Вы находитесь на странице: 1из 8

с «первым евразийцем» кн. Н. С.

Трубецким достигло 0,50 по содержанию (но при


этом всего 0,10 по методологии), а Дж. Р. Р. Толкиена с Г. Виртом — 0,45 по содер-
жанию. По методам же оба английских автора резко выбиваются из общей карти-
ны. Собственно, нули в последней строчке таблицы 6 проставлены условно, в силу
того, что число нарушений научной методологии у Толкиена и так равно нулю: при
строгом вычислении по формуле (1) получилось бы деление на ноль.
Какие же отсюда следуют выводы? Во-первых, мы можем смело исключить
их числа исторических мифотворцев А. Дж. Тойнби и Дж. Р. Р. Толкиена. У первого
из них число нарушений научной процедуры пренебрежимо мало (напомним, что
сам он был не учёным-историком, а философом истории). Второй же не наруша-
ет научных правил уже потому, что его миф и не претендует на научность, а стало
быть, не обязан подчиняться её требованиям.
Во-вторых, всё сказанное позволяет рассматривать современный историче-
ский миф как разновидность антинауки, независимо от намерений авторов и сте-
пени их образованности, в том числе исторической.

V.3. Миф как антинаука

V.3.1. Виды антинауки


В 1967 г., на исходе «оттепели», известный физик-кристаллограф и популяри-
затор науки профессор А. И. Китайгородский выпустил книгу со странным назва-
нием — «Реникса». Само это слово придумано ещё Чеховым. В IV действии его
«Трёх сестёр» Кулыгин рассказывает анекдот:
«В какой-то семинарии учитель написал на сочинении “чепуха”, а ученик прочёл “ре-
никса” — думал, по-латыни написано. (Смеётся.) Смешно удивительно».
Однако для А. И. Китайгородского «реникса» — не всякая чушь, а чушь с пре-
тензией на научность, бредовость которой прикрыта «современной» терминоло-
гией. В стране, где «антинаучный бред» уже полвека был синонимом «идеологи-
ческой диверсии», впервые автор-учёный объяснил широкой публике, что такое
на самом деле антинаука и каковы её признаки, впервые подробно (и с критикой,
и с примерами) рассказал не только о лысенковщине, но и о телепатии, спиритизме,
парапсихологии. Книга быстро стала культовой (в 1973 г. понадобилось второе из-
дание), а непонятное, но красивое слово — модным. Если сегодня ввести его в по-
исковую систему, среди результатов окажется и юридическая фирма, и студенче-
ский клуб, и даже имя героини какой-то повести.
«Несколько условно лженауки можно разбить на две категории: такие, в основе
которых лежат неверно интерпретируемые факты, — это лжефизика, лжехимия, лже-
биология; и такие, в основе которых лежат выдуманные факты, — это астрология, хиро-
мантия, парапсихология» (Китайгородский 1967: 114). Позже профессор В. П. Дани-
ленко предложил для них свои названия: соответственно паранаука (para — около,
греч.) и квазинаука (quasi — вроде, лат.), или лженаука в собственном смысле сло-
ва. И конструкции Г. Вирта и А. Т. Фоменко он отнёс именно к «культурологиче-
ским квазинаукам» (Даниленко 2002).
Паранаука — это современная мистика. Нередко её называют также эзотери-
кой, не понимая значения этого слова. Ведь для подлинных мистиков эзотериче-

