Вы находитесь на странице: 1из 496

Д. А.

Мачинский

СКИФИЯ – РОССИЯ
Узловые события
и сквозные проблемы

II
Научный редактор В. Т. Мусбахова

Издательство Ивана Лимбаха


Санкт-Петербург
2018
Д. А. М а ч и н с к и й
УДК 94 (470) «…/1150»
ББК 63.2 (2) 2-9 + 63.3 (2) 41
М 37

Издано при финансовой поддержке


Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
в рамках Федеральной целевой программы
«Культура России (2012–2018 годы)»

Мачинский Д. А. Скифия–Россия. Узловые события и сквозные проблемы:


М 37 В 2 т. / Науч. ред. В. Т. Мусбахова. Т. 2. — СПб.: Издательство Ивана Лим­баха,
2018. — 496 с., ил.

ISBN 978-5-89059- 333-7 (общий)


ISBN 978-5-89059-335-1

Дмитрий Алексеевич Мачинский (1937–2012) — видный отечественный историк


и археолог, многолетний сотрудник Эрмитажа, проникновенный толкователь
русской истории и литературы. Вся его многогранная деятельность ученого под-
чинялась главной задаче — исследованию исторического контекста вычленения
славянской общности, особенностей формирования этносоциума «русь» и про-
цессов, приведших к образованию первого Русского государства. Полем его ис-
следования были все наиболее яркие явления предыстории России, от майкопской
культуры и памятников Хакасско-Минусинской котловины (IV–III тыс. до н. э.),
включая скифскую эпоху, раннеколонизационный период освоения греками Се-
верного Причерноморья и греко-скифские контакты, до варварского мира Европы
первых веков новой эры. Эти процессы Д. А. Мачинский воспринимал как прораста­
ние будущего «древа России». Свои наиболее важные статьи Д. А. Мачинский соби­
рался объединить в книгу. В настоящем издании трудов предпринимается попытка
осуществить это намерение автора.

На обложке: фрагмент фрески «Чудо Георгия о змие»


из Георгиевской церкви в Старой Ладоге (XII век)

© Д. А. Мачинский (наследники), 2018


© В. Т. Мусбахова, вступительная статья, 2018
© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018
© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2018
© Издательство Ивана Лимбаха, 2018
русское протогосударство
и ладога
«ДУНАЙ» РУССКОГО ФОЛЬКЛОРА
НА ФОНЕ ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКОЙ ИСТОРИИ
И МИФОЛОГИИ*

Есть известная доля правды в пословице: «Новое — это хорошо забытое


старое».
В XVIII в., когда первым ученым-славистам стали известны различные
списки «Повести временных лет» (далее: ПВЛ), бесхитростный и убеди-
тельный рассказ летописи «о расселении словен с Дуная» был в основном
воспринят с простодушным доверием и гипотеза о «дунайской прародине
славян» надолго стала краеугольным камнем славянской истории. В пер-
вой половине XIX в. собиратели русского фольклора обратили внимание
на широко распространенную в русских песнях и былинах лексему дунай
и, не задумываясь, поставили ее в связь с древнейшей славянской праро-
диной на Дунае и с восточнославянским наименованием этой великой
европейской реки. Однако к концу XIX в. знакомство славистов со всей
суммой сведений античных авторов по истории Подунавья, достижения
языкознания, успехи археологии, данные топонимики и ономастики убе-
дительно показали зыбкость гипотезы о «дунайской прародине». Было
установлено, что с VI в. до н. э. по середину II в. н. э. среднее и нижнее
Подунавье (где ПВЛ помещает славян) занимали неславянские этниче-
ские общности; лишь с конца II в. н. э., а особенно в IV–V вв. появляются
основания говорить о проникновении в Подунавье отдельных групп сла-
вян, однако массовое появление и доминирование славян на левом бе-
регу нижнего Дуная становится реальностью с рубежа V–VI вв. (в другие
области Подунавья славяне проникают еще позднее).

* Русский Север: Проблемы этнографии и фольклора. Л., 1981. Здесь и далее под звез-
дочкой примеч. ред.

7
Русское протогосударство и Ладога

Поэтому начиная с конца XIX в. прародину славян обычно ищут в пре­


делах лесной области между Эльбой и Десной, Карпатами и Балтикой,
исходя уже в основном из чисто лингвистических соображений. Однако
в 1876 г. В. Ягич публикует свою превосходную статью о «Дунае» в славян­
ском фольклоре, в которой он на основе анализа собранного материала
приходит к выводу, что фольклорный «Дунай» безусловно обязан своим
происхождением Дунаю-реке (Jаgič 1876: 289–333). Более того, В. Ягич,
не пользуясь изживавшим себя к тому же времени представлением о «ду-
найской прародине», все же ставит фольклорный «Дунай» в непосредст­
венную связь, с одной стороны, с сообщением ПВЛ о том, как «сели суть
словени по Дунаеви» и «разыдошася» оттуда «по земли», которое он счи-
тает записью народного предания, а с другой — с отмеченным рядом
греческих и латинских авторов натиском славян на дунайскую границу
Восточной Римской империи в раннем Средневековье. Только одного не­
большого (но сколь важного!) шага не хватило В. Ягичу, чтобы замкнуть
треугольник и поставить в непосредственную связь сообщение летописи
и греко-латинских писателей VI–VII вв.
В более позднее время, насколько нам известно, тема Дуная в славян-
ском фольклоре (а также в гидронимии, в народных говорах и представ-
лениях), продолжая привлекать внимание, не вызвала, однако, к жиз-
ни исследования, сопоставимого по широте охвата материала со статьей
В. Ягича.
К сожалению, некоторые работы последнего десятилетия (1968–1978 гг.)
отличаются слабостью общеисторической базы, неглубоким знанием
источников по древней истории Восточной и Юго-Восточной Европы. Так,
в интересной статье Д. М. Балашова, основанной на проецировании ре-
зультатов фольклорного анализа на славянскую историю, единственной
исторической работой, на которую автор, судя по аппарату, опирается,
является книга В. П. Кобычева, построенная на ничем не стесненном
жонглировании вырванными из контекста историческими, археологи-
ческими и лингвистическими фактами и снова возвращающая нас к ги-
потезе «дунайской прародины», только аргументированной значительно
слабее, чем это имело место у историков и фольклористов XIX в. (Кобы-
чев 1973; Балашов 1976).
На фоне всего этого особо плодотворными представляются до сих
пор не оцененные по заслугам идеи и наблюдения И. И. Ляпушкина, по­

8
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

ка­завшего, что известный рассказ ПВЛ о поселении славян на Дунае


и расселении оттуда повествует отнюдь не об изначальной славянской
прародине и происхождении славян (как понимали этот рассказ ранее),
а о древнейшем историческом периоде, сохранившемся в этнической
памяти славянства, существовавшего, как это явствует из текста ПВЛ,
задолго до дунайского этапа его истории. Кроме того, И. И. Ляпушкин
убедительно сопоставил дунайский этап славянской истории по ПВЛ со
сведениями византийских авторов и Иордана об активном выступлении
славян в Подунавье в VI–VII вв. в тех самых местах, где отмечает их пер-
вичное расселение ПВЛ (Ляпушкин 1968: 5–22, 170–171). Автор насто­
ящей статьи в ряде работ развил и уточнил идеи своего учителя, включив
их в собственную концепцию догосударственной истории славянства
(VIII в. до н. э. — VIII в. н. э.), основанную на анализе доступных ему
письменных и археологических источников, освещающих историю тех
земель, которые оказываются занятыми славянами к IX в. н. э. (Мачин-
ский 1965б; 1971; 1973а; 1973в; 1974; 1981; Mačinskij 1974; Мачинский,
Тиханова 1976).
Ниже автор пытается рассмотреть некоторые собранные им мате-
риалы по употреблению лексемы дунай в восточнославянском фолькло-
ре на фоне современных представлений истории, языкознания и этноло-
гии о судьбах, а также языческих верованиях и обрядности древнейшего
единого славянства, а позднее — его восточной (русской) ветви.
Автор стремился в рамках статьи охватить в сжатой форме бóльшую
часть тех разнородных источников и материалов, привлечение кото-
рых необходимо при серьезной постановке темы, а также изложить свою
систему взглядов на «дунайскую проблему». При этом пришлось отка-
заться от изложения и рассмотрения тех плодотворных идей и наблюде-
ний по исследуемой теме, которые содержатся в работах Б. Н. Путилова,
К. В. Чистова, В. Н. Топорова, О. Н. Трубачева, В. В. Иванова, Д. М. Бала-
шова, Ю. И. Смирнова, В. Г. Смолицкого, К. Мошиньского, И. Бартминь-
ского, В. Н. Петрова и других. Темы и положения, разработанные в других
работах автора, даются тезисно, и внимание сосредоточивается на заост­
рении еще слабо затронутых аспектов проблемы.

9
Русское протогосударство и Ладога

I. Дунай в общеславянской
и ранней восточнославянской истории

Предлагаемый очерк является сжатым изложением результатов исследо-


вания, в котором предпринята попытка независимого анализа и сумми-
рования данных о древнейшем прошлом славянства в рамках каждой из
трех основных изучающих его наук — языкознания, истории, археологии,
с последующим сопоставлением полученных результатов. При этом мы
старались выявлять не только отмечаемые обычно преемственность в це­
почке фактов и вероятностей и случаи совпадения данных различных
дисциплин (что зачастую приводит к созданию подозрительно стройных
концепций), но и отмечать зияющие лакуны в фактическом материале
каждой отдельной науки и противоречия между показаниями различных
отраслей знания. Картина, вырисовывающаяся в итоге, представляется
нам приемлемым (при современном состоянии знаний) приближением
к изучаемой реальности.
Не позднее рубежа III и II тыс. до н. э. (а возможно, и много ранее)
некое население, говорившее на одном (или нескольких) из индоевропей­
ских диалектов (или близкородственных языков), проникает с юга (или
юго-запада, или юго-востока) в южную часть лесной зоны Центральной
и Восточной Европы. Невозможно пока установить, откуда именно пришло
это население, и Карпато-Дунайский бассейн также называется в числе
одной из возможных промежуточных его прародин. В лесах пришельцы,
возможно, вступают в контакт с иным, неиндоевропейским населением,
которое, однако, вскоре ассимилируется в языковом отношении.
Примерно со II тыс. до н. э. где-то в лесной области между Эльбой
и Десной, Карпатами и Балтикой складывается та языковая (а возможно,
и культурная) общность, которая известна в науке под именем балто-
славянской общности. Неясно, существовало ли внутри этой общности
изначальное тяготение к окраинным центрам (праславянскому и не-
скольким прабалтским), или же окраинные диалекты объединялись во-
круг общего центрального ядра, игравшего роль генератора лингвисти-
ческих и культурных импульсов.
С течением времени группы населения, тяготевшие к южной части
очерченной территории (и, возможно, изначально отличавшиеся опре­
деленной самобытностью), под влиянием контактов с более развитыми
и родственными индоевропейскими общностями (иранской, фракийской,

10
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

иллирийской и т. д.) на юге в результате спорадических проникновений


в благодатную лесостепь стали развиваться в культурном и языковом от-
ношении несколько быстрее, нежели их северные соседи, образуя основу
праславянского этнического массива.
С конца IV в. до н. э. (начиная с вторжения сарматов в Поднепровье)
в степной и лесостепной зоне Северного Причерноморья устанавлива-
ется своеобразный ритм жизни, когда периоды расцвета оседлой жизни
на черноземах лесостепи каждые 200–300 лет прерываются разрушитель-
ными вторжениями кочевников с востока, приводящими к временному
потрясению устоев оседлой жизни, гибели и отливу большой части насе­
ления. Этот своеобразный ритм жизни создавал для праславян возмож-
ности вклинивания (в период затишья степи) на отдельные участки опус­
тошенной лесостепи, хотя от берегов Черного моря и нижнего Дуная их
отделяли мощные союзы племен во главе с кочевыми ордами. Естествен-
ное движение на благодатный юг затруднялось еще и тем, что несколько
позднее, чем в степи, в лесной зоне Европы (примерно с конца III в. до н. э.)
также устанавливается своеобразная волнообразная пульсация населе-
ния, сердцем которой является Западная Прибалтика и особенно Скан-
динавия. Идущие отсюда волны иногда распространяются на юго-запад
(кимвры), но дважды (не считая более мелких передвижений) они обру­
шиваются и на юго-запад Восточной Европы, достигая Нижнего Подунавья
(бастарны и скиры, продвигающиеся сюда в конце III в. до н. э. из области
между Эльбой и Западным Бугом под натиском германцев с севера и за-
пада, и гото-гепиды, двигающиеся из нижнего Повисленья в конце II —
первой половине III в. н. э.). Упорное стремление праславян, двигаясь по
лесным массивам Волыни, Подолии и Восточных Карпат, проникнуть на
юг могло увенчаться успехом только тогда, когда оно осуществлялось в бла­
гоприятных условиях, при известном затишье в деятельности обоих вул-
канов — центральноазиатского и западнобалтийского.
Видимо, первое удачное проникновение праславян в Прикарпатье
и к северу от нижнего Дуная происходит во второй половине II в., одна-
ко движение гото-гепидов (и части вандалов) приостанавливает этот
процесс, и в III–IV вв. славяне (известные германцам под именем вене-
тов) не играют сколько-нибудь существенной роли в бурных событиях
в Подунавье.
Если для более раннего времени трудно установить конкретную об-
ласть обитания праславян внутри обширного региона между Одером

11
Русское протогосударство и Ладога

и Десной, то для периода между серединой II в. до н. э. и 380 г. н. э. мож-


но уверенно утверждать, что основная масса праславян безусловно обита­
ет восточнее Западного Буга, занимая южную часть лесной зоны Восточ­
ной Европы и временами распространяясь на всю северопричерноморскую
лесостепь; отдельные группы славян, вероятно, проникают в это время
в левобережное Подунавье и обитают в поречье Вислы.
Важно отметить, что обе этнические группы, проникавшие в Поду­
навье с севера раньше основной массы славян, переживали ярко выра-
женные «дунайские периоды» в своей истории. Так, бастарны, в момент
первого их натиска, между 220-ми и 168 г. до н. э., активно выступают
в Подунавье и даже пытаются осесть там, затем расселяются в лесостепи
от Дуная до Днепра и кончают свое самостоятельное существование на
северо-восточных склонах Карпат, позднее включаясь в готские племен-
ные союзы.
Такой же «дунайский период» отмечается и в истории готов в момент
их первого появления в Причерноморье в первой половине III в. н. э.
С большим трудом Римской империи удается остановить готов на нижнем
Дунае, отражая их многократные вторжения к югу от римской границы.
Позднее активность готов на «дунайском фронте» ослабевает, и с середи­
ны III в. н. э. они расселяются на лесостепных и частично степных черно-
земах от Дуная до левобережья Днепра, смешиваясь здесь с различными
группами иранцев, фракийцев, праславян-венетов, включая в свой состав
остатки германизированных бастарнов и новые группы германцев, про-
никающих с северо-запада.
Второй «дунайский период» в истории гото-гепидских племен начина­
ется с 376 г., когда уже не добровольно, а под натиском мощного гуннско­
го союза племен с востока сначала везиготы (376 г.), а позднее остроготы
(ок. 453 г.) переселяются на какой-то срок в Подунавье.
Первое достоверное событие в истории праславян-венетов — это их
война с могущественным готским рексом Германарихом (ок. 350–370 гг.).
Для этого периода основная масса праславян-венетов локализуется в пре-
делах области, ограниченной с запада Западным Бугом, с востока — лини­
ей, соединяющей верховья Псла и Оки, с юга — северной кромкой лесо-
степи и черноземов. Отдельные группы праславян-венетов существуют
в то время и в причерноморской лесостепи, а также, возможно, в При-
карпатье и Повисленье, куда они начинают продвигаться большими мас-
сами с V в., после ухода ряда германских группировок на запад и юг.

12
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

Вскоре после двух грандиозных «битв народов» — на Каталаунских


полях (451 г.) и несколько лет спустя на р. Недао — в Подунавье и Северо-
Западном Причерноморье наступает затишье. Остроготы около 453 г.
уходят из Причерноморья на Балканы, затем на средний Дунай, а в 467 г.
еще дальше — в Италию. Утомленные длительными войнами, потерпев
поражение на р. Недао, гуннские орды отходят на восток, в степи Приазо-
вья. Западная Римская империя прекращает свое существование (476 г.),
а Восточная Римская империя ограничивается пассивной обороной сво-
их границ по Дунаю.
Именно тогда, заполняя образовавшуюся относительную лакуну, мас-
сы праславян устремляются из лесов и лесостепей Восточной Европы, из
занятого ими Среднего и Верхнего Повисленья на юг, в Нижнее Подунавье,
где они и фиксируются как значительная сила с начала VI в., разделяясь на
две близкородственные группировки — собственно славян («склавинов»)
и антов. Благоприятные условия жизни на черноземах Нижнего и заселен­
ного славянами позднее Среднего Подунавья приводят к своеобразному
демографическому взрыву, между антами и «склавинами» начинается
борьба, в результате которой анты к середине VI в. отступают на восток,
в причерноморскую лесостепь, принимая после этого лишь незначительное
участие в подунайских событиях, и позднее (в конце VII — начале VIII в.)
подвергаются сокрушительному удару хазар. В Подунавье остаются
в основном «склавины», среди которых выделяются сильные и достаточ-
но независимые племена на левом берегу нижнего Дуная. Их ожесточен-
ная борьба с Восточной Римской империей (романоязычную армию ко-
торой, а также вообще романцев Балканского п-ова славяне именовали
«волхами») после ряда побед, одержанных «ромеями», кончается тем,
что, воспользовавшись неурядицами, возникшими в связи с государст­
венным переворотом в Константинополе в 602 г., славяне и авары в на-
чале VII в. прорывают дунайскую границу и расселяются на юг до Эгеиды,
сокрушая позднеантичную цивилизацию на большей части занимаемой
территории.
Именно в Прикарпатье и в Подунавье с середины V по середину VII в.
в условиях некоторой обособленности и удаленности от родственного
и довольно аморфного балтославянского массива на северо-востоке,
в условиях консолидации праславянских племен в борьбе с сильными
иноязычными и инокультурными противниками и происходит оконча-
тельное оформление наиболее активных юго-западных групп праславян

13
Русское протогосударство и Ладога

в самоосознающее свое единство историческое славянство, что и на-


шло свое отражение в сообщении ПВЛ о дунайском этапе истории славян
и о борьбе их с «волхами».
Прорыв римской границы приводит к катастрофическому упадку
византийской городской культуры южнее Дуная и к заселению этой об-
ласти славянами. В связи с этим области к югу от Дуная становятся менее
привлекательны для славян, оставшихся севернее Дуная и в Прикарпатье;
система военных походов в Подунавье с целью захвата богатств, пленных,
а иногда и земель для поселений оказывается нарушенной. В 623–631 гг.
происходит подрыв могущества авар, приведший к нарушению сложив-
шегося аваро-славянского симбиоза; возникает относительная перена-
селенность, выражающаяся в попытке всех сербских племен между 610
и 641 г. переселиться обратно на север, за Дунай; консолидируется от-
резанное от Византии и предоставленное самому себе романское насе-
ление Подунавья и Адриатики («волхи»), отмечаемое под именем «влахи»,
как самостоятельная группа в связи с событиями конца VII в.; византий-
ские армии вновь начинают успешные войны против славян (658 г.);
с 660-х гг. начинается наступление с востока теснимых хазарами бол-
гар, которые в 679 г. переходят Дунай и производят ряд перемещений
в среде славянских племен. В итоге Подунавье перестает быть центром
притяжения всего славянства (в том числе повисленского и восточноев-
ропейского), и поэтому отдельные группы славян Подунавья и Прикар-
патья начинают с середины VII в. мигрировать в северном и северо-вос­
точном направлении, возвращаясь на свои более древние прародины
(встречая там и праславянское, и праславяно-балтское, и балтское на-
селение), что и нашло отражение в повествовании ПВЛ о «расселении
славян с Дуная».
Уход группы славянских племен с Дуная на северо-восток не прервал
их связей с Подунавьем. Несмотря на постоянное движение степняков
с востока, особенно усилившееся в IX — начале Х в. (угры и печенеги), еще
долго сохранялся, а после разрушений вновь восстанавливался славян-
ский «мостик» в области, прилегавшей с севера к нижнему Дунаю и соеди­
нявший восточных славян с южными. Эта область до начала X в. была
заселена тиверцами, отличавшимися пограничным многоязычием, а позд-
нее — выходцами из Галицкой земли, сосуществовавшими здесь с поло-
вецкими ордами. Мечта о благодатных дунайских землях, память о них
как о «земле предков и изобилия» постоянно сохранялась в народных

14
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

преданиях восточного славянства и до начала XII в. постоянно освежалась


различными событиями его политической и культурной жизни.
Первым отражением этой обратной «тяги на Дунай» является рассказ
ПВЛ о попытке Кия снова осесть на Дунае и основать там городок.
Затем, скорее всего в первой половине X в. (и, во всяком случае, не
позднее 971 г. — года разгрома дунайской Болгарии), некий славяно-
христианский писатель записывает бытовавшее в народе предание
о поселении «словен по Дунаеви» и изгнании их волхами и делает эту
легенду отправным пунктом рассказа о том, «откуда есть пошла Русская
земля», что способствовало укреплению и развитию общенародных пред-
ставлений о «дунайской родине» в сознании русской аристократии и ве­
ликих русских князей X — начала XI в., по заказу которых, вероятно, и со­
здавался древнейший текст, лежащий в основе ПВЛ. И когда Святослав,
в 967 г. приглашенный за деньги Никифором Фокой разгромить дунай-
скую Болгарию, через год, будучи вынужден вернуться в осажденный
Киев, оставив в Болгарии небольшой гарнизон, вдруг заявляет, что в Пе­
реяславле на Дунае «есть середа земли» его, то вряд ли это знаменитое
речение опирается лишь на зыбкие успехи 967–968 гг. и не имеет под
собой более глубоких оснований, коренящихся в легенде о пришествии
славян, в том числе и полян («еже ныне зовемая Русь»), с Дуная.
Наряду с этими представлениями о Подунавье как земле «своей», бла­
годатной и желанной, возникает важное представление о Дунае как о грани­
це. Нижний Дунай стал границей между Римской империей и вар­варами
еще в I в. до н. э. и сохранял это свое назначение с небольшим перерывом
до V в. н. э. Еще в VI в. Дунай являлся границей между славянами и Визан­
тией, и переход через него был опасен, хотя и притягателен. С начала VII
по начало X в. Дунай теряет свое пограничное значение, так как земли
по обе его стороны занимают сначала славяне, а потом подчиняющие
славян и ассимилируемые ими болгары. Болгарское царство, владевшее
землями по обоим берегам нижнего Дуная, достигает апогея своего могу­
щества при царе Симеоне (893–927 гг.). Однако уже при его сыне Петре
земли к северу от Дуная занимают печенеги, а когда в X в. Киевская Русь
прокладывает регулярный торгово-военный путь к Константинополю,
Дунай вновь приобретает (для Руси) значение границы. Описывая тор-
говое путешествие русов, начинавшееся на севере в областях Ладоги,
Новгорода и Полоцка и объединявшееся в единую «экспедицию» в Киеве
и Витичеве, Константин Багрянородный, дав картину трудного плавания

15
Русское протогосударство и Ладога

по Днепру до Черного моря, далее сообщает: «Они... приходят к Селине,


так называемому рукаву реки Дуная. Пока они не минуют Селины, по бе­
регу за ними бегут печенеги <...>. От Селины они никого уже не боятся
и, вступив в Болгарскую землю, входят в устье Дуная» (De adm. 9).
Когда князь Игорь после первого неудачного похода 941 г. предпри-
нимает в 944 г. новый поход на Царьград, то, сомневаясь в его успехе, он
останавливает свой флот у устья Дуная, где и вступает с греками в пере-
говоры, завершившиеся заключением договора. Первая битва Святосла-
ва с болгарами произошла также в низовьях Дуная, у Переяславца; здесь
же через год, прижатый в Доростоле к Дунаю, он мужественно и безнадеж­
но отстаивал свои права на землю, где «вся благая сходятся». После ухода
Святослава землями по берегу Черного моря до Дуная вновь овладевает
Византия, ведущая, однако, до 1018 г. упорную борьбу с Западно-Бол­
гарским царством за преобладание на Балканах. Борьба эта кончается
полной победой Византии и утверждением ее государственной границы
по Дунаю. И когда в 1043 г. сын Ярослава Мудрого Владимир ведет Русь
в последний поход на Царьград, то русский флот вновь останавливает-
ся на границе, у устья Дуная, где и решается вопрос: начинать ли здесь,
в Подунавье, сухопутную войну (как хотела «русь» — жители Среднего
Поднепровья) или же плыть на кораблях морем к Царьграду (как сове­
товали варяги). Принятие второго решения приводит к поражению рус-
ского флота в морской битве, и остатки разбитых русских высаживаются
на территорию прежде болгарской, а в то время «гречьской» земли, где
их захватывают в плен и ослепляют греки.
Думается, что хорошим знакомством с этой некогда славянской, по­
том болгарской, а в XI в. «гречьской» землей по Дунаю объясняется
и известное, внешне довольно непонятное обращение киевлян в 1069 г.
к князьям Святославу и Всеволоду в связи с угрозой захвата Киева польски­
ми войсками Болеслава и Изяслава: если вы не поможете нам, говорят киев­
ляне, то мы, «зажегше град свой, ступим в гречьску землю» (ПВЛ 1950а: 116).
Вряд ли киевляне понимали под «гречьской» землей Константинополь
или малоазийское побережье, где даже русских купцов встречали с извест­
ной опаской и предосторожностями. И наоборот, угроза киевлян становит­
ся понятной и реально исполнимой, если предположить, что под «гречьской
землей» подразумевалось принадлежавшее с 1018 г. грекам Подунавье,
где некогда хотели обосноваться и Кий, и Святослав, где было известно
городище Киевець и жило родственное славянское население.

16
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

О том, что киевские князья никогда не оставляли надежды на возвра­


щение земель по Дунаю, говорит тот показательный факт, что, когда во
главе Древнерусского государства в 1113 г. становится мудрый и осмот­
рительный Владимир Мономах, то первой его крупной внешнеполитиче­
ской акцией становится неудачная попытка захватить в 1116 г. подунай­
ские города, воспользовавшись внутренними неурядицами в Византии.
Примерно в то же время (не позднее 1119 г.) из княжеских архивов, види­
мо, извлекаются договоры Олега, Игоря и Святослава с греками, а также
текст первоначальной «Повести временных лет», содержащей рассказ
о «дунайском этапе» общеславянской истории. Эти документы и сочинения
включаются в официальный киевский летописный свод, редактируемый
под непосредственным присмотром Мономаха и его сына Мстислава.
В начале XII в. заканчивается первый период общерусской заинтере-
сованности в Подунавье; в дальнейшем здесь действуют лишь отдельные
(преимущественно галицкие) князья и русская вольница — «берладни-
ки». Татарское нашествие прерывает непосредственные военно-экономи­
ческие контакты Руси с Подунавьем, которые возобновляются только
в начале XVIII в.
На основе предложенного очерка можно выявить некоторые устой-
чивые соотношения, связывающие Дунай с определенными историко-
географическими ситуациями, представлениями, реалиями. Они оказы-
ваются небезынтересными при сопоставлении их с семантическим полем
лексемы дунай в восточнославянском фольклоре, а также в народных
говорах и топонимике. Эти соотношения таковы:
1) в VI в. славяне и анты «имеют свои жилища по ту сторону реки
Дуная, недалеко от его берега» (Прокопий), а «их реки вливаются в Ду-
най» (псевдо-Маврикий), и позднее (VII–XII вв.) на Руси сохраняется па-
мять о том, как славяне «сели по Дунаеви»;
2) Дунай — граница для славян в VI в., важный рубеж для Руси в X–XII вв.;
3) за Дунаем — добыча и опасность (VI, X–XII вв.);
4) Дунай — благодатная земля, принадлежавшая славянам (VI —
сер. VII в.), впоследствии — «земля устремлений» (VIII–XII вв.);
5) Дунай — море: а) Дунай ассоциируется с морем, в которое он впа-
дает (VI–XII вв.); б) морской путь из Руси в Царьград отчетливо делится
устьем Дуная на две части — путь по морю до Дуная и затем по морю за
Дунай (IX–XII вв.).

17
Русское протогосударство и Ладога

II. Происхождение лексемы дунай


по лингвистическим и историческим данным

В тесной связи с историей проникновения славян в Подунавье стоит во-


прос о происхождении славянского названия реки Дунав/Дунай и вооб­
ще лексемы дунай в славянских гидронимии, говорах и фольклоре.
II. 1. Древнейшим известным наименованием величайшей реки Евро­
пы (в античном понимании) является гидроним Matoas, бытовавший, ви­
димо, ранее VIII в. до н. э. С VIII–VII вв. до н. э. обычным названием Дуная
становится Istros, видимо заимствованное греками у фракоязычного на-
селения его побережий. В середине I в. до н. э. в античной литературе
впервые появляются сведения о том, что Дунай в верхнем течении име-
нуется Danuvius (Caes. Gal. VI, 25). Считается, что название Danubius/
Danuvius является кельто-италийским по происхождению и распростра-
няется на нижнее течение Дуная вместе с римскими колонистами с за-
пада. Плиний Старший (в труде, оконченном в 77 г.) продолжает имено-
вать нижнее течение Дуная Истром, а гидроним Danuvius применяет для
обозначения верхнего и среднего течения реки (NH IV, 80; 81). И лишь
Тацит в работе начала II в. н. э. определенно называет нижний Дунай
Danuvius, а в «Географии» Кл. Птолемея, написанной во второй полови-
не II в. н. э., нижнее течение Дуная именуется и Danuvius и Istros, что явно
связано с завоеванием в 101–104 гг. задунайской Дакии императором
Траяном, последующей колонизацией ее и радикальным увеличением ро­
маноязычного населения в нижнем Подунавье. Псевдо-Кесарий (нач. VI в.)
в своем сочинении упоминает «одну из четырех рек, текущих из райско-
го источника, называемую в нашем писании Фисон, у греков же Истром,
у ромеев Данубис, а у готов Дунабис» (SC I: 717), а в другом месте уточ-
няет, что Данубисом реку называют «иллиры» и «рипеане» — жители
римских провинций Иллирика в Дакии Рипенской, т. е. в основном ро-
маноязычное население среднего и нижнего Подунавья, которое автор
в другом месте именует «данубиями», т. е. дунайцами, и противопостав-
ляет его мирные обычаи «зверскому» образу жизни приближающихся
к Подунавью с севера склавинов (SC I: 718).
В этом бесценном свидетельстве особое внимание привлекает готское
название Дуная — Dunavis, на основе которого (и с привлечением других
германских форм названия реки) восстанавливается древняя готская
праформа Donawi (по Мюлленхоффу, с вероятным вариантом Dunavi),

18
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

род. п. Donaujos, восходящая к кельто-латинскому Danuvius и дающая,


в свою очередь, славянское Dunav/Dunaj.
II. 2. Из приведенных лингвистических и исторических данных про-
цесс возникновения славянского названия реки реконструируется с до-
статочной ясностью. Несколько усложняет картину широкое бытование
форм, производных от корня даун-дун и обозначающих различные про-
явления водной стихии в балтийских говорах и гидронимии. Эти факты
заставили еще Я. Развадовьского предположить, что, кроме полученного
от германцев названия великого Дуная, балты и славяне с давних пор
независимо от этого имели водные названия от корня dun, иного проис-
хождения, что выглядит весьма вероятным.
II. 3. Употребление лексемы дунай в славянских народных гово-
рах: dunaj (старопольск.) — «далекая, незнакомая река», «море»; dunaj
(польск.) — «глубокие воды с высокими берегами», «стоячая глубокая
вода»; дунай (укр.) — «лужа», «водный разлив»; дунай (русск.) — «ручей»
(Олон., Кировск.). С представлением об отдаленности, запредельности
местонахождения Дуная сталкиваемся в поговорке «За горами вода ду-
наями» и в зафиксированном в белорусском Полесье представлении
о том, что в конце концов все реки впадают в Дунай. Небезынтересными
для определения семантического поля лексемы оказываются и редкие
значения — дунай-дунаем (о быстрорастущей буйной растительности):
«бахчи дунай-дунаем стоят» (русск., Урал, Малеча), Dunaj — г. Вена (сло-
венск.). Представление о Дунае как о реке — опасной границе зафикси-
ровано на грани обиходной речи и фольклора в польских поговорках:
jag za morze vrucic moze, jag za dunaj, to ne dumaj; iak pojezez za dunaj, to
o domu ne dumai, имеющих русские и украинские эквиваленты.
Значение некоторых производных от основы dun в балтских язы-
ках: dunavas (латв.) — «маленькие незамерзающие речки», «источники»,
«стоячая незамерзающая вода», «наледь»; dunojus (лит.) — «глубина на
озере», «озеро»; dunava (латв.) «болото»; dunas (латв.) — «ракита», «вер-
ба», «камыш».
II. 4. Гидронимы с основой дунай-/дунав- встречаются довольно часто
на польской, восточнославянской и балтийской территории в четырех­
угольнике, образуемом бассейнами рек Висла, Нева, Вятка и Ворскла (нам
известно 32 гидронима), и реже — за пределами этой зоны. Славянские
формы: Дунай, Дунавец, Дунаец, Дунайчик, Дунайка; балтские: Dunajus,
Dunojus.

19
Русское протогосударство и Ладога

II. 5. Проанализируем приведенный материал.


А. Все сконцентрированные на довольно ограниченной территории
Литвы балтские гидронимы Dunajus и Dunojus, если отбросить окончание,
являются точным повторением гидронима с той же основой у славян.
Поэтому вполне вероятно, что эти гидронимы заимствованы у славян,
так же как и, по мнению Фасмера, балтские апеллятивы с той же основой.
Эти гидронимы могли быть перенесены балтами на запад при их вытес-
нении из областей Поднепровья, где они долгое время проживали сме-
шанно и чересполосно со славянами.
Б. В пользу подобного предположения говорит и то, что балтские ги-
дронимы образованы именно от основы dunaj-, абсолютно доминирующей
у восточных славян и поляков лишь в позднее время, а не от основы dunav-,
которая на ранних этапах также довольно широко была им известна.
Кроме двух названий Дунавец — в бассейне Десны и в Костромской обл. —
отметим древнее название Dunawiec (п. п. Вислы) и Дунавец (Дунавесь) —
озеро и река (п. п. Западной Двины), известное в XVI в.
В. Одновременное распространение двух вариантов основы dunav-/
dunaj, известных как название великой реки и в самом Подунавье, гово-
рит в пользу сравнительно позднего (не ранее VII в.) и южного проис-
хождения «дунайской» гидронимии Польши, Руси и Литвы. Важно отме-
тить, что повсеместно известная форма Dunav, более близкая готскому
названию Donawi/Dunawi, как доминирующая выступает именно в ниж-
нем и среднем Подунавье (Болгария и Сербия), т. е. именно там, где сла-
вянское название великой реки образовывалось под влиянием того назва­
ния, которое бытовало у гото-гепидских племен, живших в этих местах.
Г. Важно отметить, что все рассмотренные гидронимы, образующие
четко очерченный и достаточно изолированный пласт, произошли непо-
средственно от основы дунав-/дунай-, а не от реконструируемой прафор-
мы daun/dun, которая должна была бы дать иные и более разнообразные
формы гидронимов.
Д. В «дунайской» гидронимии восточного славянства резко преобла­
дают уменьшительные названия (Дунавец, Дунаец, Дунайка), что пред-
полагает определенное знакомство с полной формой названия реки Ду-
най/Дунав, от которой местные являются лишь производным. Отметим,
кстати, три интересные особенности: «дунаями» именуются в основном
мелкие местные водные объекты — речушки, ручьи, болотца; наряду
с этим в народных говорах отражено представление о «далеком Дунае»

20
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

как о большой и опасной воде (реке, море); на восточнославянских зем-


лях, расположенных поблизости от великого Дуная, там, где представле-
ние о нем было отчетливым (к западу от Днепра и к югу от Припяти),
«дунайской» гидронимии пока не обнаружено.
Таким образом, рассмотрев определенные системы фактов и взвесив
различные возможности их интерпретации, мы вынуждены резюми-
ровать, что столь широкое распространение лексемы дунай в славян-
ских языках объясняется в основном так же, как в более частном случае
В. Н. Топоров и О. Н. Трубачев объяснили широкое распространение ги-
дронима Дунай: «Значительное распространение этого гидронима мож-
но рассматривать как вторичное перенесение названия известной реки
Дунай, которое объясняют через готское Donawi из кельтско-латинского
Danuvius» (Топоров, Трубачев 1962). При этом безусловно нельзя сбра-
сывать со счетов и наличие в балтославянских языках древней основы
дун-/даун- (кажется, лучше сохранившейся в балтийских), использовавшей­
ся для образования слов, обозначавших водные (или связанные с водой)
объекты, наличие которой, вероятно, способствовало широкому распрост­
ранению и закреплению лексемы дунай/дунав как в славянских, так и, ве­
роятно, под влиянием славянских заимствований — в балтских языках.

III. Языческий обрядово-мифологический фон усвоения


и распространения лексемы дунай

Повсеместное употребление и глубокая укорененность лексемы дунай


в обрядовом фольклоре и в архаичных пластах русского эпоса, относи-
тельно слабое ее распространение в обиходном говоре, отсутствие слу-
чаев проникновения ее в литературные языки (за исключением собст­
венного имени великой реки) — все это говорит в пользу определенной
изначальной сакрализованности связанной с этой лексемой системы по-
нятий, что и обязывает нас рассмотреть тот позднеобщеславянский
и ранневосточнославянский обрядово-мифологический фон, в который
была включена лексема дунай/дунав.
III. 1. Методические предпосылки. Тесная и органичная связь лексемы
дунай в славянском фольклоре с темой воды и женщины обязывает нас
выявить место именно этих тем в развивающейся языческой обрядово-
мифологической системе очерченного периода. В качестве основных

21
Русское протогосударство и Ладога

источников используются свидетельства древних авторов, синхронные или


близкие к изучаемому периоду активного внедрения образа великой реки
в пространственно-временные и сакральные представления славянства.
Интересующие нас обрядово-мифологические представления славян­
ства мы стремимся изучать как систему, неразрывно и диалектично объ-
единяющую сакральное и профанное, самобытное и заимствованное.
Все иноэтничные по происхождению включения в общеславянский
и древнерусский мифообрядовый фонд, сделанные до конца эпохи язы-
чества как самостоятельной системы (X–XI вв.), рассматриваются как
неотъемлемые элементы той языческой древнерусской мифообрядности,
которая стала существеннейшей составной частью народной культуры
восточного славянства более поздней, христианской поры.
Круг источников сознательно ограничен, дабы воссоздать пусть не
достаточно разветвленную и насыщенную образами, но зато достоверную
в основных соотношениях мифообрядовую систему (в интересующем нас
ракурсе) в рамках очерченных периодов и регионов.
III. 2. Мотив женщина — вода в дославянской мифологии Северного
Причерноморья. Еще Геродот повествует о том, что первочеловек Тарги-
тай был рожден в результате брака верховного божества скифов Папая
(Зевса) с дочерью реки Борисфена (Днепра). По свидетельству греческо-
го писателя II в. н. э., существовала легенда о том, что «амазонская река»
(Дон) получила свое имя от юноши Танаиса, который, будучи не в силах
бороться с любовью к своей матери-амазонке, внушенной ему Афродитой,
бросился в волны реки. Надо полагать, что подобные легенды могли слы-
шать от своих южных соседей и славяне по мере продвижения на юг.
Среди народов, описываемых Геродотом, к славяно-балтскому этно­
языковому массиву, по общему мнению, могут быть отнесены, скорее все-
го, невры, жившие в верховьях Южного Буга и севернее и позднее передви­
нувшиеся на Днепр. Об их обрядах и мифах Геродоту известно немногое,
однако следует отметить поразивший его и слышанный от «очевидцев»
рассказ о том, что каждый невр на один день в году превращается в волка,
а также утверждение, что за поколение до похода Дария невры пересели­
лись на восток из-за огромного количества змей, появившихся из пустын-
ных северных земель, т. е. из области Центрального Полесья в бассейне
Горыни, название которой, по О. Н. Трубачеву, восходит к дославянской
субстратной кельто-иллирийской основе. Надо отметить, что Полесье до
сих пор является местом, славящимся обилием гадюк, и не исключено,

22
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

что мистически осмысленный факт достижения «пика» в росте змеино-


го поголовья мог вызвать временное переселение невров. Отметим, что
древнейшее упоминание о змеях и некой «оппозиции» к ним связано
с областью Горынского Полесья, позднее ставшей западной границей
враждебной Киеву Древлянской земли, что следует взять на заметку в свя-
зи с широко известным и обычно осмысляемым как производное от «гора»
прозвищем Змея Горыныча в русском фольклоре.
III. 3. Мотив женщина — вода в общеславянской мифообрядовой си-
стеме в области Подунавья и Поднепровья (VI — сер. IX в.). Наиболее
раннее упоминание имени славян содержится в сочинении уже цитиро-
вавшегося Псевдо-Кесария (ок. 525 г.). Он рассказывает о «зверском»
образе жизни этих подвижных лесных жителей, противопоставляя их
мирным «данубиям» — романоязычным христианам Подунавья, и отме-
чает, что они «вызывают друг друга волчьим воем» (что ассоциируется
с рассказом о неврах и со вторым наименованием славянского племени
лютичей — «вильцы», т. е. «волки»), а также упоминает об убиении сла-
вянами женщин и детей. Из контекста создается впечатление, что речь
идет в первую очередь о некоей «внутриславянской практике», хотя, ко-
нечно, не щадились женщины и дети и при военных действиях. Упомина­
ние об особом употреблении ампутированных женских грудей позволя-
ет предположить, что речь идет в первую очередь о ритуальных убийствах;
известную аналогию этому рассказу составляет рассказ ПВЛ о том, как
во время восстания 1071 г. в Верхнем Поволжье волхвы взрезали заплечья
у женщин, вынимая оттуда «спрятанные» жито, рыбу, мед, и затем уби-
вали их. Правда, описанное событие происходило на славяно-финской
окраине Руси и подобные обычаи зафиксированы и у мордвы, однако впол-
не возможно, что и славяне издревле имели подобные же общераспрост­
раненные представления о связи женщины с плодородием. Не исключено,
что убиение женщин и детей было связано с жертвами, приносимыми
рекам и низшим божествам. В пользу этого говорит как засвидетельство-
ванный Львом Диаконом обряд утопления русами младенцев в Дунае,
так и сопоставление с данными Прокопия (ок. сер. VI в.), к которым пере-
ходим ниже.
Прокопий утверждает, что «владыкой надо всем» у склавинов и антов
являются «бог, творец молний» (вероятно, Сварог или Перун), распоря-
жающийся жизнью и смертью, которому они приносят в жертву быков.
Затем он сообщает, что «они почитают и реки, и нимф, и всяких других

23
Русское протогосударство и Ладога

демонов, приносят жертвы им и при помощи этих жертв производят га-


дания» (Procop. Goth. VII, 14, 23–24).
В число этих неназванных конкретно жертв могли входить и челове-
ческие (женские и детские преимущественно) жертвоприношения, на
которые, видимо, указывает Псевдо-Кесарий. Важно отметить, что в еди-
ные комплексы у Прокопия объединены, с одной стороны, бог молний —
бык (тема жизни и смерти), с другой — почитание рек, нимф, неких
«демонов» и тема гадания. Прямого противопоставления двух комплексов
у Прокопия нет, но отметить столь точно установленные им связи, в част-
ности связь река — низшие женские божества («нимфы») — «демоны»,
необходимо.
К сведениям Прокопия и Псевдо-Кесария можно присоединить сви-
детельства Псевдо-Маврикия и арабских авторов о самоудушении сла-
вянских женщин в случае смерти мужа.
Подтверждением данных Прокопия о значительной роли, которую
играли водные культы в религии древних славян, служит сообщение Нов-
городской Первой летописи младшего извода о том, что, наряду с культом
«бесов на горах», т. е. верховных богов, там, где «ныне же <...> святые
церкви <...> стоят», поляне, кроме того, еще во времена Кия (VII–VIII вв.)
«жруще озером и кладезем и рощением, якоже прочии погани». Важно
отметить, что если имена трех братьев (Кий, Щек, Хорив) закрепились
за тремя киевскими холмами, то имя их сестры совпадает с названием
протекавшей поблизости речки Лыбедь, где и позднее в низине на бере-
гу реки жили киевские княгини (Рогнеда, Предслава), что лишний раз
говорит о сакрально-профанной связи «женского» и «водного».
Трудно сказать, каким мыслился образ «демонов», упоминаемых Про-
копием сразу вслед за реками и нимфами и объединенных с ними в одну
систему. Из относительно поздних сказаний можно в связи с этим при-
влечь легенду о Змее — Крокодиле в Волхове, чей образ, однако, слился
уже в одно неразрывное целое с образами Перуна и волхва, став в новго-
родском сказании неким обобщенным воплощением язычества.
Завершая обзор первоисточников по этому периоду, вспомним упо-
минаемый ПВЛ обычай ненавистных полянам и олицетворявших «язы-
ческую нечистоту» древлян совершать браки путем умыкания девицы
у воды, что опять-таки, если исходить из норм сельской жизни и условий
жизни деревенских девушек, вероятно, имело и сакральный, и профан-
ный смысл (ПВЛ 1950а: 15). К рассказу ПВЛ о языческих игрищах ради-

24
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

мичей, вятичей и северян, где по предварительному сговору умыкали


жен, имеется интересное дополнение в Летописце Переяславля Суздаль-
ского (ПВЛ 1950б: 227), где в повествовании о свободе нравов, допускав-
шейся на таких праздниках, рассказывается о том, что иных жен «метаа-
ху на насмеание до смерти».
Итак, для рассмотренного периода можно вывести немногие, но до-
статочно устойчивые соотношения. Верховное мужское божество (или
божества) небес, распоряжающееся жизнью и смертью, связанное с не-
бесными «огненными» явлениями, с понятием верха, дополняется целой
системой верований более низкого порядка, в основе которых лежат
культы в первую очередь водных объектов и населяющих их существ —
женских божеств низшего ранга; рядом с ними существуют какие-то муж-
ские божества, часть которых, возможно, имела, по представлениям сло-
вен, звериный или змееобразный облик.
Положение женщины в бытовом и в сакральном отношении у славян
этого периода было незавидным. Можно подозревать наличие опреде-
ленных идей о женской нечистоте и вторичности, что зачастую приво-
дило к жестоким обычаям и обрядам; иногда их выполнение кончалось
смертью женщин, а также биологически и семантически неразрывно
связанных с ними младенцев.
Область самостоятельной женской обрядовой жизни на основе рас-
смотренных источников не реконструируется, но тесная связь ее с водой
и водными культами несомненна.
III. 4. Мотивы «водного» и «женского» в древнерусских языческих веро-
ваниях и обычаях (период единого Древнерусского государства, конец IX —
начало XII в.). Основу древнерусской языческой религиозной системы
образуют, по мнению ряда исследователей, отношения пары божеств —
Перуна и Волоса (Велеса). Взаимная связь и оппозиция этих главных
персонажей имеет многочисленные аналогии в индоевропейской мифо-
логии и славянском фольклоре: тема соотношения этих божеств и их
аналогов часто связана с темами воды и борьбы за скот или женщину.
Подробному анализу летописных свидетельств о Волосе (Велесе) и Пе­
руне, определению образа, функций и атрибутов первого и обрядово-мифо­
логического его соотношения со вторым будет посвящено отдельное иссле­
дование, результаты которого излагаются в настоящей статье тезисно.
Убедительный итог исследованиям образа Перуна на основе первич-
ных и вторичных источников подведен В. В. Ивановым и В. Н. Топоровым.

25
Русское протогосударство и Ладога

Функции этого бога как верховного божества языческой Киевской Руси,


божества дружины, связанного с культом оружия, его атрибуты — воз-
вышенности, дубы, громы и молния — не вызывают сомнений. А вот
определение функций и атрибутов Волоса, суммированных этими же
авторами в той же таблице, представляется весьма спорным (Иванов,
Топоров 1965: 11–62; табл. 1 на с. 27).
Внимательное прочтение текстов договоров Руси с греками убежда-
ет в безусловной ошибочности утверждений, что атрибутом Волоса явля­
ется золото и что определение его («скотий бог») надо понимать в значе­
нии «бог денег, богатства». Авторы этих утверждений позднее косвенно
отказались от них, указав в другой работе на связь с золотом балтославян­
ского бога-громовика и трактуя Волоса (и его аналогов) как бога «скота»
в значении «домашние травоядные животные» (Иванов, Топоров 1974: 45,
82, 137, 138, табл. 1 на с. 138–140).
Золото, и в частности золотые обручи (браслеты), должно быть вклю-
чено в число бесспорных атрибутов Перуна; определение же Волоса как
«скотьего бога» нуждается в разъяснении. Безусловно, исходно он был
богом — покровителем домашнего скота, причем первым номером в ряду
животных, находящихся под его покровительством, стояли кони (быки
были особенно тесно связаны с культом бога-громовика); остальные до-
машние копытные были в сакральном отношении второразрядными. Есть
серьезные основания полагать, что северный аналог киевского Волоса —
ростовский Велес — мыслился в виде медведя, хозяина лесов. Териоморф-
ность киевского Волоса, предполагавшаяся рядом исследователей на
основании общих посылок и косвенных соображений, доказывается пу-
тем анализа миниатюр Радзивилловской летописи, где в сцене клятвы
Олега «Перуном, богом своим, и Волосом, скотьим богом» (ПВЛ 1950а: 25)
имеется изображение антропоморфного идола Перуна и змеи у ног Оле-
га, которая не может быть не чем иным, как Волосом. Изображение идо-
ла Перуна и отсутствие змеи на миниатюре, иллюстрирующей аналогич-
ную клятву Игоря, соответствует реальной ситуации, поскольку Игорь
клялся только перед идолом Перуна (ПВЛ 1950а: 39). Змея у ноги Олега
не является его постоянным атрибутом и отсутствует в ряде других сцен
с его участием. Вновь она появляется в сцене смерти Олега, где изображе­
на выползающей из черепа коня. Таким образом, многократные попытки
доказать змееобразность облика Волоса получают веское подкрепление
в миниатюрах Радзивилловского списка ПВЛ, скопированных с миниатюр

26
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

Владимирского свода 1212 г. Несомненно, летописец и художник нача-


ла XIII в. были уверены в антропоморфности кумира Перуна и в змееоб­
разности Волоса. Вероятно, миниатюрист также полагал, что Волос-змей,
покровитель скота и особенно коней, и змея, жившая в черепе коня и ужа-
лившая Олега, — существа тождественные или родственные.
Однако, приводя данные, доказывающие реальность давно намечен-
ной связи Волос — змей — конь, приходится признать, что эта сакральная
связь мало объясняет то высокое положение, которое занимает (в паре
с Перуном) фигура Волоса в текстах договоров Олега и Святослава с гре-
ками, и не отвечает на вопрос, почему фигура «скотьего бога», не допу-
щенного в официальный пантеон Киевской Руси в эпоху самого яркого
(и последнего) расцвета язычества при Владимире (980–988 гг.) и не
упомянутого в тексте подобного договора и клятвы Игоря с дружиной
(944–945 гг.), была столь актуальной при заключении договоров с гре-
ками Олега (907 г.) и Святослава (971 г.).
Можно считать установленным, что связанный со змеем Волос/Велес
в представлении большей части восточного славянства и балтов отно-
сился либо к разряду низших, в известной мере «оппозиционных небу»
демонов недр и воды, либо если и поднимался на более высокий уровень
(бога? — хотя он так ни разу не именован в ПВЛ, в отличие от Перуна), то
все же сохранял известную оппозиционность по отношению к светлым бо­
гам, и соче­тание его с ними было нежелательно. Однако остается неясным,
почему в одних случаях эта «оппозиционность» преодолевалась и на пер-
вое место выступала взаимосвязанность и взаимодополняемость Перуна
и Волоса (как мы имеем это в договорах Олега и Святослава), а в других
оставалась непреодоленной (договор Игоря, пантеон Владимира).
Обратим внимание на следующие обстоятельства. Волос-змей, де-
мон — покровитель скота, и в особенности коней, оказывался фигурой,
необходимой в формуле клятвы в тех двух случаях, когда договор с гре-
ками заключался за морем, когда всему русскому войску предстояло еще
везти всю добычу через опасное море, когда морские суда играли решаю-
щую роль в проведении и завершении похода (эпизод с кораблями на
колесах, обеспечивший Олегу победу под Царьградом, эпизод с оснаще-
нием Олеговых кораблей парусами для обратного пути, отказ Святосла-
ва идти обратно «на конехъ» и гибельное для него предпочтение «лодей»).
Игорь же после поражения 941 г. отказался от морского похода в 944 г. из
страха перед военными операциями на море («ли с моремъ кто светенъ?»),

27
Русское протогосударство и Ладога

и договор его заключался через послов, которые сначала приехали из


Царьграда в Киев, а потом, для окончательного оформления текста, — из
Киева в Царьград. И хотя окончательное оформление договора проис-
ходило в Царьграде, однако несомненно, что основные его пункты и клят-
венные формулы были согласованы еще в Киеве, поскольку христианская
часть Руси клянется в договоре киевской церковью Святого Ильи. После
заключения договора, уже в Киеве, Игорь «и люди его» поднялись на холм
и там «ратифицировали» договор, положив оружие и золотые обручи
перед идолом Перуна.
Для окончательного понимания выявляющейся ситуации необходи-
мо привлечь еще два круга источников. Во-первых, это неоднократно при-
влекавшиеся чешские проклятия XV в., содержащие единственные за пре­
делами Руси упоминания имени Волоса/Велеса в связных текстах: «nekam
k Velesu za more, nekam k Velesu pryc na more; Ký jest črt, aneb Ký Veles, aneb
Ký zmek te prote mne zbudil» (Иванов, Топоров 1974: 66). В них имеются
важные сопоставления Велеса со змеем и чертом и особенно актуальные
отсылки к Велесу «на море» или «за море». При этом необходимо оговорить,
что «море» в общеславянском обозначало не только море в нашем понима­
нии, а и озеро, болотистое озеро, болото. Таким образом, в первую оче-
редь упомянутые тексты говорят о связи образа Велеса/Волоса с морем
скорее в этом широком и неопределенном значении, с наиболее вероят-
ной связью его с морем-озером, озером с болотистыми берегами.
Однако в текстах договоров Волос уже явно выступает в связи с иным
морем, морем в нашем смысле слова, Черным морем, которое именно
и только в IX–XI вв. называлось Русским морем. И для понимания этой
ситуации необходимо обратиться ко второму кругу источников — герман­
скому и скандинавскому эпосу, переживавшему период своего расцвета
в VIII–X вв. и записанному частично в конце X в. («Беовульф»), частично
уже в XIII в. («Старшая…» и «Младшая Эдды») или позднее.
Термин «русь» в IX–X вв. в первую очередь означал полиэтничный
верхний военно-торговый слой на землях восточного славянства; значи-
тельная роль, которую играли выходцы из Скандинавии в сложении это-
го слоя и его уклада жизни, столь тесно связанного с морской стихией,
в оформлении его обрядовой жизни и мифологии, не подлежит сомнению.
Основу мифолого-обрядовой системы этой Руси естественным образом
составили фигуры местных славянских (и славяно-балтских) богов —
Перуна и Волоса, однако в наполнении этих общенародных образов новым

28
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

социальным содержанием принимали участие и варяги, и чудь, и меря,


и хазары, причем, безусловно, в разработке воинских «водных», и в част-
ности «морских», их функций и атрибутов ведущую роль играли варяги.
В связи с этим вспомним, что обычными обозначениями морского кораб­
ля в скандинавской поэзии были кеннинги «морской конь», «конь мачты»,
«олень моря», «бык штевня», а также и «змееголовый» или «драконого-
ловый». Иными словами, поэтический язык скандинавов, являвшийся
адекватным выражением их мифологического мышления, уподоблял
корабль либо ездовым и упряжным животным (олень как упряжное жи-
вотное был также известен скандинавам), либо их покровителю — змею
(дракону). Напомним также, что, судя по скандинавскому пласту в «Бео-
вульфе» и по данным «Старшей…» и «Младшей Эдды», жилище страшно-
го змея-дракона мыслилось именно на дне моря.
Известная сопоставляемость образа коня с образом ладьи подтверж-
дается показаниями письменных источников и археологии. Легенда об
Олеговых кораблях на колесах, использованных как военная хитрость
при осаде Царьграда, соответствует западноевропейской легенде о мед-
ных конях на колесах, использованных с той же целью; исследователи
резонно полагают, что медный конь здесь является кеннингом боевого
корабля, принятым в поэзии скальдов (Рыдзевская 1978: 179–180). Чрез-
вычайно показательно варяжское погребение, раскопанное у Ладоги: оно
совершено в ладье, около носа которой захоронены как бы впряженные
в нее два коня; погребения знатных русов в X в. часто совершались в ладье
или с конем.
В целом можно реконструировать следующую картину. Скандинавы
восприняли в восточнославянской (и славяно-балтской) среде религиоз-
ную систему из бога Перуна и демона Волоса (Велеса). Эти существа были
в известной мере антиподами, поклоняться одновременно обоим было
не принято, но в известных случаях, особенно во время дела, исход кото-
рого был неясен, следовало призывать обоих. Видимо, подобную пару
мифических существ имеет в виду и Гельмольд, когда сообщает о прибал­
тийских славянах: «Во время пиров и возлияний они пускают вкруговую
жертвенную чашу, произнося при этом <...> заклинания от имени богов,
а именно доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все
несчастья злым богом направляются. Поэтому злого бога на своем язы-
ке называют дьяволом, или Чернобогом» (Гельмольд I, 52). Нигде более
не упоминаемый, нигде не бывший объектом культа, по косвенным

29
Русское протогосударство и Ладога

признакам (через черный цвет) сопоставляемый лишь с Триглавом, ко-


торый, кстати, обитал в источнике, Чернобог представляется существом
одного разряда и характера с восточнославянским Волосом/Велесом
и чешским Велесом, также сопоставляемым с чертом. Таким образом,
Перун и Велес изначально разъединены в культе, но соединяются (для
пользы дела) в особых случаях при наличии опасности в заклинании,
вариантом которого является и клятва в верности договору.
Естественно, что когда речь идет о киевских богах, о постоянных
верховных покровителях князя, дружины и Русской земли, то Волосу сре-
ди них нет места. Не нужен он и при спокойном течении переговоров
и заключении договора, основной текст которого согласован в Киеве
и в Киеве же утверждается. Но когда договор заключается за морем, ко­
гда и войско и добычу еще надо провезти по опасному морю домой, по-
мощь Волоса необходима. И именно с наступлением эпохи морских по-
ходов Волос-змей, бывший и ранее у славян божеством, живущим в воде
(в том числе и в «море»-озере), и хозяином скота, становится (не без воз-
действия образа скандинавского морского змея-дракона) божеством соб-
ственно моря и покровителем «морского скота» — всех этих конеголовых
и оленеголовых (а иногда и змееголовых) кораблей. Происходит развитие
образа, кстати отнюдь не уникальное: как известно, в древности грече-
ский Посейдон был божеством хтоническим («колебатель земли»), по-
кровителем коневодства, богом-жеребцом (от него Деметра родила коня
Арейона, а горгона Медуза — коня Пегаса), и лишь позднее, в эпоху мор-
ских походов греков, он стал по преимуществу богом моря и мореплава-
ния, сохранив частично и свои древние функции и атрибуты. В процессе
подобной эволюции мы застаем и образ древнерусского Велеса/Волоса.
Не исключено, что особое положение Волоса при заключении договоров
вдали от родины было укреплено знаменитым эпизодом с кораблями на
колесах, когда дети водной стихии, «кони моря», решили исход войны
в пользу русских.
Известное противостояние Перуна (бога верха, дружины, оружия, не­
бесного огня-золота) и демонов низа, воды, покровителей скота выявляет­
ся при анализе известного рассказа ПВЛ о низвержении идолов богов из
языческого пантеона Руси при Владимире в 988 г. Как известно, «на холму
вне двора теремного» Владимир в 980 г. поставил «Перуна <...> и Хорса,
Дажъбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь». При свержении же идо-
лов «повеле кумиры испроврещи, ови исещи, а другие огневи предати.

