людей
ровно столько, сколько они удерживались в его кратковременной памяти. Однако
воспоминания о событиях, происходивших за 3 года до операции и раньше, остались у него
нетронутыми.

Итак, с отделами головного мозга, ведающими запоминанием, сохранением и


воспроизведением следов, дело обстоит не очень ясно. Безусловно, память не привязана
жестко к некоей определенной структуре, а ее бесперебойное функционирование
обеспечивается согласованной работой нескольких мозговых областей сразу. С другой
стороны, удельный вес некоторых мозговых структур все же более ощутим. Иначе говоря,
как у Оруэлла: все звери равны между собой, но некоторые равнее других. Может быть,
ясности больше этажом ниже, на уровне клеток и субклеточных молекулярных структур?
Прежде чем говорить о механизмах запоминания на клеточном уровне, опишем
вкратце строение нервной системы. Ее элементарная структурная единица — это нервная
клетка, или нейрон. Нейроны сильно отличаются от других клеток по форме, типу связей,
которые они образуют, и способам функционирования. Если большинство клеток нашего
тела имеет шарообразную, кубическую или пластинчатую форму, то для нейронов
характерны неправильные, кляксоподобные очертания благодаря многочисленным
ветвящимся отросткам. По самому главному и самому длинному отростку, аксону, от клетки
к клетке бежит нервный импульс — так происходит передача информации. Все прочие
отростки нейрона называются дендритами (от греч. dendron — «дерево»), поскольку внешне
напоминают пышную древесную крону. Таким образом, нейроны функционируют не
изолированно, но формируют к леточные ансамбли, сложную сетевую структуру, а каждая
отдельно взятая нервная клетка является ее звеном.
Место контакта аксона с телом другой нервной клетки или ее дендритом называется
синапсом, а сам процесс передачи информации — синаптической передачей. Когда
электрический импульс достигает конца аксона, из особых внутриклеточных органелл —
синаптических пузырьков выделяется нейромедиатор, который служит молекулярным
посредником для передачи информации. Нейромедиатор замыкает цепь, изливаясь в
синаптическую щель — структурный разрыв между передающей и воспринимающей
клетками в месте синапса. Аксон тоже может ветвиться, образуя связи одновременно с
сотнями других нервных клеток, но, как правило, он формирует синапсы на телах и
дендритах всего лишь нескольких нейронов, а каждый нейрон, в свою очередь, получает
импульсы от нескольких аксонов. Слаженную работу головного мозга человека
обеспечивают примерно 50 миллиардов нейронов, их тела образуют так называемое серое
вещество, а белое вещество состоит из отростков нервных к леток — дендритов и аксонов.
Библиотека Маглика www.maglik.ru
Пространство между нейронами и их отростками заполнено специализированными
опорными к летками, которые в совокупности называют глией (гли ?я, или нейрогли ?я: от
греч. neuron — «нерв» и glia — «клей»). По некоторым подсчетам, глиальных элементов в 5–
10 раз больше, чем нейронов. Одни глиальные клетки муфтообразно охватывают длинное
волокно аксона, обеспечивая тем самым быстрое проведение электрического импульса.
Плотная изоляционная оболочка, построенная из мембран глиальных клеток, называется
миелиновой. Другие клетки глии предположительно очищают межклеточное пространство от
избытка медиатора, доставляют глюкозу активно работающим нейронам, но в целом
функции глии изучены недостаточно, и ей обычно приписывают довольно расплывчатые
«хозяйственные» обязанности. Наконец, кроме нейронов и обслу живающей их глии, в
головном мозге имеются к леточные элементы артерий, вен и капиллярной сети, а также
соединительнотканные к летки, из которых формируются мозговые оболочки — своего рода
чехол, окутывающий центральную нервную систему.
Один из у чеников Лэшли, канадский психолог Дональд Хебб (1904–1985), считал,
что кратковременная память — это активный процесс ограниченной длительности, не
оставляющий никаких следов, а долговременная память обусловлена структурными
изменениями в нервной системе. Сочетанная импульсация нейронов формирует простейшую
цепь, которая представляет собой замкнутую петлю. Возбуждение последовательно обходит
весь круг и начинает новый. Такой процесс называется реверберацией. А вот на стадии
долговременной памяти возникают значительно более стабильные клеточные ансамбли под
влиянием неких метаболических изменений в области синапсов. Несколько упрощая суть
дела, можно сказать, что долговременная память — это сохранение следов, а
кратковременная — промежуточный этап, подготовка к хранению.

Итак, избирательная электрическая активация определенной нервной петли


обеспечивает кратковременное запоминание. Как же представить в подобной схеме
долговременную память? Окончательного ответа на этот вопрос нет. Согласно одной из
популярных теорий, многократная электрическая активность в нейронных цепях вызывает
химические или структурные изменения в самих нейронах, что приводит к возникновению
новых нейронных цепей. Такая перестройка цепи называется консолидацией. Получается, что
принципиальных отличий между кратковременной и долговременной памятью нет: если
первая — это временная электрическая активность определенных нейронов, то вторая — та
же самая активированная нейронная цепь, только с более прочной и постоянной структурой.
Однако следы долговременной памяти, как известно, весьма стабильны, так что
банальной активации клеточных ансамблей явно недостаточно для объяснения этого
феномена. Нужно искать некий субстрат на молекулярном уровне. Только биохимический
механизм может обеспечить надежную консолидацию следов. Так родилась биохимическая
гипотеза памяти, полагающая, что в усвоении и сохранении информации ведущую роль
играют нуклеиновые кислоты. Но чтобы разобраться в интимных механизмах консолидации
на молекулярном уровне, необходимо сказать несколько слов о внутриклеточном биосинтезе
белка.
О хромосомах, которыми нашпиговано к леточное ядро, сегодня наслышаны все. У
человека их 46 штук — 23 пары. Когда клетка начинает готовиться к делению, они
становятся видимыми в обычный световой микроскоп. Приглядимся к тонкой структуре
хромосом. Хромосома — это сложное нук леопротеидное соединение, построенное из так
называемых гистоновых белков и молекулы ДНК (дезоксирибонуклеиновой кислоты). ДНК
представляет собой спиральную структуру из двух нитей, закрученных одна относительно
другой и удерживаемых друг около друга за счет взаимодействия между азотистыми
основаниями (нуклеотидами) противолежащих нитей. Уникальные последовательности
нуклеотидов, объединенные в триплеты и насчитывающие десятки, сотни, а то и тысячи
звеньев, представляют собой кодирующие участки молекулы ДНК — гены. Таким образом,
морфологически и структурно ген — это фрагмент молекулы ДНК. В молекуле ДНК
Библиотека Маглика www.maglik.ru
заключена вся генетическая информация о каждом индивидуальном организме.
ДНК управляет гигантским хозяйством, самой настоящей фабрикой белкового
синтеза, однако она не может функционировать в гордом одиночестве. Сборка белка —
многоступенчатый и трудоемкий процесс, и для успешного его осуществления ДНК нужен
посредник, в роли которого выступает другое нуклеопротеидное соединение — РНК
(рибонуклеиновая кислота). РНК бывает трех типов — информационная, или матричная,
рибосомальная и транспортная. Инструкция по синтезу белка сначала переписывается на
матричную РНК, а затем с помощью системы полирибосом (рибосомы — внутрик леточные
органеллы, состоящие из рибосомальной РНК и белка) и транспортной РНК воплощается,
так сказать, в материале. Транспортные РНК, представляющие собой сравнительно
небольшие молекулы, неутомимо подтаскивают к растущей белковой цепочке все новые и
новые аминокислоты (любой белок строится из аминокислот) и нанизывают их в точном
соответствии с уникальной последовательностью нуклеотидов матричной РНК. Различная
последовательность нуклеотидов приводит к синтезу разных белков.
В 1943 году шведский биохимик Хольгер Хиден обратил внимание, что при
возбуждении нервных клеток в них усиливается синтез белков и нуклеиновых кислот. О
ДНК и РНК как носителях генетической информации в то время еще ничего не знали, но
Хиден тем не менее предположил, что обмен нуклеиновых кислот является биохимической
основой мышления и памяти. Спустя 10 лет был открыт код наследственности, и
молекулярные биологи стали понемногу разбираться в механизмах биосинтеза белка, а еще
через 10 лет Джемс Мак-Коннелл, психолог из Мичиганского университета, приступил к
своим нашумевшим опытам с планариями — маленькими плоскими червями.
Планарии — крайне примитивные организмы, но кое-что запомнить они все-таки
могут, потому что обладают ганглием — крошечным скоплением нервных клеток.
МакКоннелл обучал планарий реагировать на свет. Вспышка света сопровождалась ударом
тока, и примерно через 150 таких сочетаний планария наконец сообразила, чего от нее
добиваются: от вспышки, не подкрепленной ударом тока, она стала сокращаться столь же
проворно, как и от тока. Когда рефлекс как следует закрепился, Мак-Коннелл, разрезал
планарию пополам и стал дожидаться, когда обе половинки подрастут (регенерация —
обычное дело у примитивных животных). Результат превзошел все ожидания — обе
половинки прекрасно помнили задачу. Голова каким-то образом передала информацию
хвосту (ганглий расположен в головной части червя), а тот, в свою очередь, просветил новую
голову. Остается допустить, что РНК, содержащая накопленную информацию, распределена
у планарии по всему телу.
Опыты с планариями повторяли многократно и в различных вариантах — как за
рубежом, так и в нашей стране. Результаты получались неоднозначные. Были эксперименты
и на теплокровных животных — крысах и хомяках, которые вроде бы делали фантастические
успехи в обу чении по своим крысино-хомячьим масштабам. Предпринимались попытки
терапевтического использования РНК для сглаживания возрастных изменений психики у
пожилых людей.
Известный российский психолог Владимир Львович Леви (р. 1938) пишет:

«Наконец, американский психиатр Камерон сообщил о результатах применения РНК


в клинике: введение дрожжевой РНК улучшало память у больных со старческими и
склеротическими изменениями психики. Увы, и этот обнадеживающий и с несомненной
добросовестностью полученный результат подвергся большим сомнениям. Камерон даже не
настаивал, что РНК, вводившаяся больным, достигает в неизменном виде клеток мозга, он
понимал, что скорее всего она разрушается где-то по дороге, в мозг в лучшем случае
попадают только ее химические обломки».

Да и о чем вообще толковать, если специалисты до сих пор не могут договориться,


каким нуклеиновым кислотам следует отдать па льму первенства в консолидации следов —
Библиотека Маглика www.maglik.ru
РНК или все-таки ДНК? Никому не ведомо, как перекодируется информация с языка
электрических импульсов на язык ДНК и каким образом молекула ДНК сохраняет
стабильность — раз изменившись, избегает повторных изменений в своих перетасованных
звеньях. Одним словом, вопросов — непочатый край, достоверно почти ничего не известно.
Но с другой стороны, искать некий молекулярный субстрат все-таки нужно, ибо без него
крайне трудно представить поразительную стойкость следов.
Нелепо сравнивать память с чувствительной фотопленкой, на которой
запечатлеваются оптические образы внешнего мира, или с книгохранилищем, на полках
которого пылятся пудовые фолианты, расставленные в алфавитном порядке. Наша психика,
представляющая собой иерархически организованный ансамбль мозговых структур,
ежесекундно процеживает через нейрональную сеть чудовищный объем информации,
неутомимо ее сортируя и сопоставляя с эталонами, осевшими на дне памяти.
Посмотрите, как хорошо написал Осип Мандельштам:

Скажи мне, чертежник пустыни,


Сыпучих песков геометр,
Ужели безудержность линий
Сильнее, чем дующий ветр?
Меня не касается трепет
Его иудейских забот
Он опыт из лепета лепит
И лепет из опыта пьет.
Прямолинейный и наивный ортодоксальный марксизм (в ленинском изводе)
определял материю как объективную реальность, «которая дана человеку в ощущениях его,
которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя
независимо от них» (В. И. Ленин, ПСС, т. 18, с. 131). Философские воззрения Владимира
Ильича — это страх и ужас, вопиющее убожество и полная некомпетентность. Спору нет,
вождь мирового пролетариата был великолепным циником («если это поможет делу
революции, мы будем сотрудничать даже с чертом») и замечательным мастером
политической интриги — гибким, беспринципным и удивительно поворотливым, но в
философии он плавал весьма мелко. И это еще мягко сказано: не поняв ни аза в теории
познания Маха и Авенариуса, он умудрился навалять толстый и на редкость безграмотный
том под названием «Материализм и эмпириокритицизм», который несчастные жители одной
шестой части земной суши были обречены добросовестно штудировать в средней школе и
высших учебных заведениях. О том, как создавалось сие бессмертное творение ленинской
мысли и чего оно на самом деле стоит, остроумно рассказано в воспоминаниях Н. Ва
лентинова (псевдоним Н. В. Вольского), который одно время увлекался марксизмом.
Впрочем, оставим философию философам и перейдем к другим вещам.

Сегодня уже совершенно очевидно, что подлинная реальность, представляющая


собой конечный набор заранее заданных физических параметров, имеет весьма ма ло общего
с живой картинкой, возникающей у нас в голове. Излишне напоминать, что нет красного,
синего или зеленого цвета, ибо в действительности существует только никак не окрашенное
электромагнитное излучение, которое можно разложить на волновые пакеты с различной
длиной волны. Цвет — это порождение творческой работы нашего сознания, и не подлежит
сомнению, что стрекоза или пчела видят мир совсем не так, как его видим мы, хотя
изнаночная суть вещей не изменяется при этом ни на йоту. Объект восприятия всегда один и
тот же, но сознание — не равнодушное зеркало, а деятельный субъект, активно
перекраивающий образ мира и населяющий его смыслами.
Прочитаем у Арсения Тарковского:
Любовный бред самосознанья
Вдохнет, как душу, в корни трав,
Библиотека Маглика www.maglik.ru
Трепещущие их названья
Еще во сне пересоздав.
Давно и хорошо известно, что едва ли не все физиологические процессы нашего
организма — от работы желез внутренней секреции и сердечно-сосудистой деятельности до
актов пищеварения, дыхания и выделения — управляются так называемой вегетативной
нервной системой, которая функционирует за порогом нашего сознания. В любом учебнике
можно прочитать, что до известных пределов мы можем влиять на тонус поперечно-
полосатых мышц (то есть скелетных — бицепсов, трицепсов и прочих к ва дрицепсов), но
сознательно регулировать деятельность гладкой мускулатуры мы решительно не в
состоянии. Волевое усилие не приносит в данном случае желаемого результата. Однако в
действительности дело обстоит не так просто. Все мы наслышаны об индийских йогах или
гипнотизерах-уникумах, способных творить форменные чудеса. Похоже, эти ребята умеют
вмешиваться в самые потаенные физиологические реакции: повышать или понижать
температуру тела, регулировать давление и частоту сердечных сокращений (вплоть до почти
полной остановки сердца), управлять кишечной перистальтикой и т. д. Естественно
предположить, что такие таланты — удел немногих избранных, требующий к тому же
изнурительной ежедневной практики. Ничуть не быва ло! Оказывается, чтобы
воздействовать на интимные механизмы подспудных физиологических процессов, совсем не
обязательно обладать даром гипнотического внушения или быть практикующим йогом.
Хорошо известно, что для некоторых больных, особенно тревожно-мнительных и
неуверенных в себе, обыкновенный профессорский обход — сам по себе уже огромная
целительная сила, даже если профессор всего лишь обронит пару слов и похлопает больного
по плечу. Авторитетный и уважаемый врач может лечить обыкновенной дистиллированной
водой — на этом строится эффект плацебо (в буквальном переводе с латыни —
«понравлюсь»). Больному дают обыкновенный сахар или глюконат кальция, но говорят, что
это новое сильнодействующее средство. И плацебо-эффект налицо! Здесь проявляются
авторитет врача и авторитет науки.
Однако и при отсутствии психотерапевтического воздействия извне наблюдается
лечебный эффект. Похоже, что организму требуется только внешний толчок в виде
легчайшего намека, после чего он разруливает ситуацию сам, обратившись к услугам «внут
ренней аптеки». В позапрошлом веке ме дики широко применяли таблетки с нейтральным
наполнителем, назначая их тревожно-мнительным и капризным пациентам. Врач выписывал
пустышку в тех случаях, когда был абсолютно уверен, что у его клиента никакой болезни нет
и в помине. Поэтому плацебо-эффект долгое время не вызывал большого интереса у
специалистов.
Все изменилось в 1930-х годах, когда была разработана методика так называемых
рандомизированных контролируемых испытаний, позволяющая объективно оценивать
клинический эффект лекарственных препаратов. Рандомизация (от англ. random —
«случайный, выбранный наугад») — процедура случайного выбора элементов
статистической совокупности при проведении выборочного исследования, в том числе
медикобиологического характера. Необходимым условием подобного рода процедур
является наличие контрольной группы. Если пациентам из экспериментальной группы
назначается некий препарат (предположим, в таблетированной форме), то и контрольная
группа должна получать точно такие же таблетки (по внешнему виду, цвету, запаху и вкусу),
только не содержащие лекарственного вещества. При этом у частники испытаний (а в идеале
и сами врачи) не должны знать, кто получает настоящий препарат, а кто — пустышку. Когда
такие исследования стали обычной практикой, выяснились любопытные вещи. Оказалось,
что состояние здоровья некоторых больных из контрольной группы в ходе мнимого лечения
ощутимо улучшилось. И хотя эффект был не столь выраженным, как у пациентов из
экспериментальной группы, его статистическая достоверность сомнений не вызывала.
В 1946 году был проведен первый симпозиум по эффекту плацебо, а в 1955 году
бостонский врач Генри Бичер доложил о результатах 15 клинических испытаний, в ходе
Библиотека Маглика www.maglik.ru
которых обнаружилось, что примерно у трети больных, получавших пустышки, состояние
заметно улучшилось. С этого момента термин «эффект плацебо» приобретает права
гражданства в медицинской науке.
С тех пор много воды утекло, и изучение загадочного феномена на месте, само собой,
не стояло. Было показано, что улучшать состояние больного могут не только таблетки с
нейтральным наполнителем, но и вообще любые медицинские процедуры и манипуляции: от
банального измерения температуры или кровяного давления до «пустых» инъекций и более
чем паллиативных хирургических вмешательств по типу «разрезали и зашили». Гипертонику
со стажем сплошь и рядом достаточно просто предъявить тонометр, чтобы давление сразу же
стало падать. Иногда случаются и вовсе удивительные вещи. Так, например, широкое
хождение имеет медицинская байка о больном, умиравшем от болезни неясного
происхождения. Поставить диагноз, чтобы начать адекватное этиотропное лечение, никак не
удава лось, и бедолага у же всерьез готови лся к встрече с Создателем. Но не было бы
счастья, да несчастье помогло. Во время врачебного обхода авторитетный профессор
остановился у койки пациента и бодрым голосом произнес: «Exitus letalis» (летальный
исход), после чего больной стремительно пошел на поправку.
Изучив фармацевтические средства, широко применявшиеся в XIX веке, современные
ученые пришли к выводу, что почти все они были самыми настоящими пустышками —
лекарствами, которые сегодня проходят исключительно по ведомству плацебо или, в лучшем
случае, биодобавок. А поскольку немалая часть клиентуры докторов прошлого все-таки
выздоравливала, причины этого феномена следует искать не в мнимой эффективности
препаратов XIX столетия, а во внутренних потенциях человеческого организма. В ходе
научных исследований было установлено, что лечебное действие пустышек существенно
разнится в зависимости от характера патологии. Максимально выраженный плацебо-эффект
наблюдается при тревожно-мнительных и депрессивных состояниях, не которых фобиях,
бессоннице, а также расстройствах психосоматического круга — астме, экземах, дерматитах
и т. п. При лечении хронического зуда пустышки почти столь же эффективны, как и
настоящие противозудные препараты. Во всяком случае, статистический анализ не выявил
достоверных отличий между противозудными лекарственными средствами и плацебо. А вот
анальгезирующий эффект плацебо-препаратов оказался весьма вариативным. Пустышки
прекрасно снимают боли невротического характера и хорошо помогают при мигренях, но
боли травматического происхождения им не по плечу — они заметно уступают
традиционным анальгетикам, поэтому при хирургических вмешательствах безлекарственная
анестезия сомнительна.
При органических поражениях, будь то желудочно-кишечные, почечные или
легочные расстройства, пустышки сравнительно малоэффективны. И хотя в литературе
можно найти упоминания о результативной плацебо-терапии ревматических поражений и
даже сахарного диабета, все-таки следует иметь в виду, что действенность пустышек в таких
случаях, как правило, не идет ни в какое сравнение со специфическими лекарственными
препаратами. Точно так же дело обстоит и с инфекционными заболеваниями, ибо бактериям
или вирусам совершенно до фонаря то обстоятельство, что пациент считает пустышку
модным и эффективным лекарственным средством. Правда, любая инфекционная болезнь —
это двуединый процесс, складывающийся из патогенных свойств возбудителя инфекции и
ответной реакции организма на его внедрение, поэтому плацебо-эффект вполне может
проявиться, так сказать, в «зазоре» между аверсом и реверсом разнонаправленных
тенденций. Например, витамин C уже много лет используется для профилактики гриппа и
дает неплохой результат, хотя строгие исследования однозначно свидетельствуют, что это не
более чем эффект плацебо в чистом виде. Можно вспомнить и хрестоматийную историю со
знаменитым немецким врачом-гигиенистом Максом Петтенкофером (1818–1901) в главной
роли. Упрямый немец никак не жела л признавать достижений своего соотечественника,
микробиолога Роберта Коха (1843–1910), который убедительно показал, что холеру вызывает
микроорганизм особого типа, так называемый холерный вибрион. Чтобы опровергнуть
Библиотека Маглика www.maglik.ru
теорию Коха, Петтенкофер в присутствии коллег выпил чистую культуру холерного
вибриона и отдела лся легк им расстройством кишечника. Результат этого опыта объясняют
по-разному, но многие видят здесь к лассический пример плацебо-эффекта. Правда, на наш
взгляд, большего уважения заслу живает все-таки традиционная версия: отрицательный
результат, по-видимому, объясняется повышенной кислотностью желудочного сока
немецкого врача.
Наконец, существуют заболевания, совершенно неч у вствительные к п
лацебоэффекту. О тяжелых травмах, вызывающих поражение жизненно важных органов, и
инфек ционных заболевани ях, сопровож дающихся высочайшей летальностью, мы уже
говорили. Онкологические болезни тоже относятся к числу таких страданий, где пустышки
абсолютно бессильны. Вылечить раковую опухоль с помощью плацебо не удавалось еще
никому, а те редчайшие случаи, когда злокачественное новообразование вдруг спонтанно
подвергается обратному развитию, разу много объяснени я не имеют. Современная медицина
не в состоянии ответить на вопрос, в силу каких причин бурный злокачественный рост
иногда неожиданно обращается вспять. Ясно только одно: в онкологической практике
эффекту плацебо места нет хотя бы потому, что опухолевый рост уже сам по себе есть
свидетельство глубокого внутреннего неблагополучия. Организм утратил контроль над
мутантными к летками, а иммунная система реагирует на опухоль крайне вяло.
Универсальная закономерность механизма действи я п лацебо-препаратов выглядит
следующим образом: чем больше удельный вес нервной системы в этиологии и патогенезе
той или иной болезни, тем эффективнее будет пустышка. Что же касается нюансов, тонкой
оркестровки этих подспудно протекающих процессов, то здесь до сих пор очень много
неясного. К сожалению, мы пока еще плохо понимаем, как именно психика соотносится с
физиологией и в какой мере первая может оказывать влияние на последнюю. Еще труднее
прочертить ту границу, по пересечении которой удельный вес психических процессов
обращается практически в ноль и мы оказываемся в безраздельной власти голой физиологии.
Об удивительных эффектах плацебо-препаратов можно рассказывать долго. Загадок и
странностей, не имеющих убедительного объяснения, тут великое множество. Например,
пустышки почему-то ощутимо сильнее действуют на женатых, чем на холостых. Более того,
эффект плацебо-препаратов напрямую связан с цветом капсулы: лучше всего действуют
красные, желтые или коричневые таблетки, несколько хуже — зеленые и синие, а вот
фиолетовые пилюли не действуют вообще. Не менее интересен тот факт, что нейтральная
лекарственная форма может вызвать не только улучшение, но и ухудшение самочувствия.
Если больных предупреждали, что побочным эффектом препарата является тошнота, то
многих испытуемых действительно начина ло тошнить, в том числе пациентов из
контрольной группы, получавших, разумеется, пустышки. С другой стороны, реальные
лекарственные средства могут не дать ровным счетом никакого эффекта, если больные по
какой-то причине им не доверяют. Причем такая своеобразная лекарственная устойчивость,
как показали исследования специалистов Центра психического здоровья РАМН, проявляется
двояко.

«Есть люди, настороженно относящиеся к лекарствам как таковым, воспринимающие


их как средство манипуляции или „вредную химию“, — говорит сотрудник Центра
Маргарита Морозова. — У них отрицательный эффект плацебо — это бесконечные
аллергии, непереносимости, панические атаки… А есть другой тип: те, кто на самом деле не
хочет выздоравливать, кому болезнь дает что-то важное — право на внимание близких,
индульгенцию на бездействие или еще что-нибудь. Такой аккуратно выполняет все
назначения, а на следующем приеме со счастливой улыбкой сообщает: знаете, доктор,
совершенно не подействовало!»

Этот последний психологический тип давно и хорошо знаком психиатрам: механизм


«бегства в болезнь» является ведущим патогенетическим звеном при истерических
Библиотека Маглика www.maglik.ru
состояниях, когда болезнь выгодна для больного.
Открылись и вовсе поразительные вещи. Оказалось, что для достижения нужного
эффекта пациентов совсем не обязательно вводить в заблуждение. Их можно не обманывать,
подсовывая пустышку под видом нового чудодейственного средства, а резать правду-матку
им в глаза. В статье «Исцеляющий обман» Борис Чистых рассказывает об исследовании,
проведенном в Медицинской школе Университета Джона Гопкинса. В опытах принимали
участие 15 человек, страдавших патологической тревожностью. Они еженедельно получали
по таблетке плацебо, причем им с самого начала сказали, что это обыкновенные сахарные
пилюли, которые иногда все-таки помогают. (В скобках заметим, что врачи в данном случае
ничуть не погрешили против истины, ибо такое и в самом деле случается.) И что вы думаете?
Через некоторое время 14 из 15 больных уверенно заявили, что уровень их тревожности
заметно понизился.
Плацебо-эффект можно выявить и у лабораторных животных. Как известно,
адреналин вызывает повышение кровяного давления, а его антагонист ацетилхолин,
напротив, давление понижает. В опытах на собаках удалось показать, что если животному на
протяжении некоторого времени вводить ацетилхолин в сопровождении звукового сигнала, а
после того как эта связь закрепится, ввести адреналин и одновременно подать сигнал, то
давление снизится. Так что же первично в ответных реакциях организма на стимул —
психика или физиология?
Разумеется, эффективность плацебо-препаратов в сильнейшей степени зависит от
личности больного, и людям мнительным, внушаемым, невротичным и склонным верить в
чудеса пустышки всегда будут хорошо помогать. Однако и тут все не так просто. В статье Б.
Чистых сказано: «Обобщение данных большого числа исследований с плацебо-контролем
показало, что к плацебо чувствительны около 35 % больных с органическими заболеваниями
и 40 % — с функциональными расстройствами. Но среди больных, которым к моменту
назначения препарата не был поставлен точный диагноз, применение плацебо привело к
улучшению в 80 % случаев». Представляется маловероятным, что процент легко внушаемых
людей может быть столь велик…
Итак, мы выну ж дены констатировать, что нам пока еще далеко до окончательного
понимания механизмов плацебо-эффекта. Кое-что, конечно, сказать можно, особенно
относительно анальгезирующего действия пустышек. Например, известно, что головной мозг
умеет синтезировать особые вещества удовольствия — физиологически активные пептиды
эндорфины, действие которых аналогично действию морфиноподобных наркотических
средств. В специальных исследованиях было показано, что прием плацебо в качестве
обезболивающего препарата стимулировал синтез эндорфинов. Если же пустышк у назнача
ли вместе с на локсоном, который блокирует действие эндорфинов и других веществ из ряда
морфина, плацебоанальгезии достичь не удавалось. Предполагается, что (если
воспользоваться цитатой из текстов замечательного отечественного писателя) не так-то
легко установить, где кончается полиция и где начинается Беня. Во всяком случае, тот факт,
что плацебо может снижать концентрацию С-реактивного белка в крови (один из
специфических иммунных белков, у частвующий в реакции воспаления), заставляет о
многом задуматься. По всей вероятности, лекарственный препарат с нейтральным
наполнителем иногда может запросто вмешиваться в святая святых физиологической кухни.
Сторонники гомеопатии полагают, что эффект плацебо есть не что иное, как бана
льное проявление действия ма лых доз (оборудование, на котором штампуют лекарственные
формы лечебных препаратов, невозможно стерилизовать столь надежно, чтобы туда не
затесалась хотя бы одна молекула действующего агента). Эти соображения мы всерьез
рассматривать не станем, ибо еще никто не доказал, что в гомеопатических штудиях
содержится что-либо ценное, помимо упомянутого эффекта пустышки. А вот на другой
принципиальный момент обратить внимание необходимо. Маргарита Морозова пишет:
«Внешний сигнал восстанавливает сопричастность человека чему-то большему, чем он сам:
кругу близких, обществу…» Это вывернутая наизнанку библейская максима: возлюби
Библиотека Маглика www.maglik.ru
ближнего своего, как самого себя. И надо сказать, что в пустышечной терапии это
срабатывает на все сто. Борис Чистых приводит хороший пример, как в двух идентичных
исследованиях плацебоэффект был истолкован диаметрально противоположно. Пустышку
замаскировали под препарат из группы амфетаминов, которые являются сильными
стимуляторами, и отслеживали не только субъективные впечатления испытуемых, но и
объективные показатели — температуру, пульс, дыхание и т. д. Если в первом слу чае
экспериментаторы не усмотрели ни малейшего повышения тонуса, то во втором
положительный эффект был на лицо. Ларчик открыва лся просто: участников первого опыта
отобрали случайно, с бору по сосенке, а во втором исследовании задействова ли студентов,
которым очень хотелось, чтобы у их профессора все получилось как надо. Весьма
любопытно, не правда ли?
Наша психика — еще очень плохо изученный инструмент, и даже те ансамбли
мозговых структур, которые, казалось бы, равнодушно фиксируют явления окружающего
мира (как, например, память), в действительности весьма активны и непрерывно
обмениваются информацией не только друг с другом, но и с лежащей вовне реальностью. К
примеру, заурядное зрительное восприятие трудно заподозрить в творческих порывах, оно
вроде бы лишь старательно и послушно отражает бестолковую чехарду предметов внешнего
мира, хотя на самом деле устроено много сложнее. Но речь об этом — в следующей главе.

