Вы находитесь на странице: 1из 22

Эта история произошла 10 лет назад.

Если откровенно говорить, мы несколько лет уже


отошли совсем. Потому что очень тяжело, когда все вспоминаешь, а ночью возвращается
это все… переживается! У нас сын из 10 лет, 8 лет ходил на занятия психолога, которые мы
продлевали все это время. Мы по-человечески можем сочувствовать, но, когда
переживаешь это лично, это совсем другое. Поэтому, конечно, очень тяжело. Многое уже
ушло, но осталось много эмоциональных фактов, которые я думаю они важнее.
Моя фамилия Мозер – это по мужу. Мозер Наталья Васильевна. Отчество тоже не моё.
Отец приехал сюда, в Россию, когда была революция. Было время, когда приезжали,
помогали из Европы строить счастливое общество. Он приехал как инженер. Он был
инженером на Украине. Это был Рудольф Адольфович Апольский. У него была двойная
фамилия Отто-Апольский. Приехал из Польши, он был польский немец. Работал он в
Виннице на кондитерской фабрике. В 33 или в 34 году, было [заведено] дело на
иностранных шпионов. И их всех троих расстреляли где-то в Виннице, или возле Винницы,
в 1933-34 году. Бабушка, как вдова врага народа, она забрала паму и уехала к своей родне.
Ну, сейчас это украинская территория, а тогда это наша территория была. Возле с.
Колбасное, есть село с. Станиславка. Половина села украинское, половина приднестровское
– молдавское считается. И она приехала сюда и года через два вышла замуж. Она приехала
сюда в деревню. Тогда еще, не было репрессивной машины, которая была позже. Может
быть что они, уезжая затерялись для органов. Тут такая окраина. Забитое всё, ни дорог,
ничего. Я не знаю, уехала она сразу или пряталась ещё. Я расскажу, как она мне
рассказывала. Знайте, время было, что особо не распространялись. Она рассказала, я была
в классе, наверное, шестом, мне было где-то 12 лет. Это был 67-68 год. Было опасно, у нас
были случаи, не разрешали говорить о верующих. И у дедушки Библия была [спрятана] в
двойной столешнице и мы знали, потому что дедушка читал, но нам сказали в школе не
рассказывать, потому что нас выгонят со школы и у родителей будут неприятности. У нас
было в младших классах, что девочку перед классом поставили и сняли с нее галстук. Это
было в классе четвертом. То есть, я-то хорошо помню. Мы молчали. И она мне тогда
сказала: “Твоего дедушку звали Рудольф Адольфович, но ты же понимаешь, что
Адольфович, как Гитлера… Ты должна знать, но никому не говорить, потому что это очень
опасно”. Я никому не рассказывала. Это бабушка папина рассказала. С папой и мамой я на
эту тему не говорила, а как бабушка умерла, так мы на эту тему больше не говорили. Потом
я уже поняла, что я была не в том возрасте, я только знать знала. Она мне сказал – ты должна
знать это. Конечно, если бы это было сейчас, я бы спросила, как и что. Но у меня был какой-
то меня детский страх. Я вообще лишнего больше ничего не спрашивала.
Это была вот cело Станиславка. Потому что и мамины родители, и папины – дедушка и
бабушка в Станиславке были тогда простыми колхозниками. Ну, как простые, мамины
дедушка и бабушка, мама и папа, они все происходили из Киева. И прадедушка был царский
генерал. Они приехали, когда в Киеве была революция их убили … У дедушки была
фотография, где он стоит у железной дороги в форме, с саблей, с усами. Вот это, что мы
помним, что было. Мама, когда поехала в 1949-50 году учится в Киев, её дядя был
профессором в Педагогическом институте. И она закончила этот институт. Она по
образованию, филолог украинского языка. Они почему здесь жили, потому что здесь были
их деды. И бабушка приехала сюда на свои земли. А когда всех расстреляли, во время
революции, в 17-м году, её забрала семья каких-то знакомых и она воспитывалась какое-то
время в этой семье. Потом вышла замуж за дедушку. А дедушка то же оттуда был. И вот
она так поженились. Бабушки мы даже фамилию не знали. Дедушки фамилия была
Мельник, а бабушки фамилию так скрывали, она по документам, вот у меня есть мамино
свидетельство о рождении. Значит, там написано папа – Мельник, мама – Мельник. По
национальности прочерк. У папы не было свидетельства о рождении всю жизнь, в этой
ситуации они порвали и выбросили. Когда я национальность получала свидетельстве,
смотрела мамино свидетельство о рождении, я м спросила, почему же прочерк? Вы тут
жили, говорили на русском, на украинском говорили, Но потому что русских там [в
Станиславке] не было. И к русским относились… Это я сейчас могу рассказать, не потому
что я русофобка, потому что интересно. Русских не было. Были разные национальности. Но
была одна семья, кацапами их называли и их очень не любили. Не знаю почему… Я так
понимала, что мы 100 % украинской национальности, ну раз мы здесь живём. А говорили
мы по-украински. Я когда приехала сюда и пошла в школу, у меня два года были проблемы,
меня переучивали, у меня был преподаватель, запрещали говорить по-украински и стала
говорить по-русски. На немецком мы дома не говорили, потому что запрещали. И даже
родители между собой, бабушку и дедушку мы никогда не слышали, потому что это было
запрещено. Но потом, меня отдали учить немецкий язык.
Бабушка, значит, вышла замуж второй раз. Поменяла фамилию. Моя фамилия Рубен. И
папу записали на него после войны, он ушёл на войну, потому что до войны у них родилось
несколько детей. И он погиб. И получается уже не жена врага народа, а жена погибшего. И
ей оформляют пенсию. Но что бы оформить пенсию, ей нужно, а у них – 2 близнеца и ещё
– 2. Но один близнец умер. И тогда добавляют папу, там за пятерых была пенсия другая.
Ребёнка прописали на папу. Он был Рудольф Рудольфович, а стал Василием Васильевичем.
Мама восстанавливала свидетельство о рождении после войны. Мама написала
заявление. Надо было принести с собой два свидетеля [которые] подписывали. А люди
помнили, что приехала, привезла с собой малчика, вышла замуж. А поднимать этот вопрос
никто не хотел, получали пенсию, ну что, бедная вдова героя. Ну, получает на одного
ребёнка больше, ну и всё. Так это и умерло. Просто люди помогли выжить. Во-первых,
сохранил жизнь, а потом просто сохранили жизнь детям. Конечно, просто хотя бы не
умерли. Я не знаю, насколько велика была пенсия. Потому она с этими детьми, они почему-
то не очень ладили. Ну, дети поменьше, он постарше, я понимаю, такая была ситуация. И у
него был друг, мальчик Митя Кругляк, я его хорошо знаю, еврей. У тог то же не было отца.
И когда пришла советская власть, у папы был абсолютный слух, обоих забрали с собой в
оркестр. Он здесь был, в Тирасполе, в оркестре. Это было, ему уже было лет 14-15. [Не
знаю] сколько они там играли, но потом их отдали в училище учиться. Он закончил
Одесское училище. Я так поняла, что ему не было сладко. Я очень люблю музыку, всегда
прихожу в оперный театр. Но родители сказали, что это очень тяжелый хлеб. И они мне не
разрешили.
Прошло время и в 73-м году папу нашли повешенным в нашем сарае. И сарай был
закрыт, а он был в середине. Вызвали милицию, приехала военная милиция. В течении года,
приезжал следователь и расспрашивал как это было, что мы помним, Я так понимаю, папа
там где-то на какой-то работе работал. Мы тогда жили в Тирасполе, а он был в Кишинёве,
служил. А перед эти мама попала в аварию, спасала женщину и лежала в Киеве в институте.