30
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

Перуна же повеле привязати коневи къ хвосту и влещи по Боричеву на


Ручай <...>. Влекомому же ему по Ручаю к Днепру, плакахуся его невернии
людье <...> и привлек же, вринуша и в Днепр», после чего были посланы
люди, которые должны были не давать Перуну пристать к берегу, пока он
не пройдет пороги. Поражает сложный и дифференцированный ритуал
расправы над идолами. В целом реконструируется следующая картина:
божества, идущие по значению и порядку непосредственно за Перуном,
во всяком случае Хорс и Дажьбог, о связи которых с культами небесного
огня имеются определенные свидетельства, были изрублены, так как по
природе своей не были подвержены действию огня; какие-то другие боже­
ства, во всяком случае стоящая в конце ряда Мокошь (что говорит о не-
высоком положении этого единственного женского божества в языческом
русском пантеоне), были сожжены как божества, не связанные с культом
огня; возможно, что Мокошь была, как многие женские божества, соот-
носима с культом деревьев. Природа же верховного бога Перуна была
неуничтожима ни холодным оружием (он сам бог оружия, сечи, ударов),
ни огнем (он сам бог небесного огня, злата), и поэтому его предали скоту
и воде, его извечным антиподам. Он был привязан к хвосту коня и вле­
ком в ручей, потом по ручью в Днепр, потом проведен за пороги с явным
расчетом, что дальше его вынесет в море. Мы не думаем, что в данном
случае Перун был предан на уничтожение именно Волосу, который, судя
по некото­рым данным, в то время занимал особое положение в религиоз­
ной практике. Скорее Перун был предан исконно враждебной ему водной
стихии и амбивалентному скотскому, конскому началу; не исключено,
что этот обряд имел в виду низведение Перуна на уровень «нижних бо-
гов», соответствующих христианским «бесам». Если князь Олег погиб от
коня и змея, то его покровитель Перун был предан коню и воде1.
Сам же Волос, судя по сообщению Якова Мниха, возвысился в поздне­
языческий период в Киеве до положения божества, имевшего своего идола

 1
Мы отнюдь не забываем о четко выраженной во многих индоевропейских религиоз-
но-мифологических системах связи коня с верхним миром и огненным началом.
В данном случае мы выявляем те соотношения внутри древнерусской языческой
системы, которые увязывают коня с элементами змей — вода — скот. Возмож-
но, это специфика славян и древних русов, которые не сражались верхом, на коне
(I–X вв.), а использовали его лишь как средство передвижения. Отсюда некоторая
отчужденность образа коня в языческую эпоху от образа героя-воина и его верхов-
ного покровителя — бога-громовника.

31
Русское протогосударство и Ладога

и свое место поклонения — на берегу Почайны, куда, по свидетельству


этого автора, он и был сброшен. Не отказываясь от давно отмеченной свя­
зи местоположения идола Волоса с идеей низа, отметим, что река Почай­
на в Киеве соответствовала Золотому Рогу в Константинополе, т. е. была
гаванью, где приставали гости и послы, приехавшие в Киев из-за моря,
что лишний раз говорит о связи этого «скотьего бога» на позднем этапе
его существования с комплексом море — корабль.
«Змеескотский» облик скандинавских и древнерусских кораблей,
реконструируемый на основе скандинавских и западноевропейских ана-
логий, может быть дополнен еще одним элементом. В миниатюре Радзи-
вилловской летописи, иллюстрирующей победу Олега под Царьградом,
корабли изображены с птичьими головами. Поскольку речь идет о боевых
кораблях, то ясно, что носы их были украшены в виде голов хищных птиц
(сокола или орла), что, по мнению миниатюриста начала XIII в., соот-
ветствовало реальности X в. В связи с образом змее-ското-корабельного
бога Волоса вспомним известный по ряду былин образ русского «Сокола-
корабля», отличающийся ярко выраженной зооморфностью (птичьи,
конские, турьи, змеиные черты, отмечаемые при его описании). Один
этот пример уже говорит о чрезвычайной «фольклорной продуктивности»
очерченного круга образов.
Итак, на основании проведенного исследования можно утверждать,
что в поздней общеславянской и языческой древнерусской мифологии
и обрядовой практике, наряду с кругом «светлых мужских богов», где за
доминирующим Перуном просматривается фигура древнего бога неба
Сварога, существовали еще два ряда связей: 1) «демоны» мужского рода
(один из которых вырос в фигуру киевского Волоса); змееобразность или
зверообразность их облика (особенно определенно это относится к Во-
лосу), связь их с понятием низа, с животным началом, с культом водной
стихии, известная «оппозиционность» к верхним, светлым богам; 2) жен-
ские божества невысокого ранга, связь представлений о женском, низшем,
нечистом, связь культа женских божеств и женских образов с водой, извест­
ная оппозиционность женского начала «верхнему мужскому», воплощенно­
му наиболее полно в образе Перуна. Непосредственное соприкосновение
между отмеченными рядами связей на основе привлеченных источников
может лишь намечаться ввиду сходства характерных элементов обоих
рядов. Пожалуй, наиболее выразительно известное свидетельство киев-
ского (полянского) летописца о древлянах. Оно помещено в недатирован­

32
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

ной части ПВЛ, т. е. отнесено ко времени до середины IX в., однако вполне


соответствует реальности и X в. Особая враждебность, с которой относи-
лись друг к другу поляне и древляне, названные так, «зане седоша в лесех»,
привела к тому, что у полян (составивших ядро южной «Руси» и «Русской
земли») в представлении о древлянах реализовался древний комплекс
представлений о чужом, нечистом; при этом киевские летописцы соблю-
дали известную объективность, сообщая, что и поляне «жруще озером
и кладезем и рощением, якоже прочий погани», и не приписывая древ-
лянам жестоких предбрачных игрищ молодежи, которые имели место
у вятичей, радимичей, северян. На фоне этого особого внимания заслу-
живает текст: «Древляне живяху звериньским образом, живуще скотьски:
убиваху друг друга, ядяху все нечисто, и брака у них не бываша, по умы-
киваху у воды девиця». «Нечистые-чужие» элементы образуют ряд: лес,
зверь, скот, смерть, нечистая пища, брак, девица, вода. В этом ряду нет лишь
образа змея, но вспомним, что дальним рубежом древлянской земли была
Горынь, а фольклорного Змея величают Горынычем... Подтверждение
реальности этого предполагаемого сопоставления содержится в восточно­
славянском фольклоре (в частности, в русских былинах), где представи-
тельницы женского начала находятся в особо тесной (зачастую любовной)
связи с различного рода «змеями» и сами иногда проявляются как родст­
венные «змеям» существа (былины о Вольге, Потыке, Добрыне, Алеше).
III. 5. Включение образа реки Дуная в мифологию и обрядовую жизнь
славянства в VI–X вв. Когда славяне впервые достигли берегов Дуная,
а позднее устремились через него на юг, неизбежное включение образа
великой реки в мифологию и обрядовую жизнь могло стимулироваться
тремя взаимосвязанными причинами.
А. Наличие у древнего, дославянского языческого населения Подуна-
вья особого культа этой реки, засвидетельствованного в IV в. н. э. Мавром
Сервием Гоноратом: «Авфидий Модест уверял, что он читал, будто у даков
есть обычай при выступлении на войну не приниматься за дело прежде,
чем известным образом хлебнут ртом воды из Истра на манер освящен-
ного вина и поклянутся не возвращаться в родные места, если не пере-
бьют врагов» (SС II: 23).
Б. Сложившееся у римских христиан представление о Дунае как
о священной реке, тождественной Фисону — первой из четырех рек биб­
лейского Эдема (или являющейся одной из его ипостасей). Уже неодно-
кратно цитировавшийся Псевдо-Кесарий обозначает Дунай как «одну из

33
Русское протогосударство и Ладога

четырех рек, текущих из райского источника, называемую Фисоном


в нашем писании, у греков же Истром, у ромеев Данувис, а у готов Дуна-
вис» (SС I: 717). В другом месте своего сочинения он сообщает, что Фисон
называется у эфиопов и индов Гангом, у эллинов Истром и Индом, а илли­
ры и рипиане называют его Данувис.
Эта же традиция отчетливо проявляется в конце X в. и у Льва Диа-
кона: «Истр, говорят, есть одна из рек, выходящих из Едема, называемая
Фисоном, которая, протекая от востока, по непостижимой мудрости со­
здателя, скрывается под землю, потом опять выходит из-под кельтских
гор» (L. Diac. VIII, 1).
В. Чрезвычайно тесная связь всей хозяйственной жизни славян с ре-
ками, широко распространенное среди них почитание и олицетворение
рек и источников не могли не привести при выходе славян на берега Ду-
ная к сакрализации образа величественной, невиданных размеров по-
граничной реки, к которой «вся благая сходятся». Не вызывает сомнений,
что Дунай должен был занять заметное место в системе женских водяных
культов, однако источники дают некоторое основание судить лишь о под-
ключении Дуная к сфере культов мужских, воинских. Имя этой реки было
усвоено и употреблялось славянами преимущественно в форме мужско-
го или, реже, среднего рода, что косвенно говорит в пользу мужского пола
его персонификаций. О включении Дуная достигавшими его берегов
русами в систему специфически мужской и воинской обрядности (как
и у древних насельников его берегов — даков) сообщает все тот же Лев
Диакон, посвятивший свое сочинение описанию войны Византийской
империи со Святославом. Когда окруженные в Доростоле русы потеряли
в битве много воинов, то, «как скоро наступила ночь и явилась полная
луна на небе, россы вышли на поле, собрали все трупы убитых к стене и на
разложенных кострах сожгли, заколов над ними множество пленных,
и женщин. Совершив свою кровавую жертву, они погрузили в струи реки
Истра младенцев и петухов и таким образом задушили» (L. Diac. IX, 6).
Отметим, что обряды совершались после битвы, воспринимавшейся как
частичное поражение, в трудной военной и политической ситуации, все
культовые действа происходили ночью, при луне, жертвоприношения
мертвым и богам отличались кровавостью и жестокостью и завершались
утоплением петухов и младенцев в Дунае. Напомним, что знаменитое
описание похорон руса у Ибн-Фадлана (922 г.) показывает, что обычно
погребальный обряд совершался днем и не включал в себя ритуальное

34
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

топление в воде. Поэтому включение в обряд таких реалий и действий,


как ночь, луна, Дунай, утопление петухов и младенцев, обусловлено не
потребностями обычного погребального ритуала, а вытекает из конкрет-
ной ситуации, в которой находилось войско Святослава, и говорит о том,
что при трудных обстоятельствах русы обратились к божествам ночи,
черноты, воды, низа, среди которых, видимо, числился (и не на послед-
нем месте) некий «демон» Дуная. Вся ситуация обряда позволяет пред-
полагать определенную функционально-образную родственность между
предполагаемым «демоном» Дуная и Волосом русских договоров.
III. 6. Включение Дуная в круг представлений о землях изобилия, мирно­
го существования и предков. Некоторые отрицательные и мрачные сторо­
ны, которые, видимо, существовали в мифологии и культе Дуная-реки
у мужской половины славянства и русов, постоянно смягчались и нейтра­
лизовались включением его в круг представлений о землях изобилия,
мирного существования и предков.
У непосредственных соседей славян эпохи «движения на юго-запад» —
гото-гепидских племен — ранее всего зафиксировано представление
о «великом обилии» земли Ойум, которая помещалась в причерноморской
черноземной лесостепи (и возможно, достигала Подунавья), куда готы
передвинулись из Прибалтики. Однако после захвата новых, южных,
действительно чрезвычайно плодородных земель пришельцы обычно
(и готы, в частности) после первых успехов начинают испытывать новые
трудности: психическая и экономическая акклиматизация, развитие
социально-экономических отношений, приводящее к внутренним кон-
фликтам, давление со стороны сильных соседей (степняки и античный
мир). В связи с этим, а также на основе некоторых фундаментальных осо­
бенностей человеческой психики начинается идеализация «земли ис-
хода», предшествующей «прародины», где к тому же обычно продолжает
жить оставшаяся часть мигрировавшего этноса. С «землей исхода», пре-
вращающейся в сознании в сакрализованную «землю предков и их могил»,
устанавливаются сакральные (а также политические и торговые) связи.
Реальность представлений такого рода в среде готской группы племен до­
казывается историей герулов, которые, уже достигнув Среднего Подунавья
и осев там, вступили в закончившуюся их поражением войну с гепидами
и лангобардами, после чего около 512 г. часть их покинула Подунавье
и через нижнее дунайское левобережье, затем вдоль восточных и север-
ных склонов Карпат, пройдя все земли славян и пустую пограничную

35
Русское протогосударство и Ладога

область между последними и германцами, достигла Ютландии, а оттуда


переправилась морем в древнюю «прародину», легендарную Туле — Скан-
динавию. Весьма вероятно, что именно герулы занесли на север южно-
германскую эпическую традицию и им мы обязаны появлением в север-
ном эпосе эпизодов, повествующих о событиях IV–V вв. в Поднепровье
и Подунавье. Небезынтересно, что когда оставшиеся в Подунавье герулы
захотели поставить во главе себя короля, то за ним отправили послов
в Скандинавию, куда ушли все члены «королевских родов», что говорит
об известном сакральном приоритете земли предков.
Подобного же рода идеи, хотя и не в столь четкой форме, улавлива-
ются и в славянской среде. Правда, нет прямых доказательств того, что
плодородная лесостепь между Дунаем и Днепром породила в их среде
подобные легенды еще до ее захвата, однако маловероятно, что образ,
аналогичный готскому «Ойуму», мог остаться совершенно чуждым сла-
вянству, наступавшему с севера в Подунавье. Вскоре после проникновения
в Подунавье, где жизнь была наполнена новыми соблазнами и новыми
трудностями, и у славян, видимо, начинается идеализация более спокой-
ных северных земель. Правда, прямые доказательства идеализации двух
непосредственных «прародин» — Белоруссии с соседними территориями
и области, прилегающей с северо-востока к Карпатам, — у нас отсутству-
ют, однако в наличии такого рода тенденции убеждает рассказ Феофилак­
та Симокатты о встрече в 591 г. императора Маврикия с тремя снабжен-
ными «кифарами» славянами, присланными от своих собратьев, живущих,
видимо, на южном берегу Балтики. Они поведали, что «кифары они носят
потому, что не привыкли облекать свои тела в железное оружие — их
страна не знает железа, и потому мирно и без мятежей проходит у них
жизнь, что они играют на лирах, ибо не обучены трубить в трубы» (Симо­
катта VI, II, 10–16). Безусловно, в этом рассказе весьма силен фантасти-
ческий элемент, однако известная правда в полусказочном повествовании
славян о северных землях на Балтике, недавно заселенных ими, все же
была. К моменту появления славян на Балтике жившие здесь ранее гер-
манцы в большинстве своем уже ушли на запад и юг, опасные походы
викингов еще не начинались, и жизнь в этих краях могла быть действи-
тельно более мирной, чем в Подунавье.
Видимо, подобные же легенды, усложненные представлениями о «зем-
лях и могилах предков», сопутствовали обратному передвижению части
славян из Подунавья в Восточную Европу. Об их «мирном» обратном рассе­

36
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

лении говорит и то, что эпическая память славянства не сохранила вос-


поминаний о каких-либо столкновениях при расселении на северо-восток.
То, что легенды о благодатных землях постоянно сопутствовали славянско­
му освоению северо-востока, доказывает запись в ПВЛ восходящих к XI в.
рассказов ладожан и новгородцев о сказочном обилии таежных и притунд­
ровых областей севера Европы. Потерпев относительную неуда­чу на юго-
западе, восточное славянство переориентировало свою устремленность
на освоение относительно свободных и по-своему тоже обильных земель
северо-востока, а затем востока, в дальнейшем связывая именно с ними
представления о мифических богатых и свободных землях. Однако вско-
ре после ухода части славян из Подунавья эта область также была вклю-
чена в сознании восточного славянства в число оставленных «благодатных
земель» и «земель предков», о чем свидетельствуют многократно изла-
гавшиеся рассказы ПВЛ и события древнерусской истории.
Важно отметить, что лексема дунай была связана в памяти восточ­
ного славянства (наряду с другими ассоциациями) с представлениями
о плодородных южных причерноморских землях, расположенных около
большой реки. И когда в XVI в. открываются реальные возможности для
колонизации причерноморского Подонья, образ Дона смешивается в со-
знании русских с образом Дуная, оба названия замещают друг друга
в песнях и былинах, употребляются как синонимы или даже для обозна-
чения большой реки вообще. Думается, что подобное слияние образов
двух рек произошло не только из-за сходства названий, но и вследствие
известного сходства исторических ситуаций, при которых эти великие
реки вошли в историю восточных славян.

IV. «Дунай» в восточнославянском фольклоре

Материал раздела отобран по формальному признаку — употреблению


в текстах того или другого фольклорного сюжета лексемы дунай — и от-
нюдь не исчерпывает всего того многообразия жанров, сюжетов и моти-
вов, в которых встречается эта лексема, часто заменяемая вообще водой,
рекой, морем. В предлагаемую сводку включены те песенные и эпические
сюжеты и мотивы, в которых тема Дуная является достаточно устойчи­
вой и которые хорошо представлены в фольклоре Европейской России
и Белоруссии. Учтены и некоторые редкие сюжеты, сходные с основными.

37
Русское протогосударство и Ладога

Собранный материал весьма разнороден и плохо поддается классифика-


ции. Иногда к одной классификационной единице отнесен разработанный
и цельный сюжет, а иногда — несколько близких сюжетов, содержащих
один общий «дунайский» мотив. Весь собранный материал разделен на
три основные группы: А. «Дунай» в восточнославянских песнях2; Б. «Ду-
най» в русских обрядовых и игрищных песнях, отличающихся чертами,
роднящими их с русским эпосом; В. «Дунай» в русском эпосе. Отдельные
примеры употребления слова дунай в иных жанрах русского фольклора
и фольклора других славянских народов привлекаются в соответству­-
ющих местах для более рельефного выявления того или иного сюжета,
мотива, соотношения. Источник указывается в случае прямого цитиро-
вания фольклорного текста.

IV. 1. Классификация собранного


фольклорного материала

Группа А.
«Дунай» в восточнославянских песнях

1. Дунай — образ девичьего, свободного состояния. 1а. Девица свободно


гуляет у Дуная или «как рыбка по Дунаю», что выражено в формуле типа
«щука-рыба по Дунаю, а я девка погуляю» (есть подобные и о женщинах).
1б. Просватанная девица в причитании просит разрешения последний
раз погулять по Дунаю или умыться его водой. 1в. Дунай с девицей —
против свадьбы. В севернорусских причитаниях девица просит плеснуть
воды с «Дуная», чтобы выросла чаща или ледяные горы, защищающие ее
от жениха, или чтобы Дунай унес «баенку», где она совершает предсва-
дебное омовение.
2. Девица собирается замуж. 2а. Дунай упоминается в связи с про-
сватанной девицей, которая «на думах сидит» (часто вместо «Дуная» —
«море»). 2б. Девица задала «думу» подружкам — они приравнивают
жениха к Дунаю («отдадим тебя за Дунай)» (Архив ГМЭ, 1632, л. 9).
2в. Слезы девицы «Дунай-речку делают».

 2
В целях единообразия принимается написание лексемы «Дунай» в фольклорных
текстах с прописной буквы, хотя в большинстве случаев эта лексема отнюдь не
является именем собственным.

38
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

3–5. Молодец собирается жениться и производит некое действие «на


Дунае». 3а. Теснейшая связь девицы с Дунаем выявляется в белорусских
колядках и веснянках на темы сватовства: молодец на челне или за реч-
кой «стружит стрелки» («калиновые» или «крашеные») и пускает их на
Дунай, чтобы плыли «к девке», которая должна готовить дары его родите­
лям, а ему — веночек. 3б. Близкий прионежский вариант: молодец плы-
вет на корабле по Дунай-речке, вытекающей из подворотни, и бросает
на Дунай вычесанные «кудерышки», чтобы плыли к «богосуженой».
4. Дунай в связи с оленем, помогающим в свадьбе (рогами двор осве­
тит или гостей взвеселит, если молодец не будет его бить-убивать). Зачин
типа: «Не разливайся, мой тихий Дунай» (Поволжье, Ока, Кама, свадебное
величание новобрачному). Есть белорусские песни, где помощником вы-
ступает конь, у которого изо рта течет золото. Связь образов златорогого
оленя и свадьбы встречается в эпосе, а связь Дунай — златорогий олень
близка к связи образов золоторогого Индрик-зверя и Дарьи-реки; извест-
на песня об олене с золотыми рогами с припевом: «Ты Дунай ли, мой Ду­
най, Дон Иванович Дунай, молодой олень» (Шаповалова 1973: 222).
5. Сокол или орел обещает перенести свадьбу на другой берег Дуная,
если молодец не будет в него стрелять (Белоруссия, Галиция, Словения).
Эта же песня без упоминания Дуная известна как виноградье на Курщи-
не и Сумщине (Бернштам, Лапин 1981).
6–9. Дунай в связи с темой свадьбы.
6. Переправа через Дунай — символ брака (любви). 6а. Девица про-
сит перевозчика перевезти через Дунай, он предлагает замужество, она
отвечает, что «воля — не ее» (русск. свадебн., беседн.). 6б. Перевозчиков
кличет полонянка, они ее перевозят и «полонят». 6в. Девушка держит
перевоз, не перевозит отца и мать, а перевозит милого. 6г. Переплывание
Дуная к любимой/любимому (укр. свадебн., болг., чешск.). 6д. «Дунаюш-
ко мутен течет», его спрашивают о причине, он отвечает, что «белая ры-
бица воду мутит» и что через него перешло «три партии силы» («три рати»
и пр.): русского царя, прусского царя и парень с похищенной девушкой,
которую он везет «с Дону на Кавказ», за ними гонятся донские казаки.
6е. Отдавание «за Дунай» или нахождение за ним — символ брака.
6ж. Переправа по мосту, кладке, дереву (обычно явор или калина) че-
рез Дунай (или море) — иносказание брака (русск., белор., укр., чешск.,
свадебн., хороводн., виноградье). 6з. Переправа к милой с трагическим
концом: милый утонул, шапка поплыла, девица пеняет Дунаю.

39
Русское протогосударство и Ладога

7. Вылавливание из Дуная — символ брака (любви). 7а. Вылавлива-


ние (спасение) девушки. Девушка тонет в Дунае (рядом с ним иногда
упоминается море, вместо него — река, море), родители не хотят спасти,
спасает милый (укр., белор. свадебн.); 76. Девушка роняет перстень
в Дунай (в «Дунай-море»), трое ловят, за одного — замуж (белор. воло-
чебн. с припевом «вино зеленое»). Подобные же песни на Любельщине
в Польше, называемые «дунайскими», так как словосочетание «на Дунай»
превращается в припев. 7в. Бросание венка в реку в связи с гаданием о люб­
ви милого (Поволжье, троицко-русальск.), вылавливание венка милым
(белор. свадебн.); вылавливание пера павы, из него — девичий венок
(укр. свадебн.). Песни, где пускается венок (три венка) милому по Дунаю,
есть и у южных славян, одна из Далмации в записи XVI в. (Jagič 1876: 305,
306, 323). 7г. Вылавливание венка с трагическим исходом (смерть —
свадьба). Наиболее полный вариант — в Белоруссии: девица пускает в Ду­
най один из трех венков (другой — на голову, третий — на березу) или
один венок из перьев павы, молодец вылавливает и тонет; просит коня пе­
редать домой, что он женился на речке (коляд., весн.). То же — в русских
троицко-русальских песнях Смоленщины. 7д. В Приуралье, на Северной
Двине и в Белоруссии пели песню о девице, которая ткала полотно (холст)
и броса­ла его в Дунай. О связи этого мотива с предшествующими говорит
болгар­ский вариант о девице, которая «рано ранила» и белила на Дунае
полотно; его уносит река и вылавливает милый.
8. Дунай — свадебный каравай. На Дунае думают о приготовлении
каравая, берут с Дуная воду для теста, каравай плывет по Дунаю, Дунай
прибивает к берегу все необходимое для каравая (белор., укр. свадебн.).
9. Русская свадебная песня о свахе, которая пускает плыть «чары» по
Дунаю или полощет в Дунае (море) невестины дары.
10. Тоска замужней женщины над Дунаем. Чешет волосы над Дунаем,
чтобы они плыли к батюшке-матушке (свекрови) как знак ее несчастли-
вой жизни; пускает по Дунаю птицу — весть о себе; просто горюет.
11. Вслед за перечисленными сюжетами и мотивами, последователь-
ность которых иллюстрирует нормальное развитие любовно-брачных
отношений, следует другой мотив: утрата невинности, символизируемая
событиями, происходящими на Дунае. 11а. Утрата «красоты», венка: ле-
беди «возмутили воду свежую», девица «замочила аленьку фатицу» (русск.,
укр., хорв.); 11б. Менее прозрачный по смыслу сюжет: девица расчесы-
вает косу и бросает волосы на Дунай, здесь же — сравнение с засохшей

40
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

березой, которую порубили татары, и в конце — намек на соблазнение


или самоубийство. 11в. Видимо, близкая по смыслу: «Посеяли девки лен»,
а молодец рвет с него цветы и бросает «на Дунай», который их не при-
нимает и прибивает к берегу.
12. Любовные мотивы завершаются группой сюжетов, построенных
по схеме: молодец — конь → поение коня (приглашение за Дунай) =
любовная связь девица — Дунай → (брак). 12а. «Да рынула вада з Дуная»,
где три конюха поили коней, три девицы воду брали, при этом каждый
конюх берет за себя одну девицу; есть варианты с одним молодцом, ко-
нем, девицей (белор. троицко-русальск.?). Этот архаичный белорусский
вариант выглядит как прямая иллюстрация к тексту ПВЛ об «умыкании
у воды» у славян-язычников. 12б. Девица поит (прогуливает) коня мо-
лодца (казака) — символ добровольного любовного союза, сочетающий-
ся с мотивом утраты невинности (ветер «с головы цветочки рвет», кони
врываются «во зеленый сад — зелен виноград, сладко вишенье — бабье
кушанье»). Зачин основного варианта «За Доном, за Доном, за тихим
Дунаем». В украинских песнях часто упоминается зозуля (белор., укр.,
русск. свадебные, утушные). 12в. Казак (парень) приглашает девицу «за
Дунай» или «воевать за Дунай», обычно упоминая и коня, или играет
с конем «за Дунаем» и просит девицу на подмогу» (русск.) 12е. Поение
молодецкого коня опасно для девицы, грозит утратой невинности (белор.,
укр., польск.). 12д. Девица отдана за другого, молодец не велит коню пить
«со Дунай воды», так как там «девка мылася, красотой любовалася» и до-
сталась другому (русск.; на севере известна с XVIII в.); близкий вариант
с Колымы: нельзя поить коня из Дуная, так как на мосту девица, достав-
шаяся татарину. Среди приведенных сюжетов на «любовные мотивы»
изредка появляется тема смерти молодца в Дунае (А6з, А7г). Ниже даются
сюжеты, где доминирует мотив смерти (опасности) в связи с Дунаем.
13. Смерть («смерть-свадьба», опасность для молодца) в связи с Ду-
наем. Близкие к сюжетам А12 варианты. 13а. Казак тонет в Дунае, куда
он заехал поить коня, и просит девицу помочь — она не может, казак
тонет, девица пеняет Дунаю (белор.). 13б. Молодец на коне тонет в Дунае
и говорит, что «взял за себя невесту Дунай быстру речку» (белор.). 13в. Ка­
зак, умирая за Дунаем, посылает коня к батюшке-матушке рассказать
о смерти, интерпретируемой как свадьба с речкой, гробовой доской, острой
саблей (русск., укр., лужицко-серб.). 13г. Молодец (казак) едет за Дунай
или возвращается из-за него; изредка о нем тужит девица (русск., укр.).

41
Русское протогосударство и Ладога

Об архаичных корнях сюжета, возможно, говорит вариант: три молодца


идут за Дунай-речку «ко широкому двору, к самому царю». 13д. Казак на
войне гибнет от раны, его кровь речкою стекает в Дунай, где стоит милая
и сыплет песок на камнях: когда песок дойдет до моря (или когда песок
взойдет как посев), казак вернется. 13е. К песням этого же круга по сюже­
ту примыкают песни и думы, в которых рассказывается о казаке, уезжа­
ющем воевать на чужбину, старшая сестра (или мать) подводит ему коня,
а младшая заклинает вернуться, на что он отвечает, что вернется, когда
прорастет песок (иногда — взятый из Дуная), посеянный на камне.
14. Дальнейшее нарастание темы смерти. Муж (иногда — постылый)
занемог и просит принести «ключевой воды со Дунай-реки; жена ходит
три часа, и муж к ее приходу умирает; иногда в конце оживает (от «еди-
ной слезы» или без видимых причин), иногда появляется мотив «наживу
дружка лучше старого». Об архаичности сюжета, возможно, говорит бол-
гарская аналогия: больной Стоян просит свою сестру Яну принести «с бе­
лого Дуная студеной воды», сестра метит дорогу к Дунаю кровью из паль-
ца, но роса смывает метки — она не может найти брата и просит бога
превратить ее в кукушку (Миллер 1877: 113–115).
15. Самоубийство молодца в Дунае. Дунай иногда должен разлиться
из-за смерти молодца, т. е. обнаруживает способность к некоему сочув-
ствию и реакции (укр.) (Потебня 1914: 67–68). В белорусской песне сын
из-за упрека матери, что он женат на недостойной женщине, бросается
в Дунай: «разженюся, дунайчиком обернуся»; затем следует разговор
жены с потоком — Дунаем, т. е. происходит антропоморфизация Дуная
(Jagič 1876: 316).
16. Смерть девушки в Дунае. 16а. Самоубийство соблазненной девуш-
ки в Дунае — сюжет, уже рассмотренный под пунктами 11б; мысли о воз-
можном самоубийстве (чаще — у восточных славян); 16б. Случайная
смерть девицы в Дунае, в ответ на это либо «Дунай-река» «возмутилась»,
либо в песне вода и рыба в Дунае, его берега отождествляются с частями
тела и качествами погибшей (укр.). 16в. Архаичный белорусский вари-
ант: тонущая в Дунае как бы выходит за него замуж, а Дунай просит ее
мать называть его зятем, так как он «взял <...> дочку, как голубок го-
лубочку» (купальские песни; интересно в связи с обычаем на Купалу «то­
пить Морену»). 16г. Песни о насильственном потоплении девицы в Дунае
или сбрасывании туда ее тела (западнослав. и южнослав., редко — вос-
точнослав.).

42
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

17. Смерть детей в Дунае. 17а. Наиболее разработанный сюжет: вдо-


ва (реже — девушка) бросает в Дунай (море, реку) двух (реже одного-
трех) детей; иногда просит Дунай заботиться о детях; через 12 (16, 20,
25, 50 и т. д.) лет женщина со своей дочерью встречает на реке корабль,
на котором находятся 2 молодца («дунцы», белор.), видимо взращенные
Дунаем, и хотят жениться на матери и сестре. Этот «дунайский вариант»
известной баллады хорошо представлен в Белоруссии. 17б. Девушка (жен-
щина) хочет утопить незаконнорожденного ребенка в Дунае, но возлю-
бленный отговаривает ее. 17в. Сюжет об утоплении девушкой ребенка
в Дунае встречается в обрядовых песнях и балладах. 17г. Достойна вни-
мания украинская песня, разрабатывающая, по мнению Ягича, сказоч-
ный мотив: девушка обещает королю родить сына с луной и звездами;
свекровь крадет сына и бросает его в Дунай, король бросает туда же не-
винную жену. В сказке Дунай не упоминается, он введен только в песне
(Jagič 1876: 317; Народные песни… 1878: 90).
18. Магические действия и гадание на Дунае. Кроме уже отмеченных
в теме «любовь — брак», назовем следующие сюжеты. 18а. Три сына по при­
казу матери бросают в Дунай жребий, чтобы решить, кому идти в солдаты
(русск.). 18б. Девушка моет в «Дунай-реке злое коренье», чтобы отравить
милого (брата) (русск., укр., есть вариант в записи XVIII в.). 18в. Парень
(девушка) моет «в Дунае» кости умершей милой (милого) — белор., укр.
18г. Девушка разгневала милого, у него «замкнуто сердце»; девушка про-
сит рыболовов выловить из Дуная «белорыбицу — красну девицу», раз-
резать ей грудь, достать ключи и отомкнуть сердце милого (русск.).
19. Мотив святости Дуная наиболее отчетливо выступает в северно-
русских заговорах, где представлены обе основные ипостаси Дуная-реки
в русском фольклоре. В первом случае Дунай является обозначением не-
коего отдаленного священного места, заменяя обычно встречающееся
«Окиян-море»: «На восточной стороне есть Дунай река. Через ту Дунай
реку есть калинный мост, на том мосту стоит стол. На том столе сидит
мать пресвета богородица…» (Астахова 1928: 73). Во втором случае Ду-
наем в обрядовой, сакрализованной ситуации называется любая, обыч-
но малая река: если ребенок нездоров, приходят к речке, бросают в нее
копеечку, берут воду, кланяются верховью и говорят: «Святая истечина
водица, матушка Дунай-речка Тёлза (приток р. Онеги), течешь, омываешь
пенья-коренья, крутые бережочки... Также смой и сполощи с раба бо-
жия с младенца...» (Калинин: л. 27–27 об.). Отметим, что употребление

43
Русское протогосударство и Ладога

лексемы дунай во втором значении свойственно преимуще­ственно жен-


ской обрядности и фольклору (напр., «возле речки Москва-речки, возле
тихого Дунаю добрый молодец гуляет» и т. п.). Также в лири­ческих песнях
Севера встречаются говорящие об определенном уровне сакрализации
эпитеты «мать», «матушка» применительно к Дунаю-реке (ср. «мать сыра
земля», «мать Волга», «матушка Москва»). Редкий мотив святой воды
с Дуная имеет прямую аналогию с записанной от женщины-сказительни-
цы (П. С. Пахолова) былиной «Про Дюка». В какой-то степени мотив
святости Дуная присутствует и в текстах свадебных причитаний о пере-
праве через Дунай «к церкви пресвященной». Яркая сакрализация Дуная
как реки, отделяющей этот мир от иного, имеет место в украинских пес-
нях следующего содержания: на калиновых мосточках через Дунай «го-
сподаренько», идущий по дороге в рай, повстречал ангелов, после чего
«понесли ж его в рай дороженьки» (Народные песни... 1879: 27).

Группа Б.
«Дунай» в русских обрядовых и игрищных песнях,
отличающихся чертами, роднящими их с русским эпосом

В эту группу включены обрядовые и игрищные песни, отличающиеся тен-


денцией к монументализации формы, развертыванию, усложнению и дра-
матизации сюжета. Некоторые сюжеты группы Б содержат по нескольку
образов и мотивов, которые в группе А встречаются разрозненно в песнях
на разные сюжеты. Наряду с этим, отдельные сюжеты и мотивы, а также
формальные признаки роднят песни этой группы с произведениями рус-
ского эпоса. Таким образом, выделение группы Б позволяет заполнить
брешь, существовавшую, например, в сводке В. Ягича между Дунаем сла-
вянских «лирических» песен и Дунаем — богатырем русского эпоса.
1. С припевом «да и за Дунай», «а ты здунай мой, здунай» обычно соче­
тается сюжет, входящий в число сюжетов святочных виноградий — вели­
чаний дому/двору — хозяину/семье или свадебных величаний новобрач­
ному на Русском Севере. В Поморье величальные песни на этот сюжет
именуются виноградьями (хотя и не сопровождаются припевом «вино-
градье красно-зеленое»), а в окрестностях Великого Устюга, как это показа­
но Т. А. Бернштам и В. А. Лапиным (Бернштам, Лапин 1981), этот же сюжет
в начале XIX в. исполнялся с припевом, обычным для классических виногра­
дий. При этом неотъемлемой частью наиболее хорошо сохранившихся

44
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

текстов является приведенный припев с упоминанием Дуная. Ограничен-


ность связи сюжета и припева доказывается тем, что на Летнем берегу Бе­
ломорья в двух населенных пунктах исполнение святочных виноградий
называется «ходить со здунаем», а в с. Зимняя Золотица на Зимнем бере-
гу само виноградье, которым славили на Рождество, называется «Здунай».
Сюжет «Здуная» состоит из мотивов и образов, которые совпадают
или соприкасаются с характерными мотивами и образами, встречающи-
мися по отдельности в песнях группы А. Вот некоторые из них (перечис-
лены по ходу развития сюжета).
а. «Еще по морю, морю синему» (или «морю Хвалынскому»).
б. «Да и за Дунай». Само словосочетание «по морю да и за Дунай» не-
вольно вызывает в памяти описанные в первом разделе походы и торго-
вые поездки русских в Царьград, которые направлялись буквально «по
морю и за Дунай». Отметим теснейшую связь в этом тексте моря и Дуная,
напоминающую подобную связь в ряде сюжетов группы А, а также мотив
движения «за Дунай», перекликающийся с мотивами переправы через
Дунай и Дуная-границы в песнях этой же группы (А6, А12).
в. Выбегало 30 (33) кораблей («черлен кораб»), на одном из которых
молодец; мотив корабля (челна) в связи с Дунаем встречается в весьма
архаичных по набору образов и мотивов песнях (А3а, б) и балладе (А18а).
г. Один корабль «как сокол, вылетал», «нос, корма его да по-звериному»
(«по-туриному»), «бока сведены по-лошадиному». Образ корабля-зверя,
корабля-коня-тура, корабля-птицы также вызывает ассоциации с теми
устойчивыми соотношениями образов моря, корабля, змея, коня, быка,
птицы, которые выявлены для Руси и Скандинавии IX–XI вв. в разделе I.
Возможно, этот образ имеет некоторое касательство к той тесной связи,
которая выявляется между образами оленя (коня), сокола (орла) и Дуная
в песнях А4, А5.
д. Молодец на корабле «стружечки стружил», «строгал стружки —
кипарисно деревце» — занятие для молодца несколько странное на пер-
вый взгляд, но становящееся понятным, если вспомним, что в белорусских
песнях А3 молодец «стружа стрэланькi, стружа, малюе, на Дунай пускае»,
чтобы они плыли (летели) к девице.
е. Молодец роняет в море «злачан перстень» и приказывает слугам
выловить его (ср. 17б — девушка роняет перстень в Дунай).
ж. Слуги вылавливают «три окуня да златоперые» (ср. А19г), третье-
му из которых нет цены, кроме как в великих городах (Новгород, Москва,

45
Русское протогосударство и Ладога

Вологда) и в доме величаемого хозяина или новобрачной. Последний


мотив — выявляющаяся в конце песни ориентированность всех действий
молодца на девицу или на тему свадьбы-любви — имеет также много-
численные соответствия (А3: 5, 12). Выявленная картина, вероятно, объ-
ясняется соединением на Севере разных «дунайских» свадебных образов
и мотивов (стрелки, перстень, ловля рыбы) в один развернутый сюжет,
возникший в русле развившейся на Севере тяги к произведениям «круп-
ной формы», в которых иногда достигается известная реконструкция
утраченных древних форм и соотношений. Однако в основе сюжета «Зду-
най» лежит древняя песня корабельщиков, в составе которой были неко­
торые образы и мотивы (и среди них образ реки Дуная), сгруппированные
в начальной части сюжета и не имеющие прямых аналогий в сюжетах
группы А. Реконструкция стабильных элементов этой древней «корабель-
ной» песенной традиции возможна лишь после обращения к сле­дующе-
му сюжету.
2. «Сокол-корабль» как корабельная и обрядовая песня. Этот сюжет
обычно рассматривается в кругу поздних былин. Однако в интересах дела
его полезно рассмотреть в связи со «Здунаем», для чего имеются и формаль­
ные основания. Как показал В. Миллер, эта старина исполнялась как вино­
градье в Великом Устюге, на Вятке и на верхнем Енисее (Миллер 1921: 344–
348), причем в Великом Устюге припев «виноградье красно-зеленое»
зафиксирован уже в самой ранней записи (Бернштам, Лапин 1981). На
Тереке песня о Чермене-корабле (вариант «Сокола-корабля») пелась при
троицких гаданиях на венках (или корабликах), пускаемых по реке.
Текст одной из древнейших записей этого сюжета начинается так:

Уж как по морю, по морю синему,


Здунинай Дунай, морю синему!
По синему было морю, по Хвалынскому,
Туда плывет Сокол-корабль по тридцать лет.

Зачин практически идентичен зачину «Здуная». Особо следует об-


ратить внимание на чрезвычайное сходство припевов, явно восходящих
к единой формуле. Не вызывает сомнения, что «дунайский» припев при
исполнении «Сокол-корабля» употреблялся после каждой строки, как
и в «Здунае». О том, что это действительно так, равно как и о древности
«дунайского» припева, свидетельствует запись этого же сюжета на Колы-

46
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

ме, занесенного в Сибирь, вероятно, не позднее XVII в. В этом тексте по-


сле каждой строки припев «Сдудина ты, сдудина! Сдудина ты, сдудина!»,
в котором нетрудно усмотреть следующий этап искажения первоначаль-
ной формулы. Видимо, признаком архаизма колымского текста является
и упоминание в конце Киева и Чернигова (отсутствующих в других запи­
сях) (Миллер 1908: 33–34). Приведем также слова казацкой песни, вос-
ходящей к началу XVIII в., «Что пониже было города Саратова», в которой
говорится о том, что плывущие в «стружках» казаки величают царя Петра
и бранят Меншикова, который «заедает <...> жалованье» и «не пущает
нас по Волге погулять, вниз по Волге погулять, сдунинаю воспевать»
(Львов, Прач 1955: 65–66). Судя по приведенному тексту, пение песен во
время воинских походов «вниз по Волге» (т. е. на Каспий, Хвалынское
море) обозначалось у казаков словосочетанием «сдунинаю воспевать»,
что говорит о широком распространении в казацкой среде «военно-
морских» песен с припевами, восходящими к варианту «да и за Дунай».
Наконец, отметим, что в позднем, неполном и испорченном, вариан­
те («Гусар-корабль» вместо «Сокола») турецкий султан превратился
в «Салтан-богатыря на корабле» (этот же текст с «дунайским» припевом
в позднем переосмыслении записан и под Нижним Новгородом: «ой
с Дону на Дунай»).
Перечислим идентичные или сходные мотивы и образы «Здуная»
и «Сокола»: а) море синее, море Хвалынское (в «Соколе» встречаются
варианты «Верейское»); б) «да и за Дунай», «ты Здунай мой, Здунай» —
«здунинай Дунай», «сдунинай», «сдудина ты сдудина»; в) 30 (иногда иное
число) кораблей; г) корабль «как сокол», «сокол-корабль»; д) «черлен
кораб» — «червен (чермен) корабль» — изредка; е) украшение корабля
«по-змеиному», «по-туриному», «по-лошадиному»; ж) на корабле «моло-
дец» — на корабле богатыри, среди которых один (обычно Илья Муро-
мец) — главный; з) молодец «стружит стружки», делает стрелку: Илья
иногда пускает стрелу из лука «по поднебесью белой лебедью» во врага
и попадает «под турецкий град, в зеленый сад» (енисейские и северноев-
ропейские варианты). В остальном сюжеты расходятся: в «Здунае» пре-
обладают величально-свадебные мотивы, в «Сокол-корабле» — героически-
богатырские. Однако отметим, что и в последних чувствуется некоторое
родство со свадебной тематикой восточнославянского фольклора: белая
лебедь, зеленый сад — свадебные образы, мало согласующиеся с сюжетом
сражения с иноземным врагом.

47
Русское протогосударство и Ладога

Выявление целого пласта сложных по сюжету песен, объединяемых


«корабельно-морской» тематикой и наличием «дунайского» припева,
распространенных в XVII–XIX вв. в Беломорье, на Пинеге, Печоре, верхней
Двине, Вятке и Колыме, а также в Поволжье, на Тереке, Урале и Енисее
у поморов и казаков, позволяет предположить, что происхождение этих
песен, складывание их образной системы относится к весьма отдаленным
временам. К генезису этих песен мы вернемся в разделе V, а теперь обра­
тимся к сюжету, где определяющим является как раз мотив стрельбы из
лука по лебедям на Дунае (распространен западнее Северной Двины).
3. Песня, распространенная на Русском Севере (Прионежье — коляд-
ка, Поважье — свадебная), о молодом муже, стреляющем лебедей, чтобы
накормить жену (Поэзия… 1970: 65–70, № 18). Наиболее полный вариант
песни исполнялся колядовщиками перед домом молодых супругов, жи-
вущих первый год: «Против широка двора» супругов «разливался Дунай
да речка быстрая», где «плавали две белые <...> лебеди». Жена просит
накормить ее, муж выбирает (по былинной формуле) коня и лук и едет
на Дунай «белых лебедей стрелять». Муж стреляет троекратно (описа-
ние — по формуле, близкой к описанию стрельбы из лука Дуная-богатыря)
и все три раза неудачно. Жена соглашается обедать «без белыя без лебе-
ди». Учитывая широко известную параллель охота — свадьба (в том чис-
ле охота на лебедь, известная, в частности, по былине «Михайло Потык»),
а также принимая во внимание обстоятельства исполнения песни, за-
ключаем, что песня содержала в себе завуалированный и подзадорива­
ющий намек на то, что молодой хозяин еще не достиг основной цели бра-
ка — не обзавелся детьми. Черты, роднящие рассматриваемый сюжет
с былинным эпосом, достаточно отчетливо выявлены при изложении со-
держания олонецкой колядки.
4. Следующий сюжет примечателен тем, что в нем лексема дунай
употреблена как имя молодца. Песня эта известна в Поволжье (хорово-
ды), в центральных областях России и в Сибири (песня на святочных
игрищах). Сюжет песни таков. Молодец идет «на игрище гулять (играть)»,
иногда с добавлением «на святые вечера» или «на ярылу посмотреть». На
игрище молодец бросает свою шапку перед девкой (вдовой) и требует,
чтобы она подняла ее. Ответ партнерши бывает различен: «Не слуга, су-
дарь, твоя, я не слушаю тебя»; «Я когда буду твоя, так послушаю тебя», —
иногда вдова отказывается с ним «гулять», а девушка отвечает: «Я раба,
сударь, твоя, я послушаю тебя». Обычно имя Дунай включено в припев

48
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

«ты Дунай, мой Дунай, сын Иванович Дунай» (испорченный вариант


«Вздунай» говорит о воздействии сюжетов Б1 и Б2), из чего явствует, что
«Дунай» воспринимается здесь как имя, хотя и неясно, носит ли это имя
герой песни; в других случаях (Смоленщина) сам молодец безусловно
именуется Дунаем. Эту песню роднит с известными былинами о Дунае-
богатыре не только имя героя, но и ярко выраженная в ней любовная
и свадебная тема, и скрытый мотив некоторой оппозиционности жен-
ского и мужского начала. Отметим также, что партнершей Дуная в этом
сюжете является либо девка, либо вдова, либо та и другая. Напомним,
что девка и вдова являются героинями баллады (А18а), где женщина,
родившая (обычно неизвестно от кого) двойню, отдает детей на воспи-
тание Дунаю. Известно, что в некоторых специфически женских и чрез-
вычайно архаичных обрядах типа опахивания особую роль играли имен-
но вдовы и девки, обладающие нерастраченной женской половой силой
и одновременно являющиеся максимально независимой от мужчин («са-
крально чистые» с точки зрения женской магии) категорией женщин.
В связи с отмеченным приведем смоленскую песню, явно перекли-
кающуюся с сюжетом Б4, бытовавшим на Смоленщине как святочная
песня: «До суботки Анютка / Собрала девок полный двор / Посадила всех
девок за стол / А сама села выше всех / И задала думу больше всех / Не
думай, не гадай, Анютка / Отдадим тебя за Дунай / Не знала Дунай —
знать будешь / Не знала Ивана — знать будешь» (Архив ГМЭ, 1632, л. 9).
Чрезвычайно интересно непосредственное сопоставление Дуная и Ивана
в этом тексте; однако о какой «суботке» идет речь в песне? Это проясня-
ется, если обратиться к материалам начала XIX в. из соседнего со Смо-
ленщиной Торопца: «в Торопце <…> святки слывут субботками». В это
время в домах «честных вдов» по старинному обычаю происходили уза-
коненные встречи неженатой молодежи. В комнате, украшенной фонарем
из цветной бумаги, на поставленных амфитеатром скамьях рассажива-
лись девицы, а по сторонам ставились скамьи для парней, которых впу-
скали, когда девицы рассядутся. «При входе каждого гостя девушки ве-
личают его песнями, как исстари поются на субботках, с припевом
к каждому стиху:

«Дунай, Дунай! Многолетствуй


И с твоею полюбовницей»
(Снегирев 1838: 34–35).

49
Русское протогосударство и Ладога

Думается, что о подобных «субботках» и упоминается в приведенной


девичьей песне и что среди величальных песен на святках-субботках был
и святочный сюжет Б4, многие образы и мотивы которого (молодец по име­
ни Дунай, святые вечера, поиски подруги, выбор между вдовой и девкой)
хорошо вписываются в контекст этих праздников.
В заключение отметим, что в Поволжье сюжет Б4 исполнялся как хо­
роводная семицкая песня. Роль Дуная в хороводе исполняла девица, пере­
одетая мужчиной, песня оканчивалась неудачей Дуная в выборе подруги.

Группа В.
«Дунай» в русском эпосе

Единственным известным В. Ягичу случаем употребления лексемы дунай


в самобытном русском фольклоре было имя былинного Дуная-богатыря,
которого, по мнению В. Ягича, с «Дунаем» фольклора остальных славян
роднит лишь эпитет «тихий». Уже приведенный выше материал показал
значительно более широкое, чем это представлялось В. Ягичу, распро-
странение лексемы дунай в русском фольклоре и позволил наметить ряд
мотивов и черт, роднящих песенный «Дунай» с образом Дуная-богатыря.
Однако прежде чем рассматривать эту яркую и трудную для понимания
фигуру русского эпоса, остановимся на привлекших меньшее внимание
многочисленных случаях употребления лексемы дунай в русском эпосе
в иных значениях.
1. «Дунай» в припеве-концовке русских былин, известной преимущест­
венно в Прионежье в вариантах: «Дунай, Дунай, более век не знай», «а Ду­
най, Дунай, Дунай, да боле петь вперед не знай». Этот припев-концовка
как бы ставит некую окончательную границу знаниям и возможностям
исполнителя, и поэтому можно говорить в известной мере о пограничной
роли этого припева, роднящего его с иными проявлениями пограничных,
рубежных функций «Дуная» в русском фольклоре. Весьма вероятно, что
прионежская концовка былин по своему происхождению родственна за-
фиксированным на другой территории припевам виноградий, величаний
и «военно-морских» старин (см. выше, сюжеты Б1, Б2, Б4), упоминающим
о Дунае, и, как и они, представляет своего рода славление. В пользу это-
го говорит записанный П. В. Киреевским вариант «Аники-воина» с такой
концовкой:

50
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

«Тутова Оники и славы поют


Славы поют, да и Дунай поют.
Поют Дунай,
Да и вперед не знай»
(Песни… 1862: 118–119).

Это сопоставление «пения славы» и «пения Дуная», безусловно, заслу­


живает внимания.
2. «Дунай-река» в русских былинах встречается сравнительно не часто.
а. Богатырь против Дуная-реки, соотнесенной с женщиной или чуди-
щем (змей, соловей, рогатый сокол). Этот сюжет лучше всего разработан
в белорусской эпической сказке о богатыре Илье.
Илья, пролежавший 33 года на боку, пьет воду и квас, которые он
приносит по просьбе некоего деда, после чего, обретя силу, получает от
него приказание «очищать свет». Мать и отец посылают Илью «ляда
сечь» — заниматься подсекой. Илья загатил лесом реку Дунай на семь
верст. Река разлилась и пошла на все стороны, хотела весь свет затопить.
Мать и отец уговорили Илью очистить Дунай-реку, после чего он, на коне
и с булавой, отправляется убивать рогатого Сокола, который сидит на
12 ду­бах и поставляет людей для царя Пражоры. Илья убивает и Сокола,
и царя. В конце сказки сообщается полное имя героя — Илья Иванов
(Беларускi фальклор 1977: 480).
Известный по этой и другим аналогичным белорусским эпическим сказ­
кам сюжет о сражении Ильи с Соколом достаточно подробно проанализиро­
ван В. Н. Топоровым и В. В. Ивановым, показавшими глубокую архаичность
белорусского варианта этого восточнославянского сюжета. Неслучай-
ность предшествующего этому сюжету эпизода («первого, неудачного под­
вига») с рекой Дунаем обнаруживается при сопоставлении его с другими
(многочисленными и многообразными) случаями взаимодействия чело-
века и Дуная в белорусском фольклоре; особенно интересно сопоставле-
ние с белорусскими волочебными песнями А4, где молодец хочет стрелять
сокола, а тот обещает перенести его через Дунай. В других вариантах
белорусских и среднерусских сказаний об Илье (Илье Муромце) рассказы-
вается, как он запрудил Десну или Оку, а в некоторых вариантах былины
(«исцеление Ильи Муромца») он запруживает Непру (Днепр). Мотив
борьбы богатыря с чудовищем, как-то связанным с рекой, присущ и дру-
гим былинам (ср. соотношение Добрыни, Почай-реки и змея).

51
Русское протогосударство и Ладога

В редком печорском варианте былины о Михаиле Потыке герой после


брака с Маринкой Лебедью белой спасает по просьбе змеи (являющейся,
по другим вариантам, союзницей, повелительницей или ипостасью Марьи
Лебеди) ее деток, горящих в ракитовом кусте, для чего приносит (по ука-
занию змеи) в правом сапоге воды с Дунай-реки (Ончуков 1904: № 57).
Эта же устойчивая в русском «мужском» фольклоре связь водного —
женского — зооморфного прослеживается в одном из вариантов былины
«Илья и Соловей-разбойник», где дочь Соловья держит переправу через
Дунай и отказывается перевезти Илью, который убивает ее и делает мост
через Дунай (Песни, собранные П. В. Киреевским 1859: 77).
б. Мотив «святости» Дуная. В этом же варианте Илья перед поездкой
отправляется «за Дунай», «тому Миколе Заруцевскому» молиться. Правда,
в обоих случаях можно предположить, что в этом варианте, носящем
следы деградации былинной традиции, не обошлось без влияния «жен-
ского фольклора» (ср. А2в — девушка держит переправу и А2е — пере-
права в церковь). Именно от исполнительницы-женщины (П. С. Пахоло-
вой), вообще необычайно часто упоминающей в своих старинах Дунай,
записана былина о Дюке с упоминанием «святой воды» с Дуная. Также
от женщины (Субботиной) записана былина, где Добрыня отправляет-
ся на Дунай «стрелять <...> да белых утицей» (явная реминисценция
свадебного мотива типа БЗ), так что мотивами безусловно положитель-
ного отношения к Дунаю-реке и тенденцией к его сакрализации мы обя-
заны в основном влиянию женской фольклорной традиции на мужскую,
былинную.
в. Дунай протекает к Киеву или под Киевом — не частый, но инте-
ресный мотив, обычно сочетавшийся в сознании исполнителя с отчетли-
вым представлением о том, что под Киевом протекает Непра (Днепр).
Известны случаи, когда Дунай заменяет Волхов или дублирует название
Москвы-реки.
г. Изредка Дунай в былинах играет роль пограничной реки, реки-ру­
бежа с опасной переправой. Так, в былине «Изгнание Батыги» (Песни,
собранные П. В. Киреевским 1862: 38–48) обиженные Владимиром бога­
тыри находятся за Дунай-рекой (т. е. как бы за границей Русской земли),
а когда по уговору Ильи возвращаются в Киев, то перескакивают через
Дунай, причем чуть не тонет один из сильнейших богатырей — Самсон.
Следует отметить, что в былинной традиции Дунай, как правило, мыс-
лится как очень крупная река, в отличие от топонимики, где Дунаем

52
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

именуется ручей или речушка, и фольклорной песенной традиции (груп-


па А), где Дунаем называется любая река.
д. В ряде былин о Дунае-богатыре говорится, что река, образовав-
шаяся из его крови (или в которую он бросился), «устьем впала в сине
море» (Древние… 1958: 79). В подобном «географическом» приурочении
соблазнительно видеть сохранение древнерусской традиции, хорошо
знавшей о впадении реального Дуная в море. Однако вероятнее, что мы
имеем здесь дело с уже фольклорно опосредствованной связью «дунай —
море», обязанной своим возникновением как частичному совпадению зна­
чений этих слов в славянских диалектах, так и реальной историко-геогра­
фической связи Дуная и Черного моря.
3. Дунай-река в исторических песнях часто выступает в подобной же
взаимосвязанности с морем и с личностью героя. Даже в поздней исто-
рической песне (нач. XVIII в.) о победе князя Шереметева над шведами
под Мызой (в Прибалтике) зачин звучит следующим образом: «При край
было синего моря, при усть было тихого Дунаю», т. е. «край моря» и «усть
Дуная» мыслятся как обычное и естественное место эпического («отме-
ченного» в народном сознании) действа. Иногда образ этой реки в исто-
рических песнях отличается большей конкретностью и реальностью,
нежели в былинах. Так, в украинских думах речь явно идет о реальном
Дунае и его «гiрлах», впадающих в Черное море. Определенное, хотя и не
вполне отчетливое соотнесение Дуная с Доном (выразившееся, в част-
ности, в определении «тихий») наблюдается в некоторых песнях донских
казаков. Что же касается исторических песен, сложившихся в более отда­
ленных от Черноморья областях, то и здесь зачастую контекст песни со­
здает впечатление, что речь идет о какой-то конкретной большой реке под
названием Дунай, правда протекающей где-то в Сибири или Прибалти-
ке. В одной из песен о Ермаке Тимофеевиче (Песни, собранные П. Н. Рыб­
никовым 1862: 230–232) рассказывается, что сами казаки поехали по
Иртыш-реке, а лодки с соломенными людьми, дабы создать преувеличен-
ное впечатление о своей численности, пустили по Дунай-реке. В песне
о Стеньке Разине, записанной в Петрозаводске от выходцев из Екатерин-
бурга, повествуется, как перед смертью он пошел «ко синю морю, ко
Дунай-реке», попросил перевезти его «на ту сторону», где он «на белом
камешке стал скончаться». Далее следует: «Погрузили во Дунай-реку со-
товарищи Стеньку Разина. Со Дунай-реки сотоварищи на Амур пошли
думу думати» (Песни, собранные П. Н. Рыбниковым 1862: 239–240).