327
ские знания означают — доступные не всем. В эзотерических сектах кандидатов
на следующий уровень отбирают годами по принципам способностей и мораль-
ной высоты: считается, что эти знания слишком опасны, чтобы допустить к ним
дурака, эгоиста, властолюбца. Для сравнения: мы все понимаем, почему техноло-
гия изготовления атомной бомбы не должна быть общеизвестной. Только террори-
стов с атомом в руках нам и не хватало! Поэтому эзотерические знания ПО ОПРЕ-
ДЕЛЕНИЮ НЕ МОГУТ продаваться на любом книжном развале по грошовой цене.
Для нас, однако, сейчас важнее другое: паранаука опирается на вымышлен-
ные или сфабрикованные факты, при этом лишь камуфлируясь под науку и вовсю
ругая «недоверчивых учёных» и «цеховых историописателей». Обычно речь идёт
просто о саморекламе, порой даже полезной. Диоген Лаэртский (VIII, 11) сообща-
ет о Пифагоре: «Рассказывают, что однажды, когда он разделся, у  него увидели зо-
лотое бедро», и А. Н. Чанышев комментирует: «Пифагор, в  отличие от  ионийских
философов-одиночек, выступил первым пропагандистом философии, а для того, чтобы
иметь успех у привыкших к старым ценностям слушателей, золотое бедро было нелиш-
ним» (Чанышев 1981: 144). Большинство трюков такого рода сейчас с успехом де-
монстрируют иллюзионисты. Рассказывают, что после одного из концертов Игоря
Кио журналист спросил священника о его впечатлениях, и тот, улыбнувшись, отве-
тил: «Теперь я понял, что на свете существуют чудеса».
Новое в этой сфере — лишь маскировка именно под науку. «Профессор чёр-
ной магии» — фигура нового времени: раньше эти люди, желая скрыть свой арти-
стизм, претендовали не на академический титул, а на ранг чудотворца или пророка.
Уже одно то, что в наши дни магия маскируется под науку, а наука под магию — нет
(разве что в шутку, как в «Понедельнике» Стругацких), говорит о том, где тут поиск
истины, а где — дымовая завеса.
Иное дело — лженаука в узком смысле слова. Деятели этой сферы претенду-
ют на роль именно учёных, а не магов или мистиков, но при этом нарушают основ-
ные принципы научности, обманывая в результате не только других, но нередко
и сами себя. Хорошо известные факты и их смыслы здесь «редактируются» с нару-
шением правил научной процедуры. Так, неряшливо поставленный опыт мог убе-
дить О. Б. Лепешинскую (одного из виднейших соратников Лысенко) в возможно-
сти самозарождения жизни — в этом трагедии ещё нет, в такую ловушку попадали
и крупнейшие учёные. Борьба И. В. Гёте против ньютоновской оптики тоже нача-
лась с опыта, в котором Гёте не сумел разложить белый свет на цвета спектра, —
однако последующие эксперименты позволили отделить научную истину от при-
входящих обстоятельств (оказалось, что теория цвета Гёте относится не к физике,
а к физиологии восприятия света живым глазом). А вот если место эксперимен-
тальной проверки занимает крикливая самореклама и карьерная борьба против
«врагов»; если опыты подменяются подтягиванием «новой теории» к априорным
философским представлениям и схоластическими выкладками; если к делу при-
мешиваются идеологические (в том числе и патриотические) побуждения; если ав-
тор требует отказаться от всех достижений «классической» науки и слепо поверить
в его правоту, — это уже лженаука.
Замечу в скобках, что определения: «новая наука», «новая хронология»
и т. п. — всегда подозрительны сами по себе, так же как и названия с приставкой
«пост-». Либо автор способен не только объяснить, но и определить в названии,