Это было в 72-м году, в 73-м это с папой случилось. И поэтому ко мне следователь
приезжали меня часами расспрашивал. Ну вы понимаете я была в таком положении, мама
потеряла ноги лежала в больнице, папу похоронила… Он был парень не военный, а юрист,
симпатичный парнишка такой. И может я ему и нравилась, ну, возраст такой, молодые, я
тогда на 2-м курсе была. Один раз, он был в Тирасполе и я ему позвонила, у меня был
телефон, и он мне сказал: «Ты знаешь, мы дело закрываем, найти мы ничего не можем. Но
я тебе скажу, что у него было в крови столько алкоголя, что он то что не мог повеситься, он
бы ходить бы не мог…» Отец уже работал в другом месте… скорее всего в разведке, в
КГБ… Я скажу почему. Потом прошло время, 80-й год, и я начала писать, начала собирать
документы. Так как я была в Тирасполе, я ходила в прокуратуру, там сидела девушка
секретарь, взрослая женщина, она так занервничала, и сказала: « - Придёте через пару
дней». Я пришла, там уже сидел полковник. Я говорю, вот мой отец, то-то и то-то
случилось. Нам нужно было свидетельство о рождении. И тогда я поняла, что ничего нельзя
было выяснить. Но конкретно нужны были документы. И я сказала: « - Я хочу чтобы вы
достали документы и вообще посмотреть как это случилось. Но вот нужны были
документы. А он мне говорит: « - А вы знаете, мы все документе уничтожили». Я говорю
« - Как уничтожили?» Ну, ладно, у папы не было свидетельства, у мамы сгорел архив.
Колхозникам не выдавали документы, их там где-то записывали, а потом от архив сгорел.
Одесский архив попал под бомбежку. А сейчас 73-й год. А они всё уничтожили. Как
уничтожили? У меня есть куча писем. Я писала в Российскую Федерацию. Писала в
военкоматы, пришлите на него хоть что-то. Мне прислали, только когда я написала
Иванову, тогда был министром обороны [Российской Федерации]. Мне прислали
[документы подтверждающие, что] он был в армии, потом учился в училище, а на счёт
должностей ничего. Я говорю, « - А где остальное?» Он же был в Кишинёве в 1973-м году,
мне из военкомата в Кишиневе написали, «…ищите документы в России». Вы знаете, я так
думаю, он имел какое-то отношение… Отец у него погиб, то есть он такой примерный и всё
нормально. И где-то на каком-то этапе оно вылезло [прошлое], кто-то где-то… Это
единственная причина, почему с ним так получилось. Потому что мама попала в аварию,
мама без ног лежит в Киеве, в институте. И он приехал ко мне, взял в деревню, потом я
уехала в Одесу, а через 2 дня вот такое случилось. Я думаю, он 100 % знал, что так будет.
Я не могу сказать, что он нас так бросил в таком состоянии, но это просто невозможно было.
Возможно, он имел какое-то отношение и всю жизнь скрывал. Потом я разговаривала с
маминым братом, он тоже военный, он тоже учился в этом училище, они дружили с
маминым братом, потом с мамой поженились. Он говорил, что я всю жизнь боялся, что
поднимут документы, мы во первых были на оккупированных территориях. А я думаю что
им кто-то помог, и он говорил что что скорее всего папины документы [были
обнаружены]… Я думаю, что скорее всего подняли документы, что у него отец [классовым
врагом советской власти]. У меня есть все ответы, «он у нас не служил», я говорю, «как не
служил?» У меня есть фотографии, он в форме. В Кишинёве, в Тирасполе и все знали его.
Есть этот архив в г. Солнечном, в России. И мне прислали ответы, у меня есть пачка ответов
разных на мои запросы. Это рассказать, я не знаю, как можно уважать государство, которое
так обращается со своими людьми?! Я понимаю, то, что вы делайте, вы правильно делаете,
так не должно быть, люди должны помнить своих родителей. Они не должны боятся,
прятать это всё.
На меня никаких документов нет. А муж, есть такая книга Карл Штоп, Переселение
немцев в Германию, в Россию. Она есть у нас в Академии Наук. У нас в Тирасполе есть
внучка или племянница Штопа. Он после войны уехал в Германию, в Америку, в 1-м2, 17-
м году, я не знаю. Потом во время войны этот Штоп приезжал сюда как немецкий офицер.
Поднимали архивы и вывозили эти архивы. И он написал эту книгу, но книгу издали в
Америке, потом переиздали в Германии. Очень известная книга, все немцы знают, особенно
те, кто уезжали. В книге на страницах 912-913 есть фото мужа, там есть как приехали, что
у них было.
От них у нас есть все документы. Я искала документы, ездила в Симферополь, я искала
документы на родителей. В 41-году всю семью депортировали, потому что в 19-м или 20-м
году один из сыновей уехал в Америку с белогвардейцами – Мозер Михаил. Он нас
разыскивал очень долго. И разыскивал через “Известия”, но мы не знали. А вы знайте, был
закон, что нельзя было возвращаться в те места, откуда депортировали, они там и жили – в
Запорожье.
Эта семья Мозеров, мать, отец, дочь, их было 5 детей, из них отец моего мужа, это уже
внук моего мужа, отец умер. У них была невестка. Когда пришли забирать в 41-м году,
сказали, это чужая женщина, она работала где-то в столовой. Их всех депортировали, а её
нет, то есть отец моего мужа единственный, кто спасся. Я не знаю, почему она не перешла
по его документам. Она работала где-то в столовой военной или госпитале. И их когда
забрали, это уже рассказывал мужа отец, когда они пришли, а ему было с 30-го года, ну, 11
лет. Взяли узелок. Отец мужа говорит – это жилица, снимает у нас уголок, иди, говорит, к
маме. И всех забрали, а они остались. И когда Сталин умер в 53-м году, они по 3-4 месяца
жили в разных квартирах, потому что боялись, что придут и заберут.
Депортировали в Волгоградский край. Мы писали, я писала, мы получили письмо
реабилитации. Письмо пришло, отец мужа умер, причина неизвестна. Дочь тоже умерла
неизвестно отчего. Бабушка, там наверное, начала возмущаться или что-то там и ей дают
58-ю статью, антисоветская деятельность с поражением прав, конфискацией имущества.
Она выжила только потому, что кормили.
В интернете есть, там, её фамилия, она попала в лагерь, 10 лет отсидела. Потом ей
разрешили вернуться, но не сюда, а на европейскую территорию, в Краснодарский край, я
не знаю, ей не разрешили приехать назад. И она там умерла в доме престарелых, ей было
63 года.
Из пяти, одна дочь осталась в Москве. Это другая дочь. Значит, у них было в семье пять
и один усыновлённый, шестой. Из них осталась одна дочь, в Москве, которая была. А та
была на другой фамилии.
Эти всех депортировали, все умерли, кроме бабушки.
Я была на Лубянке. Я когда собирала документы, я поехала туда. Была в Симферополе,
в Киеве. Мы долго писали [запросы] на документы мужа. Его дед писал. Он никогда не мог
получить документы. Он в Запорожье жил. Он сказал, поеду. А у меня в Симферополе
одноклассница была. И она говорит – приезжай ко мне, поживёшь несколько дней, и я тебе
помогу. И я приехала, я там была в архиве. И мне дали документы о покойных родителях.
По дедушке они были католиками, по бабушке они были лютеране. Разница большая. В
России католиков боялись. Их было очень много. Все жёны царей были лютеране. Я там
познакомилась с одной женщиной, она мне нашла всё, что было. На одной книжечке было
написано – не давать и потом стёрли. Когда нас разыскивали, был запрос, сказали не давать.
Наследство, помните, Крамер уехал, наследство. Ну, в общим…
Самое интересное, эти архивные документы по родословной, по церквям, где они были,
с крёстными родителями на крестинах там, они переписывались, это есть. А вот другое
интересное. В Симферополе в одном квартале на одной улице КГБ было, а на другой улице
милиция. И вот писали в КГБ, потому что КГБ занималось депортациями, а оказывалось,
что этим занималось не КГБ, а полиция. Депортациями. Ну, им приказали. Самое
интересное, когда я пришла, улица такой большой квадрат, я когда пришла, ну, Украина
– не Россия, вышел нормальный [сотрудник], фамилию я не скажу. И я пришла к ним в
милицию, у них архив, и я когда зашла и там картотека, и она мне кода достала эту
картотеку, это смотреть невозможно. И там карточки всех депортированных детей,
стариков… Фотографий не было. Потом я поехала на Лубянку, я была в Москве. Там не
пустили в середину, здесь пустили, я видела архив… Дали бумажку о бабушкиной
судимости и реабилитации. Когда послала запрос, нам сразу прислали бумажку – мы её
реабилитировали. Зачем мне ваша бумажка, вы должны компенсировать всё, что вы
сделали.