53
Русское протогосударство и Ладога

Только в одной этой песне сконцентрирован целый комплекс «мужских


фольклорных ассоциаций», обычно порознь сопутствующих образу Дуная
в лирических песнях: Дунай — море, Дунай — переправа, за Дунаем —
смерть, посмертное соединение молодца с Дунаем; и при всем этом со-
поставление с Амуром, хорошо известным русским с середины XVII в.,
создавало у слушателей впечатление, что речь идет о реальной Дунай-
реке. Любопытно, что в варианте этой же песни, записанной на Дону,
ближе к месту ее возникновения, говорится о нахождении Степана «за
Дунаем» и о переправе через него, что осмысливается, скорее всего, как
возвращение на «свою» землю, где его хоронят между трех дорог: «питер­
ской, черниговской, киевской» (Листопадов 1945: 38). Мотивы Дуная-моря
и погружения тела Степана в Дунай отсутствуют. На Севере и в Сибири
историко-географическая реальность Дуная сведена до минимума и за-
менена эпической реальностью. Сине море и Дунай-река — это места,
где герою уровня Степана пристало умереть. Посмертное погребение
Степана в Дунае, скорее всего, вызвано ассоциациями с обстоятельства-
ми смерти Дуная-богатыря.
4. «Дунайское море» в скоморошине «Птицы» и в былине «Соловей
Будимирович». В теснейшей связи с вышеизложенным находится встреча­
ющийся наиболее часто в скоморошине «Птицы» образ дунайского моря,
из-за которого прилетает «птица-певица». Это дунайское море мыслит­ся
как граница, отделяющая земли, где птицы живут по-другому, и позволя-
ет видеть в нем не только вариант обычного фольклорного Дунай-моря,
но и отзвук представлений о реальном южном Черном море, в которое
впадает Дунай. Подобное понимание этого образа и одновременно его
архаизм подтверждаются тем, что этот же образ встречается в вариантах
весьма архаичной по своим истокам былины «Соловей Будимирович».
Среди прочих «водных путей», по которым герой приезжает в Киев, встре-
чается и такой: «из славного моря з-дунайского», «из-за моря Дунайского»,
«по морю по Дунайскому, из-за острова Кодольского» (Лященко 1922).
Это словосочетание «из-за моря Дунайского», заменяемое иногда в вари-
антах этой древней «корабельной» былины формулами «ко морю синему
Хвалынскому», «по морю по Верейскому», представляется чрезвычайно
важным для понимания сюжетов Б-1 и Б-2.

54
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

IV. 2. О семантическом поле фольклорного «Дуная»

Хотя за пределами обзора фольклорного материала еще остался цикл бы­


лин о Дунае-богатыре — вершина «дунайской темы» в славянском фолькло­
ре, представляется целесообразным сначала подвести определенные итоги,
наметить устойчивые связи и соотношения внутри собранного материа-
ла, выявить его семантическое поле, что позволит в дальнейшем на этом
фоне по-новому рассмотреть былины о Дунае и самого их героя.
Ключевым моментом в понимании трудноуловимого образа «Дуная»
в восточнославянском фольклоре представляется выявление двух, хотя
и взаимодействующих, но все же отчетливо различаемых традиций в его
развитии и бытовании — женской (темы свободного девичества, тесно-
го союза между девицей и водой-дунаем, любви и ее разнообразных по-
следствий, свадьбы) и мужской (героической и героизирующей даже
свадебные мотивы, связанные с молодым; тема противостояния «молод-
ца» и «Дуная»; трагические мотивы в связи с «Дунаем»), при определенном
преобладании первой. Отметим, что «мужской комплекс» связей фоль-
клорного «Дуная» лучше коррелирует с комплексом древнерусских истори­
ко-географических представлений о реальной реке Дунай (см. раздел V),
а «женский комплекс» — с древними языческими мифообрядовыми пред-
ставлениями и действиями, преимущественно связанными вообще с вод­
ной стихией (любой рекой или озером/морем).
Тема вольного девичьего житья как «гуляние по Дунаю» (А1), мотив
обращения к «Дунаю» (воде, реке) за помощью в связи с надвигающейся
свадьбой (А2), образ переправы через «Дунай» (море, реку) как символ
выхода замуж (А6) — все это подводит нас к пониманию требующих осо-
бо внимательного рассмотрения сюжетов А4 и А5, где молодец угрожает
застрелить (побить, «продеть») белого златорогого оленя (лань, иногда
коня) или застрелить сокола (орла), которые обещают помочь ему во
время свадьбы, если он их пощадит. Безусловная древность этих сюжетов
(Бернштам, Лапин 1981) позволяет полагать, что первоначально в обоих
вариантах речь шла о стрелянии из лука. А в таком случае сюжеты А4
и А6 нельзя рассматривать в отрыве от целой серии других сюжетов, где
также идет речь о любви или свадьбе, где активным началом является
молодец, упоминается Дунай и — главное — присутствует мотив стрель-
бы из лука или изготовления и «пускания» стрелы.

55
Русское протогосударство и Ладога

В первую очередь надо упомянуть о встречающемся в Белоруссии


(где и сюжет А5) сюжете о молодце, который плывет на челне (корабле),
«стружит стреланьки» и пускает их на Дунай, чтобы они плыли к избран-
ной им девушке (АЗ). Отголоски этого сюжета встречаются и на Севе-
ре (Б1), в контаминации с мотивом роняния в море золотого кольца
и ловли рыбы.
Сопоставление этих сюжетов (А4 — олень обещает помочь в свадьбе,
боясь быть побитым пли застреленным на острове или на берегу «Дуная»;
А5 — сокол/орел, боясь быть застреленным, обещает перенести свадьбу
через «Дунай»; АЗ — молодец пускает на «Дунай» стрелы, чтобы он отнес
их к суженой) доказывает, что здесь речь идет не о простой и достаточно
хорошо изученной параллели охота — свадьба. На память невольно при-
ходит сообщение ПВЛ об умыкании девиц у воды и о тех связях женско-
го — водного — зооморфно-демонического, которые были рассмотрены
в разделе III. За всеми тремя сюжетами просматривается один и тот же
предбрачный обряд (или мифологическая ситуация), когда молодец, угро-
жая выстрелом из лука или «битьем» некоему связанному с сакрализо-
ванной водной стихией («Дунаем») существу, заручается его поддержкой
при сватовстве к девушке. О том, что «Дунай» в сюжете А3 (наиболее
полно развернутом в белорусской колядке) не представлялся стихией со-
вершенно безопасной, свидетельствует то, что сходный сюжет, где актив-
ным началом выступает уже девица (А7г), также сохранившийся лучше
всего в белорусской колядке, повествует о гадании на суженого на Дунае
при помощи пускания венка, причем попытка молодца выловить венок
кончается его смертью в Дунае.
Эти как бы плывущие навстречу друг другу по Дунаю венок (круг,
символ девичества) и стрела (стержень, символ мужественности) застав-
ляют вспомнить о чрезвычайно архаической, восходящей к началу верхне­
го палеолита символике, когда изображение круга или овала представля­
ло тему женского пола, а различные стержнеобразные знаки — мужскую
тему. И в этой материально воплощенной оппозиции мужского — жен-
ского сакрализованная река Дунай и связанные с ней мифологические
существа явно держат женскую сторону, но все же готовы уступить деви-
цу молодцу при выполнении им определенных действий, в которых глав-
ную роль, видимо, играл выстрел стрелой из лука (или пускание стрелы
по воде).

56
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

О значении этого предсвадебного действа говорят параллели, встреча­


ющиеся в наиболее архаических пластах русского эпоса. Так, в некоторых
вариантах былины «Добрыня и Маринка» (имя и образ которой были убеди­
тельно сопоставлены В. В. Ивановым и В. Н. Топоровым с общеславянским
фольклорно-обрядовым образом Марены — Мажены — Мары) Добрыня
стреляет из лука по голубкам (символам любви) на окне этой киевской
дивы, но при этом убивает ее возлюбленного — Змея Горыныча, после чего
и начинается трагический роман главных героев. Михайло Потык также
сначала собирается стрелять в свою суженую Марью (вероятно, вариант
образа Марены), которая иногда является ему златорогой ланью, а чаще —
лебедью. Впоследствии борьба за Марью приводит Потыка к столкнове-
нию со змеем (в печорском варианте соотнесенным с Дунаем).
Приведенные параллели позволяют предположить, что некогда образ
девичьих водных покровителей (связанных с Дунаем и, может быть,
в отдельных случаях тождественных ему) мог быть более впечатляющим
и грозным, и лишь позднее, под воздействием иного круга мифо-обрядовых
образов и персонажей, слился с нейтральным образом сокола и причаст-
ным к кругу представлений о верхнем мире и светлом начале образом
златорогого оленя, которого еще А. А. Потебня считал олицетворением
солнца. Этой трансформации могло способствовать и то, что в отдельных
случаях вступающий в брак молодец как бы становился Дунаем, отожде­
ствлялся с ним (Б4).
Былина о Потыке и Марье Лебеди Белой выводит нас к широко рас-
пространенной в любовных и свадебных песнях параллели свадьба —
охота на лебедей (уток). Особенно интересно остановиться на сюжете
БЗ, где в колядке, которая пелась только молодым первого года (обычно
еще не имеющим детей), повествуется о молодце, которого молодая жена
отправила стрелять лебедей на Дунай, а он после троекратной стрельбы
из лука (описанной по формуле состязания былинного Дуная с Настасьей)
не достигает цели, после чего жена милостиво соглашается обедать без
лебеди. Сопоставление этого сюжета с сюжетами А1, А5, А6 подтвержда-
ет предположение, что стреляние из лука было также метафорическим
обозначением брачного акта.
В связи с вышесказанным, с отмеченной символикой венка (круга)
и стрелы (стержня), совпадающей с символикой кольца, одеваемого на
палец, приходится допустить, что опосредствованный и нейтрализованный

57
Русское протогосударство и Ладога

эротический мотив присутствует и в предложенном Настасьей своему


мужу Дунаю-богатырю состязании — прострелить стрелой золотое коль-
цо на голове другого или попасть стрелой в лезвие ножа, расколов ее
надвое. Можно здесь вспомнить и о состязании, предложенном Пенело-
пой женихам, и о скифо-массагетском обычае вешать лук на кибитку
предмета вожделений.
Только что рассмотренный круг сюжетов и мотивов непосредственно
выводит нас к смежному с ним кругу, в пределах которого отчетливо вы-
является тема оппозиции женское — мужское в связи с «Дунаем», явно
поддерживающим «женское начало». Наиболее концентрированно эта
оппозиция выражена в сюжетах, где повествуется о смерти мужчины
в Дунае, около него или в связи с ним в результате каких-либо действий
женщины или в связи с ней (А6з, А7г, А13б, в, А14, А15, 19б), причем
иногда отчетливо выступает мотив «злой женской воли» (А14, А15, 19б).
В других сюжетах «Дунай» выступает как потенциальный сторонник де-
вицы (или молодой) и защитник ее от «молодца», жениха или мужа (А1в,
А11в, Б3), не говоря об уже проанализированных А4, А5. Важно отметить,
что конь в древнерусской обрядово-мифологической системе, еще свя-
занный тесно не только с мужчиной и верхним огненным началом, но
и с водно-змеиным «нижним» миром, в «дунайских» песнях почти всегда
выступает как образ, тесно слитый с образом молодца, а иногда и заме-
щающий его.
Особо следует отметить достаточно частый мотив смерти молодца
«за Дунаем», который в сочетании с мотивом переправы через Дунай по-
зволяет говорить об отдельной теме «Дунай — граница между своим
и чужим миром».
Мотив смерти девушки в Дунае встречается реже, чем мотив смерти
мужчины в связи с Дунаем, и, кроме того, во-первых, обычно связан с те­
мой несчастной любви или спасения в «Дунае» от насильников, а во-вто­
рых, обычно тут же возникает мотив выхода девицы замуж за «Дунай» или
слияния с ним (А17б, А17в).
С женской темой теснейшим образом связаны сюжеты об утоплении
девушкой (вдовой) детей (обычно близнецов) в Дунае, причем в наиболее
распространенном балладном варианте женщина просит «Дунай» поза-
ботиться о них, и «Дунай» действительно их воспитывает, после чего они,
уже в виде взрослых «корабельщиков», хотят жениться на собственной
матери и сестре. Несмотря на то что этот сюжет сохранился в форме бал-

58
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

лады, есть все основания считать его весьма архаичным (мотивы близ-
нецов, жертвы воде, «отцовства Дуная», жениха «с того света») и сопостав­
лять со свидетельством Льва Диакона об обрядовом утоплении русами
младенцев в Дунае.
Это же обрядовое действо имеет довольно отдаленные, хотя и любо-
пытные соответствия в сюжете, перешедшем, по мнению Ягича, в укра-
инскую песню (А18г) из сказки: свекровь крадет и подменяет козочкой
сына короля, рожденного, как обещала мать, «с луной и звездами», и бро-
сает его в Дунай, куда король позднее отправляет и мать ребенка. Отме­
тим, что Дунай сочетается с этим сюжетом в песне, но отнюдь не в сказ­-
ке. Не отрицая вероятности позднего попадания сюжета в украинскую
песенную традицию, отметим, что и дети (двойня, тройня или один ре-
бенок) Дуная-богатыря, которые погибнут, став жертвой необузданного
характера Дуная, также во многих вариантах имеют «по косицам часты
звездочки», а на темени «красно солнышко» или «во лбу-то светел месяц,
по косицам часты звездочки». Этот же образ встречается в эпосе южных
славян и имеет близкие и обладающие признаками архаизма параллели
в болгарских и украинских песнях. Если вспомнить, что петух в народных
представлениях тесно связан с солнцем, то сопоставление факта риту-
ального топления в Дунае младенцев и петухов с фольклорным мотивом
о гибели в Дунае или от руки богатыря Дуная ребенка с солнцем, месяцем
и звездами на голове не будет казаться совсем уж лишенным оснований.
Нет особой нужды анализировать многочисленные сюжеты и мотивы,
где разрабатывается основная «женская» тема в пределах «дунайского
фольклорного пласта», тема женщины — любви — свадьбы — любовно-
го страдания — Дуная. С Дунаем тесно связаны в славянском фольклоре
символы утраты девичества и вступления в брак (венок, коса, перстень,
каравай, баня, мотивы переправы, охоты), Дунай представляется ме-
стом, где девушка или женщина может без помех совершать обряды,
гадать и мечтать о любви, возлюбленном, браке, печалиться, горевать
и вспоминать.
Видимо, именно в особенностях женской любовной магии и обрядно­
сти следует искать объяснение того, что в восточнославянской топоними­
ке Дунаем — Дунайцом — Дунавцом обычно именуется малая речушка,
ручей, болотце. Это наименование, выросшее из сакрализованного име-
ни нарицательного, закрепилось за теми небольшими речушками, где
женщины могли беспрепятственно совершать многочисленные тайные

59
Русское протогосударство и Ладога

женские обряды и магические действа, связанные с культом воды. В то


же время «Дунай» в мужском пласте фольклора более тесно связан с об-
разом реального великого Дуная: или замещает и дублирует название
одной из крупных и важных для русской истории рек Восточной Европы
(Днепра, Волхова, Дона), или вообще мыслится чаще как крупная река.
В связи с вышесказанным и заключая обзор «дунайского фольклора»,
необходимо остановиться на теме, которая недавно в утвердительной
и категорической форме была сформулирована Д. М. Балашовым: «То,
что Дунай — священная река славян, известно из этнографии» (Бала-
шов 1976: 97, 98). Это утверждение не кажется нам неверным, однако
нуждается в уточнении.
Суммируя все изложенное выше, можно с осторожностью утверждать,
что слово дунай в восточнославянском фольклоре обладало скрытой тен-
денцией к сакрализации, причем этот термин надо понимать исходя из
обоих значений латинского слова sacer: 1) посвященный богам, священ-
ный, святой; 2) обреченный подземным богам, преданный проклятию,
проклятый. Присущая издревле славянству тенденция к сакрализации
различных природных объектов, при которой в народе часто не всегда
отчетливо различаются члены оппозиции верх — низ, добро — зло,
огонь — вода, помноженная на специфически «женский» характер свя-
занной с водой обрядности, при отсутствии четкой персонификации
и жесткой обрядовой приуроченности «Дуная-дуная», привела к тому,
что это слово не было включено в словарный фонд литературных языков
восточного славянства (в отличие от коляды, виноградья и т. п.) и про-
должало бытовать почти исключительно в фольклоре (иногда в областных
говорах), отличаясь трудноуловимостью смысла в каждом конкретном
случае, однако в целом обладая определенным, хотя и широким семан-
тическим полем и пронизав собой весьма архаичный пласт текстов.
Целый ряд важных соотношений внутри «дунайского фольклора»
будет рассмотрен в следующем разделе.

V. Исторические корни фольклорного «Дуная»

В конце первой (исторической) части работы были сформулированы основ­


ные историко-географические соотношения, характеризующие место
Ду­ная в общеславянской и древнерусской истории VI–XII вв. Завершив

60
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

четвертую (фольклорную) часть, констатируем, что все историко-геогра­


фические «дунайские соотношения» находят убедительное соответствие
в тех внутрифольклорных связях, в которые, преимущественно в рамках
«мужской традиции», постоянно включается словообраз дунай.
1. Бытовавшее по меньшей мере до XII в. представление о Дунае как
главной водной артерии той земли, где славяне обитали на заре своей
истории, находит соответствие в постоянной тенденции эпической тра-
диции связывать название «Дунай» с представлениями о Днепре под Кие­
вом — главной водной магистрали восточного славянства до XIII в.,
а также с Волховом, Москвой-рекой или Доном — реками, игравшими
большую роль в русской истории. Показательно, что лексема дунай в тра-
диционном восточнославянском фольклоре встречается чаще, чем имена
даже таких рек, как Волга и Днепр. Сообщение Псевдо-Маврикия (отра-
жающее реальность VI в.), что у славян и антов все «их реки вливаются
в Дунай», поразительно совпадает со следующим свидетельством, получен­
ным в 60-е годы XX в.: «Наиболее старые жители Полесья полагают, что
воды многих полесских рек и речек в конечном счете вливаются в Дунай».
Отметим также наличие в севернорусских песнях словосочетаний «мать-
Дунай-то река», «матушка Дунай-река».
2. Близкое к предшествующему представление о благодатных землях
по Дунаю, некогда принадлежавших предкам, а позднее ставших объектом
вожделений и устремлений народной массы и князей, частично находит
определенное соответствие в вышеприведенных фольклорных фактах.
Отметим также зафиксированное в Белоруссии представление о том, что
дунай — это «нечто идеальное, прекрасное». Более показательно, однако,
что «Дунай» русского фольклора был поставлен в наиболее тесную связь
с Доном (ср. с заменой в поздних былинах Дунай-богатыря Доном-бо­
гатырем) — рекой, куда убегало на свободные земли русское население
с XVI в. Любопытно, что наиболее свободолюбивая часть донских казаков
после разгрома булавинского восстания ушла в 1708 г. с Игнатом Некра-
совым на Кубань, а в 1740 г. некрасовцы бегут на Дунай, где и поселяют-
ся с разрешения Турции. Можно согласиться с К. В. Чистовым в том, что
«песенное представление о Дунай-реке могло способствовать бегству
в русские села Добруджи — к «дунакам», «липованам», «некрасовцам»
(Чистов 1967: 308). Полагаем также, что трансформированные пред-
ставления о благодатном Подунавье отразились и в других представле-
ниях о «далеких землях». На эту мысль наводит постоянный и не совсем

61
Русское протогосударство и Ладога

понятный эпитет «тихий», прилагаемый к фольклорному «Дунаю» и пе­


ренесенный на Дон и на самую бурную по характеру личность русского
эпоса — Дуная-богатыря.
Повсеместное распространение этого эпитета в связи с «Дунаем»
в славянском мире предполагает его очень древнее происхождение, что,
в свою очередь, заставляет отказаться от представления о чисто «пейзажно-
описательном» его смысле. Положительный оттенок эпитета «тихий» не
вызывает сомнений, однако более точно его смысл может быть понят за
счет сопоставления его со вторым, менее часто употребляемым, с «пей­
зажно-описательных» позиций еще менее понятным и, следовательно,
еще более архаичным эпитетом «белый». Этот эпитет иногда заменяет
повсеместно распространенное определение «тихий» (Болгария, изред-
ка — Сербия, Польша, Белоруссия), иногда дублирует его (Болгария).
Древнейшее значение эпитета «белый» в славянских языках может быть
определено как «святой», «сакрально-чистый», «благой» и отражено в ре­
конструируемой из свидетельства Гельмольда и топонимических данных
оппозиции Белбог — Чернобог. Позднее «белый» стало обозначать «воль-
ный», «свободный».
Эпитет «белый» в применении к водным пространствам, видимо, так-
же означал нечто «благое» и «свободное». Так, при движении на благодат­
ный юг «белым» стал именоваться не только Дунай, но и лежащее к югу
от него Эгейское море, которое и сейчас называется в Болгарии Белым.
Напомним также, что побережье Черного моря к западу от устья Днепра,
где русские «на ничейных землях» промышляли рыбу (ПВЛ, договор 945 г.)
и зимовали во время походов на юг (971 г., поход Святослава), именова-
лось Белобережьем. Поэтому есть основание думать, что придунайская
северо-западная часть Черноморья, именующегося в ПВЛ «русским мо-
рем», могла иногда, как и его побережье, именоваться «белым морем»,
что как будто находит подтверждение в болгарском фольклоре (Шапка-
рев 1968: 175). Возможно, лишь позднее, в связи с мрачными событиями,
отрезавшими Русь от южных морей, Русское (Белое?) море превратилось
в Черное (ср. обратную эволюцию греческого названия Понта из Аксин-
ский в Евксинский). Позднее лишь в определении «белый», прилагаемом
к Дунаю, сохранилось древнее представление о «белых» (благих, воль-
ных), притягательных для Руси землях в Подунавье и Причерноморье.
Еще позднее (XI в.) представления о «далеких богатых землях» связывают­
ся с северо-востоком (см. раздел III), и именно в этом направлении возни­

62
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

кают такие гидронимы, как Белоозеро, Белое море. С XVI–XVII вв. поиски
таких земель стали вестись на востоке, и думается, последним отголоском
некогда связывавшихся с Подунавьем представлений о землях святости,
воли, богатства является знаменитое Беловодье, которое искали от Алтая
до Японии (Чистов 1967: 250 и сл.).
Таким образом, бесспорная и особо тесная связь «Дуная» русского
фольклора с Доном (фольклорным и историко-географическим) — рекой
«вольных земель», куда уходило свободолюбивое население, и особенно
исконное значение эпитетов «тихий», «белый», последний из которых
постоянно входил в наименования действительно или легендарно сво-
бодных земель, позволяют считать, что в народном сознании в неотчет-
ливой форме продолжало существовать представление о Дунае как реке
«благодатных далеких земель».
3, 4. Чрезвычайно широко (особенно в связи с «мужской темой») пред-
ставлены сюжеты и мотивы, соответствующие близко связанным истори­
ко-географическим соотношениям: 3) Дунай — граница, 4) Дунай — река,
за которой (или в связи с которой) смерть и опасность. Эти сюжеты и мо-
тивы своими истоками уходят в древнейшие пласты славянского обрядово-
мифологического сознания и связаны с образом реки-границы, отделяю-
щей «свой» и «чужой» мир (при различных конкретных реализациях этих
понятий в связи с ситуациями войны, смерти, свадьбы или в рамках эпо-
са). Однако прочная привязка этого круга представлений к «реке Дунаю»,
видимо, обусловлена конкретной историко-географической ситуацией.
Вспомним, что целая героическая эпоха, ознаменованная серией походов
на Византию, была «погребена за Дунаем» (трагические походы Свято­
слава в 969–971 гг. и Владимира Ярославича в 1043 г.).
Кроме уже приведенного материала, следует указать на подобную
функцию «Дуная» в некоторых севернорусских сказках и в широко распро­
страненных среди славян поговорках типа: «Iak pojezez za dunai, to o domu
ne dumai», «Jag za moze vrucic moze, Jag za dunaiu to ne dumaj».
5. Значительная часть фольклорных связей «дунай-моря» (взаимоза-
меняемость этих лексем или соединение их в неразрывный звукообраз)
объясняется смысловой близостью этих лексем, употребляемых, в част-
ности, для обозначения вообще стоячей воды (озерцо, болото). Сближа-
ет их и то, что, в силу наличия других значений этих лексем (и связанных
с ними ассоциаций), обе они употребляются в фольклоре (преимуще-
ственно «женском») для обозначения воды с оттенком сакрализации

63
Русское протогосударство и Ладога

и поэтизации. Однако, наряду с этим, наличествуют два варианта соотно­


шения «дунай-море», которые явно обязаны своим возникновением исто­
рико-географической реальности.
5а. Первое из них — это представление о том, что Дунай впадает
в море (былина о Дунае, описание смерти героя, бросающегося в реку,
вариант Кирши Данилова) и что место его впадения (или за ним) «эпиче­
ски отмечено» (здесь подобает происходить победоносным сражениям —
песня о победе Шереметева под Мызой — или умирать герою — Степан
Разин, см. раздел IV, ВЗ). Весьма вероятно, что в основе подобных закре-
пившихся в эпической традиции представлений лежат реальные события
IX–XII вв., хотя, безусловно, они могли освежаться в народном сознании
и впечатлениями более позднего времени (ср. мотивы смерти казака за
Дунаем, А12). Бесспорным же отголоском историко-географической ре-
альности IX–XII вв. представляется нам уже упоминавшаяся формула
«за Дунай», находящаяся в устойчивом соотношении с определенным
кругом образов.
5б. Речь идет о припевах типа «да и за Дунай» в песенном сюжете,
обозначаемом Т. А. Бернштам и В. А. Лапиным как «Дунай» (Бернштам,
Лапин 1981) и исполнявшемся на Русском Севере (не южнее Великого
Устюга) в качестве свадебного величания молодому, виноградья, вели-
чания при постройке корабля, а также о припевах типа «здунинай, Дунай»,
«сдудина ты сдудина» при исполнении известной и, как обычно считают,
поздней былины «Сокол-корабль», бытовавшей местами как календарное
виноградье и распространенной в Европейской России (не севернее Ве-
ликого Устюга) и в Сибири. Кроме явно единого в своей основе припева
(о котором речь ниже), оба сюжета объединяются: а) упоминанием в за-
чине моря, обычно моря Хвалынского (или испорченных вариантов это-
го названия), реже — Верейского; б) описанием корабля с зооморфными
(сокол — змея — тур — конь) чертами; в) наличием мотива молодец —
стрела (при этом в «Дунае» молодец «стругает стрелку», а затем роняет
кольцо — свадебная ориентированность, а в «Соколе» герой — обычно
Илья — стреляет из лука по врагам — воинская ориентированность).
Если рассмотреть эволюцию припева в обоих сюжетах, начиная от
поддающихся осмыслению формул и кончая бессодержательными звуко-
подражаниями, то получится следующая картина.
Территориальным центром сохранности припева являются берега
Белого моря: Терский берег — «по морю да и за Дунай», с вариантами

64
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

записи «да из-за Дунай», «да из Дунай»; Карельский берег — «по морю да
из-за Дунай» (или «и за Дунай»); Летний берег — «с за Дунай», «да из-за
Дунай» (или «и за Дунай»), «у Дуная»; Зимний берег — «да из Дунай»; на
относительно поздно заселенном Зимнем берегу, наряду с почти не ис-
порченным припевом «да из Дунай», встречается уже звукоподражатель-
ный «да вздунай», а еще восточнее, в районе Нарьян-Мара и на Печоре,
припев принимает форму «а ты Здунай мой, Здунай». В тексте «Сокола-
корабля», зафиксированном И. Сахаровым где-то в Европейской России
(но, судя по всем аналогиям, не севернее Великого Устюга), припевом
служит фраза «Здунинай дунай, морю синему», послужившая основой
для обозначения обычая исполнять «военно-морские песни» казаками
при походах на Каспийское море: «сдунинаю воспевать» в песне о Менши­
кове (см. раздел IV, 1, В). Наконец, на Колыме припев к «Соколу-кораблю»
принял форму «сдудина ты сдудина».
Итак, в основе припева лежит восклицание, отмечающее прохожде-
ние кораблем наиболее важного, пограничного участка речно-морского
пути Киев — Константинополь «по морю да и за Дунай», сохранившееся
в неизменном виде на Беломорском побережье, а в более южных и вос-
точных областях принимавшее разнообразные звукоподражательные
формы, основанные на звукописи исходной.
Сам припев становится понятен только в контексте историко-геогра­
фической реальности IX–XI вв., когда ежегодные торговые путешествия
«русов» в Царьград были опасными лишь до Дуная (из-за нападений пе-
ченегов), а продвижение «по морю да и за Дунай» означало практиче-
ски успех торгового плавания, что и отмечалось, вероятно, песнями с со­
ответствующим ликующим припевом. При военном походе у устья Дуная
делалась остановка и созывался военный совет, так как движение «по
морю да и за Дунай» в этом случае означало войну, нарушение морской
границы Болгарии или Византии и могло сопровождаться также воински­
ми песнями с тем же припевом. Единственная возможная альтернатива
предлагаемой гипотезе о генезисе этого припева — это предположение,
что припев этот возник в среде запорожских казаков, которые во второй
половине XVI — XVII в. совершали самостоятельные военные морские по-
ходы, двигаясь по морю к устьям Дуная и даже южнее. Однако трудно
предположить, чтобы этот припев из среды запорожцев мог распростра-
ниться в Беломорье, на Печоре, Колыме и в Поволжье, глубоко укоренить­ся
в фольклорной традиции этой огромной территории, включившись в виде

65
Русское протогосударство и Ладога

очень архаичного по всем признакам элемента в своеобразные местные


обрядовые и эпические тексты. При этом крайне маловероятно, что в чис­
том виде этот припев был занесен на отдаленный север, в Беломорье, в то
время как в более южных областях (Поволжье), связанных с казачьей
эпической традицией, родственной запорожской, этот припев сохранил-
ся только в испорченном виде. И наконец, рассмотренная альтернатива
решительно перечеркивается тем, что в тех украинских думах, которые
отразили обстоятельства морских походов запорожцев, изредка говорит-
ся о «скiрлах (гирлах. — Д. М.) Дуная», но ничего похожего на рассматри-
ваемый припев нет. Безусловная древность песенной традиции, связанной
с «дунайским припевом», подтверждается и анализом имманентных ей
образов. По мнению ряда исследователей, былина «Сокол-корабль» —
позднее произведение, возникшее в рамках казачьей эпи­ческой традиции
в XVII в. Б. Н. Путилов убедительно удревнил истоки этого сюжета, связав
его более широко с поздней южнорусской эпической традицией (Пути-
лов 1961). Путем сопоставления сюжетов «Дуная» и «Со­кола-корабля» по
элементам можно, развивая намеченную Б. Н. Путиловым тенденцию,
доказать значительно большую древность устойчивых мотивов и образов,
сконцентрированных преимущественно в зачине обоих сюжетов.
Так, зооморфный образ корабля (в обоих сюжетах) находит, как уже
указывалось, аналогию в драконообразных или конско-птицеголовых
кораблях языческой Руси, облик которых был связан с образом змее-
скотьего бога, покровителя скота и «водных предприятий» — Волоса (см.
выше, раздел III). Этот же образ встречается в «морских» былинах «Садко
у морского царя», «Соловей Будимирович» и «Глеб Володьевич», которым
свойственна подробная разработка свадебных мотивов и «темы моря».
Напомним, что лучший, ставший хрестоматийным вариант былины «Со-
ловей Будимирович» заканчивается формулой «дунай-дунай, боле петь
не знай», в которой мы склонны видеть деформировавшийся в далеком
от морских интересов Прионежье вариант все той же формулы припева,
что подтверждается упоминанием в ряде вариантов этой былины «Ду-
найского моря».
Упоминание моря, по которому совершает плавание корабль, также
сближает сюжеты «Дуная» и «Сокола-корабля» с былинами «Садко» и «Со-
ловей Будимирович». Считается, что все историко-географические реалии
поздней былины (и обрядовой песни) «Сокол-корабль» говорят о ее воз-
никновении не ранее второй половины XVI — XVII в. Однако и это не так.

66
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

Упоминаемое в некоторых вариантах «море Верейское» («Вирянское»),


встречающееся и в текстах «Соловья Будимировича», по вполне убеди-
тельному предположению А. И. Лященко, следует отождествлять с морем
Варяжским (Балтийским), именовавшимся так на Руси с IX в. Кроме того,
часть Эстонии по р. Нарве именовалось Вирония, а жителей приморской
Риги на Руси в XIII в. называли «вирьжане» или «вируяне» (ПСРЛ II: 188;
IV: 182, 164). Еще важнее, что наиболее часто встречающееся в текстах
«Дуная» и «Сокола-корабля» «море Хвалынское» (Каспийское), известное
под близким названием «Хвалисское море» (от «Хвалисы» — «Хорезм»),
также с IX в. и наряду с Русским (Черным) морем было объектом посто-
янных вожделений языческой Руси IX–X вв., реализовавшихся в виде
регулярных и опустошительных набегов на кораблях. Обычно крупные
воинские морские операции Руси, в которых участвовали и варяги
«с моря Варяжского», на Русском и Хвалисском морях проводились после­
довательно одна за другой в течение нескольких лет, после чего следовал
перерыв примерно в 30–40 лет. С XI в. военная активность Руси на Хва-
лисском море затихает, хотя и известен набег русских на его берега
в 1185 г. Древнее название моря, которого русские (в лице новгородских
ушкуйников) достигли после большого перерыва в 1375 г. (ПСРЛ IV: 72),
сохранялось на Руси, что для XV в. доказывается «Хожением Афанасия
Никитина», где оно дается в форме «Хвалитьскаа». Видимо, эти или сход-
ные формы древнерусского названия Каспия и дали фольклорное обла-
гозвученное «Хвалынское море». Вторичное заимствование этого назва-
ния у прикаспийских народов в XVI в. маловероятно, так как, по всем
данным, и татары, и персы, и туркмены именовали это море совсем по-
другому (Ак-Денгиз, Дорца, Гурзем, Кюккюз и т. д.).
В связи с вышесказанным отметим одну любопытную особенность:
в ряде текстов «Сокола-корабля» действие происходит на Хвалынском
(Каспийском) или Верейском (Балтийском) море, а борьба ведется с «ту-
рецким ханом», «турецким царем», «большим султаном», с «турецянами»
и «грецянами», с «крымскими татарами с калмыгами», т. е. с врагами,
которые были реальностью на Черном море. Это может объясняться тем,
что древние песни, в одних из которых воспевались походы по Русскому
(Черному) морю за Дунай, в других — походы на далекое Хвалисское
(Хвалынское) море, в третьих — торгово-военные поездки по Варяжско-
му (Вируянскому) морю, слились в народной памяти в единое целое: от
первых остались «Дунай» и «Дунайское море» (последнее — в вариантах

67
Русское протогосударство и Ладога

«Соловья Будимировича» и в скоморошине «Птицы»), от вторых — «Хва-


лынское море», от третьих — «Верейское (Вирянское) море», слившиеся
за дальностью времени и расстояния для отрезанной от первых двух та-
тарским нашествием Руси в единый образ далеких и полусказочных бо-
гатых земель и морей. Естественной представляется утрата названия
«Русское море». Этим именем восточное славянство называло Черное
море, поскольку именно русь — верхушечный полиэтничный военно-
торговый слой Древнерусского государства — возглавила военные мор-
ские походы славян на Черное море. Однако позднее эпитет «русский»
стал эквивалентом «своего», «родного», его трудно было увязать с пред-
ставлением о походах на дальние чужие моря, и название «Русское море»
исчезло, заменившись в фольклоре малоупотребимым «Дунайским мо-
рем», а чаще — «морем Хвалынским». Название «Хвалынское море» впол-
не устраивало, было хорошо известно, хотя бы по всем летописям, вклю-
чившим в себя ПВЛ, и, видимо, просуществовало (возможно, сохранившись
на «приморском» севере в песенной «корабельной» традиции двинян
и новгородцев) до середины XIV в., когда вновь начались походы новгород­
цев и двинян, устюжан и вятчан на Волгу, в направлении Хвалынского
моря (первый поход в 1342 г.), и до второй половины XVI в., когда воен-
ные русские корабли и казачьи лодки вновь вырвались на просторы это-
го моря. Однако в народной памяти сохранялось представление об акту-
альности героических военных подвигов на Черном море, что и вызвало
появление в песнях «черноморских врагов», перечисленных выше и взя-
тых из реальности XVI–XVIII вв.
В любом случае нет никаких оснований считать, что и Верейское, и Хва­
лынское море могли проникнуть в фольклор лишь с XVI в.; и то и другое
были для восточного славянства реальностью с IX в., и оба, наряду с Чер-
ным («Дунайским») морем и самим Дунаем, сыграли особую, выдающую­
ся роль в жизни Руси именно в период от середины IX по середину XI в.
Представляется несомненным, что и припев «да и за Дунай», и редкий
образ «Дунайского моря», и связанные с ними образы Хвалынского (или
Верейского) моря и зооморфного Сокола-корабля являются реликтами
«корабельной» былинно-песенной традиции, сложившейся в IX–XI вв.,
сохраненной на Севере и получившей новые импульсы к развитию с кон-
ца XIV, а особенно в XVI–XVII вв. («морские былины» — «Соловей Будими­
рович», «Садко», «Сокол-корабль», «Глеб Володьевич»; величально-сва­
дебный фольклор поморов — «Дунай»; военно-морские песни казачества).

68
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

Если, помимо вышесказанного, учесть, что:


1) фольклорный «Дунай» — это лексема, не имеющая вариаций
в местных фольклорных традициях (кроме редких слов, явно от нее произ­
водных) и абсолютно совпадающая с бытовавшим с VI–VII вв. и зафикси-
рованным в IX–X вв. общеславянским названием реки Дунай; фольклор-
ный «Дунай» идентичен также распространенному на восточнославянских
землях гидрониму «Дунай», происхождение которого от названия вели-
кой реки было показано выше, в разделе II;
2) одни и те же фольклорные сюжеты, мотивы и эпитеты, связанные
с «Дунаем», известны и на Русском Севере, и у славян Подунавья;
3) обряд топления детей в Дунае, бывший реальностью в X в. (вероят­
но, и ранее), имеет соответствие в «дунайском фольклоре»;
4) обычай умыкания девушек у воды в VII–X вв. также имеет яркие
параллели в «дунайском фольклоре»;
5) змеескотий облик «Сокола-корабля» находит соответствие не толь-
ко в реальном облике кораблей IX–XI вв., но и в обрядовой стороне «мор-
ских предприятий» той поры, находившихся под покровительством не
только Перуна, но и «морского» зооморфного Волоса, — если все это
учесть, то придется признать, что ядро восточнославянских представле-
ний о «Дунае», отразившихся в фольклоре, гидронимии и народных говорах,
сложилось в результате знакомства наиболее активных групп славянства
с великой рекой в V–VII вв. и последующего расселения части их по Восточно-
Европейской равнине, а также в связи с событиями, связывавшими Русь
с Подунавьем в IX–XII вв.

VI. «Дунайский пласт» в фольклоре


и обрядовой лексике восточных славян

Этот пласт обрисовывается в результате выявления целого ряда слов,


имеющих сходную с лексемой дунай этимологию и при этом либо регу-
лярно сочетающихся с этой лексемой в фольклорных текстах, либо обо-
значающих обряды и обрядовые циклы, постоянно сопровождающиеся
текстами с ее упоминанием.
К их числу относятся в первую очередь вино (вино зеленое), виноград
(виноградие красно-зеленое), коляда (колядка), русальная неделя (русал-
ка, встреча русалок, изгнание русалок, заговор от русалки), баня (байна),

69
Русское протогосударство и Ладога

явор (яворовый мост, гусли яровчаты), корабль (кораб, Сокол-корабль,


Чермен-корабль).
Напомним, что славянский Дунай/Дунав является заимствованием
кельто-латинского названия через посредство германского (готского)
Donawi; славянское вино заимствовано из латинского vinum или из гот-
ского wein; виноград — из готского weingart, wingart, коляда — из латин-
ского calendae; славянское русалия (церк.-слав. роусалия, откуда русалка
и русальная неделя) заимствовано из латинского rosalia или среднегре-
ческого rousalia; баня — из народнолатинского banea, balnea; явор —
праславянское заимствование VI–VII вв. в Подунавье из германского
ahorn; с меньшей уверенностью сюда же следует причислить корабль —
из греческого karabion, karabos или народнолатинского carabus. Итак,
целый ряд слов, обозначающих яркие обрядовые циклы и обряды вос-
точных славян и — в сочетании с другими словами — образующих целый
круг взаимосвязанных фольклорных образов, которыми насыщена озна-
ченная обрядность, представляет собой заимствования из латыни или
древнегерманского, причем два из них (дунай и явор) могут быть с боль-
шой долей вероятности датированы V–VII вв.
Следует отметить сильную окрашенность терминологией этого про-
исхождения зимнего цикла календарной обрядности (коляда, виноградие,
баня), свадебной обрядности и фольклора (баня, отчасти явор и корабль),
а также проникновение ее в круг наиболее часто встречаемых и значимых
образов всего восточнославянского фольклора (дунай, вино, виноград,
явор, корабль, русалка).
Весенне-летняя обрядность на первый взгляд слабее затронута тер-
минологией латино-германского («дунайского») происхождения (руса-
лии, русальная неделя, русалки). Однако напомним, что наиболее веро-
ятной этимологией слова скоморох (часто сочетающегося в древнерусских
обличениях против язычества со словом русалия) является выведение
его из латинского scamari (враги аваров, разбойники и бродяги, в одном
случае — переодетые разбойники, отмечаемые авторами V–VII вв. в по-
дунайских областях). Славянское кума, кум с наибольшей вероятностью
производится из латинского commater, compater (крестные отец и мать).
Греческую этимологию как будто имеет славянское слово радуница, так-
же относимое к числу балкано-подунайских заимствований. Таким об-
разом, пласт подунайских заимствований в терминологии весенне-летней
обрядности также достаточно выразителен.

70
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

Отметим для сравнения, что пласт, например, иранских заимствова-


ний в общеславянской и древнерусской обрядово-культовой лексике пред-
ставлен словами, служащими для обозначения высших богов (и их изобра­
жений), ряда основных категорий мифических существ и универсальных
культовых действий и понятий, что говорит о некогда пережитом славя-
нами влиянии более мощных политически ираноязычных соседей и их
более разработанной и «структурной» космологии. Пласт же «дунайской»
фольклорно-обрядовой лексики внедрился во «всенародную» жизневос­
производящую семейно-календарную обрядность славян, сложившуюся
в устойчивую систему еще до их массового выхода на Дунай. Кроме того,
многие слова балкано-дунайского происхождения имеют и сакрально-
обрядовое, и (иногда преобладающее) профанное значение (корабль,
вино, виноград, явор, баня и др.). Видимо, «дунайский пласт» заимство-
ваний говорит не о воздействии политически более сильных иноязычных
этносов, а скорее о ярком и отразившемся во многих областях жизни
впечатлении, произведенном на славян их сосуществованием в V–VII вв.
на Дунае с латиноязычным («валахи») и германоязычным населением.
Однако «дунайские впечатления» очень сильно окрасили глубинные
пласты славянской обрядности и фольклора, обогатив и видоизменив
ряд обрядов и образов. Можно не сомневаться, что очерченный круг тер-
минов (и сопутствующие ему заимствования в области обрядов и фоль-
клорных сюжетов и мотивов) был воспринят славянами (возможно, за
отдельными исключениями) в период с конца V по середину XI в., причем
наибольшее количество общеславянских заимствований датируется не
позднее конца VII в. Некоторые из этих терминов и обозначаемых ими
обрядов или обрядовых реалий могли получать позднее дополнительные
импульсы к оживлению, но само возникновение яркого «дунайского пла-
ста» в славянской обрядности и фольклоре относится к дунайскому этапу
славянской истории.

Заключение

Рамки статьи не позволяют завершить «фольклорную дунайаду» анали-


зом образов Дуная-богатыря русского эпоса и «Дуная» в «Слове о полку
Игореве» с учетом исторических корней и семантического поля всего
«дунайского» фольклора. Оставляя эти темы за пределами настоящего

71
Русское протогосударство и Ладога

исследования, подведем некоторые итоги и постараемся воссоздать во мно­


гом гипотетическую картину проникновения в славянскую обрядность
и фольклор слова и образа дунай и дальнейшего его развития в фолькло-
ре восточного славянства.
В конце V в. славяноязычные словене и анты большими массами
стали переселяться с севера на левобережье Дуная, где наиболее актив-
ные их группы, объединенные в союзы племен, при контакте и конку-
ренции с более развитыми соседями впервые отчетливо осознали себя
как самостоятельные этнические единства; воспоминание о выходе на
Дунай и о пребывании на нем — древнейшее отчетливое «историческое
воспоминание» славянства.
Мифообрядовое осмысление жизни у славян этой поры было не менее
богатым, чем у любого другого этноса, находящегося на сходной стадии
развития. Отметим некоторые особенности, присущие им в этой области
по сравнению с большинством других индоевропейцев.
1. Знакомство со славянской историей и мифологией заставляет пред-
полагать, что развитые и четкие формы мифологического мироосмысле-
ния, зафиксированные в индо-иранской традиции, либо вообще изначаль­
но не были свойственны древнейшему славянству, либо были в большей
степени утрачены и аморфированы праславянами и славянами в эпоху
их длительного обитания в условиях относительной застойности в лесной
зоне Восточной Европы. Для славян характерна относительно слабая
структурность представлений, в частности нечеткая выраженность идеи
борьбы положительного и отрицательного начал, представленная в ряде
индоевропейских традиций мифом о борьбе бога грозы со змееобразным
противником. Этот сюжет, наряду с другими, существовал и у славян, но,
вопреки существующему мнению, вряд ли был «основным мифом» сла-
вянской мифологии. Образ змея (змеи) в славянской традиции не воспри­
нимался изначально как безусловно отрицательный, и мотив «змея-пред­
ка», «змея-помощника» не уступал по значению мотиву «змееборчества».
В ряде обрядовых ситуаций происходила нейтрализация оппозиции антро­
поморфного громовержца и мифического змея, выступавших уже как
взаимодополняющие силы. Мотив змееборчества, вероятно, усилился
в среде восточных славян под влиянием скандинавской традиции, а затем
христианства, превратившись в доминирующий сюжет в эпосе; развитие
оппозиции «добро — зло», «бог — черт» также происходило в условиях
христианизации. В восточно- и западнославянской традиции змееобраз-

72
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

ные и иные зооморфные демоны тесно связаны со стихией воды (реки,


моря), являясь как бы ее хозяевами.
2. В славянском пантеоне поражает немногочисленность и иерархи-
чески невысокое положение женских божеств (Жива, Мокошь). Другие
данные говорят о притесненном общественном положении женщин, об
их слабом участии в общеплеменной культовой жизни и сильной разви-
тости представлений о личностной неполноценности и сакральной не-
чистоте женщин. Правда, ряд косвенных данных позволяет полагать, что
подобная ситуация отражает зафиксированную в источниках мужскую
точку зрения и что, наряду с этим, существовал особый тайный мир жен-
ских сообществ, обрядов и мифов, где господствовали совсем иные соотно­
шения. Отметим особую связанность женского начала с миром зооморф-
ных, и в частности змееобразных демонов.
3. Огромную роль как в бытовой, так и в сакральной жизни славян-
ства играла вода (реки, озера, болота, источники). В силу этого особое зна­
чение приобретает присущая и другим индоевропейцам мифообрядовая
связь мотива воды с мотивами женщины, любви — брака, зооморфных
демонов, с темой гадания и предсказания. Можно предполагать и присут­
ствие мотива воды (реки) в представлениях о границе с миром иным или
миром благих земель.
Яркий расцвет переживает мир мифических представлений и обря-
довой жизни славянства после массового выхода славян на берега Дуная
(VI–VII вв.). Природное богатство Балканского полуострова, контакты
с родственными индоевропейскими (и иными) этносами (некоторые из
коих обладали структурно, образно и терминологически более богатой
«космологией») приводят к обогащению славянской обрядности новыми
элементами. Кристаллизуются или видоизменяются образы некоторых
мифических существ низших разрядов, изменяются старые и возникают
новые названия отдельных обрядов, обрядовых циклов и реалий.
Центральным образом в складывающемся «дунайском пласте» сла-
вянского космологического сознания становится сам Дунай. Смутные
представления о великой реке могли существовать у праславян и до вы-
хода на его берега. Но лишь с рубежа V–VI вв., когда Дунай становится
южной границей Славянской земли и линией притяжения для всего сла-
вянства, образ его начинает стягивать вокруг себя все славянские пред-
ставления, связанные с культом воды, обогащающиеся новыми элемен-
тами и ассоциациями. Дунай, главная река наиболее активной части

73
Русское протогосударство и Ладога

славян, связывается с представлениями о священной воде — покрови-


тельнице девушек и женщин, с темой трагичности любви и брака для
женщин, с образом границы с миром иным, с благими землями. В то же
время, вероятно, происходит и определенная персонификация Дуная как
мужского, или андрогинного, демона.
С VII в. начинается интенсивный отлив славянского населения с ле-
вого берега Дуная, частично переселяющегося на юг, частично возвра-
щающегося на север и северо-восток; подунайские земли отрезаются от
северо-восточных групп славянства барьером из тюрко-, романо- и угро-
язычных народов (при наличии отдельных «славянских мостиков» по
долинам рек). Однако яркие впечатления, полученные славянством на
Дунае, оказались устойчивыми и продуктивными. Их можно сравнить
с впечатлениями детства, полученными в возрасте возникновения само-
сознания и определяющими многое в дальнейшей жизни. Оторвавшись
от дунайско-балканской реальности, образ Дуная и связанный с ним пласт
понятий переживает дополнительную сакрализацию: слово дунай приоб­
ретает неявное значение сакрализованной воды с определенным и силь-
нодействующим семантическим полем.
У восточных славян с IX в. резко возрастает структурность обществен-
ной организации, и в связи с этим происходит кристаллизация многих ми­
фологических образов и представлений. Многие элементы «дунайского
пласта» включаются и в изначально достаточно четкую славянскую систе­
му календарно-семейной обрядности. Однако сам «Дунай», тесно связан-
ный с архаичным миром женско-демонических образов, сохраняет образ­
ную неопределенность и амбивалентность в отношении ряда оппозиций.
Вдогонку за первичным дунайским импульсом, который разносило
на северо-восток расселяющееся славянство, шли другие.
Самым мощным из них следует признать импульс, отразившийся
преимущественно в героическом корабельном эпосе (не чуждом и свадеб­
ных мотивов) и вызванный военно-торговыми походами Руси в IX–XI вв.
«по морю да и за Дунай». Эта эпоха укрепила представления о Задунавье
как земле предков и сородичей, богатых землях, о Дунае — границе, за ко­
торой богатство, опасность и смерть. Эта традиция разносилась на север,
вплоть до Ладоги и Ростова, представителями военно-торгового сословия
и участниками общерусских походов на Царьград и на Дунай.
Стоит вспомнить, что и в христианизации Руси в IX–XI вв. огромную
роль сыграло дунайское влияние, выразившееся в притоке на Русь хри-

74
«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории…

стианской литературы и людей церкви из Болгарии. Антиязыческая про-


поведь велась болгарами и их русскими учениками с использованием
известной на Балканах христианской и языческой терминологии, и это
невольно могло привести к усилению и закреплению «дунайских элемен-
тов» в терминологии русской языческой обрядности и мифологии.
Эти элементы, растворенные в многоструйном потоке народной ми­
фоóбразности, распространялись все далее на север, однако они облада-
ли скрытой активностью, и местами в этом растворе возникали новые
центры кристаллизации, порождавшие новые яркие «дунайские образо-
вания». Примером их является образ Дуная-богатыря. Его своеобразие
в семье русских богатырей, пронизанность темами любви, противостоя-
ния жены — мужа и моральной победы жены, смерти, этногосударствен-
ной «пограничности» объясняются тем, что он является порождением не
только «мужского эпоса», но и всего семантического поля фольклорного
«Дуная» с присущим ему преобладанием «женской точки зрения». Только
на фоне семантического поля слова дунай в восточнославянском фолькло­
ре и истории может быть определено значение «Дуная-дуная» в «Слове
о полку Игореве». Другим примером может служить явное оживление
дунайских мотивов в казачьих корабельных и двинско-поморских вели-
чальных песнях конца XIV — XVII в., в эпоху нового устремления русских
по рекам на юг и на север. В XVIII в. новые «дунайские» фольклорные
вариации на базе старых сюжетных схем возникали в период нового вы-
хода России в Подунавье. Использование образа Дуная-реки как тради-
ционного места героического действия и смерти героя наблюдается даже
в фольклоре эпохи Великой Отечественной войны (Бахтин 1978).
Фольклорный пласт, выделяемый по критерию постоянного присутст­
вия в том или ином сюжете лексемы дунай, является чутким индикатором,
отразившим все основные периоды и очень многие тенденции в развитии
восточнославянского фольклора. Изучение его может стать одним из путей,
ведущих к более глубокому постижению русской народной души.
О ВРЕМЕНИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ
ПЕРВОГО ПОЯВЛЕНИЯ СЛАВЯН
НА СЕВЕРО-ЗАПАДЕ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ
ПО ДАННЫМ ПИСЬМЕННЫХ ИСТОЧНИКОВ*

В настоящей статье предпринимается попытка, опираясь на сведения,


содержащиеся в недатированной части «Повести временных лет» (ПВЛ),
и связывая эти сведения с хорошо датированными событиями истории
славян и их соседей, известными из других письменных источников, по
возможности точно определить время появления исторических славян
на Северо-Западе.
Исследованиями И. И. Ляпушкина установлено, что известный рас-
сказ ПВЛ о поселении славян на Дунае и расселении оттуда повеству-
ет отнюдь не о славянской «прародине» и «происхождении славян» (как
понимали этот рассказ ранее), а о древнейшем историческом периоде,
сохранившемся в эпической памяти славянства, существовавшего, как
это явствует из текста ПВЛ, задолго до «дунайского этапа». Кроме того,
И. И. Ляпушкин убедительно сопоставил «дунайский этап» славянской
истории по ПВЛ со сведениями византийских авторов и Иордана об актив­
ном выступлении славян в VI–VII вв. в тех самых областях Подунавья, где
отмечает их первичное расселение ПВЛ (Ляпушкин 1968: 9–22, 171). При
таком подходе легенда о «расселении с Дуная», сохраненная в ПВЛ, пред-
ставляется достойной доверия и хорошо увязывается с данными других
источников. В ряде пунктов построение И. И. Ляпушкина может быть
развито и уточнено.

* Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья: Межвузовский сборник /


Ответственный редактор А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского универси-
тета, 1982. С. 7–24.