Мир наизнанку
В фантастической повести братьев Стругацких «Обитаемый остров» описана
вымышленная планета, обитатели которой создали удивительную, поистине
шизофреническую космогонию. Испокон веков они были убеждены, что живут не на
плоской земле и уж тем более не на поверхности шара, а на внутренней стенке гигантского
газового пузыря, навсегда вмурованного в бесконечную твердь, заполняющую всю
остальную вселенную. Виновницей столь необычных представлений была чудовищная
атмосферная рефракция, непомерно задиравшая горизонт, поэтому наблюдателю казалось,
что он стоит на дне огромной котловины. Спокойная большая река, тек ущая с востока на
запад, неторопливо спускалась с восточного склона, а потом так же неспешно взбиралась на
западный. «Встаньте на морском берегу, — рекомендовали школьные учебники, — и
проследите за движением корабля, отошедшего от пристани. Сначала он будет двигаться как
бы по плоскости, но чем дальше он будет уходить, тем выше он будет подниматься, пока не
скроется в атмосферной дымке, заслоняющей остальную часть Мира». Вдобавок эта
атмосфера была весьма плотна и непрерывно фосфоресцировала, так что аборигены никогда
не видели звездного неба, а редкие случаи наблюдений солнца можно было пересчитать по
пальцам.
Одним словом, сама натура вынудила жителей этой странной планеты считать свой
мир единственным в своем роде. Обвинить их в скудоумии как-то рука не поднимается,
потому что реальные древние греки, первыми пришедшие к представлению о сферичности
Земли, рассуждали похожим образом. Они тоже внимательно следили за кораблями,
покидавшими гавань, и не единожды имели возможность удостовериться, что судно не
просто тает «в тумане моря голубом», а словно бы пропадает за склоном холма по частям.
Сначала из глаз скрывается корпус, потом — парус, затем — верхушки мачт, и балканским
мореходам оставалось сделать элементарное умственное усилие, чтобы прийти к выводу о
шарообразности Земли. Впрочем, аборигены обитаемого острова братьев Стругацких тоже
были не лыком шиты: в пыльных архивах сохранились глухие упоминания о том, что в
стародавние времена предпринимались робкие попытки выстроить принципиально иную
космогонию. Однако официа льная наука их решительно игнорирова ла, и потому от
революционных прозрений мыслителей той далекой эпохи осталось только
распространенное прок лятие «массаракш», которое означало «мир наизнанку».
Чтобы увидеть мир шиворот-навыворот (а если точнее, то вверх тормашками), нет
Библиотека Маглика www.maglik.ru
ровным счетом никакой необходимости отправляться в галактические странствия к далеким
звездам. Для этого вполне достаточно нацепить специальные призматические очки с
инвертирующими линзами, и окружающая действительность послушно перевернется с ног
на голову. Психологи неоднократно проводили подобного рода опыты — как за рубежом,
так и в нашей стране. Об одном из таких экспериментов увлекательно рассказывается в
книге С. М. Иванова «Формула открытия»:

«Была минута, когда Лида почувствовала вдруг кощунственную зависть к слепым.


Лучше уж ничего не видеть, чем видеть, как под тобой дыбом встает земля и, когда ты
инстинктивно отшатываешься от нее, устремляется к тебе, будто вскипевшее молоко.
Спуститься с крыльца — все равно что шагнуть в пропасть. За столом — мука мученическая:
рука — мимо ложки, ложка — мимо рта. Хоть бы аппетит пропал, но тут хоть и жара, а есть
хочется, как в поезде. „Ах, сосны, ах, дельфины!..“ Помешались все на этих дельфинах!
(Эксперимент проводился в Пицунде, на берегу Черного моря. — Л. Ш.) А как отличишь их
от волн, когда море висит над головой, и не над головой даже, а вообще непонятно где висит.
И еще одиннадцать дней такой жизни. Лечь бы, закрыть глаза и пролежать бы все
одиннадцать дней. Нельзя. Ничего нельзя, все расписано. Вот и сейчас надо браться за
карандаш и рисовать. А карандаш, конечно, на полу, а пол неизвестно где. Но, может, не
одиннадцать, может, только пять, ну шесть, и все пойдет как по маслу. Только надо вести
себя хорошо, не капризничать, слушаться старших…»

Подвергнуться столь изощренной экзекуции добровольно согласилась студентка


психологического факультета МГУ Лидия Иноземцева, хорошая спортсменка и натура
вполне уравновешенная. И все же поначалу ей пришлось весьма несладко. Когда земля
внезапно оказалась вверху, а небо — внизу, и мир, казалось, вернулся к состоянию
первозданного хаоса, Лида отчаянно запаниковала. Сюрреалистическая мешанина форм
выворачивала ее наизнанку и преследовала даже во сне. А даптация протекала мучительно
трудно. Здоровая спокойная девушка превратилась в капризного раздражительного ребенка.
Она сюсюкала сама с собой, у нее появилась склонность к литотам и уменьшительным
суффиксам: «Надо почистить зубки, — уговаривала она себя. — А теперь вымоем
ноженьки». А чего же вы хотели? Даже наш ближайший родственник шимпанзе, толковый и
сообразительный примат, запросто узнающий себя в зеркале, немедленно впадает в
полуобморочное состояние, стоит только надеть на него инвертирующие очки. Он, конечно,
вполне может овладеть жестовой азбукой глухонемых на приличном уровне и даже
непринужденно создать пару-тройку неологизмов, но испытание с волшебными очками
повергает его в глубокий транс. А тут — слабая девушка, пусть даже спортсменка,
комсомолка и отличница. Для чего же понадобились эти средневековые пытки?
Как только ученые основательно разобрались в устройстве человеческого глаза, у них
сразу же возникло множество недоуменных вопросов. Зрение — удивительный и странный
феномен. Физик-оптик подробнейшим образом расскажет о прохождении световых лучей
через внутренние среды глаза, физиолог на пару с анатомом — о строении и работе органа
зрения, но внятно объяснить, как мы видим окружающий мир и себя в нем, до сих пор не
удалось никому. Специалисты ломают голову над загадками зрительного восприятия не одно
столетие, а воз и ныне там. Мы не сильно погрешим против истины, если скажем, что о
законах зрительного восприятия нам известно меньше, чем о флоре и фауне океанских
глубин. Ну вот хотя бы: каким образом мы ухитряемся видеть мир правильно, если на
сетчатку проецируется перевернутое изображение?

Давайте коротко вспомним анатомию глаза. Наш орган зрения состоит из камеры и
фоторецепторного приемника — сетчатки. Элементами камеры являются роговица —
тонкая прозрачная оболочка, хрусталик в форме двояковыпуклой линзы и радужная
оболочка, обладающая способностью изменять количество попадающего в глаз света путем
Библиотека Маглика www.maglik.ru
расширения или сужения зрачка. Полость глазного яблока между хрусталиком и сетчаткой
заполнена желеобразной массой — стекловидным телом. Лучи света проходят через
роговицу, хрусталик и стек ловидное тело и падают на сетчатку, где располагаются
фоторецепторные элементы — палочки и колбочки. Отсюда зрительная информация по
зрительным нервам через три пары ядер в таламусе (мозговом бугре) поступает в первичную
зрительную кору больших полушарий головного мозга.

Кривизна хрусталика — величина непостоянная: под действием ресничной мышцы он


может становиться более выпуклым или, наоборот, несколько уплощаться. Этот
физиологический процесс, называемый аккомодацией, изменяет преломляющую силу глаза и
позволяет нам рассматривать предметы, находящиеся на разном от него расстоянии.
Поскольку хрусталик есть не что иное, как обыкновенная линза, проходящие через него
световые лучи в полном соответствии с законами геометрической оптики преломляются и
создают на сетчатке перевернутое изображение. Впервые это показал еще Иоганн Кеплер в
начале XVII века. Очевидно, что инвертированная ретинальная картинка (сетчатка по-
латыни retina) нам ничуть не мешает, ибо мы видим предметы не вниз головой, а как они
есть — твердо стоящими на ногах. По всей вероятности, мозг умеет извлекать информацию
прямо из перевернутого изображения, и природа обошлась без дополнительного
приспособлени я, которое возвраща ло бы картинк у в исходное положение. Но если мозгу до
лампочки, как ориентировано ретинальное изображение, то получается, что подавать на сет
чатк у отра жение предмета мож но как угодно — хоть в прямом виде, хоть в перевернутом.
Что же все-таки такое — инверсия ретинальной картинки? Каприз природы или какая-то
неведомая нам необходимость?
Можно поставить вопрос шире. А нужна ли вообще сетчатка, чтобы видеть
окружающий мир? Человек, далекий от биологии, скажет, что вроде бы ну жна, а вот зоологи
с ним не согласятся. Оказывается, решить проблему зрительного восприятия можно
совершенно по-иному. Так называемый камерный глаз, описанный выше, — изобретение
моллюсков и позвоночных, а вот у членистоногих нет ни камеры, ни хрусталика, ни
сетчатки. Их глаза принято называть сложными, или фасеточными, потому что они
построены из тысяч трубочек, называемых омматидиями, которые плотно упакованы в
набор. Каждая такая трубочка ориентирована в строго фиксированном направлении, что
позволяет регистрировать перепады интенсивности света под различными углами. Если
камерный глаз имеет вогнутую сетчатку, на которую проецируется изображение, то
фасеточный представляет собой неподвижную мозаичную полусферу, собранную из
огромного числа фоточувствительных трубочек. За фасеточным глазом стрекозы нет ничего
— ни изображения на поверхности, ни картинки, однако стрекоза видит, и видит весьма
неплохо. Более того, многие насекомые способны видеть в ультрафиолетовом и
инфракрасном свете, то есть их орган зрения хорошо работает в диапазоне частот,
совершенно недоступном нашему глазу. Разумеется, стрекоза видит окружающий мир
совсем не так, как мы, но это не мешает ей замечательно ориентироваться в пространстве.
Итак, перед нами дилемма: каприз или необходимость, пустяковая случайность или
непонятая пока еще закономерность? Впервые на этот вопрос попытался ответить в самом
конце XIX века американец Джордж Стрэттон, профессор Калифорнийского университета.
Он надел уже знакомые нам очки с инвертирующими призмами и увидел мир вверх
тормашками. Изображение на сетчатке стало прямым, а механизм извлечения информации
продолжал работать по старинке. Стрэттона занимал вопрос, как долго ему придется
тыкаться во все углы наподобие слепого котенка. Сумеет ли сознание перестроиться таким
образом, чтобы получать верную информацию из аномально ориентированной картинки?
Другими словами, встанет ли мир снова на ноги, а если все-таки встанет, то когда это
произойдет? Сколько времени займет адаптация?
Стрэттон проходил в инвертирующих очках восемь дней. Все это время он вел
подробный дневник, регулярно занося в него свои наблюдения. Вот как он описывает
Библиотека Маглика www.maglik.ru
впечатления первого дня (цитата по статье А. Д. Логвиненко «Перцептивная деятельность
при инверсии сетчаточного образа» в сборнике «Восприятие и деятельность» под редакцией
профессора А. Н. Леонтьева):

«Все образы вначале выглядели инвертированными; комната со всем в ней


находящимся казалась поставленной с ног на голову. Если руки вводились в зрительное поле
снизу, они выглядели входящими сверху. Несмотря на то, что все эти образы были четкими и
определенными, вначале отсутствовало впечатление того, что это реальные вещи, подобно
вещам, которые мы ви дим при нормальном зрении. Напротив, создавалось впечатление, что
смещенные, фальшивые, иллюзорные образы находятся между наблюдателем и объектами
или вещами как таковыми. Поскольку критерием и стандартом реальности продолжали
оставаться образы памяти нормального видения, перевернутые восприятия в течение
некоторого времени непроизвольно переводились на язык нормального видения; эти
восприятия использовались просто как знаки для определения того, где и как появился бы
объект, если бы на него можно было посмотреть в нормальных условиях. Таким образом,
вещи виделись одним образом, а мыслились совершенно другим. Все сказанное было
справедливо и в отношении моего тела».

В первый день Стрэттону пришлось от души хлебнуть горя, потому что


ориентироваться в этом вздыбленном и перекошенном мире было решительно невозможно.
Все движения были на редкость бестолковыми и неадекватными и требовали непременной
многократной коррекции. Вдобавок к концу первого дня он отметил у себя легкое
головокружение и тошноту. Некоторое улучшение моторики обнаружилось только на третий
день эксперимента, а к четвертому дню ощущение телесного дискомфорта практически
исчезло.
Казалось бы, адаптация завершилась почти полностью, однако Стрэттон сделал одно
весьма любопытное наблюдение:

«Было обнаружено, что чувство перевернутости или правильности вещей в


значительной степени зависит от силы и характера представления моего тела. Когда я
смотрю на свои руки и ноги или даже когда я только делаю усилия представить их по-
новому, тогда то, что я вижу, кажется скорее правильным, нежели перевернутым. Но если я
не смотрю на свое тело и усиливаю его доэкспериментальный образ, тогда все, что я вижу,
выглядит перевернутым».

К восьмому дню опыта Стрэттон у же прекрасно ориентировался в перевернутом


мире и все предметы казались твердо стоящими на ногах. Однако это был какой-то не совсем
настоящий, немного иллюзорный мир, привычный и непривычный одновременно.
Ощущение, что ему вместо реальности подсунули фальшивку, так и не покинуло
исследователя до конца, оно просто несколько сгладилось и притупилось. Стрэттон
приписал это тому обстоятельству, что он носил очки только восемь дней. Окончательная
адаптация, по его мнению, была делом времени: если кто-нибудь проходит в
инвертирующих линзах недели две, все встанет на свои места. Таким образом, перевернутая
ретинальная картинка есть не что иное, как элементарный каприз природы: сетчаточное
изображение можно крутитьвертеть как бог на душу положит. Но опыт Стрэттона оставлял
все-таки двойственное впечатление, поскольку полноценной адаптации ему достичь не
удалось. Когда теоретические дискуссии на эту тему окончательно зашли в тупик,
эксперимент решили повторить.
Соотечественник Стрэттона П. Харри Эверт, профессор Кларкского университета,
носил инвертирующие очки на протяжении двух недель. Четырнадцать дней он и его
помощники пристально вглядывались в перевернутый мир, но не ощутили ровным счетом
никакой адаптации. В своем отчете Эверт написал: «Эффект иллюзорной визуальной
Библиотека Маглика www.maglik.ru
дезориентации не изменяется в течение четырнадцатидневного периода непрерывной
инверсии». Учитывая тот факт, что Эверт носил очки почти вдвое дольше Стрэттона, это
прозву ча ло странно. Неужели Стрэттон ошибся? Но как это может быть, если он
великолепно ориентировался в перевернутом мире? Специалисты пожимали плечами.
Опыт повторяли два десятка лет, а толку было чуть. Ученым никак не удавалось
свести концы с концами: у одних адаптация получалась, у других — нет. Психолог Снайдер
ходил в инвертирующих линзах целый месяц и к тридцатому дню чувствовал себя в
перевернутом мире как рыба в воде. Никакой странности или необычности в окружавших
его предметах он тоже не замечал, но только до тех пор, пока его не попросили всмотреться
в окружающее как следует. Когда Снайдеру задали простой вопрос, какими он все-таки
видит предметы вокруг себя — прямыми или перевернутыми, он растерянно почесал в
затылке и ответил: «Знаете, пока вы меня об этом не спрашивали, мне казалось, что они
стоят прямо. Но теперь, когда я припоминаю, как они выглядели раньше, должен сказать, что
все они перевернуты вверх ногами. Черт знает что!»
Выходило, что прав все-таки Эверт. Он не раз писал о том, что полноценная
адаптация — не более чем иллюзия, ибо стоит только пристальнее вглядеться в предметы,
как они немедленно переворачиваются вверх тормашками. Между тем и он сам, и его
испытуемые вполне прилично ориентировались в этом перевернутом мире. С другой
стороны, Стрэттон тоже неоднократно говорил об иллюзорности, непривычности
окружавших его предметов. Это был какой-то ненастоящий, фальшивый мир, более или
менее искусная подделка под реальность номер один. Как мы видим, оба исследователя
наблюдали практически идентичную картину, но только по-разному расставили акценты.
Один решил, что адаптация еще не завершилась, а другой — что она и не начиналась. Таким
образом, диаметральная противоположность оценок Эверта и Стрэттона в значительной
степени кажущаяся и обусловлена разницей в установках.
С. М. Иванов пишет:
«Получилось, как в анекдоте об актереоптимисте и актере-пессимисте: первый
утешался тем, что зал был наполовину полон, второй сокрушался о том, что зал наполовину
пуст. Противоречие действительно коренилось не в ощущениях, а в их истолковании.
Стрэттона, как представителя классической психологии, более всего занимало то, о чем
говорило ему сознание, и с этой точки зрения адаптация казалась ему реальной. Эверт же,
представитель бихевиоризма — направления, для которого единственной реальностью было
поведение, а сознание фикцией, в основном следил за тем, как вырабатывались у него
навыки, и с этой точки зрения адаптация казалась ему иллюзорной. Такова власть
господствующих представлений. Современному психологу ясно, что противоречие во
многом было мнимым».

О конфликте исходных установок также говорит в своей статье и А. Д. Логвиненко. И


тем не менее мы так пока и не получили ответа на вопрос, почему пристальное вглядывание
переворачива ло предметы вверх ногами. Ведь а даптацию в обоих сл у чаях называть
иллюзорной как-то язык не поворачивается, поскольку испытуемые прекрасно
ориентировались в новом дивном мире. Локомоторные навыки не подвели их ни разу, пусть
даже этот треклятый мир представлялся им стертым и выцветшим. Где же собака зарыта?
Чтобы разобраться в этом, нам придется познакомиться с теорией зрительного
восприятия, которую предложил американский психолог Джеймс Джером Гибсон (1904–
1979), один из наиболее выдающихся психологов XX столетия. Гибсон не надевал никаких
очков, а просто однажды посмотрел на свою комнату, так сказать, «голыми» глазами. Был
когда-то такой термин у поэтов-обериутов, призывавших стряхнуть с вещи ветхие смыслы и
увидеть предмет во всей его свежести и новизне. У Гибсона это вышло непроизвольно, когда
он в задумчивости сидел дома, уставясь в одну точку. Он увидел странную и даже немного
пугающую картинку.
В книге «Экологический подход к зрительному восприятию» Джеймс Гибсон
Библиотека Маглика www.maglik.ru
объясняет:

«Если вы посмотрите в окно, то увидите за ним обширное окружение: землю и здания


или, если вам повезет, пейзаж. Это то, что мы будем называть видимым миром. Это обычная
знакомая сцена повседневной жизни, в которой большие предметы выглядят большими,
квадратные — квадратными, горизонтальные — горизонтальными, а книга, лежащая в
другом конце комнаты, выглядит так, как будто лежит перед вами… Теперь взгляните на
комнату не как на комнату, а, насколько вы сможете, как на нечто, состоящее из свободных
пространств или кусочков цветных поверхностей, отделенных друг от друга контурами.
Сделав это, вы должны остановить глаза на некоторой яркой точке; затем обратите внимание
не на эту точку, что довольно естественно, но на все, что вы можете видеть, сохраняя то же
фиксированное положение глаз. Если вы упорны, то сцена станет походить на картину. Вы
можете видеть, что ее содержание чемто отличается от предыдущей сцены. Это то, что здесь
будет называться видимым полем, оно менее знакомо, чем видимый мир, и его нельзя
наблюдать без некоторых специальных усилий».

В дальнейшем Гибсон детально анализирует особенности видимого поля. Если


видимый мир безграничен и простирается по всем направлениям — вперед, назад и в
стороны, то видимое поле ограничено (примерно 150?180 градусов) и имеет форму овала. В
центре видимое поле четкое и ясное, а у границ делается все более расплывчатым.
При движении глаз от одной точки фиксации к другой видимое поле перемещается, а
видимый мир стабилен. Видимый мир всегда ориентирован в соответствии с гравитационной
вертикалью, а вот видимое поле этой характеристикой не обладает. Если вы наклоните
голову, видимый мир останется на месте, а видимое поле сразу же накренится.
Наконец, видимый мир константен. Последнее означает, что в видимом мире мы
воспринимаем трехмерные формы объектов, а вот в видимом поле — только проекционные.
Гибсон подчеркивает, что видимое поле никогда не бывает совершенно плоским, как,
например, картина, но и по-настоящему глубоким его тоже не назовешь.
И еще одна примечательная деталь. «Мозаика видимого поля искажается при
движении, — пишет Гибсон. — Например, когда наблюдатель движется в направлении
какой-либо точки, видимое поле начинает растекаться от этой точки, а феноменальные
поверхности мира всегда остаются жесткими».
Видимое поле весьма похоже на те странные картинки, которые рисовались
Стрэттону, Эверту, Снайдеру и другим психологам, когда они пристально вглядывались в
предметы, пытаясь угадать, прямые они или перевернутые. Ощущение иллюзорности и
непривычности мира тоже говорит о том, что надевшие инвертирующие линзы ученые, по
всей вероятности, имели дело с видимым полем. На это обстоятельство как раз и обратили
внимание отечественные психологи А. Д. Логвиненко и В. В. Столин, поставившие
эксперимент, с которого мы начали эту главу.
Подвергнув «истязаниям» студентку Л. И. Иноземцеву, они искали ответ на вопрос, в
каких отношениях видимое поле находится с видимым миром. Они предположили, что
зрительный образ — это многоуровневая структура. Самый нижний его этаж жестко связан с
ретинальной картинкой и, по сути дела, является простым набором чувственных форм —
цветных поверхностей, углов, контуров и теней. Эта беспорядочная мозаика, видимое поле
по Гибсону, сама по себе не дает никакого представления о вещах и выступает в роли
фундамента, на котором возводятся верхние этажи, наполненные содержанием и смыслом.
Их количество зависит от объема наших знаний о мире, установок, индивидуальных
особенностей психики, наконец от нашего воображения. Другими словами, смотреть и
видеть — далеко не одно и то же.
Чтобы построить полноценный зрительный образ, ну жно сознательным усилием
сконструировать видимый мир, оттолкнувшись от пресного видимого поля, не несущего
почти никакой полезной информации. И когда хаос чувственных форм будет под завязку
Библиотека Маглика www.maglik.ru
нагружен предметным содержанием, окружающий мир обретет яркость и выразительность.
Мы начинаем овладевать этим искусством в раннем детстве, когда предметы вокруг нас еще
ничего не значат и представляют собой сплошные голые формы. Скажем, стол с лежащей на
нем книгой — это просто большой прямоугольник с прямоугольником поменьше. Чем
старше мы становимся, тем богаче и стабильнее наш видимый мир и тем меньше в нем
прелести и новизны. Поэтому взрослому человеку приходится приложить серьезное усилие,
чтобы продраться через напластования смыслов к изнанке вещей и увидеть мир как
картинку.
Инвертирующие призмы на порядки облегчают эту задачу. Стоит лишь надеть
специальные очки, как предметное содержание моментально рассыпается в пыль и мы
оказываемся в положении маленького ребенка. Верхние этажи начисто снесены, и нам
предстоит, как в далеком детстве, вновь построить на обнажившейся мозаике контуров и
плоскостей полноценный видимый мир. Правда, тут имеется дополнительный нюанс,
поскольку пол и потолок у нашего фундамента поменялись местами. Как же строить на столь
шаткой основе и насколько прочным окажется возведенное здание?
Ответ на этот вопрос должен был дать эксперимент Столина и Логвиненко. Лида
Иноземцева носила инвертирующие призмы две недели (точнее, 15 дней) и добилась очень
хорошей адаптации. Но поначалу ей пришлось исключительно тяжело: в первые дни
ассистенты не отходили от нее буквально ни на шаг. Элементарные двигательные навыки
расползлись по швам, и все нужно было начинать сызнова. Без посторонней помощи Лида не
могла даже сесть за стол, а простейшие операции с вилкой и ложкой представлялись и вовсе
неразрешимой проблемой. Даже ночью не было покоя — во сне Лиду непрерывно
преследовали жуткие кошмары. Видимый мир как ветром сдуло, и девушка оказалась лицом
к лицу с чудовищной чехардой развоплощенных геометрических конструкций.
Константность упала ниже нуля и выражалась отрицательной величиной. Вспомним, что
константность восприятия формы — один из важнейших признаков, характеризующих
способность испытуемого правильно оценивать форму предмета независимо от ракурса
рассматривания. В видимом мире предметы трехмерные, а в видимом поле — сильно
уплощенные, проекционные. Если коэффициент константности равен единице, у нас все в
порядке с видимым миром, а если — нулю, то никакого видимого мира и нет — одно
сплошное видимое поле. Уже в самом начале эксперимента стало очевидно, что инверсия
ретинальной картинки разрушает видимый мир и восприятие остается один на один с
видимым полем.
Сначала девушка пыталась ориентироваться на ощупь, стараясь не обращать
внимания на то, что у нее перед глазами. Так ведут себя слепые, и потому Логвиненко назвал
подобный подход стратегией «поведения в темноте». Эта стратегия с треском прова лилась,
вызвав бурный эмоциональный взрыв. Не привела к успеху и стратегия номер два, когда
испытуемая решила безоговорочно довериться тому, что видит, привязав к оптической
картинке соответствующим образом перекодированные моторные навыки. В конце концов
было найдено правильное решение: оказалось, что новый мир надо внимательно изучать, как
неведомую страну, и вырабатывать специальные приемы адаптации. Детальный рассказ об
этих приемах занял бы слишком много места, поэтому тех, кто хочет в подробностях знать,
как проходила адаптация, мы отсылаем к статье А. Д. Логвиненко в упомянутом сборнике
«Восприятие и деятельность».
На девятый день адаптация полностью завершилась. Небо было вверху, а земля
внизу, и все предметы заняли подобающие им места. Лида уверенно придвигала к себе
тарелку или стакан, а не выворачивала руку самым невероятным образом, как в начале
эксперимента. Вне всякого сомнения, перед девушкой был полноценный видимый мир,
осмысленный и наполненный содержанием, в котором она уверенно ориентировалась. А вот
видимое поле по-прежнему осталось перевернутым. Когда Лиду попросили хорошенько
всмотреться в окружающие предметы по методу Гибсона, она с испугом обнаружила, что
они, как и раньше, перевернуты вверх ногами. Девушка даже несколько приуныла, а вот
Библиотека Маглика www.maglik.ru
экспериментаторы торжествова ли: все правильно, так и должно быть! Инверсия видимого
поля никуда не делась, но на нем был построен новый видимый мир, в котором можно было
нормально существовать. А. Д. Логвиненко, поясняя этот феномен, пишет о
нетождественности правильного и нормального ви ? дения. Нормальное видение — это
видение, имевшее место до того, как были надеты инвертирующие призмы, а правильное
видение всего лишь дает возможность безошибочно ориентироваться в искаженном мире.
Таким образом, даже после достижения полной перцептивной адаптации можно говорить
только о правильном видении, но никак не о нормальном.
Дополнительным аргументом в пользу многоэтажности зрительного образа стал
любопытный эффект последействия, когда девушка сняла очки на пятнадцатый день
эксперимента. Окружающие предметы остались стоять на ногах, а не перевернулись опять
вверх тормашками, как можно было бы ожидать, но константность вновь резко у па ла. Ви
димый мир у х н ул в тартарары, и перед Лидой снова было голое видимое поле. И только
почти через сутки константность резко поползла вверх: вспомнив прежние навыки, девушка
выстроила второй этаж над обнажившимся первым.
Теперь нам становятся понятны истинные причины принципиальных разногласий
сторонников Стрэттона и Эверта. Оба исследователя имели дело с одним и тем же объектом
— видимым полем, но толковали его по-разному, в зависимости от своих установок,
поскольку отчетливого представления о сложной структуре зрительного образа в ту пору
еще не было. Беда в том, что инверсия ретинального изображения — это не просто
перевернутая вверх ногами картинка, но хаотическое нагромождение контуров и плоскостей,
пересекающихся под всевозможными углами. И когда это скопище бесформенностей удается
наконец с грехом пополам сложить в осмысленную картину, сооружение оказывается на
редкость неустойчивым. Достаточно пристального взгляда, чтобы смыслы осы ?пались
палой листвой и вещи вновь предстали наблюдателю в своей неприкрытой первозданной
наготе. Тем не менее настаивать на иллюзорности перцептивной адаптации, как это делали
Эверт и его последователи, было бы неправомерно. О каких иллюзиях можно вести речь,
если человек ориентируется в новой реальности ничуть не хуже, чем в прежней? Вне всякого
сомнения, это самая настоящая адаптация, пусть порой неустойчивая и несовершенная.
Приходится признать, что нашему сознанию нет никакого дела до ориентации ретинального
изображения: рано или поздно мозг все равно построит адекватный видимый мир, если даже
видимое поле перевернуть вверх тормашками.
Здесь, пожалуй, надо остановиться и сделать необходимую оговорку. Изложенная
выше концепция многоуровневости зрительного образа сформулирована В. В. Столиным и
А. Д. Логвиненко, а вот сам автор терминов «видимый мир» и «видимое поле» толковал их в
несколько ином ключе. Джеймс Гибсон создал свою собственную, вполне оригинальную и
весьма цельную теорию зрительного восприятия, которую практически невозможно
совместить с традиционными взглядами на этот предмет. А льтернатива здесь весьма
жесткая: либо традиционная психология, либо экологическая психология Гибсона.
Мы не станем подробно останавливаться на теории Гибсона хотя бы потому, что она
очень непроста для популярного изложения. Отметим только, что Гибсон категорически
отрицал генетическую связь между видимым полем и видимым миром. Он не уставал
подчеркивать, что зрительное восприятие не основано на ощущениях, а видимое поле —
эволюционно более молодая структура и не лежит в основе видимого мира. Более того, он
полагал, что ценность сетчаточного изображения практически нулевая и наше восприятие
окружающего мира не имеет никакого отношения к ретинальной картинке. На точке зрения
В. В. Столина и А. Д. Логвиненко мы решили заострить внимание исключительно потому,
что она не только логичнее и проще, но и представляется нам более взвешенной и
осторожной. Разумеется, их концепция тоже небезупречна, и авторы сами пишут, что многие
проблемы зрительного восприятия еще весьма далеки от разрешения. И все же выкинуть
сетчатку вон, как это сделал Гибсон, у нас рука не поднимается. Мы не такие радикалы и
потому присоединяемся к более осторожной формулировке отечественных ученых: «С
Библиотека Маглика www.maglik.ru
уверенностью можно сказать только следующее. Построение чувственной ткани ни в коей
мере нельзя себе представлять как получение слепка с изображения на сетчатке. Предметный
образ — это не образ на сетчатке, а образ, полученный с помощью сетчатки».
Все это очень хорошо и даже замечательно, скажет иной читатель, но зачем природа
выдумала столь громоздкую и во многом несовершенную конструкцию «хрусталик —
сетчатка»? Вопрос резонный, потому что ретинальная картинка, как известно, бедна
деталями и совсем непохожа на фотографию или отражение в зеркале. Строго говоря,
сетчатка — довольно неважное световоспринимающее устройство, так как различные ее
участки имеют неодинаковую чувствительность, а спектр импульсов, посылаемых
фоторецепторными клетками в зрительную кору, скуден и однообразен. В довершение всего
ретинальная картинка не только скупа на подробности, но еще вдобавок инвертирована, так
что мозг вынужден извлекать полезную информацию из перевернутого изображения. Мы
видим не столько глазом, сколько мозгом, и недаром физиологи говорят, что наш орган
зрения — это часть мозга, вынесенная на периферию. Но для чего все эти ужимки и прыжки,
если фасеточный глаз членистоногих обеспечивает вполне приличное зрение без
дополнительных причиндалов вроде хрусталика и сетчатки? Да и диапазон
электромагнитного спектра, воспринимаемый сложным глазом ползающих и летающих крох,
заведомо превышает наши скромные возможности. К чему огород городить, если хорошее
решение однаж ды уже найдено?
Окончательного ответа на этот вопрос не знает никто, но кое-какие предположения
сделать можно.
В о — п е р в ы х, природа не терпит скачкообразности. Ее дело — не радикальная
реконструкция, а неспешная пошаговая шлифовка своих детищ в длинном ряду поколений.
Можно сказать, что эволюция близорука, она двигается к цели не торопясь, путем плавных
постепенных изменений. Природа не может одним махом перекроить свое творение, как
заправский заводской инженер; ее девиз — постепенность. Если инженер проектирует свою
машину так, чтобы узлы можно было заменять целыми блоками, то эволюция работает по
принципу филигранной доводки мелких частей. Кроме того, всякое ее решение неявно
предполагает возможность последующей трансформации. Скажем, лапа любой сухопутной
твари при желании может быть преобразована в плавник, крыло, высокоспециа
лизированную конечность наподобие клешни краба и т. д. Другими словами, в основе всегда
лежит некий зачаток, обладающий веером возможностей, который видоизменяется в ходе
эволюции. Это общий принцип. Именно по этой причине природа не додумалась до
механических устройств типа колеса, потому что любое самое примитивное колесо должно
иметь как минимум ось, обод, ступицу и какой-то аналог спиц. От спиц, впрочем, можно
отказаться — тогда колесо будет сплошным. Эволюционировать ему решительно некуда, ибо
колесо — всегда только колесо и ничего больше, оно немыслимо в виде многоцелевого
зачатка. Колесо изначально совершенно и вдобавок конструктивно сложно.
Как мы знаем, фасеточный глаз — завоевание членистоногих, а у моллюсков и
позвоночных глаза камерные. У древнейших кистеперых рыб, давших начало всем
сухопутным позвоночным (и человеку в том числе), уже был камерный глаз. А вот
членистоногие вместе с их беспозвоночными предками, населявшими первобытный
океан, — совсем другой коленкор, потому что сия веточка отпочковалась от общего ствола в
незапамятные времена, когда зрения, повидимому, еще не существовало. Проблему зрения
эволюция решала по крайней мере дважды и в обоих случаях применила принципиально
разные конструкторские находки. Одну линию живых существ эволюция наградила
фасетками, а другую — позвоночных животных — камерным глазом. И сделанное
радикальной переделке уже не подлежит. Поскольку мы унаследовали от древних рыб не
фасеточный, а камерный глаз, то в ходе эволюции он только видоизменялся и
совершенствовался. Заменить камеру на фасетки природа при всем желании не могла.
В о — в т о р ы х, ставить вопрос: почему природа поступила именно так, а не иначе
— далеко не всегда корректно. Тогда можно спросить, например, почему скорость света —
Библиотека Маглика www.maglik.ru
300 000 километров в секунду, а не больше или меньше. Можно поинтересоваться, для чего
природе вообще понадобилось ограничивать скорость распространения сигнала некоей
предельной величиной. Или почему материальные тела не могут перемещаться со сколь
угодно большой скоростью. Все это совершенно пустые вопросы. Так устроен мир. «Так
природа захотела, для чего — не наше дело, почему — не нам судить», — однажды по-
своему ответил Булат Окуджава.
Закон сохранения энергии был сформулирован без малого 300 лет назад, но до сих
пор ничего не известно о механизмах работы этого закона. Просто все процессы протекают
так, что энергия сохраняется. Столь же нелепы рассуждения о том, что было, когда мира не
было. Между прочим, это понимали еще древние. Блаженный Августин говорил, что мир
был сотворен не во времени, а вместе со временем, поэтому толковать о существовании чего
бы то ни было до момента «ноль» не имеет никакого смысла. Несомненно, современные
астрофизики подпишутся под каждым его словом.
Если с грехом пополам нам удалось нащупать кое-какие закономерности микромира
и даже кое-что экспериментально проверить, это еще не означает, что мы получим ответы на
все прок л ятые вопросы. Подлинная природа вещей все равно не дается в руки, и недаром
наш великий физик, академик, лауреат Нобелевской премии Лев Давидович Ландау (1908–
1968) рвал и метал, когда готовил к печати популярную брошюру «Что такое теория
относительности?». Обращаясь к своему соавтору, тоже физикутеоретику, Евгению
Михайловичу Лифшицу (1915–1985), Ландау кипятился: «Это же не лезет ни в какие ворота!
Двое проходимцев пытаются убедить простака, что он за гривенник разберется в проблеме».
Разумеется, Ландау был абсолютно прав. Аналогия и метафора — вещи хорошие, но
и они рано или поздно начинают пробуксовывать. При всем желании мы не можем
вообразить пространственно-временную пену в области планковских длин или свернутые в
тончайшие трубочки дополнительные измерения, потому что Homo sapiens — это всего-
навсего умная обезьяна, сумевшая овладеть речью и понятийным мышлением. Наши органы
чувств жестко привязаны к биотопу под названием «планета Земля», где нас растили и
пестовали на протяжении 3 миллиардов лет. Выше головы не прыгнешь, и потому реальная
подоплека мироустройства, остающаяся тайной за семью печатями, может быть показана
только математически.
К сожалению, и математика не всегда выручает, ибо нет никакой уверенности, что
мир по своей природе математичен. Конечно, этот хитроумный код позволяет иногда
получать ответы на правильно поставленные вопросы, но это еще не означает, что
математические символы вскрывают суть вещей. Конечно же, мы не столь наивны, чтобы
перечеркнуть математический подход в принципе, мы только подчеркиваем сугубо
подсобную роль математики как познавательного орудия, помогающего достичь
определенной цели. О тождественности объекта познания и инструмента познания речи
здесь нет.
Станислав Лем так написал об этом:
«Математика скорее становится чем-то вроде лестницы, по которой можно подняться
на гору, хотя сама она вовсе не похожа на эту гору. <…> По фотографии горы можно,
применяя соответствующий масштаб, определить ее высоту, падение склона и так далее.
Лестница тоже может нам многое сказать о горе, к которой ее прислонили. Однако вопрос о
том, что на горе соответствует перекладинам лестницы, не имеет смысла. Ведь они служат
для того, чтобы добраться до вершины. Точно так же невозможно спрашивать о том,
является ли эта лестница „истинной“. Она лишь может быть лучшей или худшей как орудие
достижения цели».