На Украине там есть дом, они там богато жили. У них была фирма. Сын уехал, когда
корабли отплывали в Штаты. Он им присылал посылки очень долго из Штатов. Они хорошо
жили. Моего мужа отец, он говорил, что всю мебель растащили. Я поехала в Киев, у нас
там вся родня. Я говорю, хорошо, депортировали, дом забрали, мужа моего. Значит, мы
наследники, вы обязаны.
Бабушку не видели, ей не разрешили вернуться, она только письма писала. Она написала,
когда её осудили по 42-й статье, 10 лет – это по 52-й, потом еще без права возврата. А
ездить, я так поняла, он туда не ездил. Ну, во-первых, время такое, я думаю, то же не
разрешали.
У нас есть фотографии, дедушка, бабушка, дети. Много немцев уехали в Германию, в
США. Германия, несмотря на то, что вот она такая разношорстная, она
националистическая. Вы знайте, если в Германию приезжаешь и говоришь только по-
немецки, во у меня невестка из Германии, она тоже немка из Сибири, их тоже
депортировали. Она из Аргентины, немка, сын женился. Но в основном, немцы женятся
между собой, вот так вот. Нет, они знают немецкий, она окончила школу, гимназию, всё,
но диалект, понимайете. В Германии после Лютера немецкий язык вот как у нам румынский
и молдавский. Я плохо понимаю молдавский. И то я слышу, режет ухо, там совершенно
другой звук. А у них все говорят – берлинский, баварский, саксонский диалект и т.д. Вот
сын живёт в Швейцарии, говорят на немецком языке. Дети учат немецкий, а я, говорит, не
понимаю. Хотя в Швейцарии там половина немцев, закон, там если в Германию
приезжают и живут несколько лет, то могу в Швейцарию.
Да, там немножко по-другому, Швейцария трёхъязычная, поэтому не проблема. Он
сначала жил на французской стороне. Я сыну говорю, а как ты говоришь, он хорошо по-
французски говорит, он говорит, а мне просто, я английский и французский, а с немецким
проблема, хотя по-немецки мы его научили, он прекрасно говорит по-немецки. Дело не в
том, он стилистически говорит очень хорошо, а диалект всё равно есть, вот этот диалект.
Да, говорили, но детям запрещали. У бабушки, у дедушки был тогда украинский язык, я
вот сейчас, когда увидела прочерки, я не поняла, что это такое, как это может быть.
Оказывается, скрывали национальность и ставили национальность украинцы или русские.
Я так удивилась, я уже была взрослая, почему так? Ведь союзные республики, дружба
народов, какая дружба народов? Эта дружба народов только на картинке.
Да, мы ходим в лютеранскую церковь сейчас. В Тирасполе было время, ну, вы знайте,
всех священников православных расстреляли, не то, чтобы там католиков, а про лютеран
вообще молчу. И Ленин сказал, чем больше расстреляйте священников, тем лучше, это
враг. И было время, когда не было мужчин. А в церкви есть такое, если ситуация
безвыходная, то причастие давали женщинам. Вот после этого в лютеранской церкви
стали священниками женщины. Но было время, когда за счёт этого церковь выжила.
Да, были. Вот семья Астма, там Коля сейчас в Америке, она же из русской семьи, она
вышла замуж. Так вот, она говорила, собирались и у нас, один день у одной семьи, в другой
день у другой. Накрывали стол и читали Библию. Если кто-то приходил, то сразу говорили,
что у нас день рождения или еще какой-то праздник. Только в 94-м году у нас была
регистрация. Мужчин не было, потом нашли одного мужчину, образования не было, все
были неучами, а крестили, давали причастие по мере возможности кто был. Был мужчина
– хорошо, не было мужчины – женщина. Была одна женщина, вот эта Астма, их бабушка.
Потом она была старенькая, потом уже начали искать, связались. Приезжали американцы,
из Германии меньше приезжали, не знаю почему, американцы, канадцы. [Это] потому что
там переселенцы были. Они приезжали сюда и вот этот Миллер, я его найду, он приезжал
сюда и собирал архив, громадный архив, на немцев, которые отсюда уехали. Вот у него
много документов. В Тирасполе и Григориополе собрали деньги и поставили памятник.
А школа построена на территории лютеранской церкви, они поставили там памятник. Они
приехали в Григориополь, а в Григориополе была очень большая община армянская. Они
не могли ужиться. Они приехали в с. Глиное. Вот это Глиное, это очень красивое место,
долина счастья. Еще три села образовалось и потом вокруг еще большие сёла. И вот сейчас
сын ездил, его приглашала немецкая община в штаты, он учился в штатах, он был в Лос-
Анджелесе, там был центр как-бы. И они по тем документам, которые вывезли, когда была
вот эта волна до революции, потом революция, потом с немцами, когда вот эта война, волна,
мы подняли документы. Они издали несколько томом на немецком языке, на английском
из этих документов, которые вывезли. Там свадьбы, похороны, крещение. Это уже издали
сейчас. А вот эти свежие. Я думаю, у нас половина этих документов есть. Я вам скажу
почему, потому что это совершенно другое. В лютеранской церкви всё по-другому. Есть
лидер и есть дух. И между ними только Иисус Христос. Хотя католическая церковь после
Лютера очень сильно изменилась, она осталась той старой церковью. Есть прослойка ближе
к Богу, священство. Я думаю, что вот это священство очень сильно влияет на менталитет.
В лютеранской церкви если священник не правильно говорит, его совет старейшин
выгоняет. Приглашает другого, либо выбирает из своего состава. Как в России говорят
сегодня, что церковь осталась сталинской. А сейчас что хотят, чтобы церковь была
конгрегация отдельных общин.
Время пришло. Естественно. И вот это вот различие, вот посмотрите страны, Швеция,
Дания, Норвегия, Германия ¾ лютеранская. Америка – есть штаты полностью лютеранские.
А католические страны, вот эти вот южные, совершенно другие.
И вот это вот совершенно другой менталитет. И католик с лютеранином практически не
женятся. Чаще было женщины католички, мужчины лютеране.
У нас ситуация была такая. Сын работал в “Шерифе”.
В 2008 году у нас были гости, как раз приезжали из Швеции. И в аэропорту, что-то надо
было с телефона, что-то не работал телефон, сын работал в телефонной компании. Я говорю
сейчас я ему позвоню, он нам поможет. В Interdnestrcom, там он работал. Мы ему звонили,
он не отвечал, очень странно, он всегда отвечаем и перезванивает. Мы провели, приехали
домой, было часов уже, наверное, девять. Приходит такая – „Мы пришли с обыском. Я
говорю, а что случилось?” Ничего не стали объяснять, начали сразу во все комнаты входить.
Я говорю – подождите, вы не имейте права вот так входить и искать. Они сказали – „Ну,
ваш сын обокрал Шериф”. Я говорю, – „Как он мог обокрасть, он работал в отделе
внешнеэкономических связей и заказы, оформления. Как он мог обокрасть. Что он может
украсть – стул, стол? Покажите документы, ну, показали листочек, ни подписи, ничего.”
Облазали всю квартиру, нашли 200 долларов, мы на них живём. Оставили. А мы купили
телевизор, поставили его под кровать. „Компьютер заберём.” Mуж говорит: „Как заберёте,
я на чём работать буду? Что тут у нас забирать?”