76
О времени и обстоятельствах первого появления славян…

Исследование всей системы античных письменных источников убеж-


дает, что в пределах VI в. до н. э. — середины V в. н. э. в Среднем и Нижнем
Подунавье не появлялось сколько-нибудь значительных масс славянства
(хотя можно допустить эпизодическое проникновение отдельных их групп
с конца II в. н. э.). Поэтому есть все основания вслед за И. И. Ляпушкиным
связывать «дунайский этап» истории славянства с событиями VI — середи­
ны VII в., когда в Подунавье фиксируются огромные массы славян, про-
никающих сюда из областей, лежащих северо-восточнее Карпат, которые
они заняли еще в V в., двигаясь с северо-востока, из своей «прародины»
на территории нынешней Белоруссии (Мачинский, Тиханова 1976).
Представление об объеме понятия «словене», зафиксированное в не-
датированной части ПВЛ, не совпадает с объемом современного понятия
«славяне VI–IX вв.». По представлению авторов ПВЛ, которые из разных
источников составили казавшуюся им логичной и единой картину жиз-
ни славянства в «доисторическое время», «словенами» на раннем этапе
именовались лишь славяне дунайские, а также славяне, жившие сразу
к северу от Карпат (белые хорваты и дулебы); отметим, что такое значе-
ние этнонима «словене» соответствует значению этнонима «склавины»
в сочи­нениях авторов VI в. (Иордан, Прокопий). Среди восточноевро-
пейского населения к «словенам» причислялись лишь потомки этих ду­
найско-при­карпатских «словен», непосредственно с юга расселившихся
в северо-вос­точном направлении (словене ильменские, полочане, дрего-
вичи, север, древляне, поляне и волыняне, видимо, потомки дулебов).
Вятичи, радимичи, уличи, тиверцы, кривичи к собственно словенам не
причислены.
Под этнонимом «волхи», обозначающим врагов дунайских славян,
мы склонны понимать, в отличие от И. И. Ляпушкина, в первую очередь
не авар и болгар, а тех носителей романских диалектов, с которыми сла-
вяне столкнулись на Дунае. Этноним «волх» заимствован славянами,
скорее всего, у германцев и обозначал древнее население северной части
Балканского полуострова, среди которого к V в. господствовали романо­
язычные группы. Следовательно, под волхами на Балканах в VI в., когда
граница Восточной Римской империи проходила по Дунаю, славяне мо­
гли подразумевать: а) романоязычное население пограничья Восточной
Римской империи, живущее в Подунавье и по Адриатике; б) дунайскую
армию «ромеев», сформированную в большей части из романоязычно-
го насе­ления Балканского полуострова и использовавшую латынь как

77
Русское протогосударство и Ладога

традиционное армейское эсперанто, а также язык команд и распоряже-


ний; в) отдельные романоязычные группы, сохранявшиеся в горах север-
нее Дуная; г) романоязычное население, захваченное в плен славянами
и продолжавшее жить в их среде. Позднее, когда в начале VII в. дунайская
граница была прорвана и массы славян расселились вплоть до Эгейского
моря, ситуация в Подунавье сильно изменилась. С этого времени под
именем влахов выступают в первую очередь потоки отмеченных выше
групп а, в, г, фактически отрезанные от Византии и лишенные ее суще-
ственной поддержки. Из этих романоязычных групп складывается этни-
ческая группа влахов, фиксируемая с конца VII в. на левом берегу Дуная
(летописные глоссы на полях хроники Манассии, примечание к событи-
ям 668–685 гг.) и сумевшая в начале X в. оказать вооруженное сопротив-
ление венграм (Scriptovel… 1937: 45, 66). Влахами именуются и мелкие
группы романского населения, оставшегося на основной территории
империи, более всего — на побережье Адриатики. В Византии в VII в.
официальным языком становится греческий, что естественно распрост­
раняется и на армию, лишившуюся романских контингентов солдат.
Легенда ПВЛ о поселении славян на Дунае, «где есть ныне Угорьска
земля и Болгарска», не могла быть записана, вопреки господствующему
мнению, в начале XII в., так как в это время не существовало «Болгарской
земли» как государственного образования, сопоставимого с могучим
Венгерским государством — Угорской землей, а сразу за Дунаем начина-
лась «Греческая земля», о чем хорошо было известно на Руси. Таким об-
разом, первичная запись легенды никак не могла быть сделана позднее
1018 г. (падение I Болгарского царства), навряд ли была сделана позднее
971 г., когда Болгария утратила почти все земли на берегу Дуная, а веро-
ятнее всего, легенда была записана в эпоху максимального могущества
Болгарии при царе Симеоне (893–927 гг.) или в первые годы правления
его сына Петра, до 931 г., когда еще не были утрачены владения Болгарии
на левом берегу Дуная, где концентрировались в VI в. славяне, куда направ­
лялись походы «ромеев» и где с VII в. начинает консолидироваться влаш-
ское население, а с XIV в. известна область, именуемая Валахией. Учиты-
вая время занятия венграми Среднего Подунавья (около 895 г.), можно
считать, что первичная запись легенды была сделана между 895 и 930 г.
или несколько позднее, когда земли севернее Дуная еще иногда имено-
вались Болгарией, хотя и были захвачены печенегами (как это отмечает
Константин Багрянородный в 948–952 гг.), но, во всяком случае, не позд-

78
О времени и обстоятельствах первого появления славян…

нее событий 970–971 гг., когда Болгария практически утратила почти все
свои владения даже на южном, правом берегу Дуная.
Возможно, первичная запись легенды вошла позднее в какое-то более
обширное сочинение. В связи с этим следует отметить, что в ПВЛ впервые
в русском летописании появляются датированные записи (отсутствующие
в составленном еще в XI в. своде, сохранившемся в Первой Новгородской
летописи младшего извода), касающиеся болгарской и угорской истории
второй половины IX — первой половины X в., уделяющие большое внима­
ние деятельности Симеона, никак прямо не связанные с русской историей
и обработанные рукой болгарофильски настроенного автора (Зыков 1969).
Полагаем, что все эти данные были извлечены вместе с договорами рус-
ских с греками 907, 911, 945, 971 гг. (также впервые появляющимися
в ПВЛ) из княжеских архивов, к которым в 1113–1119 гг., при Владимире
Мономахе, получили доступ составители ПВЛ. Текстологический анализ
рассказа «о дунайском этапе» и связанных с ним мест недатированной
части ПВЛ подтверждает мнение о том, что этот рассказ восходит к запи­
си, сделанной не позднее 970 г.; возможно, первые сочинения по «славя-
норусской истории» создавались в Киеве писателями болгарского проис-
хождения или выучки, во всяком случае, в 944 г. мы знаем в Киеве церковь
Святого Ильи, а в 957 г. — священника Григория в свите Ольги. Все эти
соображения, безусловно, увеличивают доверие к достоверности этого
народного исторического предания, которое легло в основу рассматри-
ваемого места ПВЛ.
Исходя из текста ПВЛ, можно установить, что, по представлению ле-
тописцев, нападение волхов на дунайских славян произошло после по-
явления славян в Чехии и Моравии и до поселения тюркоязычных бол-
гар среди дунайских славян. Первые достоверные сведения о славянах
в Чехии относятся к 548–549 гг. (Procop. Goth. II, 14–15; III, 35), а окон-
чательное утверждение болгар в Подунавье происходит в 680 г. (Летопись
Феофана). Именно к этому временному промежутку относятся три успеш-
ных похода византийской армии в 593–602 гг. против славян, населявших
плодородные равнины на левобережье среднего и нижнего Дуная. Эти
походы могли оставить яркое впечатление в эпической памяти славян,
но, безусловно, они не привели к отливу славян на север, так как госу-
дарственный переворот Фоки в 602 г. приводит империю к внутренним
беспорядкам, в результате которых славяне окончательно прорывают
дунайскую границу и расселяются на юг. Сведения о последующей эпохе

79
Русское протогосударство и Ладога

очень скудны, однако они не противоречат рассказу ПВЛ. Жизнь на вновь


захваченных, преимущественно гористых землях оказывается нелегкой,
и после первых захватов начинают действовать противоречивые тенден-
ции. Во всяком случае, между 620 и 641 г. все племена сербов предпри-
няли попытку переселиться на север и даже перешли Дунай, но позднее
опять вернулись на юг (Const. Porph. De adm. 32); в 658 г. византийская
армия ведет успешную войну против славян южнее Дуная (Летопись
Феофана); в 623–631 гг. происходит подрыв могущества авар, с которы-
ми славяне Подунавья находились хоть и в трудных, но сложившихся по
форме отношениях, и с 660-х гг. начинается наступление мощного союза
болгарских племен (Артамонов 1962: 111, 112), которые застают уже
к се­веру от Дуная влахов, а после 680 г. производят ряд перемещений
в среде славянских племен южнее Дуная (Летопись Феофана).
Все вышеизложенное позволяет нарисовать следующую картину. Пер-
вое знакомство с римлянами — «волхами» — могло произойти у прасла-
вян во время проникновения отдельных их групп с северо-востока в При-
карпатье и левобережное Подунавье во II–III вв. (Певтингерова таблица).
Однако это проникновение приостанавливается на рубеже II–III вв.
в связи с движением гото-гепидов из Повисленья в Причерноморье. Лишь
в VI в., когда массы славян вслед за готами и гепидами проникают в По-
дунавье, заимствуя у германцев название реки Дунай (Dunaj — Dunav из
германского Dunavi-Dônavi, произошедшего из кельтско-романского Danu­
vis-Danubis (Псевдо-Кесарий. Диалоги I, 68; Müllenhoff 1976: 290–298)
и обозначение местного населения, в основном романоязычного (слав.
volch из герм. walch, происходящего из названия кельтского племени
Volcal, см.: Vasmer 1953: 222), — эти взаимосвязанные понятия глубоко
укореняются в возникающем этническом самосознании и эпической па-
мяти «словен».
В 520–540 гг. во время борьбы с «ромеями» на дунайском границе
и походов полководцев Германа и Хильбудия на славян и антов у них
оформляется некий эпический образ могучих «волхов». Уход части антов
из Подунавья на свою основную территорию, в украинскую лесостепь,
в конце 540-х гг. мог способствовать распространению сведений о Ду­-­
нае и волхах в антской среде, тем более что какая-то группа антов уча-
ствовала и в подунайских событиях 602 г. Удар византийской армии по
славянам в 593–602 гг. «освежил» уже сложившийся образ волхов. В на­
чале VII в. славяне прорывают римскую границу, что приводит к ката-

80
О времени и обстоятельствах первого появления славян…

строфическому упадку византийской городской культуры в Подунавье


и к заселению славянами Балкан. В связи с этим области к югу от Дуная
становятся менее привлекательными для славян, оставшихся севернее
Дуная и в Прикарпатье; система военных походов в Подунавье с целью
захвата богатства и пленных оказалась нарушенной. Эти причины, со-
четающиеся с разрушением аваро-славянского симбиоза, активизацией
болгар, процессами консолидации романского населения севернее Дуная,
контрнаступлением Византии, междоусобными столкновениями, приво­
дят к тому, что Подунавье перестает быть центром притяжения для всего
славянства (в том числе повисленского и восточноевропейского), и поэто­
му отдельные группы славян Подунавья, Прикарпатья, а также и более
отдаленных областей, откуда, однако, предпринимались походы на Дунай,
начинают мигрировать в северном и северо-восточном направлении в По­
висленье и Поднепровье, возвращаясь на свои более древние «прародины»
и встречая там и праславянское, и славяно-балтское, и балтское населе-
ние. Отдельные группы в этом обратном движении выходят и за границы
древней славяно-балтской территории (словене ильменские). Вероят-
но, именно в Подунавье и в Прикарпатье с середины V по середину VII в.
в условиях некоторой обособленности и удаленности от родственного
и довольно аморфного балтославянского массива племен на северо-вос­
токе, происходит консолидации праславянских племен в борь­бе с сильны­
ми иноязычными и инокультурными противниками и окончательное
оформление наиболее активных юго-западных групп праславянства в са­
мосознающее свое единство историческое славянство, что и нашло свое
отражение в сообщении ПВЛ о «дунайском этапе» истории славян и о борь-
бе их с «волхами». Поэтому в рамках данной статьи речь идет о появлении
на Северо-Западе лишь тех «прогрессивных» групп славянства (т. е. «сло-
вен» в понимании ПВЛ), исходным пунктом движения которых на север
была дунайско-прикарпатская область (хотя в процессе движения они
могли включать в свой состав и более северные родственные группы).
Среди этнических единиц, отмеченных ПВЛ в Восточной Европе и при­
числяемых в современной исторической литературе к славянам, можно
выделить следующие группы: а) «словене», видимо не менявшие в преде-
лах «эпической памяти славянства» мест своего обитания, — белые хор-
ваты (хорваты и дулебы), вероятно позднее именовавшиеся бужанами
и волынянами; б) «словене», расселившиеся с Дуная, — поляне, древляне,
дреговичи, полочане, словене, север; в) пришедшие «от ляхов» (а ляхи,

81
Русское протогосударство и Ладога

по ПВЛ, тоже потомки дунайских словен) — радимичи и вятичи; г) жи-


вущие на юге, в зоне степи и южной лесостепи уличи и тиверцы (на би-
лингвизм последних имеется указание в ПВЛ под 907 г.); д) живущие на
севере кривичи, которые не причисляются ни к «словенам», ни к «иным
языцем», дающим дань руси.
Таким образом, в рамках настоящей статьи речь идет лишь о первом
появлении на северо-западе словен ильменских и полочан, причисляемых
к «словенам». В недатированной части ПВЛ полочане, живущие на р. По-
лоте, определенно отличаются от кривичей, представляя собой отдельный
остров «собственно словен» к западу от обширной территории кривичей.
Вопрос же о соотношении в более позднее время этих двух этнонимов
(полочане и кривичи) и стоящих за ними этнических групп чрезвычайно
сложен и должен быть рассмотрен отдельно.
По ПВЛ, первоначальной территорией словен ильменских было При-
ильменье, включающее в себя и самые верховья р. Волхов. Обычно
в исторической литературе и на картах им отводится более обширная
область, охватывающая, в частности, все течение Волхова, вплоть до Ла-
доги, хотя для этого в источниках нет достаточных оснований. Определяя
расселение этнических групп по рекам, авторы ПВЛ отмечают и такие
маленькие речки, как Полота, и слабо использовавшиеся как торговые
артерии Сейм и Сулу, где жили северяне, а также указывают на поселение
полян на гористом и лесистом, т. е. правом, берегу Днепра и на обитание
кривичей в верховьях трех рек (Западная Двина, Днепр, Волга), а муро-
мы, мордвы и черемисов — у слияния Волги и Оки; поэтому совершенно
невозможно, чтобы летописец ничего не сказал о расселении словен по
такой крупной, важной и хорошо ему известной торговой магистрали,
как река Волхов, если бы словене занимали вниз по Волхову хоть сколько-
нибудь значительную территорию. Видимо, нижнее Поволховье, севернее
порогов, либо было занято какой-то особой этнической группой, назва-
ние которой по каким-то причинам не сохранилось в ПВЛ, либо в момент
появления словен на севере эта «опасная» область, лежащая на торговой
магистрали «международного значения» и легко доступная для набегов
с моря, была вообще слабо заселена. Позднее именно и только здесь мо­
гли осесть те «варяги из-за моря», которые обложили данью словен, криви­
чей, чудь и мерю. Лишь для более позднего и короткого периода (по ПВЛ,
около 862 г.), когда словене и их союзники прогоняют варягов и при-
шедший к ним «на княжение» Рюрик «садится» первоначально в Ладоге,

82
О времени и обстоятельствах первого появления славян…

можно утверждать, что Ладога была подчинена на короткое время сло-


венам Приильменья, а позднее (около 864–882 гг.) варяжскому князю,
«сидевшему» в Новгороде, в земле словен.
Именно с этого времени могло начаться массовое проникновение
словен на нижнее течение Волхова, хотя и в дальнейшем эта область
вместе с юго-восточным Приладожьем не находится в зависимости от
словенского Новгорода, а представляет собой вплоть до 30-х гг. XI в.
(а возможно, и несколько позднее) особую самоуправляющуюся терри-
торию с центром в Ладоге, подчиняющуюся (временами лишь номиналь-
но) непосредственно Киеву и отличающуюся сложным по составу населе­
нием, среди которого носителем социально активного начала до 1030-х гг.
являлся варяжский этнический компонент.
Свидетельство ПВЛ под 947 г. об упорядочении княгиней Ольгой си-
стемы даней, поступающих в Новгород из областей по Мсте и Луге, гово-
рит о том, что население, непосредственно ориентированное на Новгород,
в середине X в. распространялось на северо-запад и на восток от Ильме-
ня, а не непосредственно на север — по Волхову. Вероятно, именно со
времен Ольги начинается бурный рост Новгорода как города, поскольку
к 953 г. относятся древнейшие следы уличной застройки с мостовыми
в Неревском конце. Напомним, что подобная застройка Ладоги имела
место в начале X в., на полвека раньше.
В результате сравнительного анализа ПВЛ и НПЛм (Новгородской пер­
вой летописи младшего извода) автор статьи пришел к убеждению, что
в ПВЛ можно выделить следующие сохранившиеся в эпической памяти вос­
точного славянства этапы его «догосударственной» истории: а) уход с Ду­
ная и расселение по Восточно-Европейской равнине (в том числе словен
и полочан); б) существование полян до Кия; в) время жизни Кия и его брать­
ев; г) возникновение отдельных княжений у словен, полочан, дреговичей,
древлян, полян; д) приход «от ляхов» радимичей и вятичей и поселение
их на Соже и Оке; е) жизнь «в мире» центральной группы восточных сла-
вян — вятичей, радимичей, хорватов, дулебов, древлян, полян и северян;
на это же время падает, видимо, и воспоминание о столкновении полян
с древлянами и уличами; ж) дань, кото­рую одновременно платили слове­
не, кривичи, меря и чудь варягам, а по­ляне, север, вятичи — хазарам; сюда
же относится эпизод с выплатой полянской дани хазарам мечами. Рассказ об
угнетении дулебов обрами не занимает точно определенного места в этой
последовательности событий, но, во всяком случае, предшествует этапу е.

83
Русское протогосударство и Ладога

При дальнейших расчетах мы исходим из того, что каждый из семи вы­


деленных этапов должен был в среднем занимать время, по меньшей мере
равное промежутку между двумя поколениями людей — около 20–25 лет.
При этом вполне вероятно, что расселение словен на северо-восток было
актом не одновременным и берега Ильменя были заселены выходцами
с юга позднее, чем берега Днепра, однако не позже этапа д — переселения
радимичей и вятичей.
Исходя из всего изложенного, можно полагать, что уход части словен
из Подунавья и Прикарпатья начался после событий начала VII в. и до
утверждения болгар в нижнем Подунавье в 680 г. Вероятнее всего связать
начало этого процесса со временем, когда было приостановлено до этого
победоносное наступление авар и словен на Византию (626 г.), аварский
каганат вступил в период кризиса (623–631 гг.), когда в причерномор-
ских степях сформировалось мощное болгарское объединение (640-е гг.),
распространившее в 668 г. свою власть на левобережное Подунавье, и ко­
гда Византия начала новое удачное контрнаступление на славян южнее
Дуная (658 г.), а севернее Дуная впервые были зафиксированы влахи как
самостоятельная этническая группа (конец VII в.). Исходя из этих фактов,
можно предполагать, что причины, обусловившие движение славян на
север, возникли во второй-третьей четверти VII в. Учитывая характер
славянских передвижений этого времени, естественно полагать, что для
достижения ими берегов Ильменя и Полоты потребовалось некоторое
время и поэтому они никак не могли там появиться до 650 г., а вероятно,
проникли сюда не ранее конца VII в.
Поздняя хронологическая граница возможного появления словен на
северо-западе определяется временем «варяжской дани». Как известно,
эта «дань» вместе с «данью хазарской», определенно взимавшейся в те-
чение длительного времени, приурочена в ПВЛ к 859 г., а освобождение
от варяжской дани отнесено к 862 г. вместе с рядом других событий, ко-
торые явно не укладываются в рамки одного года. При этом следует на-
помнить, что многие доступные проверке даты русской и славянской
истории начального периода оказываются в ПВЛ основательно завышен-
ными (начало царствования императора Михаила, с которым связывают
«начало Руси», помечено 852 г. вместо 842 г., поход Руси на Константино­
поль в 860 г. описан под 866 г., смерть болгарского царя Симеона отнесе­
на к 942 г. вместо 927 г.). Поэтому есть все основания полагать, что анти-
варяжское восстание следует относить ко времени около середины IX в.,

84
О времени и обстоятельствах первого появления славян…

а выплату дани варягам — к непосредственно предшествующему перио-


ду. Этот период варяжской активности в Восточной Европе отмечен
в целом ряде разнообразных по происхождению письменных источников.
Это, во-первых, известное сообщение Бертинских анналов, из которого
явствует, что около 838 г. в Константинополе появились послы северно-
го народа Rhos, правитель которого именуется chakan; эти люди, боясь
возвращаться на север через приднепровские степи (занятые тогда вен-
грами), были отправлены в 839 г. на родину через Германию, где при
дворе Людовика Благочестивого было установлено, что эти люди по на-
циональности шведы (Vasiliev 1946: 6–13, 64–67). Позднее в письме 871 г.
к императору Василию I Македонянину король Людовик Немецкий со-
общает, что титулом «каган» называются правители аваров, болгар, хазар
и норманнов (Артамонов 1962: 366). Вероятно, каганом мог называться
лишь глава какой-то восточной группы норманнов, усвоившей этот титул
в результате знакомства с хазарским каганатом, через земли которого
проходили все пути торговых путешествий и грабительских походов на
богатый юго-восток. В связь с сообщением о событиях 838–839 гг. арабис­
ты ставят древнейший пласт сведений арабских авторов о Руси (первая
половина IX в.), в котором содержатся данные о североевропейских русах,
живущих на острове, вокруг которого озеро (вариант — море), в болотис­
той, нездоровой местности, покрытой лесами; владыка этих русов име-
нуется хакан-рус (Заходер 1967: 78–79). Для понимания этнической при-
роды этих русов небезынтересно привлечь сообщение Якуби о нападении
в 843–844 гг. на Севилью неких «маджус» (арабское название норман-
нов. — Д. М.) (Vasiliev 1946: 3–5), «которые называются Рус»; напомним
также, что в сочинениях европейских географов и историков от I по XI в.
(от Плиния и Птоломея — до Скилицы/Кедрина) существует устойчивое
представление о скандинавах, как жителях островов на севере Европы.
Полагаем, что прямое отношение к данным об этой северной, скандинав­
ской руси имеет находка в слое Е2 Старой Ладоги (вторая четверть IX в.)
редчайшей скандинавской рунической надписи магического содержания,
формально тоже являющейся «письменным источником», говорящим об
этнической природе присутствовавшего в Ладоге населения (Корзухина
1971). Все эти данные в сопоставлении со сведениями ПВЛ позволяют
утверждать, что повышенная активность скандинавов в Восточной Евро­
пе впервые наблюдается во второй четверти IX в. и именно к этому вре-
мени (около 825–850 гг.) следует относить «варяжскую дань», которую

85
Русское протогосударство и Ладога

выплачивали словене и их соседи варягам из «островной» Скандинавии


(Средняя Швеция, Готланд?), имевшим опорным пунктом в Восточной
Европе Ладогу (Альдейгью) неподалеку от оз. Нево и именовавшимся
у финнов Ruotsi (Русь).
По ПВЛ, «варяжская дань» на севере выплачивалась одновременно
с данью, наложенной хазарами на полян, север, вятичей. Исходя из общей
политической ситуации в Восточной Европе, полагаем, что наложение
этой дани на славян вряд ли могло произойти ранее середины VIII в., по-
скольку начало столетия было занято напряженной борьбой между ара-
бами и хазарами. Борьба велась с переменным успехом, однако с пере-
весом на стороне арабов и закончилась в 737 г., после победоносного
похода арабов на Волгу, заключением унизительного для Хазарии мир-
ного договора, по которому хазарский каган принимал мусульманство.
К середине VIII в. Хазария оправляется от этого поражения, и со страна-
ми арабского халифата у нее устанавливается в основном мирные отно-
шения (Артамонов 1962: 202–261), способствующие расцвету торговли
в Поволжье и в Прикаспье. С этого времени начинается усиление могу-
щества хазарского каганата, в частности укрепление его западных границ
(построение Саркела в 834–837 гг.). Для определения времени выплаты
«хазарской дани» может быть использована записанная в ПВЛ легенда
о том, что поляне выплачивали дань хазарам мечами, поскольку «русские»
мечи, вывозимые скандинавами из Западной Европы и столь высоко це-
нимые в Восточной Европе, появляются здесь, по данным арабских ис-
точников (да и по археологическим данным), никак не ранее конца VIII в.,
а с определенностью лишь в первой половине IX в. Таким образом, и по
этой линии мы получаем ту же дату периода «варяжской и хазарской
дани» — вторую четверть или первую половину IX в., т. е. условно не
позднее 850 г.
Однако между расселением словен (в том числе словен ильменских
и полочан) и периодом «варяжской и хазарской дани», по ПВЛ, хроноло-
гически лежат: а) возникновение «княжений»; б) приход и расселение
вятичей и радимичей; в) период «мирного совместного существования»
вятичей, радимичей, древлян, полян и др. На все эти события необходи-
мо отвести хотя бы полвека, что отодвигает верхнюю границу возмож-
ного появления словен на северо-западе примерно к 775 г. н. э.
Таким образом, проведенный анализ показывает, что намеченная
в ПВЛ последовательность событий «догосударственной» истории восточ­

86
О времени и обстоятельствах первого появления славян…

ных славян без особых затруднений вписывается в картину общеевро-


пейской истории VII–IX вв., воссоздаваемую на основе вполне достовер-
ных источников. Появление «словен» на Северо-Западе (если исходить
из доверия к сведениям ПВЛ) произошло в хронологическом интервале
между 650 (вероятнее, 675) и 775 г., а не в пределах VI — середины IX вв.
(т. е. между 500 и 850 г.), как его определяют в различных археологиче-
ских и исторических работах. Можно полагать, что все археологические
культуры, которые возникли ранее середины VII в. или позднее конца VIII в.,
не имеют прямого отношения к первому появлению «словен» на северо-
западе, а связаны с какими-то иными, предшествующими или последую-
щими событиями в этнической истории этого региона.
Свидетельства письменных источников при дальнейших исследова-
ниях будут, без сомнения, уточнены археологическими изысканиями.
Однако к настоящему времени, хотя мы еще и не можем определенно
назвать и обрисовать археологическую культуру словен ильменских
и полочан первой половины — середины VIII в., все же можно говорить,
что данные археологии косвенно подтверждают показания письменных
источников.
В Среднем Поднепровье «искусство VI в. пока неизвестно, а местная
культура „пальчатых фибул“, относящаяся уже к VII в., буквально насыще­
на дунайскими элементами, полученными... непосредственно с запада»
(Амброз 1970: 74). Вероятно, это явление имеет отношение к дунайским
связям и походам антов, оставившим пеньковскую культуру Бужско-Днеп­
ровской лесостепи, переживающую сильное потрясение в результате
первого хазарского наступления на запад в 650–660-х гг., когда на ее
территории появляются памятники типа Пастерского — Канцерки, со-
относимые с отступающими на запад болгарами. Крупнейшие изменения
во всех элементах материальной культуры и укладе жизни «корчакской»
культуры правобережья Днепра происходят, по И. П. Русановой, на рубе-
же VII–VIII вв. (Русанова 1976: 12–55). Проверка хронологии этих изме-
нений, основанная на данных самой И. П. Русановой, показывает, одна-
ко, что они происходят несколько ранее, в конце VII в.; в частности, ко
второй половине VII в. относится гибель полностью раскопанного укреп­
ленного поселения Хотомель, на котором после его разгрома вновь по-
селяется славянское население, принесшее с собой, однако, иные, южные
элементы культуры (аварские стрелы VII–VIII вв., лепная и кружальная
керамика «типа Луки Райковецкой», железные пахотные орудия). В более

87
Русское протогосударство и Ладога

северных областях гибель хорошо исследованных поселений культуры


Тушемля — Колочин (Колочин и Демидовка) падает, по археологическим
данным, на вторую половину VII — первую половину VIII в. Одновремен-
но с этим в VIII в. возникает культура длинных курганов Смоленщины
и курганная культура нижнего Поволховья (так называемые сопки по
Волхову), что, вероятно, связано с какими-то процессами и перемеще-
ниями в среде населения Северо-Запада. В Старой Ладоге изначаль-
но, с 760-х гг., ощущается присутствие какого-то населения, по культуре
близкого населению восточных территорий Литвы и Латвии и носителям
культуры длинных курганов Смоленщины, а также скандинавов, чье зна-
чение в жизни этого края становится особенно заметным, по археологи-
ческим данным, с рубежа VIII–IX вв. Иными словами, волна радикальных
изменений в материальной культуре прокатывается с юго-запада на север,
от Прикарпатья до Ладоги в пределах 650–770 гг.
Отметим, что, говоря о первом появлении на севере «дунайско-прикар­
патских словен», мы, во-первых, отнюдь не считаем, что они достигли се­
веро-запада в том же составе, в каком они начали свое движение на юге,
и с той же материальной культурой. Вероятно, они захватывали по пути
другие, родственные и далекие в этническом отношении группы населе-
ния, а иногда и включались в местный «этнографический контекст».
Во-вторых, мы не исключаем того, что среди населения лесной зоны
могли существовать, наряду с финнами и балтами, и группы, которые
условно можно назвать «балтославянскими» или «пережиточными пра­
славянскими». Однако полагаем, что определяющим в дальнейших судь-
бах Руси было именно отмеченное нами движение праславян из лесного
Поднепровья в северо-восточное Прикарпатье и лесостепь, затем на юг
в Подунавье, а позднее — распространение отдельных групп и культурных
импульсов в обратном направлении, на северо-восток, на территорию бо­
лее древней «прародины». Наиболее активные группы «словен» при этом
вышли в район Ильменя, где, благодаря достигнутому ими уровню соци­
ально-экономического развития, сумели стать «лидерами» в среде «пра­
славяно-балтских», балтских и финских племен. «Словене» смогли всту-
пить в плодотворный «диалог» с варяжским этническим компонентом
(игравшим роль «дрожжей» в истории многих областей Европы) и вклю-
читься в мощную систему экономических связей Евразии по Балто-Волж­
скому торговому пути. Думается, что в результате этих процессов вокруг
Ладоги и Новгорода и сложилось ядро того сложного этнополитического

88
О времени и обстоятельствах первого появления славян…

образования, которое впоследствии сыграло ведущую роль в возникно-


вении Древнерусского государства.
Попытаемся тезисно обрисовать некоторые существенные черты той
сложной «международной обстановки», в которой на северо-западной
«ветви» славянского «древа» возникла первоначальная завязь будущего
Древнерусского государства.
Необходимо подчеркнуть уже не раз отмечавшийся факт, что геогра-
фический экскурс недатированной части ПВЛ (ядро которой, по нашему
мнению, было создано не позже 970 г., а вероятнее, до 930 г.) имеет точ-
кой отсчета северо-запад Восточной Европы и носит ярко выраженный
«водноторговый» характер. Само название пути «из варяг в греки» гово-
рит о местонахождении одной из точек отсчета (Балтика и Приладожье);
другой точкой отсчета является система волоков между верховьями Дви-
ны, Днепра и Волги, откуда идут следующие пути: по Волхову и Двине —
на запад, вокруг Европы до Рима и Царьграда (явно проложенный нор-
маннами); по Волге — на восток, в Каспийское море; по Днепру — на юг,
«в греки».
О значительной древности рассматриваемого текста говорит геогра-
фическая номенклатура Приладожья. Летописцу хорошо известны здесь
три основные водные «единицы»: река Волхов, «озеро великое Нево»
и «устье» этого озера, которое «внидет в море Варяжское». Обратим вни-
мание, что в новгородских летописях уже с начала XIII в. Ладога имену-
ется озером «Ладожьским», или «Водьским», а «устье» Ладоги именуется
рекой Невой, что говорит о существенном изменении системы названий,
а возможно, и физико-географической обстановки; не исключено, что
в VIII в., когда славяне и варяги познакомились с этим районом, будущая
Нева была еще не рекой с разработанной дельтой, а широким протоком,
«устьем» Ладоги.
Отчетливые следы этой весьма архаичной «гидронимии» Приладожья,
являвшегося первой (если не исходной) областью, лежавшей на пути «из
варяг в греки», делают особенно странной ситуацию, при которой имен-
но в этих местах автор недатированной части ПВЛ не помещает ника­-
кого населения и ничего не сообщает о построении и существовании
Ладоги до событий 862 г., хотя из археологических данных явствует, что
Ладога с 760-х гг. была самым значительным и развитым в социально-
экономическом отношении населенным пунктом на территории будущей
Руси. Можно назвать две вероятные причины такого «замалчивания»

89
Русское протогосударство и Ладога

Ладоги и прилежащей к ней области в ПВЛ. Во-первых, период поначалу


ведущей, а позднее значительной роли Ладоги в истории формирования
древнерусской государственности относится в большей мере к «дописьмен­
ному» периоду русской истории. Во-вторых, безусловно, Ладога времен
расцвета киевского и новгородского летописания по своему значению
сильно уступала Ладоге VIII–X вв., и поэтому сведения, связанные с ней,
не представлялись актуальными и могли устраняться из летописей. На-
личие в Ладоге между 1020 и 1040 г. варяжского гарнизона, подчинен-
ного непосредственного Киеву и, видимо, получавшего установленную
Ярославом дань с Новгорода, усиливало давнее соперничество между
двумя севернорусскими городами, что могло привести к сознательно-
му умалению роли Ладоги и Приладожья в русском летописании. Следы
этой тенденции несомненны. В Начальном Своде 1093–1095 гг. сообща-
ется о приходе Олега незадолго до смерти в Ладогу, о смерти его за морем,
о могиле в Ладоге. В оформленном позднее тексте ПВЛ эти данные по-
просту изъяты, а смерть и могила Олега связаны с Киевом согласно мест-
ной традиции.
Без достаточных оснований в основном тексте Академического из-
дания ПВЛ принято чтение «Рюрик, седе Новегороде», опирающееся яко-
бы на соответствующую запись в сгоревшей Троицкой летописи. На самом
деле в Лаврентьевском списке ПВЛ после имени Рюрика отсутствует ука-
зание на его местопребывание, в Радзивилловском и Московско-Акаде­
мическом списках читается: «и придоша к словенам первое и срубиша
город Ладогу и седе в Ладоге старейший Рюрик»; подобный же текст име-
ется в Ипатьевском списке, а в сгоревшем Троицком списке ПВЛ, как
показало тщательное исследование М. Д. Приселкова, за именем Рюрика,
как и в Лаврентьевском списке, следует пропуск, а слово «Новг» припи-
сано сверху и другой рукой. Таким образом, ни в одном из ранних списков
ПВЛ не содержится указания на то, что Рюрик сел в Новгороде, а в трех
из них первым его местом пребывания названа Ладога. Сведения о Нов-
городе как о первой «столице» Рюрика содержатся лишь в текстах Нов-
городских летописей. Примечательно, что в двух случаях, когда упоми-
нания о Ладоге в событиях IX–X вв. сохранились, они связаны с именами
двух «чисто варяжских» князей — Рюрика и Олега.
Учитывая это, а также археологические данные и сведения скандинав­
ских саг, приходится признать, что только Ладога с ее окрестностями мо­
гла быть опорным пунктом тех «варягов из-за моря», которые собирали

90
О времени и обстоятельствах первого появления славян…

дань с племен Северо-Запада, живших вдоль торговых путей на юг и вос-


ток, и именно здесь был первый центр того этносоциального организма,
который обозначается в ПВЛ как Русь, возглавляемая Рюриком. И не без
использования каких-то сведений о Ладоге у арабских писателей уже
в первой половине IX в. сложились представления о том, что северные
русы живут на острове, вокруг которого — озеро (в более поздних редак-
циях — море), на острове — чащи и заросли, земля сырая и болотистая,
и царь русов называется хакан-рус. Сведения Бертинских анналов о «свей-
ских» послах от chakan-Rhos также могут быть объяснены как отдален-
ные отзвуки активности скандинаво-приладожской Руси, поскольку если
с уважением относиться к показаниям ПВЛ и археологии, то в 838 г. ни
о каких скандинавских дружинах, сидящих в Новгороде и Киеве, говорить
не приходится, а в Ладоге они были реальностью. Да и путь, избранный
этими послами для возвращения на родину, — через Рейн и Северное
море — естествен, если предположить, что речь идет о Скандинавии
и Ладоге, а не о Киеве, как это принято считать. Наконец, и сообщение
в письме Людовика Немецкого 871 г. о «кагане норманнов» явно отно-
сится к северным народам.
Все эти данные заставляют считать, что владыка северной приладож-
ской Руси, позднее перенесший свою резиденцию в Приильменье, име-
новался «хакан-рус». Сведения о «хакан-рус» не во всех арабо-персидских
сочинениях связываются с островом русов. В «Худуд ал-Алам» (X в.) гово­
рится, что на север от «страны русов», царя которых зовут «хакан-рус», —
«ненаселенный север», а на юг «река Рута», в которой следует видеть
Западную Двину, именовавшуюся еще во II–IV вв. у прибалтийских наро­
дов «Рудон» (Птолемей, Маркиан) и в 862–882 гг. (по ПВЛ) действительно
являвшуюся южной границей тоже северной, но уже ладожско-новгород­
ской Руси, возглавляемой Рюриком и Игорем — Олегом. В таком случае
возникает возможность, в отличие от традиционного объяснения, уви-
деть в титуловании Владимира как «великого кагана нашеа земля Влади­
мира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава...» в знаменитом
«Слове о законе и благодати» митрополита Илариона отголосок обыч-
ного в древности титула Рюриковичей «хакан-рус», в котором этносоци-
альное значение слова «русь» заменилось территориально-политическим
«Русь = Русская земля = наша земля». Безусловно, это объяснение прием­
лемее, чем традиционное, когда применение титула «каган» к великому
киевскому князю обусловливается культурным и политическим влиянием

91
Русское протогосударство и Ладога

Хазарского каганата, с которым киевские Рюриковичи изначально на-


ходились во враждебных отношениях и который был разгромлен отцом
Владимира Святославом, упомянутым в этой же формуле титулования.
Однако и наше объяснение ставит вопрос: при каких обстоятельствах
и почему владыку этнополитического объединения, возникшего на дале­
ком Северо-Западе, стали именовать титулом кагана, распространенным
у тюркоязычных народов степной зоны Евразии?
Впервые реальное функционирование пути, соединяющего Волго-
Окское междуречье с Балтикой через Ладогу, фиксируется в известном
перечне живущих вдоль него народов, помещенном у Иордана; видимо,
этим кружным путем жившие в лесостепном и степном Поднепровье готы
в IV в. осуществляли контакты с оставшимися в Скандинавии родичами.
В эпоху Великого переселения народов этот путь утратил былое значение.
«Возрождение» этого пути в конце VIII в. было обусловлено двумя раз-
личными по своей природе событиями: во-первых, тем поразительным
взрывоподобным расцветом всех социальных и духовных сил населения
Скандинавии, который начинается во второй половине VIII в. и порож-
дает «эпоху викингов», эпоху грандиозных морских и речных, военных
и торговых экспедиций, эпоху заселения скандинавами новых земель;
во-вторых, завершением в 737 г. длительной ожесточенной борьбы меж-
ду Хазарским каганатом и Арабским халифатом, что привело к установле­
нию между ними с середины VIII в. постоянных торговых и дипломати-
ческих контактов, т. е. к возникновению волго-каспийского торгового
пути, естественным продолжением которого на северо-западе был волго-
балтийский путь, контролируемый приладожской Русью. В этих условиях
оказывалось, что богатство, могущество и само существование приладож­
ской (а впоследствии и верхневолжской) Руси в большой степени зависе­
ли от ее отношений с Хазарским каганатом, уверенно контролировавшим
участок балто-каспийского пути. Именно в этих условиях естественным
почетным титулом для обозначения владыки северных русов и мог стать
титул «каган», которым именовался самый могущественный и богатый
(с их точки зрения) властитель.
Относящийся к ситуации 850–880-х гг. известный отрывок «о трех
группах Руси», встречающийся в сочинениях ряда восточных писателей,
не обозначает главу русов титулом «хакан», однако фиксирует, что глав-
ная группа русов называется «ас-Славийя, и царь их в городе Салау», что,
видимо, соответствует области словен ильменских и Новгороду, одна из

92
О времени и обстоятельствах первого появления славян…

древнейших частей которого называлась Славно. Отметим, что мы вслед


за Г. Ф. Корзухиной и вразрез с господствующим мнением в результате
изучения источников убеждены, что все три группы Руси фиксируются
восточными сочинениями на севере Древней Руси (Корзухина 1954: 34),
на волжско-балтийском речном торговом пути. Группа ас-Славийя давно
отождествлена с Новгородом, расположенная восточнее вторая группа
имеет варианты названий Арса/Арта/Артаб, которые, видимо, являются
арабской транскрипцией скандинавского названия Ростова. Действитель­
но, если славянская Ладога называлась у скандинавов Альдейгью (совпа­
дают согласные л-д-г), то и название второй группы (и города) русов (Арта,
Артаб) дают в сумме практически ту же последовательность согласных
р-с(т)-б, что и в славянском названии Ростов. Территориально Ростов, с при­
лежащим к нему Ярославским Поволжьем (Тимеревское поселение и могиль­
ник) и Белоозером, вполне соответствует местоположению Арсы-Артаба
(Новосельцев 1965: 419). Третья группа Руси, среди возможных транскрип­
ций названия которой обычно выбирают «Куйаба», отождествляя ее с Кие­
вом, расположена на том же водном пути еще дальше от «ас-Славийя»,
чем Арса, и является пограничной и ближайшей к городу Болгару областью
и городом, дальше которого в глубь Руси не пускают купцов. Название
его дается в разночтениях Куйаба/Куйаа/Куйана/Кукиана.
Принятие титула «хакан» главой приладожской Руси, возможно, не
было простой формальностью. Ибн Фадлан, описывающий в 922 г. обы-
чаи русов, отмечает, что их «царь» (правда, не именуемый у Ибн Фадла-
на «каганом» и, вероятно, уже находящийся в Киеве, «в его очень высоком
замке») занимается любовью и развлечениями, а его заместитель ведет
войну и замещает царя перед лицом подданных (Ковалевский 1956: 146).
Сразу после этого сообщения Ибн Фадлан переходит к описанию аналогич­
ной системы управления у хазар, состоящей из «большого хакана» и его
заместителя «хакан-беха». Параллелизм этих соседствующих пассажей
несомненен и дает основание полагать, что система разделения «власти
сакральной» и «власти реальной» могла получить столь четкое оформле-
ние у русов под влиянием аналогичного института у хазар. Отражением
этой системы разделения власти уже у новгородско-киевских Рюрикови-
чей является существование пар Игорь — Олег, Игорь — Свенельд, Свято­
слав — Свенельд, Ярополк — Свенельд, Владимир — Добрыня.
Таким образом, хазарское влияние на титулатуру властителей и орга­
низацию власти у русов ощутимо, но парадокс заключается в том, что

93
Русское протогосударство и Ладога

это влияние (наряду с целым рядом других культурных и социальных


импульсов с востока и запада) первоначально проникло на Русь не на
юге, а через северные земли, через Верхнее Поволжье и Приладожье.
Итак, в силу процессов и событий, имевших место в Скандинавии
и в Прикаспье, между этими областями установился интенсивный контакт,
протекавший по водным маршрутам, что естественно привело к возник-
новению двустороннего движения по балто-ладожско-волжскому «кори-
дору», у которого были свои главные ворота и привратник — Старая Ла­
дога и владевший ею «хакан-рус». Но никакой социальный организм не
может долго развиваться, находясь на продуваемом всеми сквозняками
(преимущественно военными) проходе и не опираясь на какое-либо проч-
ное и стабильное основание. И таким основанием, такой почвой для
укоренения и развития возникших процессов стало славянство, продви-
нувшееся к VIII в. на север из прикарпатско-дунайских областей и оказав­
шееся достаточно развитым во всех отношениях, чтобы «оценить ситуа-
цию», объединить вокруг себя разноэтничное население Северо-Запада,
воспользоваться выгодами частично проходившего через его земли торго­
вого пути, свергнуть чужеземное варяжское иго и вступить в договорные
отношения с новой группой скандинавов, что и привело к новому укреп­
лению этносоциального организма приладожской Руси, превратившего-
ся в Русь ладожско-ильменскую и верхневолжскую, подчинившую себе
также и Полоцк, стоявший на втором речном пути «в варяги».
В дальнейшем Старая Ладога и, видимо, ориентированное на нее
с конца IX в. юго-восточное Приладожье, населенные смешанным скан­
динавско-балто-славяно-финским населением, еще некоторое время (до
1030-х гг. или до 1105 г.) представляли собой один из северных центров
«внешней Руси», самостоятельную область, подчиненную непосредствен-
но Киеву и сыгравшую значительную роль в первичном проникновении
Руси к берегам северных морей (Бернштам 1978: 20–26). Однако свое
истинное историческое место то само по себе непрочное этносоциальное
образование, которое возникло в конце VIII — середине IX в. в низовьях
Волхова, нашло именно на славянской основе, на землях словен ильмен-
ских, затем полян, а позднее и на всех восточнославянских землях, посте­
пенно мигрируя к югу, включаясь в иные экономические и этнополитиче­
ские ситуации и системы и изменяя соответственно свое содержание.
ЭТНОСОЦИАЛЬНЫЕ И ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ
ПРОЦЕССЫ В СЕВЕРНОЙ РУСИ
(период зарождения древнерусской народности)*

Под Северной Русью VIII–X вв. мы подразумеваем часть территории Древ-


ней Руси, границы которой на севере проходили по южному побережью
Ладожского озера, на юге — несколько севернее поречий Западной Дви-
ны, Днепра и средней Оки, на западе — по Чудскому озеру, а на востоке
достигали нижней Оки. Территория эта, лежащая на водных торговых
путях из Балтики на верхнюю Волгу, в IX в. в результате сложения здесь
Русского протогосударства объединяется и политически. При этом Север­
ная Русь отчетливо делится на две области, одна из которых расположена
в бассейне озерно-речных систем, впадающих в Бал­тику, а другая — в бас­
сейне верхней Волги, что и находит в X–XII вв. свое политическое выраже­
ние в сложении двух субгосу­дарственных организмов: Новгородской и Рос­
тово-Суздальской зе­мель. Ядро первой из них составляют Приильменье
и Поволховье, где (по данным письменных источников, археологии, то-
понимики) на скрещении различных торгово-военно-сакральных путей,
в зоне соприкосновения и взаимодействия славян, балтов, скан­динавов
и финнов, в середине VIII — начале IX в. и зарождается первое Русское
протогосударство (Шахматов 1919; Мачинский 1981; 1982; 1984а).
Первые сведения об окраинах интересующей нас области относятся
к I–IV вв. н. э. По Тациту (I в.), зона военной активности венетов (убедитель­
но сопоставляемых с праславянами) простиралась на севере до феннов

* Русский Север. Проблемы этнокультурной истории, этнографии, фольклористики /


Ответственные редакторы Т. А. Бернштам, К. В. Чистов. Л.: Наука / Ленинградское
отделение, 1986. С. 3–29.

95
Русское протогосударство и Ладога

(отождествляемых с предками средневековых саамов). Фенны-саамы, по


Тациту, — бедные и мирные охотники (Tac. Ger. 46), вероятно, обитали
в пределах распространения остаточной финской гидронимии, т. е. к се­
веру от среднего течения Западной Двины. Еще в XIII–XVI вв. южные
районы их обитания располагались к югу от Ла­доги, а в начале нашей
эры постоянно оттесняемые на север саамы должны были обитать еще
южнее. Видимо, где-то в вер­ховьях Великой, Ловати и Западной Двины
и происходило их сопри­косновение с венетами. Последних Тацит отлича­
ет от прибалтий­ских эстиев (балтов?), земли которых с I в. посещались
рим­скими купцами, достигавшими ко II в. низовий Западной Двины (Ту-
рунт) и Перновы (Хесин), а к IV в. получившими сведения об истоках этих
речных систем*. Вероятно, набеги венетов про­должались до IV в., так как
Иордан (VI в.), повествуя о собы­тиях этого времени, вновь называет
венетов-славян, локализуе­мых между готами лесостепного Поднепровья
и эстиями Прибал­тики (Iord. Get. 28, 117–119) (Macinskij 1974; Мачин-
ский, Тиханова 1976).
У Иордана сохранились также и отголоски готских преданий, пове-
ствующих о «народах» Скандинавии («Скандзы») и о ее вос­точных окра-
инах. Особо отметим свидетельство Иордана о том, что Скандза «имеет
с востока обширнейшее озеро в глубине зем­ного круга, откуда река Ваги,
словно каким-то образом из ма­теринского лона порожденная, волнуясь,
извергается в Океан» (Iord. Get. 17). Речь, видимо, идет о Ладоге и Неве,
бе­рега которых и в дальнейшем были восточными пределами тех земель,
на обладание которыми претендовали скандинавы. За это говорит и то,
что называемый Иорданом в связи с событиями IV в. народ thiudos (чудь,
от готск. thiuda — «народ») помещен в местности Aunksis (финск. Auinsma
или Aunuksenmaa — на­звание р. Олонец), локализуемой в Восточном
Приладожье (Браун 1899: 255).
С праславянами-венетами I–IV вв. из археологических куль­тур мож-
но соотносить (но необязательно приписывать только им) так называе-
мые «постзарубинецкие памятники», культуру штрихованной керамики
в Белоруссии, днепро-двинскую культуру и продолжающую ее тушемлин-
скую культуру, а также слагающуюся во II–III вв. на базе этих культур (при

* Турунт и Хесин на карте Птолемея являются крайними реками на северо-востоке,


впадающими в Венедский залив (Ptol. Geog. III 5, 2), см. также Europa, 8. Karte в: Pto­
lemaios Handbuch der Geographie. Basel, 2006. 2. Teilband.

96
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

воздействии черняховской культуры) киевскую культуру поречья средне-


го Днепра и днепровского левобережья. Зона военной активности вене-
тов на юге отмечена огромным пятном «археологической трудноулови-
мости» по обоим берегам Припяти и на среднем Немане (Macinskij 1974;
Мачинский, Тиханова 1976: 67–82; Мачин­ский 1981: 32–37). Подобная
зона «трудноуловимых» и плохо изученных памятников I–V вв. существу-
ет и на севере, в Приильменье.
Бурная эпоха конца IV — начала VII в. приводит к переселе­нию боль-
шого количества праславян-венетов на запад и юг, за Вислу и в Подуна-
вье. С конца IV в. из праславянского массива выделяется противостоящая
готам антская группировка (пеньковская культура), а позднее (V–VII вв.)
от Эгейского моря до южной Балтики складываются различные группи-
ровки славян, переживающие период кристаллизации своего самосозна-
ния и за­метного социально-экономического развития.
В период 650–775 гг. отдельные группировки славян вновь возвра-
щаются из Прикарпатья и Подунавья на северо-восток, иногда занимая
лидирующее положение в среде праславяно-балтского населения лесной
зоны. Их расселение улавливается в рас­пространении подунайского жен-
ского убора, в изменении кон­струкции печей и техники изготовления
посуды в конце VII в. в Среднем Поднепровье, в распространении подунай­
ских пятилучевых (и производных от них семилучевых) височных колец
и сельскохозяйственных орудий прогрессивных южных типов вплоть до
верхнего Поднепровья в VIII–IX вв. (Мачинский 1981; Щеглова, доклад
13.12.1984; Минасян 1982). Этот процесс, завершающийся выходом юж-
ных переселенцев в Приильменье, и создает к концу VIII в. от Подунавья
до Поволховья ту относительно однородную и развитую этносоциаль­ную
среду, в которой и начинается (при участии иных этносов) вызревание
раннегосударственных структур.

* * *

Наиболее подробные сведения по истории Северной Руси IX–X вв.


содержатся в русских летописях, которые можно разделить на три группы.
Первая — это Новгородская первая летопись младшего извода (НПЛм),
сохранившаяся в нескольких списках XV–XVIII вв. и содержавшая в нача­
ле своем свод, начатый (как принято считать после исследований А. А. Шах­
матова) в 1090-х гг. в Киеве (так называемый Начальный свод) и позднее,

97
Русское протогосударство и Ладога

в 1110-х гг., легший в основу различных редакций киевско-переяславского


свода «Повести временных лет» (ПВЛ). НПЛм сохранила в своем составе,
так же как и старший ее извод (НПЛс), фрагменты более раннего новго-
родского свода, составлен­ного около 1050 г. и вобравшего в себя как
собственно новгород­скую письменно-устную историко-фольклорную
традицию, так и данные первого киевского свода 1037–1039 гг.
Вторая группа — это различные списки ПВЛ: древнейший Лаврен-
тьевский 1377 г. (Л), Ипатьевский (И), Радзивилловский (Р), Московско-
Академический (А), Троицкий (Т), Летописец Переяславля Суздальского
(ЛПС) и др. ПВЛ базируется на Начальном своде, но, кроме того, содержит
сведения о Северной Руси, отсутствующие в НПЛм.
Третья группа — это различные списки типа Софийской пер­вой (CI),
Новгородской четвертой (HIV) и Новгородской пя­той (HV) летописей,
содержащие в начале своем текст ПВЛ, в который, однако, вкомпоновано
и вступление к НПЛм. Эти ле­тописи также содержат ряд оригинальных
сведений по новгород­ской истории IX–XI вв., восходящих к весьма архаич­
ной нов­городской устной и письменной традиции.
Кроме того, бесценные данные по русской истории IX–XI вв. содержат­
ся в «Истории Российской» В. Н. Татищева, поль­зовавшегося несохра­
нившимися списками (Раскольничий — PACK, Иоакимовская летопись —
ИО и др.).
ПВЛ дает весьма подробную и подтверждаемую иноземными свиде-
тельствами этнокарту Центральной в Северо-Восточной Руси. На Северо-
Западе же мы имеем зияющую пустоту вокруг «словен», которые пришли
с Дуная и «седоша около езера Ильмеря <...> и сделаша град и нарекоша
и Новъгород»13. Правда, не любящие пустот историки часто понимают
свидетельство ПВЛ расширительно, щедро отводя словенам ильменским
все пространство от верховий Западной Двины до Ладоги и от Чудского
озера почти до Белого. Однако смысл и стиль историко-географических
экскурсов ПВЛ не дают никаких оснований для такой трактовки. Созда-

 1
ПВЛ 1950а: 11. Есть основания считать, что рассказ ПВЛ о расселе­нии славян
с Дуная, «где есть ныне Угорьска земля и Болгарска», был записан не позже начала
XI в. (так как в 1018 г. «Болгарска земля» на­долго вошла в состав «Греческой земли»)
и содержался уже в раннем новгородском летописании, поскольку в этом рассказе
о словенах ильмен­ских сказано больше, чем о других этногруппах славян, а в ПВЛ
по CI, HIV, HV еще и прибавлено: «и посадиша собе старейшину Гостомысла».

98
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

тели ПВЛ, отмечавшие расселение этногрупп по одной или нескольким


большим или малым рекам, в их ни­зовьях или верховьях, не забывшие
указать, что второстепенная этногруппа меря жила на двух малых озе-
рах — Клешине и Ро­стовском, не могли бы не отметить (если бы это име-
ло место в действительности), что словене поселились по всему течению
таких известных им рек, как Ловать и Волхов, по берегам та­ких озер, как
Чудское и Ладожское. Поэтому свидетельство ПВЛ следует понимать бук-
вально: словене первоначально, т. е. до се­редины IX в., жили именно
около Ильменя, причем, как давно стало ясно из исторических и физико-
географических данных, в основном заселяли его западное и южное по-
бережье (Насонов 1951: 75). Видимо, верхний Волхов и нижняя Ловать
были восточной границей их плотного расселения и словене не занима-
ли сколько-нибудь зна­чительного пространства по их течению, иначе это
было бы отме­чено. Ближайшими соседями словен при этом оказывают-
ся кри­вичи верхней Волги, весь на Белоозере, чудь на побережье Балтики
и летьгола западнее Великой. Кто же населял Южное Приладожье24, Вос-
точное Причудье, бассейны Великой, Ловати и Мсты — из ПВЛ неясно.
Правда, среди называемых ПВЛ этногрупп Северо-Запада, платящих
дань Руси, имеется одна, с трудом поддающаяся лока­лизации. В наиболее
древнем списке Л этногруппа эта именуется норова. Список Т дает этно-
ним морава, возникший под влиянием книжных ассоциаций с дунай-
ской моравой, но в целом, если учитывать обычное смешение м и н при
передаче финских то­понимов, подкрепляющий реальность варианта Л.

 2
Единственный текст, помещающий словен в Приладожье в IX в., — это вариант
ПВЛ по И, Р, А: Рюрик, Синеус и Трувор «приидоша к Словеном пьрвое и срубиша
город Ладогу и седе старейший Ладозе Рюрик <...>. По двою же лет <...> прия
Рюрик власть всю один и пришьд к Илмерю и съруби город (городок) и прозваша
и Новъгород». Текст этот, как считал А. А. Шахматов, появился при последней ре-
дакции ПВЛ, последовавшей после поездки ее автора в 1114–1116 гг. в Ладогу, где
он и услышал ладожский вариант «сказания о призвании князей». Этот вариант
противоречит утверждению НIм и первых редакций ПВЛ об изначальном основа-
нии Новгорода словенами и о том, что Рюрик изначально «сел» в Новгороде. Есте-
ственно, в 1114–1116 гг. среди населения Ладоги уже преобладали потомки словен,
что и позволило летописцу считать, что Рюрик «сел» в Ладоге среди словен. В лю-
бом случае текст говорит не о первоначальном заселении, а о ситуации после из-
гнания насильников-варягов в 862 г., когда Ладога действительно могла быть за-
хвачена словенами.

99
Русское протогосударство и Ладога

Списки Р, А дают чтение нерома. Поскольку речь явно идет о северо-за­


падной этногруппе, авторитетными могут считаться варианты новгород­
ских летописей. CI, HIV, HV дают формы морова, морева, морава. Види-
мо, этноним этот реально бытовал в вариантах норова, морова, морева
(и близких к ним), находящих подтверждение в этнотопонимии Северо-
Запада XII–XV вв. Форма нерома также правомочна. По А. И. Попову, этот
этноним образован от финского noro, «низкий», «низменный», «болоти-
стый» (Попов 1973: 97). В ЛПС чи­тается: «нерома сиречь жемоить». По
мнению А. И. Попова, это перевод с одного языка на другой, так как фин-
ское noro однозначно с балтийским žemas («низкий», «низменный»). Одна­
ко из текста ЛПС, который «имеет вставки на основании иногда до­мыслов
летописца, а иногда на основании фольклорных данных» (см. коммента-
рий Д. С. Лихачева к ПВЛ 1950б: 159), нельзя заключить, что под именем
таинственной норовы/моревы/неромы скрывается литовская жмудь. Ни
в одном известном мне источнике жемаить/жмудь не именуется нерома/
норова, да и непонятно, зачем славянам называть финским именем груп-
пу балтов, живущую в окружении других балтов. Жмудь вообще не упо-
минается в связи с русской историей IX–XIII вв., и есть основания считать,
что в русских летописях и жемайты (ниж­ние) и аукшайты (верхние)
скрываются в это время под общим именем литва. Отождествлению не-
ромы со жмудью в ЛПС сле­дует придавать не больше значения, чем сино­
нимическому упот­реблению в ЛПС имени татары по отношению к пе-
ченегам и по­ловцам.
Таким образом, норова/морева — этногруппа, рано перестав­шая быть
самостоятельной силой в русской истории, может быть локализована
в первую очередь путем анализа того «списка на­родов», в котором она
упомянута, и сопоставления этого «списка» с другим, близким ему и так-
же помещенным во вводной части ПВЛ. Вот эти «списки»:

«В Афетове же части седять русь, чюдь и вси языци: меря, мурома, весь,
моръдва, заволочьская чюдь, пермь, печора, ямь, угра, литва, зимегола,
корсь, летьгола, любь»;
«А се суть инии языци, иже дань дають Руси: чюдь, меря, весь, мурома, че­
ремись, моръдва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, норова, либь».