Наш философский экскурс несколько затянулся. Сказанное, разумеется, не означает,


что проблематика зрительного восприятия столь же неподъемна, как проклятые вопросы
мироздания. Мы только лишь хотели подчеркнуть, что в большинстве случаев невозможно
внятно обосновать то или иное эволюционное решение. Позвоночные получили камерный
Библиотека Маглика www.maglik.ru
глаз, а членистоногие — фасеточный. Могло ли быть наоборот — тайна, покрытая мраком.
Так получилось. И никто не сможет сказать, почему получилось именно так, а не иначе.
Человек — это единственное животное на планете, умеющее выстроить добротный
видимый мир в условиях инверсии зрительного поля. Такой подвиг не по плечу даже нашим
ближайшим родственникам — человекообразным обезьянам, не говоря уже обо всех
остальных млекопитающих. Если надеть инвертирующие призмы на шимпанзе (опыты
подобного рода неоднократно проводились), то он надолго впадает в состояние
двигательного оцепенения и вытащить его из этого ступора нет решительно никакой
возможности. Моторные навыки распадаются бесповоротно, и перцептивной адаптации не
наступает даже при очень продолжительном ношении линз. Животное часами просиживает
на месте и позволяет себе только робкие и осторожные движения на ощупь, то есть ведет
себя так, будто зрение утрачено полностью. Никакого сравнения с нашей гибкой и
пластичной психикой, способной возвести на обломках видимого поля новый видимый мир,
пусть стертый и хрупкий, но все же вполне пригодный к реальному в нем существованию.
Поэтому мы вправе предположить, что акт зрительного восприятия — не просто мертвый
отпечаток окружающих нас предметов, но самое настоящее интеллектуальное творчество.
Это напряженная умственная деятельность, в процессе которой наша личность активно
сотрудничает с внешним миром.
Когда Лида Иноземцева надела инвертирующие призмы и с головой окунулась в
геометрический хаос, ее психике все же было за что уцепиться, несмотря на пугающую
новизну окрест. Казалось бы, запредельная отчужденность вывернутого наизнанку мира не
оставляет ни единого шанса на успешную адаптацию, ибо неминуемо обращает наше
восприятие в ноль, в tabula rasa, абсолютно чистый лист, как говорят психологи. Однако
такая формулировка грешит известной однобокостью и приложима разве что к
новорожденному младенцу, да и то с некоторыми оговорками. Мы прекрасно помним, как
выглядел мир до начала эксперимента, и этот живой чувственный образ немедленно
запускает механизм перцептивной адаптации. К делу подключается весь прошлый опыт, весь
немалый умственный багаж, накопленный с момента появления на свет, когда мы только
еще начинали осваивать реалии трехмерного мира и учились манипулировать трехмерными
предметами. Более того, у нас за плечами 3 миллиарда лет биологической эволюции, которая
тоже протекала в трехмерном мире. Мир и мозг развивались параллельно, непрерывно
взаимодействуя друг с другом.
Современные нейрофизиологические исследования показали, что в головном мозге
существуют целые группы специализированных нейронов, каждая из которых нацелена на
вполне определенный элемент окружающего мира. Одни нейроны реагируют исключительно
на вертикали, другие — только на горизонтальные линии, третьи специализируются на
округлых формах и всевозможных кривых, а четвертые фиксируют острые углы. Едва ли не
все понятия элементарной геометрии изначально записаны в нашем сознании. Когда мы
решаем простенькую школьную задачку, нам помогает не только опыт существования в
трехмерном мире, но и происходившее в течение миллионов лет становление ума и мира.
Поэтому даже сознание новорожденного — отнюдь не чистый лист бумаги, на котором
можно выводить какие угодно каракули; формы окружающего мира заранее встроены в
психику младенца.
С другой стороны, детскую психику отличают гибкость, пластичность и равномерная
впечатлительность. Это позволяет ребенку переварить чудовищный объем информации за
считанные годы. Недаром Лев Толстой говорил: «От пятилетнего ребенка до меня — только
шаг. От новорожденного до пятилетнего — страшное расстояние. От зародыша до
новорожденного — пучина. А от несуществования до зародыша отделяет уже не пучина, а
непостижимость». Ребенок смотрит в мир широко распахнутыми глазами, и все предметы
этого мира ему равно интересны. Они живут своей таинственной жизнью, и о них почти
ничего нельзя сказать наверняка. Поэтому штопальная игла может отправиться в далекое
плавание и повстречаться с осколком бутылочного стек ла, а старый уличный фонарь — с
Библиотека Маглика www.maglik.ru
грустью вспоминать о золотых денечках, когда он освещал почтенный горбатый мост.
Возведение видимого мира пока еще в самом разгаре, а каж дый предмет одушевлен и
подлежит всестороннему изучению. Время отделочных работ настанет не скоро, а пока вещи
напрочь лишены убийственной однозначности. Конечно, со временем их разложат по
полочкам и снабдят скучными музейными этикетками, но пока они текучи, подвижны и не
успели обрасти коркой плоских и бескрылых смыслов.
Чем еще можно объяснить удивительный феномен детского творчества, как не этой
первозданной чистотой и свежестью восприятия? Детское любопытство не знает границ.
Дети открыты миру и все талантливы. Они замечательно рисуют и пишут пронзительные
стихи. Они — живое воплощение того самого голого зрения, о котором мечтали поэты-
обэриуты. Их глаз не замылен, и потому из-под пера юных авторов выходят удивительные
строки. Вот, например, стихотворение одного маленького мальчика:

В зале дворца,
На маленьком троне
Сидит король
В золотой короне.
Молодой король,
Завитой король,
Курит трубку серебряную.
Мило, не правда ли? А вот другое его стихотворение, заставляющее вспомнить
Даниила Хармса или Николая Олейникова:

Летит водяная ракета


И крыльями машет вверху.
Хоть газы от ней остаются,
Летит она вдаль в облака.
Давным-давно, на заре человеческой истории, когда мир был настолько нов, что
многие вещи не имели названий и на них приходилось показывать пальцем, не только дети,
но даже зрелые люди были сполна наделены счастливой способностью «выпуклой радости
узнаванья», по меткому выражению поэта. Юный мир, омытый проливными дождями и
насквозь пронизанный солнечным светом, пугливо вздрагивал от любого неосторожного
прикосновения и с готовностью раскрывался во всей своей удивительной пестроте и
первозданной нетронутости. Наверное, именно тогда, на переломе эпох, когда отступающий
ледник уволакивал на север неподъемные камни, наши далекие предки впервые расправили
плечи и вздохнули полной грудью. Эпоха великих свершений, истаивая дымом, понемногу
уходила в прошлое, рядясь в великолепные тоги богов и героев. Холодные побережья
северных морей заселили суровые и немногословные персонажи эддических мифов, а на юге
продолжали озорничать веселые и вздорные олимпийцы — порой жестокие, порой
добродушные, но неизменно бодрые и жизнерадостные.
10 тысяч лет назад, когда совокупное население планеты Земля с грехом пополам
перевалило за 10 миллионов, на один квадратный километр земной суши приходилось
пугающе малое количество людей. Разумеется, когда люди научились выращивать
съедобные растения и разводить скот, кривая народонаселения круто поползла вверх, но
даже на рубеже христианской эры население земного шара, если верить демографам, не
превышало 200 миллионов человек. Планета была пуста, как полярная тундра, но одинокий
путник, отправившийся пешком из Ахайи в Лаконику, не чувствовал себя брошенным на
произвол судьбы, потому что на каждом шагу его подстерегали нечаянные встречи. В
каждом источнике и в каждой роще обитал свой дух-покровитель, коварная и ревнивая
Афродита беспрестанно плела паутину интриг, Зевс-громовержец угрожал смертоносным
перуном, притаившись за грозовой тучей, а козлоногий Пан водил хороводы нимф на
лесистых склонах Тайгета. Конечно, со временем просвещенные греки, избалованные
Библиотека Маглика www.maglik.ru
демократией и городским комфортом, начали исподтишка хихикать в кулак над суевериями
предков, но их прямодушные отцы и деды не лукавили и не хохмили, а наяву видели
скользкие тела проворных наяд, мелькающие в прохладной воде горных рек. Чудовищные
Харибда и Сцилла, запросто глотающие многовесельные парусники, тоже не были пустой
фантазией: они существовали вполне реально. Так уж устроено мифологическое сознание, не
ведающее разницы между чудом и былью. В свое время на этом оселке спотыкались
видавшие виды христианские миссионеры. «Согласитесь, ведь непорочное зачатие — чудо?»
— наседали они на бестолковую языческую паству. «Чудо, — невозмутимо соглашался
язычник, — но ведь и обычное зачатие тоже чудо!» Языческое мышление сродни детскому,
оно не приемлет прямолинейной аристотелевой логики, беззастенчиво вторгающейся в
живую плоть мира. Оно ставит чувственный образ впереди рассудка, но кто угадает
необходимую меру? И в конце концов, кто знает: быть может, дивный взлет античной мысли
и пластических искусств, явивший миру великолепные шеренги выдающихся художников и
глубоких мыслителей, объясняется не столько избыточной политизированностью афинского
демоса, сколько неистощимой любознательностью древних, выросшей из нерасчлененного,
синкретического взгляда на мир.
К сожалению, с годами непосредственность и свежесть восприятия безвозвратно
утрачиваются. Большинство людей выстраивают свой видимый мир весьма основательно и
впредь уже избегают любых переделок. Каждая вещь занимает положенное ей место и
нанизывается на булавку с этикеткой, как бабочка в коллекции энтомолога. Мечтательность
объявляется персоной нон грата. Нужно жить земной жизнью, в поте лица добывать хлеб
насущный, делать карьеру и деньги, а не заниматься пустыми фантазиями. Мышление
становится все более косным и стереотипным, накрепко привязанным к жестким реалиям
недружелюбного мира, который своей заурядностью и унылой предсказуемостью
напоминает стершийся медный пятак. Многоцветный чувственный образ мало-помалу
вытесняется сухим расчетом и изощренной схоластикой логических схем. Порой мы грустим
и вздыхаем о невозвратной поре детства, но мир ломает каждого, принуждая крутиться как
белка в колесе. Только немногим удается не растерять по дороге золотой запас живого
созерцания, и как раз из таких людей вырастают подлинные творцы, переворачивающие
привычные представления и рождающие новые смыслы. Эти редкие люди, сохранившие
спасительный атавизм непосредственного постижения действительности, востребованы не
только изящными искусствами, но и строгой наукой. Вопреки распространенному
убеждению, образное мышление столь же необходимо математик у и ли физик у, как и
художнику или поэту. Великий немецкий математик Давид Гильберт (1862–1943) однажды
так прокомментировал поступок своего бывшего коллеги: «Он стал поэтом. Для математики
у него было слишком мало фантазии».
Однако даже этим счастливчикам, умеющим проникать в суть вещей, приходится
сделать серьезное умственное усилие, чтобы увидеть мир, как он есть. К сожалению,
стереотипы прирастают намертво, как живая плоть, а избавление от них — процесс
необыкновенно мучительный. В качестве примера можно привести забавную историю,
приключившуюся на международном психологическом конгрессе в Геттингене. О ней
рассказывает С. М. Иванов в книге «Формула открытия».
Представьте себе старинную университетскую аудиторию со стрельчатыми окнами.
Все идет своим чередом. Докладчики на трибуне сменяют друг друга. Кто-то слушает, кто-то
к люет носом, а кто-то нетерпеливо ерзает на месте, предвкушая банкет и вечернюю
развлекательную программу.
Внезапно из коридора доносится шум, двери распахиваются, и в аудиторию влетает
человек в одежде клоуна. Его преследует черный как смола негр с пистолетом в руке.
Некоторое время странная пара мечется взадвперед, негр настигает клоуна, завязывается
короткая борьба, гремит выстрел, клоун вырывается и мчится к двери. Негр бежит за ним, и
через мгновение из коридора слышен только затихающий топот. Остолбеневшие делегаты
переглядываются и недоуменно пожимают плечами. Тогда поднимается председатель и,
Библиотека Маглика www.maglik.ru
успокаивая гостей, приносит извинения за то, что им пришлось немного понервничать. Он
говорит, что они с коллегами изучают память и придумали и разыграли этот маленький
спектакль, осмелившись привлечь уважаемых делегатов в качестве испытуемых. Клоун и
негр — здешние студенты. Сценка была весьма эффектной — с погоней и стрельбой,
события разворачивались у всех на виду, в центре аудитории, да и времени было вполне
достаточно, чтобы все хорошо запомнить — 20 секунд. Поэтому уважаемых гостей, каждый
из которых собаку съел на отчетах и наблюдениях, просят взять бумагу и карандаш и как
можно подробнее изложить все, чему они только что были свидетелями. А поскольку
имеется видеозапись спектакля, с ней будут позже сопоставлены все описания.
Дадим слово самому С. М. Иванову.
«Перья заскрипели. <…> На другой день делегаты испытали еще большее
потрясение. Из сорока описаний только одно содержало менее 20 % ошибок. В 14 описаниях
доля ошибок колебалась между 20 и 40 %, в 12 — между 40 и 50 %, а в 13 описаниях ошибок
было более 50 %. В десяти описаниях 10 % деталей было сплошным вымыслом: кому-то
показалось, что негр стрелял дважды, комуто — что клоун истекал кровью, а кому-то даже,
что клоун преследовал негра».
Почему же так много ошибок? Это результат работы особой системы, которую
принято называть системой перцептивных эталонов. Когда вы читаете незнакомую книгу,
вам не составляет никакого труда правильно интонировать фразы. Если вам встречается
оборот «не более», то с высокой степенью вероятности вы предполагаете, что за ним
последует слово «чем». Или как в предложении, которое вы только что прочли: если в начале
стоит «если», то далее почти наверняка обнаружится «то». Этот феномен называется
антиципацией, или предвосхищением. По небольшому фрагменту мы умеем восстанавливать
целое. Точно так же дело обстоит и со зрительным восприятием. Нам нет необходимости
пристально всматриваться в знакомый предмет, потому что в особых структурах головного
мозга хранится его перцептивный эталон. Поэтому, как правило, вполне достаточно беглого
взгляда, чтобы сразу же опознать объект. Подобно тому как знаменитый французский
палеонтолог Жорж Кювье (1769–1832) брался по ничтожному фрагменту скелета
восстановить весь костяк доисторической ископаемой твари, так и наше сознание без труда
лепит законченный образ, оттолкнувшись от незначительной детали. На протяжении жизни
головной мозг формирует великое множество различных перцептивных эталонов и
слаженная работа этой системы изрядно стереотипизирует наше мышление. Такие
автоматизмы — великое благо: не будь их, самый элементарный акт зрительного восприятия
немедленно обернулся бы мукой мученической.
Теперь нам не составит труда объяснить высокий процент ошибочных ответов в
геттингенском эксперименте. Так, первым вбежал клоун, рассуждает зритель. Как же он был
одет? Странный вопрос — как все клоуны. На голове дурацкий колпак, штаны сваливаются,
красный нос… Что? Не было колпака? И красного носа тоже не было? Быть того не может, я
это видел собственными глазами! Вот тут-то и зарыта собака. Колпака действительно не
было, и штаны были в полном порядке, просто система перцептивных эталонов оперативно
подсовывает нам образ стандартного клоуна. И мы уже не сомневаемся, что действительно
все это видели — и падающие штаны, и красный нос, и нелепый колпак.

Итак, мы вынуждены констатировать, что механизм антиципации, спрятанный у нас в


голове, не только облегчает нам жизнь, но и обманывает на каждом шагу. Мы смотрим и не
видим. Именно поэтому так нелегко отрешиться от поверхностных аналогий и найти по-
настоящему небанальное решение. Наше сознание торопится поднести нам на блюдечке
готовый ответ, а подлинное творчество — всегда открытие, срывание всех и всяческих
масок. Поколения лондонцев в упор не замечали знаменитого тумана, висящего над Темзой,
пока Клод Моне не представил на суд публики известное полотно «Мост Ватерлоо (эффект
тумана)». Увидеть за привычным и обыденным свежесть и новизну дано не каждому. Для
этого требуется не только зоркий (незамыленный) глаз, но и напряженная работа ума. А без
Библиотека Маглика www.maglik.ru
такого проникновения в сердцевину вещей нет ни большого художника, ни глубокого
оригинального мыслителя. Как у Александра Блока:

Случайно на ноже карманном


Найди пылинку дальних стран –
И мир опять предстанет странным,
Закутанным в цветной туман!
Однако прежде чем начать обстоятельный разговор о нетривиальном научном и
художественном мышлении, необходимо сделать несколько замечаний.
К сожалению, в последнее время слово «творчество» совершенно заездили. В творцы
ринулись все, кому не лень. Разумеется, лидирует в этой гонке с препятствиями так
называемый шоу-бизнес. Каждый эстрадный исполнитель без зазрения совести именует себя
звездой, не имея ни голоса, ни слуха, ни элементарных сценических навыков. Число таких
артистов уже приблизилось к количеству звезд на небе, видимых в обычный полевой
бинокль, и продолжает неудержимо расти. Звезды отечественного вокала, сплошь и рядом
поющие мимо нот, обосновались едва ли не на всех телевизионных каналах. А уж тексты
этих, с позволения сказать, песен, таинственным образом становящихся хитами и лидерами
продаж, — это вообще такой ужас, что пародисты могут отдыхать. Не лучше обстоит дело и
на ниве изящной и прочей словесности. Кирпичи и кирпичики весьма слабых любовных,
детективных и фантастических романов, околонаучных трудов в ярких обложках — ими
завалены книжные прилавки от Бреста до Магадана.
Привлекательность слова «творчество» не в последнюю очередь объясняется тем, что
вокруг него нагородили уйму красивого и высокопарного вздора. Об этом лет 30 наза д
остроу мно написа л Михаи л А нчаров в романе «Самшитовый лес». Главный герой романа
— Сапожников, бесспорный творец, изобретатель, оригинал и вообще человек, весьма
нетривиально мыслящий.
«„Фердипюкс“ — это слово такое. Им Сапожников предложил заменить слово
„творчество“. Поскольку слово „творчество“ помаленьку начинает терять всякий смысл и
ощущается только престижем и похвалой. И сказать про какое-нибудь дело, что оно не
творческое, значит оскорбить всех в этом деле участвующих и отвратить к нему
стремящихся.
Вот Сапожников и предложил заменить слово „творчество“ словом „фердипюкс“
ввиду его явной противности. Чтобы тот, кто не умеет или не хочет делать кое-что без
предварительного чертежа, не стремился бы к этому занятию только из-за клички „творец“.
Это же ясно! Одно дело сказать про человека, что он на творческой работе, а другое —
объявить во всеуслышание, что он занимается фердипюксом. Кому это приятно? Фролову
это было неприятно, и он както сразу скис.
Но Сапожников, который всю жизнь ехал куда-то и никак не мог доехать, обижаться
ему не велел и заявил, что лично его вполне устраивает, если все будут знать, что он
занимается фердипюксом, лишь бы езду в незнаемое не путали с ездой по адресу. И что
обществу нужны и ремесленники, и фердипюксы, а если Фролова оскорбляет когда-то
великое, а ныне затрепанное и уничижительное слово „ремесленник“, то есть человек,
знающий свое дело до тонкости и умеющий сделать нужную вещь, то Сапожников со своей
стороны добровольно отказывается от престижной клички „человека творчества“, то есть
человека, имеющего не чертеж впереди, а убегающий горизонт, и согласен быть
„фердипюксом“, раз слово „творчество“, бывает, приманивает бездельников на нужную
обществу работу. <…>
— Ремесло — это стандарт. Стандарт противен, — сказал Глеб. — И мы со
стандартом боремся.
— Это ужасно, — сказал Сапожников. — Ужасно, если вы победите. Но я думаю все
же, что вы не победите. Стандарт — это великое достижение в технологии».
Библиотека Маглика www.maglik.ru
В следующих двух главах мы остановимся на проблематике творческого
воображения и поговорим о неочевидных решениях трудных задач, то есть займемся
банальным фердипюксом.

Шесть спичек
Фердипюкс — это умение взглянуть поверх барьеров. Драгоценные идеи валяются у
нас под ногами. Проблема зак лючается в том, что эти цветные камушки прячутся в пустой
породе из круглых одинаковых голышей. Нужно иметь наметанный глаз, чтобы углядеть
яркую искорку посреди унылого однообразия. Такое зрение — великий божий дар, но те
люди, которые им обладают, всегда отыщут редкий самоцвет в нагромождении бросового
щебня.
Игорь Губерман, у которого занимательных баек сколько хочешь, рассказывает в
«Прогулках вокруг барака» замечательную историю об одном неудачливом местечковом
еврее-аптекаре по фамилии Меер. Он вроде бы неплохо преуспевал на родине, но кормить
пухнувшую как на дрожжах семью становилось все труднее. В конце позапрошлого века
Меер благополучно переехал в Америку в поисках лучшей доли. Ничего удивительного в
этом нет: тогда многие европейцы срывались с насиженных мест, чтобы попытать счастья по
ту сторону океана, в стране бизонов, ковбоев и кукурузного виски. Однако в Америке Мееру
не повезло. Купить аптеку ему оказалось не по карману, и он решил переквалифицироваться
в портные. Но портной из бывшего фармацевта вышел плохой. Даже ножницы у него были
— зазубрина на зазубрине. Но они-то и помогли. Меер скорбно глянул на дело рук своих, и
тут его вдруг как громом поразило. Меер выдумал застежку-молнию, зубчики которой
аккуратно входят в предназначенные для них пазы. Будучи человеком практичным, он
немедленно запатентовал революционную идею и быстро сделался миллионером. Но деньги
не должны лежать мертвым грузом, их необходимо куда-нибудь вложить и при этом по
возможности не промахнуться. Дальше слово Игорю Губерману:
«И он вспомнил, как, толкаясь в его аптеке, все евреи говорили одно и то же: Меер,
говорили они, ты бы дал нам что-нибудь от тоски, мы бы с себя последнее сняли, Меер, за
такое лекарство. И он рискнул, это вспомнив, он все деньги вложил в лекарство от тоски,
только-только открывались первые фаб рики этого лекарства, он ужасно рисковал, но он
выиграл.
— Ты о чем? — спросил Деляга недоуменно.
— Он в кинематограф их вложил, — сказал Бездельник. — В начинающий. Так и
появилась знаменитая кинофирма „Метро Голдвин Мейер“ — слышали наверняка и видели».