Муж закончил Одесский Университет Физический Факультет. Я закончила
экономический факультет. Муж работал в банке в Тирасполе, потому что, кроме этого, он
еще закончил ASEM, программирование банковской системы. 10 лет он проработал в
банке. Я работала, где я работала, у нас тогда было много предприятий, декоративная
вышивка, салфетки, скатерти. Не сказать, чтобы такие достатки. Тем более ребёнок, пока
учили, потом мама с нами была. Папы нет, мама инвалид 1 группы-й. знайте, прямо
достатки такие, самая обыкновенная семья. И вдруг они по этой квартире забирают всё. И
вот они до глубокой ночи, оказывается, брат с сестрой следователи, с ними начальник был,
ну, потом уже соседку привели. Ничего они у нас не нашли, никаких документов, никаких
залежей денег, никаких сокровищ, слитков. Ничего они у нас не нашли. Я так думаю, это
было сделано просто, что бы нас попугать. До 12 часов, они всё в верх ногами перерыли.
Мы ездили в Одессу, провели наших, я думаю, что они знали.
Единственное что они нам сказали – „Ваш сын обокрал Шериф.”
Они приезжали по общине, два пастора или три. Они жили у нас, мы их регистрировали,
никаких проблем не было. Ребёнок жил отдельно. Даже близко ничего не было. Мы поехали
потом к сыну на квартиру, там всё валялось на полу, всё раскрыто, просто ужас.
А у сына, я не знаю. И он сказал, что документы у него не были приняты по форме, там
нашли у него какие-то бумаги. Он отправлял какие-то переводы. Были ли это его
документы, или подложили, ни протокола, ни отпечатков, ничего не было. Они так и не
показали документы, документов с печатью не было. Его арестовали, его задержала служба
безопасности Шерифа, и его избивали до вечера, что бы он подписал документы, что он
обокрал Шериф. Ему сказали, если не признаешься, мы начнём твоих родителей. Он сказал,
хорошо, я всё подпишу. Потом его привезли в больницу и приехали к нам. Нам на
следующий день сказали, придёте, вы с ним встретитесь. Мы пришли, его привели в одежде
закрытого, с двух сторон держали, я на него посмотрела, на него невозможно было
смотреть. Он весь потный, с него текло. Я говорю – „тебя избивали? Почему ты одетый в
помещении?” Он говорит – „Мама, я всё подписал, отдайте им всё… и всё”, ему больше не
разрешили.
Я говорю – „Хорошо, подпишите, но что вы хотите взять с нас?” Они говорят, – „Идите
в Шериф и поговорите.” Там был директор, я забыла его фамилию, он говорит – „ваш сын
обокрал Шериф на 500 000 долларов.” – „Не может быть этого!” Квартира наша, но эту
квартиру получал еще мой папа, потом мама вышла замуж, ну, там мужчина, они в нашем
доме, еще 10 лет они прожили вместе. Потом умер он, потом умерла она. И еще
однокомнатная квартира рядом. Но он не мог украсть эти квартиры. Он говорит – ну, что
у вас, дача у вас. Дом 1900 года, под Тирасполем. Там клубника, 20 соток. Дом, там не дом,
там курятник. Даже ночевать нельзя было. Ну, у вас есть квартира. Значит, тогда был
кризис, и наш ребёнок был не первым. Там была еще одна семья, я не помню их фамилию,
они есть, муж и жена, оба врачи, он хирург очень известный в городе, они тоже заплатили
очень много, мы продали квартиру сына и заплатили 40 000. Когда мы эти 40000 принесли,
он был всегда в состоянии этом астматическом. Я его всегда, когда видела, он не дышал,
он хрипел весь. Мы заплатили эти 40000, они сказали, ну, если нашли 40000, то найдёте
еще 40000. Они нам звонили и говорили, продавайте теперь свою квартиру и говорите со
своими партнёрами. Мы позвонили, сюда приехали американцы, шведы, норвежцы, немцы,
и мы писали тогда очень известной женщине, у которой папа был лютеранский священник.
Я думаю, они хотели другого. Во-первых, сюда все ездили и писали об этом Приднестровье.
К нам приезжали и писали, потом нам присылали эти журналы, описывали как здесь живут,
сколько получали. Конечно, им это не нравилось. Теперь сюда никто не приезжает, и они
себе живут.
Конечно, писали то, что видели. Я думаю, это было первое, что им не нравилось.
Они видели, они фотографировали дороги, магазины, этих бабушек, этих людей,
которые семечками торгуют и т.д. Они фотографировали базары, телеги на улице. Сын
учился в Америке, мы отправляли в Германию, чтобы диалект, говорил хорошо по-немецки.
Но так как, он говорил хорошо на английском, он там работал с переводами. Работал с
этими организациями, что телефоны продавали и покупали, он говорит, да, мама, они
говорят, что я завышал цену. Ладно, цену и мог повысить или занизить по сидке, но деньги
по банку приходили, деньги ему не приходили. Ну, что они могли ему дать? Ну, он им
помог, они ему могли телефон положить. Он говорит, я пару раз делал обзор ситуации,
какие предприятия, что лучше продаётся. Но деньги через него не проходили. У него даже
переводов не было. Сначала они сказали 40000, потом они сказали в два раза больше, 80000,
но мы отказались платить.
У них по закону может быть любой адвокат. Мы нашли адвоката в Кишинёве, он приехал
сюда, в Тирасполь. Заключили здесь, на центральной, на Армянской, договор, значит,
приехал к нам. Пришёл, и надо было разрешение получить. Она сказала, нельзя, как нельзя,
если у вас по закону можно? В общим, она билась, билась, две недели мы ждали, пока ему
дали разрешение. Но дали разрешение и приехал адвокат из Кишинёва. И сразу начались
чудеса. Он когда пришёл на заседание, начал вытягивать провода из-под стола. Он говорит,
что это такое, там начали … ну, такой смех, ну, цирк, сплошной цирк. Вот комедия и
трагедия. Когда мы это продлевали, продлевали, когда дело передали в суд, привели его,
адвокат сказал ему, что говорить и как говорить. И судья сказал, ну, пока был наш адвокат,
он во всём сознался, всё подписал, а когда приехал кишинёвский адвокат, он от всего
отказался. Но мы скажем, что он говорит правду, когда был наш адвокат. Адвокат говорит,
когда его избивали, конечно, он подпишет, что хочешь. Вот когда ловят еврейского солдата,
он должен рассказать всё, даче чего не знает. Чтоб бы остался жив. Здесь такой же принцип.
Он говорит: “Мама, я подписал всё, потому то, ну, если не меня, то, говорит, вас”. Ну, вот
был Ерёменко, его на расстрел возили, наших на расстрел возили, у него отобрали, дом, всё
отобрали. Его возили на речку и над ним стреляли. Семью выгнали на улицу, до опечатали.
Там, где можно было взять, он был в должности, его устраняли. Я с ним встречалась, я ему
говорила, вот с нас требовали деньги.
Вы знайте, я думаю, было несколько вещей. То, что он их там обокрал, это 100 %. Но не
мог он украсть у них эти деньги. Не в этом была проблема, проблема была 100 % в другом.
Отдайте деньги, мы вам сына отдаём. Мы встречались, мы разговаривали. Во-первых, мы
там были не нужны, сын там был не нужен. Он много знал. Во-вторых, с нас можно было
что-то взять. Я думаю, всё сошлось вместе. Почему, потому что наш случай был не один.
Там была семья Юшкевич, то же в банке, это то же не для печати. Я знаю, что с них очень
много взяли. Он был хирург очень известный, она была гинеколог. И с сыном, то же его
держали, с них много взяли. Они потом его отправили то ли в Беларусию, то ли еще куда-
то. Мы еще слышали, там, где можно было взять, они брали. Ерёменко, у него отобрали всё.
Завод воды, по производству напитков, потом мельница перерабатывающая, мукомольное
производство. Ну, я не думаю, что там фабрика такая, как в Кишинёве Букурия, нет. Но это
предприятие, приносящее прибыль. А когда его посадили, предприятия обанкротились, всё
это, и всё забрали.
Я думаю, что это не милиция сама по себе. Я думаю, что это проект КГБ по тому, что здесь
происходит. Не могли они сами всё это сделать.