Оба перечня чрезвычайно архаичны и явно севернорусского происхож­


дения. В числе данников не упомянуты хазары, пла­тившие дань Киеву

100
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

после русских походов 965–968 гг. Очень показательно, что в обоих переч-
нях не упомянуты ятвяги, став­шие данниками Руси не позднее похода
Владимира в 983 г. из Киева, но известные на Руси и раньше (см. имя
Явтяг в договоре Руси с греками 945 г.), но названа корсь (курши), о пря-
мых от­ношениях которой с Русью неизвестно ничего. Перечни восходят
к реальности IX — сер. X в. и имеют точкой отсчета, видимо, Ладогу или
Новгород. Перечень этногрупп в первом «списке» начинается с северо-
запада Северной Руси, где сидела чудь (а ря­дом с ней, видимо, русь), за-
тем перечисляются народы Верхнего Поволжья (меря, мурома, весь, морд-
ва), затем — дальнего севера и северо-востока (заволочская чудь, пермь,
печора, ямь, угра) и после этого, минуя южное пограничье, заселенное
смоленскими кривичами, не подчинявшимися Руси до 882 г., обзор пе­
рено­сится на юго-запад от Северной Руси. Здесь с востока на запад пере-
числены три этногруппы, жившие к югу от Западной Двины и на Балти-
ке, — литва, зимегола, корсь. В заключение перечня, как бы завершая
описанный круг, перечисляются (вновь с вос­тока на запад) живущие на
запад от Руси, по Западной Двине и се­вернее ее, летьгола, любь, соседя-
щие с юга с чудью.
Того же порядка (если отвлечься от некоторых частных рас­хождений)
придерживается и второй «список». Только в нем после литвы, зимеголы,
корси названы норова, либь, т. е. норова названа на месте летьголы. По-
скольку вся область по Западной Двине и южнее была занята другими
этногруппами (кривичи, полочане, селы, литва, зимегола), то остается пред­
положить, что норова — то же, что летьгола (для чего нет оснований), либо
что она жила восточнее либи (ливов) и летьголы (которые к западу от Ве­
ликой, по археологическим данным, жили чересполосно) (Седов 1982: 48–
49, карта 8) и по соседству с чудью; иными словами, норова населяла
этнически «пустую» (по ПВЛ) область в бассейне Великой и в Восточном
Причудье. На северном пограничье этой области существует река, извест­
ная с XIII в. под названием Норова/Нерова/Нарова, а у истоков всей озер­
но-речной системы Причудья имеются р. Неровка (приток Исы), озеро
Нарова в верховьях Великой и несколько севернее — озеро Норовец35.
Видимо, этноним норова в одинаковых формах отпечатался в гидрони-
мии на север­ных и южных границах древнего этноса. Остаточные следы

 3
Приношу благодарность А. С. Герду и А. А. Александрову, указавшим мне на эти
топонимы.

101
Русское протогосударство и Ладога

присутствия этого этноса улавливаются вплоть до XV в. Речь идет о норов­


лянах — рыболовах, отмечаемых на Норове с XIV в. псковскими летопи-
сями (ПСЛ) и получившими вторичное территориальное наименование,
производное от названия реки. Летопись повествует о смуте, охватившей
Псковскую землю на два года (1484–1485 гг.), когда были арестованы по­
садники и казнены смерды, похитившие очень важные грамоты. В 1485 г.
«прилучися некоему попу у норовъскых смердов чести грамоти; и наиде
тую грамоту, како смердам из веков вечных князю дань даяти и Пскову
и всякии работы урочныи по той грамоте им знати. А о тои грамоте
смердьм всей земли смятенье бысть, что они, потаивше грамоты, не по-
тягнуша на свои работы, а псковичам не сведущим о них, како от начала
бысть» (ПЛ 1941: 99–100). Эти «норовъские смерды», «от начала» и «из
ве­ков вечных» обязанные «дань даяти» Пскову и князю, видимо, прямые
потомки «норовы» ПВЛ. Реальность существования потомков «норовы»
в XV в. и на Новгородчине, в верхнем Полужье, подтверждается тем, что
в Новгородской писцовой книге 1498 г. в Петровском и Передольском
погостах упомянуты «волостка за ним Родивоновская Норовова», «вели-
кого князя деревни Алексеевские Норовова», «деревни... Гавриловские
Норовова», «деревни — Богдановские Норовова», «деревня Госткина Гав-
риловское Есипова сына Норовова» (НПК 1905: 23, 25, 29).
Отметим, что в треугольнике, означенном истоками р. Нарвы (Норо­
вы), верховьями Великой и верхним Полужьем, в VI–IX вв. распростране­
на одна археологическая культура — культура псковских длинных курга­
нов; видимо, именно с этой культурой, соседящей с востока со словенами,
а с запада — с летьголой, ливами и чудью, и следует сопоставлять летопис­
ную норову.
Широко распространено основанное на недоразумении мнение, что
новгородские летописи называют жившую в Эстонии чудь ереву — нере­
вой. На самом деле древнейшие новгородские (НПЛс, НПЛм) и псковские
летописи согласно сообщают о походе Мстислава в 1214 г. «на чудь на
ереву», жившую, видимо, в той области Эстонии, которая у Генриха Латы­
ша и в немецко-ливонских ак­тах называется Jerwia, Jerwa (от эст. järvi —
«озеро») (Попов 1973: 70; 1981: 99). Лишь в некоторых летописях сооб-
щается о походе «на чудь на нереву». Однако эта путаница имеет свой
смысл: она отражает общее представление о том, что этноним нерева но­
рова связан с обла­стями к западу от Новгорода. Наличие западнее Новго­
рода, в верхнем и среднем Полужье, д. Неревицы, д. Моровино, оз. Мере-

102
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

во и д. Мерево (Мериво) говорит о том, что нерева/мерева — это лишь


вариант этнонима норова/морева.
То, что такой вариант этнонима был издревле известен в Нов­городе,
подтверждается топонимом «Неревский конец» (с XI в.), а также тем, что
НПЛм, НПЛс под 1145 и 1167 гг. упоминают новгородского воеводу Не-
ревина и его детей, новгородского посадника 1175–1180 гг. Завида Не-
ревиница и Гаврила Неревиница. Имя Неревин явно образовано от этно-
нима нерева, как Чудин от чудь, Торчин от торки. По происхождению эта
знатная новго­родская фамилия могла быть связана с верхнелужской но-
ровой/неревой, но необязательно, так как подобные этнотопонимы из-
вестны и к востоку от Ильменя. В частности, неожиданное появление
воеводы Неревина, в 1145 г. удачно возглавившего поход новгородцев
в Галичскую землю, возможно, связано с со­бытием, происшедшим за два
года до этого. Приглашенный в 1142 г. на новгородский стол князь Свя-
тополк в 1143 г. «оже­нися… Новегороде, приведе жену из Моравы межи
Рожеством и Крещением» (НПЛ 1950: 27). Этот факт начиная с С. М. Со-
ловьева обычно трактовался как брак с княжной из подунайской Моравии.
Один В. Н. Татищев резонно заметил: «Княжна из Моравии какая бы была,
неизвестно, ибо тогда в Моравии князей не было» (Татищев 1963: 268).
Известно, что многие князья, княжившие в Новгороде в XII в., были же-
наты на дочерях новгородских бояр. Биография Святополка делает край-
не маловероятным его брак на княжне с Дуная. Отсидев год в заточении
в Берестове, приглашенный новгород­цами Святополк был наконец отпу­
щен к ним великим князем Всеволодом, но на пути к Новгороду узнал, что
там уже княжит Ростислав. Он остановился в Торжке и лишь по изгнании
Рости­слава сел в Новгороде, переживавшем тогда трудности c подво­зом про­
довольствия (Татищев 1963: 153, 154, 156, 158). В этих условиях естествен­
ным представ­ляется брак на дочери кого-то из земских бояр, обладавших
осо­быми возможностями по части подвоза хлеба. В данном случае это мог
быть боярин из волости, именуемой Норова/Морева/Нерева, превратив­
шейся в книжной интерпретации в Мораву. Не в связи ли с этим в Новго­
роде появляется воевода Неревин, сын которого в 1175 г. становится
посадником? Из Торжка Святополк мог ехать либо волжским, либо Мстин-
ским путем, и на обоих путях в XII–XV вв. еще существовала своя Морева.
На пути с верхневолжья на текущую в Ильмень р. Полу су­ществовала
волость Морева, впервые упомянутая под 1229 г. и хорошо известная по
писцовым книгам конца XV в. как «волость великого князя Морева», или

103
Русское протогосударство и Ладога

«рядок Морева Руса», во главе ко­торой стоит «волостель». Расположена


она на впадающей в р. Полу р. Морева/Моревка; населенные пункты
именуются Усть-Марево, Верх-Мирева, погосты Никольское и Успенское
Морево, деревня на Выдомере и т. д. В «Списке русских горо­дов», состав-
ленном в конце XIV в., упомянут г. Морева, — ве­роятно, г. Морево или
Новая Руса в этой же «волости» (НПЛ 1950: 275, 477; НПК 1862, т. II: 703,
723; Неволин 1883: 177; НПЛ 1950: 455; Тихомиров 1932). Не от­сюда ли
родом жена Святополка?
На Мсте существовало селение Белая, впервые названное под 1200 г.,
а к XIV–XVII вв. превратившееся в г. Белая. В «Списке русских городов»,
наряду с г. Морева, имеется г. Белая Морева, видимо соответствующий
г. Белая и находившийся при впаде­нии в Мсту р. Белая, на которой рас-
положено с. Моревское (НПЛ 1950: 45, 239, 423, 463, 476; НЛ 1879: 359,
360, 409, 415; Седов 1970: 252). В круг ранней «норовско-моревской»
топонимии с осторож­ностью включим и г. Моравиин на Ловати, упомя-
нутый в НПЛ под 1234 г.
Итак, этногруппа норова/морова/морева/нерева/мерева/нерома,
платившая дань Северной Руси в IX в., оставила заметные следы как
в этнотопонимии XII–XV вв., так и в топонимии современ­ной. Ее локали-
зация на р. Великой и в Восточном Причудье несомненна. Если же нане­
сти на карту все этнонимы и топонимы, выявленные выше в источниках,
отражающих реальность IX–XV вв., можно увидеть, что они широким по-
лукругом охватывают оз. Ильмень с запада, юга и востока, нигде не под-
ходя к нему вплотную. Все топонимы ложатся в зону распространения
клас­сических памятников той культуры V–VIII в., которая сейчас выявле-
на в бассейне Мсты вплоть до окрестностей г. Боровичи не менее ярко,
чем на Великой (Носов 1981: карта на с. 48), и которую поэтому целесооб­
разно называть культурой длинных псковско-боровичских курга­нов; от-
дельные памятники продолжают эту тради­цию и в IX–X вв. Видимо, пер-
вичное фор­мирование и распространение этой культуры в V–VII вв. не
захватило по каким-то причинам собственно Приильменье. Когда в VIII в.
Приильменье заселили пришедшие с юга словене, ока­залось, что носи-
тели культуры длинных псковско-боровичских курганов, известные сло-
венам под именем норова/морева, как бы полумесяцем окружают зону
расселения словен с запада, юга и востока. Более того, небольшая группа
курганов этой культуры возникает около V в. и севернее Ильменя, в ми-
крорайоне Ладоги (Лебедев, Седых 1985: 20–23). Потомки норовы позд-

104
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

нее славянизиро­вались, а отдельные ее группы существовали под соб-


ственным именем до XV в. (рис. 1).

* * *

По мнению А. А. Шахматова, разделяемому большинством исследова­


телей, в начальной части НПЛм сохранился самый архаич­ный вариант рас­
сказа о начале русской государственности (Шахматов 1908). Среди разно­
образных сведений по истории Киева и Руси там имеются два отрывка явно
древнего новгородского происхождения: первая фраза летописи и рассказ
о призвании Рюрика в Новгород и о за­хвате его сыном Игорем Киева.
Проанализируем вводную фразу:

Временник еже есть нарицается летописание русских князей и земля, и како


избра бог страну нашу на последнее время, и грады начата бывати по мес­
том, преже Новгородчкая волость и потом Кыевская и о поставлении Киева,
каково имя назвася Киев (НПЛ 1950: 103, 431, 511).

Очетливое сопоставление Новгородской и Киевской «волостей» как


главных в Русской земле, временно́й приоритет Нов­городской, где рань-
ше «грады начаша бывати», при признании значения Киева, — все это
указывает на княжение в Новгороде Владимира Ярославича (1036–1052 гг.)
как на время появления этого пассажа. Это подтверждается параллелиз-
мом между ним и отрывком из послесловия к Остромирову Еван­гелию, 
где сказано, что оно было написано в Новгороде в 1057 г.: «…Изяславу
же кънязу тогда предържашу обе власти, и отца своего Ярослава и брата
своего Володимера. Сам же Изяслав кънязь правляаше стол отца своего
Ярослава Кыеве, а брата своего стол поручи правити близоку своему
Остромиру Новегороде». В обоих слу­чаях речь идет о двух почти равноправ­
ных волостях (властях), в каждой из которых (по второму тексту) — свой
«стол»: ситуа­ция, реальная в 1036–1052 гг. и упраздненная к 1057 г. Вслед
за фразой, видимо некогда начинавшей Новгородский свод около 1050 г.,
в НПЛм идет, вопреки обещанному, помещенный на это место позднее
рассказ о Киеве, о создании Киева, о киевских событиях, о вокняжении
Аскольда и Дира. И лишь после этого летопись вновь возвращается к «нов-
городской волости» и повествует об обещанном — о появлении здесь
первых русских кня­зей и о создании городов.

105
Рисунок 1. Северо-Западная Русь в VIII–IX вв.
1 — граница культуры сопок VIII–X вв. (зона сложения севернорусского
протогосударства); 2 — культура смоленских длинных курганов конца VII — X в.
и аналогичные древности на средней Западной Двине, верхней Волге
и нижнем Волхове (кривичи); 3 — культура длинных псковско-боровичских
курганов V–IX вв. (чудь норова/мерева); 4 — зона длинных курганов
неопределенной культурной принадлежности; 5 — культура Юго-Восточного
Приладожья конца IX — XII в. (колбяги); 6 — этнотопонимы типа норова/морева
по источникам IX–XV вв.; 7 — топонимы и гидронимы на -гост/-гощ западнее
Ловати, Ильменя, Волхова (по А. М. Микляеву — зона первичного расселения
словен ильменских); 8 — крупнейшие населенные пункты: Л — Ладога,
Г — городище на р. Сясь, Н — Новгород («Рюриково городище»), Р — Руса,
И — Изборск и предполагаемое его местонахождение в IX–X вв., Пс — Псков,
П — Полоцк и зона отсутствия длинных курганов вокруг него (по В. А. Булкину),
С — Смоленск (Гнездовское поселение)
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

Отметим различия между киевским (ПВЛ) и новгородским (НПЛм)


вариантами «сказания о призвании князей». В ПВЛ на севере назва-
ны живущие вдоль балто-волжского пути чудь, словене, меря и кривичи,
а в приглашении князей участвуют чудь, словене, кривичи (упоминание
веси сомнительно). В НПЛм глав­ным действующим «лицом» оказывает-
ся неизменная триада: «словени, кривици, мере». Как убедительно по-
казал А. А. Шахма­тов, появляющаяся в НПЛм в отдельных эпизодах «чудь»
представ­ляет позднейшую вставку, возникшую, возможно, под влиянием
киевской версии. По ПВЛ, Рюрик изначально «сел» в Ладоге (а затем
«пересел» в построенный им Новгород) или в Новго­роде, а братья его
сели на Белоозере и в Изборске; по НПЛм, все три брата сначала приходят
в Новгород, уже существующий, где Рюрик и «сел». Рассказ НПЛм завер-
шается утверждением, что новгородцы «до днешняго дни от рода варяж-
ска», естественным для времени Владимира Ярославича, который по отцу
частично, а по матери полностью был сам «от рода варяжска». В ПВЛ
устранено выражение «до днешняго дни» и прибавлено, что нов­городцы
«преже бо беша словени».
Никак нельзя согласиться с утверждением А. А. Шахматова, что фра-
за «и от тех варяг <...> прозвашася Русь» является позд­нейшим исправ-
лением, так как якобы жители Новгородчины в древности не называли
себя русью. Его поправка «прозвашася варяги» неприемлема. Кроме того,
А. А. Шахматов в одной из последних работ сам опроверг свою аргумен-
тацию, убедительно показав, что «остров русов», известный из сочинений
Ибн Русте и Гардизи, отражающих реальность IX — начала X в., находился
в Приильменье. В другой работе он обратил внимание на то, что псковичи
и новгородцы еще в 1060 г. именовали себя «русью» (Шахматов 1908: 291;
1919). Как известно, Константин Багрянородный отчетливо свидетель­
ствует о существовании в середине X в. особой, отличной от среднедне-
провской, северной «Внешней Руси» с центром в «Немогарде», где пра-
вил «Сфендослав сын архонта Ингоря». Позднее в Новгороде правит сын
Святослава Владимир, а его брат Ярополк только после изгнания Влади-
мира и захвата Новгорода может считать, что он властвует «един в Руси»
(ПВЛ 1950а: 54). Из всего этого, а также из вводной фразы НПЛм и «рас-
сказа о призвании» по НПЛм и по ПВЛ явствует, что «Северная Русь»
с центром в Ладоге, а с 860-х гг. в Новгороде была реаль­ностью вплоть
до середины XI в. и обладала (как узнаем из послесловия к Остромирову
Евангелию) своим особым, отлич­ным от киевского «столом».

107
Русское протогосударство и Ладога

Сопоставление вводной фразы и «рассказа о призвании» НІм убеж-


дает, что речь идет в нем о призвании русских князей «новгородстими
людьми», жителями «Новгородской волости», о взаи­модействии четы-
рех этносов: «новгородских» словен, кривичей, мери и пришлых варягов,
от коих «прозвашася Русь» и «суть новгородстии людие <...> от рода ва-
ряжска». Тема Новгорода и ва­ряжская тема являются двумя стержнями,
пронизывающими рассказ и соединяющимися в концовке его. Рассказ
построен на соотнесенности трех триад: три этноса призывают трех
братьев-варягов (Рюрик, Синеус, Трувор), которые «садятся» в трех мес­
тах, два из которых — города (в Новгороде, на Белоозере, в Изборске).
Элементы фольклорности отнюдь не исклю­чают соответствия предания
(в общих чертах) исторической правде: территориально-политическая
триадность была присуща Новгородчине и в XI–XII вв. Поскольку до со-
общения о призва­нии сказано, что этносы-автохтоны «начаша владети
сами собе и городы ставити», заключаем, что места-города, где сели бра-
тья, являются политическими центрами трех этносов. Местные этносы
в предании всегда перечисляются в одном порядке: «словене, кри­вичи,
мере». По законам фольклорного соответствия соединяем первые, вторые
и третьи элементы триад и получаем: Рюрик «седе в Новгороде» у словен,
Синеус — «на Беле озере» у кривичей, Трувор — «в Изборске» у этногруп-
пы, именуемой в списках НПЛм чаще всего «мере».
Первая связка не вызывает сомнений в исторической вероятности;
вторая и третья представляются бессмыслицей, если исхо­дить из лока-
лизации кривичей, мери и Белоозера по ПВЛ. Но приведенные данные
извлечены не из ПВЛ, а из древнейших пластов новгородского летописа-
ния, повествующих о «новгородчкой волости». А кривичи, локализуемые
ПВЛ в верховьях Днепра, Двины и Волги, меря, помещаемая у Ростовско-
го и Клещина озера, и Белоозеро находились в X–XIII вв. вне пределов
Новгородской земли; Белоозеро, в частности, всегда тяготело к Ростову.
Для того чтобы понять связку «Синеус на Белоозере у криви­чей», выяс­
ним, не было ли большого «Белого озера» в пределах Новгородчины. По-
скольку стержнем предания является варяжская тема, да в записано оно
было, когда в Новгороде и Ладоге сидели князь и воевода «от рода варяж-
ска», обратимся к скандинавским источникам. В «Хронике Эрика», создан­
ной в 1320–1335 гг. на основании свидетельств очевидцев, повествуется
о походе шведов в 1300 г. на Неву и Ладожское озеро, и при этом послед-
нее дважды названо Белым озером (Рыдзевская 1978: 115). Других ранних

108
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

наименований Ладоги в сканди­навской традиции нет. Именование Ладож­


ского озера Белым гово­рит о том, что к XIII в. оно было у шведов традици­
онным. Обращает на себя внимание преувеличенное представление участ-
ников похода о размерах Ладоги и употребление в хронике некоторых
слов, заимствованных из карельского языка. По мнению Рыдзевской,
которая отмечает, что «в Запад­ном Приладожье есть несколько местных
названий, производных от финского valkea — „белый“», Белое озеро
в Хронике Эрика могло быть каким-то утраченным впоследствии (скорее
всего, карельским) названием Ладожского озера (Рыдзевская 1978: 120).
Не просто обстоит дело с «Белоозером» и в русской традиции. Строго
говоря, мы не знаем, какое поселение и озеро подразу­меваются в сообще-
нии ПВЛ: «Первии населници... в Белоозере весь». Как недавно напомнил
Б. А. Рыбаков, в основе «сказания о призвании» лежит варяжская леген-
да, и даже сами имена Трувор и Синеус могут быть осмыслением непо-
нятных шведских словосочетаний (Рыбаков 1982: 298–299); так что
и «Белоозеро» может оказаться Ладож­ским озером, которое шведы назы­
вали Белым. Известно, что вепсы, по доминирующему мнению — потом-
ки веси, в XIX в. жили преимущественно в бассейне озер Ладога и Онего,
а не на шекснинском Белоозере. Более того, в писцовой книге Вотской
пятины 1500 г. в Карелии означен ряд деревень по р. Вепсея, а рядом с ней,
на шведском рубеже, — Белое озеро (кар. Valkea jarvi). Вепсея, вероятно,
соответствует впадающей в Вуоксу р. Сая на карте К. А. Неволина, а Белое
озеро — одно из озер бассейна Вуоксы, соединенных протоками с Ладож-
ским. По мне­нию А. И. Попова, весь-вепсы могли жить первоначально
на Бе­лом озере в Приладожье (Неволин 1883: карта; Попов 1973: 81).
На карте Северной Европы, изданной в 1532 г. Я. Циглером, в Восточ­
ной Прибалтике изображено озеро Albus lacus (Белое озеро), соединенное
с Балтикой короткой рекой и дающее исток Борисфену. Это несомненно
Ладожское озеро, соединенное с Балтикой короткой Невой и являющееся
началом древнего пути «из варяг в греки», основной водной магистралью
на котором был Днепр (Борисфен).
На изданной в 1539 г. Олаусом Магнусом подробной карте Сканди-
навии изображено большое озеро Albus lacus, расположен­ное на северо-
восток от Карелии. В этом озере можно усматри­вать обобщенный образ
того озерно-речного пути, который ведет из Южного Приладожья к Кан-
далакшской губе. Южная часть Albus lacus соответствует Ладоге, посколь-
ку граничит на юго-западе с Карельским перешейком и принимает в себя

109
Русское протогосударство и Ладога

вытекающую из Lacus niger (оз. Сайма) Вуоксу, у истоков которой по­


мещен шведский город Нейшлот (Савельева 1983: 45–51, карта Циглера
и «морская карта» Олауса Магнуса на вкладке). Северо-западнее впаде-
ния Вуоксы на берегу Ладоги помечено поселение Hivita; отметим, что
прилагательное «белый» звучит на древнескандинавском как hvit(r)
(хвит), так что название Хивита, вероятно, представ­ляет слегка иска-
женное название поселения «Белое» на берегу «Белого озера» (Ладо-
ги). И ныне северо-западнее устья Вуоксы находится поселок Хийтола,
в названии которого, если отбросить финский формант -ла, угадывает­-
ся тот же корень. На побережье Ладоги рядом с Хийтолой имеются два
городища XIV–XV вв., одно из которых, видимо, и соответствует поселе-
нию Хивита.
В начале 1600-х годов при участии Ф. Годунова была вычер­чена «Кар-
та Московии», составленная на основании данных XVI в. В первом ва­
рианте этой карты Ладожское озеро изобра­жено небольшим и рядом
имеется надпись «Ladoga». В 1611 г. Андерс Буре издал первую научно
обоснованную карту Сканди­навии. В 1613–1614 гг. «Карта Московии»
под названием «Таbula Russiae» была переиздана в Голландии в исправ-
ленном и дополненном виде. Ладожское озеро показано в естественных
размерах и в отдельности от финских озер, с которыми оно соединено
протокой. На озере надпись: «Ladoga Albus lас.», т. е. «Ладога Белое озе-
ро». Рядом с русским Белоозером — надпись: «Веla osera» (Памятники
архитектуры Москвы 1983: карта на вкладке; Рыбаков 1974).
Итак, на Русском Севере в древности были известны два озера под
названием «Белое» — Ладожское и шекснинское Белое озеро. Появление
же кривичей на южных их берегах может уди­вить всех, кроме археологов.
Присутствие кривичей среди жите­лей Старой Ладоги по археологическим
материалам отмечал уже В. И. Равдоникас.
Основной территорией кривичей был стратегически узловой район
Руси — водораздел, с которого начинались водные пути по Волге, Днепру,
Западной Двине. Главным их городом был Смоленск на Днепре. ПВЛ от-
мечает близость кривичей к славянам по обы­чаям и историческим судь-
бам, но не причисляет их ни к пере­селившимся с юга славянам, ни
к выходцам с запада радимичам и вятичам, ни к «иным языцем». Констан­
тин Багрянородный относит кривичей к славянам. По данным письмен-
ных источни­ков (Тацит, Иордан, ПВЛ) и топонимики, в области кривичей
в I–IX вв. можно ожидать присутствия балтов, северных праславян, рас-

110
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

селяющихся с юга и запада славян, переходных и смешанных балто-


славянских групп, а в Поволжье — финнов.
Е. А. Шмидт выделил из массы «длинных курганов» особую культу-
ру смоленских длинных курганов (Шмидт 1968), которую он убедитель-
но связал с кривичами ПВЛ. Классические могильники этой культуры
(VIII–X вв.) занимают небольшую территорию вокруг Смоленска, огра-
ниченную Двиной между Велижем и Витебском, р. Лучеса и верховьями
Сожа; аналогичные могильники (типа Шихино) обнаружены в Верхнем
Поволжье, а также в Среднем Подвинье (типа Борки); смоленские кри-
вичи контролировали важнейшие пути в центре Руси.
С запада и севера к культуре смоленских длинных курганов примы-
кают области, также заня­тые длинными курганами, которые пока трудно
причислить к этой культуре (кривичам) или культуре длинных псковско-
боровичских курганов (норове) (верховья Березины, Западной Двины
и Волги, земли по Мологе и Чагодоще). Согласно ПВЛ, длинные курганы
Подвинья и Верхневолжья должны ско­рее принадлежать кривичам, чем
норове. Е. А. Шмидт указал на тесное родство культуры смоленских длин-
ных курганов с культурами балтов Литвы и Латвии. Корень этнонима —
крив- — совпадает с именем верховного жреца в Пруссии и Литве,
и, следовательно, «кривичи» означает «дети Крива».
Можно полагать, что кривичи представляют этноообразование, в ко­
торое включались лесные группы праславян и балтов, жив­ших здесь из-
давна, появившиеся в VIII в. новые группы балтов с запада и славян с юга,
принесших украшения типа семилучевого кольца IX в., обнаруженного
на Гнездовском поселении, т. е. в древнем Смоленске. Со второй полови-
ны IX в. здесь по­являются и скандинавы. Смоленские кривичи были силь-
ным этнополитическим союзом, сохранявшим до 882 г. независимость
от Северной и Южной Руси.
Еще В. И. Равдоникас и С. Н. Орлов отметили, что грунтовый могиль-
ник VIII–IX вв., обнаруженный в Старой Ладоге непо­далеку от Николь-
ского монастыря, по инвентарю и обрядности аналогичен некоторым
могильникам Смоленщины, и связали его с кривичами. О. И. Давидан
и К. М. Плоткин первые обратили внимание на явные балтские элементы
в культуре нижних слоев Старой Ладоги и ее окрестностей. А. Д. Ма­
чинская, изучая славяно-балтские вещи из древнейших (VIII–IX вв.) сло-
ев Старой Ладоги, пришла к выводу, что здесь представлен полный жен­
ский и в основных чертах мужской уборы культуры смоленских длинных

111
Русское протогосударство и Ладога

курганов. В некоторых сопках нижнего Волхова имеются вещи, а также


захоронения коней, характерные как для чистых балтов, так и для кри-
вичей культуры смоленских длинных курганов. В. П. Петренко выделил
две традиции сооружения сопок в Нижнем Поволховье, что, возмож-
но, связано с полиэтничностью его населения (Равдоникас 1945: 41; Плот-
кин 1972: 40–41; Давидан 1974: 9, 17–18; Мачинская 1985; Петренко 1985).
В самом центре культуры смоленских длинных курганов, на важной для
торговли р. Каспля, обнаружены сопки, некоторые — даже с характерным
каменным венцом. В целом изначальное присутствие кривичей среди
населения Ладоги и ее окрестностей несомненно, так же как и особая
связь между районами Ладоги и Смоленска в VIII–IX вв.
Связь эта подтверждается и топонимически. Собственно, един­ст­
венный топоним окрестностей Ладоги, который может косвенно напо-
минать о кривичах, — мыза Кривая часовня на правом бе­регу Волхова.
Топоним связан с культовым объектом. Высокая степень сакрализации
кривичского этносоциума ощущается как в его названии, производном
от имени, совпадающем с титулом верховного жреца балтов, так и в воз-
никновении на их террито­рии уникального Гнездовского (Смоленского)
некрополя, не имеющего по грандиозности равного на Руси, где вырабаты­
ва­лись нормы погребальной обрядности языческого военно-торгового
слоя Руси. Анализ источников по религии славянства убеждает, что древ-
нерусская культовая пара богов Перун–Волос/Велес является специфи-
ческим севернорусским образованием и могла сложиться лишь в областях,
где славяне и скандинавы издавна соприкасались с балтами, в религии
которых были выявлены образы громовника Перкунаса и его антипода —
Вельса/Вяльняса. Такой областью и является территория культуры смо-
ленских длинных курганов — земля славянских кривичей. Именно на ее
северной окраине мы на­ходим расположенные вдоль Западной Двины
три древних топонима: г. Велиж, д. Велищи и один из истоков Двины —
р. Велеса, дающие разные трансформации имени Велес. Чуть севернее
Ла­доги, на окраине зоны распространения сопок, находится д. Велеша/
Велеши, а еще севернее, а также южнее Ладоги зафикси­рованы две де-
ревни Вельсы — название, представляющее архаич­ную, праславянскую
или балтскую форму имени того же боже­ства. Нижний Волхов и Верхнее
Подвинье оказываются связан­ными и на уровне культовой топонимии.
Почему, однако, ле­топись «посадила» Синеуса «на Белоозере», а не
прямо в Ладоге? Возможная причина — знакомство с конкурирующим

112
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

ладожским преданием о том, что первой «столицей» Рюрика была Ладо-


га. В Приладожье были и другие древние центры, например безы­мянное
городище у с. Городище на р. Сясь, окруженное сопками и курганами,
к северо-востоку от которого — болото Бельский Мох, деревни Белая
и Бесовка. Сложность соотношения кривичей и веси на Русском Севере
выражена в известной фразе новгородцев XV в., что Владимир крестил
«кривичску весь, рекше Белозерскую». Кривичи при расселении на север
могли достигать и шекснинского Белоозера. Существование ладожских
кривичей объяснило бы, какие кривичи находились (по ПВЛ и НПЛм)
в войске Олега, когда он шел из Новгорода на кривичский Смо­ленск,
и в войске Владимира, когда он (также из Новгорода) шел на кривичский
Полоцк, а Смоленск принадлежал Ярополку или Рогволоду (рис. 1).
В связке «Трувор в Изборске у мере» речь идет о новгород­ской «мере»,
а не о ростовской. Вслед за М. X. Алешковским и В. Л. Яниным (Янин,
Алешковский 1971) полагаю, что первоначально в новгородском сказа-
нии упоминался этноним с корнем мер/нер/нор/мор — ле­тописная но-
рова/нерева/морева, жившая, в частности, в бассейне Псковского озера,
где и находится Изборск. Позднее, под влиянием Киево-Переяславской
ПВЛ, неоднократно упоминающей о ростовской мере в связи с «рассказом
о призвании», нерева/мерева превратилась и в новгородском летописании
в мере. Не исключено и бытование на северо-западе укороченного этно­
нима типа мере/нере. Этнонимы и топонимы с этим корнем с оди­наковым
успехом выводятся из финского noro («низкий», «боло­тистый») или meri
(«большое озеро», «море»), но они же имеют убедительные аналогии
в балтийской топонимике. Летописная норова объединялась именем
и общностью погребальной обряд­ности, что еще не говорит о ее полном
языковом единстве. В этом плане интерес представляет название Избор-
ска — центра норовы/меревы, этимология которого на славянской язы-
ковой основе затруднительна. Имя «Избор» не встречено у восточных
славян, да и топонимы с формантом -ьскъ в Древней Руси от имен соб-
ственных не образовывались. Отметим, что название реки Великая пред-
ставляет странность в топонимии древних славян, которым были извест-
ны куда более «великие» реки. По гипотезе А. И. Попова, это название
является переводом финского Иса — «великая» (из финск. iso — «вели-
кий», «высо­кий», «длинный»), как и сейчас называется один из главных
при­токов Великой. Таким образом, наряду со славянским вариантом из-
древле мог существовать и финско-скандинавский топоним «Исборг» или

113
Русское протогосударство и Ладога

«Исаборг», т. е. — «град на Исе», или «Велиград», «Вышеград». О реаль­-


ности такого древнего названия свидетельствует вариант СI: Ызборк
(«в Ызборце»), карты Московии 1600-х гг.: Isborg, карты Московии 1613 г.:
Isburg и «Всемир­ного атласа Ортелия»: Yseborg. Название это образовано
по той же финно-скандинавской модели, что и Альдейгьюборг, — при
наличии славянских вариантов: Изборск и Ладога.
Однако то городище, которое ныне отождествляется с древ­ним Из-
борском, находится не в бассейне Великой, а у истоков ничтожной речуш­
ки, впадающей в Псковское озеро. Трудно пред­положить, что центр, где
осели варяго-русы (Трувор), находился в стороне от важных водных пу-
тей, тем более что определенная группа источников связывает Изборск-
Исборг и с именем кня­гини Ольги-Хельги. В датируемом XIV в. списке
РАСК ПВЛ, которым пользовался В. Н. Татищев, имелся ряд уникальных
данных по древнейшей истории Руси, связанных с триадой Олег–Ольга–
Игорь. Из них отметим сообщение, что Олег был «вуем», т. е. дядей по
матери Игорю, и что Ольга была приве­дена в жены Игорю «из Изборска»
(а не из Пскова, как в большинстве списков ПВЛ). В руках у Татищева
была и летопись ИО, сведения которой можно разделить на фантастиче-
ские историко-филологические конструкции XVI–XVII вв., загромождаю-
щие ее начало, отдельный рассказ о крещении Новгорода, в достовер­ности
которого убеждены ряд историков, и последовательную исто­рию Руси
начиная с Рюрика. Последняя часть вполне досто­верна и в основном со-
впадает с ПВЛ, а ряд своеобразных под­робностей находит аналогии
у польских историков — Длугоша и Стрыковского, пользовавшихся ран-
ними списками русских ле­тописей. И в этой-то части ИО, в полном согла­
сии с достоверным РАСК, утверждается, что Олег был шурином Рюрика
(т. е. бра­том матери Игоря) и что Олег привел Ольгу «от Изборска».
Ясно, что в этой части РАСК и ИО восходят к единой и очень древней
традиции, не сохранившейся в других списках. Досто­верность ее под-
тверждается тем, что она отражена в разных ре­дакциях жития Ольги,
восходящих, как полагают, к долетописной традиции. По Татищеву, Олег
«в Прологе же в житии св. Ольги, дедею Ингорю, то есть братом Рюрику,
именован», а относительно Ольги: «В Минее иулиа 11, в Житии ея напи-
сано тако: Родися Ольга в области Псковской в веси Выбутовской, яже
и ныне есть близ Пскова. Града же оного тогда не бе. О роде ея Минея
показует, якобы подлая была и на реке перевозилась, где ея Игорь узнал»

114
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

(Татищев 1963: 34, 36, 208, 21346). Заметим, что если Пскова тогда «не бе»,
то и весь Выбутовская не могла еще быть в «области Псковской», а была
«в области Изборской». Погост Выбуты, известный по псковским летопи-
сям с XIV в., контролиро­вал важнейшую переправу (брод) через Великую
выше Пскова и был ключевым пунктом при его обороне. Ольга могла
быть дочерью «княжа мужа», который управлял погостом при пере­праве.
Важно, что место происхождения Ольги связано с Великой. Может быть,
на месте погоста Выбуты и был древнейший Изборск — Исборг? Здесь,
так же как под Ладогой, Новгородом и Руссой, имеются сопки, говорящие
о раннем включении микро­района в состав русского полиэтничного про-
тогосударства.
Возможно, первичный Изборск находился и еще южнее. В «Списке
русских городов» (XIV в.), наряду с хорошо известным «каменным» Избор­
ском западнее Пскова, упомянут другой Изборск — в числе «литовских
городов», рядом с городами Му­равин и Вевереск (западнее среднего те-
чения Великой) и г. Пустая Ржева (к северу от истоков Великой). Видимо,
на этой широте, у впадения в Великую Исы, Сороти или Синей, и стоял
древнейший малоизвестный Изборск; вскоре он окончательно опустел,
и под 1518 г. ПСЛ сообщает: «А великого князя сила пришла с Лук с Ве-
ликих и стояла за Соротою рекою в Ызборщине и в Володимерце. Иван
Васильевич Ляцкой от больших воевод великого князя со многими людь-
ми перевозился через Великую реку и через Синею реку». В этой полуза-
бытой «Ызборщине», расположенной между устьями Синей и верховьями
Великой, так же как и в низовьях Великой, у Пскова и Выбут, встречают-
ся (правда, реже) сопки. Корень ис-/из- говорит в пользу финноязычно-
сти местного населения. Тот же корень звучит в первом слоге финского
имени индивидуального посла Ольги при договоре с греками в 945 г. —
Искусеви. Вспомним, что в переводе на славянский финно-скандинав-
ский топоним «Исборг» означал Велиград/Вышеград. А южный Вышгород
оха­рактеризован как «град Вользин». Значит, и Искусеви, видимо про­
исходящий из изборской норовы, был приближенным Ольги в Вышгоро-
де. Вышгород был княжеским замком, в котором рас­полагались жены

 4
Анализ данных Татищева произведен в курсовой работе А. Д. Мачинской «О про-
исхождении некоторых татищевских сведений», выполненной на кафедре архео-
логии ЛГУ в 1983 г.

115
Русское протогосударство и Ладога

и наложницы. Видимо, не случайно, что посол второй высокопоставлен-


ной женщины в договоре 945 г. — Предславы — также имеет «чудское»
имя — Каницар. А позднее, в XI в., Вышгородом управлял некто Чудин.
В связи с этим вспомним, что в триаде этногрупп, приглашающих кня-
зей, мере НПЛм заменены в ПВЛ чудью, при неизменном участии словен
и кривичей. Не имеют ли ПВЛ и НПЛм в виду один и тот же этнос: чудь-
норову/мереву, органично включенную с IX в. в систему Русского госу-
дарства, в то время как собирание дани с чуди прибалтийской даже
в XI–XIII вв. было связано с военными столкновениями?
Таким образом, анализ древнейшего севернорус­ского варианта
«сказания о призвании», сохраненного в НПЛм, показывает ошибочность
утверждения В. В. Седова, который полагает, что «из летописной легенды
о призвании варягов вытекает, что в кри­вичской земле стоял Изборск,
а в Архангелогородском летописце имеется непосредственное известие
об Изборске как кривичском городе» (Седов 1974: 36). В. В. Седов прав
лишь в том, что из анализа более позднего южнорусского варианта
«сказания о при­звании», изложенного в ПВЛ, «вытекает» (по порядку
перечис­ления), что Изборск принадлежал кривичам; но из этого же ва­
рианта «вытекает» тогда, что Новгород принадлежал чуди. Именно такой
абсурдный вывод и сделали авторы Архангелогородского летописца (АЛ),
в руках у которых были некие ва­рианты текстов ПВЛ и НПЛм. Почему-то
В. В. Седов не обращает внимания на то, что в привлекаемом им тексте
АЛ не только Изборск отнесен к кривичам, но и новгородцы назва-
ны чудью: «Во времена же Кия и Щока и Хорива новгородстии людие
и с ними словени, и кривичи, и меряны; словени свою власть имуще,
а кривичи свою, а меряны свою, и каждо своим родом живяще, а чюдь
новгородцы свою власть имуще» (ПСРЛ 1982 т. 37: 56). Но если доверять
АЛ в отношении принадлежности Изборска криви­чам, то придется до-
верять АЛ и в том, что новгородцы были не словенами, а чудью, а также
другим утверждениям АЛ, яв­ляющимся плодом соображений позднего
летописца.
Иногда в доказательство кривичской принадлежности Из­борска при-
влекают сообщение ЛПС о том, что кривичи создали три города. Учиты-
вая, что Смоленск и Полоцк названы в ПВЛ кривичскими, почему-то за-
ключают (опираясь на текст АЛ), что третьим городом кривичей должен
быть Изборск. Но ЛПС в той же фразе утверждает, что кривичи живут
в верховьях Волги, Двины и Днепра, следовательно, только здесь и сле-

116
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

дует искать третий город кривичей. Это мог быть Витебск или Торо­пец,
около которого известно «Кривитеско городище».
В принципе вполне вероятно проникновение групп кривичей в рай-
он Изборска и Пскова в IX–X вв.; я лишь утверждаю, что изначально Из-
борск возник в области этногруппы, именуемой в НПЛм «мере» и соот-
ветствующей мереве/норове (рис. 3.1).
Остановимся теперь на самой несомненной первой связке «слове-
не — Новгород — Рюрик».
Зона «археологической трудноуловимости» для I–IV вв. про­стирается
от бассейна Великой и Чудского озера до Ладоги, Белоозера и угличской
Волги. Финское, «чудское», население было, видимо, немногочисленным,
бродячие охотники-саамы оставили маловыразительные следы. На юге
в эту зону проникали носители днепро-двинской и тушемлинской куль-
тур, видимо, балты и праславяне. В V–VIII вв. пустующая зона частично
заполняется яркими памятниками культуры длинных псковско-борович­
ских курганов — норовы, финноязычных рыболовов-охотников и зем­
ледельцев-подсечников с вероятными вкраплениями балтославян, но­
сителей тушемлинской культуры. В VIII в. с юга от культуры длинных
псковско-боровичских курганов возникают памятники культуры смолен-
ских длинных курганов — кри­вичей, а на нижнем Волхове возникает
протогород Ладога и пер­вые сопки, оставленные полиэтничной «русью»,
в составе кото­рой изначально присутствуют группы выходцев с запада
и про­двигающихся с юга кривичей.
Однако территория Приильменья остается археологически незапол-
ненной до середины IX в. Из анализа письменных источ­ников явствует,
что в VIII в. словене заселяют Южное и Запад­ное Приильменье. По северо-
восточной окраине словенской об­ласти с конца VIII в. проходит важный
торгово-даннический путь по Волхову, ведущий далее на восток (на Мсту)
и на юг (на Ловать). Именно здесь, между Веряжей и устьем Мсты, сло-
вене соприкасались с «русью», заинтересованной в функционировании
этих путей, именно здесь в некоем «городке» и «сел» в 860-е годы на до-
говорных началах Рюрик.
В области словен для периода VIII–X вв. известен пока один вид по-
гребальных памятников — грандиозные сопки высотой от 3 до 10 м.
Работы В. Я. Конецкого и Е. Н. Носова убедили, что в сопках могли со-
вершать захоронения и словене. Однако ран­ние сопки VIII в. извест-
ны пока только в окрестностях Ладоги. В других местах сопки ранее

117
Русское протогосударство и Ладога

середины IX в. не раскопаны. Итак, погребения словен VIII — середины


IX в. пока неизвестны.
По летописной традиции, известной в Новгороде, а возможно, здесь
и возникшей, словене пришли на Ильмень из Карпато-Дунайской обла-
сти. Этой легенде в Новгороде не противопостав­ляли никакой другой
версии. Трудно допустить, чтобы пересе­ленцы с юга сразу стали хоронить
умерших в грандиозных соп­ках, чуждых славянской погребальной об-
рядности других терри­торий. Погребения словен VIII — середины IX в.
надо попытаться обнаружить.
А пока с территорией словен ильменских наиболее убеди­тельно кор-
релируется тот уникальный по насыщенности сгусток древнеславянских
топонимов с окончанием -гост/-гощ, который выявил к западу и югу от
Ильменя А. М. Микляев (Микляев 1984). Этот сгусток поразительно точ-
но заполняет Приильменье, свободное от памятников культуры длинных
псковско-боровичских курганов, лишь в верховьях Луги слегка наслаи-
ваясь на зону этой культуры. Ядро сгустка составляют 6 топонимов,
зафиксиро­ванных западнее Ильменя, в ныне слабо заселен­ном районе,
с почвами, засоленными и перекрытыми торфяниками. Отметим, что
в этом микрорайоне, а также в Южном Приильменье между устьями
Шелони и Ловати (3 топонима) полностью отсутствуют сопки. Продук-
тивной представляется гипотеза А. М. Микляева, что малопригодные
сейчас земли в древности были базовыми землями словен, заброшен-
ными позднее, когда изменения климата и водного баланса вызвали
заболочение и засоленение почв. Какие-то природные изменения фик-
сируются в пределах се­редины X — XI в., когда низменные части Рюри-
кова городища оказались затопленными водой. Антропонимы на -гост,
от кото­рых образованы соответствующие топонимы, были распро­
странены у восточных словен в XI в. и ранее. Одиночные топонимы,
при­мыкающие к ильменскому сгустку, разбросаны западнее его, до
Псковского озера, где с XIV в. известен топоним «Мыслегостицы», двукор­
невая основа которого представляет «перевертыш» имени Гостомысла,
од­нажды зафиксированного у восточных славян в связи с событиями
середины IX в. (рис. 1).
Существенно, что топонимы на -гост/гощ полностью отсут­ствуют
в бассейне Великой, на столь богатом сопками Волхове, а также (что осо-
бенно важно) в пространстве, ограниченном Веряжей, Простью, Волхо-
вом и устьем Мсты, на том «острове русов», где словене встречались

118
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

с приходившей от Ладоги полиэтничной «русью», а частично и сами вклю-


чались в ее состав (Мачинский 1984а: 15–25; 1984б; 1985а).
Особое значение Ладоги состоит в том, что именно здесь в VIII в. за-
рождается ядро нового этносоциума, носящего имя «русь». Происхожде-
ние этого имени связано с неким скандинав­ским словом или группой
слов, которые при взаимодействии скандинавов с финнами приобрели
специфическое звучание и поле значений, отразившиеся в финских име-
нованиях шведов (Roots, Ruotsi), в названии приморской провин-
ции в Швеции (Ruđen, Roslagen) и города в Приильменье (Руса). Прямое
со­общение Ладоги с Балтикой и тесная связь с нею русско-сканди­нав-
ских князей Рюрика и Олега заставляют историков видеть в Ладоге
первую столицу восточноевропейской «руси». Археологические исследо-
вания последних десятилетий (работы Г. Ф. Корзухиной, О. И. Дави­-
дан, А. Н. Кирпичникова, Е. А. Рябинина, В. П. Петренко, Г. С. Лебедева,
В. А. Назаренко, Е. Н. Носова, З. А. Бессарабовой и других) позволяют
нарисовать следующую гипотетическую картину.
В 750–760-е гг. в районе Ладоги, заселенном ранее чудью и лопью,
оседают выходцы из Скандинавии (и из Фрисландии?), среди которых
(судя по находкам) имеются мужчины, женщины и дети; религия при-
шельцев — скандинавское язычество (головка Одина с воронами, най-
денная и исследованная Е. А. Рябининым) (Давидан 1976; Рябинин 1980).
Тогда же здесь появляются кривичи (женские височ­ные кольца). Не ис-
ключено, что большие дома нижних ярусов отражают скандинавскую
строительную традицию, а малые квад­ратные с печью в углу — славяно-
балтскую.
Одновременно возникают «классические» сопки (тип III по Петрен-
ко) — грандиозные многоярусные сооружения с каменным обрамлением
в основании. Древнейшая из них (140 по Бранденбургу, 14-II по Петрен-
ко) содержит в первом ярусе треугольные каменные кладки, известные
в погребальных памятниках Скан­динавии, и сожжение с конем и мед­
вежьей лапой, имеющее ана­логии в балтских и кривичских курганах.
В целом сопки типа III не имеют прямых аналогий нигде, кроме Северо-
Западной Руси, и представляют местную погребально-культовую тради-
цию, сло­жившуюся, видимо, в Ладоге — экономически процветающем
полиэтничном протогороде. Взаимодействие различных этносоциаль­ных
групп отражается в появлении сопок типа I–II (по Пет­ренко), насыпанных
в один прием и почти лишенных каменных сооружений.

119
Русское протогосударство и Ладога

Возникновение торгово-ремесленно-земледельческого поселения на


Волхове происходит еще до начала «эпохи викин­гов», в период длитель-
ного мира между Хазарией и Халифатом (738–762 гг.), обеспечившего
активизацию восточноевропейской торговли. Ладога/Альдейгья возни-
кает в стратегически перспек­тивной точке на стыке финского, славо-
балтского и скандинав­ского культурных кругов, концентрируя и генери-
руя многие со­циально-экономические и этнокультурные процессы
в Северной и Восточной Европе.
Начало «эпохи викингов» фиксируется ладожским кладом 786 г.,
а затем целым «залпом» кладов арабских монет (804–810 гг.), зарытых
от Финского залива до Ильменя. Материал кладов, сопок и поселений
позволяет обрисовать основные на­правления ладожской торговли, сло-
жившиеся к началу IX в. В сопке 14-II обнаружены бляшки из Прикамья,
что говорит о связи с богатыми пушниной (особенно лучшими соболями)
южнотаежными районами. Славянское слово «соболь» является древней-
шим заимствованием (около VIII в.) в язы­ках Европы. О проникновении
полиэтничных русов в Поволжье и к устью Камы говорят скандинавские
руны на монетах из Угодичей (814 г.) и Элмеда (821 г.). Текст Ибн Хор-
дадбеха о торговле русов говорит о значении пути в Халифат по Дону.
Греческая и тюркские (салтовские) надписи на арабских монетах Пе-
тергофского клада, салтовские стеклянные лунницы из ниж­них ярусов
Ладоги подтверждают значение Донского пути, ведущего и на Каспий,
и в Средиземноморье. Западные связи Ла­доги, по археологическим дан-
ным, простираются в VIII в. до Фрисландии и нижнего Рейна.
Серия кладов 804–810 гг., зарытых около 810-х гг., обозна­чает некую
вспышку военных действий в Поволховье, являю­щуюся важным рубежом
в сложении русского протогосударства. Последующий период отмечен
существованием в Северной Руси этносоциума «рос», возглавляемого
«каганом», который в 830-е гг. посылает группу шведов послами в Визан-
тийскую и Франкскую империи. Около 840 г. появляется сообщение Хо-
резми о Днепре, текущем с «горы Рус». К 830–850-м гг. отно­сится сообще-
ние Ибн Хордадбеха о русах, которые живут в отда­леннейших частях
Славии и сами являются «видом славян». В Ладоге в верхнем ярусе Е3
(810–830-е гг.) доминируют малые квадратные (кривичско-словенские?)
дома и заметно при­сутствие кривичского населения (женские украше-
ния) (Кузьмин, Мачинская 1985: 9).

120
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

В 810–830-е гг. уже безусловно существует русское протогосударство


в Поволховье, контролирующее торгово-даннические пути в Верхнем
Поволжье (а возможно, и пути по Ловати на верховья Двины и Днепра)
и экономически ориентированное на торговлю с Халифатом через земли
Хазарии. Термин «русь», первоначально обозначавший пришельцев с За-
пада, начинает обозначать торгово-военные слои складывающегося но-
вого восточноевропейского этносоциума, в состав которого входят как
группы кривичи и словены ильменские. Возможно, именно в это время
в среде «руси» получает распространение славяно-балтский культ Перуна
и Велеса.
Если на Северо-Западе «спокойный» период продолжается до 840-х гг.,
то в Поволжье он прерывается серией кладов, не изъятых из земли
в 820–830-е гг., что можно связать с про­движением угров на запад от
Волги. В конце 830-х гг. рус­ский каган ищет контакта с христианскими
империями, а рус­ские купцы в Халифате около середины IX в. выдают
себя за христиан. В 840–850-е гг. развитие русского протогосударства
прерывается активизацией норманнских набегов, отразившихся в со-
общении НПЛм и ПВЛ под 859 г. о насилиях «варягов из-за моря».
Пожар на стыке горизонтов Е3 и Е2 (около 840 г.) в Ладоге, зарытие
клада 847 г., возрастание количества больших домов и скандинавских
вещей в слое Е2, начало застройки «Варяжской улицы» (840-е г.), нор-
маннские захоронения в урочище «Плакун» — все говорит о вторжении
новых групп скандинавов в район Ладоги: одновременно в Е2 впервые
появляются мужские украшения кривичей (Давидан 1974: 9, 20–21). Воз-
можно, и эти пришельцы, проникая на юг и восток, получали имя «русь»
или «рос» (как обозначали «русь» византийцы, ассоциируя ее с библей-
ским «народом севера» по имени «рос/рош»). В 860 г. некие «росы» (се-
верные или уже осевшие в Киеве?) предпринимают набег на Константи-
нополь, окончившийся неудачей. Около 862 г. происходит восстание
словен, кривичей, чуди-меревы против «варягов из-за моря» и изгнание
последних, после чего происходит строительство племенных «градов»
и столкновение между разными этногруппами распавшегося протогосу-
дарства: тотальный пожар в Ладоге около 860 г. (стык горизонтов Е2
и Е1) соответствует этим событиям (Кирпичников и др. 1980).
В этих-то условиях и приглашается на договорных началах Рюрик со
своими родичами и дружиной. Это «приглашение» представляется вполне

121
Русское протогосударство и Ладога

продуманным шагом, особенно если вслед за Б. А. Рыбаковым признать


высокую вероятность тождества русского Рюрика с Рориком Ютландским
(Рыбаков 1982: 298–299; Крузе 1836; Ловмянский 1963).
Датские конунги, предки и старшие родичи Рорика в конце VIII — на-
чале IX в. участвуют в событиях, происходящих на всем торговом пути от
Фрисландии до Гардарики (Руси). Сам Рорик Ютландский с братом (?)
Гаральдом владеет Дорештадом на Рейне с конца 830-х гг. на правах вас-
сала императора, так что послы «кагана росов» при возвращении на ро-
дину в 839 г. могли проезжать через его владения. В 857–861 гг. Рорик
вла­деет также частью Южной Ютландии, по соседству с землями славян-
ободритов, где находился торговый город Рерик. В 861–862 гг. он при-
нимает христианство, а в 864 г., после некоей ка­тастрофы, навсегда уни-
чтожившей Дорештад, он до 869 г. исчезает с берегов Северного моря,
чтобы появиться в 870–873 гг., стать вассалом Карла Лысого и Людовика
Немецкого и исчезнуть вновь; в 882 г. его уже нет в живых, а его владения
отдают его родичам. В деятельности его существуют два периода, когда
он мог участвовать в политических акциях на востоке (864–869 гг. и по-
сле 874 г.). Если допустить тождество Рорика и Рюрика, то становится
понятным, о каком «кагане норманнов» писал в 871 г. Людовик Немец-
кий: ведь Рюрик, возглавляя этносоциум «русь», принимал традиционный
для его главы титул «каган». В пере­сказанной В. Н. Татищевым ИО среди
погодных записей об Олеге, Игоре и Ольге, достоверность которых под-
тверждается их близостью к аналогичным свидетельствам РАСК, имеет-
ся сооб­щение, что жена Рюрика Ефанда и ее брат Олег были детьми «ур-
манского князя». «Урмане» ПВЛ соответствуют норманнам западных
хроник, под которыми в первую очередь понимались жители Ютландии
и Южной Норвегии. Ни ИО, ни Татищев еще ничего не знали о Рорике
Ютландском, но приведенные сведения говорят о тесных связях русского
Рюрика с Западной Скандина­вией, что усиливает вероятность тождества
его с Рориком. Рюрик был призван защищать земли русского протогосудар­
ства от соплеменников-норманнов, так же как Рорик защищал от них
земли Франкской империи.
Кратковременное пребывание Рюрика в Ладоге окончилось перено-
сом центра протогосударства в Приильменье, где и сло­жился тот домен
«великого князя» или «кагана» Северной Руси, который стал известен на
западе как Хольмгард, а на востоке как «остров русов», среди полиэтни-
ческого военно-торгового на­селения которого персидское землеописание

122
Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

X в. отмечает «группу сакалиба» (словен) и «группу моровват» (норова/


морова?) (Новосельцев 1965: 399). После событий 860-х гг. усиливаются
(судя по археологиче­ским данным) связи Руси с Балтикой, в том числе
со славян­ским Поморьем и Аландами.
Качественно новый этап в развитии русского протогосударства на-
чинается после смерти Рюрика в 879 г., с правления Олега, князя-жреца,
сосредоточившего в своих руках светскую и отчасти сакральную власть,
приняв­шего вместе с «пришлой русью» местную славяно-русскую рели­
гию, основанную на культе Перуна и Велеса. Олег активно вклю­чал
в состав своих дружин новые группы словен и кривичей.
Широкое распространение обряда захоронения в сопках про­исходит,
видимо, в середине IX — X в., и характеристика их «как могильных соору-
жений формирующегося древнерусского населе­ния» (Кирпичников и др.
1981: 4) Северной Руси представляется в основном верной.
В 882 г. Олег и Игорь присоединяют к Северной Руси Смо­ленск, а за-
тем переносят столицу в Киев, объединяя владение Северного и Южного
русских протогосударств. С этого момента начинается сложение единого
Русского государства, уже в начале X в. выступающего как серьезный по-
литический и торговый партнер Византийской империи.