328
в чём его новизна, — либо новизны никакой нет, а есть лишь новые слова для обо-
значения банальных вещей. Что такое модерн, например? Для нас это уже не «но-
вое» (moderne), а «старое доброе время», на которое успели нарасти и постмодерн,
и даже постпостмодерн. Что вы отрицаете, господа, уже ясно, но что же вы предла-
гаете? Скажите внятно! Но ответа нет — есть лишь жонглирование словами, очень
милое в художественной литературе, но совершенно неуместное в научном тексте.
И признавать последний лишь одним из возможных видов дискурса — значит сме-
шивать понятия.
«Мистика слова  — непременный признак лженауки. Истина скрыта в  слове.
“Сначала было слово…”» (Китайгородский 1967: 119).
Не случайно, как только была создана Комиссия РАН по борьбе с лженаукой,
определённая часть прессы увидела в ней чуть ли не новую инквизицию. Приме-
чательно, что среди протестующих нет признанных учёных, зато полно «непри-
знанных гениев» и славящих их корреспондентов в духе незабвенных Г. Проница-
тельного и Б. Питомника. Эти «гении» не прочь встать в позу Галилея и Джордано
Бруно, забывая, что у Галилея-то были экспериментальные результаты, которые
не удалось опровергнуть. И когда П. К. Фейерабенд («Против метода», гл.7, 13,
15) обвиняет Галилея чуть ли не в шарлатанстве и требует признать науку формой
религии и, как таковую, отделить её от государства (там же, гл.18), — не исключе-
но, что это чистая зависть. Сам-то П. К. Фейерабенд никаких экспериментов не ста-
вил и ничего на небе не открыл, хотя работал в научных центрах, где у него были
возможности, каких и представить было нельзя в эпоху Галилея! И Галилей, и Бру-
но велики не тем, что их преследовала инквизиция, а тем, за что преследовала.
А многие ли из соратников Фейерабенда скажут, за какие такие убеждения был со-
жжён Джордано Бруно? И, стало быть, может ли себя с ним равнять, допустим, изо-
бретатель очередного вечного двигателя?
В своё время Ф. Ницше, явно вспоминая о своих профессорских годах в благо-
чинном Базеле, писал:
«Моя память — память человека науки, с позволения сказать! — изобилует наивными
выходками высокомерия со стороны молодых естествоиспытателей и старых врачей по от-
ношению к философии и философам (не говоря уже об образованнейших и спесивейших
из всех учёных, о филологах и педагогах, являющихся таковыми по призванию –). То это
был специалист и подёнщик, инстинктивно оборонявшийся вообще от всяких синтетиче-
ских задач и способностей; то прилежный работник, почуявший запах otium и аристокра-
тической роскоши в душевном мире философа и почувствовавший себя при этом обижен-
ным и униженным» (По ту сторону добра и зла, VI, 204). «Причиной самого дурного
и опасного, на что способен учёный, является инстинкт посредственности, свойственный
его породе: тот иезуитизм посредственности, который инстинктивно работает над уни-
чтожением необыкновенного человека и старается сломать или — ещё лучше! — ослабить
каждый натянутый лук» (там же, 206).
Но не вернулся ли мяч на другую половину поля? Не видим ли мы у Фейера-
бенда как раз зависть спекулятивного философа к учёным, ценой тяжкой подён-
щины получающим надёжные результаты? И теперь уже он стремится «ослабить
каждый натянутый лук». И зависть эта — не только философская: ведь П. К. Фейе-
рабенд возводит в «научный» ранг (то есть в тот ранг, до которого он опускает на-