Говорят, это проект Ельцина. Вы посмотрите, что сейчас в Абхазии, вы хотите сказать, что
это всё само собой происходит? Это всё имеет ноги, руки, уши, деньги, это всё
финансируется. Вы посмотрите, что на Украине было, что они в вдруг Одессе. Значит, мы
жили в доме, рядом жил Садовничек Александр, который сгорел в этом доме, Дом советов.
Он жил в Тирасполе, отставной военный, Садовничек, он сгорел. Что он там делал? Я его
знаю, мы вместе учились и жили в одном дворе. Я встречаюсь с людьми, они мне говорят,
знаешь, Садовничек сгорел, я говорю, как сгорел? А он там был. А что он там делал? Вы
знайте, то, что он ходил, всех в гости приглашал, он жил в Одессе, развёлся, приехал в
Тирасполь, у него квартира здесь была. У нас всё это было в 2008, это было в 2004-м, 2003-
й год. Он вышел на пенсию, развёлся с женой, квартира, там осталась жена, а он приехал в
Тирасполь. И в Тирасполе вот это всё где-то после 2000-го года. И в Тирасполе он
приглашал несколько раз в гости. А у меня муж, ну, у нас вообще закрытая такая
территория, он говорит, какие военные, какие встречи. Он служил в армии 10 лет, его
призвали, он служил в армии 10 лет. Я вспоминаю, как кошмар, он то же вспоминает как
кошмар. Мы поженились, ни у меня, ни у него, ни денег, ничего. Тогда же работал на
электроаппаратном заводе инженером, его призвали в армию. Прослужил 10 лет. Из-за
этого получили квартиру. Когда всё распалось, он вышел, всё, был капитаном. Вот он нас
приглашал, этот Садовничек. Я думаю, он раньше налаживал это дело, собирал военных
отставных, он поехал в Одессу, в этом доме сгорел, это вообще.
Вы знайте, у нас с Россией связи особо нет. Во-первых, мы там никогда не жили. Мы жили
на этой территории и у нас всегда были какие-то проблемы. Я помню, дедушку расстреляли.
Бабушка вышла замуж за другого, у папы не было документов. С папой вот так вот.
Понимайте, у нас по телевизору всё красиво. У нас была другая жизнь. Нельзя было
говорить по-немецки, рассказывать, говорить о церкви. Оказывается, была жизнь другая. У
нас мама закончила институт, папа закончил институт, играл на всех музыкальных
инструментах, а учиться не мог, время было такое. А учиться, это надо было быть таким
гениальным, и то, он играл на всех музыкальных инструментах! Возможно, данные были,
но ни мамы, ни папы, из деревни. А вот эти люди вокруг, они же все простые, простые.
Вышел на работу, пришёл, поспал. Ничего не болит, ни о чём не думает, всё нормально. Не
знаю, я думаю, что это люди, которые не думают вообще ни о чём и не хотят ничего видеть.
Но как не видеть, что люди погибают, а потом документы не давали, прятали.
Адвоката пустили, адвокат стал ездить, адвокат поговорил с ребёнком, потом пришло время
дело посмотреть. Ему дело не давали. Ему сделали только несколько ксероксов. Он говорит,
я удивляюсь, все обвинение строилось на том, что все договора, по которым он проходил,
с них взяли 2 % и сказали, что 2 % прислали на него.
Нет, что бы, кто мог доказать, деньги-то приходили на Шериф, как он мог взять деньги с
вашего счёта? Они ему отдельно присылали, хорошо, как они ему отдельно присылали?
Они ему по почте присылали, ну да, он ещё где-то подрабатывал, но это не значит, что они
ему присылали. Он говорит, всё это шито белыми нитками, нет доказательств. Они всё это
сделали, у них свой суд. Но ребёнок пострадал, а доктор говорит, а мне принесли
документы, что он здоров.
- А кто вам мог принести?
- А мне принесли!
А мы тогда ездили в Норвегию, привезли распечатку компьютерного дыхания, а доктор
говорит:
-Да, у него астма.
Да, его перевели в больницу. Ребёнок из 20 месяцев провёл 12 или 13 в больнице. Его
должны были перевезти в больницу городскую, потому что лечение астматиков запрещено
в неспециализированных учреждениях. Врач говорит, я не могу его взять. Молодой пацан,
всё. Мы писали, ему сделали обследование, ему подтвердили эту астму, но в больнице нам
сказали, что его не могут оставить, у нас нет охраны.
Нет, суд был очень быстро. Ему дали 7 лет условно. Он находился под следствием.
Долго, всего 19 месяцев. Он был в местной тюремной больнице. Он был полгода в подвале
в Тирасполе на Ленина полгода. И после того, как я писала письма и ходила к начальнику,
он говорит, дайте мне документ, я понимаю, что вы хотите. Вызвал того, говорит, почему
он у вас столько времени.
На Ленина находится Центральное Отделение Милиции, а напротив находится здание
Городского Суда. Когда его привели в СИЗО, он находится где-то в другой части города,
когда ему продлили, его привозили сюда, на Ленина, в подвал. И опять я писала бумаги,
снова писала письма, его перевели туда. Я говорю следователю, я буду писать всем. Он
говорит, – „Если вы будете писать всем, ему будет хуже.” Я говорю, – „Хуже ему уже не
будет, вы его до такого состояния довели, что ему уже всё равно. Умрёт без помощи, умрёт
с помощью, всё равно.” И мы в Promo-LEX писали, мы до этого во всем посольствах были.
Это нам Promo-LEX подсказали Красный Крест. Мы приехали в Кишинёв, мы обходили все
организации, которые можно.
Да, Promo-LEX включился в процесс. В Promo-LEX мы привезли все документы, которые
у нас уже были, вот, и справку, что Шериф взял у меня деньги 40000. Это суд называется?
Милиция? Я рассказываю, а он так смотрит, он специалист, он юрист, я такое что-то
занимательное рассказываю. Promo-LEX, было у них тогда заседание, назначили нам
Александра Постику, адвоката, он нашим делом будет заниматься. Они знали, что они
сделали, тут же ребёнка перевели из больницы в деревню какую-то, я уже забыла, Глиное,
в местное СИЗО Глиное. И, причём, забрали его с капельницей туда. Мы сразу написали
письмо этому Смирнову. Мы еще были в ОБСЕ, мы там пришли, там тоже интересная
история. Мы писали письма в ООН, ОБСЕ, в посольства, кругом. Никто наши письма не
получил, пока мы лично не привезли. Нет, мы посылали из Кишинёва заказной почтой.
Офис был ниже старого Оперного Театра. И мы привезли письма, и мы тогда поняли, что
надо приходить лично. Но вы представляйте, что в такой организации такое могло быть.
Они пропали по почте, когда по дороге шли. Я не знаю где они пропали. Правда, тогда
Александр сказал, что надо всем письма написать, снова всем написали. Мы писали в
российское посольство, американское, немецкое … английское, французское посольства.
Мы писали кругом, но вот самое интересное, что вот Promo-LEX, они знали, как правильно
делать. Знали, куда писать, где об этом говорить и т.д. когда мы пришли в PromoLEX, дело
сразу сдвинулось, ребёнка перевели в это Глиное, мы писали письмо этому нашему
Смирнову тогда. Мы привезли письмо зарегистрированное, и тут же его перевели обратно.
И когда мы написали Смирнову, что так как его дело отдали в Promo-LEX, и Promo-
LEX зарегистрировало, его перевели в этот его перевели обратно, и это дело сразу перевели
в разряд срочных. Нам угрожали много раз, что заберите дело. Звонили, требовали.