* * *

Итак, в легенде, записанной не позже 1052 г., отражено изна­чально


трехчастное членение Новгородской земли, претендовавшей на само-
стоятельный княжеский «стол» в Новгороде, на то, чтобы Новгород был
второй столицей Руси. Эта претензия выражена в строительстве в Нов-
городе в 990-е гг. своими силами дере­вянной Софии, уподоблявшей Нов-
город Царьграду, эталону «стольного города». В конце X — начале XI в.
появление в Пскове князя Судислава и в Ладоге ярла Рогнвальда, родича
великой княгини Ингигерд, временно разрушило триединство Новгород-
чины. Оно вос­станавливается в 1036 г., когда одновременно с посажени-
ем «на стол» в Новгороде старшего сына Владимира Ярослав сажает
«в поруб» псковского князя Судислава, а управляющий Ладогой сын умер-
шего Рогнвальда Эйлиф уже не может равняться с Владимиром. Около
1050 г. создается новгородский летописный свод, вобравший более древ-
ние новгородские и киевские летопис­ные (и иные) записи и сказания;
в это же время воздвигается каменная новгородская София. Надежда на

123
Русское протогосударство и Ладога

новгородский «стол» рушится после почти одновременной смерти Инги-


герд (1050 г.), Владимира (1052 г.), Ярослава (1054 г.). Новгород превра-
щается во владение Киева, киевский князь Изяслав «сажает» здесь по-
садника Остромира. Сын Владимира Ростислав вынужден в 1066 г. бежать
в далекую Тмутаракань, однако своего первого сына, родившегося около
1056–1066 гг., называет Рюрик, как бы заявляя этим свои права на нов-
городский «стол» и обнаруживая знакомство со сказанием о призвании
Рюрика. В это же время обретает известную самостоятельность Ладога,
где не позже 1030 г. родился брат Эйлифа Стенкиль, в 1060–1066 гг. ко-
роль Швеции. Триединство Новгородчины полностью восстанавлива­ется
в конце XI — начале XII в. при Мстиславе, сыне Владимира Мономаха.
Новое триединство выступает в политических собы­тиях 1132–1136 гг.,
когда все основные решения принимаются новгородцами, псковичами
и ладожанами совместно. В середине XII в. в Ладоге, Новгороде и Пскове
ведется бурное церковное строительство, связанное с именем архиеписко­
па Нифонта. В этих условиях в 1130–1180-е гг. вновь развивается новгород­
ское ле­тописание, органично включающее и новгородскую летописную
традицию первой половины XI в., сохранившую уникальный ва­риант
сказания о зарождении русской государственности.
СЕВЕРНАЯ РУСЬ, РУССКИЙ СЕВЕР
И СТАРАЯ ЛАДОГА В VIII–XI вВ.*

Огромная историко-культурная область, именуемая «Русский Север»


и окончательно сложившаяся в XIV–XVI вв., в период массового расселе-
ния русских на северо-восток, ограничена на севере и востоке отчетли-
выми природными, а на западе — историческими рубежами. Южная же
граница Русского Севера менее определенна и для различных периодов
может проводиться по-разному. Для периода начального (преимуще-
ственно торгово-даннического) освоения этой области Русью (середина
VIII — XI в.) ее целесообразно проводить по южной кромке сплошной
тайги, поскольку природная зональность в те времена была важным фак-
тором, определявшим тип хозяйства, а через это отчасти и этнический
состав населения (Бернштам 1978: 10, 20–26). Проведем границу от Невы
к месту слияния Мологи и Волги, затем по левому берегу Волги чуть юж-
нее устья Унжи и оттуда прямо на восток до Урала по 57° с. ш. К югу от
этой границы остаются северные островки черноземов в Прикамье, серые
почвы Суздальского ополья и дерново-карбонатные почвы Ижорской
возвышенности, служившие в X–XII вв. базой для развития пашенно-
го земледелия, навыки и орудия которого были принесены в VIII–IX вв.
в лесную зону переселенцами с юга и запада. У очерченной границы
остановилось в VIII в. массовое «стихийное» расселение славян и славя­
но-балтов (словене в Приильменье, кривичи на верхней Волге); осво­-
ение тайги и северных поморий могло совершаться уже лишь с опорой на

* Культура Русского Севера / Отв. ред. К. В. Чистов. Л.: Наука / Ленинградское от-
деление, 1988. С. 44–58 (совместно с А. Д. Мачинской).

125
Русское протогосударство и Ладога

новые, раннегосударственные социальные структуры, которые и скла-


дываются в середине VIII — IX в. в Северной Руси.
Историко-географические понятия «Русский Север» и «Северная Русь»
отнюдь не тождественны. Под Северной Русью (для периода середины
VIII — XI в.) подразумевается северная часть основной территории Древ-
нерусского государства, ограниченная на карте линией, соединяющей
южные побережья Белого и Ладожского озер, Невы и Финского залива,
проходящей по Нарве, через Чудское озеро и по западной окраине бас-
сейна Великой, затем на восток чуть севернее Западной Двины, по Клязь-
ме до впадения Нерли и далее на север до Белоозера. Эта область, ле-
жащая на водных путях из Балтики на Дон и Волгу, в IX в. объединяется
в пределах севернорусского протогосударства, а с конца IX в. входит
в состав Русского государства с центром в Киеве. В X — cередине XII в.
здесь слагаются два субгосударства — Новгородская земля и Ростовская
земля (позднее — Владимиро-Суздальское княжество). С середины XII в.
князья и население этих земель проводят интенсивное освоение и засе-
ление Северо-Востока Европы, который в XV–XVI вв. окончательно вклю-
чается в состав Русского централизованного государства и таким образом
получает уже все основания именоваться «Русским Севером». В более
раннее время (VIII–XI вв.) область Русского Севера (который тогда был
«русским» более потенциально, нежели реально) и основная территория
Северной Руси перекрывались лишь частично в своем пограничье. При
этом только два города Северной Руси (из достоверно существовавших
в IX–X вв.) находились одновременно и в области Русского Севера: Бело­
озеро и Ладога, получившая в 1704 г. название Старая Ладога, в котором
для археолога воплощена уникальная для Руси древность этого городско-
го центра, патриарха русских городов.
Протогород Ладога/Альдейгья, как явствует из новых исследова-
ний, возникает в середине VIII в. и является древнейшим центром того
таинственного археологического единства, которое именуют «область
распространения сопок», или «культура сопок» (Корзухина 1961; Дави-
дан 1976; Кирпичников 1985; Петренко 1985; Рябинин 1985; Черных 1985).
Сопками же называют большие крутобокие курганы VIII–X вв. (изредка
и XI в.) высотой 2–12 м, расположенные (группами и в одиночку) обычно
вдоль края второй надпойменной террасы, распространенные в Ильмень-
Волховском бассейне, в бассейнах Верхней Луги, Верхней Западной Дви-

126
Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в viii–xi вв.

ны, Мологи, Великой и Сяси и содержащие погребения (как правило, по


обряду трупосожжения) с небогатым погребальным инвентарем.
Уже в течение ста лет исследователи пытаются определить, какая
человеческая общность хоронила своих умерших в сопках; при этом спо-
ры развертывались преимущественно вокруг этнической атрибуции со-
пок, в которых разные исследователи видели погребальное сооружение
то славян, то скандинавов, то финнов, то смешанного населения (сводка
мнений в статье: Петренко 1985: 123). В ряде работ 1981–1986 гг. группа
исследователей склоняется к мнению, что древнейшее (сложившееся
в VIII–IX вв.) волховское ядро культуры сопок соответствует не столько
чисто этнической общности, сколько качественно новому для этих мест
этнополитическому единству — летописной северной «руси», северно-
русскому протогосударству, в рамках которого на полиэтничной основе
при все возрастающей роли славянского компонента и возникла первич-
ная завязь русской государственности и одновременно северо-западной
ветви древнерусской народности (Мачинский 1981; 1982; 1984а; 1984б;
1986; Кирпичников, Лебедев, Дубов 1981; Давидан, Мачинская, Мачин-
ский 1985).
Отлив части славян из Подунавья и Прикарпатья на северо-восток
в VII–VIII вв. в связи с вторжениями авар, болгар, византийцев, волохов
и франков, отлив в середине VIII в. на север славян Среднего Поднепро-
вья, вызванный перемещением на запад населения Алании и Хазарии,
бежавшего от угрозы подчинения халифату и исламизации после похода
Мервана 737 г., — все это привело к перемещениям и перегруппировкам
и в среде балтославян зоны смешанных лесов. В середине VIII в. славяне
и балтославяне достигают на севере Волхова, где на «чудских» землях
встречаются с торгово-военными экспедициями и поселенцами с побе-
режий Балтики и Северного моря. Период полного мира и политических
контактов между Хазарией и халифатом в 738–762 гг. приводит к тому,
что к 750-м гг. прокладывается Балтийско-Каспийский торговый путь,
на узловом участке северной ветви которого возникает полиэтничный
торгово-ремесленно-сельскохозяйственный и административный центр
Ладога, контролировавший как путь поступления меха бобра, таежного
соболя и иных богатств Восточной Европы в Западную Европу (а отчасти
и в страны халифата и Византию), так и обмен товарами между Передним
Востоком и «Северным Средиземноморьем» (Балтика и Северное море).

127
Русское протогосударство и Ладога

Рядом с Ладогой и возникают в VIII в. грандиозные погребальные соору-


жения — сопки.
После работ В. П. Петренко, Е. Н. Носова и В. Я. Конецкого стало оче-
видно, сколь различны сопки по конструкции и хронологии (Петрен-
ко 1985; Носов 1981: 42–56; 1985: 147–155; Конецкий, Носов 1985).
Ядро самого понятия «сопки» образуют выделенные В. П. Петренко
«сопки типа III» — самые грандиозные по размерам и самые сложные по
конструкции; к этому типу относятся и самые древние сопки, возникшие
в VIII в., и наряду с этим около сопок именно этого типа (использовавших­
ся для погребений и в IX–X вв.) закладываются в Поволховье в XI в. грун-
товые (христианские?) кладбища. Обрамляющая основание каменная
круговая конструкция, наличие каменных сооружений внутри насыпи,
многоярусность сооружения, высота в 6–12 м, уплощенность вершины —
вот характерные черты сопок типа III. Сопки типа III или близкие к ним
наиболее многочисленны в Северном Поволховье, хорошо представлены
(хотя и не столь эффектны по размеру и конструкции) на Ловати и у исто­
ков Волхова и спорадически встречаются в других районах «зоны сопок».
Сопки типа I (однородная насыпь без каменных конструкций, высо-
той 2–7 м) представляют собой, по В. П. Петренко, совсем иную погре-
бальную (и этническую?) традицию, чем сопки типа III, хотя и сближа-
ются с ними взаимовстречаемостью, топографией и размерами. Сопки
типа II (однородная насыпь с грудой камней в центре основания, высотой
2–7 м) близки к типу I, хотя каменная конструкция роднит их с типом III.
Сопки типов I–II представлены во всей области распространения сопок.
Древнейшие сопки, возникновение которых достоверно датируется VIII в.
или VIII–IX вв. (по В. П. Петренко, это сопки 5-III, 14-II, 17-IV), обнаруже-
ны лишь на Нижнем Волхове; во всех случаях, когда тип насыпи определим,
они относятся к типу III (5-III, 14-II). Все сопки, раскопанные в других
районах, датируются либо суммарно IX–X вв., либо X в., либо, особенно
на востоке «зоны сопок» (Мста), даже XI в. При этом ни одна насыпь типа
I–II не датирована ранее, чем суммарной датой IX–X вв.
Вообще «типы» сопок, выделенные В. П. Петренко, представляют
скорее некоторые тенденции погребальной обрядности, обусловленные
этносоциальной неоднородностью населения, а не четко разграниченные
«типы» в строгом смысле. Возможно, ранним (VIII — середина IX в.) соп-
кам Нижнего Поволховья хронологически предшествует или отчасти
синхронен грунтовый могильник с сожжениями у Никольского монасты-

128
Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в viii–xi вв.

ря, датируемый стратиграфически не позднее IX в., а по инвентарю


и обряду близкий могильникам тушемлинской культуры V–VII вв. (Акато­
во, Хотыща). Раннее погребение древнейшей сопки типа III в окрестностях
Ладоги (14-II, по В. П. Петренко) археологически датируется (по деталям
поясов, найденных в Прикамье вместе с монетами VII в.) в пределах вто-
рой четверти VII — третьей четверти VIII в., а реально, вероятно, синхрон­
но древнейшим строительным горизонтам Ладоги, датированным вре-
менем около 750–770 гг. (Е3 нижний, по Е. А. Рябинину, I–II строительные
ярусы, по С. Л. Кузьмину — А. Д. Мачинской) (Бранденбург 1895: 137–138,
рис. 25, табл. VI; Петренко 1985: 143; Голдина 1985: 128–131; Рябинин,
Черных 1988; Мачинский, Кузьмин, Мачинская 1986).
В конце следующего периода (Е3 средний, III стройярус, 770 — около
810 гг.) Ладога контролирует и верховья Волхова, где в начале IX в. уже
существует поселение Холопий городок, на котором обнаружены кера-
мика и вещи, аналогичные древнейшим ладожским. Четыре монетных
клада, датируемых по последней монете от 805 до 811 г., зарытые на
водном пути от Финского залива до Ильменя, свидетельствуют о серьез-
ной военной опасности (набеги викингов?), возникшей около 810-х гг.
Однако культура Ладоги преемственно и без особых изменений развива-
ется до начала 840-х гг. (Е3 верхний, IV стройярус), когда после пожара
в слое Е2 (V стройярус, 840–860-е гг.) ощущается усиление связей со
Скандинавией (Носов 1976; Фомин 1982: рис. 4; Мачинский 1984б; Ря-
бинин, Черных 1988); около середины IX в. рядом с Ладогой возникает
норманнский могильник в урочище Плакун и заселяется район будущей
«Варяжской улицы».
Наличие греческой надписи и рун, характерных для салтовской куль-
туры Подонья в Петергофском кладе (805 г.) и скандинавских рун в по-
волжских кладах (Угодичи, 813 г., Элмед, 821 г.) в сочетании с находками
арабских монет (начиная со стройяруса I) и салтовских вещей (со строй-
яруса III) в ранних горизонтах Ладоги, говорит о том, что торговые пути
по Дону и Волге в Черное и Каспийское моря были уже хорошо освоены
ладожанами к началу IX в., причем важнейшую роль играл недооценива­
емый донской путь (Мачинский 1984б; Булкин, Мачинский 1986; Мельни­
кова, Никитин, Фомин 1984). Неясно, насколько использовался ими в это
время путь по Ловати, Двине и Каспле (т. е. северная часть пути «из варяг
в греки»); во всяком случае, сопки, напоминающие ранние ладожские
(тип III), там имеются.

129
Русское протогосударство и Ладога

После исследований Г. Ф. Корзухиной, О. И. Давидан, А. Н. Кирпич-


никова, Г. С. Лебедева, Е. Н. Носова и других и после тщательных и резуль­
тативных раскопок и исследований Е. А. Рябинина становится ясно, что
уже в 750–840-х гг. ладожская культура соответствовала весьма развито-
му этносоциуму, а сама Ладога была протогородом. Широкое распростра-
нение пашенного земледелия (сначала пойменного, а потом и лесного
перелога), сопряженного с развитием скотоводства, интенсификация
бобрового промысла, торговые связи, достигавшие на западе низовьев
Рейна, а на востоке — Прикамья, Передней и Средней Азии, существова­
ние ремесленных мастерских (кузнечно-ювелирная с акцентом на изго-
товление металлических деталей кораблей, стеклодельная, косторезная),
высококачественное вооружение жителей — боевые топоры и импортные
франкские мечи (Давидан 1964; 1980; Рябинин 1985: 48–75) — вот не-
которые черты, характеризующие принципиально новый этап в социаль-
но-экономической жизни Северо-Запада Руси. Наряду с этим, отметим
чрезвычайно высокий уровень сакрализации жизни, выразившийся
в сооружении огромных и трудоемких погребально-культовых сооруже-
ний (сопки, каменные круги). Правда, социальные различия не отрази-
лись еще в богатстве погребального инвентаря, однако, возможно, они
обусловили (наряду с этническими) различия в тщательности и трудоем-
кости при сооружении разных погребальных памятников (сопок и грун-
товых захоронений).
Наличие столь усложненной (для поздней стадии первобытного обще-
ства) производственной и торгово-даннической деятельности, а также
идеологии предполагает и усложнение аппарата управления этим быстро
развивающимся социальным организмом. С момента возникновения
Ладоги управлявшие ею вожди должны были решать весьма сложные и мно-
гообразные задачи. Полагаем, что толчком, способствовавшим укрепле-
нию центральной власти, была военная опасность с запада, возросшая
около 810 г., а с 820-х гг. — появление угров на торговых путях по Оке
и Дону. Отражение этой ситуации мы видим в сообщении Бертинских
анналов о прибытии в мае 839 г. к императору Людовику Благочестиво-
му на Рейн возвращавшихся из Византии на родину послов хакана «на-
рода рос»; окольный путь возвращения был обусловлен опасностью со
стороны «свирепых и диких племен» (угров?). Мы убеждены, что возвра­
щаться через Нижний Рейн из Константинополя в Киев (как полагают
некоторые) было бессмысленно, в то время как путь из низовьев Рейна

130
Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в viii–xi вв.

в Ладогу был уже проторен. Город Дорестад в низовьях Рейна, как явству-
ет из данных археологии, с середины VIII в. был связан прямыми торго-
выми связями со Швецией и Ладогой, и с конца 830-х гг. его «держал» на
правах вассала императора Рорик Ютландский, чье вероятное тождество
с русским Рюриком, обоснованное еще в XIX в., подкреплено соображения­
ми ряда исследователей (Крузе 1836; Ловмянский 1963; Рыбаков 1982: 297–
299; Лебедев 1985: 214; Мачинский 1982: 20–24; 1984а: 15–18; 1984б;
1986: 27–29). Послы хакана «народа рос» при проверке оказались «свеона­
ми», что опять же говорит о Северной Руси, так как для 830-х гг. присут-
ствие заметной прослойки скандинавов в Киеве исключено, а в Ладоге
они археологически улавливаются с 750-х гг. В определении этнического
лица «народа рос» коррективы вносит отражающее реальность середи-
ны IX в. древнейшее арабское сообщение Ибн Хордадбеха о «русах», ко-
торые торгуют с халифатом через Хазарию и характеризуются как «вид
славян», живущий «в отдаленнейших частях Славии». Сопоставление этих
сообщений говорит о полиэтничности Северной Руси, о том, что прави-
тель ее принял, в подражание хакану Хазарии, высокий титул «хакана»
и отправил послов в Константинополь. Посылка посольства, возможно,
отчасти вызвана опасностью со стороны угров с востока и викингов
с запада, приведшей, по-видимому, позднее (пожар в Ладоге в начале
840-х гг. и усиление скандинавских элементов в ее культуре) к разгрому
социальной верхушки первого севернорусского протогосударства. Во
всяком случае, русское летописное предание не помнит почти ничего об
этой первичной «руси» и начинает государственную историю с даней
и насилий «варягов из-за моря». Однако и упоминание в письме Людо-
вика Немецкого о «кагане норманнов» в 871 г., и арабское сообщение
конца IX — начала X в. о хакане русов, живущих на лесистом и болотистом
острове у озера (видимо, в Приильменье), и именование «великим кага-
ном» князя Владимира, первоначально княжившего в Новгороде (в «Слове
о Законе и Благодати»), — все говорит о том, что титулатура и торговая
ориентация первых севернорусских правителей была воспринята и их
политическими наследниками — князьями-рюриковичами, возглавив-
шими, по данным летописей, второе севернорусское протогосударство
с 860-х гг. (или, по Б. А. Рыбакову, около 870 г.; Рыбаков 1963: 162–173).
Весьма сложным представляется этнический состав волховского про-
тогосударства. Как было показано в специальных работах, в Приладожье
с IV в. н. э. фиксируется «чудь» (видимо, прибалтийские финны и саамы).

131
Русское протогосударство и Ладога

Подробный рассказ ПВЛ о расселении восточных славян, и в частности


словен ильменских, не называет побережья Волхова и озера Нево в чис-
ле земель, первично заселенных словенами. Анализ древнейшей версии
легенды о призвании князей, сохранившейся, по А. А. Шахматову, в НПЛм,
показывает, что в ней речь идет о «Новгородской волости», в пределах
которой Рюрик «седе в Новегороде» у словен, а Синеус — «на Беле озере»
у кривичей. Но поскольку Белоозеро никогда не входило в состав Новго-
родской земли, а версия НПЛм отличается выраженной «варяжской ориен­
тацией», мы в специальной работе обратили внимание на то, что в скан-
динавской и западноевропейской традиции с XIII по XVII в. Ладожское
озеро именовалось Белым озером (Давидан, Мачинская, Мачинский 1985;
Мачинский 1986). Становится вероятным, что где-то у берегов Белого
(Ладожского) озера (на Волхове и на Сяси) в пределах «Новгородской
волости» выходцы из Скандинавии встретили продвинувшуюся на север
группу кривичей, отколовшуюся от основного массива этой славяно-
балтской этногруппы, занимавшей в VIII–X вв. верховья Днепра, Двины
и Волги. В наиболее поздней версии «сказания о призвании» (3-я редак-
ция ПВЛ, по А. А. Шахматову 1908), сохраненной в Ипатьевской летопи-
си, три брата «придоша к словенам пьрвое и срубиша город Ладогу и седе
старейший Ладозе Рюрик. По двою же лет <...> прия Рюрик власть один
и пришьд к Илмерю и сруби город и прозваша и Новьгород». Текст этот,
по мнению А. А. Шахматова, возник после поездки автора последней
редакции ПВЛ в 1114–1116 гг. в Ладогу, где он и услышал «ладожскую
версию», противоречащую версиям НПЛм и первых редакций ПВЛ, по
которым Рюрик сразу сел в созданном еще до его прихода Новгороде.
В 1114–1116 гг. в Ладоге явно преобладали потомки «словен», что и по-
зволило ладожанам и летописцу считать, что Рюрик пришел в Ладогу
«к словенам». В любом случае текст говорит не о первичном расселении,
а о ситуации после изгнания собиравших дань «заморских» варягов
и междоусобий около 862 г. (или, по Б. А. Рыбакову, около 870 г.), когда
Ладога действительно могла быть захвачена словенами.
Именно в Ладоге естественнее всего видеть резиденцию того хакана
«народа рос», который около 838 г. направил послов в Византию, именно
на Волхове можно помещать ту таинственную «русь», которая, по Лав-
рентьевской летописи (если это не описка переписчика), приглашает
в 862 г. Рюрика вместе с чудью, кривичами, словенами. Именно в Ладо-
ге в первую очередь могли появиться в середине IX в. те «варяги из-за

132
Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в viii–xi вв.

моря», что собирали дань с чюди, словен, кривичей, мери. И именно


с Ладогой тесно связаны два первых (из известных по имени) вождя север­
норусских дружин — Рюрик и Олег, что указывает на Ладогу как на место,
где, возможно, впервые «варязи и словени и прочи прозвашася Русью».
Несомненно, в составе создателей ладожской культуры изначально
присутствовали выходцы с побережий «Северного Средиземноморья».
Об этом говорят и вещи из древнейших слоев Ладоги, и скандинавская
треугольная каменная вымостка в раннем погребении древнейшей соп-
ки 14-II. Однако в целом обряд погребения в грандиозных сопках (в част-
ности, типа III) не имеет аналогий в массовых погребальных памятниках
Скандинавии, а три «королевские» кургана Швеции насыпаны за 200 лет
до древнейших сопок. В то же время в Восточной Европе имеются погре-
бальные памятники непосредственно предшествующего времени, как
бы предвосхищающие основные конструктивные особенности сопок.
Так, высокие, крутобокие курганы мощинской культуры IV–VII вв. (на
Оке, Угре и Верхнем Днепре) своей высотой (2–5 м) и расположением
в одиночку или группами по 2–3 насыпи явно напоминают сопки (осо-
бенно типа I–II); с другой стороны, насыпи восточнолитовских курганов
IV–VIII вв. (Восточная Литва, Юго-Восточная Латвия и Северо-Западная
Белоруссия) при небольшой высоте (0,6–2 м) имеют, так же как сопки
типа III, каменное обрамление у основания. Между этими культурами
в V–VII вв. развивается тушемлинско-колочинская культура с грунтовыми
могильниками по обряду трупосожжения, которая в VIII в. сменяется
здесь культурой смоленских длинных курганов — культурой кривичей
VIII–X вв., явно испытавших культурное влияние со стороны создателей
восточнолитовских курганов. Однако в самом центре культуры смолен-
ских длинных курганов на р. Каспле (по которой шел путь с Двины на
Днепр) имеются высокие (до 6 м) насыпи типа сопок, одна из которых
(многоярусная с каменным венцом и внутренними скоплениями камней)
напоминает сопки типа III (Седов 1970: 48). Именно в междуречье Верх-
него Днепра и Двины могло начаться в период миграции славян с юга на
север в конце VII — середине VIII в. то сложное взаимодействие славян-
ских и балтских погребальных традиций, которое, после того как славя-
не и балты достигли Волхова, встретились со скандинавами и оказались
на перекрестке евразийских торговых путей, оформилось в «классиче-
скую» культуру волховских сопок (возможно, сопровождавшихся менее
заметными грунтовыми и курганными могильниками с сожжениями).

133
Русское протогосударство и Ладога

Чрезвычайно трудно определить по археологическим материалам


этносостав населения Ладоги. Наиболее чутким индикатором считаются
женские украшения, характерные для различных этногрупп. Ниже рас-
сматриваются подобные вещи из ранних (Е3 и Е2, стройярусы I–V) гори-
зонтов Ладоги, позволяющие наметить те области, откуда пришли на
Волхов с юга летописные «кривичи» и «словене».
В древнейшем строительном ярусе неукрепленного поселения Ладо-
ги (по традиции именуемого Земляным городищем), в непосредственной
близости от скандинавского производственного комплекса 750–760-х гг.,
было обнаружено бронзовое серповидное височное кольцо с шестью от-
верстиями (Рябинин 1985: 53–64, рис. 23, 9), имеющее поразительно
четкий и узкий круг аналогий (рис. 2, 2). Такие кольца характерны для
культуры смоленских длинных курганов, чья принадлежность кривичам
несомненна (Шмидт 1970а: 227, рис. 1, 11, 12). В отверстия таких кри-
вичских колец подвешивались трапециевидные подвески, подобные ко-
торым также встречены в горизонтах Е2 и Е1 Ладоги. Более нигде подоб-
ные кольца не обнаружены, хотя в латгальских и рязанских могильниках
встречаются стилистически близкие им гривны. Находка кривичского
кольца говорит в пользу изначального присутствия кривичей (или близ-
кой им этногруппы) в составе населения Ладоги (Давидан, Мачинская,
Мачинский 1985: 57–58).
Однако в силу неопределенности начальной даты культуры смолен-
ских длинных курганов пока не известно, появились ли подобные кольца
первоначально на Верхнем Днепре или на Нижнем Волхове или же они
практически единовременно распространились вдоль того речного пути
по Каспле, Западной Двине, Ловати и Волхову, который соединял районы
Смоленска и Ладоги, занимавшие узловые участки на путях, ведущих из
Балтики на восток и юго-восток.
Особая связь между районами Смоленска и Ладоги прослеживается
по ряду вещей, причем некоторые из них определенно представляют раз-
витие типов украшений, известных в более раннее время на юге (в укра-
инской лесостепи и в Подунавье). Так, в ладожском строительном ярусе I
(750–760-е гг.) обнаружено бронзовое проволочное височное кольцо со
спиральным завитком (рис. 2, 1), имеющее, как показала О. И. Давидан,
аналогию в культуре смоленских длинных курганов (Давидан 1974: 9,
17–18). Однако А. Н. Кирпичников обнаружил, пока единственную, более

134
Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в viii–xi вв.

Рисунок 2. Балтославянские и славянские украшения из Старой Ладоги.


1–3 — височные кольца, 4 — бляха, 5 — литейная формочка

раннюю аналогию — кольцо VII в. из славянского поселения пеньковской


культуры на Южном Буге (Кирпичников 1980: рис. 21; 1985: 17–18, рис. 7;
Хавлюк 1976: 197, рис. 11 (1). Добавим, что такое же кольцо обнаружено
на болгарском могильнике VIII в. у г. Нови Пазар (Станчев, Иванов 1958:
табл. XXV, 4). Кольцо это не имеет аналогий в культуре тюркских болгар-
ских племен VIII–IX вв. и явно связано со славянским компонентом в их
составе. Позднее, в IX–XI вв., подобные кольца получают широкое распро­
странение в славянском мире и на его пограничье. Видимо, такие кольца
ранее всего возникают в VII в. между Балканами и Средним Днеп­ром,

135
Русское протогосударство и Ладога

а в VIII в. попадают на Верхний Днепр и Волхов вместе с мигрирующими


на север славянами.
В Нижнем Поволховье такие кольца обнаружены также в более позд-
них (IX–X вв.) горизонтах Земляного городища, в Ладожской крепости
и, судя по фрагменту, видимо, в сопке у дер. Новые Дубовики (Кирпични­
ков 1985: 17–18; Фонды НГОМЗ № 10071). Встречены они и на Гнездовском
археологическом комплексе (соответствует раннему Смоленску — центру
Срединной Руси), расположенном в окружении могильников культуры
смоленских длинных курганов и представлявшем сначала один из цен-
тров в земле славяно-балтских кривичей, а с конца IX в. — опорный пункт
полиэтничной военно-торговой «руси» в кривичской земле. В целом мож-
но предполагать, что кольца со спиральным завитком указывают на при-
сутствие южных групп славян в составе полиэтничного населения Днепро-
Двинского междуречья и Нижнего Поволховья.
Связь Ладоги с районом Смоленска и Подвиньем отчетливо доку-
ментируется находками из IV строительного яруса (810 — начало 840 г.),
где обнаружены бронзовые части женского головного венчика и костя-
ная подвеска-уточка (Петренко 1984: рис. 2, 4), обычные в кривичских
и латгальских древностях. Особого внимания заслуживает найденная
здесь же круглая бронзовая бляха с выпуклиной в центре и глазковым
орнамен­том, имеющая ближайшие аналогии в культуре смоленских длин-
ных курганов (рис. 2, 4). Сходная бляха обнаружена Ю. М. Лесманом
на селище у дер. Мокряково близ Торопца в слое с «реберчатой» лепной
керамикой, напоминающей ладожскую (Лесман 1977). Поскольку на
селище находилась и сопка, есть основание считать этот пункт самой
южной достоверной точкой распространения культуры сопок, располо-
женной на том участке пути «из варяг в греки», который соединял Ладо-
гу и Смоленск.
Однако более ранние прототипы смоленско-ладожских блях находятся
на юге, в Среднем Поднепровье и Подунавье. Подобные бляхи обнаруже-
ны в Пастырском кладе (найден в 1949 г.), зарытом не позднее середины
VIII в., и в кладе в Чедъявике на Драве (конец VII в.) (Брайчевский 1952:  63,
табл. II, 7–9; Fettich 1951: 115–116, taf. X, 8–8a). Отметим, что выбитый
пунсоном орнамент, встречающийся на вещах из Ладоги и культуры смолен­
ских длинных курганов, а также отдельные вещи, как, например, браслет
с расширенными концами и оковка ремня из Цурковки (КСДК), имеют
прямые аналогии в древностях Среднего Поднепровья и Подунавья.

136
Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в viii–xi вв.

Напомним, что по ПВЛ ильменские словене (так же, как поляне, севе­
ряне и др.) переселились на север из Подунавья. Полагаем, что в основе
легенды лежат действительные миграции, проходившие в конце VII–VIII в.
с юга на север через Поднепровье. Археологически эти миграции выра-
жаются не только в появлении на севере женских украшений южных
типов, но и в распространении на север южнославянского набора сель-
скохозяйственных орудий и инструментов, который в области между
Смоленском и Ладогой встречается с набором орудий и инструментов
скандинавского происхождения. Видимо, миграции и культурные им-
пульсы с юга сыграли роль не только в появлении словен в Приильменье,
но и в формировании сложного по этническому составу этносоциума
«кривичи» в верховьях Западной Двины и Днепра и в сложении протого-
сударства полиэтничной «руси» в Поволховье.
Следующий по времени культурный (и, вероятно, миграционный)
импульс из Подунавья относится уже ко времени существования Велико-
моравского государства. Не позднее середины IX в. в Поднепровье и на
Оку проникают среднедунайские височные кольца с пятью «лучами» из
зерни, дающие начало характерным восточнославянским пяти- и семи-
лучевым височным кольцам.
В самой Ладоге также найдена вещь, несущая на себе отзвук культур-
ного импульса IX в. из Подунавья. Это каменная формочка для отливки
украшений, найденная в горизонте Е2 (строительный ярус V, 840–
860-е гг.), на одной стороне которой вырезана форма для отливки подвес­
ки-деривата лунниц с эмалью (рис. 1, 5). По Г. Ф. Корзухиной, подобные, уже
лишенные эмали подвески (а следовательно, и формочка) датируются
первой половиной VI в. (как и поздние вещи с балтийско-днепровскими
эмалями) (Корзухина 1971: 124). Однако материалы, собранные и система­
тизированные самой Г. Ф. Корзухиной, дают основание и для более поздней
датировки. Ладожская подвеска типологически восходит к позднейшим
среднеднепровским лунницам IV–V вв., хотя уже лишена эмали и сделана
явно позднее. Самая поздняя лунница, но еще с эмалью, найде­на в Верхнем
Поднепровье на поселении у с. Демидовка, датируемом концом V — на-
чалом VII в. Наконец, самые поздние вещи с эмалями и лишен­ные эмали
подражания им обнаружены на славянском селище VI–VII вв. в Надпо-
рожье, в погребениях VII–VIII вв. Прикамья и на памятниках VIII–IX вв.
салтовской культуры Подонья (Корзухина 1978: 61–62, табл. 9, 5, 6; 22,
1, 4, 7, 9, 10; Шмидт 1970б: 69, рис. 4 (3); Фролов 1977; Гороховский 1982).

137
Русское протогосударство и Ладога

Все это позволяет датировать изображение подвески на ладожской формоч­


ке (типологически более поздней, чем лунница из Демидовки) VII–VIII вв.
Однако время реального использования формочки следует продлить до
середины IX в., т. е. до даты слоя, в котором она обнаружена. Дело в том,
что на оборотной ее стороне имеется форма для маленькой трехрогой
лунницы (см. рис. 3. 2, 5). Эта лунница резко отличается по форме и орна­
ментации от двухрогих русских лунниц с зернью, появляющихся на Руси
в X в. Наиболее близкие ей аналогии — трехрогие бронзовые лунницы
с такими же гроздьями круглых выпуклин на всех рогах — обнаружены
в великоморавских могильниках IX в. на Среднем Дунае. Формочка для
отливки сходной (но не столь близкой как великоморавские) лунницы
обнаружена и в Юго-Западной Прибалтике, в протогороде Хедебю, одна-
ко там ее относят к числу вещей славянского происхождения (Dekan 1976:
Abb. 153, 154, 156). Можно строить различные модели ситуации, при ко­
торой в Ладоге оказалась формочка для отливки двух совершенно разных
по культурным истокам вещей, но некий путь этнокультурных контактов,
ведущих с юга на север, эта вещь, видимо, намечает (см. рис. 3).
Начиная с середины IX в. археологически улавливается воздействие
культуры Поволховья на различные области Северной и Срединной Руси.
Так, в том же строительном ярусе V обнаружено своеобразное височное
кольцо (рис. 3, 3), по технике изготовления и орнаментации сходное
с описанной ранее круглой бляхой (Давидан 1976: 116, рис. 8 (1), 9 (20))
из строительного яруса IV. Прямых аналогий этому кольцу в культуре смо-
ленских длинных курганов нет. Сходные кольца распространены в X–XII вв.
в латвийском и белорусском Подвинье западнее территории этой культу­
ры, а также в мордовских могильниках на Оке. По мнению Э. С. Мугуре-
вича, подобные кольца в Латвии происходят из Приладожья (Мугуре-
вич 1965: 92, рис. 40; Уртанс 1983; Дучиц 1985). Не исключено, что этот
тип височного кольца возник в середине IX в. в Ладоге на базе более ран-
них «кривичских» украшений и позднее распространился на Двине и Оке
по путям торгово-военной экспансии волховской «руси».
Также из Ладоги распространяются и рассмотренные ранее височные
кольца со спиральным завитком (рис. 3, 1), попадающие в X–XI вв. в Юго-
Восточное Приладожье (Raudonikas 1930), где в конце IX в. слагается
своеобразная культурная общность.
Яркая культура Юго-Восточного Приладожья, известная по раскоп-
кам многочисленных своеобразных курганов, зарождается в конце IX в.

138
Рисунок 3. Этнокультурные истоки и торгово-даннические связи
Южного Приладожья в VIII–XI вв.
1 — этнокультурные импульсы с юга и запада в VIII–IX вв.; 2 — торговые связи
с юго-востоком в VIII–IX вв.; 3 — торгово-даннические пути на север и восток
в VIII–XI вв.; 4 — города и протогорода IX в.: И — Итиль, К — Киев,
Конст — Константинополь, Л — Ладога, Н — Новгород, С — Саркел,
См — Смоленск; Б — Биармия IX в., по сообщению Оттара, А — Алаборг
Русское протогосударство и Ладога

(860–880-е гг.) и существует как самобытное явление в X — начале XII в.


В. А. Назаренко обозначил стоявший за этой культурой этносоциум услов-
ным названием «приладожская чудь». Среди этнокомпонентов культуры
он отмечает прибалтийско-финское («чудское») население, выходцев из
Скандинавии и носителей культуры волховских сопок (Назаренко 1982;
1983: 16–17). Если височные кольца со спиральным завитком наружу
действительно являются славянским этническим индикатором и не пере-
стают быть им в условиях полиэтничной Ладоги (что предстоит еще про-
верить), то они могут свидетельствовать о присутствии славян в Ладоге
и в Приладожье. Однако в целом приладожская курганная культура (для
которой до сих пор не найден реальный этнический эквивалент в пись-
менных источниках) может быть соотнесена с известной по русским,
скандинавским, византийским и арабо-персидским источникам этно­
социльной группой «колбяги» (кулфинги, кулпинги, келябии) (Рыдзев-
ская 1930; Фасмер 1967: 287). У южной окраины культуры, там, где ее
носители соприкасались с собственно славяно-русским населением, на
р. Воложба (название — от волока, ведущего около села Волокславинское
в бассейн Волги) с XV в. известен топоним Колбяги (Колбеги, Колбе-
ки) (Насонов 1951: 122). Социальный облик этой группы, встающий из
источников, — люди, обладавшие своей определенной «базовой» терри-
торией на севере Руси, занятые с конца IX в. торговлей и сбором дани на
севере, имеющие (как и варяги) своих представителей в русских городах
в начале XI в., служащие в XI в. вместе с варяго-росами в составе визан-
тийской гвардии, — вполне соответствует облику курганной культуры
Приладожья, богатой находками мечей, копий, боевых топоров, арабских,
византийских и западных монет и т. д. Колбяги, видимо, представляли
собой относительно независимую группу населения, сплавившуюся из
пришлых скандинавов, из приладожских (и иных) финнов, из потомков
полиэтничной волховско-сясьской «руси» и занятую сельским хозяйством,
промыслами, сбором дани, торговлей и службой в византийских и рус-
ских войсках. Колбяги заняли пути, ведущие из Приладожья по Сяси на
Верхнюю Волгу и по Свири — на богатый пушниной таежный северо-
восток (Пермь-вису и Югра-йура) и в богатую лесным и морским зверем
Биармию-Колоперемь (Западное Беломорье). Это обеспечивало им извест­
ную независимость от Руси, однако осуществлять сбыт пушнины и отрав­
ляться «на заработки» в Византию они могли, только находясь в мирных
отношениях с Русским государством, контролировавшим все прямые

140
Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в viii–xi вв.

пути на юг. В 1020–1070-х гг. колбяги, вероятно, подчинялись ладожским


воеводам. В начале XII в. область колбягов окончательно входит в состав
Руси, и они утрачивают свои «этнографические» особенности. Мы отнюдь
не считаем, что этносоциальная группа «колбяги» имеет археологическое
соответствие только в приладожской курганной культуре, но несомнен-
но, что с ней она соотносится наиболее убедительно.

* * *

Итак, именно в Поволховье, находившемся на южной границе той при­


родно-этнокультурной зоны, которая позднее станет называться «Русским
Севером», в районе перекрещений торгово-даннический путей и межэтни­
ческих контактов, возникает в VIII–IX вв. севернорусское протогосудар-
ство, торгово-военная верхушка которого с конца IX в. играет важную роль
в сложении Русского государства со столицей в Киеве. Однако и позднее,
до середины XI в., Новгород остается «второй столицей» Руси, а Ладога —
ее северным форпостом и «морским» портом.
Древнейшее свидетельство освоения ладожанами восточных областей
Русского Севера дает археология. В одном из ранних погребений древней­
шей сопки 14-II, наряду с сожженными человеческими костями и фаланга­
ми медвежьей лапы, обнаружен набор бронзовых деталей пояса, имеющих
аналогию в ломоватовской культуре Верхнего Прикамья и датирующих-
ся в пределах второй четверти VII — третьей четверти VIII в. (Голдина,
Королева, Макаров 1980: 50–51, рис. 6, 173, 191; табл. XXXVII, 9). Анало-
гичные вещи встречены в могильниках восточной части Волго-Окского
междуречья и Южной Финляндии, где они датируются VII–VIII вв. Види-
мо, распространение камских поясов по южной кромке тайги фиксирует
древний торговый путь (см. рис. 2), по которому таежные меха (по дан-
ным арабских авторов X в., ценившиеся выше других), в частности меха
таежного бобра и соболя, поступали из Прикамья в Ладогу, а оттуда через
Финский залив на Аланды, в Скандинавию и далее в страны Западной
Европы; напомним, что слово «соболь» является древнейшим (VIII в.) заим­
ствованием из славяно-русского в западноевропейские языки (Назарен-
ко 1984: 92; Мельникова 1984). Вдоль этого же пути распространяется
скандинавский сюжет «О́дин и два ворона», изображенный на различ-
ных предметах VII–X вв. (Скандинавия VII–X вв., Ладога, 750–760-е гг.,
Прикамье и Германия X в.). Также с запада на восток, но лишь до Нерли

141
Русское протогосударство и Ладога

Клязьминской, распространяются имевшие магическое назначение


и встреченные лишь в погребениях глиняные бобровые (и медвежьи?)
лапы (с VIII в. на Аландах, с конца IX в. под Ярославлем, с X в. около Росто­
ва, Переяславля и Суздаля), а до устья Камы — «рейнские» мечи VIII–X вв.
С востока на запад распространяются в IX–X вв. пермские кресала неко-
торых типов. Остается в силе предположение В. Л. Янина, что высокий
процент сасанидских монет в кладах первой трети IX в. на берегах Верх-
ней Волги, Волхова и Финского залива (Угличский, Княщинский и Петер­
гофский клады) говорит о связях с Прикамьем, куда сасанидские моне-
ты попадали еще в VI–VII вв. (Корзухина 1976; Рябинин 1985: 60–62;
Янин 1956: 84–85). Характер распространившихся вдоль Балто-Камского
торгового пути предметов и сюжетов позволяет ставить вопрос и о са-
кральном аспекте связей, соединявших в VIII–X вв. Балтику, Приладожье,
Верхнее Поволжье и Приуралье. Не позднее конца X в. Русь начинает
взимать дань с приуральской «перми».
Торговый путь по южной кромке тайги от Финского залива в При-
камье был, вероятно, проложен задолго до интересующей нас эпохи;
в эпоху бурной активизации торговли в Восточной Европе в середине
VIII в. в месте пересечения этого широтного пути с меридиональными
путями, ведущими из Приладожья по Волхову на юг в Подвинье, Подне-
провье и Поволжье, а через Свирь и Онежское озеро на север в Беломорье,
и возникает протогород Ладога (см. рис. 2), а одновременно и чуть позд-
нее (к началу IX в.) складывается система связанных с ним поселений,
контролирующих поречье Волхова и низовья Сяси, через которую про-
легал кратчайший путь на Волгу. Рядом с этими поселениями сооружа-
ются и древнейшие погребально-культовые сооружения — сопки. Торгово-
военная верхушка этого полиэтничного организма, вероятно, первой
в Восточной Европе принимает то именование, которое в транскрипции
источников IX–X вв. звучит как «рос» или «русь».
К рубежу IX–X вв. может быть отнесено сохраненное устной сканди-
навской традицией свидетельство об участии населения Приладожья
в освоении северо-западной окраины Русского Севера. Это сообще-
ние «Саги об Эгиле» (записана в начале XIII в.) о сборе Торольвом дани
с лопарей в Финнмарке, происходившем около 900 г. (Исландские саги
1956: 78–79, 765). Под Финнмарком в саге понимается весь север Фен-
носкандии, окруженный морем с запада, севера и востока. Когда Торольв
оказался «в горах на Востоке» (возвышенность Манселькя и Хибины), он

142
Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в viii–xi вв.

столкнулся с колбягами (кюльфингами), торговавшими с лопарями,


а иногда взимавшими с них дань. О связи Кольского полуострова и За-
падного Беломорья с Приладожьем свидетельствуют и некоторые «саги
о древних временах», в которых, по авторитетному мнению М. И. Стеблин-
Каменского, вымысел соседствует с древней (ранее конца IX в.) эпической
традицией; в этих сагах сообщается о прямой связи Альдейгьюборга
(Ладоги) и Алаборга (вероятно, городище у с. Городище на Сяси) с Биар-
мией (Рыдзевская 1945: 62–65), которая в сообщении о древнейшем пу-
тешествии туда норвежца Оттара явно локализуется на юге Кольского
полуострова (Матузова 1979: 24–25). Позднее (XIII в.) в этих местах (при-
мерно от Варзуги до Сумы) локализуется зависящая от Новгорода область
Колоперемь.
Безусловно, первичное освоение Русью будущего «Русского Севера»
путем торговли и наложения дани распространялось не только по его
западной и южной кромкам. В уникальном списке, перечисляющем «язы-
цы, иже дань дають Руси», среди прочих названы «пермь, печора, ямь»,
занимающие глубинные районы Русского Севера; в специальной работе
показано, что этот текст ПВЛ отражает реальность IX–X вв.  (Мачин-
ский 1986). Однако следующее по времени конкретное свидетельство
относится уже к событиям середины XI — начала XII в. Речь идет об извест­
ном сообщении ладожан и ладожского посадника Павла, сделанном им
в 1114–1116 гг. автору третьей редакции ПВЛ: «Суть и еще мужи старии
ходили за югру и за самоядь» (ПВЛ 1950а: 197). Существенно, что Павел
(человек, видимо, зрелого возраста) говорит не о походах современной
ладожской молодежи или своих сверстников на дальний северо-восток,
но лишь о походах очень старых мужей, в то время как в эти же годы нов-
городец Гюрята Роговичь сообщил летописцу о походе «в югру» своего
отрока. Видимо, самостоятельные походы ладожан окончились не позже
1070-х гг., и позднее инициатива полностью перешла в руки новгородцев.
Конечный пункт этих походов ладожан, судя по всему, лежал в зоне при-
морской тундры между полуостровом Канин и островом Вайгач. Дело
в том, что югра и самоядь не числятся среди перечисленных ПВЛ «обще-
русских» данников на северо-востоке, а самоядь не назвала в знамени-
том «этногеографическом обзоре» ПВЛ, где названа даже югра. Ясно, что
в сообщении ладожан сохранено драгоценное воспоминание об осо-
бой «ладожской зоне» освоения Севера в XI в. Поскольку живущая в тай-
ге югра, по данным восточных источников (где ее называют «йура»),

143
Русское протогосударство и Ладога

граничила на севере с морем, а самоядь (ненцы), по ПВЛ, жила еще се-


вернее, в приморской тундре, постольку становится ясным, что выраже-
ние «ходили за югру и за самоядь» может означать лишь морские походы.
Об этом же говорят и рассказы этих же «старых мужей» о бесчисленных
оленях и «веверицах», выпадающих из туч; сопоставление этих легенд со
сходными скандинавскими рассказами о «лемерах» привело к выводу,
что в них отражено впечатление от массовых миграций типичных оби-
тателей тундры — северных оленей и леммингов.
Об одном из подобных ладожско-новгородских походов сохранилось
летописное сообщение под 1032 г.: «Ярослав поча город ставити по Ръси.
И тогда же Улебь иде на Железная Врата из Новгорода и опять (вариант:
«вспять») мало их прииде» (ПСРЛ 1917: 116). В. Н. Татищев добавляет, что
поход был направлен против югры. Имя Улеб, скорее всего, лишь вариант
огласовки имени Ульв, которое носил старший сын воеводы Ярослава
Рёгнвальда, возглавивший Ладожскую область после смерти отца, но
вскоре смененный на этом посту братом Эйливом (Рыдзевская 1945: 58–62;
Снорри Стурлусон 1980: 235, 402). Ярослав, в 1030 г. ходивший из Нов-
города на чудь, в 1031–1032 гг. находился на юге (вместе с Эйливом),
и естественно, что в его отсутствие поход на север возглавляет второе
после князя лицо в Северной Руси, его свойственник и ладожский воево-
да Улеб — Ульв. Как показал А. Н. Насонов, под «Железными Вратами»,
видимо, имелись в виду проливы в Белом море у Соловков и у о. Мудьюг;
так же именовался пролив между Новой Землей и о. Вайгач (Барсов 1885:
244–245; Насонов 1951: 93). Поход был тяжелым, не исключено, что по-
гиб и сам Улеб. Это, видимо, древнейший поход в направлении Биармии
и далее на восток, зафиксированный в русских летописях.
В 1036 г. Ярослав «посадил» в Новгороде «на стол» своего старшего
сына Владимира, который в 1042 г. предпринимает самостоятельный
поход на емь (жившую между Онежским озером и Северной Двиной
и отличавшуюся от еми в Финляндии). Однако смерти Ингигерд в 1050 г.,
Владимира в 1052 г. и Ярослава в 1054 г. приводят к упразднению само-
стоятельного «стола» в Новгороде, и Ладога опять получает известную
самостоятельность. Ситуация осложняется тем, что в 1056–1066 гг. швед-
ский престол занимает Стейнкель, третий сын ладожского ярла Рёгнвальда.
Однако с 1080-х гг. Ладога подчиняется Новгороду, о чем свидетельствуют
найденные в ней свинцовые печати новгородского князя, посадника и епис­
копа, суммарно датируемые 1078–1094 гг. (Давидан 1974: 19). В 1093 г.

144
Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в viii–xi вв.

сын Владимира Мономаха Мстислав, княживший в Новгороде, женится


на Кристине, внучке Стейнкеля и дочери шведского короля Инге. Под
1105 г. Ладога вновь (впервые после 922 г.) упоминается в летописях:
новгородцы «идоша в Ладогу на воину» (НПЛ 1950: 19). На конец XI —
начало XII в. падает зарытие (или неизъятие) трех крупных монетных
кладов в Восточном Приладожье. Видимо, «война», начатая в 1105 г.,
привела к окончательному включению Приладожья в состав Новгород-
ской земли, и с этого момента Ладога не сходит со страниц летописей,
превращаясь в укрепленный форпост Новгородчины, а инициатива в деле
освоения Русского Севера окончательно переходит в руки Новгорода
и Ростова.
КОЛБЯГИ «РУССКОЙ ПРАВДЫ»
И ПРИЛАДОЖСКАЯ КУРГАННАЯ КУЛЬТУРА*

В «Русской Правде», бесценном памятнике древнерусского права, записан­


ном, по мнению большинства исследователей, в связи с событиями
в Новгороде 1015–1016 гг., названы представители лишь четырех этни-
ческих (а отчасти и этносоциальных) групп, причем русин и словенин
упомянуты в тексте ее древнейшего ядра (статьи 1–10 по Акаде­мическому
списку) единожды, а варяг и колбяг — дважды. Ни одна из других этно-
групп, упоминаемых летописями, не представлена в древнейшей «Русской
Правде»: нет в ней ни чудина, ни представителя мери, хотя чудь и меря
называются в числе основных этносов в различных вариантах летописно­
го «Сказания о призвании варягов». Но при этом если этнические и этно­
социальные наименования «русь», «словене», «варяги» широко представ-
лены в древнейших пластах русского летописания, то об этно­социуме (?)
«колбяги» мы до недавнего времени не имели ничего, кроме глухих упоми­
наний о нем в «Русской Правде» (до обнаружения слова «колобяги» на
одной берестяной грамоте рубежа XII–XIII вв.)
Однако уже давно принято считать, что «колбяги» Русской Правды
тождественны с «кюльфингами» скандинавских и «кулпингами» византий­
ских источников и сопоставимы с «келябиями», упоминаемыми у перед-

* Тихвинский сборник. По материалам историко-географической конференции [«Про-


шлое и настоящее Тихвинского края» (ноябрь 1987 г.)]. Вып. 1. Археология Тих-
винского края / Научный редактор выпуска Г. С. Лебедев. Тихвин: Тихвинская
типография Ленуприздата, 1988. С. 90–103.

146
Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура

невосточного писателя Димешки (Брасов 1885: 226; Брим 1929: 277–285;


Васильевский 1908: 348–351; Тихомиров 1953; Фасмер1967: 287).
В любом случае следует отметить, что колбяги-кюльфинги — это эт-
носоциогруппа, зафиксированная не позже начала XI в. в пределах Руси
или на ее пограничье, для которой до недавнего времени не было пред-
ложено никакого реального археологического соответствия. Ниже пред-
лагается анализ письменных источников о кюльфингах-колбягах, позво-
ляющий соотнести их с определенным археологическим единством.
Тесная сопряженность «варяга» и «колбяга» в статьях 9 и 10 Русской
Правды позволяет предполагать в последнем (по аналогии с первым)
преимущественно иноземного наемного воина и купца. Статья 10 о че-
лядине, три дня скрывающемся у варяга или колбяга, заставляет предполо­
жить, что некоторые колбяги постоянно или долговременно проживали
в Новгороде и его ближайших окрестностях, а также, возможно, в других
горо­дах Руси; правовой статус их довольно высок (на суде они могут не
выставлять свидетелей, как другие, а ограничиваться присягой), а места
их постоянного или временного обитания малодоступны для остального
населения (челядин может долго скрываться у них); люди они состоя-
тельные, заинтересованные в умножении «челяди».
Вариант статьи 9 древнейшего списка «Русской Правды» в новгород-
ской «Кормчей» конца XIII в. (возможно, сохранившей редакцию середи-
ны XII в.): «а оже будет варяг или колобяг крещения не имея, а будет има
роте по своей вере», позволяет видеть в колбягах либо язычников, либо
(что менее вероятно) христиан Римско-католической церкви, если при-
писка была сделана после схизмы.
Вторая достоверная фиксация колбягов, имеющая точную временную
и хронологическую привязку, содержится в византийских хрисовулах
1075, 1079 и 1088 гг., освобождающих от постоя вооруженных отрядов
«росов, варангов, или кулпингов, или франгов, или булгар, или саракенов»
(1075), «росов, варангов, или кулпингов, или франков, или булгар, или
саракенов» (1079), «росов, варангов, кулпингов, инглинов, франгов, не-
митцев» (1088) (Васильевский 1908: 348–351).
Важно отметить, что в более ранних византийских документах, в том
числе и хрисовуле 1060 г., где перечислены «варанги, росы и саракены,
и франги», колбяги-кулпинги не называются; не встречаются они и в более
поздних византийских документах, исчезая вместе с «варанго-россами»

147
Русское протогосударство и Ладога

и заменяясь «варангами», состоящими преимущественно из англосаксов


и других выходцев из Западной Европы.
Отметим, что во всех трех документах кулпинги, как и колбяги в «Рус-
ской Правде», следуют непосредственно за варангами-варягами, или же
за «варанго-росами», если вслед за В. Г. Васильевским считать, что суще-
ствовал подобный термин для обозначения славяно-русских и сканди-
навских наемников в Византии.
Возможно, колбяги попадали в Византию и ранее 1075 г., но ввиду
их малочисленности не выделялись из числа «варяго-руси». Видимо, око-
ло 1070 г. количество наемных воинов из числа колбягов заметно воз-
растает, а их выраженная этническая обособленность уже не позволяет
смешивать их с варяго-росами.
Присутствие колбягов в византийских войсках предполагает и их,
пусть кратковременное, пребывание в Киеве, через который в XI в. проле­
гал основной путь в Константинополь. Однако в целом несомненно, что
они принадлежали к числу северных этносоциумов и были теснее связаны
с Ладогой и Новгородом, нежели с Киевом. Это подтверждается и упо-
минанием колбягов в новгородской берестяной грамоте XII в., найденной
в усадьбе, датированной рубежом XII–XIII вв. (Арциховский, Борков-
ский 1963: 44–45). Тем удивительнее, что в XII–XIII вв., когда Новгород
интенсивно осваивает и прибирает к рукам земли, принадлежавшие различ­
ным этногруппам на северном пограничье Руси, и когда в числе подчинен­
ных и союзных с Новгородом этносов летописями упоминаются водь,
ижора, карелы, ни в одной летописи ни разу не упомянуты колбяги. Скорее
всего, в это время они скрываются в летописях под неким иным обозначе­
нием, под каким именно — об этом ниже. Скандинавские землеописания
середины XII — начала XIV вв. знают «Кюльфингаланд» — землю колбягов
(Мельни­кова 1986: 130–139), но неясно, была ли еще эта земля к рубежу XIII–
XIV вв. реальностью или лишь данью традиции. Имя кюльфингов встреча­
ется и в «сагах о древних временах»  (Мельникова 1976: 147), но отра­жает
ли оно реальность времени записи саг (XIII–XIV вв.) или времен, о кото-
рых они якобы повествуют (не позднее конца IX в.), — сказать трудно.
Итак, колбяги-кюльфинги были безусловной и заметной реальностью
в социально-экономической жизни Руси и Византии в XI в. и продолжали
еще существовать на рубеже XII–XIII вв.; для более позднего времени нет
достоверных свидетельств их существования как обособленной группы
под тем же названием.