Продуктивное (или творческое) мышление — это счастливая способность увидеть


неожиданное в привычном, но такое умение дается тяжким трудом. Власть стереотипов
нередко оказывается настолько сильной, что сравнительно несложная задача, требующая
элементарной сообразительности, представляется на первый взгляд совершенно
неразрешимой. С упорством, достойным лучшего применения, человек продолжает
скользить по наезженной колее привычных рассуждений, не замечая лежащего на
поверхности ответа. Хороший тому пример — широко известный эксперимент со свечой.
Испытуемым предлагается несколько предметов — весы, маленькие дощечки, коробок
спичек, пробки и свеча. С помощью этих предметов требуется таким образом уравновесить
весы, чтобы через некоторое время равновесие нарушилось самопроизвольно, без какого-
либо вмешательства извне. Задачка решается предельно просто: нужно зажечь свечу, и тогда
равновесие нарушится само собой, потому что, сгорая, она потеряет в весе.
Причинноследственная связь между процессом горения и потерей веса — избитая истина,
известная каждому еще со школьной скамьи. И хотя участниками опыта были студенты,
которые об этом, бесспорно, знали, им пришлось изрядно помучиться, чтобы найти
правильное решение. Опыты нередко продолжались больше часа.
Библиотека Маглика www.maglik.ru
В чем же тут дело? Казалось бы, проблема не стоит выеденного яйца, и верный ответ
должен последовать незамедлительно. Все козыри у нас на руках: вот свеча, вот спички. Мы
знаем, что горение любого предмета неизбежно сопровождается изменением его веса.
Уравновесим чашки весов и скажем, как Абдулла в популярном фильме: «Махмуд,
поджигай!»
К сожалению, формулировка задачи не содержит информации, которая могла бы
навести испытуемого на эту мысль. Ясно, что при горении свеча плавится, коптит, дает свет
и может выступать в роли гири (что и предполагается условиями задачи), а вот ее
способность терять вес в ходе горения является неочевидным признаком. Чтобы найти
правильное решение, необходимо обсосать предмет со всех сторон и вытащить на свет
божий такое его свойство, которое не бросается в глаза. А ведь кроме свечи есть еще всякие
дощечки и пробочки, с которыми тоже нужно что-то делать. Чтобы дать правильный ответ,
голого знания явно недостаточно, надо еще уметь использовать его продуктивно.
Вот совсем у же простенькая задачка. Из точки А на восток вылетел самолет и
добрался до точки В за 80 минут. Обратное путешествие с востока на запад, из пункта В в
пункт А, заняло у него 1 час и 20 минут. Как объяснить сию нестыковку? Конечно, вы не
стали измышлять дополнительных сущностей вроде сильного встречного ветра или
незапланированной аварийной посадки, а сразу же сообразили, что 80 минут и 1 час 20
минут — одно и то же.
Теперь задача посложнее. Два велосипедиста едут навстречу друг другу со скоростью
15 километров в час. Когда они находятся на расстоянии 30 километров друг от друга, с руля
одного из них поднимается муха и со скоростью 20 километров в час летит к встречному
велосипедисту. Усевшись к нему на руль и не найдя там ничего интересного, она снова
взмывает в воздух и летит обратно. Долетев до велосипедиста номер один, бестолковое
насекомое опять поворачивает назад и со всех крыл мчится к велосипедисту номер два.
Вопрос: сколько километров пролетит муха к тому времени, когда наши велосипедисты
съедутся нос к носу?
Здесь ответ не столь очевиден, как в первом случае, но тоже неявно содержится в
самих условиях задачи. Он просто слегка замаскирован, и считать количество мушиных
перелетов взад-вперед совершенно незачем. При скорости 15 километров в час
велосипедисты преодолеют разделяющие их 30 километров ровно за один час, и на
протяжении этого часа бедная муха будет метаться между ними как угорелая. Скорость мухи
нам известна — 20 километров в час. Следовательно, к моменту встречи велосипедистов
муха пролетит круглым счетом 20 километров. Эта задача — почти что брат-близнец
эксперимента со свечой, ибо и там и там требуется известное умственное усилие, чтобы
увидеть предмет с неожиданной стороны. Разница только в деталях: если в первом случае
нужно было установить связь между процессом горения и уменьшением веса предмета, то в
задаче о велосипедистах необходимо отвлечься от мушиных метаний, не имеющих никакого
отношения к делу, и просто сопоставить заданные скорости и расстояния.
Подобного рода головоломки, маскирующие искомый ответ нагромождением
несущественных мелочей, отнюдь не пустая забава. Они служат великолепным полигоном
для изучения творческого мышления. Иная задача может выглядеть настолько незатейливой,
что ответ, кажется, напрашивается сам собой. Но это обманчивое впечатление: придется
приложить максимум смекалки, чтобы найти правильное решение.
Вот задача «Четыре точки», которую предложил известный отечественный психолог
Яков Александрович Пономарёв (р. 1920).
Представьте себе четыре точки, расположенные на плоскости таким образом, что
если соединить их четырьмя линиями, то получится квадрат. Однако соединить их требуется
не четырьмя, а тремя прямыми линиями, соблюдая при этом два необходимых условия: а)
карандаш нельзя отрывать от бумаги; б) по завершении работы он должен вернуться в
исходную точку. На выполнение задания дается 10 минут. Усмехнувшись, вы решительно
берете карандаш и бумагу, начинаете от души экспериментировать, полагая, что для
Библиотека Маглика www.maglik.ru
создания столь смехотворного чертежа и 1 минуты более чем достаточно. Но положенные 10
минут давно прошли, а вы все еще продолжаете выводить замысловатые загогулины. У вас
ничего не выходит: то вы рисуете латинскую букву Z, то треугольник (одна точка остается
не у дел), то вычерчиваете дефектный квадрат без одной стороны, а то и вовсе создаете нечто
невразумительное — нелепую фигуру из биссектрисы и прямого угла. Взопрев от
интеллектуального напряжения, вы работаете как вол, и через 20 минут на листе бумаги уже
не остается свободного места: он сплошь покрыт двумя дюжинами фигур, ни одна из
которых не удовлетворяет требованиям задачи.
А ведь ларчик открывается просто. Помните набивший оскомину анекдот про
сообразительную обезьяну и бестолкового мужика? Обезьяна видит висящие на дереве
плоды и начинает трясти дерево. Но ее останавливает внутренний голос, советуя остыть и
пораскинуть мозгами. Обезьяна усаживается в позу роденовского «Мыслителя», размышляет
недолго, затем радостно вскрикивает, строит пирамиду из деревянных ящиков и достает
плоды. Вскоре возле дерева появляется мужик. В ответ на предложение пошевелить мозгами
он без тени сомнения заявляет: «А чего тут, думать, трясти надо!»
Задача о четырех точках решается просто. Нужно вписать условный квадрат в
треугольник. Ведь условия задачи не запрещают продолжить линии за пределы квадрата,
однако это не приходит в голову почти никому. В опыте Я. А. Пономарёва принимали
участие 600 человек, и ни один из них не сообразил вырваться за пределы магического
квадрата, обозначенного четырьмя точками. Невольно вспоминается Владимир Высоцкий:
«…еще в детстве — слепые щенки — мы, волчата, сосали волчицу и всосали: Нельзя за
флажки!» Правда, в той же песне поминается вышедший из повиновения волк, наплевавший
на кроваво-красное ограждение, из чего можно сделать вывод, что в редких случаях
нетривиальное решение все-таки может быть найдено.
Поскольку сотни людей единодушно признали задачу о четырех точках нерешаемой,
Я. А. Пономарев предложил испытуемым замаскированные подсказки. Кто его знает,
рассудил он, быть может, участникам эксперимента попросту не приходилось сталкиваться с
головоломками и банальное отсутствие навыка не дает им возможности своевременно
отыскать ответ.
Е. В. Сапарина пишет:
«Пономарев стал готовить участников опыта заранее. Он объяснял им правила игры в
хальму, где используется шахматная доска. По ходу игры участники будущего опыта
должны были перескочить на шахматной доске одним ходом белой фишки через три черных
и снова вернуться на свое место. Иными словами, они как раз описывали треугольник около
квадрата, вернее пресловутых четырех точек.
После этого прямо на шахматную доску накладывалась прозрачная калька с четырьмя
точками, расположенными как раз на месте участвовавших в игре фишек. Оставалось
повторить маршрут, по которому только что двигалась рука, но и на этот раз участники
опыта продолжали ломать голову над фактически уже найденным решением. Подсказка не
помогла: участники опыта не видели никакой связи между шахматным этюдом и
головоломкой о четырех точках».

Быть может, подсказка чересчур сложна? Вполне вероятно: тут тебе и шахматные
поля, и фишки разного цвета, и определенные правила их перемещения. Не слишком ли
много того, что отвлекает внимание? Задачу решили упростить радикально. Испытуемым
выдали панель с гвоздиками, вколоченными по углам воображаемого квадрата, и три
продырявленные (плоские) планки различной длины — две покороче и одну подлиннее. На
планках прочертили кривые линии и попросили участников эксперимента насадить их на
гвоздики таким образом, чтобы концы кривых совпали, образовав овал. На решение этой
задачи не нужно даже и минуты: через пару мгновений у вас перед глазами оказываются две
фигуры — составленный из трех кривых овал и описанный вокруг него треугольник. Однако
даже такой прозрачный намек не привел к успеху. Овал испытуемые видели прекрасно, а вот
Библиотека Маглика www.maglik.ru
треугольник оставался за порогом сознания, поскольку был побочным продуктом их
деятельности.
Итак, стало совершенно очевидно, что даже до предела упрощенная подсказка не
работает. Психологи раз за разом модифицировали опыт, пока их наконец не осенило: дело
не столько в информативности намека, сколько в своевременности его предъявления.
Подсказывать заранее совершенно бессмысленно, ибо усилия экспериментатора неминуемо
пропадут втуне. А вот если испытуемым дать возможность вдоволь поломать голову над
задачей, а потом предложить отвлечься и поиграть в хальму или всучить им дырявые планки
— роли не играет… В результате примерно половина у частников без труда решила задачу,
казавшуюся неразрешимой.
Опыт с четырьмя точками показал, что, во-первых, решить задачу без подсказки за 10
минут не может никто, а во-вторых, если подсказка дается до процесса решения задачи, ее
тоже никто (вернее, почти никто) не решает. Но если подсказк у предложить в момент напря
женной у мственной деятельности, то с задачей справляется каждый второй.
Задача с шестью спичками на первый взгляд кажется проще задачи с четырьмя
точками. Вам выдают шесть обыкновенных спичек и просят сложить из них четыре
равносторонних треугольника. Излишне говорить, что ломать спички нельзя, потому как
сторона каждого треугольника должна в точности соответствовать длине спички. Сначала вы
думаете, что решение лежит на поверхности: вы строите квадрат из четырех спичек, а две
оставшиеся укладываете крестнакрест внутри квадрата. Однако не тут-то было! Очень
быстро выясняется, что диагонали повисают в пустоте, будучи не в силах дотянуться до
вершин квадрата. Ничего удивительного в этом нет, ибо мы с самого начала оперировали
отрезками с фиксированной длиной, а гипотенуза в прямоугольном треугольнике (разрезав
квадрат по диагонали, мы немедленно получаем две такие фигуры) всегда длиннее любого из
катетов и подчиняется известному правилу Пифагора: квадрат гипотенузы равен сумме
квадратов катетов. Разрушив невразумительную фигуру, мы начинаем вновь тасовать спички
и очень скоро убеждаемся, что из пяти одинаковых отрезков можно в лучшем случае
сложить два треугольника с общей стороной, а шестая спичка оказывается вовсе не у дел, и
куда ее приткнуть — совершенно непонятно.
Задача не так уж сложна. Но на плоскости она решения не имеет, а потому взад-
вперед гонять по столу спички можно хоть до второго пришествия. Чтобы дать верный
ответ, надо в буквальном смысле слова воспарить над проблемой, выйти в третье измерение.
Сложив из шести спичек тетраэдр — пирамиду с треугольным основанием, вы получите
искомые четыре треугольника, но это решение лежит не на плоскости, а в пространстве трех
измерений. Чтобы направить мысль испытуемых в нужное русло, им предлагают
замаскированные подсказки в форме промежуточных заданий наподобие тех, которые
давались при решении задачи о четырех точках. Мы их не станем здесь разбирать, а скажем
только, что они несколько отличаются от «четырехточечных» намеков и предусматривают
манипуляции не с плоскими фигурами, но с объемами и телами. И тогда в один прекрасный
момент на участника опыта неожиданно снисходит озарение: все негодные варианты
рассыпаются в пы ль, а единственно верное решение предстает во всем своем блеске. Это и
есть творчество, подлинное и несомненное, или, если хотите, фердипюкс, становой жилой
которого является открытие нового принципа. Смутная догадка оборачивается явью в
результате инсайта, моментального интуитивного прозрения, которое не имеет ничего
общего с привычными рассуждениями от общего к частному или от частного к общему.
Интуиция — хитрая штука, и только о ней одной можно было бы написать целую
книгу. Психологи бьются над этой проблемой не один десяток лет, но механизмы
интуитивного мышления до сих пор остаются тайной за семью печатями; интуиция (от лат.
intueri — «пристально смотреть») — чутье, проницательность, проникновение в самую суть
чего-либо, непосредственное постижение истины без логического обоснования. Проблема
схватывается целиком, в виде нерасчлененного гештальта (целостная форма, структура по-
немецки), а не разбирается по косточкам посредством аналитического рассуждения. Не
Библиотека Маглика www.maglik.ru
менее очевиден и тот факт, что интуиция тесно связана с бессознательным. Именно поэтому
всякие коробки и треугольники вспомогательных задач, если всласть с ними повозиться,
помогают найти правильный ответ. Дело в том, что в элементах ситуации всегда имеются
многочисленные свойства, которые мы в данный момент не осознаем, но которые
запечатлены в нашей памяти вместе со всем объектом. Решая задачу, мы работаем совсем с
другими, понятными элементами, которые нам удалось худо-бедно связать между собой, а
подсознание продолжает в это время неустанно тасовать связи и отношения и строить новые
модели проблемной ситуации. Наконец мозаика складывается должным образом и наверх
всплывает готовое решение, а человек кричит «Эврика!», почувствовав, что хаос уступил
место гармонии.
Не менее важно и то обстоятельство, что не только интуиция, но и мышление как
таковое (мы имеем в ви д у мыш ление творческое, продуктивное), по-видимому, не связаны
с речью. Конечно, без исправно функционирующей системы коммуникации, каковой
является членораздельная речь, человек никогда бы не сделался человеком, но, с другой
стороны, мышление и речь не тождественны, между ними нельзя ставить знак равенства.
Мышление шире речи и не покрывается ею без остатка, всегда остается нечто неуловимое,
для чего мы не умеем подыскать адекватной словесной формулировки. Мышление сплошь и
рядом не имеет к речи никакого отношения: невербально мыслят и шахматист, и ученый, и
изобретатель. Хорошо известно, что великие научные открытия почти всегда рождаются как
бы из ничего, в моментальном акте прозрения, который со стороны выглядит совершенным
чудом. Это работает интуиция, а формальная логика в это время молчит. Интуитивная
догадка подобно вспышке молнии выхватывает из мрака предметы, и в ее гелиотроповом
блеске становится далеко видно во все концы земли. Интуиция противоположна
логическому рассуждению, она неразложима на пошаговые этапы, и если допустить, что
логика все же присутствует в интуитивном акте, это какая-то другая логика. Основной
признак интуитивного мышления — свернутое восприятие всей проблемы сразу. Отдельные
звенья выпадают, и на свет божий появляется готовое решение. Вдохновение — это быстро
сделанный расчет, говаривал Наполеон Бонапарт. Разумеется, он имел в виду интуицию.
Известный французский математик Жак Адамар (1865–1963) рассказывал, что, решая
сложную проблему, он мыслит пятнами неопределенной формы, которые танцуют,
мельтешат и накладываются одно на другое. Слова при таком мышлении только досадная
помеха. В конце концов это калейдоскопическое кружение прекращается, туча постепенно
приобретает более строгие очертания, и в ней мало-помалу начинает брезжить некая
внутренняя гармония. Проблема, по сути дела, уже решена, и вся трудность зак лючается
теперь в том, чтобы перевести решение в общепонятный код, будь то математические
символы или вербальная формулировка.
Чтобы воочию убедиться в несовпадении мышления и языка, не обязательно
поминать всуе великих ученых. Каждый, кто хотя бы раз пробова л связно изложить на
бумаге свои мысли, непременно сталкивался с тяжкой немотой, которую зовут в обиходе
муками творчества. Вы долго бились над непослушной идеей, и наконец все уже позади: у
вас в голове высится законченное здание, прекрасное в своей соразмерности. Но когда вы
облекаете его в слова и выплескиваете на белый лист, оно загадочным образом
оборачивается бледной тенью великолепного оригинала. Об этом роковом несоответствии
удачно написал Тютчев: «Мысль изреченная есть ложь». Более развернуто о том же самом
сказано у Мандельштама:

Когда, уничтожив набросок,


Ты держишь прилежно в уме
Период без тягостных сносок –
Единый во внутренней тьме –
И он лишь на собственной тяге,
Зажмурившись, держится сам, –
Библиотека Маглика www.maglik.ru
Он так же отнесся к бумаге,
Как купол к пустым небесам.
Короче говоря, между мышлением и его вербальной ипостасью всегда имеется зазор,
люфт, откуда выплывает облако нематериального, невыразимое в слове. Что-то непременно
остается за скобками, и вот на этих непроторенных путях как раз и совершаются подлинно
великие открытия.
Когда после создания теории относительности и квантовой механики физика
практически полностью лишилась наглядности, многие философы и психологи заговорили о
том, что мыш ление у ченого наск возь символично, ибо точные науки оперируют
формулами и логическими конструкциями, которые ничего не дают чувствам. Иными
словами, ж ивой образ н у жен х удож ник у и поэту, а математику или физику он ни к чему.
Однако сами ученые с этим не согласились. На мнение Адамара мы уже ссылались, а вот что
писа л по этому поводу А льберт Эйнштейн: «Слова, написанные или произнесенные, не
играют, видимо, ни малейшей роли в механизме моего мышления. Психологическими
элементами мышления являются некоторые более или менее ясные знаки или образы». Далее
создатель теории относительности поясняет, что слова приходят тогда, когда нужно передать
мысль другому, а образы, которыми он мыслит, чаще всего зрительные и ли двигательные, в
редк их слу чаях — слу ховые. Обычное мышление, с точки зрения Эйнштейна, мало чем
отличается от сугубо научного: в нем тоже преобладают двигательные и зрительные образы.
Итак, словесная рефлексия приходит уже после рождения мысли, а сама мысль лишена
вербального (или какого-либо иного символического) содержания и облечена первоначально
в образную ткань. Сегодня с этим утверждением согласно большинство психологов.
В качестве примера можно привести историю создания так называемой планетарной
модели атома, автором которой является выдающийся английский физик Эрнест Резерфорд
(1871–1937). В наши дни каждый школьник, если он не закоренелый двоечник, скажет, что
атом любого химического элемента есть стандартная конфигурация, состоящая из атомного
ядра, в свою очередь построенного из положительно заряженных протонов и не имеющих
заряда нейтронов, и отрицательно заряженных электронов, которые вокруг этого ядра
крутятся. Плюс на минус дают в итоге ноль, поэтому атом в целом электрически нейтрален.
Справедливости ради следует сказать, что сия модель — не более чем бледная тень реальных
внутриатомных процессов, изысканная метафора, ибо атомное ядро ничуть не похоже на
центральное светило нашей системы, да и электроны, описывающие всевозможные кривые
вокруг атомного ядра, можно уподобить планетам с очень большой натяжкой. Всякая
элементарная частица (а электрон — частица в высшей степени элементарная) сочетает в
себе корпускулярные и волновые свойства. Перетолковав на свой лад эту максиму,
популяризаторы от физики заговорили о дуализме свойств, изначально присущих всему
населению микромира. И нельзя сказать, чтобы они сильно погрешили против истины,
поскольку электрон действительно ведет себя как заправский фокусник, в мгновение ока
меняющий обличье: то обернется волной, а то от души продемонстрирует свои
корпускулярные свойства. На самом деле всему виной наши удушливые стереотипы,
которые имеют к природе вещей самое косвенное отношение. Электрон не является ни
волной, ни частицей, поскольку изнанка вещей творилась не под человека; электрон —
всего-навсего электрон, двуликий Янус, ведущий себя так, как ему предначертано. В одних
случаях он выступает как частица, а в других — как волна, оставаясь при этом
непостижимой вещью в себе с фиксированной массой, отрицательным зарядом и полуцелым
спином.
Однако мы отвлеклись. Идея о том, что атом (в буквальном переводе с греческого —
«неделимый») есть первооснова всего сущего, а вся материя состоит из мельчайших и
неизменных частиц, пребывающих в бесконечном движении, родилась за много веков до
нашей эры. Ее разделяли такие выдающиеся античные мыслители, как Левкипп, Демокрит и
Эпикур, но поскольку античная наука была насквозь спекулятивной и бежала эксперимента,
толку от этих упражнений в суесловии было чуть. К концу XIX столетия, когда Джозеф
Библиотека Маглика www.maglik.ru
Джон Томсон (1856–1940), физик из Тринити-колледжа в Кембридже, открыл электрон,
стало понятно, что атом имеет сложную внутреннюю структуру и не является элементарным
кирпичиком мироздания. Но как электроны и протоны (нейтрон был открыт только в 1932
году другим английским физиком, Джеймсом Чэдвиком, 1891–1974) располагаются в атоме
друг относительно друга, было совершенно неясно. Уильям Томсон, лорд Кельвин (1824–
1907) счита л атом сферическим образованием, по всему объему которого равномерно
распределен положительный заряд, а внутри сферы в статическом равновесии находятся
отрицательно заряженные электроны. В 1911 году Резерфорд предложил планетарную
модель атома.
Опыт Резерфорда был сравнительно прост. Он обстреливал тончайшую золотую
фольгу пучком альфа-частиц, летящих со скоростью 20 000 километров в секунду.
Альфаизлучение — это массивные положительно заряженные частицы, испускаемые
некоторыми нуклидами в процессе радиоактивного распада. Резерфорда занимал вопрос,
насколько сильно отклонятся частицы, пройдя через золотую фольгу. Картинка получилась
весьма любопытная. Как и следовало ожидать, большая часть альфа-частиц прошла навылет,
практически не отк лонившись или отклонившись на незначительный угол в 2–3 градуса. Но
некоторые частицы отклонялись гораздо заметнее — на 90 градусов и больше, а отдельные
немногие и вовсе отскакивали назад, как отлетает от стены брошенный мяч. Складывалось
впечатление, что атомы тончайшей пленки могут быть серьезным препятствием на пути
стремительно летящих массивных альфа-частиц. Это казалось совершенно невероятным: с
таким же успехом можно было предположить, что лист ватмана способен остановить
винтовочную пулю.
И тут Резерфорда вдруг осенило. Он воспользовался примером, что называется, из
другой оперы — представил, как ведет себя комета в окрестностях Солнца. Попав в мощное
гравитационное поле нашего светила, она может сильно изменить траекторию полета,
сделать, например, виток и удалиться от Солнца в самом неожиданном направлении. С
другой стороны, гравитационное взаимодействие между объектами микромира настолько
мало, что его вряд ли имеет смысл принимать во внимание. Тогда, быть может, внутри атома
действуют какие-то другие силы, например электромагнитные? Альфа-частица
действительно заряжена положительно, но вот беда: сам-то атом электрически нейтра лен! А
что если внутриатомный заряд распределен неравномерно? Ведь комета тоже
взаимодействует не со всей Солнечной системой, а только с ее центральным звеном —
Солнцем. И Резерфорд догада лся, что непротиворечиво объяснить результат эксперимента
можно только одним-единственным способом. Атом состоит из положительно заряженного
ядра и отрицательно заряженных электронов, которые вокруг ядра вращаются, как планеты
вокруг Солнца. Причем атомное ядро много меньше атома в целом (как и Солнце
значительно меньше Солнечной системы), хотя почти вся масса атома сосредоточена как раз
в атомном ядре. Поэтому те альфа-частицы, которые пролетели вдали от ядра, почти не
подверглись его влиянию, а вот частицы, захваченные ядром, отк лонились очень сильно. А
поскольку атом, за исключением ядра, практически пуст, количество ощутимо
отклонившихся частиц было весьма незначительным.
Сегодня мы знаем, что размер атома составляет в среднем 10 –8 см, а размер атомного
ядра — 10–13 см. Разница на пять порядков, то есть в сто тысяч раз! Заряды протона и
электрона противоположны по знаку и равны в абсолютном выражении, а вот масса протона
превосходит массу электрона в 1836 раз. В электрически нейтральном атоме число протонов
соответствует числу электронов, но протоны собраны в исчезающе малом объеме (а ведь там
еще есть нейтроны, превосходящие электроны по массе примерно на ту же самую величину),
в то время как электроны распределены по всему атому. Таким образом, положительный
заряд и почти вся масса предельно сконцентрированы, а отрицательный заряд распылен,
«размазан» по всему пространству крохотной системы.
Разумеется, планетарная модель атома, предложенная Резерфордом в начале XX века,
не осталась неизменной до сегодняшнего дня. Первые серьезные поправки в нее внесли
Библиотека Маглика www.maglik.ru
датский физик Нильс Бор (1885–1962) и швейцарский физик Вольфганг Паули (1900–1958).
С течением времени атом все меньше и меньше напоминал Солнечную систему. Во второй
половине прошлого века выяснилось, что нуклоны атомного ядра (современная физика
считает, что протон и нейтрон — это два зарядовых состояния одной и той же частицы —
нук лона) вовсе не исходные кирпичи мироздания, а построены в свою очередь из особых
субъядерных частиц — кварков. Этот термин при д у ма л Мюррей Гелл-Манн (р. 1929),
теоретик из Калифорнийского технологического института, позаимствовавший звонкое
словечко у Джеймса Джойса, автора заумной вещи «Поминки по Финнегану». В 1969 году за
исследование кварков Гелл-Манн был удостоен Нобелевской премии.
Хотя сегодня нам прекрасно известно, что реальный электрон совсем не похож на
планету (если его и можно с чем-то сравнить, то скорее с неким размытым облаком,
обладающим сложными свойствами), это ничуть не умаляет ценности предложенной
Резерфордом модели. Не подлежит сомнению, что сам английский ученый в полной мере
отдавал себе отчет в приблизительности собственной аналогии, хотя не имел понятия ни о
принципе неопределенности Гейзенберга, ни тем более о кварках Гелл-Манна.
Продуктивное мышление непременно начинается с живого чувственного образа. Так
уж устроен наш ум: сталкиваясь с непривычным, мы стремимся облечь его в одежды
привычного, придать наглядность, и малопомалу непривычное теряет свою
непредставимость. Сначала является образ, а уже потом приходят слова. Более того, еще до
появлени я образа брезж ит некое см у тное предчувствие, своего рода эстетическое
переживание, ощущение скрытой гармонии. Известный математик Дьёрдь Пойа (1887–1985),
который подобно Адамару или Эйнштейну не мыслил словами, рассказал в книге
«Математика и правдоподобные рассуждения», как в течение 20 лет он ломал голову над
одной теоремой. Пойа разбивает эти годы на два периода — созерцательный и активный. В
первый период он ничего не делал, а «только любовался теоремой и время от времени
вспоминал ее в несколько забавной формулировке». Наконец идея доказательства созрела, но
Пойа еще долго не мог отлить ее в сколько-нибудь удобоваримую окончательную форму.
«…Меня преследовало слово „пересадка“. И действительно, это слово описывало
решающую идею доказательства настолько точно, насколько возможно одним словом
описать сложную вещь».
Что Пойа имел в виду? Что такое эта загадочная «пересадка»? Конечно, это не более
чем метафора, словесное воплощение образа, выплывшего из сумерек бессознательного.
Ученый долго любовался теоремой, крутил и вертел ее так и сяк, разглядывая со всех сторон.
Идея пересадки была сугубо интуитивной, насквозь эстетической реакцией на ситуацию.
Раньше слов и даже раньше осознанных образов рождается эстетическое чувство, и когда
гармонический ряд построен, задача уже наполовину решена. Итак, сначала — эстетическое
переживание, пока еще аморфное, затем образы и в последнюю очередь — слова.
Психологов всегда занимал вопрос, как человек находит решение трудной задачи, в
какой момент он сворачивает с дороги банальных рассуждений и ступает на тропу, ведущую
прямиком к цели, на каком этапе на него снисходит озарение, инсайт, агапереживание — эта
волшебная отмычка, помогающая вскрыть проблемную ситуацию. В книге, которая так и
называется — «„Ага!“ И его секреты», Е. В. Сапарина рассказывает о психологическом
эксперименте, проведенном в Краковском университете. Студентов разных факультетов
собрали вместе в большой аудитории, затем на кафедру поднялся преподаватель и сказал:

«В жизни мы часто встречаемся со многими явлениями, причин которых не знаем и


не задумываемся над этим. Поэтому нередко мы не можем объяснить даже простых явлений.
Сейчас я вам укажу на такое явление, а вы должны будете объяснить его. Решая задачу, вы
должны записывать все варианты решений, независимо от того, правильны они или нет.
Приготовьте, пожалуйста, ручки или карандаши. Нужно объяснить следующий факт.
Каждый из вас, отправляя письмо, наверное, замечал, что почтовая марка, будучи
смоченной, свертывается. Нужно ответить на два вопроса: 1) В какую сторону свертывается
Библиотека Маглика www.maglik.ru
марка? 2) Почему она свертывается? Писать начинайте сейчас же. Переговариваться и
советоваться не разрешается».

Только очень немногие студенты смогли ответить на эти вопросы сразу. Некоторые
даже не сумели внятно объяснить, в какую сторону сворачивается марка — картинкой
внутрь или картинкой наружу, что, впрочем, можно списать на отсутствие
наблюдательности. Внимание к мелочам — довольно редкий дар, которого люди в
большинстве своем лишены, хотя именно это часто позволяет кратчайшим путем прийти к
правильному умозаключению. Помните, как великий сыщик Шерлок Холмс с удовольствием
сажал в калошу простодушного доктора Ватсона? Наделенный завидной
наблюдательностью, он на каждом шагу демонстрирует незадачливому эскулапу
собственное превосходство. «Дорогой Ватсон, — говорит он, — вы каждый божий день
поднимаетесь по парадной лестнице, которая ведет в эту комнату. Как вы думаете, сколько
там ступенек?» Несчастный Ватсон потеет, морщит лоб, беспомощно шевелит губами и
наконец называет какую-то цифру. Холмс скорбно качает головой: «Увы, Ватсон, вы не
угадали. Их там сорок одна ровным счетом. Большинство людей никогда не обращают
внимания на подобные мелочи».