Ой, там все. А я говорю, – „Вы понимайте, вы довели дело до такого. Вы говорили, мы
отпустим, мы заплатим, отпустите его, мы его заберём и всё, потому что он просто он умрёт
там, у него астма, он в любой момент может умереть.” Ну, астма – это такая болезнь, тем
более у него с детства астма. Мы его столько лечили это не то, что мы придумали. Мы
заплатим, только отдайте. Нет. Платите в два раза, в три раза больше. Мы поняли, что это
никогда не кончится. Я говорю, вы нас довели до такой ситуации, что его перевели в
больницу, его так уже держат в больнице, что он уже не говорит, он уже хрипит весь, что
нам уже всё равно. Хотите жалуйтесь, хотите угрожайте. А что мне угрожать, если у меня
ребёнок там при смерти, что вы мне угрожайте! Я вот помню, один генерал сказал:
“Человека сделать смертником очень просто – убейте его семью”. Я тогда поняла. Я сказала
– „Я сейчас принесу канистру бензина, всё здесь оболью, вы хотите так? Мне всё равно, у
меня ребёнок умирает.” Мы пришли в больницу, нам сказали принести лекарство, у него
давление 200, он может в любое время умереть. Это 200, ребёнок на 25 лет. Я говорю, вы
понимайте, у него ещё камень в почке был на 14 мм, ему воду не давали в СИЗО. Ему потом
камень удаляли. Этот камень мог, это мы потом узнали, ему потом стало плохо, мы его
привезли из Тирасполя в Кишинёв, как мы его привезли – это другой вопрос.
Нет, поверьте, не для камеры. У него этот камень, представляйте себе, 14 мм камень, он мог
закрыть проход в отток и всё, и начинается некроз. В лучшем случае – это удаляют почку.
А в худшем случае начинается заражение крови и человек умирает. Понимайте, это мы
тогда не знали, мы думали астма. И я говорю, – „а мне без разницы, что вы сделайeте.
Значит, вы мне можете угрожать как хотите, мне всё равно. У меня там ребёнок в таком
состоянии, что он там может умереть в любой день. Был бы у меня автомат, я бы вас
застрелила на месте. И всё, мне без разницы, что со мной сделают. Я никогда не понимала
об одной вещи, понимайте, вот мы все люди, у нас есть что-то человеческое. Человека
превратить в животное очень просто. Вы его не кормите три дня и закройте туалет. Он
превратится в животное. А если вы сделайте что-то его детёнышем, он вообще перестанет
быть человеком. Здесь он перейдёт в разряд нечеловека. Вот и всё. Вот поэтому эти
смертники такое творят. Ну, у них же это по религии, получишь царство Божье, ещё что-то
такое. А здесь у человека отбирают семью и всё, у человека отключается человеческое
сознание, понятие, мораль, религия, уважение, доброта, у него всё отключается. Он этих
людей тоже может запросто убить. Вот нас довели до такого состояния. Вот с нас пытали,
с нас требовали деньги, угрожали. Мы его посадим в камеру, где эти давно сидят. Я вообще
не спала, это же они звонили. Ой, я не знаю, я вам скажу, я не знаю. Вот я так задумаюсь,
человек мог выдержать многое. Бог даёт ему испытания, которые он может выдержать.
Когда очень много, это запредельно. Я много раз думала, что я не смогу больше. У мужа с
сердцем плохо стало. Ему потом сделали операцию на сердце, у него постоянно приступы
были. Он так не говорил, я там поплачу, давление… Нас когда вызвали в Шериф
разговаривать, мне стало плохо, я потеряла сознание, вызвали скорую. Померили давление,
за 200 было. Я отказалась идти в больницу, потому что мужу плохо было. Я потом взяла
бумажку, вот как они с нами разговаривали, что они нам говорили. Это кошмар. Ну, я
понимаю их тоже, кризис, нужны деньги, а здесь очень хорошая возможность запугать и
всё. Это было на 4-й день, когда его арестовали.
2008-й. Когда с нас требовали деньги, нас приводили, с нами разговаривали. Когда я
потеряла сознание, они испугались. Это мы были в стенах административного офиса
Шерифа, и приехала туда скорая, я так думаю, они испугались. Представляйте, если бы я
умерла а нас вызвали туда. Потом они пару раз вызывали, а потом разговаривал иначе.
Потому что, я думаю, у них такого не было ещё. То есть, ситуация по-разному может быть.
Он нам звонил, он там начальник безопасности, что когда деньги будут, принесёте. Потом
перестали, когда подали в PromoLEX, я ездила в Швецию, Финляндию, мы пишем письма
и кругом раздаём. Мы рассылаем письма президентам, королям. Говорю, я вот только
приехала. Я с вами разговаривать не буду и предлагать варианты. Вы нас поставили в такую
ситуацию, что мы теперь будем действовать иначе. Им звонили, они не брали трубку, они
поняли тогда, вот. Они не думали, что дело дойдёт до такого уровня.
Конечно, ему давали 20 лет, за особо тяжкое преступление 20 лет строго режима. А потом
дали 7 лет условно. А потом сняли 1 год. Потом, когда узнали, что он в Швейцарии, они
добавили 2 года. Он должен был ходить отмечаться, он убежал. Когда привезли его сюда,
мы приехали, а его положили в больницу. Он был в РКБ, полтора месяца лежал. Его
поставили на ноги, ему нашли камень в почке. Он очень сильно похудел. И вывели его из
этого астматического приступа. Ему там сделали операцию.
Да, очень долго. Он там женился, и там всё сменил, детки, всё по-другому. Хотя, я вот так
рассуждаю, он не такой, как был раньше, это всё, его только затронь, он сразу начинает,
нет, мама, даже не говори, не хочу даже вспоминать. Психолог хорошо поработал. Два раза
в неделю он ходил к психологу, столько лет. Здесь тоже есть организация, я то же ходила
несколько раз, Людмилы Попович “Memoria”. Я не смогла с психологом, мы другие.
У мужа очень сильно, мужу делали операцию. Ему надо было операцию делать, сделали
только в 2018-м году. Потому что в Кишинёве не делали таких операций. В 2018 сделали
первую операцию, год назад 67. У меня, ну, я всё время плакала, я думаю, это всё выходило
так. А муж это всё в себе как-то держал. Хотя, изменились ли мы? Да, очень сильно
изменились! Во-первых, в чём изменились, я вам скажу, люди все разные. Но люди
верующие и люди постсоветского вот этого всего, это ужасно. Если у людей нет страха
Божьего, то люди делают что хотят, это уже не люди. Я понимаю, что человек где-то может
ошибаться, но люди, которые допускаю такие вещи, это уже не люди. И, вряд ли, они когда-
то будут людьми.
Нет, мы туда [в Приднестровье] не ездим и не поедем. Нам сказали, приедете – будут
проблемы.
Вот, как уехали, в 2010 был суд в июле месяце, мы подождали 10 дней, пока получим
паспорт, мы его отправили сюда, в Кишинёв. Потом он пролечился в больнице, потом мы
его отправили отсюда. Мы туда больше не ездим, потому что. когда мы его оправили,
поехали домой, нас уже ждала милиция внизу.
-Где ваш ребёнок?
Мы сказали, он заболел, мы его отправили в больницу в Кишинёв. Они сказали, ну, хорошо,
будем разбираться. Собрали вещи и уехали ночью. То есть, мы поняли, что теперь
возьмутся за нас. И больше мы туда не возвращались.
А решение было такое - мы пришли, там была милиция, и начали, значит, завтра к
следователю и т.д. Мы собрали вещи ночью и уехали. Всё. Вот это было всё решение.
Это была эвакуация. У нас был бусик, мы уехали на этом бусике. Мы почти знали, что так
будет. Мы забрали собачку, много брать не могли, потому что боялись, что где-то остановят
на дороге. Но знайте, была такая гроза, была такая страшная гроза, я никогда такой грозы
в жизни не видела. Вот такое впечатление было, что сразу по 30-40 молний стреляют. Мы
поехали на Дубоссары, на ту дорогу, ну, вы знайте, через переправу. Собака так боялась,
собака спряталась под сидение. Я говорю, если нас суждено, мы доедем, если нет, нас убьёт,
дорога открытая. А эти молнии сверкают. Дикий дождь. Я думаю, нас это тоже спасло, что
нигде никого не было. Там есть такое место, будка такая, не было никого, потому что такой
сумасшедший дождь, такие молнии, казалось, что всё сожжётся. Я думаю, вот это вот мы
проехали и больше мы не ехали туда. Там мы не были. И в Россию ехать мы то же не
собираемся, нам сказали, что мы в списке в России, если в Википедии написано, то Мозер
против России, там если зайдёте на Википедию, там все, кто подавал документы против
России, там они всё.