329
уку) не только спекулятивную философию и религию, но и эзотерику, «нетрадици-
онную» медицину — и далее весь список.
Вообще, что это за «лук», о котором писал Ф. Ницше? Это явно творческие
способности и то чувство, которое А. Бергсон позже назовёт «жизненным поры-
вом» (élan vital). Но одних способностей мало, нужны ещё средства и цели. Если
их нет, élan vital превращается в слепую, мятущуюся, саморазрушительную силу.
Если они выбраны неверно, «порыв» становится крайне опасным — это показала
история всех стихийных массовых движений. Стихийность — свойство и привиле-
гия творца-одиночки, но массовая стихийность — непомерная роскошь для совре-
менного сверхсложного мира, будь то даже массы образованнейших людей (напри-
мер, философов).
П. К. Фейерабенд ведёт себя вполне как «человек массы»: «… заурядный че-
ловек, видя вокруг себя технически и  социально совершенный мир, верит, что его
произвела таким сама природа; ему никогда не приходит в голову, что всё это созда-
но личными усилиями гениальных людей. Ещё меньше он подозревает о том, что без
дальнейших усилий этих людей великолепное здание рассыплется в самое короткое
время» (Ортега-и-Гассет 1989: № 3, 138). Но если понимать это, придётся признать,
что эти люди, на которых держится цивилизация, должны иметь все условия для
своего специфического труда. Они не должны постоянно отвлекаться ни на поли-
тику, ни на споры с агрессивным невежеством, ни на бытовые проблемы (в конце
концов, лично для себя им нужно немногое, иначе они шли бы не в науку, а в биз-
нес и другие «денежные» сферы). Наука — ещё не всё ценное, что есть на свете,
но у неё есть сфера, в которой её невозможно заменить ничем, и в этой сфере она
должна быть полной хозяйкой. Вы хотите, чтобы учёный хотя бы на словах призна-
вал астрологию? А как тогда насчёт взаимности? Насчёт того, чтобы самим лично
решать дифференциальные уравнения или работать (опять же — не через дипломи-
рованных лакеев, а лично) в исторических архивах? Это не вопрос о том, лучше или
хуже вообще наука или религия, это вопрос о демаркационных линиях. Точность
(прежде всего в определениях) — вежливость не только королей, но и мыслителей,
будь то учёные, философы, идеологи или кто угодно.
Но ведь проблема не только в откровенных шарлатанах и схоластах. Есть целая
группа гуманитарных наук, которые Р. Фейнман (Нобелевский лауреат по физике,
один из создателей атомной бомбы) назвал в 1974 г. «науками самолётопоклонни-
ков» (Фейнман {1974}): «У тихоокеанских островитян есть религия самолётопоклон-
ников. Во время войны они видели, как приземляются самолёты, полные всяких хоро-
ших вещей, и они хотят, чтобы так было и теперь. Поэтому они устроили что-то вроде
взлётно-посадочных полос, по  сторонам их разложили костры, построили деревян-
ную хижину, в  которой сидит человек с  деревяшками в  форме наушников на  голове
и бамбуковыми палочками, торчащими как антенны — он диспетчер, — и они ждут,
когда прилетят самолёты. Они делают всё правильно. По  форме всё верно. Всё вы-
глядит так же, как и раньше, но всё это не действует. Самолёты не садятся». Заметим
в скобках, что в начале нашумевшего фильма Э. фон Деникена «Воспоминание о бу-
дущем» есть впечатляющие кадры этого культа, где рядом со взлётными полосами
стоят даже очень натурально сделанные соломенные модели самолётов. И напря-
жённое ожидание на лицах туземцев. Между прочим, такие формы религии —