Но вернемся к студентам Краковского университета. Те из них, которые сообразили,


в какую сторону сворачивается марка, как правило, не могли убедительно объяснить
механику этого процесса. Вот одно из объяснений: «Весь этот процесс свертывания
вызывается, наверное, смоченной бумагой; ведь если несмоченная бумага не свертывается, а
смоченная свертывается, — это значит, что это вызывается смачиванием. Влага вызывает
свертывание».
Другой студент вспоминает про к лей: «Бумага очень тонка и может свертываться,
свертывается же она под влиянием клея. Одна бумага, без клея, не свертывается. Клей
обладает свойством свертывать бумагу».
Третье объяснение: «Смачивание марки слюной вызывает химическую реакцию, так
как в слюне содержится фермент птиалин, действующий на клей. Только я не знаю, на
основании какого закона это вызывает свертывание. Это, конечно, нехорошо, но я по химии
всегда была очень слабая».
Объяснение четвертого студента: «Трудно сказать, почему марка свертывается.
Несомненно, тут действует какая-то закономерность, ведь каж дое явление подчиняется
какой-то закономерности. И это явление, несомненно, как-то связано с физикой. Но какой
закон действует здесь?»
Объяснение пятого студента: «Вода растягивает марку, так как она не удерживается
на всей поверхности и, стекая по краям, отягощает их и тянет вниз. Средняя же часть марки,
с которой стекла вода, не нагружена и поэтому поднимается вверх — марка свертывается».
И наконец правильный ответ: «Смоченный клей разбухает, и слой клея становится
больше слоя бумаги. Своим расширением он заставляет свернуться всю марку».
Е. В. Сапарина весьма обстоятельно рассматривает ход рассуждений испытуемого,
давшего правильный ответ. Она последовательно разбирает все его мысленные пробы, а их
только у него одного было шесть, но лишь шестая (!) оказалась истинной. Не станем
останавливаться на всей цепочке, а приведем только зак лючительное звено: «Мы смачиваем
его водой, он растворяется… Ага, его становится больше, он набухает; я вспомнил, что я
говорил о набухании. К лей состоит из кусочков, то есть я хотел сказать — из частиц; они
расширяются, как бы расталкивая друг друга. И это выгибает марку, так как теперь клея
стало больше, весь этот слой расширился, а бумага осталась без изменения, следовательно, в
ее направлении происходит свертывание рисунком внутрь. Так, это, несомненно, так. Это
бумага ввела меня в заблуждение».
Все шесть попыток человека, давшего верное объяснение, шесть его мысленных проб
вырастают друг из друга, и каждая поворачивает проблему неожиданной стороной. Хотя
Библиотека Маглика www.maglik.ru
финальное «ага-решение» (пресловутый инсайт) выглядит вроде бы внезапно снизошедшим
озарением, на самом деле оно подготовлено усердным пошаговым анализом, всесторонним
обсасыванием ситуации. Внезапность достигается переменой направления анализа, а не
означает, что решение готовеньким свалилось с небес.
Случай, как известно, вознаграждает тех, кто этого заслуживает. Скажем, Дмитрию
Ивановичу Менделееву (1834–1907) его знаменитая таблица явилась во сне, но это был
всего-навсего заключительный аккорд, венец трудов, как сказал поэт. На вопрос репортера
петербургской газеты, как он пришел к своей периодической системе элементов, Дмитрий
Иванович возмущенно ответил: «Как я сделал открытие? Да я тридцать лет над этим работал,
а вы спрашиваете, как…»

Отрицательные рыбы
Помните, как в опытах Я. А. Пономарёва по распутыванию головоломок
своевременная подсказка в форме промежуточного задания помогала найти правильное
решение? Иногда в роли такой подсказки может выступить ассоциация по сходству.
Например, немецкий химик-органик Фридрих Август Кекуле (1829–1896) пришел к
циклической формуле бензола, увидев во сне змею, кусающую себя за хвост. Правда, по
другой версии он следил за обезьянами, которые резвились в к летке, образовав живое
кольцо, но в данном случае это не имеет принципиального значения. А великий английский
физик Поль Дирак (1902–1984), нобелевский лауреат и один из создателей квантовой
механики, вспомнив задачу, которую он с блеском решил в школьные годы на
математическом конкурсе, предсказал существование позитрона — античастицы электрона,
несущей положительный заряд.
Задача выглядела следующим образом. Трое рыбаков, ловивших ночью рыбу, были
застигнуты внезапной бурей и решили остаться на острове, чтобы дождаться утра. Когда
буря угомонилась, один из рыбаков решил покинуть остров, забрав треть улова. Будить
товарищей он не стал и принялся за дело. Однако разделить улов на три части без остатка
ему не удалось — одна рыба оказалась лишней. Тогда он выбросил эту рыбину обратно в
море, взял свою долю и отчалил на берег. Затем проснулся второй рыбак и, ничего не
подозревая, снова принялся делить улов. У него тоже осталась лишняя рыба, от которой он
точно так же избавился. Третий рыбак, проснувшийся позже всех, действовал аналогично.
Участники конкурса должны были подсчитать наименьшее число рыб, допускающих
подобную операцию. У Дирака вышло, что рыбаки выловили минус две рыбы. Это был
сугубо формальный ответ, но абсолютно правильный по существу. Размышляя над
повадками первой античастицы, Дирак весьма кстати вспомнил своих отрицательных рыб.
Разумеется, такое проникновение в сердцевину вещей далеко не каждому по плечу.
Это высший пилотаж, особая музыкальность в области мысли, как сказал в свое время
великий Нильс Бор. Поэтому Поль Дирак — нобелевский лауреат.
Но и в более простых случаях приходится основательно попотеть, чтобы отыскать
неожиданную комбинацию, ибо власть стереотипов всегда чрезвычайно сильна.
Нешаблонное мышление — тяжелый труд, потому что услужливая память все время норовит
оказать нам медвежью услугу, вытаскивая на каждом шагу готовые решения из своих к
ладовок. Помните фокус с колумбовым яйцом?
Однажды завистливые друзья сказали Колумбу, чтобы он не слишком задирал нос,
поскольку открытие Америки — плевое дело. По большому счету, тут и открывать нечего.
Дескать, плыви себе все время на запад и рано или поздно уткнешься в восточное побережье
материка. Колумб не стал попусту препираться, а вынул из кармана обыкновенное куриное
яйцо и попросил приятелей поставить его на попа. Друзья повертели игрушку так и сяк и
заявили, что это невозможно. Тогда Колумб отбил у яйца кончик и без труда установил его
вертикально. Друзья зага лдели, что разбивать яйцо нельзя, в условиях задачи ничего об этом
не сказано. Колумб резонно возразил, что и обратного утверждения в условиях тоже не
Библиотека Маглика www.maglik.ru
содержалось. «Двумя годами ранее, — сказал он, — вы точно так же убеждали меня, что
плыть все время на запад решительно невозможно». Это замечательная иллюстрация к
положению о трех этапах познавательной деятельности. Как известно, любая истина
проходит в своем развитии три необходимые фазы: «этого не может быть», «в этом что-то
есть» и «кто же этого не знает». Когда задача решена, ответ кажется до смешного
элементарным.
Однако нередко бывает так, что решение упорно не дается в руки, а фаворский свет
озарения не торопится снисходить с горних высей. Тогда ничего не остается, как прибегнуть
к методичному перебору вариантов, однообразному отделению зерен от плевел. Но и
перебор перебору — рознь. Даже в насквозь механический и рутинный процесс при
известной фантазии всегда можно внести элемент фердипюкса. Весьма поучительный
пример такого рода привел немецкий химик Вильгельм Оствальд (1853–1932) в одном из
своих сочинений по истории науки.
Вот небольшая цитата из книги С. М. Иванова «Формула открытия».

«Исследуя водоросли, ботаник Пфеффер заметил, что мужские цветки растений


выделяют споры, которые умеют двигаться в воде и безошибочно находят женские цветки.
Он задался вопросом, не направляется ли движение спор каким-нибудь веществом,
выделяемым женскими цветами. Пфеффер растер некоторое количество этих цветов,
насыпал порошок в стек лянную трубку и убедился, что споры так же охотно и точно
проникают и в трубку».

Но каким образом это вещество выделить? Непосредственный химический анализ —


затея безнадежная: цветы содержат десятки и сотни различных соединений, на определение
которых уйдут годы. Тогда, быть может, взять вещества известного химического состава и
попытаться выяснить, какое из них обладает притягательной силой для спор? Тоже никуда
не годится, ибо веществ на свете тысячи и возиться с ними можно всю жизнь. Но для чего
перебирать по соломинке? Пфеффер находит куда более экономное решение. Он берет все
препараты, стоящие на верхней полке, готовит из них смесь и смотрит, как поведут себя
споры. Никакого эффекта. Тогда в дело идут химикаты со второй, третьей, четвертой и пятой
полок. Снова безрезультатно. И вдруг — о чудо! Смесь, приготовленная из препаратов,
стоящих на шестой полке, немедленно дает ожидаемую реакцию. Споры со всех ног
устремляются в трубку. Ну а дальше — уже дело техники.
Предположим, на полке было 100 препаратов. Пфеффер делит эту сотню пополам и
повторяет опыт. В правой половине искомого вещества не оказывается, значит, оно
находится в левой. Он снова делит левую половину надвое, потом еще и еще, раз за разом
сужая круги, как ястреб над перепелом. Вот так постепенно, методом последовательных
приближений ученый безошибочно отыскивает одно-единственное соединение среди
необозримого моря химикатов. Перелопачивать стог сена снизу доверху не понадобилось. «В
этом методе разгадка всех открытий», — заключил Оствальд.

Спору нет, творчества в этих однообразных манипуляциях негусто, но как они


отличаются от тупого и обстоятельного перебора всех возможных вариантов! Пфеффер
работал не как бог на душу положит, а следуя определенному алгоритму, потому и добился
успеха. Такой подход известен давно и называется дихотомией.
Однако пошаговый логический анализ сплошь и рядом бьет мимо цели. Бывают
задачи такого уровня сложности, где прямолинейное мышление откровенно пробуксовывает.
Английский психолог Эдвард де Боно (р. 1933) привел характерный пример подобного рода,
с тех пор исправно кочующий из учебника в учебник.
Давным-давно, когда за долги человека могли запросто упрятать в тюрьму, жил-был в
Лондоне один купец. Он занял у ростовщика крупную сумму под солидный процент. В
назначенное время купец не смог расплатиться, и тогда ростовщик, мерзкий и уродливый
Библиотека Маглика www.maglik.ru
старикашка, сказал, что готов простить долг, если купец отдаст за него свою красавицу дочь.
Отец с дочерью пришли в ужас. Хорошо, примирительно сказал ростовщик, я не
зверь какой-нибудь, у меня тоже есть дети и я уважаю отцовские чувства. Давайте доверимся
судьбе. Пускай все дело решит жребий. Мы положим в пустой кошелек два камешка —
черный и белый, а девушка вытащит один из них. Если ей достанется черный, она идет
замуж, если же белый — остается с отцом. В обоих случаях долг считается погашенным, но
если она откажется тянуть жребий, то отца бросят в долговую тюрьму, а девушка пойдет по
миру.
Отец с дочерью были вынуждены принять кабальные условия. Ростовщик склонился
над садовой дорожкой, чтобы подобрать камешки (разговор происходил в саду купца), и тут
девушка заметила, что он положил в кошелек два черных камня.
Казалось бы, ситуация совершенно безвыходная. Прямолинейно мыслящие люди едва
ли сумеют найти толковое решение. Если девушка отказывается тянуть жребий, ее отца
посадят в тюрьму. Если она обвинит ростовщика в мошенничестве, заявив, что в кошельке
лежат два черных камня, дело кончится столь же печально. Ростовщик хочет играть
наверняка и ни в коем случае не допустит проверки. Третий путь тоже заводит в тупик: если
девушка решается тянуть жребий, она спасает отца, но жертвует собой. Получается, что куда
ни кинь, всюду клин. Все три варианта один хуже другого и никуда не годятся. Задача
представляется совершенно неразрешимой.
А вот девушка мыслила нестандартно, в обход, и без труда нашла решение. Она
сунула в кошелек рук у, вытащила камень и как бы нечаянно уронила его на садовую
дорожку, где он моментально затерялся среди своих братьев.
— Ах, какая досада! — воскликнула она. — Я даже не успела заметить, какого он
цвета. Ну ничего, это дело поправимое. Мы сейчас посмотрим, какой камешек остался в
кошельке, и тогда нам сразу станет ясно, какого цвета был тот камень, который я вытащила.
Ростовщик, конечно же, в мошенничестве не сознался, долг был погашен, а девушка
осталась с отцом. Хитроумный старик сам себя загнал в угол: если бы он играл честно, то с
равной вероятностью мог выиграть или проиграть (как, впрочем, и девушка), но, совершив
подлог, лишился последнего шанса. А вот сообразительная девушка не рисковала ничем и
действовала наверняка. Но сначала нужно было понять, что «в лоб» задача не решается.
Прямолинейная логика упорно цепляется за камень, который надо вытащить, в то время как
человек, мыслящий в обход, сосредоточит все внимание на камешке, оставшемся в
кошельке. Прямой путь далеко не всегда самый короткий, и недаром в народе говорят, что
кривой дорожкой ближе. Замечательный пример подлинно творческого подхода!
Ничуть не менее показательна история о Карле Фридрихе Гауссе (1777–1855),
будущем великом немецком математике. В 6 лет он блистательно решил непростую
арифметическую задачу.
Макс Вертгеймер, автор книги «Продуктивное мышление», рассказывает об этом так:

«Учитель предложил контрольное задание по арифметике и объявил классу: „Кто из


вас первым найдет сумму 1 + 2 + 3 + 4 + 5 + 6 + + 7 + 8 + 9 + 10?“ Очень скоро, в то время
как остальные все еще были заняты вычислениями, юный Гаусс поднял руку. „Liggetse“, —
сказал он, что означало: „Вот!“
— Каким образом, черт побери, тебе это так быстро удалось?! — воск ликнул
пораженный учитель.
Юный Гаусс ответил — конечно, мы не знаем точно, что он ответил, но на основании
экспериментального опыта я считаю, что он ответил приблизительно так:
— Если бы я искал сумму, складывая 1 и 2, затем прибавляя к сумме 3, затем к
новому результату — 4 и т. д., то это заняло бы очень много времени; и, пытаясь сделать это
быстро, я, пожалуй, наделал бы ошибок. Но посмотрите, 1 и 10 в сумме дают 11, 2 и 9 снова
в сумме составляют 11. И так далее! Существует пять таких пар; 5, умноженное на 11, даст
55.
Библиотека Маглика www.maglik.ru
Мальчик понял суть важной теоремы: Sn = (n + 1) ? n/2».

Известный математик Дьёрдь Пойа излагает эту легенду несколько иначе, что не
меняет сути дела. Пойа пишет, что учитель предложил классу последовательно сложить
числа от 1 до 20 и что маленький Гаусс мысленно увидел фигуру в форме пяти простых
диаграмм — пяти вертикальных рядов. Сопоставив пары чисел, одинаково удаленных от
конца (20 и 1, 19 и 2, 18 и 3 и т. д.), и подсчитав число пар, он получил ответ: 10 ? 21 = 210.
Принцип — тот же самый, что и у Вертгеймера: каким бы решением мы ни воспользовались,
в его основе будет лежать метод перегруппировки, или реорганизации, рядов чисел.

Нередко толчком к решению проблемы может послужить совершенно не


относящийся к делу факт. Все знают легенду о яблоке, упавшем на гениальную голову
англичанина Исаака Ньютона (1643–1727). Заурядный гражданин не получил бы из этой
неприятной ситуации ничего, кроме шишки, а вот сэр Исаак сформулировал закон
всемирного тяготения.
Англичанин Джеймс Уатт (1736–1819) пришел к идее паровой машины, когда
прогуливался возле прачечной, из окон которой валили клубы пара. «Я миновал старый дом
с прачечной. В это время мысли мои были заняты машиной, и уже дошел я до хижины
пастуха, когда мне пришло в голову, что пар, буд у чи у пру гим телом, мог бы рин у ться в
пустое пространство и при сообщении между цилиндром и резервуаром хлынул бы в
резервуар и сгустился без охлаждения цилиндра». По другой версии, он задумчиво
разглядывал кипящий чайник. В конце концов, какая разница? Миллионы людей гуляют
мимо прачечных и ставят на плиту чайник, не задумываясь о высоких материях. Об этом
когда-то очень хорошо и с юмором написал Евг. Сазонов на 16-й полосе «Литературки»:

Когда на лбу собрав морщины,


На чайник поглядел Уатт,
Прообраз паровой машины
Он в нем увидел, говорят.
Я много лет гляжу на чайник,
Поэт, прозаик, эрудит,
Но никаких чрезвычайных
Во мне он мыслей не родит.
А неевклидова геометрия Лобачевского, которая почти целиком выросла из его
преподавательской деятельности?
В начале XIX века русское правительство решило, что все чиновники в обязательном
порядке должны иметь среднее образование. Тем, у кого не было аттестата, предложили
пройти специа льные к урсы. Николай Иванович Лобачевский (1792–1856) преподавал на
этих к у рсах геометрию, разу меется, обычн у ю школьную геометрию Евклида. Убеленные
сединами престарелые чиновники никак не могли понять знаменитый пятый постулат —
аксиому о непересекаемости параллельных. Лобачевский долго бился над тем, чтобы
втолковать старцам столь очевидную вещь, пока не убедился в полной невозможности
исчерпывающего объяснения. Его попросту не существует. Напомним читателю, что
аксиома Евклида гласит: в плоскости через точку, не лежащую на данной прямой, можно
провести одну, и только одну, прямую, параллельную данной, то есть ее не пересекающую.
Не найдя внятного объяснения этого тезиса, Лобачевский понял, что можно построить
принципиально иную геометрию, где непересекающихся параллельных будет сколько
угодно. Аналогичная аксиома в геометрии Лобачевского звучит следующим образом: в
плоскости через точку, не лежащую на данной прямой, можно провести более одной прямой,
не пересекающей данной.
Когда ита льянец Гульельмо Маркони (1874–1937), открывший радиосвязь,
значительно увеличил мощность своей аппаратуры, он стал подумывать о передаче сигнала
Библиотека Маглика www.maglik.ru
через Атлантику. Но специалисты подняли его на смех. Подобно лучам света, радиоволны
всегда движутся по прямой, говорили они, и ни в коем случае не смогут обогнуть Землю (на
таком расстоянии кривизна земной поверхности уже весьма ощутима). Они просто-напросто
уйдут в мировое пространство. Но Маркони был на редкость упрям и не доверял знатокам,
поэтому пренебрег их компетентным мнением и, как ни странно, установил радиосвязь через
океан. Дело в том, что ни он, ни специалисты не подозревали о существовании ионосферы,
которая отражает радиосигнал. Если бы Маркони не был столь упорен, он никогда не
добился бы успеха.
Разумеется, сказанное не означает, что нужно игнорировать мнение специалистов или
закрывать глаза на очевидные факты. Просто следует иметь в виду, что фактов может
оказаться недостаточно, а их истолкование будет не вполне корректным. Точное и
безапелляционное знание — коварная штука.
Когда учитель Макса Планка (1858–1947) узнал о его намерении посвятить себя
теоретической физике, он сказал: «Молодой человек, зачем вы хотите испортить себе жизнь?
Ведь теоретическая физика в основном завершена, остается рассмотреть лишь отдельные
частные случаи».
Но Планк не послушался старого учителя, знающего все на свете. Очень скоро он
предложил гипотезу квантов и вывел свою знаменитую постоянную, положив тем самым
начало новой, неклассической физике. Последствия революционных открытий на рубеже
веков физики расхлебывают до сих пор.
Помните камешек, оставшийся в кошельке? Британский врач Эдуард Дженнер (1749–
1823), открывший вакцинопрофилактику, сумел добиться успеха, когда перестал искать
ответ на вопрос, почему люди заражаются натуральной оспой. Его заинтересовала другая
сторона проблемы: почему доярки и молочницы практически никогда оспой не болеют? В
результате было установлено, что безвредная для людей коровья оспа прекрасно защищает
от оспы натуральной — смертельно опасной инфекции. Так переориентация с предмета на
предмет помогла открыть оспопрививание, а если говорить шире — сформулировать
базовый принцип вакцинации вообще.

Но что мы все об ученых да об ученых? Можно подумать, что нетривиально мыслить


умеют только деятели науки. Позволим себе еще одну цитату из «Формулы открытия» С. М.
Иванова.

«Дело было в Будапештском университете. Студенты юридического факультета


сдавали зачет по уголовному праву. Разбиралась статья закона, гласившая: „Повреждение
или уничтожение собственности другого лица с целью мести является преступлением и
подлежит наказанию“.
— Предположим, вы судья, — сказал экзаменатор студенту, — вы должны вынести
решение по следующему делу. Некто обвиняется в том, что он сознательно, из мести,
закинул чей-то перстень в реку.
— Я признал бы его виновным, — сказал первый студент.
— Но перстень не был поврежден или уничтожен, — возразил экзаменатор. —
Позвали водолаза, тот достал перстень: он был в точности таким же, как и прежде.
Первый студент задумался, а второй сказал:
— Я бы оправдал обвиняемого. Ведь перстень остался невредимым.
— Что же, всякий может мстить кому угодно, швыряя его вещи в реку, лишь бы они
не испортились? И суд будет признавать это нормальным?
Шесть или семь опрошенных не смогли разрешить этой каверзной задачи. Наконец
один студент нашелся:
— Действительно, перстень, как физический объект, остался невредимым, попав в
реку. Но он еще объект стоимости. Его можно заложить или продать. Находясь на дне реки,
он потерял свою стоимость и вновь обрел ее, когда его извлек ли из воды. Извлек его
Библиотека Маглика www.maglik.ru
водолаз, и его труд подлежит оплате. Размеры этой оплаты, очевидно, равноценны
уничтожению или повреждению имущества, о котором речь идет в статье закона. Кто
закидывает перстень в реку, вводит обладателя перстня в расход и тем самым наносит ему
ущерб.
Экзаменатор признал ответ правильным».
Итак, мы видим, что задача решается только в том случае, если взглянуть на перстень
с новой точки зрения — не как на физический объект, а как на объект стоимости.
Нередко приходится слышать, что интеллектуальные достижения высшего порядка
возможны только в науке или искусстве, а практическое мышление, скажем, политического
деятеля или главнокомандующего на поле боя в подметки не годится изощренным
теоретическим построениям высоколобых физиков и математиков. Например, Кант в свое
время утверждал, что подлинный гений может состояться только в искусстве, а Гегель,
напротив, отдавал пальму первенства философии. По его мнению, только в разреженном
воздухе высоких абстракций человеческий ум реализует себя в полной мере.
Среди психологов тоже долго не было единодушия в этом вопросе, хотя не очень
понятно, почему ум Наполеона или Суворова должен быть элементарнее, чем ум
Ломоносова или Лавуазье.
Одним из первых на это болезненное несоответствие обратил внимание выдающийся
отечественный психолог Б. М. Теплов. В своей блестящей работе «Ум полководца» он
подробно разбирает проблему так называемого практического интеллекта. До сих пор,
пишет он, психологию в основном занимали вопросы абстрактного мышления, за
единственный образец принималась работа ученых, философов и вообще теоретиков. Между
тем в жизни мыслят не только теоретики, и любая война — это прежде всего война
интеллектов.
Теплов убедительно показывает, что ум полководца — одно из самых сложных
проявлений человеческого ума, потому что ответственные решения должны приниматься в
условиях жесткого дефицита времени. Понятно, что роль интуиции возрастает в таких
случаях колоссально. И, если посмотреть на вещи непредвзято, умственная работа ученого
сплошь и рядом проще, размереннее и спокойнее (но не обязательно легче), чем
деятельность политика или полководца.
Информация, имеющаяся в распоряжении главнокомандующего, не только неполна и
малодостоверна, но и вдобавок чрезвычайно изменчива. Сведения, полученные вчера,
стремительно устаревают, и полководец вынужден на ходу перекраивать свои планы в
зависимости от ежечасно меняющейся обстановки. Знаменитый немецкий военный теоретик
и генерал-майор прусской армии Карл фон Клаузевиц (1780–1831) не уставал подчеркивать
этот важный момент: «Война — область недостоверного; три четверти того, на чем строится
действие на войне, лежит в тумане неизвестности». Или другое его высказывание, еще более
решительное, почти афоризм: «Военная деятельность представляет собой совокупность
действий, происходящих в области тьмы или, по меньшей мере, сумерек».
Кроме того, ум полководца должен быть подкреплен такими качествами, как
упорство в достижении цели, решительность, энергия и внимание к мелочам, ибо самый
гениальный план можно безнадежно испортить никуда не годным исполнением. Наконец,
командующий вынужден принимать решения не только в условиях жесткого дефицита
времени, но и в обстановке крайней опасности, под огнем противника. Клаузевиц утверждал:
«Стихия, в которой протекает военная деятельность, — это опасность». Для этого нужна
немалая выдержка и редкое хладнокровие.
Наполеон Бонапарт писал об одном из своих маршалов: «Ней имел умственные
озарения только среди ядер, в громе сражения; там его глазомер, его хладнокровие и энергия
были несравненны, но он не умел так же хорошо приготовлять свои операции в тиши
кабинета, изучая карту». Еще более характерен в этом отношении был другой
наполеоновский маршал — Массена, которому Бонапарт да л так ую характеристику: «Он
плохо продумывает распоряжения. Разговор его был мало содержателен, но с первым
Библиотека Маглика www.maglik.ru
пушечным выстрелом, среди пуль и опасностей, его мысль приобретала силу и ясность».
Сам Наполеон заслуженно снискал себе славу гениального стратега. В первой
половине XIX века ему просто не было равных. Русский военный историк генерал Михаил
Иванович Драгомиров писал о Бонапарте: «У него была чисто демоническая способность
заглянуть в душу противника, разгадать его духовный склад и намерения». Речь здесь идет о
вдохновении особого рода, о поразительной, поистине дьявольской интуиции. Этим
совершенно необходимым для всякого полководца качеством Бонапарт был наделен в
полной мере. Сам он часто любил повторять: «Вдохновение — это быстро сделанный
расчет». Разумеется, он имел в виду интуицию.
Интуиция — загадочная штука. Мыслительный процесс здесь свернут, неочевиден, а
переработка информации происходит на подсознательном уровне. Промежуточные звенья
этого акта не осознаются, и наверх всплывает готовое решение в виде озарения. С
подобными вещами приходилось сталкиваться практически любому мало-мальски опытному
шахматисту. Бывает так, что позиция на доске не поддается до конца расчету (или на это
просто нет времени), и тогда игрок действует по наитию. При беглом взгляде на
расположение фигур возникает ничем не мотивированная уверенность, что нужно сделать
вполне определенный ход, который обязательно приведет к выигрышу. И хотя анализа
ситуации не было, принятое решение, как правило, оказывается безошибочным.

Военная история пестрит примерами богатейшего творческого воображения,


счастливых находок и неочевидных изысканных комбинаций. Можно вспомнить фиванского
полководца Эпаминонда (418–362 до н. э.) при Левктрах и Мантинее, который впервые
открыл великий тактический принцип неравномерного распределения войск по фронту в
целях сосредоточения сил на направлении главного удара. Этот прием потом использовали
многие — от гениального Юлия Цезаря в битве при Фарсале (где он разгромил Гнея Помпея,
своего основного соперника в борьбе за власть, расположив позади своих боевых порядков
шесть когорт отборных легионеров) до прусского короля из династии Гогенцоллернов
Фридриха II с его знаменитой косой атакой. (Да и в наши дни этот принцип продолжает
определять исход едва ли не всех решающих сражений.) Ганнибал при Каннах в ходе 2-й
Пунической войны, имея в два раза меньше войск, окружил и почти полностью истребил
римскую армию, а у Тразименского озера организовал засаду всеми своими силами с тем же
результатом. Наполеон при Ваграме прорвал фронт противника массированным ударом
больших колонн при поддержке невиданного для того времени количества орудий, а Кутузов
после оставления Москвы придумал и с блеском осуществил изумительный по красоте
фланговый маневр.
Одним словом, тонких и оригинальных находок в военном деле пруд пруди, но самое
трудное на войне — это равновесие между замыслом (сколь угодно гениальным) и
безукоризненностью его исполнения. Если ученый может позволить себе роскошь получить
интересный, но небезупречный результат, который будет сам по себе и глубок, и
нетривиален, то полководец не имеет на это права. Он обязан не только как следует
продумать план в целом, но и позаботиться о максимально экономных путях его решения, не
забывая при этом о мелочах. Даже самая замечательная идея не стоит выеденного яйца, если
не обеспечивает успеха предприятия в целом, ибо только «бесшумная гармония во всем ходе
дела» (К лаузевиц) может привести к победе. Подлинный военный гений — это всегда
одновременно и гений целого, и гений деталей. Этим строгим критериям в полной мере
отвечал талант Наполеона Бонапарта.
Его военная карьера началась 17 декабря 1793 года, когда молодой капрал предложил
дерзкий план взятия укреплений Тулона, считавшихся почти неприступными. Отчаянный
штурм увенчался полным успехом, и Наполеон Бонапарт постановлением от 14 января 1794
года получил чин бригадного генерала. Его прозорливость не оставляла желать лучшего.
После падения Тулона в руки французского командования попали протоколы военного
совета англичан, на котором обсуждалось, как удержать крепость. Когда их сравнили с
Библиотека Маглика www.maglik.ru
планом штурма, предложенным Бонапартом, то выяснилось, что «маленький капрал» с
самого начала предвидел все действия неприятеля и работал на опережение. Стоит ли после
этого удивляться, что его успехи оценили столь высоко? Наполеону было тогда 24 года.
Ничуть не меньшего внимания заслуживает и тот факт, что Наполеон не ограничился
разработкой подробного плана взятия крепости. Уже тогда он умел сочетать далеко идущие
стратегические замыслы с тщательной проработкой бесчисленного количества
организационных мелочей. Дни напролет он проводил на батареях, добывал орудия и
снаряды, отыскивал артиллерийских офицеров, вникал в тонкости инженерных работ —
словом, не упускал ни одной детали.
Еще в большей мере эта исключительная дотошность Наполеона проявилась при
подготовке к египетскому походу. Вот что написал об этом замечательный отечественный
историк Евгений Викторович Тарле:

«Тут еще больше, чем в начале Итальянской кампании, обнаружилась способность


Наполеона, затевая самые грандиозные и труднейшие предприятия, зорко следить за всеми
мелочами и при этом нисколько в них не путаться и не теряться — одновременно видеть и
деревья и лес, и чуть ли не каждый сук на каждом дереве».
Решительности будущему полководцу номер один тоже было не занимать. Когда в
1792 году Людовик XVI, перепуганный грозной демонстрацией, направлявшейся к дворцу
Тюильри, пок лонился из окна возбужденной толпе, Наполеон сказал с презрением: «Какой
трус! Как можно было впустить этих каналий? Надо было смести пушками 500–600
человек, — остальные разбежались бы!»