Да, конечно. Там такой закон, там нельзя жить без приднестровского паспорта. Поэтому у
меня, у мужа и у сына был приднестровский паспорт. Но у нас было молдавское
гражданство. И румынское.
У мужа нет, потому что он родился в Украине. У меня есть, потому что у мамы и папы … я
когда написала в этот… написала в архив, я свободно получила румынское гражданство.
Уже давно, я поменяла уже второй раз паспорт. Это уже лет 8 назад.
Формально, да, я получаю там пенсию. И муж. Но мы туда не ездим. Мы сделали
доверенность приятельнице, и она получает, а мы не ездим туда. Но, единственное,
квартира, она получает пенсию и платит за эту квартиру.
Мы решили некоторые вопросы, но с помощью знакомых, очень неожиданно. Не местные
они, не тираспольские, вы же понимайте. Когда с нас стали требовать, я всё переписала,
дарственную на друзей. Они пришли, вот, а как же вы будете жить? А вот так и будем жить.
И что ты у меня заберёшь? Ничего не заберёшь, там сейчас такой человек, что если
заберёшь, будут проблемы.
Жизнь – она намного глубже, ярче, шире. Когда я ездила, я расскажу один случай. Мужчина
себя плохо чувствовал в тюрьме, сын рассказал. Говорит, сделайте мне анализ, мне очень
плохо. Он говорит день, два, месяц. Просит позвать врача и даёт ему кровь в стакане. Он
подрезал руку и говорит, дай врачу, пусть сделает анализ.
Один человек сказал, вы знайте, я верю, потому что так придумать невозможно. Есть вещи,
которые нельзя придумать.
Вы знайте, я вчера слушала Быкова, он говорит, как наказывается грех, у кого проходит
мимо, но они всё равно будут иметь своё наказание. Не сейчас, потом, еще как-то. Я думаю,
как можно человека ненавидеть, молиться о его здоровье, ждать пока его накажут. Вот я
молюсь, дай Бог здоровья, что бы вас наказали.
Я хотела написать книгу, у писала очень много о театре. Я писала много статей о
Приднестровье. Там было про Ерёменко, там было много разных случаев. И была одна
хорошая статья, когда был Шевчук, он многих людей освободил, а сейчас я не знаю, даже
не интересовалась. Я не помню, как она называлась, была очень интересная публикация.
Этого сейчас нет, потому что они отрезали русскую часть, просто исключили. Я очень
удивилась.
Вы знайте, я не сохраняла. Последнюю я сохранила. Я с певцами, я большой любитель
музыки, поэтому. Они не достанут, потому то я писалась под разными фамилиями. Вот,
публиковали.
Не знаю, я подумаю как мы это сделаем. Этих у меня точно нет. Вот по первому была статья
такая хорошая – Господин Медведь … и она … очень много её читали.
Я не знаю, я очень удивилась, вы знайте, moldova.org, люди читали, там было очень много
интересных материалов, но убрали, убрали.
Но оно к этому отношение не имеет. По нашему вопросу я не писала, по другим вопросам.
Я хотела написать книгу, вот то, что я соберу. А, ладно, забылась и забылась. И, может
быть, хорошо, потому то когда это всё держишь возле себя, оно всё как-то …, когда
отпускаешь, по-другому. Вам по-другому, вы не так эмоциональны в этом, я понимаю, что
оказывает какое-то воздействие, потому что когда занимались вот этими вопросами с нами,
детей тут собирали, когда эти истории рассказывала, так они, конечно, очень тяжело. Вот.
Но всё проходит, это жизнь. Майя Плисецкая, в папу расстреляли, брат, мама сидела, ой,
это ужас. Я её люблю, пересматриваю. И вот как вы выжили? Она говорит: “А я всегда была
не такая”. То есть на неё не действовали вот эти советы, пропаганда, почему, потому что у
неё в семье было совершенно иначе.
У них по сыну документы есть все, потому что у нас по сыну было столько документов, я
ходила, я собирала, я фотографировала список. Мы ходили, встречались. И мы платили за
свидание, запрещено. Официально. Там есть такие интересные документы, мы пишем, что
бы разрешили свидание мне, она пишет, что отказывает. Раз в месяц свидание и нам
отказывают. Там такие глупости, они сделали столько глупостей, что потом даже мне
адвокат говорит, я ей позвонил, она говорит, – „Они просят свидание, я им отказала. Он
говорит – „Зачем, ты же знаешь, они документы готовят.” После этого она не отказывала.
А отказывала она потому, что надо было заплатить 50 рублей. Но я же не знала.
Promo-LEX подал в Европейский Суд, и когда они посмотрели это дело, они его отложили,
они его передали на рассмотрение Большого Жюри. И рассматривало через год Большое
Жюри. И мы выиграли по 13-и или по 14-и пунктам. Там очень много всего. Там сумму
присудили – 42000 евро, и 4000 за европейскую поддержку.
Мужу делали операцию в частной клинике. И когда было решение, что-то они как-то мало
присудили, вы знайте, они его несколько лет держали, они ему оплачивали психолога, они
ему оплачивали. Он же уехал, попросил убежища, он уехал сразу через месяц, его
отпустили, он уехал и всё! Они никому не вернули деньги.
Я говорю, они его забрали, они ему сразу сделали операцию, его сразу поместили в другое
помещение. Там отношение к этому совершено другое. Потом сделали, он сказал, что у него
этот камень, его направили и сделали операцию. Уже за одно, что тебя поместили в
нормальное место, всё остальное … было неизвестно. У нас только в Кишинёве делают эти
операции. Так что, мы очень благодарны, что было такое решение и присуди деньги, мы
такие надеемся. Но то, что они его взяли, они уже расплатились. Но, не было у него там,
деньги не разрешали держать в руках, выдавали питание только, проживание, но, по
крайней, мере, мы не боялись. Когда он был 10, дней, мы в Тирасполе боялись звонка в
двери, стука рядом.
После того, как суд решил его отпустить, его отпустили, 10 дней мы не подавал апелляцию,
потому что, если бы подавали апелляцию, это опять время, пока суд решит. Мы ждали 10
дней, пока приговор вступит в силу на вот эти 7 лет условно. Приговор вступил в силу на
10-й день. На 11-й день нам вернули документы, и мы его отправили. И всё. А вот эти 10
дней мы там жили ещё хуже, чем пока он был в СИЗО, потому что мы боялись, что будет
какая-то провокация или ещё что-то. Наркотики подбросят и всё.
Значит, мы когда были, нам предоставили защиту, у нас собачка, конечно, тут мы так не
боимся, как там. Но было несколько раз, когда за нами следили, в самом начале, мы были
возле ОБСЕ, была акция Promo-LEX, и после этого за нами машина, я видела раз пять эту
машину возле дома. Вот. Потом я ещё видела, один человек, он ходил за мной по Кишинёву.
Но я понимаю, что здесь у них руки не так развязаны, как там. Это во-первых. А во-вторых,
после того, что там было, сам факт с нами связываться…
Вы знайте, мы боялись. Я один раз перепугалась. На меня один раз напали, мы жили в
Монголии, на меня ночью напали, хотели сумку отобрать. Я очень удивилась, он такой
невысокий был, я его этой сумкой отколотила. Я испугалась потом, когда пришла. Муж
говорит, если бы у него нож был. Я после этого стала бояться всяких таких случаев. Я была
в магазине, я увидела за мной ходят, думаю, ну, в магазине камеры кругом. У нас в доме 15
камер. Мы на площадку камеру поставили. Я думаю, если бы они хотели, они бы прибили,
забрали, украли бы. Мы с ними встречались несколько раз, после того, сказали – заберите
дело. Я говорю, дело забрать невозможно, вы, к сожалению, с нами договариваться не
хотели. После того, как мы отладил дело в Promo- LEX, и дело подали в Страсбург, забрать
невозможно. Даже если мы его заберём, дело всё равно будет идти уже без нас. То есть, я
думаю, они просто не знали. У них не было такте случаев, поэтому они не знали. Потом они
перестали говорить. Потом был случай.