330
«культы карго» — существуют в Океании до сих пор и сыграли в её истории значи-
тельную, хотя и неоднозначную, роль (Harris 1987: 287—288).
Однако Р. Фейнман смеётся не над островитянами. Он прямо называет, на-
пример, педагогику и психологию. У нас есть научные педагогические теории —
но качество образования падает, а если и растёт (как в СССР хрущёвской и бреж-
невской эпохи), то по другим причинам, от педагогики не зависящим. У нас есть
учителя-новаторы — но их идеи перестают работать, как только из личного опыта
гениальных одиночек превращаются в научные теории и методические инструкции
Министерства просвещения. У нас есть разработанная психология преступного по-
ведения — но преступность не уменьшается (или опять-таки уменьшается не бла-
годаря усилиям психологов). Вроде бы всё делается по научным правилам, но «са-
молёты не садятся»…
А. И. Китайгородский (1967: 68) практически в этот же список включает эсте-
тику с её определениями красоты, гармоничности и прекрасного друг через дру-
га. Возможно, это отзвук жарких споров вокруг эстетики в пору «оттепели» (см.:
Шестаков 2008: 30—31). Между тем ни одно произведение искусства не создано
по учебнику эстетики. Даже такой теоретик и в то же время творец, как Р. Вагнер,
«в нужный момент забывал о своей доктрине» (Галь 1986: 273). А у его последовате-
лей, рабски следовавших указаниям мэтра, и вовсе ничего не вышло.
Причину Р. Фейнман видит в нарушениях принципа научной честности, при-
чём в двух главных видах: а) ссылки даются только на факты, подтверждающие те-
орию, а не на всю совокупность фактов, включая и те, которые могли бы теорию
опровергнуть; б) к единственному законному научному соображению — поиску
чистой объективной истины — примешиваются другие: вопросы финансирования,
рекламы, возможности издать результаты в намеченный срок, «диссертабельность»
темы и прочее, что относится не к науке как таковой, а к «научной кухне».
Не будучи учёным-естественником, автор этих строк не может рассуждать
о лжефизике и лжебиологии, но очень жаль (хотя и понятно, что по той же причи-
не), что А. И. Китайгородский не включил в свой перечень лжеисторию. А она-то
нас сейчас и интересует.
Напрашивается провести здесь то же деление — на параисторию (основан-
ную на вымышленных или сознательно искажённых фактах) и лжеисторию, в ко-
торой установленные факты не искажаются, но интерпретируются иначе, чем это
допустимо в науке. Однако столь простое и логичное деление возможно дале-
ко не всегда. Так, концепция «гиперборейской прародины» основана на явной вы-
думке, так же как и идея Е. П. Блаватской о пяти сменявших друг друга расах или
З. Ситчина о «двенадцатой планете». Но уже с А. Розенбергом сложнее: «Гипербо-
рея» у него есть, но занимает совсем мало места в общей картине, всё остальное —
целенаправленное редактирование подлинных фактов и их смыслов. Ещё сложнее
с Л. Н. Гумилёвым, у которого нет столь явных выдумок, зато по всем томам рас-
сыпаны «мелкие неточности». Однако не обязательно раскладывать наших авторов
по полочкам. Ведь результат един: вместо исторической науки получается истори-
ческий миф, рассчитанный не на познание, а на пропаганду.
Для любых форм такого мифа характерна претензия не просто на «научную
революцию» в смысле Т. Куна, а на полное «зачёркивание» (излюбленное слово
А. И. Китайгородского) всего, что было сделано и познано до них. «Сбросим с ко-

331
рабля современности» и Галилея, и Ньютона, и Эйнштейна — слушайте все меня
одного! Ибо наука — одна, а мифов — множество.
«Дело в том, что положение науки и веры существенно различается. Наука практиче-
ски не имеет на своём поле конкурентов: она с полной очевидностью доказала свою спо-
собность решать поставленные задачи. Попытки провозглашения “альтернативных”, “не-
официальных” наук — уфологии, парапсихологии и иже с ними — практически не задевают
Большую науку. В области веры совсем иная ситуация: на этом поле наблюдается жесточай-
шая конкуренция» (Сурдин 2000: № 12, 135).
Отсюда и различие во взглядах на собственное положение. Для учёного нау-
ка — это результат трудов миллионов исследователей, каждый из которых вносит
свой посильный вклад в коллективный опыт всего человечества. А сам он смотрит
на себя как на ещё одного из этих исследователей. Потому-то наука и развивается,
что каждый новый её творец надстраивает новые этажи над уже существующим
зданием, а не начинает его с нуля. Для сторонника же «рениксы» наука — это узкий
мирок, находящийся в заговоре против всего остального человечества.
Один бывший студент, объясняя мне, почему он разочаровался в науке, сказал:
«Здесь нельзя считать себя учёным, не признав сначала, что и вон тот (ткнув пальцем
куда-то в пространство) — тоже учёный!» Либо он спутал научное сообщество с ан-
тинаучным, либо… чем-то не тем заняты его учителя. Именно в антинауке главный
вопрос — не поиск истины (здесь она не сильна), а поиск корифеев. Вспомним слу-
чай с Й. Штарком, метившим в «диктаторы физики», и А. Эйнштейном, который
никуда не метил, а занимался своим прямым делом. Если какая-либо научная груп-
па занимается саморекламой больше, чем исследованиями, — значит, она либо из-
начально не научна, либо вступила на путь перерождения.
Мистик не понимает, что наука — это особая сфера человеческой деятельно-
сти, с совсем иными целями и методами, чем те, к которым привык он. Наука ка-
жется ему всего лишь ещё одной формой мистицизма, одной из многих, и борется
он с нею так же, как с прочими конкурентами на «духовном» поле. Откроем сло-
варь В. И. Даля:
«НАУКА, ученье, выучка, обученье <…>; || чему учат или учатся; всякое ремесло,
уменье и знание; но в высшем знач. зовут так не один только навык, а разумное и связ-
ное знание; полное и  порядочное собранье опытных и  умозрительных истин какой-
либо части знаний; стройное, последовательное изложенье любой отрасли, ветви све-
дений» (Даль 1955: II, 488).
Как видим, под определение В. И. Даля — даже «в высшем знач.» — подпада-
ет не только наука в современном смысле, но и философия, и даже религия, кото-
рая тоже ведь не лишена «опытных истин». Он не понимает ни разницы между на-
укой как сферой деятельности и как учебным предметом, ни того, что современное
понятие науки, берущее начало с Галилея и Ф. Бэкона, безмерно далеко от антично-
го понятия, обозначавшегося тем же словом. Античная наука — это действительно
вариант магии, перед которой даже её теоретики, от Аристотеля до Эпикура (сколь
они ни разны), ставили лишь одну задачу — совершенствование духа познающего
субъекта. И совершенно прав был Тертуллиан, когда считал, что Евангелие упразд-
нило необходимость в такой науке. Но ведь к современному экспериментально-
му знанию все эти споры никакого отношения не имеют. Об этой сфере ни Эпикур,