Где же все-таки прячется таинственный фактор «икс», позволяющий нам


выкарабкиваться из проблемных ситуаций? Что могут сказать ученые относительно особых
структур головного мозга, отвечающих за творческие способности человека? На всякий слу
чай сразу же оговоримся: мозг всегда функционирует как единое целое, а потому стремление
жестко привязать творческие потенции нашего разума к определенным отделам нервной
системы — задача неблагодарная и малопродуктивная. С другой стороны, удельный вес
мозговых подсистем, обеспечивающих езду в незнаемое, конечно же, неодинаков.
Природа снабдила нас уникальным корковым инструментом — так называемыми
лобными долями, которые выдающийся русский психиатр Сергей Сергеевич Корсаков (1854–
1900) в свое время назвал «направляющей силой ума». Разумеется, лобные доли имеются и у
других млекопитающих, не говоря уже о приматах, но если у шимпанзе лобная область
занимает 14,5 % мозговой территории (у собаки или кошки — не более 2–3 %), то у
современного человека эта величина составляет 24 %. В ходе развития от низших животных
к высшим ни один отдел мозга не увеличился в такой степени, как лобные доли. Это своего
рода мозг над мозгом. Лобные доли организуют нашу сложную и гибкую оперативную
память, обеспечивают глубину и целенаправленность внимания и являются органом
самосознания, критичности и социального интеллекта. Существует даже гипотеза, что
беспримерный эволюционный успех человека современного типа связан в первую очередь со
стремительным развитием лобных долей опережающими темпами.
И в самом деле: мозг неандертальца по объему и весу не уступал мозгу Homo sapiens
(а зачастую даже превосходил его по этим показателям), а вот лобные доли палеоантропа
составляли не более 18 % против 24 % у человека разумного. При изучении эндокранов
(отпечатков борозд и извилин на внутренней поверхности черепной крышки) было
установлено, что головной мозг неандертальцев (они же палеоантропы) находился в
процессе становления. Разрастание теменных и затылочных отделов сочетается у них с
относительно примитивным строением лобных долей, имеющих клювовидную, уплощенную
форму. Покатый, убегающий назад лоб неандертальского человека откровенно «урезал»
префронтальную область, что не могло не отразиться на социальной стабильности
первобытных стад наших ближайших родственников. Во всяком случае, многие антропологи
Библиотека Маглика www.maglik.ru
полагают, что неандертальские коллективы были гораздо более неустойчивы и
«атомизированы», чем аналогичные сообщества Homo sapiens.
Таким образом, с точки зрения современной нейрофизиологии, лобные доли — это
святая святых, средоточие высших психических способностей человека. Мы не сильно
погрешим против истины, если скажем, что эти небольшие луковицеобразные выросты,
лежащие впереди слуховых и двигательных зон коры и занимающие у современного
человека около трети больших полушарий, делают из нас людей в самом буквальном смысле
этого слова.
Читателю наверняка приходилось сталкиваться с субъектами, отмеченными печатью
легкой лобной недостаточности. Таких людей психиатры называют «салонными дебилами»,
а в общежитии держат за элементарных дураков. Они могут иметь великолепную память и
быть достаточно образованными, они практичны и хитры, они даже проявляют недюжинные
способности (например, шахматные или музыкальные), но при этом демонстрируют
блистательную тупость во всем, что касается принятия сколько-нибудь нетривиальных
решений. Такой человек пороха не выдумает и звезд с неба не достанет: все его поведение
строится на заимствовании уже готовых решений, иногда очень изощренном. Сохраняя в
полном объеме наработанные профессиональные навыки, он не сможет справиться с задачей,
требующей новых подходов. То, что принято называть творческой жилкой, растворяется без
остатка. Одним словом, это недалекие люди, напрочь лишенные всякой оригинальности и
без конца повторяющие избитые истины.
Еще более важно то обстоятельство, что лобные доли являются органом социального
мышления. Люди с выраженной лобной патологией склонны реагировать ситуативно. Не
умея построить собственный план, они либо воспроизводят готовые стереотипы, либо
подчиняются сиюминутным импульсивным порывам. В этом смысле весьма показательна
вошедшая едва ли не во все учебники история Финеаса Гейджа, старшего мастера бригады
дорожных строителей, которому в сентябре 1848 года навылет пробило железной
трамбовкой череп. Металлический штырь длиной около 1 метра и весом более 5
килограммов вошел спереди от угла нижней челюсти, частично содрав скальп и разворотив
кости. Между приподнятыми костными отломками выступал мозг. Однако серьезная травма
никак не отразилась на состоянии здоровья Гейджа, если не считать той малости, что он
сделался совершенно другим человеком. До ранения он был мил, тактичен и
предупредителен, но дырка в голове изменила его поведение на 180 градусов. Душка Гейдж
стал невыдержанным, взрывным и откровенно грубым. Бригаду ему уже не доверяли, да он
не особенно к этому и стремился, предпочитая зарабатывать на хлеб демонстрацией
трамбовки и себя любимого. Редкая беспечность в сочетании с откровенной брутальностью
образовала самую настоящую гремучую смесь. При этом скольконибудь выраженной
интеллектуальной недостаточности у бывшего дорожного мастера отмечено не было.
Две мировые войны дали в руки психиатрам бесценный материал в виде десятков
тысяч больных с лобной патологией, а широко практиковавшаяся одно время
префронтальная лоботомия (у тяжелых шизофреников) увеличила этот список. Вердикт был
однозначен: лобная недостаточность не только сказывается на высших психических
функциях человека, но и приводит к дезориентации тормозных процессов в головном мозге,
в результате чего больные становятся практически неуправляемыми. Про таких субъектов
обычно говорят, что у них нет сдерживающих центров. Так что лоб — штука важная, и, по-
видимому, совсем не случайно интеллектуалов в Англии зовут «высоколобыми», а в
Америке — «яйцеголовыми»…
Справедливости ради следует сказать, что в отдельных случаях (например, при
крайне тяжелых психозах, практически не поддающихся лекарственной коррекции)
префронтальная лоботомия может дать неплохие результаты. В. Л. Леви приводит один
такой пример со ссылкой на журнальную публикацию: «Шестнадцатилетняя девочка, смеясь,
задушила старую женщину и х лопа ла в ладоши, пока предпринимались отчаянные попытки
оживить жертву. В больнице она отняла 4000 часов рабочего времени санитарок, порвала 700
Библиотека Маглика www.maglik.ru
халатов, 500 юбок, 100 простыней, 10 матрацев, 2 платья и разбила неисчислимое количество
посуды. После лоботомии она в течение двух лет работает в прачечной. Ее коэффициент
интеллекта повысился с 23 до 56». Однажды Леви наблюдал бывшую «буйную», которую
оперировал симферопольский нейрохирург А. Н. Корнетов. Леви пишет, что это была
разумная добропорядочная женщина, прекрасная работница и любящая мать. Отношение к
лоботомии у большинства специалистов весьма неоднозначное. Нейрофизиологи и генетики
не спешат бить в литавры. Беда в том, что эта простенькая и малотравматичная операция,
бесповоротно разрушающая связи между лобными долями и другими отделами головного
мозга, приводит к появлению на свет совершенно новой личности, прежде не
существовавшей. И сказать заранее, как эта новорожденная личность себя поведет в той или
иной ситуации, можно только с известной долей вероятности. Уравновешенная и
трудолюбивая пациентка доктора Корнетова — скорее редкое исключение, ибо сплошь и
рядом последствия лоботомии оказываются далеко не столь радужными. Спору нет,
тяжелым больным операция приносит некоторое облегчение: хотя бред и галлюцинации
никуда не деваются, они перестают тревожить больных, а уровень агрессии, как правило,
резко снижается. Человек становится спокойным, но одновременно апатичным, туповатым и
совершенно безынициативным. Самокритика отсутствует напрочь. Ему все божья роса. По
сути дела, лоботомия непоправимо калечит психику, обрекая больного на полурастительное
существование.
Кроме того, никто не возьмется гарантировать, что психика больного непременно
изменится в желаемом направлении. А. Р. Лурия на Международном психологическом
конгрессе в Лондоне рассказал о двух своих пациентах, которым повезло куда меньше, чем
Финеасу Гейджу. Женщина с прогрессирующей двусторонней опухолью лобных долей
растеряла все бытовые навыки. До болезни она была совершенно нормальна, а теперь варила
суп из мочалки и мешала дрова в горящей плите метлой. Другой больной, получивший
черепно-мозговую травму с повреждением лобной области, усердно строгал доску, пока не
исстрогал ее до конца, а затем столь же размеренно и неторопливо принялся строгать
верстак.
Вот еще одно наблюдение Лурии. Больная решила написать письмо знаменитому
нейрохирургу Н. Н. Бурденко. «Дорогой профессор, — старательно вывела она, — я хочу
вам сказать, что я хочу вам сказать, что я хочу вам сказать…» Этими словами были
заполнены четыре страницы.
Ясно, что отдельные плюсы лоботомии не перевешивают многочисленных минусов, и
особенно обольщаться по поводу ее перспектив вряд ли уместно. Можно, пожалуй,
вспомнить только единственный в своем роде случай, когда маленькая операция по
рассечению связей между лобными долями и другими отделами головного мозга обернулась
бесспорным благом для общества.
Американский ученый Норберт Винер (1894–1964), отец кибернетики и незаурядный
философ, был по совместительству еще и превосходным беллетристом. В рассказе «Голова»
он излагает занимательную историю, приключившуюся с неуловимым гангстером Макалузо.
Его прозвали Головой за выдающиеся организаторские способности, ибо банда, которой он
руководил, всегда выходила сухой из воды. Будучи отчаянным лихачом, он гонял на
бешеной скорости, не обращая внимания на дорожные знаки, и как-то раз сбил маленький
автомобиль, в котором находились жена и сын нейрохирурга Коула. Жена скончалась на
месте, а сын получил тяжелейшую черепно-мозговую травму, в результате чего сделался
идиотом и был обречен провести всю жизнь в лечебнице для умственно отсталых. И хотя
Голова отстегнул Коулу кругленькую сумму, несчастный отец и муж все равно не находил
себе места. Однажды его подкараулили двое бандитов и привезли к Голове, которому срочно
требовалась медицинская помощь. Гангстер-автолюбитель наконец доигрался: его
автомобиль на этот раз врезался в корову, причем удар был такой силы, что водителя
выбросило через ветровое стекло. Голове раскроило череп. Спасти жизнь пострадавшему
могла только немедленная нейрохирургическая операция.
Библиотека Маглика www.maglik.ru
Осматривая больного, Коул вдруг сообразил, что ему представляется уникальная
возможность раз и навсегда свести счеты со своим личным врагом. Операция была
выполнена блистательно. Очнувшийся после наркоза Голова заявил, что чувствует себя
отлично, и распорядился выдать доктору 100 тысяч. Коул пожертвовал их местной больнице.
Однако переживания не прошли для него даром, и через некоторое время он угодил в
психиатрическую лечебницу с тяжелым душевным расстройством. Но Голове повезло еще
меньше. Очередная попытка ограбления банка, предпринятая Макалузо с приятелями, с
треском провалилась. Те из бандитов, которые остались в живых, были задержаны и
получили максимальные сроки заключения. Больше всего чикагскую полицию поразило то
обстоятельство, что многоопытный Голова, никогда не упускавший из виду ни единой
мелочи, на этот раз не принял самых элементарных мер предосторожности. Налет был
проведен настолько топорно, что бандитов взяли буквально голыми руками.
Месть Коула удалась на славу. Он сделал больному не одну, а две операции, и о
второй, которая заняла несколько секунд, не подозревала ни одна душа. Читатель, наверно,
уже догадался, что это была классическая префронтальная лоботомия. Голова стал беспечен,
как мотылек, а его хваленая предусмотрительность и редкая изобретательность улетучились
без следа.

Резюмируем: если и можно выделить в головном мозгу особые структуры, интимно


связанные с познавательной деятельностью, то кандидатом номер один на это высокое
звание будут, вне всякого сомнения, лобные доли. Науками о мозге накоплен богатый
экспериментальный материал, убедительно свидетельствующий о решающей роли лобной
коры в выработке суждений и построении планов. Дети, перенесшие в раннем возрасте
серьезную травму лобных долей, как правило, теряют способность к обучению и на всю
жизнь остаются умственно отсталыми.
Самая интенсивная умственная деятельность приходится у нас на детские годы, когда
мозг непрерывно просеивает и сопоставляет огромный объем информации, поэтому лобная
травма в раннем детстве почти всегда имеет катастрофические последствия. А вот у «фронта
льных» взрослых дело обстоит несколько иначе: нейропсихологи да леко не всегда
обнаруживают у них сколько-нибудь заметное снижение интеллекта. И это тоже совсем не
удивительно, ибо не так уж много взрослых людей заняты напряженной умственной
работой. Они живут размеренной жизнью, а их профессиональная деятельность протекает в
привычном русле готовых стереотипов и обкатанных навыков. Но чем сильнее творческая
жилка у человека, чем чаще ему приходится иметь дело с проблемными задачами и
принимать решения в нестандартных ситуациях, тем опаснее для него лобная травма,
поскольку она бесповоротно разрушает ядро личности.
Как известно, существует два способа решения задач: унылый перебор вариантов и
целенаправленный поиск на основе дихотомии. На эту тему есть даже забавный анекдот. Как
поймать льва в пустыне Сахара? Очень просто: перегораживаем пустыню пополам забором и
отбрасываем ту половину, где льва заведомо нет. Половину оставшейся половины снова
перегораживаем и повторяем процедуру. В конце концов лев пойман и надежно заперт в
прочной клетке. Это, конечно, шутка, и нелепо сводить целенаправленный поиск лишь к
примитивно понимаемой дихотомии. Формула «третьего не дано» грешит изрядным
упрощением. Чтобы найти иголку в стоге сена, совсем не обязательно или перебирать его по
соломинке, или делить на две части. Если иголка ценная, стог можно поджечь, а если нельзя
поджечь, то можно промыть, просеять через магнит и т. д. Конечно, можно придумать
множество куда более изощренных способов. Но главное — здесь: чтобы отыскать
правильное решение, человек или бестолково перебирает варианты, или анализирует условия
задачи, строит гипотезы, отбрасывает заведомо негодные, то есть не гадает на кофейной
гуще, а подходит к проблеме творчески.
Лобному больному такое продуктивное мышление явно не по плечу, что было не раз
продемонстрировано и в опытах с фигурами и цифрами, и в экспериментах с киносъемкой
Библиотека Маглика www.maglik.ru
движений глаз, и в электроэнцефалографических исследованиях с регистрацией биотоков
головного мозга. Он не может отвлечься от второстепенных деталей и стереотипных
ассоциаций, внимание рассеивается, удача не радует, а неудача не огорчает.
Целенаправленный творческий поиск отсутствует, а на первый план выступает
механический перебор вариантов. Лобный больной движется по пути наименьшего
сопротивления.
Разумеется, лобные доли вершат познавательную деятельность не в гордом
одиночестве. В нейрофизиологических исследованиях было показано, что лобная кора
активно взаимодействует, например, с височной корой, а такая уникальная способность
человека, как использование речи, строится на совместной работе ассоциативных полей
височной, лобной и затылочной долей. Височная кора принимает участие в процессах
долговременной памяти, и работа лобных долей по составлению планов непременно должна
быть связана с восстановлением в памяти соответствующих ситуаций из прошлого опыта.
Такие данные могут быть получены только из височной коры.
Скажем еще раз: хотя лобные доли — это важнейшее орудие формирования планов
поведения, решения задач и продуктивного мышления вообще, головной мозг всегда
функционирует как единое целое.

Биологический хронометр
Феномен так называемого отсроченного постгипнотического внушения известен
очень давно. Загипнотизированному внушается, что он совершит какое-либо действие в
определенный момент после выхода из гипноза: через несколько минут, часов, дней и т. д.
После окончания сеанса воспоминаний о сделанном внушении не сохраняется — они
амнезируются. При необходимости амнезию можно подкрепить специальным
дополнительным внушением. Однако бьет урочный час, и внушение всплывает наверх. В. Л.
Леви приводит такой случай из своей практики:

«Одной пациентке я внушил, что минут через десять после сеанса гипноза она
наденет мой пиджак, висящий на стуле. После сеанса мы, как обычно, говорили о ее
самочувствии, о планах на будущее. Вдруг больная зябко поежилась, хотя в комнате было
очень тепло. На ее руках появились мурашки.
— Что-то холодно… я озябла… — виновато сказала она, и взгляд ее, блуждая по
комнате, остановился на стуле. — Извините, мне холодно… Вы разрешите на минутку
накинуть ваш пиджак?»

Полное торжество естественности! Все тут как тут: и мотивировка — холодно, и


реальное ощущение холода, и даже внешние проявления в виде мурашек на коже. Но каким
образом ведется отсчет времени?
А вот другая история, имевшая место около 150 лет тому назад. Один парижский
невролог внушил под гипнозом своему пациенту, что ровно через 123 дня тот вложит лист
бумаги в конверт и отправит его по известному адресу. Когда пациента разбудили, он, как
водится, ничего не помнил о поручении. Через 23 дня его загипнотизировали вновь и
спросили, помнит ли он хоть что-нибудь о прошлом сеансе. Он подробно рассказал о том,
что ему предстоит сделать, и добавил: «Осталось сто дней». На вопрос гипнотизера, считает
ли он эти дни, пациент ответил: «Нет, это получается само собой».
Итак, мы вынуждены констатировать, что у нас внутри неутомимо щелкает
биологический хронометр, причем весьма точный. Но где прячется этот удивительный
механизм и как он работает? Мы без труда фиксируем ритмические изменения вокруг нас:
смену времен года, восход и заход солнца, чередование приливов и отливов в мировом
океане. Испокон веков человек пристально следил за природными циклами. Например, в
средневековой Европе в большом ходу были так называемые часословы, которые описывали
Библиотека Маглика www.maglik.ru
различные виды сезонной и суточной активности и предлагали верующим особые молитвы
для каждого случая. Более того, в организме всех живых существ (и человека в том числе)
есть свои внутренние ритмы, многие из которых связаны с природными циклами. Но как
осуществляется эта привязка, как синхронизируются и настраиваются биологические часы, и
кто (или что) подает им сигналы точного времени? И наконец совсем уже фундаментальный
вопрос: почему мы помним прошлое и не помним будущего?
Время — вообще загадочная категория. Еще совсем недавно — чуть более 100 лет
назад — люди были убеждены в абсолютности времени. Это значит, что каждое событие
можно единственным образом пометить неким числом, и все точно идущие часы будут
показывать одинаковый интервал времени между двумя событиями. Вселенная рисовалась в
виде огромного пустого ящика, где величаво кружат планеты и звезды, подчиняясь
неумолимым законам небесной механики. Теория относительности не оставила от этих
наивных представлений камня на камне, и сегодня мы знаем, что мир устроен много
сложнее. Идея абсолютного времени (как, впрочем, и абсолютного пространства) приказала
долго жить. Часы двух наблюдателей, находящихся в разных системах отсчета, не обязаны
совпадать. Сегодня пространство и время не рассматривают изолированно, а объединяют в
универсальный четырехмерный континуум «пространство-время», который, в свою очередь,
неотделим от материальных тел, заполняющих Вселенную. Впрочем, проницательные люди
понимали это и раньше. Нам уже приходилось цитировать Блаженного Августина, который
говорил, что мир был сотворен не во времени, а вместе со временем. Он же вопрошал: «Что
же такое, еще раз повторяю, что такое время? Пока никто меня о том не спрашивает, я
понимаю, нисколько не затрудняюсь; но как скоро хочу дать ответ, совершенно становлюсь
в тупик».
И в самом деле: в пространстве можно перемещаться в любом желаемом
направлении, по всем трем его осям, или координатам, время же принципиально одномерно
и течет из прошлого в будущее. Существует даже понятие «стрелы времени», причем
принято выделять т р и е е с о с т а в л я ю щ и е: термодинамическая стрела,
космологическая стрела и психологическая стрела. Все они направлены в одну сторону:
термодинамическая стрела указывает направление, в котором увеличивается энтропия
(мера беспорядка); космологическая стрела отражает расширение Вселенной (по
уточненным данным, наш мир родился 13 с небольшим миллиардов лет назад);
психологическая стрела определяет наше субъективное ощущение времени. Поскольку
психологическая стрела задается термодинамической и подчинена ей, мы запоминаем
события в том же порядке, в каком растет энтропия. Именно поэтому мы помним прошлое, а
не будущее.
Оставим в покое высокие материи и присмотримся повнимательнее к биологическим
ритмам, пронизывающим всю биосферу. Перелетные птицы улетают осенью, а прилетают
весной, цветки одуванчика раскрываются утром, а ночные фиалки — вечером. Внутренние
ритмы нашего собственного организма (такие, как гормональные приливы и отливы или
циклические колебания температуры тела) мы даже не замечаем. Ритмы существуют у
примитивных животных, лишенных головного мозга, и даже у отдельных клеток. Например,
на песчаных пляжах залива Кейп-Код (США) встречается разновидность золотистых
водорослей, у которых был установлен строгий суточный ритм. Во время прилива эти
одноклеточные организмы прячутся в песке, но как только начинается отлив, они
выбираются на солнце, чтобы подзарядить свой аппарат фотосинтеза. Незадолго до начала
следующего прилива водоросли вновь уходят на безопасную глубину.
Разумеется, приливы не происходят каждый день в одно и то же время, поскольку их
цикл связан не с солнечными 24-часовыми сутками, а с лунными, продолжительность
которых составляет 24,8 часа. Поэтому если в понедельник водоросли атлантического
побережья северо-востока Соединенных Штатов должны успеть зарыться в песок в 14 ч 1
мин, то во вторник — в 14 ч 57 мин, в среду — в 15 ч 55 мин и т. д.
Чтобы выяснить, зависит ли столь сложный ритм от внешних сигналов,
Библиотека Маглика www.maglik.ru
представителей популяции золотистых водорослей перенесли в лабораторию и поместили в
сосуд в условиях постоянного освещения. Какойлибо имитации при ливов тоже не бы ло
пред усмотрено. Выяснилось, что, несмотря на равномерное круглосуточное освещение,
водоросли продолжают упорно карабкаться наверх, когда на родном пляже начинается
отлив, и зарываются в песок незадолго до прихода воды. Они были настолько пунктуальны,
что экспериментаторы могли сверять по ним часы и даже судить об уровне воды на берегу
океана, находившемся на расстоянии более 27 миль. Совершенно очевидно, что поведением
водорослей управляет биологический хронометр, привязанный к лунному циклу.
Подобные ритмы принято называть циркадными (от лат. circa — «около» и dies —
«день»), или околосуточными, и хотя цикл золотистых водорослей привязан не к солнечным,
а к лунным суткам продолжительностью 24,8 часа, дела это не меняет. Вообщето правильнее
говорить «циркадианный», но в биоритмологии давно и прочно утвердился более короткий
термин — «циркадный». У человека тоже есть циркадные ритмы — чередование сна и
бодрствования, суточные колебания температуры и концентрации гормонов, спады и
подъемы умственной и физической работоспособности и т. д. Скажем, размах колебаний
температуры тела на протяжении суток составляет 0,6 °C. В дневное время она выше, чем
утром, достигает максимума во второй половине дня и снижается до минимума ночью —
между 2 и 5 часами утра. Если вам случалось засидеться за полночь (например, на вокзале),
вы наверняка испытывали чувство легкого озноба. Это связано не только с усталостью, но и
с самой низкой суточной температурой тела.
У человека и других дневных животных подготовка к пробуждению начинается еще
до рассвета. Гормон кортизол (гидрокортизон), вырабатываемый корой надпочечников,
подготавливает организм к заботам грядущего дня. Сердечно-сосудистая система тоже
готовится к режиму бодрствования: в крови растет концентрация адреналина, который, в
свою очередь, повышает артериальное давление и увеличивает частоту сердечных
сокращений. Между прочим, именно с выбросом адреналина связан утренний (около 6 часов
утра) пик инфарктов и инсультов, поскольку в этот час резко подскакивает кровяное
давление. А вот у ночных животных пик выброса кортизола приходится на ранние вечерние
часы.
Экскреция мочи тоже подчиняется определенному ритму — она минимальна ночью
во время сна. Мы проводим в постели около 8 часов, и если бы организм терял ночью много
жидкости, это грозило бы уменьшением объема крови. Скорость выделения мочи
определяется, по всей видимости, ритмическим выбросом нескольких гормонов. Во всяком
случае, ученые обнаружили выраженный циркадный ритм в содержании вазопрессина —
антидиуретического гормона (диурез — мочеотделение), выделяемого задней долей
гипофиза.
Ритмы с периодом более суток называются инфрадианными (от лат. infra — «под,
ниже» и dies — «день», то есть цик л повторяется меньше одного раза в сутки). Например,
некоторые грызуны ежегодно впадают в зимнюю спячку и проводят в состоянии полного
покоя несколько месяцев. Температура тела в это время падает у них почти до нуля. У
человека к числу инфрадианных ритмов относится овариально-менструальный цикл у
женщин.
Ритмы с периодом меньше суток называются ультрадианными (от лат. ultra —
«более, сверх» и dies — «день», то есть цик л повторяется больше одного раза в сутки).
Чередование фаз ночного сна у человека — один из многих примеров подобных ритмов.
Иногда выделяют сезонные и окологодичные ритмы, а так же ритмы, связанные с 11-
летним циклом солнечной активности, но мы будем придерживаться общепринятого
базового членения биоритмов на три группы — циркадные (циркадианные), инфрадианные,
ультрадианные.
О миграциях перелетных птиц наслышаны все. Золотистая ржанка летит
размножаться на Аляску из Аргентины, покрывая расстояние свыше 10 000 километров, а
полярная крачка, которая гнездится на севере Европы и Азии и в Северной Америке,
Библиотека Маглика www.maglik.ru
мигрирует в Антарктику. Но что служит пусковым механизмом миграции? Уменьшение
длины светового дня или падение температуры? Забегая немного вперед, сразу же скажем,
что окончательного ответа на эти каверзные вопросы получить так и не удалось. Перелетных
птиц разбивали на группы и содержали в самых разных условиях — и в местах их
гнездования, и в местах зимовки, и в лаборатории при постоянной температуре и
чередующихся 12-часовых колебаниях света и темноты. Во всех группах сохранялся один и
тот же годичный цик л поведения. Где бы птицы ни находились, весной и осенью они
начинали проявлять признаки так называемого миграционного беспокойства (ночная
активность, не характерная для других сезонов), а в промежуточные периоды происходила
смена оперения. Очевидно, что механизм, определяющий этот основной ритм, спрятан где-то
глубоко внутри.
Изучение зимней спячки грызунов тоже дало неоднозначные результаты. Скажем,
золотистый суслик, коренной обитатель Скалистых гор (Северная Америка), в лабораторных
условиях, как и на воле, в сентябре — октябре начинал больше есть, набирал вес и
благополучно впадал в спячку, хотя его содержали при обычной комнатной температуре и
12-часовых периодах света и темноты. Безусловно, здесь работает некий наследственный
механизм, отражающий долгую эволюционную историю вида. Биологические часы
золотистого суслика явно игнорируют большую часть сигналов извне, что вполне
объяснимо. Если бы животные, прежде чем начать готовиться к зимней спячке, стали
дожидаться наступления определенных внешних событий (например, понижения
температуры), то их выживание сдела лось бы проблематичным. Затянувшееся бабье лето
(что в Скалистых горах не редкость) могло бы замедлить процесс отложения жира, и тогда
внезапная снежная буря неминуемо погубила бы грызунов.
Однако сказанное не означает, что информация извне вовсе не принимается во
внимание. Когда сусликов содержали при постоянной температуре 35 °C (она близка к
нормальной температуре тела этих животных), спячка у них не наступала, но годичные
циклы прибавки и потери веса сохранялись. Таким образом, по крайней мере один из
факторов среды — температура — может воздействовать на генетически
запрограммированные ритмы. Точно так же было показано, что суточный цик л зяблика (эти
птицы, как и большинство других, активны днем, а спят ночью) в известной степени зависит
от количества и интенсивности света. Если птиц почти круглосуточно держать в полумраке и
на короткое время давать яркий свет, то удается повлиять на циркадный ритм зяблика.
Любые биологические часы, привязанные к длине светового дня, должны содержать
три элемента: 1) входной канал, по которому информация достигает структуры, отвечающей
за регуляцию ритма (такую структуру иногда называют пейсмекером/пейсмейкером); 2)
генератор и регулятор ритма — пейсмейкер (англ. pacemaker — «задающий темп, ритм»,
«ритмоводитель»); 3) выходной канал, по которому передаются сигналы, возбуждающие
ритмическую деятельность. У многих животных, особенно у рептилий и птиц, функцию
биологических часов, зависящих от света, выполняет, по-видимому, эпифиз (шишковидная
железа), эволюционно древний вырост промежуточного мозга. Когдато очень давно он был
полноценным глазом, но постепенно деградировал; его остатки можно видеть, например, у
древней ящерицы гаттерии (он сохранил у нее способность воспринимать свет). У птиц
восприятие света осуществляется как с помощью зрения, так и непосредственно сквозь
череп. Если у к урицы уда лить эпифиз и поместить его в питательную среду, он будет
реагировать на изменения освещенности. Этот эксперимент показывает, что куриный эпифиз
содержит собственные фоторецепторы.
В эпифизе происходит превращение гормона серотонина в гормон мелатонин. У
некоторых ящериц он вызывает посветление кожи, наблюдающееся при наступлении
темноты, а у воробьев и кур уровень содержани я мелатонина в крови обусловливает
нормальные циркадные ритмы дневной активности и ночного покоя, а также циклические
изменения температуры тела. После инъекции мелатонина воробьи, например, засыпают,
поэтому этот гормон с полным правом можно назвать гормоном сна. Процесс превращения
Библиотека Маглика www.maglik.ru
серотонина в мелатонин идет в два этапа, но мы не станем здесь вдаваться в биохимические
тонкости. Достаточно подчеркнуть, что механизм биологических часов у многих птиц ясен,
чего никак не скажешь о млекопитающих. У человека, например, хронометрическая роль
эпифиза не установлена. Ученые полагают, что у млекопитающих эпифиз уступил основную
регулирующую функцию другому отделу мозга — так называемому супрахиазменному ядру.
Об этом ядре мы в свое время еще поговорим, здесь же пока отметим, что наступление сна у
людей тоже связывают с увеличением концентрации мелатонина в крови.
Однако тут еще очень много неясного. Всем известно, что типичные «жаворонки» в
отличие от «сов» вскакивают ни свет ни заря, а часов в 7–8 вечера их уже начинает клонить в
сон. Биолог Виктория Скобеева пишет:

«Точно так же вечером у „жаворонков“ раньше начинает выделяться гормон сна —


мелатонин, и они раньше засыпают. Значит, за поддержание ритмов сна и бодрствования
отвечает мелатонин? Но он не вырабатывается в условиях освещенности, как же тогда
жители полярных стран все-таки засыпают? Не говоря уже о том, что солнце светит
одинаково и „совам“, и „жаворонкам“, а мелатонин выделяется у них по-разному».

Быть может, имеет смысл поискать загадочный фактор «икс» где-нибудь в другом
месте? Что, например, могут нам рассказать о чередовании сна и бодрствования генетики?
Ведь мы уже знаем, что изолированная клетка умеет отсчитывать время без посторонней
помощи. Еще в 1971 году у плодовой мушки дрозофилы были найдены мутанты с
измененной длиной суточного цикла. У одних мух сутки состояли из 19 часов, у других — из
29, а у третьих наблюдалась хаотическая суточная активность. Генетическое картирование
мутаций показало, что все они лежат в одном и том же локусе X-хромосомы, то есть связаны
с каким-то определенным мутантным геном. Вскоре этот ген, оказавшийся первым в целой
серии так называемых clock-генов (англ. clock — «часы»), был обнаружен и получил
наименование per. Раз есть ген, должен быть и белок, кодируемый этим геном. И
действительно, через некоторое время выделили белок PER.
В. Скобеева пишет:
«Его концентрация (белка PER. — Л. Ш.) в клетке колебалась с 24-часовым ритмом,
что делало его вероятным кандидатом на роль белка биологических часов. Мало того,
оказалось, что найденный ген экспрессируется, то есть „работает“, в глазах дрозофилы. Это
увеличивало шансы найти, наконец, биологические часы, ведь мы знаем, что именно свет
синхронизирует биологические ритмы. Концентрация белка максимальна в ядре клетки
поздно ночью, а концентрация матричной РНК, на основе которой делается белок, отстает от
самого белка на 6 часов. Такое запаздывание наводит на мысль о существовании обратной
связи между их концентрациями.
Такой механизм регуляции количества веществ в клетке широко распространен и
называется отрицательной регуляцией транскрипции. Он устроен по принципу
отрицательной обратной связи: накопив белка столько, сколько нужно, клетка прекращает
его дальнейший синтез. Сделать это проще всего, просто перестав производить матричную
РНК, на основе которой делается ненужный больше белок».

Понятно, что система с отрицательной обратной связью идеально подходит на роль


счетчика времени, потому как функционирует в периодическом режиме. Дело было за малым
— выяснить детали этого процесса. Через некоторое время нашли другой clockген,
получивший название tim (от англ. timeless — «вневременный/вневременной», «не
относящийся к определенному времени»). Мухи, мутантные по этому гену, не умели
поддерживать циркадный ритм. Был найден белковый продукт этого гена — TIM,
концентрация которого так же менялась цик лически с соответствующим отставанием от
содержания матричной РНК. Одним словом, обнаружили еще один механизм с обратной
связью, а в дальнейших исследованиях выяснилось, что для поддержания нормального
Библиотека Маглика www.maglik.ru
суточного ритма нужны оба гена — per и tim, а кодируемые ими белки должны работать
содружественно, возможно, образуя димер. Вдобавок белок TIM тоже реагировал на свет.
Ну а что же у человека? Опять предоставим слово В. Скобеевой.