148
Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура

Заметим, что в «Русской Правде» колбяги упомянуты в связи с собы-


тиями 1015–1016 гг. как вполне сформировавшаяся группа наряду с руси­
нами, словенами, варягами. Но и русь, и словене, и варяги существовали
как реальные этносоциумы под этими именами по меньшей мере с тре-
тьей четверти IX в. Поэтому естественно предположить, что и формиро-
вание кюльфингов-колбягов начинается немногим позднее этого време-
ни. В связи с этим большой интерес представляет свидетельство «Саги
об Эгиле» о кюльфингах, выступающих на крайнем севере Фенноскандии
в событиях, происходивших около 900 г.
В этой саге, записанной, как ныне принято считать, Снорри Стурлусо­
ном (ум. в 1241 г.), рассказывается как Торольв (дядя Эгиля) около 900 г.
(сразу после битвы при Хаврсфьорде) предпринял три данническо-военные
экспедиции в земли финнов (лопарей) и живущих к югу от них квенов
и кирьялов (карел) (Исландские саги 1956: 74–85). Кроме того, «в горах
на востоке» Финнмарка Торольв встретил кюльфингов. Финнмарк (север
Фенноскандии) описан в саге как «обширная страна», расположенная
к северу от Норвегии, от Швеции, от квенов и кирьялов и омываемая
морем «на западе, на севере и повсюду на востоке». Через всю страну
(видимо, с запада на восток) тянутся горы (видимо, северная часть воз-
вышенности Манселькя и Хибины, где Торольв скорее всего, и встретил
кюльфингов). Вопрос состоит в том, относится ли описываемая этногео-
графическая ситуация к концу IX в. (время действия саги) или к началу
XIII в. (время записи саги).
Напомним, что «Сага об Эгиле» является одной из достовернейших
саг по части описанных в ней исторических событий и культурно-бытовых
ситуаций. В то же время отмечается некоторая «модернизация» отдель-
ных социально-экономических институтов и явлений конца IX–X вв.,
иногда подозрительно напоминающих реальность начала XIII в. Однако
интересующие нас «этногеографические экскурсы», связанные с похода-
ми Торольва, явно архаичны: они дают уникальную по подробности этно­
социополитико-географическую картину, которая не имеет аналогий ни
в одном известном нам источнике XI–XIII вв. Эта картина резко отлича-
ется от той, которую дают другие саги, и в частности сам Снорри в других
записанных или составленных им произведениях, где, например, к севе-
ру и востоку от Финнмарка помещаются не море, а Бьярмаланд (вообще
не упоминаемый в связи с деятельностью Торольва в Финнмарке). Види-
мо, «этнокарта», даваемая в связи с походами Торольва, относится к тому

149
Русское протогосударство и Ладога

времени, когда представление о Бьярмии еще не сложилось или не уко-


ренилось в скандинавской традиции. Бурная активность скандинавов на
северо-востоке в столь раннее время не может вызвать удивления, посколь-
ку документирована бесспорными источниками. К концу IX в. относится
путешествие Оттара к «бьярмам», о котором он рассказал английскому
королю Альфреду и которое, видимо, не получило резонанса в Сканди-
навии (в сагах нет никаких отголосков этого путешествия). В 918 г. «на
север в Финнмарк и дальше вплоть до Бьярмаланда» (как пишет Снорри
в «Хеймскрингле») идет войной Эйрик Кровавая Секира, о походе которо­
го (только без упоминания Финнмарка) знает и «Сага об Эгиле», ссыла­
ющаяся на песни, где говорится об этом.
Видимо, со времен Эйрика и прокладывается путь в Бьярмаланд вдоль
побережья Финнмарка; военно-торговые экспедиции X–XIII вв. по этому
пути и дают новые данные об этногеографии Кольского полуострова
и Беломорья, где всегда упоминаются бьярмы или Бьярмия и ни разу —
кюльфинги и кирьялы. Сведения же, полученные некогда от Торольва
и его спутников, отражают более древний этап «сухопутного» освоения
северо-востока и относятся к концу IX в.
Итак, сведения о кюльфингах в «Саге об Эгиле» в своей основе дей-
ствительно отражают реальность конца IX в. Рассмотрим их.
«Зимой Торольв поехал в горы, взяв с собой большую дружину — не
меньше девяти десятков человек. А прежде было в обычае, чтобы сборщи­
ки дани имели при себе три десятка человек, иногда же и меньше. <...>.
Торольв быстро назначал лопарям встречи, взыскивал с них дань и в то
же время торговал. <...>. Торольв разъезжал по всему Финнмарку, а ко­
гда он был в горах на востоке, он услы-шал, что сюда пришли с востока
кюльфинги и занимались торговлей с лопарями, а кое-где — грабежами.
Торольв поручил лопарям разведать, куда направились кюльфинги, а сам
двинулся вслед. В одном селении он застал три десятка кюльфингов и убил
их всех, так что ни один из них не спасся. Позже он встретил еще человек
пятнадцать или два­­дцать. Всего они убили около ста человек и взяли
уйму добра» (Исландские саги 1956: 78–79).
«Сага об Эгиле» сообщает о кюльфингах сведения, перекликающие-
ся с тем, что мы знаем о колбягах и кулпингах из русских и византийских
источников: они явно находятся в теснейшей связи и родстве со сканди-
навами, но в то же время определенно отличаются от них, уступая скан-
динавам всегда первое место в военно-социальной иерархии; они более

150
Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура

тесно, чем скандинавы, связаны с Восточной Европой, где и находится


их «базовая» территория.
Само имя «кюльфинги», видимо известное с конца IX в., образовано
от древнеисландского корня с помощью суффикса, употребительного
и в этнических, этносоциальных и родовых наименованиях. Один из ва-
риантов перевода этого неоэтнонима — «дубинщики, вооруженные ду-
бинками» — имеет, возможно, уничижительный смысл (Фасмер 1967: 287;
Мельникова 1986: 209–210). В саге они, как и норвежцы, заняты грабе-
жом лопарей и торговлей с ними, причем их отряды имеют примерно ту
же численность (20–30 человек), что и обычные норвежские группы сбор-
щиков дани. Правда, если поборы норвежцев носят уже традиционный
и узаконенный характер и обозначаются как «дань», то поборы кюльфин-
гов, видимо, начались совсем недавно (если не впервые) и именуются
«грабежами». В столкновении скандинавы (правда, более многочислен-
ные) без труда побеждают кюльфингов. Столкновение «в горах, на вос-
токе Финнмарка» имело место в северной части Манселькя или в Хибинах,
куда кюльфинги пришли «с востока». Это выражение следует понимать
в обычном для саг значении, т. е. что базовая территория кюльфингов
находилась где-то к востоку от Балтийского моря. На север Фенноскандии
они могли прийти только с юга или юго-востока.
В трех редакциях скандинавского сказания «О заселении земли сы-
новьями Ноя» Кюльфингаланд (земли кюльфингов) помещена среди «уде-
ла» потомков Иафета сразу вслед за Великой Свитьод (прилегающей
с севера к Черному и Азовскому морям частью Восточной Европы) и обо-
значается как «Кюльфингаланд, который мы называем Гардарики». Со-
чинение уже существовало к началу XIV в. Аналогичные сведения содер-
жатся и в древнейшем исландском итинерарии — «Дорожнике аббата
Николая», составленном между 1154 и 1159 г., где читается «Кюльфин-
галанд, который мы называем Гардарики» (Мельникова 1976: 142, 146;
1986: 130–136). Помещение Кюльфингаланда среди весьма древних (по
времени их сложения) «земель», доставшихся сыновьям Иафета (позд-
нейшая — Унгараланд, существует с конца IX в.), заставляет (в согласии
с данными «Саги об Эгиле») предположить и не меньшую древность «зем-
ли кюльфингов». Отождествление с Гардарики могло возникнуть также
весьма рано, например, в X в., когда уже безусловно был известен хо­-
роним «Гардар»; возможно, однако, что это отождествление возникло
в XII в., когда Кюльфингаланд мог оказаться в составе Новгородской Руси

151
Русское протогосударство и Ладога

в результате интенсивного освоения новгородцами и их князьями север-


ных земель; не исключено, что отождествление базируется на обоих вы-
шеназванных основаниях. В любом случае, Кюльфингаланд, явно распо­
ложенный на северных границах Руси, мог отождествляться с Гардарики
только в том случае, если он лежал у самого начала тех водных путей, по
которым скандинавы проникали на Русь, т. е. где-то в проречье Невы,
Волхова, Сяси и, с меньшей вероятностью, Паши и Свири. В пользу тесной
связи колбягов-кюльфингов с морским побережьем говорит свидетель-
ство передневосточного писателя XIV в. Димешки о «келябиях», живущих
у берега «моря Варанк» наряду с «варанками» и «сакалибами». Возможно,
в пользу «приморского» положения колбягов говорит и хороним «Кал-
бакссида», т. е. «побережье» «калбак» (Рыдзевская 1934: 513), упоминае-
мый в «Босасаге» наряду с Швецией и Курляндией.
Однако в X–XI вв. Русь если и имела прямой выход к Балтике, то толь-
ко в районе устьев Невы и Западной Двины, а живущие здесь водь, ижора,
карела и ливь по ряду причин (на которых нет смысла и места останав-
ливаться) никак не могут быть отождествлены с колбягами. Отсутствуют
здесь и следы «колбяжской» топонимики.
В силу возникающих трудностей необходимо остановиться на объ-
еме представлений о «Варяжском море», «море Варанк» и «морском пути
на восток» в средневековых источниках. В целом ряде саг при описании
пути героев «на восток» их морское путешествие оканчивается лишь
прибыти­ем в Альдейгью (Альдейгьюборг), Хольмгард или Гардарику,
т. е. плавание по Неве, Ладоге и отчасти Волхову составляет часть мор-
ского пути «на восток». В «Саге о Хальвдане» битва, явно происходившая
в Ладожском озере, рассматривается как морская битва (Джаксон, Ма-
чинский 1988).
Во вводной части «Повести временных лет» (ПВЛ) сообщается: «Ля-
хове же, и пруси, чюдь преседять к морю Варяжскому. По сему же морю
седят варязи семо ко востоку до предела Симова». По ПВЛ ближайшей
землей к «пределу Симову» являются «болгары» (волжские). В связи с этим
отметим, что, по согласному представлению многих передневосточных
авторов, Балтийское море («море Варанк») простирается далеко на восток
до Волжской Болгарии. Все подобные представления находят объяснение
в том, что пресноводное Балтийское море, отделенное узкими проливами
от Северного, не ограничивалось резко от продолжавших его на восток
огромных озер Ладога и Онега, соединенных с Балтикой короткой и пол-

152
Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура

новодной Невой. Даже когда позднее обособленность Ладоги была осо-


знана, Нева воспринималась автором ПВЛ не как река, а как «устье» озе-
ра Нево, которое «внидеть... в море Варяжское», а автор «Хроники
Эйрика» при описании событий 1300 г. сообщает, что «Белое озеро» (со-
вокупность Ладоги, Свири и Онего) — огромное, как море. По данным
Иоакимовской летописи, Рюрик отдал своей жене Ефанде, матери Игоря,
во владение некий «град при море», в котором трудно видеть что-либо
иное, чем город Ладога (Альдейгья), стоявший в 12 км от Ладожского
озера (Рыдзевская 1978: 114–115; Татищев 1962: 110).
Совокупность всех приведенных данных позволяет искать «землю
кюльфингов» и «колбяжское побережье» не столько на восточном берегу
Балтики (этнономенклатура которого хорошо известна и где нет места
колбягам), сколько на берегах Ладоги и Онего, откуда пролегали удобные
пути и на Кольский полуостров, куда колбяги проникают, вероятно, уже
в конце IX в. (и никак не позднее начала XIII в.) и в Новгород, где они от-
мечены с начала XI по рубеж XII–XIII вв.
Подобная локализация подтверждается обстоятельством совместной
находки (в одном ярусе и в одной усадьбе) двух новгородских берестяных
грамот XII в., в одной из коих (№ 222) Матвей пишет Юрию из одного
места в другое и дает указания о некоей судебной тяжбе, в которую втяну­
ты и колбяги («если не бежали колбяги»). Одно из мест, подразумеваемых
в грамоте, видимо, Новгород. Где же находится другое, тоже как-то свя-
занное с тяжбой и колбягами? Указание на это, возможно содержится
в другой (№ 219) грамоте из той же усадьбы. Это также письмо (приказ?)
от одного лица к другому, касающееся ссудных операций. В этой грамоте
имеется и единственный на обе грамоты бесспорный топоним: некто
Данешинич должен возместить свой долг за счет неких хлебных (или
рыбных) угодий «на низ Сяси» (Арциховский, Борковский 1963: 39–41,
44–4517; Черепнин 1969: 26, 48–50, 80–82). Итак, хозяин усадьбы имел
тяжбы с колбягами и как-то был связан с угодьями в низовьях Сяси, т. е. на
юго-восточном побережье Ладожского озера, где, как видно из изложен-
ного ранее, и естественно искать землю колбягов; на приозерных угодьях
продвигавшиеся от Ладоги и Волхова новгородцы и могли соприкасаться
с иноэтничным и иноверным населением — колбягами.

 1
На происхождение обеих грамот из одной усадьбы обратил наше внимание
А. Е. Мусин.

153
Русское протогосударство и Ладога

Связь между Сясью и колбягами становится высоковероятной в све-


те данных топонимики. Именно в бассейне Сяси, только уже в ее верхо-
вьях, известен единственный топоним, в точности воспроизводящий имя
колбягов. Это название погоста на одном из истоков Сяси реке Воложбе
(от слова «волок»), откуда начинался волок к реке Чагоде, в бассейне
Волги. Погост этот известен по летописям и актам с XV в. под названием
Колбяги, Колбеги, Колбаской погост, Колбеки (Насонов 1951: 122). Воз-
ник он на пересечении сухопутной «нагорной» дороги, ведущей из Новго­
рода в Заволочье, с одним из важнейших водных путей из Балтики в По-
волжье. Видимо, здесь новгородские купцы, сборщики дани и поселенцы
также встречались с колбягами.
Отметим, однако, что топонимы, производные от этнонима «колбя-
ги», известны еще в двух точках. Это расположенное на реке Великой село
Колбежичи (Колбежицы, Колбижицы), известное с XVI в., и село Колбе-
жиче, существовавшее в XVII в. 70–80 км западнее от Киева (Рыдзев-
ская 1934: 511–513). Эти два топонима, видимо, отмечают места оседания
потомков колбягов на территории Руси, на чем остановимся позднее.
Итак, в целом кюльфингами-колбягами назывались обособленная
группа населения Восточной Европы, которая за пределами своей основ-
ной территории обитания выступала в таежно-тундровой зоне как по-
являющиеся сезонно сборщики дани, грабители и торговцы, а на Руси
и в Византии как наемные воины и, вероятно, купцы, часть которых про-
живали здесь долговременно. У колбягов была своя «базовая» территория,
расположенная где-то между Беломорьем и Новгородом у балтийских
ворот Руси, вероятнее всего, на берегах Ладоги и Онего; здесь они навряд
ли выступали лишь в вышеописанных ролях, а скорее всего, в большинст­
ве своем были хорошо вооруженными крестьянами («бондами»). Колбя-
ги близки скандинавам в этносоциальном отношении, но неизменно
ставятся на второе место, занимая в сознании скандинавов, Руси и ви-
зантийцев как бы место на полступеньки ниже скандинавов (варягов);
при этом в юридических документах колбяги отчетливо отличаются от
варягов и историко-географически теснее связаны с Русью. Вероятно,
территориальное ядро колбягов находилось в среднем течении Сяси, по
которой пролегала одна из ветвей Волго-Балта и в низовьях и верховьях
которой новгородцы сталкивались с колбягами. Время существования
колбягов как обособленного этносоциума — с конца IX по начало XIII в.
При этом если в X–XI вв. они выступают как достаточно грозная сила, то

154
Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура

в XII в. они сами занимают «страдательное положение», будучи вынуж-


дены «бежать» под давлением каких-то обстоятельств; однако и в XII в.
они сохраняют свою особость, оставаясь хотя бы частично язычниками
(«колобяг крещения не имея»).
Всем перечисленным условиям прекрасно соответствует приладож-
ская курганная культура, оставленная населением, жившим с конца IX
по начало XIII в. в Юго-Восточном Приладожье, по течению Сяси, Паши,
Ояти и Свири; приладожские курганы насыщены оружием западноевро-
пейского и местного производства, украшениями, характерными для
скандинавов и для финноугорского населения лесной зоны, монетами
(арабскими, западноевропейскими, реже — византийскими). По археоло­
гическим данным, это население сформировалось из трех компонентов:
собственно скандинавского, финноугорского (из различных областей
лесной зоны) и русского (имеется в виду полиэтническая волховская
«русь» середины VIII — конца IX в.). Один из центров формирования этой
культуры находится в среднем течении Сяси, около села Городище28.
В. А. Назаренко, ведущий специалист по приладожской курганной
культуре, отклонив гипотезу о ее принадлежности летописной веси и не
находя возможным сопоставить ее с другой летописной этногруппой,
предварительно обозначил эту культуру (исходя из ее этнокультурного
облика) условным наименованием «культура приладожской чуди» (Наза­
ренко 1982: 142–147; 1983). Когда в 1984 г. автор настоящей статьи вы-
двинул гипотезу о принадлежности приладожской курганной культуры кол­
бягам, В. А. Назаренко (с отдельными оговорками) в целом поддержал ее
и обогатил нашу гипотезу рядом ценных наблюдений (Лебедев 1985: 216;
Мачинский 1986: карта на с. 13 и легенда к ней; Мачинский, Мачин-
ская 1988: 42–45).
Надо отметить, что, в примечательном соответствии с данными
о кол­бягах, приладожская курганная культура формируется в конце IX в.,
в X — начале XII в. отличается особой яркостью и своеобразием, а в XII —
начале XIII в. утрачивает это своеобразие и приобретает многие обще-
северорусские черты. Все вышеизложенное, на наш взгляд, делает высо-
ковероятным, что основная масса носителей этой культуры именовалась
колбягами.

 2
Приносим благодарность В. А. Назаренко и О. И. Богусловскому за ценные консуль­
тации по этой теме.

155
Русское протогосударство и Ладога

Это не означает, что на территории приладожской курганной куль-


туры не жили другие этногруппы, а также, что все колбяги везде и всегда
захоранивались лишь по обрядам, свойственным этой культуре. Однако
в целом между колбягами и приладожской курганной культурой суще-
ствует столь несомненная соотнесенность, что нам представляется целе-
сообразным рассмотреть отрывочные письменные свидетельства о кол-
бягах на фоне системных археологических данных о ее формировании,
развитии и закате.
Возникновение в середине VIII в. полиэтничного торгово-ремесленного
поселения Ладога (Альдегья) на Нижнем Волхове является фактом, отме­
чающим начало нового периода и в истории Приладожья, и в истории
Восточной Европы в целом. Сооружаемые в окрестностях этого поселения
огромные сопки — погребальные памятники нового типа — не позднее
рубежа VIII–IX вв. распространяются и в бассейне Сяси, что говорит о том,
что формирующаяся в Поволховье «русь» стремилась контролировать два
наиболее удобных пути на юго-восток — по Волхову и по Сяси, бассейн
которой с конца IX или в X в. частично занимается и приладожской кур-
ганной культурой. О первом проникновении дружинного военно-торго­
вого элемента вглубь той территории, где впоследствии возникает при-
ладожская курганная культура, говорит находка «рейнского» меча типа В
у деревни Бор на реке Оять (видимо, из погребения), южном притоке
Свири, по которой пролегал водный путь в Онего и далее на Белое озеро,
в Подвинье и Беломорье. Мечи типа В датируются последней третью VIII —
первой третью IX в. Поскольку в курганах приладожской курганной куль-
туры, где найдено свыше 20 мечей и которая возникает около 865–890 гг.,
равно как и в синхронных дружинных русских некрополях, ни разу не
обнаружен меч типа В, есть все основания полагать, что этот меч попал
в землю никак не позже 850-х гг., а возможно, и ранее.
Время возникновения приладожской курганной культуры наиболее
точно фиксируется погребением № 2 из кургана № 95 близ д. Костино на
Паше. Здесь обнаружены две скандинавские скорлупообразные фибулы
типа 27, датирующиеся первой половиной IX в., фибула типа 58, дати-
рующаяся IX в., ладьевидный браслет, подобные которому датируются
не позже третьей четверти IX в., и четырнадцатигранные сердоликовые
бусины, впервые появляющиеся в горизонте Е1 Ладожского поселения
(середина 860-х — 890-е гг.). По сумме данных это погребение можно

156
Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура

датировать в пределах 865–900 гг.39К близкому времени относится еще


ряд погребальных комплексов на средней Паше, где складывается как бы
«ядро» приладожской курганной культуры, и на средней Сяси. И уже око-
ло 900 г. мы застаем колбягов на Кольском полуострове за сбором дани
и торговлей.
Видимо, когда в 860-е и 880-е гг. на Волховско-Днепровском пути «из
варяг в греки» складывалось единое Русское государство, возглавляемое
Рюриком, Олегом и Игорем, пути колонизационной и военно-торговой
деятельности, ведущие по Волхову на юг и на юго-восток оказываются
перекрытыми для тех групп скандинавов, которые не входили в состав
русских дружин. Отдельные группы скандинавов, которые по тем или
другим причинам не хотели включаться в систему формирующейся обще-
русской государственности, оседали на реках между Сясью и Свирью,
откуда можно было легко добраться до богатых пушниной областей При-
онежья, Беломорья, Подвинья и Прикамья и до рынков сбыта в Волжской
Болгарии.
Судя по археологическим данным, период формирования нового
этносоциума охватил конец IX и начало X в., т. е. хронологически соот-
ветствовал периоду заселения Исландии (870–930 гг.), куда в это же вре-
мя устремился поток колонистов из Скандинавии. Но, в отличие от почти
безлюдной Исландии, скандинавы столкнулись в Приладожье с отдельны­
ми группами русских поселенцев, а также с аборигенным финским на-
селением. Захват и покупка рабов, и особенно рабынь, приводили к вклю-
чению в состав приладожских колбягов и представителей различных
таежных групп финнов и саамов.
Поволховская «русь» и включившиеся в ее состав группы скандинавов
обозначили соседнее, родственное, но социально-политически менее
развитое объединение именем «кюльфинги» («дубинщики»), возможно
звучавшим несколько презрительно. Не исключено, что одним из пер-
вичных центров формирования колбягов был единственный укрепленный
пункт на территории Юго-Восточного Приладожья — городище у с. Горо­
дище на реке Сясь, около которого обнаружены как огромные сопки по-
волховской руси, так и меньшие по размерам курганы колбягов. Этот

 3
Подробно рассматриваемый комплекс проанализирован в дипломных работах сту-
дентов исторического ф-та ЛГУ О. И. Богуславского и Д. Л. Яблоника.

157
Русское протогосударство и Ладога

городок, вероятно соответствовавший Алаборгу северных саг, прекратил


свое существование не позже 930-х гг., еще до того, как гончарная кера-
мика стала вытеснять лепную (Мачинский, Мачинская 1988: 42; Джаксон,
Мачинский 1988: 24).
В дальнейшем в земле колбягов не возникло ни одного города, а на-
селение, видимо, жило преимущественно в небольших поселках хутор-
ского типа, трудно уловимых археологически, т. е. в тех «гардах» (хуторах,
усадьбах), которые отличали русь и колбягов от финского и саамского
населения северо-западных окраин Руси, жившего большими родовыми
гнездами или бродившего за зверем по лесам.
В сложившемся виде приладожская курганная культура выступает со
второй четверти X в. В начале XI в. колбяги отличаются от варягов и ру-
синов «Русской Правдой», а в конце XI в. — византийскими хрисовулами
от варягов-росов, хотя в обоих случаях называются непосредственно вслед
за ними и выступают в аналогичных социально-правовых ситуациях.
В силу этого полагаем, что полное молчание наших летописей об
участи колбягов в жизни Русского государства объясняется тем, что кол-
бяги перекрывались близким по смыслу и звучанию, но более широким
именем «варяги». В юридических документах различение этих близких
этносоциальных групп предполагалось самим назначением и стилем этих
стремящихся к точности текстов, а в летописях, прошедших обработку
и редакцию в южно-русских монастырях, принято было обобщенное обо-
значение северных наемников-чужеземцев более распространенным тер-
мином «варяги». Так, в частности, при захвате Киева Владимиром в 980 г.
(по летописи) или в 978 г. (по житию Владимира, написанному Яковом
Мнихом) существенную роль сыграли северные наемники-варяги, не-
которых из коих он «посадил» в «градах» (крепостях), а других отправил
в Византию. Не исключено, что поселение «Колбежичи» западнее Киева
возникло при Владимире в виде «градка» на окраине полянской и недавно
замиренной древлянской земли. Об участии жителей Приладожья в этом
походе, возможно, говорит то, что все византийские монеты, происходя-
щие из погребений и кладов Приладожья и Прионежья, относятся к се-
редине X — первой четверти XI в., причем чаще всего встречаются мо­-
неты Василия II и Константина VIII (976–1025 гг.), при которых варяги
и были посланы Владимиром в Константинополь. В одном случае обнару­
жено даже варварское подражание этим монетам. Ни одной более поздней
византийской монеты в Приладожье пока не обнаружено. Не является

158
Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура

ли все это свидетельством возвращения на север небольшой группы


воинов-колбягов, входивших в состав варягов, побывавших в конце X в.
в Киеве и Константинополе? Не следует забывать и о посылке Владими-
ра в Византию в 988–989 гг. вспомогательного русского корпуса, в со-
ставе которого также должны были быть неизменно сопрягаемые варяги
и колбяги.
Ни археологические, ни письменные источники ничего не говорят
о соотношении колбягов и Ладоги (Альдейгьи) в 1020–1040 гг., в период,
когда Ладогу «держали» на правах вассалов Ярослава и Ингигерд ярл
Рагнвальд и его сыновья Ульв и Эйлив. Однако сама логика событий по-
зволяет утверждать, что колбяги в той или иной степени подчинялись
в это время ладожским воеводам; иначе трудно представить, чтобы ладож­
ские ярлы могли пользоваться таким влиянием на Руси и в Скандинавии.
Только подчинение колбягов делало возможным регулярное отправление
торгово-даннических экспедиций в таежные области северо-востока.
А из сообщений ПВЛ мы знаем, что самостоятельная деятельность ладожан
в освоении северо-востока активно развивалась вплоть до 1070–1080 гг.;
позднее инициативу перехватывают новгородцы.
Политическая ситуация в Приладожье осложняется в середине XI в.,
когда после смерти Ингигерд (1050 г.), Владимира Ярославича (1052 г.)
и Ярослава (1054 г.) упраздняется самостоятельный «стол» в Новгороде,
куда «сажаются» сын и посадник киевского князя Изяслава, а в это же
время третий сын ярла Рагнвальда Стейнкель становится королем Шве-
ции (ок. 1056–1066 гг.) и основателем новой династии.
Отчетливые контакты Ладоги с Новгородом прослеживаются лишь
в последней четверти XI в. К этому времени относятся печати новгород-
ского князя, посадника и епископа, найденные в Ладоге. В это же время
наблюдается приток наемников-кулпингов в Византию. Политическая
неопределенность отчасти разрешается в 1095 г. браком новгородского
князя Мстислава (сына Мономаха) и внучки Стейнкеля шведской прин-
цессы Кристин. Однако некие местные силы (уж не колбяги ли?) не хотят
примириться с подчинением Новгороду, и в 1105 г. новгородцы отправля­
ются «в Ладогу на воину», в связи с чем Ладога после 183-летнего переры­
ва (впервые после 922 г.) попадает на страницы русских летописей. После
этого в 1114–1116 гг. в Ладоге, одновременно с укреплением новогородско­
го детинца, строится новая каменная крепость, и начиная с 1105 г. Ладо­
га и ладожане упоминаются в летописи в среднем каждые десять лет.

159
Русское протогосударство и Ладога

Присоединение к Новгороду Юго-Восточного Приладожья происходит


не безболезненно. В последней четверти XI — начале XII в. на территории
приладожской курганной культуры зарываются огромные по богатст­ву
клады монет, среди которых преобладают западноевропейские. После
этого приток западноевропейской валюты в Приладожье резко уменьша-
ется. Приладожская курганная культура как совершенно своеобразное
явление (в области погребального обряда и инвентаря) существует в виде
системы родственных и локальных вариантов до конца XI — начала XII в.
Несомненно, что до этого времени языческие верования преобладали
в среде местного населения, что прекрасно согласуется с текстом древней­
шего списка «Русской Правды»: «колобяг крещения не имея». Как опреде-
ленное территориальное единство приладожская курганная культура
продолжает существовать до середины XIII в., хотя в обрядности и мате-
риальной культуре резко усиливаются общесеверорусские черты.
Судя по всей сумме фактов, колбяги, ее создатели, изначально, после
первичного смещения исходных этнокомпонентов, были дву- или трех­
язычны. В X — начале XII в. местный финский субстрат и приток фин-
ноязычного населения из таежной зоны должны были вести к финнизации
колбягов, а общение с варягами и русью в городах Руси и Византии спо-
собствовали сохранению и развитию у них скандинавских и славянских
этнокультурных и языковых элементов. С XII в., видимо, началась интен-
сивная славянизация колбягов, однако конечные итоги этого процесса
не изучены.
В связи с вышеизложенным вновь возникает вопрос о полном отсут-
ствии упоминания о колбягах в русском и, в частности, новгородском
летописании. Если до середины XI в., в силу присутствия сильного «ва-
ряжского» элемента среди населения Ладоги, политически связанные
с ней колбяги могли скрываться в летописях под общим именем «варяги»,
то с конца XI и начала XII в., в связи с усилением русского и новгородско-
го влияния и присутствия в Ладоге и Приладожье, подобная ситуация
становится маловероятной.
В летописях многочисленны случаи, когда, например, новгородцы
и псковичи вместе именуются «русью», «новгородцами» именуются не
только жители Новгорода, но и все сельское население Приильменья,
а все жители Новгородчины, включая финноязычную водь, обозначают-
ся как «Новгородская волость». В связи с этим напомним о том большом
месте, которое с 1130-х гг. занимают в жизни Новгородской земли «ладо-

160
Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура

жане». В частности, они приходят вместе с псковичами в Новгород в 1032


и 1036 гг., и при их непосредственном участии осуществляется изгнание
князя Всеволода, ставшее важным этапом на пути кристаллизации свое­
образного «вечевого строя» Великого Новгорода. Предполагаем, что мощь
и влияние «ладожан» в 1130-х гг. определялись тем, что под этим именем
скрывались не только жители небольшого города Ладоги, но и вооружен-
ное сельское население прилежащей к нему округи, в частности колбяги
Приладожья. Не исключено, что именно в это время интенсивного взаимо­
действия ладожан и псковичей какая-то группа колбягов переселилась на
Псковщину, что и отразилось в топониме «Колбежицы» на Великой.
Судя по всему, колбяги представляли собой этносоциальное образо-
вание на северной границе Руси, несколько напоминавшее позднейших
казаков на южной границе и сыгравшее существенную роль в проложе-
нии даннических, промысловых и торговых путей на севере Восточной
Европы. Не исключено, что, наряду с создателями приладожской курган-
ной культуры, существовали и другие группы колбягов. Впоследствии
«колбяжские пути» перешли в ведение новгородцев, а сама «Кюльфинга-
ланд» составила в XIII в. ядро «Обонежского ряда» в составе Новгородской
земли. Именование территории Приладожья «Обонежской» может объяс­
ниться лишь тем, что в более раннее время какие-то важные пункты на
путях движения колбягов в Беломорье лежали в Заонежье.
То, что в Заонежье издавна был административный центр, доказы-
вается тем, что в перечне погостов «Обонежского ряда» (XIII в.), присо­
единенном к грамоте Святослава 1137 г., упоминается пункт «у Кокорка»,
который А. Н. Насонов без достаточных оснований локализовал в При-
ладожье на Ояти у д. Коковичи и который с большим основанием лока-
лизуется на о. Кокорино, именуемом в писцовых книгах XVI в. «Кокоркин
остров», т. е. практически так же, как погост в перечне «Обонежского
ряда» (Насонов 1951: 97–98, карта между с. 80–81; Витов 1968: 266–273,
карта на вкладке). Предполагаемое отождествление погоста «у Кокорки»
(XIII в.) и пункта «Кокорин остров» (XVI в.) в Заонежье позволяет наконец
понять, почему «Обонежский ряд» называется именно «Обонежским»,
хотя все его погосты расположены (по А. Н. Насонову) в Приладожье. По-
скольку в XIII в. почти все (в том числе наиболее богатые) погосты «Обо-
нежского ряда» находились в Приладожье, постольку само название «ряда»
явно восходит к более раннему времени, т. е. X–XI вв., когда Заонежье
занимало более заметное место в экономике Северо-Запада. В это время

161
Русское протогосударство и Ладога

и в Восточном Приладожье, и в Заонежье возникают сходные по конструк­


ции, обряду и инвентарю курганы (в частности, на о. Кокорка — Коко-
рино и у д. Челмужи в Заонежье) и зарываются сходные по составу монет
клады (в Заонежье — Петрозаводский и на оз. Сандал). В Заонежье пред-
ставлена отдельными памятниками X–XI вв. та же яркая приладожская
курганная культура конца IX — начала XII в. (Спиридонов 1987: 7–10),
которая принадлежала этносоциуму, известному в X–XII вв. под именем
«кюльфинги» или «колбяги». Эти факты, а также богатые монетные кла-
ды XI — начала XII в. на слабо заселенной Свири говорят о важном тор­
гово-данническом пути X–XI вв., ведущем в первую очередь в Заонежье
и связанном с расцветом пушных промыслов и торговли.
О РОЛИ ФИННОЯЗЫЧНОГО НАСЕЛЕНИЯ
БАССЕЙНОВ ВОЛХОВА И ВЕЛИКОЙ
В СЛОЖЕНИИ ЭТНОСОЦИУМА «РУСЬ» (VIII–XI вв.)*

Единственный серьезно аргументированный вариант происхождения


слова «русь» — это (предложенное в 1844 г. А. Куником и развитое рядом
ученых) выведение его из прибалтийско-финского *rötsi>Rötsi, Ruotsi
(«шведы», «Швеция»), которое, в свою очередь, с наибольшей вероятно-
стью выводится из древнесеверогерманского *roþ(e)R, *rođ(e)R (воз-
можно, звучавшего как *roþez, *rođez) и старошведского roþer (гребля,
гребной поход, пролив между островами) и производного от него *rōsmæn,
rоdsmæn, rodhsin, rodskarlar (гребцы, жители шхер; ср. норвежск.
rossman — «рыбак»), как именовались в древности жители побережья
Средней Швеции, которое и носит названия, происходящие от того же
корня (*Roþslagen, Roþez, Rodslagen, Roslagen, Roden) (Kunik 1844; 1845;
Томсен 1891; Ekblom 1957; Попов 1973: 46–63; Ekbo 1981).
В начале IX в. для обозначения некоего этносоциума Восточной Евро­
пы уже применялось как шведское название «рос» (Rhos Бертинских анна­
лов, 839 г.), восходящее непосредственно к скандинавскому *roþeR или
roþsmæn (или другому композиту с основой roþs), так и славянское на-
звание «русь» (Ruzzi Баварского географа, ранее 821 г.), восходящее
к финскому *rōtsi, Ruotsi.
По сообщению арабоязычного писателя Ибн Хордадбеха (отражаю-
щего реальность 840-х гг.), этносоциум «русь» располагается у отда-
леннейших пределов «сакалиба» и характеризуется как «вид сакалиба»,

* Современное финноугроведение. Опыт и проблемы. Сборник научных трудов /


Отв. ред. О. М. Фишман. Л.: ГМЭ, 1990. С. 110–120.

163
Русское протогосударство и Ладога

т. е. его базовая территория находится у северной границы славян (По-


волховье?) и этнически «русь» относится к славянам или славяно-балтам.
Однако, по синхронным данным Бертинских анналов, известно, что в со­
ставе «народа рос» были шведы, а правитель его именовался титулом
«хакан» (в подражание и «в пику» хазарам). Проникая по Донско-Волжскому
пути на Передний Восток, эта славяно-скандинавская «русь» поставляет
туда (согласно Ибн Хордадбеху) прекрасные меха (лучшие из которых, по
данным восточных авторов X в., происходят из южного пограничья таеж­
ной зоны) и великолепные мечи (несомненно, рейнские мечи, попадав-
шие в Восточную Европу с конца VIII в. через Балтику и Приладожье). По
археологическим данным и письменным источникам, опорные пункты это­
го нового для Восточной Европы этносоциума могли, скорее всего, нахо­
диться в Поволховье (Ладога/Альдейгья с 750-х гг.; «Холопий городок» — не
позднее 800-х гг.; «Рюриково городище»/Невогард (?) — с середины IX в.)
и на Сяси («городище у с. Городище»/Алаборг (?) — с конца VIII в.).
Следы интенсивного взаимодействия скандинавов и славян в добыче
пушнины и торговле ею на севере Европы с середины VIII в. отражены в про­
никновении в германские языки славянского слова «соболь» (др.-в.-нем.
zobil, 767 г., др.-шв. sobel) (Назаренко 1984: 92). Археологические мате-
риалы Старой Ладоги говорят о непосредственном совместном прожи-
вании и взаимодействии скандинавов и славяно-балтов в Поволховье
уже с 760-х  гг.  (Давидан 1974: 15–18; Мачинский, Кузьмин, Мачин-
ская 1986). Однако непосредственное взаимодействие не могло привести
к появлению у славян этнонима «русь», возникновение которого было
возможно лишь при финском посредничестве, которое реально могло
иметь место в более раннее время, до середины VIII в. Само возникновение
исходного названия «рос» на базе *roþeR, roþsmæn (гребля, гребцы) как
самообозначения некой социотерриториальной группы свеев (шведов)
относится, вероятно, ко времени до VII в. н. э., когда в употребление широ­
ко входит парус. После этого, в условиях господства на Балтике западных
ветров, чисто гребные экспедиции за море становились редкостью, и сло-
во типа *roþsmæn (гребцы) уже не могло стать основным самообозначе-
нием у приморских свеев, практикующих постоянные поездки на восток.
Возможно, древнейшей фиксацией существования этого самообо-
значения является рассказ Иордана (VI в.) о событиях около 350–375 гг.,
где повествуется о племени rosomani (rosimani, rosomoni), сначала под-
чиненном готам, а позднее враждующем с королем Германарихом, чьи

164
О роли финноязычного населения бассейнов Волхова…

владения по Иордану достигали Восточной Прибалтики. Этот же эпизод


отражен в эддических сказаниях (XIII в.), где герои, соответствующие
и практически одноименные героям племени росоманов, живут на бере-
гу моря (по косвенным данным, Балтийского) на значительном удалении
от причерноморских готов. Ряд лингвистических и историко-археологи­
ческих аргументов говорит за то, что в VI–VII вв. резко усилилось колониза­
ционное движение шведов на восток и что не позже этого времени сло-
жилось общее для прибалтийских финнов обозначение шведов (*rōtsi).
Все это, несмотря на некоторые филологические неясности, позволя­
ет предположить, что самообозначение типа *roþez, *roþsmæn возника-
ет у приморских свеев не позже IV в., что прибалтийские финны начина-
ют именовать свеев словом *rōtsi, ruotsi не позже VII в., а к середине VIII в.
у славян появляется социоэтноним «русь», обозначающий первоначаль-
но скандинавских торговцев, грабителей и колонистов. Видимо, со второй
половины VIII в. это название становится (наряду с «рос») обозначением
славо-балто-скандинавского этносоциума, возникающего в бассейнах
Волхова и Сяси на древних землях финноязычного населения. В 810–
830-х гг. в результате социально-экономического развития, обусловлен-
ного проложенным не позднее 780-х гг. Балто-Каспийским торговым
путем и под давлением возросшей опасности извне (викинги), в Повол-
ховье складывается первое русское протогосударство, глава которого
принимает титул «хакан» (Мачинский 1986: 23–28).
Дальнейшее распространение и эволюция этого этносоциума в IX–
XI вв., равно как и последующие волны разнородных импульсов с запада
проходят в Северной Руси в трех направлениях, соотносимых с тремя
озерно-речными системами: Ильменско-Волховской, бассейном Чудско-
го оз. и р. Великой и реками Восточного Приладожья от Сяси до Свири.
Все эти области в предшествующее время были заселены преимуществен-
но финноязычным населением. На всех трех путях возникли укреплен-
ные поселения, названия которых образованы по одной модели: Альдей-
гьюборг (*Aldagia, Ладога) на Волхове; Ысеборг, Исборг, Yseborg на
карте Ортелия 1570 г.; Isborg, карта Московии 1613 г.; реконструируемое
*Isuborg, славянские формы Изборскъ, Ызборкъ, Изборско, Изборовьскъ
(Нерознак 1983; Мачинский 1986: 19–22) — в бассейне Чудского оз.
и р. Великой; Алаборг (Алуборг) — в Восточном Приладожье, вероятно, на
Сяси (Мачинский, Мачинская 1988: 44, рис. 2 (карта); Джаксон, Мачин-
ский 1988: 24). Во всех трех случаях несомненен скандинавский корень

165
Русское протогосударство и Ладога

«борг» во второй части названия и вероятен финский — в первой (По-


пов 1981: 31–32, 91).
Удивительно, что в древнейших слоях Ладоги и в сопках Поволховья
при отчетливо уловимом археологическом присутствии скандинавов
и славо-балтов слабо чувствуется присутствие финнов (Петренко 1984).
Отдельные «финские» вещи из Ладоги имеют аналогии в различных об-
ластях огромного финноязычного мира от Финляндии до Прикамья и не
образуют в Поволховье «этнографического комплекса». В вещевом ком-
плексе Ладоги не выделены специфические вещи местных, волховско-
южноладожских финнов, что отчасти объясняется тем, что на огромной
территории к югу от Ладожского озера — от Сяси до Нарвы — финские
древности VI–X вв. выявлены чрезвычайно слабо (Рябинин 1986: 29–30,
рис. 1, карта). Вообще надо отметить, что невско-ладожские финны (ки-
рьяла/корела, ингери/ингры/ижора, лаппи/лопь), участвующие в жиз-
ни Новгородской земли с XII–XIII вв., не включены ни в общий перечень
народов Восточной Европы, ни в список народов — данников Руси, поме­
щенные в недатированной части «Повести временных лет» (ПВЛ) и от-
ражающие реальность IX–XI вв. (Мачинский 1986: 8). Объяснение видит-
ся в том, что и список, и перечень связаны с даннической деятельностью
киево-новгородско-ростовской Руси, в то время как корела, ижора и лопь
больше зависели от владетелей Ладоги, обладавших в XI в. относительной
независимостью. Возможно, в связи с этим сведения об этих этносах
встречаются в западных источниках раньше, нежели в русских (Кирпич-
ников, Рябинин 1982: 51).
Лопь, в отличие от води, корелы и ижоры, ни разу не упомянута как
участник каких-либо военно-политических событий новгородской исто-
рии, хотя определенно населяла территорию Южного Приладожья, не
говоря уж об областях к северу от озер Ладога и Онего (Кирпичников,
Рябинин 1982: 51–53). Эта постоянно оттесняемая на север этногруппа
бродячих таежных охотников, описанная, видимо, еще Тацитом в 98 г.
под именем «фенны», в складывающейся этносоциальной стратиграфии
Русского государства IX–XI вв. должна быть в большинстве своем отнесе-
на к слою поставщиков мехов и других «лесных» товаров. Отметим, что
при совпадении этнонима и образа жизни южноладожской лопи и север-
ных лопи-саамов пласт собственно саамской топонимики к югу от Ладоги
и поречья Свири пока выявлен слабо. Говорила ли местная лопь в V–XV вв.
на особых саамо-финских диалектах или уже перешла на язык прибал-

166
О роли финноязычного населения бассейнов Волхова…

тийских финнов? На территории Лопского погоста названия рек (Назия


и др.) и поселков уже в XV–XVI вв. были прибалтийско-финскими (По-
пов 1973). Возможно, южноладожская лопь представляла собой не столько
этноязыковую, сколько этносоциоэкономическую общность, говорящую
на одном из прибалтийско-финских (а не саамско-финских) диалектов.
Вопрос об антропологическом облике южноладожской лопи также пока
остается открытым. «Археологическая неуловимость» приладожской лопи,
возможно, объясняется археологически неуловимым обрядом погребения
и отказом от употребления керамической посуды, как это имело место
у лопи карельской в IV–X вв.
Ижора могла существовать частично чересполосно с лопью, отличаясь
от нее диалектом и хозяйственным укладом и занимая обширную тер-
риторию от Среднего Волхова, по рекам Оредеж, Ижора и Нева, до вос-
точных побережий Финского залива (Рябинин 1986: 27–35, рис. 1, карта).
В отношении ижоры существует, на наш взгляд, слабо (и лишь филоло-
гически) обоснованное мнение, что эта этногруппа стала обособляться
от карел лишь в начале II тыс. н. э. (Лаанест 1978: 41–46). Думается, следу­
ет со вниманием отнестись к сообщению Иоакимовской летописи, поме­
щенному в той ее части, где она в основном повторяет сведения других
списков ПВЛ, а в отдельных оригинальных пассажах находит подтверж-
дение в Раскольничьем списке XIV в. и в сообщениях польских историков
Длугоша и Стрыйковского, пользовавшихся не сохранившимися до на-
ших дней списками русских летописей. В переложении В. Н. Татищева
это сообщение гласит: «Имел Рюрик неколико жен, но паче всех любляще
Ефанду, дочерь князя урманского и егда та роди сына Ингоря, даде ей
обесчаный при море град с Ижарою в вено». И далее: «Рюрик <…> начат
изнемогати; видев же сына Ингоря вельми юна, предаде княжение и сына
своего шурину своему Ольгу, варягу сусчу, князю урманскому. <…> Егда
Ингорь возмужа, ожени его Олег, поят за него жену от Изборска» (Тати-
щев 1962: 110–111, 117).
Упомянутая здесь «Ижара» — это, несомненно, ижера/ижора новго-
родских летописей, самоназвание которой звучит как ингери/инкери, что
дало ингер/ингри западных источников, а также название «Ингерманлан­
дия», что дословно переводится как «страна людей ингер». Полагаем, что
«при море град» — это Ладога (до которой и доходили в VIII–XIV вв. мор-
ские суда), а ингери-ижера — это финноязычное и относительно оседлое
население домена Ингера-Ингоря-Игоря, получившее свое наименование

167
Русское протогосударство и Ладога

от его имени и начавшее складываться в особую общность с конца IX в.


Имя Игоря Рюриковича в различных источниках имеет формы Ингор,
Ингер, Ингорь, Игорь, что, на наш взгляд, и могло породить финскую фор-
му ингери/ингори (сравни с наименованием речки Ингорь в бассейне
Волхова), позднее, учитывая обычную в древнерусском языке замену «г»
на «ж» (Рогнеда — Рожнедь), давшую утраченную форму инжера/инжо-
ра и упрощенную, сохраненную новгородским летописанием форму иже-
ра/ижора. В связи с этим напомним о зафиксированных Ипатьевской
летописью параллельных формах «Игорев брод» и «Инжирь брод» (Гедео­
нов 1862: 201). Тесная связь Игоря-Ингера со своим северным ладожско-
ингерманландским доменом, предполагавшая его частое пребывание на
севере и частое отсутствие в Киеве, объяснила бы как его «северный брак»
на изборчанке Ольге, так и поразительный факт отсутствия имен Игоря
и Ольги в договорах Киевской Руси с Византией в 907 и 911 гг.
Дальнейшая история ижеры/ижоры, принимавшей участие в доби-
вании разгромленной ладожанами в 1228 г. еми, несшей в 1240 г. стражу
в устье Невы и в 1341 г. вместе с ладожанами и корелой принимавшей
участие в походе на Копорье в составе новгородского ополчения, вполне
соответствует намеченной выше картине возникновения этой этногруп-
пы. На востоке земли ингери-ижеры, судя по данным ономастики и гид­
ронимии, достигали Волхова. С ижорой, видимо, следует связывать три
грунтовых могильника конца XII — XIII в. (Мишкино, Ям-Ижора, Пупыше­
во), дающих сочетание корельских и новгородско-древнерусских элемен-
тов в инвентаре, причем ближайший к Ладоге могильник дает минимум
корельских и максимум древнерусских элементов (Рябинин 1986: 30–32,
рис. 1, карта). В Южном Приладожье ижора граничила и, вероятно, жила
чересполосно с лопью, в целом отличаясь от нее в IX–XI вв. более оседлым
и развитым хозяйством (скотоводческо-промысловое, а в западных рай-
онах — и земледельческое) и занимая иную ступень в социальной стра-
тиграфии Северной Руси (не только данники, но и местами — погранич-
ная стража, поставщики воинских вспомогательных контингентов).
Предложенная гипотеза (восходящая еще к В. Н. Татищеву) нужда-
ется в проверке. Если действительно ингери/ижера/ижора — это фин-
ноязычное и родственное кореле население, жившее на контролируемом
ладожанами начальном, невском участке речного пути «из варяг» и на-
селявшее в 875–945 гг. северный домен Игоря, то вполне вероятно, что
обособление ижоры от корел началось еще в конце IX в., а выделение ижор-

168
О роли финноязычного населения бассейнов Волхова…

ского диалекта и сложение этнического самосознания ижоры охваты­-


вает X–XII вв.
Еще более высокое положение в этносоциальной стратиграфии Руси
занимало финноязычное население Повеличья и Верхнего Полужья, име-
новавшееся (как было показано в отдельной работе) «чудь-нерева» (но-
рова, норома, морева, мерева) (Мачинский 1986: 7–12, 19–23). Видимо,
и все население, оставившее культуру длинных псковско-боровичских
курганов, обозначалось одним из вариантов этого этнонима. Возникает
сложный вопрос о языковой принадлежности того «этнографического
массива», который с V–IX вв. охватывал Приильменье с запада, юга и вос-
тока, нигде не подходя вплотную к берегам Ильменя (видимо, в V–VII вв.,
до прихода словен, Приильменье было занято не чудью-неревой, а какой-
то другой финноязычной этногруппой, возможно — лопью). Носители
культуры длинных псковско-боровичских курганов отличаются относи-
тельным единством хозяйственного уклада (подсечное земледелие, ско-
товодство, рыболовство, охота), сопряженного с предпочтением одина-
ковых ландшафтов и почв, единством религий, выраженным в сходстве
погребальной обрядности, и «этнографическим единством», проявившем­
ся в распространении сходных украшений и керамики. Правда, в кера-
мическом комплексе есть и различия. В западных районах этой культуры,
в Причудье и Нижнем Повеличье, встречаются сосуды, имеющие анало-
гии у эстонской чуди, а в Верхнем Повеличье и восточнее преобладают
сосуды, напоминающие керамику днепро-двинской и тушемлинской куль-
тур Подвинья и Верхнего Поднепровья.
На территории культуры длинных псковско-боровичских курганов
распространена как финская, так и балтская (или прабалтославянская)
топонимика и плохо представлена древнеславянская. Чудь-нерева может
оказаться либо финнами, либо балтами (прибалтославянами). Некоторые
данные, относящиеся к нижнему течению Великой, свидетельствуют
о финноязычности неревы. По летописям и житиям, княгиня Ольга была
родом либо из Пскова, либо из Изборска, либо из с. Выбуты, т. е. из об-
ласти Нижнего Повеличья. Весьма показательно, что ее личный посол
в договоре 944 г. носит финское имя Искусеви. Вторая упоминаемая в до-
говоре женщина — Передслава, по своему месту в перечне русской знати
и по славянскому княжескому имени также, вероятно, принадлежит
к возглавляемой Ольгой женской части дома Рюриковичей. Посол Перед-
славы также носит финское имя Каницар (в отличие от скандинавских

169
Русское протогосударство и Ладога

имен послов мужской части дома). Единственное объяснение столь высо­


кого положения этих представителей финской знати в иерархии южно-
русской знати состоит в том, что они были из окружения Ольги, проис-
ходившей из Нижнего Повеличья и в течение всей жизни поддерживавшей
контакты со своей родиной. Да и в Южной Руси Ольга жила обособленно,
в своем собственном городе Вышгороде (городе княжеских жен и налож-
ниц), лишь после смерти Игоря переехав в Киев. Поэтому весьма пока-
зательно, что в XI в. некий высокопоставленный «муж» по имени Чудин,
с одной стороны, имел в Киеве «двор» на месте «двора» Ольги, а с дру-
гой — «держал» Ольгин град Вышгород, куда в 1072 г. были перевезены
и помещены там в новую церковь общерусские святыни — мощи Бориса
и Глеба — и где, видимо, тогда же была составлена «Правда Ярославичей»,
провозглашенная от имени трех южнорусских князей, трех их «мужей»
и «державшего» Вышгород Чюдина Микулы. Общественное положение
этого, судя по имени, чудского аристократа было столь высоко, что его
брат, сам знатный «муж» при великом князе Изяславе, именуется лишь
как «Тукы, брат Чюдин». Имя этого брата также, вероятно, финское
(финск. tuki — «опора»). Видимо, неревско-чудское окружение Ольги за-
нимало сильные позиции в Вышгороде и на княжеском дворе в Киеве, не
утраченные и в XI в.
В Повеличье финскую этимологию имеет и один из истоков Вели-
кой — р. Иса (финск. isa — «великая»), к названию которой, вероятно,
восходит и славянское имя р. Великой, и р. Пскова (ливск. piisk — «смола»
Piisk-va) (Попов 1981: 31–32, 69–72). Полагаем, что к неревско-чудскому
названию р. Великой — Иса — восходит и скандинаво-финский вариант
имени Изборска — Исборг (Ысыборг) < *Isuborg110. Да и сам этноним «норо­
ва/нерева», по сообщенному нам мнению А. С. Герда, может быть успеш-
но объяснен, исходя из финских языков. Отсутствие же заметного пласта
финских заимствований в русских говорах Повеличья должно объяснять-
ся (как и ряд аналогичных парадоксов в других регионах), исходя из
этнопсихологии славян и из этнической истории края, которую еще пред-
стоит воссоздать.
Видимо, финноязычной была и нерева верхнего Полужья, террито-
риально связанная с Нижним Повеличьем. Та северо-западная часть Нов-

 1
Как оказалось, предложенная нами в 1986 г. этимология имеет предшественников
в лице Г. Ф. Миллера (XVIII в.) и Болховитинова (1831: 3).

170
О роли финноязычного населения бассейнов Волхова…

города, откуда вел ближайший путь на Лугу, уже в XI в. называлась «Нерев­
ский Конец», древнейшие культурные отложения в котором относятся
к середине X в. В 1145 г. в Новгороде отмечен верховный воевода с «этни­
ческим» именем Неревин (ср. Чудин), убитый новгородцами в 1167 г.,
что не помешало его сыну Завиду Неревиницю стать в 1175 г. посадни-
ком. Полагаем, что эти события XII в. являются продолжением и разви-
тием восходящей к X в. традиции вовлечения чудско-неревской знати
в состав социальной верхушки Руси.
Та «чюдь», которая, наряду со словенами и кривичами, выступает
в ПВЛ как обязательный член «северной триады» (при заменяемости со-
путствующих этногрупп) в рассказах о призвании варягов, о походе Оле-
га на Царьград, о походе Владимира на Ярополка, о «посажении» Влади-
миром северных «мужей» по южнорусским крепостям, соответствует
преимущественно чуди-нереве Повеличья и Полужья, изначально и орга­
нично вошедшей в состав Руси и потому довольно быстро утратившей
свое самостоятельное этносоциальное бытие.
Население опорных пунктов русского владычества в нижнем Пове-
личье, видимо, «этносоциально» осознавало себя «русью». «От рода рус-
ского» были и Трувор в Изборске, и Ольга в Выбутах на «Ызборщине»,
и Святослав, зачавший Владимира в с. Будятине (Будник на Черехе),
и Су­дислав. Особенно важное самоопределение населения Повеличья
содержится в сообщении новгородских летописей (восходящем, по
А. А. Шахматову, к псковским записям) о победе в 1060 г. псковичей
и новгородцев, суммарно поименованных «русью», над чудью. Постепен-
но, по мере расселения русо-скандинавского и русо-славянского населе-
ния и вовлечения местной неревы в общерусские связи и процессы, проис­
ходило распространение русского самосознания в чисто сельских районах
Повеличья и Полужья, хотя отдельные островки «норовы» сохранялись
здесь до XV–XVII вв.
В целом, исходя из суммы сведений, нерева/норова Повеличья и По-
лужья предположительно занимала следующие социальные ступени
в структуре Русского государства IX–XI вв.: а) данники, поставляющие
меха, рыбу и пр. («норова», платящая дань «руси» в IX–X вв.); б) тягловое
сельское земледельческо-скотоводческо-промысловое население, платя-
щее дань продуктами и несущее с X в. разные повинности («норовъскые
смерды», обязанные данью и работой «от начала» и «из веков вечных»
князю и Пскову, Ольгины «по Лузе оброки и дани», «деревеньки Норововы»

171
Русское протогосударство и Ладога

по Луге); в) население протогородских и городских центров (Неревский


Конец в Новгороде), возможно поставляющее воинов в состав городско-
го войска («норовские стрельцы» в Пскове XV в.); г) участие в общерус-
ском и новгородском ополчении; д) высшая военно-торговая и служилая
аристократия в крупнейших городах и крепостях Руси, иногда входящая
в «старшую дружину», ощущающая, видимо, себя «русью» (Искусеви, Ка­
ницар, Чудин, Тукы, Неревин) и, вероятно, связанная с неревской знатью
на местах; е) особой функцией, которой обладали, по мнению славя-
но-русов, все финны, вся «чудь», считалось колдовство (большинство
волхвов и кудесников происходило из финской или финнизированной
среды) (ПВЛ 1950: 117–121).
Встает вопрос, была ли также финноязычной и восточная часть носи­
телей культуры длинных псковско-боровичских курганов, называвшаяся,
судя по топонимическим данным XIII–XV вв., морева/мерева и жившая
по Верхней и Средней Ловати, у истоков Полы, Западной Двины и Волги
и почти по всей Мсте? Мощный пласт финской гидронимии, в частности
безусловно финская этимология названия «Мста», говорит в пользу фин-
ноязычности моревы. Весьма важным свидетельством является также на­
звание области у истоков Волги, Двины и Днепра, сохраненное ПВЛ, —
«Оковьский лес», т. е. «лес рек», если, как принято считать, «ока» восходит
к финскому joki/jogi — «река». Поскольку с юга в эту область проникали
славо-балты кривичи, ясно, что подобное название могло быть усвоено
русью лишь при движении с севера, где у истоков Волги и Западной Дви-
ны и фиксируется морева.
В восточной части массива культуры длинных псковско-боровичских
курганов процессы русо-славянизации протекали медленнее, местное
население меньше вовлекалось в жизнь немногочисленных администра-
тивных и протогородских центров «руси», и поэтому здесь возникали
такие местные образования, как «рядок Морева-Руса» с центром в город-
ке Морева на р. Моревка, на пути с Полы на верхнюю Волгу (XIV–XV вв.).
Образчиком подобной же «финской руси», но уже на мордовских землях,
является «Пургасова русь», зафиксированная в XIII в. к востоку от Нижней
Оки. Лишь в отношении самой южной группы памятников культуры длин-
ных псковско-боровичских курганов (в Верхнем Повеличье, в верховь­ях
Дриссы и Ловати), насыщенной южными элементами тушемлинской
культуры, можно предположить, что ее носители уже в V–VI вв. говорили
на прабалтославянских или балтских диалектах.