332
ни Тертуллиан понятия не имели, а стало быть, как писал Грозный Курбскому, «сие
к нам неприлично».
Мистику кажется, что наука — это «царство необходимости», покидая кото-
рую, он одним прыжком попадает в «царство свободы». Но свободы здесь не боль-
ше, чем у человека, «свободно» падающего в сорвавшемся лифте (классический
пример из эйнштейновской физики): падение свободно до срока — пода лифт не до-
стигнет дна шахты, — а это случится через несколько секунд.
Научное мышление означает скованность законами природы. Например, если
Ньютон доказал, что «действие равно противодействию», — учёный не может огра-
ничивать этот закон своим произволом без надёжного обоснования. Не то чтобы он
был вообще не вправе это делать, но для опровержения ньютоновских законов тре-
буется эйнштейновская процедура. А на это не всякий способен. Получается, что
наука ограничивает свободу таким высоким личным потенциалом, который встре-
чается у единиц. И это возмущает мистика, чувствующего, что в число этих еди-
ниц он не входит. Возможно, сам себе он кажется даже демократом: мол, суждение
о Вселенной — право не только избранных, не только «высоколобых интеллекту-
алов».
Но мистическое мышление тоже сковано, и даже больше, чем научное: ско-
вано словом признанных авторитетов, у которых не принято спрашивать, откуда
они взяли свои прозрения. В столкновении, например, русских и румынских на-
ционалистов аргументы исчерпываются за пять минут (они скудны и всем хоро-
шо известны), а затем уступают место тривиальному вопросу: «так ты с нами или
не с нами?»
В таком контексте формула Маркса: «свобода есть осознанная необходи-
мость» — и формула Шпенглера: «Мы должны желать исторически неизбежно-
го или не желать ничего» — поворачиваются новой гранью. Мы не вольны желать
чего попало: летать без крыльев и аппаратов, получать Нобелевскую премию еже-
квартально, задавать вопросы Богу из мелкого любопытства (что рассчитывала
делать, попав на тот свет, ещё фрейлина Загряжская). Чтобы действовать успеш-
но, мы должны чётко знать свои возможности и их пределы, «яже не прейдеши»
(Пс. 103:9), которые со всей неумолимостью очерчиваются наукой. Но и в этих пре-
делах свободы у нас достаточно, чтобы удовлетворить даже самую анархическую
волю. «Достаточно сообразить, что судьба человека, живущего в обществе, неразрыв-
но связана с  волей и  поведением сотен тысяч людей» (Китайгородский 1967: 150),
чтобы понять: научная закономерность и человеческая свобода друг друга не отме-
няют. Дать точные предсказания в ситуации, описанной А. И. Китайгородским, на-
ука не может и не берётся. Это значит — здесь мы свободны, как «воробей в клет-
ке для орлов» (С. Е. Лец).
А что вы предлагаете взамен? «Протестовать избирательными бюллетенями
против землетрясения в Мексике» (Я. Гашек)? Выступать сомкнутыми рядами про-
тив устройства Солнечной системы? Но такие выступления не только по определе-
нию бесплодны, но и удручающе однообразны, несмотря на их внешнюю пестроту.
Сравнительная мифология показывает: мифы всех народов мира, несмотря на их
яркие одежды, опираются на один и тот же, до ужаса скудный, набор архетипов.
К современным мифам, которые — конкурируя между собой — пытаются обоб-