«Несколько сложнее устроен счетчик времени у млекопитающих. Перейти от его


исследований у мышей к человеку удалось в 2002 году при анализе семей, страдающих
редкой формой нарушения сна. Оказалось, что синдром смещения фазы вызывается
мутацией в одном из генов семейства Per — всего у млекопитающих 3 гена этого семейства.
Мутация этого гена заставляет людей быть „экстремальными жаворонками“, ложиться спать
в 7 часов вечера и вставать задолго до рассвета — в 2 часа ночи. Другой ген того же
семейства, наоборот, при поломке заставляет своих носителей ложиться спать не раньше 2
часов ночи. Вполне возможно, что существуют аллели этих генов с разной степенью
активности, приводящей к простому предпочтению того или иного времени суток».
Сказанное, конечно же, не означает, что генетикам удалось расставить все точки над
«i» и окончательно расплеваться с проблематикой поддержания циркадных ритмов у
человека. Гены биологических часов работают во многих тканях и даже фибробласты —
клетки соединительной ткани — умеют периодически изменять экспрессию clock-генов,
однако, несмотря на собственный хронометраж, «суточный ритм в организме все-таки один»,
как справедливо пишет В. Скобеева.
Фактор «икс» нужно искать в головном мозгу. Как мы помним, кандидатом на роль
Великого Синхронизатора у млекопитающих являются супрахиазменные ядра — небольшие
скопления нейронов в гипоталамусе (мозговом подбугорье). Эти ядра лежат
непосредственно над зрительной хиазмой (перекрестом нервных волокон, идущих от
каждого глаза), потому и получили название супрахиазменных. Имеются данные, что они
отвечают не за общую продолжительность сна, а за его распределение в суточном цикле.
Разрушение этих ядер у крыс приводит к тому, что животные начинают спать урывками в
разное время суток вместо обычного для них продолжительного сна в дневное время.
Впрочем, чередование сна и бодрствования у млекопитающих едва ли возможно привязать к
некой особой выделенной структуре головного мозга. Вне всякого сомнения, в этих
процессах принимают участие не только супрахиазменные ядра, но и ядра шва, голубое
пятно и ретикулярная формация.
Ретикулярная формация — обширное сетчатое образование внутри моста и задней
части мозгового ствола — это тонусный мотор мозга, который играет важную роль в
процессе пробуждения. Ядра шва, расположенные в осевой части заднего мозга, по-
видимому, вызывают сон путем торможения ретикулярной формации. Основной медиатор
ядер шва — серотонин, он-то, вероятно, как раз и является тем фактором, который
индуцирует сон. А вот нейроны так называемого голубого пятна, лежащего в области моста,
содержат норадреналин, стимулирующий пробуждение. При повреждении голубого пятна
животные спят намного больше, чем обычно. Как все эти структуры взаимодействуют между
собой, мы пока в точности сказать не можем, но то, что они участвуют в процессах
регуляции сна и бодрствования, — факт бесспорный. Например, если перерезать нервные
пути, идущие от голубого пятна к ядрам шва, у животных отмечается временное сокращение
всех фаз сна (о фазах сна мы еще поговорим).

Вернемся к супрахиазменным ядрам. Нейрофизиологи обратили на них пристальное


внимание, после того как выяснилось, что у крыс с поврежденными зрительными путями
между сетчаткой и мозгом не отмечается нарушения ритмов сна и бодрствования. Механизм
крысиных биологических часов как им-то образом пол у ча л информацию о свете даже в
темноте, минуя обычный зрительный канал. Супрахиазменные ядра интимно связаны со
многими другими отделами головного мозга. Их нервные клетки посылают свои аксоны
(аксон — длинный отросток нейрона, проводящий нервный имп ульс) к я драм гипота лам
уса, к эпифизу и гипофизу, а также к структурам мозгового ствола, которые принимают
Библиотека Маглика www.maglik.ru
участие в регуляции сна. Было показано экспериментально, что у мышей с хирургически
разрушенными супрахиазменными ядрами пропадает суточная цик личность содержания в
крови г о р м о н о в с т р е с с а — адреналина и глюкокортикоидов. Мыши и хомячки с
удаленными ядрами переставали соблюдать ночной ритм активности и бегали в колесе в
любое время суток.
Кроме того, супрахиазменные ядра способны самостоятельно генерировать ритмы. В
опытах на крысах при регистрации электрической активности нейронов этих ядер был
обнаружен ритм спонтанных разрядов, соответствовавший циркадному ритму сна и
бодрствования. Если перерезать все нервные связи между супрахиазменными ядрами и
другими частями мозга, то циркадный ритм активности сохраняется только в этих ядрах.
Таким образом, мы достаточно уверенно можем сказать, что роль пейсмейкеров, по крайней
мере у крыс, играют в первую очередь супрахиазменные ядра. Что же касается человека, то в
нашем распоряжении имеются сравнительно немногочисленные клинические данные,
полученные при наблюдении за больными с опухолевым поражением головного мозга, лока
лизованным в области этих ядер. У таких больных отмечены серьезные нарушения ритма сна
и бодрствования.
Хотя роль супрахиазменных ядер в регуляции циркадных ритмов трудно
переоценить, имеются, однако, данные о наличии других водителей ритма у
млекопитающих. Например, у обезьян саймири с поврежденными ядрами пропадают ритмы
питания, питья и активности, но сохраняется неизменным суточный цикл температуры тела.
Это, безусловно, указывает на то, что температурный цик л контролируется какимто другим
пейсмейкером.
Дополнительные данные в пользу множественности пейсмейкеров были получены
при обследовании людей, долгое время находившихся в изоляции. Например, известный
французский спелеолог Мишель Сиффр (р. 1939) провел шесть месяцев под землей в пещере,
куда не проникал ни звук, ни свет. Он ел, когда был голоден, и спал, когда хотел, несколько
раз в день измерял температуру тела и отправлял на поверхность пробы мочи для анализа.
Каждый цикл «сон — бодрствование» он считал за одни сутки. Десинхронизация оказалась
достаточно ощутимой: сутки Мишеля Сиффра были почти всегда длиннее 24 или 25 часов и
крайне редко короче. Другой испытуемый, Дэвид Лафферти, провел в пещере 127 дней.
Сначала его сутки были совершенно хаотичны, но к концу эксперимента установился цикл
около 25 часов.
Однако наиболее интересно не само по себе увеличение суток, а своеобразие
спонтанной десинхронизации, которое выражалось в несовпадении циркадного ритма
температуры тела и цикла «сон — бодрствование». Это говорит о наличии как минимум двух
пейсмейкеров циркадной активности у человека.
Ученые полагают, что некоторые ритмы группируются в наборы и внутри этих
наборов, подчиненных общему водителю, рассогласования не наступает. В один такой набор
входят ритмы сна и бодрствования, температуры кожи, концентрации гормона роста в крови
и содержания кальция в моче. Во вторую группу показателей, изменяющихся согласованно
даже тогда, когда происходит десинхронизация других функций, попадают циклы сна с
фазой быстрого движения глаз (речь об этом у нас впереди), температура тела, уровень
кортизола в крови и калия в моче. Две эти группы контролируются разными пейсмейкерами
(напоминаем, что пока это только гипотеза), и пейсмейкер номер два, по всей видимости,
более устойчив, так как вторая группа показателей в период «пещерной жизни» редко отк
лонялась от 24,8-часового цикла.
Спору нет, верховный главнокомандующий всегда бдительно следит за исполнением
собственных распоряжений. Ослушников немедленно бьют по рукам. Водитель ритма,
обосновавшийся в головном мозгу, задает тон слаженной работе всего ансамбля, но у любой
монеты кроме аверса есть и реверс. Если исполнители никуда не годятся и откровенно
игнорируют приказы, поступающие из ставки, то дело с мертвой точки не сдвинется. Любой
сколь угодно гениальный план ничего не стоит испортить бездарным исполнением. Так что
Библиотека Маглика www.maglik.ru
центр центром, а генетические сбои пускать побоку тоже не следует.
Послушаем биолога Викторию Скобееву.
«Небольшие изменения в генах, отвечающих за суточный ритм, ведут к большим
последствиям. Мыши, мутантные по одному из отвечающих за циркадный ритм генов,
страдают нарушениями сна — они спят часто, но помалу, все время просыпаясь. Похожая
картина наблюдается и при старении — у крыс электрическая активность супрахиазменного
ядра становится с возрастом все менее регулярной, и пожилые крысы, как и пожилые люди, в
течение дня часто задремывают, а ночью страдают бессонницей. Отсутствие другого гена у
мышей приводит к тому, что их клетки легко подвергаются раковому перерождению. Вместо
того чтобы погибнуть, не пройдя „контроль качества“ при делении, к летки с нарушениями
ДНК у таких мышей продолжают делиться и дают начало раковым опухолям. Возможно, рак
и суточные ритмы вообще тесно связаны — в опытах на мышах показано, что эффективность
противораковых лекарств повышается, если принимать их в определенные часы».

От себя добавим, что у онкологов есть статистика (недостаточно, впрочем, надежная),


позволяющая заподозрить некую потаенную связь между выраженным нарушением
циркадных ритмов (экстремальные «жаворонки» и экстремальные «совы») и развитием
злокачественных новообразований.
Механизмы, обеспечивающие поддержку суточного цикла, весьма консервативны.
Даже животные, утратившие в процессе эволюции зрение и приспособившиеся к
подземному образу жизни (например, слепыши — безглазые млекопитающие из отряда
грызунов, обитающие в Европе, Передней Азии и Северной Африке), в полной мере
сохранили все генетические компоненты циркадного ритма. Отбор, как мы знаем, ничего не
делает просто так, и если он умудрился сберечь у незрячих животных систему,
реагирующую на свет, значит, она для чего-то нужна.
В. Скобеева рассказывает:
«Несмотря на полное отсутствие зрения, сетчатка слепышей сохранила способность
воспринимать свет как регулятор активности — слепыш, попавший на поверхность, должен
максимально быстро зарыться обратно. Имеются у слепышей и сезонные ритмы активности,
видимо, их так же поддерживает сохранная система суточного ритма. По всей видимости,
биологический календарь устроен так же, как и настенный — должно смениться много
одинаковых дней, прежде чем наступит новый месяц».

Кстати, несколько слов о длинных, или инфрадианных, ритмах у человека. Самый


известный из них — это женский репродуктивный цикл, называемый также овариально-
менструальным, имеющий период около 28 дней. Репродуктивный цикл изучен достаточно
хорошо, а вот о сезонных (еще более продолжительных) ритмах у людей мы знаем много
меньше. И хотя мы не улетаем регулярно на юг наподобие перелетных птиц и не впадаем в
зимнюю спячку, как грызуны, сезонные биоритмы отражаются на нашем здоровье в полной
мере. Такие заболевания, как шизофрения и маниакально-депрессивный психоз, очевидным
образом приурочены к временам года и имеют свои сезонные пики — весной и осенью. Даже
мягкие субдепрессивные состояния (о клинике здесь нет и речи, разговор идет просто о
колебаниях настроения) обнаруживают отчетливую сезонность. В летние месяцы такие люди
пребывают в хорошем настроении, весьма деятельны и с оптимизмом смотрят в будущее, а
вот с приходом зимы эмоциональный тонус у них резко падает: они впадают в депрессию,
апатию и пессимизм, чувствуя, что не в силах справиться с жизненными трудностями.
Американский ученый Томас Уэр и его коллеги из Национального института
психического здоровья изучали этот вид депрессии и пришли к выводу, что за него могут
быть ответственны эпифиз и связанные с ним структуры головного мозга. По их мнению,
триггерным механизмом, запускающим раскручивание депрессивного состояния, является
укорочение светового дня. Напомним, что в эпифизе происходит превращение серотонина в
мелатонин, концентрация которого повышается в темное время суток. И хотя научные
Библиотека Маглика www.maglik.ru
разработки в этой области носят весьма гипотетический и даже гадательный характер (чтобы
не сказать больше), использование мощных источников света за несколько часов до
наступления дня вроде бы давало неплохие результаты. Точно так же неясно, имеет ли
мелатонин хоть какое-нибудь отношение к сезонной депрессии, однако искусственное
удлинение светового дня будто бы помогает больным преодолевать периоды плохого
настроения.
Циркадные ритмы тоже влияют на самочувствие. О «пещерных экспериментах»,
когда наступа ло рассогласование меж ду температурным ритмом и цик лом «сон —
бодрствование», мы уже говорили достаточно. Однако естественные биоритмы сплошь и
рядом испытывают повышенное давление и под воздействием куда менее экстремальных
факторов: техногенная цивилизация XXI века поставляет их в избытке. Среди них такие
простейшие вещи, как сменная работа, ибо многие предприятия функционируют 24 часа в
сутки, и дальние авиаперелеты, непременно отражающиеся на состоянии здоровья
большинства людей. Когда человек прилетает, скажем, из Нью-Йорка в Москву, некоторое
время ему придется бодрствовать, хотя на его биологических часах ночь в полный рост. Он
ходит по гостям, делится впечатлениями, и солнечный свет, падающий на выбитое из колеи
супрахиазменное ядро, убеждает его, что сейчас день, а вот температура тела соответствует 2
часам ночи. Ничего не попишешь — рассогласование ритмов. Пройдет немного времени, и
нормальный ход внутренних часов восстановится.

Иной читатель вправе спросить: а для чего автору понадобилось столь пространное
отступление в биоритмологию? Конечно, лечение депрессивных расстройств и прочих
болезненных состояний, связанных с нарушением естественных ритмов, — штука, надо
полагать, важная, но какое отношение эти узкоспециальные вещи имеют к памяти,
мышлению и творческим озарениям? Вопрос вполне резонный, и мы спешим удовлетворить
любопытство скептически настроенного читателя.
Группа ученых из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе пыталась понять,
каким образом человек ощущает ход времени (и, между прочим, довольно точно!), когда он
лишен всяческих ориентиров — как заурядных наручных часов, так и их природных
аналогов вроде положения Солнца на небосводе. Оказалось, что эта функция не
локализована в какой-то специфической области, а распределена по всему головному мозгу.
Каждый раз, когда мозг обрабатывает поступивший извне сигнал (звук определенной
тональности или вспышку света — роли не играет), сенсорное воздействие запускает каскад
реакций между клетками головного мозга. Это отдаленно похоже на брошенный в воду
камень, от которого образуются круги на воде: чем дальше ушла волна, тем больше прошло
времени. Компьютерный анализ показал, что нейронная сеть умеет вести отсчет с момента
очередного воздействия, отталкиваясь от общей картины затухающих реакций. Модель так
же показала, что эта временна ? я отметка кодируется в контексте событий, которые
предшествовали «запускающему» событию (брошенному камню). Другими словами,
мозговой ансамбль, построенный из множеств нейронов, обладает способностью вычислять
события, предшествовавшие вспышке, и указывать, когда именно они произошли. По
мнению специа листов из Ка лифорнийского университета, внутреннее измерение времени
лежит в начале таких наших способностей, как распознавание речи и восприятие музыки.
Если это действительно так, то важность этих выводов трудно переоценить.
Значительная часть вопросов, связанных с функционированием биологических часов
у человека и других млекопитающих, до сих пор остается без ответа. Мы не знаем, сколько
этих хронометров, как они взаимодействуют между собой, и есть ли в организме главный
водитель ритма, по которому настраиваются все остальные часы. Только одно мы можем
сказать совершенно определенно: вариации циркадных ритмов, время от времени
перерастающие в полноценную депрессию, для чего-то нужны эволюции. Это азы
популяционной генетики. Если внутри некоего сообщества имеется несколько вариантов
одного и того же гена, значит, хотя бы некоторые из них полезны, а потому бессмысленно
Библиотека Маглика www.maglik.ru
выстраивать сравнительную ценность «жаворонков» и «сов». Есть маленькие собаки, и есть
большие собаки, но маленькие собаки не должны смущаться существованием больших:
каждая обязана лаять тем голосом, какой Господь Бог дал (Антон Павлович Чехов). Так и
здесь: биологическое разнообразие по генам суточного ритма может иметь большой
приспособительный смысл.
В. Скобеева пишет:
«Компьютерное моделирование, проведенное американскими учеными, показало, что
если все особи в одно и то же время испытывают одни и те же потребности, это может
приводить к усилению конкуренции за ресурсы. И наоборот, естественное расхождение по
времени позволяет более эффективно использовать среду обитания — всякий, кто пытался
попасть в туалет с утра в многонаселенной квартире, с этим согласится».

Подведем некоторые итоги. Все биологические ритмы — это генетически


запрограммированные продукты эволюции, позволяющие организмам оптимально
адаптироваться к среде обитания. Однако абсолютно жестких программ, как нам уже не раз
случалось убедиться, не бывает в принципе. Природа многообразна, изменчива и лукава: она
дарует своим творениям элементарный оптимум реагирования, и они могут корректировать
свое поведение в зависимости от длины светового дня. У людей, изолированных от световых
и социальных сигналов, биологические часы переходят на свободно текущий ритм:
синхронизация циклов нарушается, но эталоны не перестают от этого быть эталонами.
А теперь попытаемся разобраться с чередованием сна и бодрствования — одним из
основных циркадных ритмов человека разумного. Как известно, треть жизни мы проводим
во сне. Для чего мы это делаем? Казалось бы, ответ напрашивается сам собой: мы
вымотались за день, и нам нужно как следует отдохнуть, чтобы завтра вновь приступить к
штурму жизненных вершин. Но неужели сон есть не что иное, как банальная экономия сил?
Нейрофизиологи с этим обывательским тезисом решительно не согласны.
По их мнению, сон — это отнюдь не перерыв в деятельности мозга, а особое,
принципиально иное состояние сознания. Об этом убедительно свидетельствует
энцефалография — регистрация биотоков головного мозга. Мозг во сне не отдыхает, а
добросовестно трудится, как легкие, сердце или желудок, причем уровень нейронной
активности некоторых его отделов ощутимо выше, чем в состоянии бодрствования.
Периодически в спящем мозгу разражаются самые настоящие эмоциональные бури (это
совсем не метафора), и тогда мы видим сны — «небывалые комбинации бывалых
впечатлений», как называл их выдающийся русский физиолог Иван Михайлович Сеченов
(1829–1905). Сон — это не охранительное торможение, разлившееся по коре головного
мозга, как полагали еще 100 лет назад, а напряженная и неутомимая деятельность. Просто,
когда мы спим, мозговая активность приобретает иной характер и иную окраску.
Интересно, что человек засыпает не постепенно, а сразу, скачком: переход от
состояния бодрствования к состоянию сна совершается молниеносно. Это было убедительно
показано в остроумных опытах Уильяма Демента. Суть эксперимента зак лючалась в
следующем: испытуемому, который готовился ко сну, пластырем закрепляли веки таким
образом, что его глаза оставались открытыми, а затем через каждые одну-две секунды
включали яркую вспышку. При виде вспышки испытуемый должен был нажимать на кнопку.
Было бы естественно предположить, что реакция нажатия на кнопку будет угасать
постепенно, однако ничего подобного обнаружено не было. Действие (а значит, и
восприятие) прерывалось внезапно: мгновение назад пациент бодрствовал, и вот он уже
спит, хотя его глаза широко открыты.
Сон — не монотонное угнетение психической активности в ночные часы.
Электроэнцефалографические исследования помогли выявить п я т ь ф а з (или стадий) с н а,
которые сменяют друг друга в определенной последовательности. Пока человек спокойно
лежит с закрытыми глазами, регистрируется альфа-ритм — синусоидальные волны с
частотой 8–12 Гц. По мере засыпания основной ритм замедляется, а амплитуда отдельных
Библиотека Маглика www.maglik.ru
пиков электрического потенциала снижается. Это так называемые тета-волны с частотой от 3
до 7 Гц. На стадии более глубокого сна на фоне медленной низковольтной активности
появляются сонные веретена — специфические бурные всплески с частотой 12–15 Гц. Их
сменяют высокоамплитудные медленные волны с частотой около 4 Гц — дельта-ритм —
почти полностью вытесняющие все другие виды электрической активности мозга. Это уже
очень глубокий сон, практически бессознательное состояние. Падает температура тела, резко
замедляется пульс, снижается кровяное давление. Дельта-волны становятся все размашистее
и крупнее, а их частота не превышает 0,5–2 Гц. Так проходит примерно час сна.
И вот здесь начинается странное. Организм как будто взрывается: электрическая
активность вновь приобретает характер быстрых колебаний с низкой амплитудой, почти как
в состоянии бодрствования. Разумеется, отличия есть, но если показать запись
биопотенциалов мозга на этой стадии неспециалисту, он не увидит никакой разницы между
ней и энцефалограммой бодрствующего человека. Это фаза так называемого быстрого, или
парадоксального, сна, продолжающаяся от 8 до 30 минут. Иногда ее называют REM-стадией
(английская аббревиатура rapid eyes movement, что переводится как «быстрое движение
глаз»), потому что в этой фазе отмечаются размашистые движения глазных яблок, как будто
спящий за чем-то следит. Ряд других физиологических сдвигов тоже напоминает состояние
бодрствования: убыстряется сердечный ритм, повышается кровяное давление, растет частота
дыхания, возникает эрекция полового члена. Собаки, например, в это время слегка
перебирают лапами, иногда пошевеливают хвостом и даже периодически взлаивают. Однако,
несмотря на внешние проявления двигательной активности, REM-стадия — это очень
глубокий сон, характеризующийся резким падением мышечного тонуса, большая часть
крупных мышц практически парализована. Такое глубочайшее угнетение соматики, полное
отсутствие реакций на внешние раздражители на фоне совершенно нетипичной для спящего
мозга биоэлектрической активности, собственно говоря, и дало повод ученым назвать эту
пятую фазу парадоксальной.
Кроме того, REM-стадия — это время ярких и красочных сновидений. Когда людей
будили в середине парадоксальной фазы, они рассказывали, что видели сны, и могли
подробно передать их содержание. При пробуждении во время других фаз сна испытуемые
сообщали о сновидениях лишь в 20 % случаев. Первый период парадоксального сна
продолжается около 10 минут, но в течение ночи продолжительность REM-стадий
увеличивается. Всего этих «сновидческих» фаз бывает несколько (обычно 4–5), так что
взрослый человек ежесуточно тратит на быстрый сон от 1,5 до 2 часов. Весьма интересен тот
факт, что можно по многу раз будить человека во время медленного сна и к утру он все
равно будет чувствовать себя хорошо выспавшимся. Но если его растолкать в начале
быстрой фазы (мы уже знаем, что ее сравнительно легко вычислить по ряду признаков, в том
числе и по движению глазных яблок, для чего применяется специальная аппаратура), а потом
регулярно повторять эту процедуру, то утром человек скажет, что спал отвратительно и
чувствует себя совершенно разбитым. Если из ночи в ночь на протяжении долгого времени
человека лишить возможности видеть сны, дело может закончиться тяжелой депрессией,
галлюцинациями и расстройством влечений. Очевидно, сны для чего-то нужны.
Исследования на кошках показали, что чередование быстрого сна с другими фазами
определяется взаимодействием между голубым пятном и особой частью ретикулярной
формации. В период парадоксального сна нервная активность в ретикулярной формации
растет, а в голубом пятне падает. Во время других фаз отмечается обратное соотношение.
Вполне вероятно, что между этими двумя структурами действует механизм обратной связи.
Быстрый сон, по-видимому, присутствует у всех млекопитающих. У рептилий мы не
находим этой фазы, но вот у птиц изредка наблюдаются очень непродолжительные эпизоды,
весьма напоминающие быстрый сон. Можно, конечно, предположить, что удельный вес
быстрого сна напрямую связан с уровнем организации психики, однако у млекопитающих
такая закономерность не выявлена. Например, у опоссума фаза быстрого сна значительно
длиннее, чем у человека. С другой стороны, у новорожденных детей на парадоксальную фазу
Библиотека Маглика www.maglik.ru
приходится до 50 % всего времени сна, а у детей, родившихся раньше срока, эта величина
еще больше — до 75 %.
В чем тут дело, сказать трудно. Выяснить назначение парадоксальной фазы и внятно
объяснить, для чего нужны сны, никому пока еще не удалось. Возможно, сновидения не
имеют никакой цели, а являются не более чем эпифеноменом, побочным продуктом
быстрого сна, хотя в некоторых случаях могут оказаться весьма полезными. Достаточно
вспомнить хотя бы Менделеева, увидевшего во сне свою знаменитую таблицу. А вот сам по
себе быстрый сон определенно для чегото нужен, поскольку нарушение естественного
«сновидческого» ритма сплошь и рядом приводит к тяжелым душевным расстройствам.
Многие ученые полагают, что во сне наш мозг занят умственной работой особого
свойства. К вечеру ему становится все труднее усваивать информацию, накопленную за день,
поэтому оперативную память необходимо избавить от лишнего груза. В период
бодрствования заниматься оценкой значимости информации и ее перекодировкой некогда, а
вот сон — идеальное время для переписывания важных сведений в долговременную память.
Сигналы внешнего мира надежно отсечены, и головной мозг неторопливо сортирует и
повторяет то, чем у он нау чи лся за день. Отец кибернетики Норберт Винер писал: «Из всех
нормальных процессов ближе всего к непатологическому очищению сон. Часто наилучший
способ избавиться от тяжелого беспокойства или от умственной путаницы — переспать их!»
Другими словами, утро вечера мудренее.
Сторонники так называемой информационной теории сна полагают, что мозг в
ночные часы переводит информацию в долговременную память, записывает ее на клеточном
уровне. Помните разговор о консолидации следов? Вот для этого, по-видимому, и нужен сон,
и сновидения тут тоже весьма кстати, ибо облекают ценные сведения в символическ ую
форму. Сотрудники Гарвардской медицинской школы из Бостона показали в опытах с
добровольцами, что оперативной памяти требуется около 6 часов, чтобы подготовить
информацию к длительному хранению. Сон, как известно, благотворно влияет на
интеллектуальную деятельность. Студентам бегло демонстрировали решение сложной
задачи, затем часть учащихся отправляли спать, а остальных на протяжении 8 часов
занимали чем-нибудь другим. Потом их всех собирали вместе и предлагали решить
аналогичную задачу. Из тех, кто не отдохнул, с задачей справились только 23 %, а вот
выспавшиеся студенты показали впечатляющий результат — 59 % верных ответов. Да и
высокий удельный вес быстрого сна в младенчестве говорит о многом: мозг стремительно
растет, ему нужно учиться, перебирать нейронные связи, торить, так сказать, пути…
Впрочем, есть и более экстравагантные гипотезы. Английские ученые — биофизик,
нобелевский лауреат Фрэнсис Крик (1916–2004) и математик Грэм Митчисон в 70-х годах
прошлого века занялись изучением механизмов сновидения. По их мнению, парадоксальный
сон — это время, когда мозг «разучивается», попросту говоря, забывает то, что он знал.
Человек избавляется от избыточных и бесполезных ассоциаций во избежание нервных
перегрузок.
Многие ученые полагают, что научение и память появляются тогда, когда
определенные группы мозговых нейронов укрепляют связи меж ду собой и начинают
функционировать как клеточные ансамбли. Поскольку научение всегда связано с
реорганизацией прошлого опыта, головной мозг в период фазы быстрого сна озабочен
ослаблением или даже полным уничтожением некоторых связей в чрезмерно перегруженных
клеточных ансамблях. Восприятие полностью выключено, сигналы извне не беспокоят, а
стимуляция отдельных областей коры со стороны ствола мозга носит, видимо, случайный
характер. Возможно, она даже способствует ослаблению ненужных связей, и наши
сновидения тоже обусловлены этой активностью. Подобного рода теория позволила бы
объяснить и бо ? льшую продолжительность быстрого сна у младенцев: мозг ребенка должен
столь многому научиться, что, как следствие, ему нужно многое забыть.