Мы с ними контактировали до того, это не касается уже к нашему делу. Просто я так вам
скажу, чтобы вы понимали ситуацию. Мы уже знали, что его отпустят. Они нас пригласили
и сказали, что дело зашло так далеко, что надо заплатить. Я говорю, у нас денег нет, и мы
больше платить не будем. На следующий день перед тем, как его отпустили, муж не пошёл,
я пошла. Он говорит, да, вопрос надо решать, завтра его отпустят. Я позвонила Постикэ, я
по телефону боялась, что они слушают. Я думаю, при всей их дремучести мозги всё равно
где-то есть. Вот этого, кто организовал всё это, его сняли. И ещё один там был, он давал
показания на суде и был ногой, я говорю, посмотри, как он нервничает. А его тоже с работы
сняли. Я думаю, вот эти все, они всё это затеяли, это же всё против них и повернулось.
Никто не ожидал, что так будет. Если бы он у них украл деньги и принёс их домой, и эти
деньги, покупал бы квартиры, мы бы ещё понимали. Мы вернём. А так он не крал, с чего
мы вам вернём, с папиной квартиры, или с маминой. Мы продали квартиру сына. И что
надо, откуда давать? Они думали, может где-то мы им ещё заплатим. У нас просто неоткуда
было больше брать. И поэтому они вот так вот делали. Но тот, который это всё
организовывал, вот этот арест, вот эти обыски, вот эти держания полгода в тюрьме, кто-то
это же контролировал – я думаю, что там было два человека, и думаю, что они после этого
всего, конечно, пострадали. Потому что, дело приняло, к сожалению, такой размах, писали
во всех газетах. А я думаю, газеты для них то же ничего не значат… Я думаю, Россию
пинали все время, а Россия пинала их. Встретились тут по урегулированию
приднестровского конфликта помощник президента, посол немецкий, американский,
украинский, российское посольство, посол, у них письма от Promo-LEX. Они собирались
по делу Мозер. Да, было такое… Ну, мы писали… Вот и собрались все. Ну, вы
представляете, если сидят посольства, решают и обговаривают это всё, а у нас документы
по нему, что у него третья степень [осложнения] дыхания. Он уже не дышал. Он в любой
момент мог … я не знаю, какими надо быть людьми… И это же не мы писали! Это врач!
Тюремный врач, давал! Представляете! Мы когда были, он нас позвал выписал лекарства и
говорит: – „Ну вы хоть что-то делайте, мне не надо проблемы были, а то у меня проблемы
будут.” А у него камень был, а он не знал, потому что УЗИ там не было. Он говорит, и что
я буду делать? И пришла доктор, наша, местная, вышла замуж за немца, уехала в Германию.
Она работала в Германии врачом, приехала сюда на обследование компьютерное. И мы
пошли к министру в Тирасполе, и нам разрешили, что бы она пришла. Она написал список,
уже не говоря про астму, и гастрит там был и очень много. У нас этот документ тоже есть,
этот документ представили в Страсбург. Они когда здесь собрались, здесь был врач с
немецкой печатью и врач тюремный, который даёт заключение, что у него дыхания нет.
Все документы есть. Все это знали. Может оно не публиковалось как книга, но все, кто имел
к этому отношение, все это знали. Поэтому его выпустили, у него было дикое состояние,
вот-вот умрёт.
У них все наши документы. Там составили такую простыню, нарушение прав, по
приднестровской статье, как нарушается.
Если кому-то поможет. Но если люди ничего не делаю, ничего не бывает. Я удивляюсь,
почему люди ничего не делают.
Мы говорим с знакомыми, все разъезжаются, кто в Америку, кто в Израиль, кто замуж
выходит. И все говорят- нормально. А в Приднестровье все ничего не хотят и ничего не
делают. Я была в России один раз, в Чите. Боже мой! как там люди живут, люди молчат.
Там один парень у нас перешёл границу с Украиной, пошёл на свадьбу, его посадили на 7
лет. И люди молчат. Я говорю знакомым, приезжайте в Кишинёв, они говорят – мы
приедем, а нас сразу арестуют.
Я буду его защищать, потому что эти было неправильно. Я понимаю, если он что-то сделал,
вот накажите еще как-то, но так…
Почему все страны берут? Потому что приезжают активные, а все остальные остаются.
Сейчас все подряд.
Ой, не знаю, мы тоже хотели уехать, муж хочет уехать. Вы знайте, я жила тяжело, тяжело. Я
понимаю, всё устроено, всё, у нас здесь солнце. Я плохо говорю по-румынски, но я так понимаю.
Видите, я говорю на немецком, на украинском, на русском. Потом я перевожу с норвежского. Ну,
там, где ты живёшь. Ты привыкаешь. К нам приезжают и говорят, Боже, какой у вас красивый край!
Какое счастье у вас здесь жить! У вас здесь солнце. У меня здесь мама, папа похоронены, бабушка,
дедушка. Ну, понимайте, бросить, уехать, ну, вот, последний раз уехали, я не жалею. Я вспоминаю
последний раз, когда мы там были, после того, как он вышел, я всё вспоминала, вот здесь его
арестовали, здесь он был в подвале, там его перевозили… Это был мрак, это был постоянный
возврат. Но всё равно, у нас богатейшая земля. Но почему это Приднестровье захватили, они же как
пиявки сосут и всё.
Вот эти, которые были в Абхазии, они сейчас в Абхазии. Вот этот переворот, уже есть фотографии,
уже публикуют, все, которые там воевали, они уже здесь. Что бы они е выбрали, кого не нужно, они
там всё курируют. Уже есть фотографии.
Интерднестрком в Гырпове, там они эти станции поставили свои. Я не думаю, что они сами это
организовали. Кто бы им позволил?
Нет, они ничего не писали. Ничего, глухо. Мне сказал знакомый один, он наш знакомый, он работал,
сейчас уехал в Польшу, он работал в СИЗО, ну, всё равно это тюремная … Он по строительству там.
Он говорил, что слушали радио, Настоящее время. И там была передача про сына, он говорит, мы
все слушали. Там рассказывали, много рассказывали. То есть, люди слышали. У нас еще знакомый
в каменке был, у него то же было радио, то же слушали. Я не знаю, какое радио они слушали, но
100 % не приднестровское, это было кишинёвское радио. То есть я думаю, если был этот Голос
Америки, он сделал очень многое.
Ничего не знаю, это вы должны знать. Два человека сказали, что слышали, знакомые, а слышали
больше людей.
У них есть очень много документов, что и когда ему передавали, разрешения на свидания, вот это
очень интересно, сама сидела, пересматривала. Потом вот эти письма, которые мы писали в ВОЗ,
от врачей, сначала было хуже, потом ещё хуже, потом вообще вот так вот. То есть, вот это всё с
печатью приднестровской. Мы запросы давали, потом отвечали Министерство Юстиции, потом
следователь написал отказ, что это не мы его перевели. И тюрьма сказала, что не мы, а кто перевёл
его в это Глиное? То есть, вот это тоже документы есть. Ну, есть много документов. А письма ….
Там был по правам человека, Конько, кажется, сколько гадостей он людям сделал, потому вдруг
скоропостижно умер. Вот грех говорить, но, сколько людей звонило и говорило – собаке собачья
смерть. То есть, сколько принёс гадостей людям, и теперь вот так с ним. Письма писал, что в тюрьме
всё отлично, так и так. И он вообще не ходил.
Они уехали уже лет 15 как в Канаду.
Вы знайте, там тоже меняется ситуация, есть много людей, которые мыслят иначе. Люди просто
уезжают, а те, кто остаются, это основная масса.
Мы русскоговорящие, но мы не русские. Да, мы не советские.

Вам также может понравиться