333
щить этот материал (ОДИН И ТОТ ЖЕ) по всему миру и вывести из него общий
знаменатель, это относится в ещё большей мере.
Да, архетипы — врождённые шаблоны человеческого миропонимания, и всё,
что не вписывается в них, вряд ли будет многими понято, как не удержится на орби-
те планета, если эта орбита лежит не в плоскости эклиптики. Но значит ли это, что
плоское осознание плоскости — предел человеческого познания? Что и в имею-
щихся пределах нет безумно интересных возможностей? Что тот, кто вообще не ви-
дит противника и бесцельно молотит воздух вокруг себя, — хороший боец?

V.3.2. Критерии антинауки


Итак, если оставить в стороне паранауку (она обычно распознаётся легко),
то каковы же критерии квазинауки? На основе имеющихся работ на эту тему (Ки-
тайгородский 1967; Мигдал 1982; Холтон 1992; Кругликов 2003; и др.) их можно
подытожить следующим образом:

1) Претензии на полный переворот в науке в каждом отдельном случае.


2) Противопоставление себя не одной какой-то научной школе, а всей преж-
ней профессиональной («официальной» или «цеховой») науке, выдаю-
щее, что сам автор не рассчитывает войти в «цех» и не разбирается в его
структуре.
3) Отказ от опоры на все прежние достижения науки («зачёркивание» их,
по А. И. Китайгородскому), вплоть до отрицания установленных фактов.
4) Непонимание или игнорирование различий между наукой и сциентизмом,
между наукой и тем, как государство использует её достижения.
5) Понимание истины как соответствия наших представлений не реально-
сти, а нашим же ценностям (мифологический критерий «правды»).
6) «Гиполептическая» логика, то есть непонимание или игнорирование раз-
ницы между непроверенной гипотезой и теорией, обоснованной по всем
правилам. Либо надежда, что догадки автора когда-нибудь будут доказа-
ны... кем-нибудь другим.
7) «Междисциплинарные» притязания — в форме смешения научных сфер
и переноса методов одних наук в другие без должной апробации их при-
менимости в новой области.
8) Претензия на соединение в рамках одной теории научного и ненаучного
стиля мышления (гибриды мифологии, религии и даже философии с эле-
ментами научных знаний).
9) Отрицание значения экспериментального метода или его модификация
(от опоры на немногие и неаккуратно поставленные опыты до ограни-
чения эксперимента рамками только физических наук). Прежде всего —
отрицание такого важнейшего требования к эксперименту, как повторяе-
мость и воспроизводимость результатов.
10) Смешение научного и художественного стиля письма, дающее основание
считать «научной» нечёткую художественную логику, но при этом поль-
зоваться научной терминологией, теряющей в таком употреблении свою
определённость.

334

Вам также может понравиться