Поговорим о сновидениях, этих небывалых комбинациях бывалых впечатлений. Во


Библиотека Маглика www.maglik.ru
сне нет ничего невозможного. Здесь мы летаем, штурмуем горные вершины, умираем и
вновь рождаемся, разгуливаем на головокружительной высоте, ежеминутно рискуя
сорваться, встречаемся с фантастическими чудовищами и перевоплощаемся в кого угодно.
Если спящему посветить в лицо фонариком, ему может присниться знойный полдень, костер
на лесной поляне, электросварка, полная луна, заглядывающая в окно, расплавленный
металл, льющийся из доменной печи, и бог знает что еще, но яркий свет будет
присутствовать непременно. Брызги воды могут вызвать картину тропического ливня,
катания на доске в волнах прибоя или обрушивающегося на берег штормового вала. Сон
может быть как вполне реалистическим, так и на редкость нелепым, напоминающим
постановку театра абсурда. Один человек будет давиться в очереди за железнодорожным
билетом, а другой — спасаться бегством от жуткой химеры на паучьих ногах. Менделееву
приснилась периодическая таблица безо всяких фокусов, а Кекуле увидел змею, кусающую
себя за хвост. Однако каким бы фантастическим сон ни был, мы никогда не удивляемся
самым невероятным чудесам. Мы можем восхититься красотой «сонной» картинки или,
наоборот, до смерти перепугаться, но всегда воспринимаем ее как должное.
И еще одно немаловажное обстоятельство. Нельзя смотреть сон со стороны, как
кинофильм или театральную постановку: мы в обязательном порядке являемся главным
действующим лицом своих сновидений. Мы и драматурги своих снов, и режиссеры, и
зрители — едины в трех лицах, как христианский бог. Время во сне тоже течет совсем по-
иному, и мы можем чудесным образом переноситься из одной ситуации в другую.
Язык снов — это язык без грамматики. Сон мыслит исключительно образами или
даже образами-символами и сюжетными сценами. При этом используются не столько
сигналы извне, сколько тени, копошащиеся на дне сознания.
В. Л. Леви пишет:
«По некоторым подсчетам, за время ночного сна мозг успевает до 10 тысяч раз
перебрать все эхо событий прожитого дня. Но этот перебор не ограничивается только что
прожитым днем, он захватывает и гораздо более давние и глубокие следы. Наблюдения над
сновидениями в течение всей ночи показали, что в первых сновидениях производится
„перетряска“ актуального, только что пережитого: нередко человек, ведущий напряженную
жизнь, едва успев заснуть, просыпается от кошмара, содержание которого близко ситуации,
в которой он находится. Последующие сновидения все дальше смещаются к глубоким
пластам долгосрочной памяти, так что к рассвету появляются шансы увидеться с давно
потерянными близкими».
На интенсивность и содержание сновидений влияют ч е т ы р е ф а к т о р а.
Вопервых, это свежие впечатления, действовавшие на человека в течение дня, особенно
перед отходом ко сну, то самое пережитое, о котором писал Леви. Во-вторых, экзогенные
(внешние) раздражители, влияющие на спящего в строго определенные фазы сна. В-третьих,
это разнообразная и богатая информация, поступающая от рецепторного аппарата
внутренних органов. Наконец, в-четвертых, на содержание сновидений ощутимо влияют
эндогенные (внутренние) процессы, в ходе которых происходит оживление старых следов,
почти стершихся из памяти и ушедших в глубины подсознания.
Дл я понимани я природы снови дений и механизма их формирования
принципиальное значение имеет анализ содержания снов у лиц, потерявших зрение или слух
в раннем возрасте или родившихся с тяжелым дефектом одного из этих органов чувств.
Слепорожденные или ослепшие в младенчестве снов не видят, то есть какие-либо
зрительные ощущения у них отсутствуют. Однако у таких людей отмечен своеобразный
эквивалент сновидений, представленный миром звуков, запахов, оттенков вкуса и в
особенности тактильных ощущений (как известно, слепые пользуются шрифтом Брайля —
специальной комбинацией выпуклых точек). В этих квазисновидениях (как они выглядят,
вообразить нелегко) достаточно регулярно отражаются особенности труда и быта, но
визуальные образы, зрительные сцены не представлены никогда. А вот если потеря зрения
произошла в более позднем возрасте, хотя бы после 3–4 лет, тогда зрительные картины в
Библиотека Маглика www.maglik.ru
сновидениях сохраняются. Удалось даже проследить зависимость между сроком потери
зрения и особенностями сновидений. Оказалось, что зрительные образы чрезвычайно
устойчивы и сохраняются десятилетиями, но с годами мало-помалу выцветают, становятся
все более зыбкими и размытыми, вытесняясь постепенно тактильными, звуковыми и
другими ощущениями.
Точно так же дело обстоит и с глухими от рождения людьми. Их сны насыщены
яркими визуальными образами, которые никогда не сопровождаются звуковыми
феноменами. В сновидениях этих людей нередко фигурирует переписка и даже оживленная
беседа, но непременно на языке жестовой азбуки глухонемых. Что же касается людей,
оглохших сравнительно недавно, то звуковые ощущения угасают у них очень быстро,
поскольку они далеко не так стабильны, как зрительные образы.
Помните о размашистых движениях глазных яблок в стадии парадоксального сна?
Многие специалисты связывают их с яркими сновидениями, которыми богата REMфаза.
Логично предположить, что у слепых от рождения быстрые движения глаз должны
отсутствовать, поскольку зрительный ряд вытеснен у них тактильными и звуковыми
эквивалентами. И действительно, электроокулография — стандартный метод регистрации
движений глаз — не выявила этого феномена у слепых людей в парадоксальной фазе сна.
Проблему посчитали исчерпанной: коль скоро визуальных образов у слепорожденных нет, то
и глазам двигаться незачем. Однако все оказалось не столь просто.
Электроокулографический метод основывается на регистрации ретинального заряда, а этот
заряд у незрячего глаза много меньше, чем у нормального. Когда применили механический
способ регистрации движений глаз, то выяснилось, что глазные яблоки у слепых людей в
парадоксальной фазе двигаются ничуть не менее энергично, чем у зрячих. Таким образом,
человек вряд ли разглядывает во сне зрительную картинку: разумнее предположить, что
появление сновидений и быстрые движения глаз просто совпадают по времени.
Во сне мы поразительно одиноки: любая беседа — это голая видимость, откровенный
или завуалированный монолог, разговор с самим собой и о самом себе. Даже время
претерпевает во сне удивительные метаморфозы.
Доктор медицинских наук Александр Николаевич Шеповальников, специалист по
физиологии сна, пишет:

«Уже давно были описаны случаи резко выраженной компрессии времени в


сновидениях: за считанные минуты перед глазами спящего могут проноситься развернутые
картины событий, которые наяву потребовали бы многих часов, а может быть, и дней. На это
обстоятельство обратил внимание один из первых исследователей сна Альфред Мори еще
более ста лет назад».

Рассказывают, что Наполеон Бонапарт видел во сне былые сражения, причем во всех
деталях, а один путешественник, возвращавшийся в Европу из продолжительного круиза,
умудрился впихнуть в сновидение не только плавание через Атлантику, но и 15-дневное
турне по Америке.
Способность нашей психики многократно сжимать во сне эмоционально насыщенные
события всегда привлекала внимание специалистов. А. Н. Шеповальников замечает:
«Отдельные наблюдения позволяют предполагать возможность произвольного управления
шкалой отсчета времени в мозгу, например, во время гипноза». Многие ученые связывают
феноменальный дар людейсчетчиков вроде Араго или Юрия Горного именно с этой редкой
способностью переключать ритм отсчета времени.

Теперь скажем несколько слов о вещих снах, поскольку даже образованные люди,
столкнувшись с эти феноменом, нередко привлекают для его объяснения паранаучные
фокусы, вроде ясновидения или телепатии, или сваливаются в откровенную мистику. Между
тем никакого чуда здесь нет и в помине.
Библиотека Маглика www.maglik.ru
Человеку приснилось, будто его ударили ножом. Проснувшись в холодном поту, он
показывает место удара и говорит, что нет никакой боли. Однако проходит буквально два
дня, и у него развивается острый плеврит, причем локализация очага в точности совпадает с
областью виртуальной ножевой раны. Сон оказался вещим. На самом деле никакой загадки
тут нет. Эта история проще пареной репы. Разумеется, плеврит не мог развиться в два дня, и
если человека ровным счетом ничто не беспокоило, это еще не означает, что его здоровье
было в полном порядке. Дело в том, что во время бодрствования незначительные
функциональные сдвиги, как правило, не достигают порога сознания. А вот во время сна
слабые сигналы, поступающие от рецепторного аппарата внутренних органов, не встречают
конкуренции со стороны разнообразных раздражителей, щедрым потоком обрушивающихся
на кору больших полушарий. Вот и все объяснение «пророческого» сна.
Другой пример. Идет Великая Отечественная война. Пожилая женщина видит сон,
как в двух шагах от ее сына, находящегося на фронте, разрывается снаряд и он падает,
получив тяжелое ранение. Через день она получает похоронку: ваш сын пал смертью
храбрых в бою за деревню N. Однако при расспросе быстро выяснилось, что она почти
каждую ночь видела во сне сына то раненым, то убитым.
А вот какую историю рассказал В. Л. Леви.
«Один химик, знакомый С. С. Корсакова, вернувшись из лаборатории домой, лег
подремать. Не успел он заснуть, как увидел, что горит лаборатория. В тревоге проснулся и,
быстро одевшись, не отдавая еще себе ясного отчета, зачем и почему, направился в
лабораторию. Там он увидел такую картину: пламя от свечи, которую он забыл погасить, уже
передвигалось по краю занавески».

Тут даже досужие разговоры о ясновидении и телепатии не выручат, поскольку


горящая свеча, разумеется, не могла ничего телепатировать. Между тем ларчик открывается
предельно просто. Смутное, непроявленное ощущение по типу «я забыл сделать что-то
важное» занозой сидело в подсознании и выплыло на поверхность во сне, причем очень
вовремя.
Можно вспомнить и знаменитый вещий сон М. В. Ломоносова, которому
привиделось, что его отец погиб на заброшенном островке в Белом море. Однажды в детстве
он сам оказался на этом острове во время страшной бури. И действительно, тело отца нашли
на том самом пустынном островке, который Ломоносов увидел во сне. Это более сложный
случай, но он тоже имеет вполне рациональное объяснение. Ломоносову приходилось ходить
в море, и он прекрасно знал, что это такое. Вероятно, долгое отсутствие вестей от отца
оживило полузабытые воспоминания об опасном месте, а они, в свою очередь, легли на
безукоризненное знание рыбацкого ремесла и маршрутов, которыми поморы обычно
уходили на промысел. Как видите, никакой мистики.

Так что же, вещих снов не бывает? Увы, читатель: это такое же нелепое суеверие, как
перебежавшая дорогу черная кошка или иррациональный страх перед числом 13. Любой
самый запутанный случай можно распутать без особого труда, оставаясь на позициях
здравого смысла, если, конечно, приложить соответствующие усилия. Не забудем и о том,
что взрослые люди, как правило, видят неприятные сны. Мы терпим в сновидениях неудачи,
попадаем впросак, оказываемся в опасных ситуациях или никак не можем завершить
начатое. По некоторым данным, более трети снов вызывают у людей чувство тревоги, страха
и даже смертельного ужаса. И если плохой сон вдруг случайно совпадет с реальной
жизненной неприятностью, мы запоминаем такой тандем всерьез и надолго — так уж
устроена наша психика.
Как известно, Зигмунд Фрейд толковал сновидения в духе образно-ассоциативной
символики. В его толкованиях было много остроумных догадок, но и произвольного и
надуманного тоже хватало. Владимир Набоков в свое время охарактеризовал фрейдизм как
всегда изысканно и метко: либидобелиберда. Спору нет, словечко получилось звучное, но по
Библиотека Маглика www.maglik.ru
сути это, конечно же, перехлест. И хотя сексуальная символика в учении Фрейда далеко не
самая сильная сторона его научной концепции и весьма уязвима, едва ли разумно на этом
основании игнорировать его фундаментальный вклад в психологическую науку.
Вытесненные побуждения действительно нередко просачиваются в сновидения, но как раз
здесь это происходит куда откровеннее, чем в жизни. Так что вряд ли уместно придавать
«сновидческой» символике столь большое значение. У В. Л. Леви в книге «Охота за
мыслью» есть замечательный пример на эту тему, который нам хочется привести полностью,
несмотря на его довольно приличный объем.

«Один из моих читателей, Д. Г., уже пожилой человек, поведал мне о „второй жизни“
в сновидениях. В жизни это человек весьма здоровый, физически и психически, деятельный
и разносторонне способный: известный в своей области специалист, преподаватель вуза,
научный работник, увлекается многими другими предметами, пишет стихи и прозу, обладает
легким слогом и незаурядной фантазией, в прошлом хороший спортсмен… Здоровое
самоутверждение пронизывает всю его жизнь. В общении легкий и обаятельный (я имел
удовольствие с ним встретиться). Нельзя, однако, сказать — он сам это признал, — что
жизнь дала ему полное удовлетворение: ему постоянно свойственно, и иногда в горькой
степени, то, что можно назвать голодом неиспользованных возможностей, многочисленные
увлечения остались на уровне хобби…
И вот однажды (Д. Г. было тогда уже около шестидесяти лет) ему приснилось, что он
сидит на скамейке в сквере возле Большого театра; он сильный, великолепно сложенный
юноша, в превосходном настроении. Но странно: он не знает своего имени, не знает, откуда
родом и почему оказался здесь, — решительно ничего о себе не знает. Он отправляется в
ближайшее отделение милиции: быть может, там ему помогут установить личность. Делом
занялись опытные люди, и через некоторое время ему вручаются документы на имя некоего
Садко Руслановича с фами лией того же корн я, что и у Д. Г., но короче и красивее, а также
студенческий билет, свидетельствующий, что он, Садко, — студент физического факультета
Московского университета, хотя ему всего шестнадцать лет. Окрыленный, он идет в
университет выяснять дальнейшие подробности своей жизни, знакомится с людьми,
которые, как оказалось, давно его знают, и тут сон оборвался… Однако на следующую ночь
он снова приснился себе в образе Садко, столь же привлекательном, и новый сон начался
точно с того места и времени, на котором кончился предыдущий. Некоторое время спустя —
новый сон, и опять с того места, на котором оборвался.
Так началась жизнь второго „я“. Она продолжалась из сна в сон, с нерегулярными
перерывами, во время которых виделись обычные, сумбурные сны, быстро забывавшиеся.
Сны же, касавшиеся Садко, были необычайно яркими и последовательными, время в них
текло быстрее, чем в жизни, иногда новые события начинались после небольшого разрыва,
но всегда „время вперед“.
Последовали очередные приятные сюрпризы: оказалось, что Садко Русланович
необычайно талантлив, если не сказать гениален. Еще не кончив университета, он сделал
выдающееся физическое открытие, а затем еще ряд других в физике и математике. Он
свободно владеет многими языками. Кроме того, необычайно одаренный пианист и
композитор, концертирует, пишет симфонии, придумывает новые музыкальные
инструменты… Почти одновременно он завоевал звание чемпиона мира по боксу и
шахматам, плаванию, гимнастике, фигурному катанию и настольному теннису. Его
полюбила удивительно красивая девушка, дочь известного академика… Нельзя сказать, что
все дается ему легко, бывают полосы неудач и творческих кризисов, и, конечно, у него много
врагов и завистников. Но он морально чист, страшно трудолюбив и настойчив, и потому
фейерверк успехов не иссякает…
— Чем же кончилось? — спросил я Д. Г.
— А это не кончилось. Моя вторая жизнь продолжается, правда, в последнее время
все с меньшей частотой и регулярностью. При приеме даже небольшой дозы алкоголя снов
Библиотека Маглика www.maglik.ru
не бывает, при переутомлении и расстройстве тоже. Сейчас Садко занят разработкой
сложной математической теории, пишет космическую симфонию и встречается с
очаровательной юной художницей. Ему чинит препятствия один академик, ранее
набивавшийся в соавторы…»

Далее В. Л. Леви пишет:


«Мы порешили на том, что Садко, этот очаровательный супермен, являет собой
подсознательное „идеальное Я“ Д. Г.: ведь ему, в самом деле, свойственны некоторые черты
оригинала. В фантастических достижениях Садко весьма прозрачно видится все то
максимальное, чего хотел бы добиться Д. Г. Наиболее удивительно, конечно, непрерывное
развитие сюжетных событий во времени, из сновидения в сновидение: ведь обычно
сновидения, как кто-то хорошо сказал, похожи на сгоревшую бумагу, при одном взгляде они
рассыпаются. Но и это несколько поясняется, если учесть, что Д. Г. вообще свойственно
сюжетное мышление (он написал детективную повесть). И кроме того, столь несомненная
связь „второй жизни“ с Раем, который всегда заинтересован в продолжении… Очевидно,
следующие сновидения подсознательно „заказываются“ Д. Г.».

Весьма любопытно, не правда ли? Надо только, пожалуй, пояснить, что Владимир
Леви подразумевает под Раем, написанным с прописной буквы. Это его собственная
терминология: поэтичное название центра удовольствия, лежащего в гипоталамусе —
мозговом подбугорье. Рай был обнару жен в 1953 году Джеймсом Олдсом при электрической
стимуляции различных отделов крысиного мозга через вживленные в мозговую ткань
электроды. Животное, нажимая на педаль, замыкало цепь и посылало сигнал себе в мозг.
Первя удачная попытка — и крысу у же за уши от рычага не оттащишь. Она жмет на него в
течение 10 часов, несколько тысяч раз в час, доводя себя до полного изнеможения или
судорожного припадка. В ходе дальнейших исследований было выявлено множество
аффективно окрашенных зон — не только центры удовольствия, но и центры наказания,
своего рода эмоциональная карта мозга.
Однако самый эффектный опыт принадлежит, наверное, известному испанскому
нейрофизиологу Хосе Дельгадо (р. 1915). Агрессивному быку, специально выращенному для
участия в испанской корриде, вживляли в гипоталамус электрод и выпускали на арен у.
Дельга до с небольшим п ультом в руках сидел среди зрителей. Бык вне себя от ярости, он
рвет и мечет, неутомимо преследуя увертливого тореро. Но что это? Одно нажатие кнопки —
и разъяренное животное замирает на месте как вкопанное, в мгновение ока превратившись из
злобной фурии в смирную овечку. Впрочем, разговор об эмоциональной компоненте
психики не входит в наши задачи.

Что остается сказать в заключение? Приходится констатировать, что, несмотря на


блестящие достижения нейрофизиологии и других наук о мозге, истинное назначение сна —
до сих пор тайна за семью печатями. Изобилие теорий, каждая из которых трактует
механизмы порождения сна на свой лад, тоже говорит само за себя. Бесспорно только одно:
сон — это биологическая потребность нашего вида. Один остроумный человек как-то сказал,
что сон существует для того, чтобы «помешать нам бродить в потемках и натыкаться на
вещи». Это, конечно, шутка, но тот, кому случалось заночевать на лоне природы в
незнакомой местности, отнесется к ней вполне серьезно. Правда, она все равно не дает
ответа на вопрос, почему животные, ведущие ночной образ жизни (например, кошачьи),
предпочитают отсыпаться в светлое время суток. Ведь в отличие, скажем, от филинов и сов
они прекрасно видят не только ночью, но и днем…

Лабиринты царицы Магр


Кто внимательно читал в детстве «Аэлиту» А. Н. Толстого, должен помнить, что
Библиотека Маглика www.maglik.ru
лабиринты царицы Магр — это сложная система естественных карстовых пустот,
рукотворных пещер и оборудованных подземелий, соединенных туннелями и колодцами.
Сооруженная в незапамятные времена, эта запутанная сеть галерей, связывающая воедино
тысячи подпочвенных городов, протянулась едва ли не подо всей поверхностью Марса.
Герои повести, спасаясь от правительственных войск, ныряют вниз и долго плутают в
непроглядном мраке давнымдавно заброшенных подземных коммуникаций, населенных
чудовищными мохнатыми пауками и прочей малопривлекательной нечистью. Человеческий
мозг, вместилище загадочной субстанции, именуемой в просторечии душой, иногда
напоминает именно такой заковыристый лабиринт. О тайнах психики и законах ее
функционирования написаны горы книг, но подспудные механизмы тонких душевных
движений не стали от этого намного яснее. В наши дни изучением головного мозга
занимаются психологи, нейрофизиологи и клиницисты, им дышат в затылок биофизики с
биохимиками и фармакологи с генетиками, а на подходе уже представители других ветвей
биологии. Кибернетики мозг моделируют, а бионики пытаются воплотить принципы его
работы в инженерных устройствах. Социологи и лингвисты тоже вносят свою немалую
лепту. Несмотря на столь дружные усилия специалистов, мы до сих пор не очень хорошо
понимаем, как работает это удивительное творение природы, спрятанное внутри черепной
коробки, хотя фактов накоплено море, а остроумных теорий создано более чем достаточно.
Задача осложняется тем, что многие факты, еще вчера казавшиеся незыблемо надежными,
сегодня приходится решительно пересматривать. Чтобы читатель мог наглядно представить
уровень сложности проблем, с которыми сталкиваются специалисты, мы коснемся вопроса
достаточно узкого — так называемой функциональной асимметрии больших полушарий
головного мозга.
Как известно, наш мозг разделен на два полушария, которые, однако, не являются
изолированными структурами. Они соединены между собой посредством особого
образования — мозолистого тела. Через мозолистое тело полушария головного мозга
обмениваются информацией, и потому правое полушарие всегда в курсе того, что творится в
левом, и наоборот.
Долгое время ученые считали, что левое полушарие (у правшей) является
доминантным (то есть ведущим, мыслительно-речевым), а правое — субдоминантным, (то
есть подчиненным, эмоционально-образным). Эта точка зрения стала еще более
убедительной, когда во второй половине XIX века были обнаружены корковые речевые
центры — поле Брока ? и поле Ве ? рнике, расположенные как раз в левом полушарии. (Поль
Брока, 1824–1880, — французский анатом и антрополог; Карл Вернике, 1848–1905, —
немецкий невропатолог и психиатр.) При патологических процессах, затрагивающих зону
Брока, человек терял способность говорить, но продолжал понимать обращенную к нему
речь. Такую афазию (афазия — это и есть расстройство речи) принято называть моторной.
Наоборот, при поражении зоны Вернике человек перестает понимать чужую речь, но
способность говорить у него сохраняется. Такую афазию называют сенсорной.
Представление о том, что одно полушарие является ведущим, а другое занимает по
отношению к первому подчиненное положение, держалось в науке о мозге вплоть до
середины прошлого столетия, когда ученые начали понемногу понимать, что все обстоит
далеко не столь элементарно. Во-первых, выяснилось, что центр речи локализован в левом
полушарии не у всех правшей поголовно, а только у большинства из них. Во-вторых, опыты
по рассечению мозолистого тела показали, что полушария головного мозга, компенсируя
дефект, могут брать на себя не свойственные им изначально функции. Мало-помалу
специалисты пришли к выводу, что для полноценной интеллектуа льной деятельности
необходима содружественная работа обоих полушарий. Заговорили о функциональной
асимметрии головного мозга: если левое полушарие отвечает по преимуществу за
формально-логическое, знаковое мышление, то правое — за интуитивное и эмоционально-
образное. Дополнительно выяснилось, что функциональная активность полушарий почти
никогда не бывает равновесной: у одних субъектов преобладает активность правого
Библиотека Маглика www.maglik.ru
полушария, а у других — левого. По этому параметру всех людей разделили на
правополушарников и левополушарников. Первые демонстрируют хорошие художественные
способности, но неважно справляются с письменной речью, а вторые — наоборот.
Однако в последнее десятилетие появились интересные исследования, настаивающие
на том, что примитивно понимаемая специализация полушарий, сводящая деятельность
одного из них к понятийнологическому, а другого — к чувственно-конкретному
мышлению, — слишком грубая и упрощенная модель. Например, из работ американского
ученого Д. Леви со всей очевидностью следует, что деятельность полушарий головного
мозга взаимодополнительна и они на равных участвуют в познавательных процессах. Левое
полушарие располагает пространственную информацию во временно ? м порядке, а правое
— временну ? ю информацию в порядке пространственном. В итоге получается что-то вроде
стереоскопического постижения глубины, поскольку обе «половинки» нашего мозга
непрерывно обмениваются информацией, обрабатывая ее поочередно, в ритме, зависящем от
состояния мозга в целом. Хорошо известно, что у профессиональных музыкантов левое
полушарие при прослушивании музыки занято ничуть не меньше правого. Не подлежит
сомнению, что высшее понимание музыки немыслимо без плодотворного сотрудничества
обоих полушарий. Так, швейцарский нейробиолог Г. Баумгартнер полагает, что интеграция
специализированных левополушарных и правополушарных функций происходит в переднем
мозге, а творческие способности личности, как в науке, так и в искусстве, связаны именно с
этим интегративным процессом.
Разумеется, Д. Леви не отрицает того общеизвестного факта, что левое полушарие
преобладает в формальных лингвистических операциях, включая речь и синтаксический
анализ. У больных с расщепленным мозгом правое полушарие проявляет почти полную
неспособность к активной речи и не может правильно понимать предложения со сложным
синтаксисом, однако оно распознает звучащее слово и хорошо улавливает ассоциативные
значения отдельных произносимых или написанных слов. Правое полушарие лучше левого
различает ориентацию линий, кривизну, многоугольники неправильных очертаний,
пространственное положение зрительных сигналов, глубину в стереоскопических
изображениях и т. п. В задачах, требующих мысленного преобразования пространственных
отношений и синтеза общей формы, оно явно превосходит левое. Но можно утверждать, что
и «пространственное» правое, и «временно ? е» левое принимают активное участие во всех
видах когнитивной (познавательной) деятельности.
Д. Леви пишет:
«По-видимому, у левого полушария больше возможностей во временно ? й и
слуховой

областях, а у правого — в пространственной и зрительной. Эти особенности,


вероятно, помогают левому полушарию лучше отмечать и обособлять детали, которые могут
быть четко охарактеризованы и расположены во временно ? й последовательности. А
единовременность восприятия пространственных форм и признаков правым полушарием,
возможно, способствует поиску интегративных отношений и схватыванию общих
конфигураций».

Поскольку для создания полноценного произведения искусства (безразлично в какой


области — в музыке, изобразительных искусствах, поэзии или прозе) одинаково важны
общая форма и деталь, живой образ и абстракция, пространственные отношения и временной
порядок, то весомость вк лада в конечный результат каждого из полушарий сомнений не
вызывает. Аналогичным образом дело обстоит и в науке, потому что творчески работающий
у ченый отбирает математические построения или космологические модели Вселенной,
руководствуясь в первую очередь критериями их изящества и эстетической
привлекательности. Гармоническое совершенство и красота в равной степени являются
неотъемлемой чертой и глубокой научной теории, и оригинального поэтического
Библиотека Маглика www.maglik.ru
произведения, и талантливого музыкального сочинения.
Весьма любопытно, что у неврологических больных с поражением правого или
левого полушария отмечаются многочисленные дефекты рисунков, а вот у талантливых
художников с мозговой патологией подобного не наблюдается почти никогда. Д. Леви
приводит достаточно примеров такого рода: у одного художника с поражением правого
полушария радикально изменился стиль, но уровень мастерства ничуть не пострадал; другой
после правостороннего инсульта продолжал писать с прежним блеском; третий продолжал
работать в прежнем стиле и попрежнему успешно и продуктивно, несмотря на
левосторонний инсульт и афазию; а четвертый хотя и поменял после болезни манеру письма
(его полотна стали богаче по колориту и утратили реалистичность), но в полной мере
сохранил великолепную технику. То же происходит и с композиторами. Например, русский
композитор Шебалин продолжал вполне успешно сочинять музыку после левостороннего
инсульта, сопровождавшегося тяжелой афазией, а один американский композитор, хотя и
испытывал некоторые трудности при чтении нот, сочинял музыку не хуже, чем до болезни.
И все-так и мы почти ничего не знаем о том, каким образом головной мозг
интегрирует разноплановую информацию каждой из своих половинок в гармоническое
целое. Также совершенно непонятно, как каждая из этих половин умудряется грамотно
интерпретировать сообщения, полученные от другой половины и написанные на
принципиально ином языке.
Д. Леви замечает по этому поводу:
«Каким образом речь, формально-структурные аспекты которой так сильно зависят от
процессов в левом полушарии, приобретает свою просодию и эмоциональные интонации,
определяемые правым полушарием? Как нам удается понимать метафоры, если
фонетическое и синтаксическое декодирование фраз происходит в левом полушарии, а для
ухода от их буквального смысла необходимо правое? Как объяснить способность
нормального человека совмещать на одном рисунке и общие очертания предметов, и
правильное расположение их деталей?»

Вопросов куда больше, чем ответов, и безусловно ясно только одно: для
бесперебойного функционирования мозговой машины жизненно необходимо активное
взаимодействие обеих половин мозга.

Итак, мы пока еще очень далеки от полного понимания того, каким образом
поступающая извне информация обрабатывается структурами головного мозга. Познание
самого себя, к чему призывали еще античные философы, изрядно затянулось и оказалось на
поверку весьма непростой задачей. Правда, со времен Сократа мы добились на этом
поприще кое-каких успехов, но слишком обольщаться все же не стоит. Строить
беспочвенные иллюзии, что мы хотя бы когданибудь сумеем с исчерпывающей полнотой
разобраться в собственных мотивах и побуждениях, было бы верхом самонадеянности. Это
серьезная философская проблема, над решением которой тщетно бились многие блестящие
ученые. Отдал ей дань и Станислав Лем, польский фантаст, а по совместительству глубокий
мыслитель. В частности, он писал, что решает этот вопрос «в духе указаний кибернетики,
согласно которым любое устройство, способное к активным действиям по определенной
программе, не в состоянии достигнуть полного самоосознания в вопросах о том, с какой
целью и с какими ограничениями оно может действовать». Речь здесь идет о так называемой
проблеме автодескрипции конечного автомата (то есть полного самопознания своих
психических процессов), а человек, как и другие устройства, функционально ему
равноценные, — это именно такой конечный автомат.

Впрочем, отчаиваться тоже не стоит. Гениальный австриец Людвиг Витгенштейн


(1889–1951), один из самых глубоких философских умов X X столетия, однажды сказал, что
главное в его нашумевшей работе — то, чего в ней нет. Говорить следует только о том, о чем
Библиотека Маглика www.maglik.ru
можно говорить, а об остальном следует молчать.

Использованная литература
1. Анчаров М. Л. Самшитовый лес: роман, повести. — М.: АСТ-ПРЕСС, 1994.
2. Башкирова Г. Б. Наедине с собой. — М.: Мол. гвардия, 1975.
3. Блум Ф., Лейзерсон А., Хофстедтер Л. Мозг, разум и поведение. — М.: Мир, 1988.
4. Васильева Е. Н., Халифман И. А. Пчелы. — М.: Мол. гвардия, 1981.
5. Вертгеймер М. Продуктивное мышление. — М.: Прогресс, 1987.
6. Вождь (Ленин, которого мы не знали). — Саратов: Приволжское кн. изд-во, 1991.
7. Восприятие и деятельность / под ред. проф. А. Н. Леонтьева. — М.: Изд-во Моск.
ун-та, 1976.
8. Выготский Л. С. Педагогическая психология. — М.: Педагогика, 1991.
9. Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию. — М.: Прогресс,
1988.
10. Горелов И. Н., Седов К. Ф. Основы психолингвистики. — М.: Лабиринт, 1998.
11. Губерман И. М. Прогулки вокруг барака. — М.: ДО «Глаголъ», 1993.
12. Гюго В. Отверженные. — М.: ОГИЗ, 1948.
13. Дольник В. Р. Непослушное дитя биосферы. — СПб.: ЧеРо-на-Неве: Паритет,
2003.
14. Журавлев А. П. Звук и смысл. — М.: Просвещение, 1981.
15. Зощенко М. М. Избранное. В 2 т. — Л.: Худож. лит., 1978.
16. Иванов С. М. Отпечаток перстня. — М.: Знание, 1974.
17. Иванов С. М. Формула открытия. — М.: Дет. лит., 1976.
18. Красота и мозг. Биологические аспекты эстетики / под ред. И. Ренчлера, Б.
Херцбергер, Д. Эпстайна. — М.: Мир, 1995.
19. Леви В. Л. Охота за мыслью (Заметки психиатра). — М.: Мол. гвардия, 1971.
20. Лем С. Маска. Не только фантастика. — М.: Наука, 1990.
21. Лем. С. Непобедимый. Кибериада. — М.: Мир, 1967.
22. Лем С. Сумма технологии. — М.: Текст, 1996.
23. Лурия А. Р. Маленькая книжка о большой памяти. — М.: Изд-во Моск. ун-та,
1968.
24. Общая психология: курс лекций для первой ступени педагогического образования
/ сост. Е. И. Рогов. — М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 1998.
25. Панов Е. Н. Знаки, символы, языки. — М.: Знание, 1983.
26. Помяловский Н. Г. Очерки бурсы. — Минск: Госиздат БССР, 1955.
27. Сапарина Е. В. «Ага!» И его секреты. — М.: Мол. гвардия, 1967.
28. Словарь иностранных слов. — М.: Рус. яз., 1986.
29. Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Обитаемый остров; Малыш: фантастические
романы. — М.: ТКО АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 1997.
30. Тарле Е. В. Сочинения. В 12 т. — Т. VII. — М.: Изд-во АН СССР, 1959.
31. Твен М. Собрание сочинений. В 12 т. — Т. 4. — М.: Худ. лит., 1960.
32. Теплов Б. М. Избранные труды. В 2 т. — Т. 1. — М.: Педагогика, 1985.
33. Шеповальников А. Н. Как заказать сновидение. — Л.: Лениздат, 1987.
34. Энциклопедический словарь медицинских терминов. В 3 т. — М.: Сов.
энциклопедия, 1982.
35. Якушин Б. В. Гипотезы о происхождении языка. — М.: Наука, 1985. ЧЕЛОВЕК
НЕПОЗНАННЫЙ

Вам также может понравиться