172
О роли финноязычного населения бассейнов Волхова…

Совершенно особый пограничный скандинаво-русско-финский этно­


социум, культурно связанный с Нижним Поволховьем, составляло обо-
собленно существовавшее с конца IX по начало XII в. население Юго-
Восточного Приладожья, оставившее яркую приладожскую курганную
культуру и с наибольшей вероятностью отождествляемое с кюльфингами-
колбягами письменных источников (Мачинский, Мачинская 1988: 42–45;
Мачинский 1988).
Подводя итог, надо отметить, что на «средних уровнях» этносоциаль-
ной стратиграфии формирующейся северорусской государственности
безусловно доминировало славянское и славобалтское население, кото-
рое в силу своих этнопсихических и социально-экономических особенно­
стей, подкрепленных постоянным притоком славянского населения с юга,
успешно ассимилировало как субстратные, так и адстратные (и в хроно-
логическом, и в социальном отношении) этносоциогруппы (в частности,
социальную верхушку, в которой до середины X в. преобладали потомки
скандинавов). Финские же этногруппы северо-запада включались во все
уровни формирующейся государственности, доминируя, однако, на ниж-
нем и, местами, на срединном211. Какая-то часть финноязычного населения
сохраняла, а иногда даже консолидировала в составе Руси свою этни­
ческую самостоятельность, другая часть славянизировалась и входила
в состав древнерусской народности и, позднее, русского населения северо-
запада. Потомки древних финских этногрупп северо-запада Руси вошли
и в состав русских, и в состав вепсов, южных карел, ижоры и води, и в со­
став появившихся здесь в XVII в. ингерманландских финнов.

 2
Нужно ли подчеркивать, что понятия «нижний» и «верхний» здесь не несут како-
го-либо оценочного характера, что все уровни одинаково важны в системе госу-
дарства, что в других местах Европы эти же этногруппы занимали другие социаль-
ные уровни?!
РУССКО-ШВЕДСКИЙ «ПРА-ПЕТЕРБУРГ»*

Одновременно с образованием географических и историко-культурных


понятий «Европа» и «Азия» в VII–V вв. до н. э. в рамках античной тради-
ции формируется понятие «Скифия» (позднее Сарматия + Скифия), обо-
значающее огромную территорию на северо-востоке Евразии, огра-
ни­ченную на западе дельтой Дуная, Восточными Карпатами, Вислой
и восточным побережьем Балтики, а на юге — Черным морем, Кавказом,
среднеазиатскими пустынями, горами Тянь-Шань и Великой Китайской
стеной (Мачинский, Мачинская 1988). Поначалу вся известная эллинам
Скифия до гор Алтая (Рипеев) была отнесена к Европе (Геродот), но позд-
нее возобладало мнение, что река Танаис (Дон) делит ее на европейскую
и азиатскую Скифию.
Много позднее полным политическим соответствием природному
единству евразийской Скифии становится Российская империя со сто-
лицей в Санкт-Петербурге, сформировавшаяся на базе политико-культур­
ного и религиозного наследия Древней Руси, первой столицей кото-
рой был Альдейгьюборг/Ладога. При этом «идея Петербурга», «функция
Петербурга» как своеобразных «ворот», точки преломления импульсов
между собственно Европой и Скифией безмерно древнее самого Санкт-
Петербурга.
На территории Европейской Скифии в сходных географических усло-
виях двукратно возникает особый политико-экономический и культурный

* Швеция и Санкт-Петербург. Первый научный семинар 30 сентября 1995 года. Эрми­


тажный театр: тексты докладов / Редактор Б. В. Останин. СПб., 1995. С. 14–23.

174
Русско-шведский «пра-Петербург»

организм, своего рода «пра-Петербург», служащий основными «ворота-


ми» между Скифией и ведущими центрами Европы. Первым таким орга-
низмом было Боспорское царство на берегах Керченского пролива и осо-
бенно его столица Пантикапей (позднее Боспор, ныне Керчь), связанная
в V–III вв. до н. э. тесными отношениями с главным центром среди­
земноморской Европы Афинами и со скифским царством между Дунаем
и Доном. В X–XI вв., в эпоху христианизации Руси, Тмутаракань на бе­-
регу Керченского пролива становится ее главным морским форпостом
в контактах с Византийской империей. В начале своего правления Петр
Великий пытается покончить с изоляцией России и выйти на морские
просторы именно через территорию древнего Боспорского царства («Азов-
ские походы»).
Существенно, что герулы и готы (германские племена, имевшие скан-
динавские корни) при своем первом проникновении на территорию
Скифии также использовали Боспор как основные «ворота в Европу»,
начав оттуда свои военные экспедиции в Средиземноморье в 256–270 гг.
Видимо, эти исторические воспоминания и контакты с оставшимися
в Крыму готами сыграли определенную роль в том, что, когда в VIII–IX вв.
скандинавы вновь начинают активно проникать в Скифию и осваивать
Черное море, они обозначают часть Скифии от Балтики до Урала новым
названием «Великая Швеция» (Svíþjóð in mikla), в то время как собствен-
но Швеция именуется Швецией (Svíþjóð) или «Малой Швецией». Области,
прилегающие к нижнему Дону и Азовскому морю, признаются в «Хейм-
скрингле» прародиной богов, в том числе Одина, Великая Швеция име-
нуется «Жилищем богов» (Goðheim), а собственно Швеция — «Жилищем
людей» (Mannheim). За этой терминологией чувствуется осознание огром-
ности осваиваемой территории, смутное ощущение значительности дея-
ний, к которым она призывает, и «сакрального приоритета» Великой Шве-
ции, ее особой соотнесенности с областью божественного112. В пределах

 1
Интересную гипотезу предложил в частной беседе Б. В. Останин, который возво-
дит к названию «Великая Швеция» известное выражение «Великая (mikla) и святая
(Svíþjóð) Русь», т. е. фактически этимологизирует его как «Великая Шведская Русь».
Свою гипотезу он мотивирует упомянутой в данной статье «особой соотнесенно-
стью Великой Швеции с областью божественного». После христианизации Руси
эта соотнесенность, поддержанная фонетической близостью слов Svíþjóð и «святой»,
вполне могла закрепиться в самоназвании «Святая Русь».

175
Русское протогосударство и Ладога

Великой Швеции (иногда рядом с ней) скандинавские саги помещают


Гардарики/Русию (Gardariki/Rusia), т. е. Русь.
В 1995 г. исполнилось 150 лет со времени выхода книги А. А. Куника,
одно время исполнявшего обязанности директора Императорского Эрми­
тажа, в которой он подвел солидную научную базу под высказывавшую-
ся и ранее гипотезу о происхождении имени «русь» от финского названия
шведов «Ruotsi», в свою очередь восходящего к целому комплексу одно-
коренных слов и топонимов в древнесеверогерманском и древнешведском
языках, в том числе к названию приморского округа севернее Стокголь-
ма и прямо на запад от Петербурга — Рослаген (Kunik 1844; 1845). Этому
юбилею была посвящена в мае 1995 г. научная конференция в Старой
Ладоге — первой столице Руси, игравшей для нее и для всей Великой
Швеции роль «пра-Петербурга».
В раннем Средневековье процесс «европеизации», выраженный
в христианизации и распространении европейских историко-культурных
представлений и социально-экономических институтов, охватывает по-
бережья Северного и Балтийского морей. С момента зарождения в VIII–
IX вв. нового этносоциума «русь» (сначала полиэтничного, а позднее
славянизирующегося) возникают новые главные ворота между собствен-
но Европой и Скифией — город Альдейгья/Ладога/Альдейгьюборг —
место встречи на земле финноязычных племен двигающихся с юга сла-
вянских и с запада — скандинавских поселенцев. Финский топоним со
значением «нижняя река» (Alode-jogi) преобразовался в скандинавское
название Альдейгья (Aldeigja), от которого, в свою очередь, происходит
славянское — Ладога. С возникновением не позднее начала X в. крепости
город получает имя Альдейгьюборг (Aldeigjuborg), образованное по той
же модели, что имя Петербург, где borg = бург.
Как и Петербург, Альдейгьюборг находился у крайней восточной
части Скандинавского Средиземноморья, состоящего из Северного моря
и Балтики и включающего на западе Ла-Манш, а на востоке — озеро Нево
(Ладожское озеро), которое, по представлениям IX–XII вв., было частью
моря, соединенного с ним широким устьем — ныне Невой. Небольшая
осадка морских судов позволяла им беспрепятственно проходить до опас-
ных волховских порогов: Ладога/Альдейгьюборг была в VIII–XII вв. круп-
нейшим морским портом Волго-Балтийского речного пути и центром
кораблестроения, так как именно здесь проходила перегрузка товаров
с морских судов на речные, на сухопутный транспорт и обратно. С увели­

176
Русско-шведский «пра-Петербург»

чением глубины осадки судов и с возвращением России на берега Балти-


ки в начале XVIII в. подобный порт мог возникнуть лишь на Неве, ниже
Ивановских порогов, что и выразилось в основании Санкт-Петербурга
(и его шведских предшественников — Ландскроны и Ниеншанца).
Раскопки Е. А. Рябинина в Старой Ладоге в 1973–1985 гг. позволили
на основе дендрохронологии (подтвержденной данными нумизматики)
определить время основания здесь первого средневекового поселения.
Бревна для первых построек были срублены в 753 г., и эта дата считается
датой основания Альдейгьи. Таким образом, в 2003 г., когда Санкт-Петер­
бургу исполнится 300 лет, его предшественнику Ладоге-Альдейгьюборгу
будет 1250 лет (Рябинин, Черных 1988).
Надо отметить, что древнейший погребальный памятник Ладоги —
нижнее погребение по обряду кремации в знаменитой «сопке» № 140,
раскопанной в 1883–1884 гг. Н. Е. Бранденбургом — на основании най-
денных в нем деталей так называемого неволинского поясного набора
датируется в пределах середины VII — начала VIII в. н. э. Эти поясные
наборы происходят из Приуралья в бассейне Камы и встречаются также
на Оке, в Юго-Западной Финляндии, в Эстонии и однажды — в Швеции.
Таким образом, весьма вероятно, что начало непрерывной жизни в По-
волховье того этносоциального организма, который с какого-то момента
стал называться русь/рос, относится к еще более раннему времени. И не­
сомненно, что этот организм возник в важной точке того сакрально-
торгово-даннического пути, который вел из Балтики в глубины Великой
Швеции вплоть до Урала (Мачинский, Мачинская 1988; Волковицкий 1995;
Мачинский 1995).
Ладога в VIII–XII вв. исполняла — в разное время и в разной степени —
те же основные функции, которые были присущи Петербургу в XVIII–
XX вв. Остановимся лишь на некоторых.
В Ладоге изначально и на протяжении второй половины VIII — IX в.
жило полиэтничное славяно-скандинаво-балто-финское население, одна­
ко в первые полтора десятилетия ее существования, как показали иссле-
дования Е. А. Рябинина, С. Л. Кузьмина и А. Д. Мачинской, доминиро-
вал скандинавский компонент. В дальнейшем, вплоть до начала XII в.,
последовательно сменяют друг друга периоды доминирования скан-
динавов и славян, постепенно вырабатывающих общие формы быта
и культуры. Археологически и исторически прослеживаются западные
импульсы из Фрисландии, с Готланда и Аландов, из Центральной Швеции

177
Русское протогосударство и Ладога

и Вестеръётланда (Рябинин 1985; 1994; Мачинский, Кузьмин, Мачин-


ская 1986; Мачинский, Мачинская 1988; Кузьмин 1989).
Ладога и тяготеющее к ней нижнее и верхнее Поволховье в 750–
860-х гг. становятся областью обитания ряда поколений местных родов,
живущих в неукрепленных или слабо укрепленных поселениях, практи-
кующих прогрессивное пашенное земледелие и совершающих захороне-
ния после сожжения в огромных курганах-«сопках». Сама Ладога стано-
вится местом концентрации дружин, вооруженных «рейнскими» мечами,
центром сбора дани в таежной зоне и торговли от Фрисландии до Багда-
да, центром кораблестроения и оружейного дела, политическим и рели-
гиозным центром. Именно Поволховье начинает обозначаться в IX в.
именем Garđar («огражденные хутора», или, учитывая славянские языко­
вые ассоциации, — «городки»). И именно в Поволховье и в Приильменье
в VIII–IX вв. складывается новый полиэтничный этносоциум русь/рос
с центром сначала в Ладоге, а с последней трети IX в., как показывает
сопоставление результатов исследований Е. Н. Носова и Е. А. Рябинина,
и на «Рюриковом городище» у истоков Волхова (Носов 1990). С конца
IX в. главным центром Руси становится Киев. При смещении центров на
юг происходила ее славянизация, однако, как следует из сообщений им-
ператора Константина Багрянородного, еще в 950-х гг. основным языком
росов/русинов был древнесеверогерманский (или древнешведский?),
хотя при сборе дани в пределах Руси и торговле за ее пределами они
пользовались более распространенным и понятным славянским. Веро-
ятно, подобная языковая ситуация сохранялась до 970-х гг.
По зафиксированному летописью русскому преданию, основатель
великокняжеской династии Рюрик «сидел» в Ладоге только два года
(условно 862–864 гг.). Однако едва ли можно сомневаться, что Рюрик
лишь продолжил существовавшую до него традицию. Весьма вероятно,
что «хакан» народа «Rhos», пославший в 838–839 гг. послов в Византийскую
и Франкскую империи, имел резиденцию в Альдейгье. Его послы оказа-
лись «свеонами», т. е. шведами, а титул «хакан» говорит об ориентации
на волжско-донскую торговлю, контролируемую хаканом хазар, и о зарожде­
нии смутных «имперских амбиций» (Мачинский, Мачинская 1988: 47–48).
Об Альдейгьюборге как резиденции конунгов говорят исландские «саги
о древних временах» (Джаксон, Мачинский 1989а; Мачинский, Панкра-
това 1996). Смутные воспоминания о существовании Ладоги до Рюрика
улавливаются и в русском летописании (Мачинский 1995).

178
Русско-шведский «пра-Петербург»

Именно на Волхове, где зона распространения древнейших «сопок»


и поселений Руси ограничена с юга святилищем Перынь, а с севера де-
ревнями Велеша и Вельсы, сложилась на базе славяно-балтских верований
новая русская языческая религия, основанная на диалектическом проти-
вопоставлении и «сотрудничестве» двух главных богов — Перуна и Вела-
са/Волоса. Эта религия зафиксирована уже как сложившаяся система
в рассказе о русско-византийских договорах 907 и 911 гг. после похода
на Константинополь князя-воеводы Олега, чьи последние походы связа-
ны с Ладогой, где по летописи и находится его могила. Одновременно на
севере Руси, по данным письменных источников и археологии, происхо­
дит первое знакомство русинов с христианством и предметами христиан­
ского культа.
Суммируя все письменные и археологические источники, можно
сказать, что Ладога/Альдейгья в 750–860-х гг. была главным цент-
ром этносоциума русь/рос, а с 860-х гг. до начала X в. — одним из трех
главных центров державы Рюриковичей. Ладога оказалась местом про-
никновения в Европейскую Скифию многих европейских ремесел (Ми-
насян 1996), ряда европейских социальных достижений и религиозных
представлений. Ладога и Приладожье были важным местом на путях
торговли Северной Европы с Арабским халифатом. Ладога была центром
развитого кузнечного ремесла, токарного дела, стеклоделия и т. д., мор-
ским и речным портом, верфью, местом концентрации дружин. С конца
IX в. здесь возникают крепость и деревянный княжеский дворец. Вокруг
Ладоги располагались грандиозные «сопки» — погребальные памятники
Руси, рядом с ней появился около 860-х гг. единственный на Руси чисто
скандинавский могильник в урочище Плакун. Наконец, Ладога тесно свя-
зана с формированием древнейших «государственных» преданий и мифов
языческой Руси — предания о призвании варягов и мифа о вещем Олеге.
Для понимания этнокультурной и политической обстановки, в кото-
рой жила Ладога, нужно помнить, что к востоку от нее в Юго-Восточном
Приладожье в 870–930 гг. происходит формирование приладожской кур-
ганной культуры, сложение которой стимулировалось появлением в этих
местах переселенцев из Скандинавии. Существенно, что расселение здесь
скандинавов хронологически совпадает с колонизацией Исландии и, воз-
можно, вызвано сходными причинами. Только, в отличие от незаселенной
(если не считать нескольких ирландских монахов) Исландии, в Приладо-
жье пришельцы встречались с местным финноязычным населением,

179
Русское протогосударство и Ладога

а на Сяси, вдоль и по которой пролегал кратчайший путь на Волгу, и с по­


лиэтничной «русью», поскольку здесь уже не позднее середины IX в. су-
ществовал политически связанный с Ладогой городок Алаборг (Мачин-
ский, Мачинская 1988: 38; Джаксон, Мачинский 1989а: 129–135; Богус-
лавский, Мачинская 1993: 121; Мачинский, Панкратова 1996: 47–51).
На базе этих этнокомпонентов в Приладожье складывается своеоб­
разный этносоциум, который убедительно соотносится с кюльфингар (кюль­
фингами) скандинавских, колбягами русских, кулпингами византийских
и келябиями арабских источников. Колбяги в конце IX — XI в. ходили за
данью вплоть до Кольского полуострова на севере, торговали в Новгороде,
служили в наемных войсках Византии и, видимо, находились в сложных
и достойных отдельного исследования отношениях с Русским государ-
ством в целом и с Ладогой в частности. Эта северная пограничная поли-
этничная (но имевшая скандинавское имя) хорошо вооруженная воль-
ница сохраняла свое имя до рубежа XII–XIII вв. (Мачинский 1988).
Сумма историко-археологических данных убеждает в том, что и после
переноса столицы Руси на Рюриково городище и в Киев Ладога и тяго-
теющая к ней область остаются наследственным доменом великих князей,
которым они распоряжаются по собственному усмотрению вплоть до
начала XI в. Взаимодействию собственно городской, княжеской и рели-
гиозной сфер жизни Ладоги в это время посвящены интересные исследо­
вания Г. С. Лебедева (Лебедев 1985).
Историки обычно забывают, что эпохе вооруженного (и по-своему
плодотворного для обеих стран) соперничества Швеции и Руси-России
за преобладание на Балтике, в Приладожье и Финляндии в 1142–1809 гг.
предшествует эпоха преимущественно мирного и плодотворного русско-
шведского сотрудничества примерно в 750–1130 гг.
Великий взрыв энергии эпохи викингов предопределил особую роль
скандинавов как катализатора процессов образования самого морского
и самого континентального из государств Европы (точнее, Европейской
христианской цивилизации) — Англии и Руси, дочерними образования-
ми которых являются Соединенные Штаты и Российская Империя. При
этом действия шведов и гаутов на востоке в качестве колонистов (пер-
вичная русь) или членов наемных дружин (варяги) были, по-видимому,
менее кровавыми, чем действия англов, датчан и норвежцев на западе.
Все достоверно известные набеги на район Ладоги до середины XII в. со-
вершались норвежцами, а не шведами.

180
Русско-шведский «пра-Петербург»

С 1019 г. наступило совершенно особое столетие интенсивного вза­


имодействия и сотрудничества Руси и Швеции. В этом году был заключен
брак между Ингигерд — дочерью первого шведского конунга-христианина
Олофа Шётконунга и Ярославом Мудрым. В виде свадебного дара Инги-
герд был отдан «Альдейгьюборг и то ярлство, которое к нему относится»,
а ярлом-воеводой Ладоги она избирает своего родственника Рёгнвальда
(Рагвальда), до того — ярла Вестеръётланда, обязанного выплачивать
дань Ярославу и защищать север Руси от «язычников». Как мы знаем из
позднейших источников, Ладога контролировала на западе Неву, Карель-
ский перешеек, Ижорскую землю и остров Котлин, а на северо-востоке
в XI в. усилиями ярла Рёгнвальда, его наследников и ладожан облагаемая
данью территория достигла побережий Северного Ледовитого океана.
Известно, что Ладога дала России династию Рюриковичей, при кото-
рой христианство стало государственной религией. Менее известно, что
Альдейгьюборг сыграл важнейшую роль в утверждении в Швеции той
династии, которая сделала необратимой христианизацию страны. Сы-
новьями Рёгнвальда от первого брака с Ингеборг, сестрой норвежского
конунга Олава Трюгвасона, были Ульв и Эйлив. Последний после смерти
отца становится ярлом Ладоги и одним из главных воевод Ярослава. Очень
вероятно, что третьим сыном Рёгнвальда от второго брака с норвежкой
Астрид был Стенкиль, как считал выдающийся шведский историк Гейер
(Geijer 1832: 130–135) и как подтверждается современными исследова-
ниями (Казанский, Мачинский 1996). Стенкиль сначала становится пер-
вым ярлом Свитьода, т. е. вторым лицом в государстве, а затем, после
смерти брата Ингигерд короля Эмунда Старого, провозглашается королем
Швеции. Стенкиль был примерным христианином и проводил полити-
ку осторожной христианизации страны. После его смерти около 1066 г.
в Швеции начинается борьба за власть и наступает языческая реакция,
поразительно совпадающая по времени с языческими восстаниями волх-
вов на севере Руси, что говорит о тесной связи между двумя странами на
всех уровнях.
В 1080-е гг. королем Швеции становится сын Стенкиля Инге Старший,
до того проживавший какое-то время на Руси (Geijer 1832: 132). Вероят-
но, подобный успех в борьбе за власть вестеръётландской династии, поли­
тически и родственно связанной с династией Рюриковичей, был невоз-
можен без поддержки из Руси, и в частности из Ладоги. Когда в 1090-е гг.
Инге закрепляется на престоле, первым его известным политическим

181
Русское протогосударство и Ладога

актом становится брак в 1095 г. его дочери Кристин (правнучки Рёгнваль-


да Ладожского) с Мстиславом-Харальдом (сыном Владимира Мономаха,
правнуком Ярослава и Ингигерд). Этот брак закрепил союз между Русью
и Швецией и, возможно, разрешил некоторые трудности, связанные
с политическим статусом Ладоги и «ярлством Альдейгьюборга» (Мачин-
ская, Мачинский 1995: 8–9; Казанский, Мачинский 1996: 67). Мстислав
и Кристин живут, по словам Мстислава в передаче В. Н. Татищева, «в со-
вершенной любви», а Инге Старший неуклонно продолжает христиани-
зацию Швеции и умирает около 1112 г. И хотя в Швеции остаются на
престоле его племянники, все же, видимо, опасаясь перемен в русско-
шведских отношениях, ладожский посадник Павел, по инициативе Мстис-
лава, в 1114–1116 гг. строит в Ладоге каменную крепость. Кристин уми-
рает в 1122 г., а Мстислав Великий — в 1132 г., являясь к этому времени
главой Русского государства.
В 1120-х гг. в Швеции прерывается «ладожская династия» Стенкиля,
а с 1140-х гг. появляются первые осложнения в русско-шведских отно­
шениях: шведский флот, возглавляемый князем и епископом, нападает
в 1142 г. на суда новгородских «гостей». Наличие епископа говорит о нача­
ле политики шведской христианизации прибалтийских финнов. В 1147 г.
Генрих Лев предпринимает Первый крестовый поход не против мусуль-
ман, а против прибалтийских славян-язычников. К 1155–1157 гг. относит­
ся поход шведского короля Эрика Святого в Южную Финляндию, который,
несмотря на вторичность сообщающих о нем источников, все же имел
некоторый «крестоносный» оттенок. В итоге шведские политические
интересы приходят в непосредственное соприкосновение с интересами
Руси, которая прочно включает к этому времени в свой состав земли ко-
релы на Карельском перешейке.
Однако даже обостряющееся соперничество дает, как это присуще
человеческой истории, и свои «прогрессивные» результаты. Как бы стре-
мясь предотвратить возможные осложнения, новгородский епископ Ни-
фонт строит в 1153 г. в Ладоге церковь Святого Климента, римского папы,
равно чтимого и на Руси, и в Скандинавии (в церкви Святого Климента
в Норвегии покоились мощи Святого Олафа). В том же 1153 г. Швецию
посетил легат папы Николаус Альбано (Pirinen 1952; Шаскольский 1978).
Возможно, Нифонт и не знал об этом, но совпадение этих фактов пока-
зательно. Новгородское государство и церковь начинают интенсивное
строительство в Ладоге, первом городе на пути от Балтики на Русь со

182
Русско-шведский «пра-Петербург»

сложным славяно-скандинаво-финским этническим составом населения


и города, и округи. Это строительство, вероятно, не ограничивалось церк-
вями, хотя сохранились только они. После церкви Святого Климента
строится храм Успения Богородицы (Гусева, Воинова 1995), и именно
в Ладоге завершается формирование того типа храма, который станет
определяющим в новгородско-псковской архитектуре XII–XIII вв. В 1164 г.
происходит нападение шведского флота на Ладогу, окончившееся его
разгромом. Бурное строительство в Ладоге и ее окрестностях продолжает­
ся, и среди ряда других церквей строится сохранившаяся церковь Свято-
го Георгия, шедевр новгородско-ладожской архитектуры и греко-русской
фресковой живописи; возникают монастыри, разрастается посад.
После сожжения в 1187 г. Сигтуны карелами, входившими в со-
став и Новгородской земли, и Ладожской области, шведы, дабы защитить
вход в озеро Меларен, строят укрепление, на базе которого и возникает
Стокгольм.
Знаменитая Невская битва (1240 г.), в которой участвовали ладожане
и новгородцы, несмотря на ее незначительные масштабы (Лурье 1995: 24–
27), показывает, сколь важной артерией для Новгорода и Ладоги была
Нева, по которой проходила ганзейская торговля. Именно эта битва по-
зволила внести важные для русского самосознания черты в образ князя
Александра Ярославича: уже в начале XIV в. он признается святым, в XVI в.
при Иоанне Грозном официально канонизируется, а в начале XVIII в.,
с основанием Александро-Невской лавры становится одним из святых
патронов Петербурга. В начале XX в. русский мыслитель В. В. Розанов
писал: «В „Петербургском периоде“ (славянофилы) — все строят храмы
Александру Невскому, этому Аресу и вместе Ромулу Руси, отодвинув
в сторону киевских подвижников» (Розанов 1990: 518). Александр, твер-
дой и жесткой рукой введший Северную Русь в состав Монгольской им-
перии и тем определивший ее судьбу, получил все же прозвище «Невско-
го», а не «Татарского», чем была акцентирована насущная для России
необходимость отстаивания невских «ворот в Европу» от любых посяга-
тельств и даже известная «святость» этого дела213.

 2
Политический и религиозный контекст Невской битвы недавно, в 1990–1991 гг.,
заново рассмотрен в работах шведской исследовательницы Г. Нордстранд и дат-
ского ученого Й. Линда (Nordstrandh 1990; Lind 1991).

183
Русское протогосударство и Ладога

В рамках темы «пра-Петербурга» значимым событием представляется


строительство шведами в 1300 г. крепости Ландскроны (Landskrona) у впа­
дения Охты в Неву. И масштаб предприятия, и размах походов, предпри-
нятых в первый год из Ландскроны, показывают, что она была задумана
как центр, контролирующий всю западную часть той области, которую
до того контролировала Ладога. Ландскрона могла стать зародышем пер-
вого города на территории будущего Санкт-Петербурга. Первая попытка
взять штурмом Ландскрону была предпринята в 1300 г. ладожанами, но
была отбита. В 1301 г. крепость взята и разрушена новгородцами во гла-
ве с князем Андреем. Попытка шведов закрепиться на Неве с помощью
Ландскроны, а также их набег на Ладогу в 1313 г. заставили русских
в 1323 г. основать наконец свою крепость на Неве, на Ореховом острове,
где тогда же и был заключен первый «вечный мир» со шведами.
Несомненно, начиная с конца X в., часть функций, присущих «пра-
Петербургу», берет на себя Новгород Великий, как бы разделяя их с Ладо­
гой. Тем не менее в 1333 г., в период первых посягательств московского
великого князя Ивана Калиты на свободы Новгорода, новгородцы делают
последнюю попытку переложить обязанности охранителя «ворот в Евро-
пу» на Ладогу, в известной мере повторяя историю с «призванием» Рюри­
ка и Рёгнвальда. На этот раз призывается литовский князь Наримонт-Глеб,
сын Гедимина, великого князя Литвы, столицей его избирается Ладога,
а в управление ему и для «кормления» дается бóльшая часть Ладожской
области с Ореховцем, Корельской землей, городком Корелой и половиной
Копорья. Свою задачу — надежно защищать торгово-военный путь по
Неве, Ладожскому озеру и Волхову — Наримонт выполняет плохо, отсут-
ствуя в Ладоге в тот момент, когда в 1348 г. шведский король Магнус
Эриксон, вдохновленный пророчествами святой Биргитты, предприни-
мает последний шведский Крестовый поход на восток, требуя от новго-
родцев принять католичество. Магнусу удается взять Ореховец (Nöteborg)
и оставить в нем гарнизон, но на обратном пути он терпит большой урон
от нападения русских и от бури. «Вся волость Новгородская» (то есть все
войска) собираются в Ладоге, откуда атакуют Ореховец и берут его при-
ступом. В 1350 г. в Юрьеве вновь заключается мир, а поход Магнуса ста-
новится основой для создания в Новгороде фиктивного «Рукописания
Магнуша», в котором король якобы кается за нападение на Русь и нару-
шение крестного целования и завещает своим потомкам: «Не наступаи-
теся на Русь на крестном целовании».

184
Русско-шведский «пра-Петербург»

С конца XIV в. основным содержанием русской истории становится


возвышение Москвы, собирание русских земель вокруг нее, поэтапная
утрата Новгородом своей самостоятельности и успешное распростране-
ние владений Московской Руси на восток, в пределы древней Азиатской
Скифии. При попытках закрепиться на Балтике акцент делается не на
невскую, а на куда менее перспективную для России нарвскую торговлю,
и предпринимаются малоуспешные попытки овладеть течением реки
Наровы (для чего строится Ивангород). Затем в начале XVII в. наступает
Смутное время, когда все приневские земли на 90 лет отходят во вла-
дения Швеции, и на территории древней Ландскроны, в пределах буду-
щего Петербурга, возникает крепость и город Ниеншанц (Nyenskans),
который становится административным и экономическим центром швед-
ской Ингрии. Развивается финско-шведская колонизация приневских
земель. Ореховец переименовывается в Нотеборг. А после Смутного
времени, при первых Романовых, Россия устремляется в свой таинствен-
ный «поход на Восток», осваивая за короткий срок земли всей Скифии
вплоть до Тихого океана. И лишь когда освоение земель в восточном на-
правлении достигает своих географических пределов — океана и Амура,
Россия, заключив в 1689 г. Нерчинский договор с Китаем, волей судеб
в этом же году избирает своим единоличным правителем Петра I, что
и выражает назревшую потребность вновь вернуться в Европу.
Первые попытки Петра выйти на морские просторы носят полуин-
стинктивный характер — Азовские походы в направлении Боспора (пер-
вого «пра-Петербурга») и поход под Нарву. И лишь после плодотворного
шока, пережитого после поражения под Нарвой от Карла XII, Петр осо-
знает необходимость заново проложить древнейший и важнейший для
России путь в Европу по Ладожскому озеру и Неве. В 1702 г. войска и флот
Петра концентрируются в первой столице Руси — Ладоге и ее окрестно-
стях, откуда и предпринимается поход на Нотеборг, взятый штурмом.
Вслед за этим капитулирует Ниеншанц, и в 1703 г. Петр закладывает
крепость и основывает Санкт-Петербург, одновременно становясь кава-
лером ордена Святого Андрея Первозванного, апостола, который, по
русской легенде, прошел через Киев, Новгород и Неву в Рим. В 1704 г.
Петр упраздняет Ладогу как город (видимо, не ведая, что это первая сто-
лица Руси) и переносит город ближе к озеру (Новая Ладога), после чего
древняя Ладога принимает имя Старой Ладоги. В этом же году Петр
в письме Меншикову впервые называет Петербург столицей: упразднение

185
Русское протогосударство и Ладога

первой «приморской» столицы Руси совпадает по времени с возникно-


вением новой.
Итак, столица России после длительного странствования вновь верну­
лась к исходной точке, а Россия снова вошла в систему объединяющей зем­
ной шар европейской цивилизации. Вернулась, приведя с собой в Европу
целую гигантскую «Скифию». С этого момента Россия со столицей в Санкт-
Петербурге играет в системе европейской и мировой цивилизации осо-
бую, труднопостижимую, нуждающуюся в новом осмыслении, великую
и отчасти трагическую роль.
Вся предыстория Санкт-Петербурга, этого детища древней истории
России и важнейшего центра ее новой истории, обнаруживает огромную
роль скандинавских народов и государств, особенно Швеции, в процессах
вовлечения и сохранения Скифии, Руси, России в системе европейской
цивилизации. Россия же, победив Швецию в Северной войне, избавила
ее от обременительной и непосильной роли циркумбалтийской империи,
обеспечив этим ее последующее процветание. Имея в виду все вышеиз-
ложенное, было бы вполне естественным включить в программу празд-
нования 300-летия Санкт-Петербурга в 2003 г. и 1250-летний юбилей его
исторического предшественника Ладоги/Альдейгьюборга, изыскав средст­
ва для исследования и восстановления его разрушающихся исторических
памятников (сопок, курганов, церквей). Представляется, что спасение
и сохранение этого уникального историко-культурного и религиозного
комплекса важно не только для России, но и для всех стран Скандинав-
ского Средиземноморья, в первую же очередь — для Швеции.
САГА О ХАЛЬВДАНЕ СЫНЕ ЭЙСТЕЙНА
КАК ИСТОЧНИК ПО ИСТОРИИ
И ГЕОГРАФИИ СЕВЕРНОЙ РУСИ
И СОПРЕДЕЛЬНЫХ ОБЛАСТЕЙ В IX–XI ВВ.*

Рассматриваемая сага (Hálfdanar saga Eysteinssonar — исландский текст:


ASB. 1917. Ht. 15; русский пересказ и отдельные фрагменты саги в русском
переводе см.: Тиандер 1906: 284–287; Глазырина 1984: 200–208) принадле­
жит к числу так называемых саг о древних временах (т. е. саг о событи-
ях до заселения Исландии в конце IX в.), многие из которых наполнены
вымышленными событиями и лишены исторической основы. Однако, по
авторитетному мнению М. И. Стеблин-Каменского, «более ранние из этих
саг явно основаны на древней (и часто — несохранившейся) эпической
поэзии», а «во всякой эпической поэзии всегда наличествует <...> та или
иная историческая основа, т. е. историческая правда» (Стеблин-Камен­
ский 1978: 19). Это высказывание в полной мере может быть отнесено
к «Саге о Хальвдане», которую ряд исследователей отчетливо выделяет
как наиболее достоверную из числа тех «саг о древних временах», где
повествуется о событиях, происходивших «на востоке», — в Гардарики
или в Руссии (Тиандер 1906: 283–284; Рыдзевская 1945: 64).
Центром, вокруг которого развиваются описанные в саге действия,
является Альдейгьюборг, чье тождество с Ладогой (ныне Старой Ладогой)
не вызывает сомнения (Глазырина, Джаксон 1987: 17, 42–43). Наряду
с этим, «Сага о Хальвдане» — это единственный источник, в котором го­
ворится о прямом пути между Альдейгьюборгом и Бьярмаландом (Рыдзев­
ская 1945: 64; Джаксон 1988). Местоположение Бьярмаланда на побережье

* Вопросы истории Европейского Севера / Межвузовский сборник. Петрозаводск:


ПГУ, 1989. С. 128–145 (совместно с Т. Н. Джаксон).

187
Русское протогосударство и Ладога

Белого моря также не вызывает сомнений (Джаксон, Глазырина 1986). Путь


между Поволховьем и Беломорьем географически и экономически естест­
вен, документально засвидетельствован с XIII в. и позднее, а сведения о нем
в саге уникальны и явно отражают историко-географическую реальность,
датируемую временем не позднее конца эпохи викингов (середина XI в.)
и не возводимую ни к какой из известных нам письменных традиций.
Таким образом, приступая к географо-исторической «расшифровке»
саги, мы имеем две бесспорные географические опоры. Заметим, однако,
что также уникальным и не возводимым ни к какой известной традиции
является и ряд топонимов саги — Алаборг (Álaborg)114, Кракунес (Krákunes),
Кирьялаботнар (Kirjálabotnar), Хлюнскогар (Hlynskógar), Клюфанданес
(Klyfandanes), — сюжетно и географически тесно связанных с Альдей-
гьюборгом и Бьярмаландом. В ряду этих топонимов особое место зани-
мает Алаборг, который еще теснее, чем Бьярмаланд (и географически, и
событийно, и политически), связан с Альдейгьюборгом. С определения
местоположения Алаборга мы и начинаем наше исследование.

I. Алаборг, Кракунес

Решающую роль в определении местоположения Алаборга играет ука-


занное в саге четырежды его географическое положение относительно
Альдейгьюборга. Надо, однако, учитывать, что определение направлений
по сторонам света имеет в древнескандинавской традиции свои особен-
ности. Так, направления «на север» и «на восток» иногда обозначают
реальные направления «на северо-восток» и «на юго-восток» (например,
в рассказе Оттара о его плавании в Бьярмию) (См. также: Stefán Einars­
son 1953; Sköld 1966). Кроме того, зачастую имеют место известные «гео­
графические штампы», закрепляющие за определенными местностями

 1
В «Саге о Хрольве Пешеходе» дважды встречается топоним Áluborg (Gaungu-Hrólfs
saga 1830: 248, 322). Г. В. Глазырина не усматривает тождества между топонимами
Álaborg и Áluborg (Древнерусские города: 175, примеч. 13). Традиционным явля-
ется противоположное мнение, однако, если Ф. Р. Шрёдер (Hálfdanar saga Eysteinsso­
nar: 93), а вслед за ним и Б. Клейбер (Kleiber 1957) полагают, что автор «Саги
о Хальвдане» заимствовал этот топоним из известной ему «Саги о Хрольве Пеше-
ходе», то мы склонны разделять мнение Г. Шрамма (Schramm 1982), рассматри-
вающего в качестве первичной форму Álaborg.

188
Сага о Хальвдане сыне Эйстейна как источник по истории и географии…

их однозначную приуроченность к какой-то одной стороне света вне зави­


симости от реального направления движения (см.: Джаксон 1985: 217–218;
ср.: Einar Haugen 1957: 447–459). Так, в «Саге о Хальвдане» путь Ульвкеля
из Ладожского озера в Норвегию определяется как путь «на север, в Нор-
вегию», хотя сначала ему пришлось плыть на юго-запад по Балтике.
На фоне вышесказанного особенно выделяется конкретностью и точ-
ностью определение положения Алаборга относительно Альдейгьюбор-
га. Дважды Алаборг помещен «на севере» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 96,
106) и дважды указано направление движения к нему из Альдейгьюбор-
га: один раз — «на север» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 107), один — «на
восток» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 96). Исходя из ложного утвержде-
ния, что, по «Саге о Хальвдане», «Алаборг лежит к северу от Альдейгью-
борга, но ехать к нему надо на восток», Б. Клейбер, а позднее и Г. Шрамм
увидели здесь ошибочно произведенную автором саги перестановку
и отождествили Алаборг с Белоозером, находящимся к востоку от Ладоги,
но путь к которому через Ладожское и Онежское озеро идет поначалу
в северном направлении (Kleiber 1957: 218–223; Schramm 1982: 280–282).
Г. В. Глазырина взяла за основу «северное» направление и поместила
Алаборг в окрестностях Олонца (Глазырина 1984). Однако внимательное
изучение текста саги заставляет отвергнуть оба отождествления, равно
как и ряд менее фундированных толкований215.
Сразу после захвата Альдейгьюборга и убийства правившего здесь ко­
нунга Хергейра халогаландский конунг Эйстейн (женившийся на Исгерд,
вдове Хергейра) сообщает своим сподвижникам, что «на севере в Алаборге
правит ярл Скули», который, как «большой герой», несомненно, нападет на
него, и потому он посылает своего сына Хальвдана и его побратима Ульвке­
ля, сына Свипра, «на восток навстречу» Скули, в резуль­тате чего происхо­
дит, как следует из текста саги, битва на суше (что очень важно!), около
укрепленного Алаборга (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 96–99). Естественно
думать, что положение Алаборга «на север» от Альдейгьюборга определе­
но не по суше, а (что обычно для викингов) по водному пути и означает

 2
«На Онежском озере» (Ellis Davidson 1976: 41); «к северу или к востоку от Ладоги»
(Holmberg 1976: 176); «возможно, городище Лоппоти на северо-западном берегу Ла­
дожского озера» (Лебедев 1985: 187). Один из авторов настоящей статьи должен отка­
заться от своего прежнего взгляда на Álaborg «Саги о Хальвдане» как на «литератур­
ный» дубликат датского Ольборга — Алаборга саг (см.: Глазырина, Джаксон 1986: 113).

189
Русское протогосударство и Ладога

лишь то, что начальный участок этого водного пути вел из Ладоги на се-
вер и северо-восток; направление же «на восток» явно сухопутное, и путь
по нему значительно короче, чем по воде; именно с востока Эйстейн ждет
нападения Скули, именно на восток (что реально может соответствовать
и юго-востоку) он посылает войско, дабы опередить действия ярла.
Высказанное предположение подтверждается следующим эпизодом
саги. После смерти Эйстейна «Ульвкель сидит на севере в Алаборге». За-
тем он приезжает в Альдейгьюборг дабы предъявить свои права на государ­
ство Хергейра (поскольку он женат на Ингигерд, по его мнению, дочери
Хергейра и воспитанице Скули, а на самом деле — одноименной рабыне).
После отпора со стороны Исгерд Ульвкель отправляется «домой и соби-
рает войско». Брат Исгерд «Сигмунд отправился тотчас на север за ним,
и встретились они там, где зовется Кракунес, и вступил тотчас в битву
с ним». Из этой битвы на воде (что очень важно!) «Ульвкель бежал на
одном корабле... в Норвегию» (Hálfdanar saga Eysteins­sonar: 106–107).
Совершенно очевидно, что наречию þegar — «тотчас» (т. е. непосред-
ственно вслед за Ульвкелем, что вынудило бы нас искать Кракунес меж-
ду Альдейгьюборгом и Алаборгом) нельзя придавать датирующего зна-
чения. Из текста следует, что Ульвкелю необходимо было известное
время, чтобы собрать войско и выступить с ним против своих преследо-
вателей. Двукратное использование наречия þegar в этой фразе является
чем-то вроде стилистического приема, способствующего последователь-
ному изложению разновременных событий.
Krákunes означает «Мыс вороны», «Вороний мыс». Издатель саги
Ф. Р. Шрёдер считает, что это — вымышленное имя. Но такой мыс и ныне
известен как мыс Воронов (Воронок)316и расположен в 19 км от устья Вол-
хова на северной оконечности острова Птинов, ограничивающего
с запада Волховскую губу и представляющего собой удобнейшую точку
для контроля торговых путей и для морских засад41.7

 3
Заметим, что «воронья» топонимия издревле характерна для Волховской губы:
чуть северо-восточнее устьев Волхова и Сяси в губу впадает речка Воронега (Во-
ронаи), к которой отступили шведы во время их нападения на Ладогу в 1164 г.
(НПЛ 1950: Синод. сп.: 31; Комис. сп.: 218).
 4
Как явствует из логики военных действий, вероятно, именно Птинов под именем
«островлець» упоминается в летописном рассказе о нападении еми на Приладожье
в 1228 г. (НПЛ 1950: Синод. сп.: 65) и под именем «остров» в рассказе «Хроники Эри­
ка» о нападении на Приладожье шведов в 1300 г. (Рыдзевская 1978: 114–115, 120).

190
Сага о Хальвдане сыне Эйстейна как источник по истории и географии…

Видимо, у этого-то мыса и разместил свой флот Ульвкель, не смея не-


посредственно атаковать Ладогу, но угрожая ей «морской блокадой».
Здесь-то и произошла его битва с обнаружившим его ладожским флотом,
отсюда, проиграв битву, и мог бежать Ульвкель только на запад, так как
путь на восток был перекрыт ладожанами, а путь прямо на север, в от-
крытое Ладожское озеро, был, как известно, чрезвычайно опасен.
Итак, Алаборгу должен соответствовать занимающий важное стра-
тегическое положение укрепленный пункт, географически и политиче-
ски тесно связанный с Альдейгьюборгом — Ладогой, находящийся (по
суше) на восток или юго-восток от нее и одновременно связанный с ней
более длинным водным путем, направленным на начальном отрезке
к северу от Ладоги. Из того, что морские викинги предпринимали на-
падение на Алаборг по суше, можно заключить, что водный путь к Ала-
боргу был труднопроходим для дракаров (пороги?). Алаборг должен был
располагаться неподалеку от Ладоги, иначе бы Ульвкель не смог за один
сезон съездить из Алаборга в Ладогу на переговоры, вернуться домой,
выплыть с флотом в Ладожское озеро, сразиться и успеть добраться до
Норвегии.
Олонец, отождествленный Г. В. Глазыриной с Алаборгом, не соот-
ветствует этой сумме условий. Во-первых, тождество Олонец — Алаборг
игнорирует указание саги на сухопутный путь на восток от Ладоги. Во-
вторых, сухопутный путь от Ладоги на север к Олонцу крайне неудобен,
равен по расстоянию водному и превосходит его по времени. В‑третьих,
в районе Олонца нет ни одного городища древнерусского времени.
В‑четвертых, он находился в стороне от основных торгово-военных
путей; этот район расположен на периферии приладожской курган-
ной культуры конца IX — начала XII в., погребальные памятники кото­-
рой появляются на Олонце лишь в середине X в. и не отличаются особой
яркостью.
Белоозеро, отождествленное с Алаборгом Б. Клейбером и Г. Шрам-
мом, также не соответствует необходимым условиям. Во-первых, туда не
было непрерывного водного пути, а реальный водный путь от Ладоги
к Белоозеру проходил через три бурных озера, через пороги и волок и со-
ставлял около 420 км. Во-вторых, сухопутный путь от Ладоги к Белоозеру
долог и труднопроходим; он пролегал бы через девственные леса Вепсов-
ской возвышенности, где и ныне нет приличной дороги, и составлял бы
по прямой 320 км. Главное же, Белоозеро не подходит потому, что, на-
ходясь в Волжском, а не в Невском (как Ладога и Новгород) бассейне, оно

191
Русское протогосударство и Ладога

ни географически, ни экономически, ни политически никогда не было


тесно связано с Ладогой и Поволховьем, входя в состав Ростовской (позд-
нее — Владимиро-Суздальской), а не Новгородской земли. Что касается
летописного сказания о правившем «на Беле озере» варяге Синеусе, бра-
те ладожско-новгородского князя Рюрика, то здесь речь идет не о посе-
лении, а об озере, о некоей местности около «Белого озера». А «Белым
озером» в скандинавской традиции XIII–XVII вв. (и, вероятно, много рань-
ше) называлась вся водная система Ладожское озеро — Свирь — Онего,
и в первую очередь само Ладожское озеро (Мачинский 1986: 15–19,
карта на с. 13). Так что и ладожско-новгородская легенда «о призва-
нии варягов» ничего не говорит о связи поселения Белоозеро с Ладогой;
скорее, можно предположить, что сам Синеус осел где-то в Юго-Восточ­
ном Приладожье.
Из саги же следует, что Алаборг социально находился с Альдейгью-
боргом в сложном отношении подчинения и соперничества, определяю-
щемся, видимо, его географическим положением. Сначала в Алаборге
правил ярл Скули, явно признающий верховную власть Хергейра, конун-
га Альдейгьюборга, но тем не менее являющийся вторым лицом в го-
сударстве, обладающим большой политической самостоятельностью
и военной силой (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 93–97). Затем в Алаборге
«сажается» Ульвкель, получающий достоинство ярла и обязанный данью
конунгу Альдейгьюборга (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 101). После убий-
ства Эйстейна Ульвкель, чувствуя себя вторым лицом в государстве, пре-
тендует на все владения Хергейра (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 106).
После разгрома и изгнания Ульвкеля все «государство» Гардарики, вклю-
чая Алаборг, оказывается под властью конунга Хальвдана, сына Эйстей-
на, а в его отсутствие — под властью вдовствующей королевы Исгерд
(Hálfdanar saga Eysteinssonar: 106, 131–132).
Позднее Хальвдан отдает Исгерд в жены, а все государство — во вла-
дение ярлу Скули. Однако, возможно, не случайно Скули после этого едет
«домой в Алаборг» (а не в Альдейгьюборг) и продолжает именоваться
ярлом, а не конунгом (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 132–133). Похоже,
что, несмотря на брак, Исгерд сохраняет какие-то преимущественные
права на Альдейгьюборг и на королевский титул.
Всем выявленным выше географическим и социально-экономическим
параметрам Алаборга великолепно соответствует древний безымянный

192
Сага о Хальвдане сыне Эйстейна как источник по истории и географии…

городок IX–X вв. на реке Сясь у с. Городище, который расположен в 46 км


по прямой на юго-восток от Ладоги и отделен от нее болотистыми леса-
ми. Сухопутный путь к нему от Ладоги (судя по расположению совре-
менных дорог) должен был вести сначала на восток, а затем по восточ-
ному берегу Сяси на юго-восток. Водный путь к городку пролегал
сначала на север по Волхову, затем на северо-восток по озеру, далее на
юго-восток по Сяси и составлял свыше 80 км. Для морских кораблей со
стороны озера городок был труднодоступен, так как ниже по течению
Сяси имелись многочисленные пороги.
Жизнь на городке у с. Городище прекратилась не позже 930 г. (а ве-
роятно, и несколько ранее). Так, в его культурном слое IX–X вв. встрече-
на исключительно грубая лепная керамика, а керамика, изготовленная
на круге, становится в Ладоге заметным компонентом керамического
комплекса с 930-х гг. Городок же у с. Городище явно входит в ту же, что
и Ладога, культурную зону волховско-сясьских сопок. Непосредственно
за оврагом, к северу от городка, расположена группа «сопок», грандиоз-
ных погребально-культовых сооружений, аналогичных волховским соп-
кам VIII–X вв. Да и далее на северо-запад (т. е. ближе к Ладоге и озеру) по
берегам Ладоги встречаются из памятников курганного типа исключи-
тельно «сопки». К югу и юго-востоку от городка, на расстоянии 0,5–1 км,
находятся две группы сравнительно небольших курганов, характер-
ных для своеобразной культуры Юго-Восточного Приладожья конца IX —
начала XII в. Археологический комплекс у с. Городище — единствен-
ный в Юго-Восточном и Восточном Приладожье (от Сяси до Видлицы),
где волховские сопки встречены рядом с приладожскими кургана-
ми, а городок у с. Городище является единственным укрепленным поселе­-
нием на всей этой территории в пределах VIII–XIII вв. Городок на Сяси
оказывается пограничным пунктом между зоной сплошного домини-
рования волховско-ладожских сопок VIII–X вв. и зоной возникающих
в последней трети IX в. приладожских курганных могильников, среди
которых лишь изредка встречаются группы сопок (Равдоникас 1934а: 26–
28, 38)518. Путь из Ладожского озера по Сяси с дальнейшим выходом

 5
Авторы приносят благодарность В. А. Булкину, В. А. Назаренко и О. Богуславско-
му за дополнительные сведения о древнерусских археологических памятниках
на Сяси.

193
Русское протогосударство и Ладога

через ее истоки Воложбу или Тихвинку в бассейн Волги являлся кратчай-


шим водным путем из Балтики в Поволжье и еще в начале XIX в. успеш-
но конкурировал с волхово-мстинским и свирским путями, превосходя
их по проценту импорта с запада и уступая им в экспорте (Истоми-
на 1982: 132–167).
О древности торгового пути от одного из истоков Сяси — реки Во-
ложбы — на реку Чагоду в бассейн Волги свидетельствует очень архаич-
ная топонимия этих мест: название реки — Воложба (от слова «волок»),
на которой стоят населенные пункты Жилоток (ср. протоку Жилотуг
в древнем Новгороде, обязанную названием бурлацкому способу прово-
ждения судов) и Колбеки (известный уже в XV–XVI вв. как Колбяги — на-
звание, воспроизводящее имя этносоциальной группы, упоминаемой
источниками в связи с событиями конца IX — XI в.), а также названия
находящихся на волоке сел Волокславинское и Струги.
Устья Сяси и Волхова отстоят друг от друга всего на 10 км, а их исто­
ки разделяет солидное расстояние в 180 км, и поэтому всегда существова­
ли и возможность поставить оба пути под контроль одного хозяина, и тен-
денция к их обособлению. Наличие рядом с безымянным городком на
Сяси погребальных памятников двух типов — волховского и специфиче-
ски местного — и отражает две намеченные социально-экономические
тенденции. Никакого наименования для стратегически важного городка
на Сяси ни в русских, ни в западных письменных источниках подобрать
не удалось. В целом по сумме признаков представляется высоковероят-
ным, что безымянное городище на Сяси и есть искомый Алаборг.
То, что мыс Кракунес, где сразились флоты Альдейгьюборга и Ала-
борга, расположен не прямо на водном пути между ними, а несколько
в стороне, не должно смущать: алаборгский ярл Ульвкель, зная, что его
флот слабее, не хотел быть запертым и уничтоженным в устье Сяси, ис-
кал «оперативного простора» и занял позицию в открытом море у мыса,
контролирующего путь с запада и на запад.
Итак, на карте (рис. 4) достаточно точно определено местоположение
трех из четырех восточноевропейских городков и местностей, где прожи­
вали главные герои саги (Альдейгьюборг, Бьярмаланд, Алаборг), а попут­
но найдена стратегически важная точка — Кракунес.
Уже эти результаты показывают, что в «Саге о Хальвдане» мы имеем
дело с поразительной по достоверности историко-географической тради­
цией, отражающей реальность не позднее XI в., а если принять тождество

194
Рисунок 4. Карта-схема восточноевропейских топонимов
«Саги о Хальвдане, сыне Эйстейна». Обозначения: топонимы саги даны прямым
шрифтом, современные названия — косым шрифтом; I — укрепленные пункты,
упоминаемые в саге; II — место находки древнейшего в Северной Руси меча
типа В; III — группы сопок, упоминаемые в статье; IV — курганные группы,
упоминаемые в статье; V — граница распространения приладожских сопок;
VI — граница распространения «культуры приладожских курганов»;
VII — водопады, упоминаемые в статье; VIII — пороги, упоминаемые в статье;
1 — д. Городище на р. Сясь (городище, сопки, курганы); 2 — д. Бор на р. Оять
(меч типа В); 3 — о. Кокорино в Уницкой губе оз. Онего (курганы);
4 — д. Челмужи на берегу Заонежского залива оз. Онего (курганы)
Русское протогосударство и Ладога

Алаборг = городище на Сяси, то не позднее середины X в. Переходя


к географическому определению четвертого местопребывания героев
саги — Кирьялаботнара (и связанной с ним группы топонимов), мы будем
уже исходить из «презумпции достоверности» саги, внимательно исследуя
все ее географические указания.

II. Кирьялаботнар, Хлюнскогар, Клюфанданес

Kirjálabotnar (Карельские оконечности заливов) — это название мест-


ности, которая (судя по смыслу наименования) расположена у изрезан-
ного заливами побережья моря или большого озера. Этой местностью
правит переселившийся из Алаборга и живущий здесь в крепости глав-
ный, по существу, герой интересующего нас раздела саги — ярл Скули
(он же Грим), при котором находится «истинная» Ингигерд, дочь коро-
левской пары Хергейр — Исгерд, правившей в Альдейгьюборге; позднее
Скули в Кирьялаботнаре ненадолго сменяет Свиди, дружинник Хальвда-
на. Основной и постоянный географический признак Кирьялаботнара —
это его подчеркнутая и неизменная «восточность»: он расположен
«к востоку» и от Альдейгьюборга, и от Бьярмаланда, и от Клюфанданеса
(см. ниже), которые, в представлении скандинавов, сами находились «на
востоке».
Первый фрагмент, где в скрытом виде дается географическое поло-
жение Кирьялаботнара, — это рассказ о том, что «большой торговый
корабль проплыл с востока в сторону Балагардссиды (юго-западное по-
бережье Финляндии) в непогоду. Тот корабль исчез, <...> и думали люди,
что непогода могла разбить этот самый корабль». Из дальнейшего вы-
ясняется, что, по мнению автора саги, с этого корабля и высадился Скули,
прибывший затем в Ладогу под именем Грима (Hálfdanar saga Eysteinsso­
nar: 101–103). Поскольку позднее мы узнаем, что Скули имел постоянную
резиденцию в Кирьялаботнаре (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 115–120),
становится ясно, что Кирьялаботнар может находиться либо у восточных
берегов Ладожского озера, либо еще где-то восточнее, откуда мог при-
плыть «большой торговый корабль». Эта локализация подтверждается
позднее, когда Хальвдан из Ладоги направляет Свиди «на восток в Кирьяла­
ботнар» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 133). Однако, когда Ульвкель из
Бьярмаланда нападает на Кирьялаботнар, он также движется на кораблях

196
Сага о Хальвдане сыне Эйстейна как источник по истории и географии…

«на восток» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 115–117). Реально на карте не-


возможно найти точку на водном восточном пути, которая находилась бы
одновременно «на восток» от Ладожского озера и от Беломорья (Бьярмия).
Наиболее близко соответствовали бы географическим указаниям саги
северные заливы Онего, расположенные на северо-восток от Ладоги и юго-
восток от западного Беломорья. В целом же, принимая, что путь к Кирья-
лаботнару по воде действительно в начальной своей части лежал в вос-
точном направлении от устья Волхова, следует одновременно признать,
что предельная «восточность» Кирьялаботнара отражает его местонахож­
дение в малоизвестной западным викингам (а следовательно, и автору
саги) «глубинке» Восточной Европы (где-то в «восточной половине мира»),
хотя и находящейся на берегу неких «окончаний заливов», связанных
водных путем с Приладожьем и расположенных недалеко от Беломорья.
Содержание саги подтверждает такое понимание: скрывшиеся в Кирья-
лаботнаре Скули и Ингигерд оказываются вне поля досягаемости норвеж­
цев и гаутландцев, хозяйничавших в Альдейгьюборге и Алаборге.
Наиболее же ярко труднодоступность Кирьялаботнара выявлена в сле-
дующем фрагменте саги. Ульвкель из Норвегии на 30 боевых кораблях, из
коих 5 — дракары, с грабежами продвигается по Восточному пути. Цель
его, по логике сюжета, — Альдейгьюборг и Алаборг. «Они пришли на
восток к Хлюнскогар (Кленовым лесам), туда, где зовется Клюфанданес
(Раскалывающий мыс); оттуда недалеко от Бьярмаланда. Там выплыло
им навстречу 10 кораблей». Это был Хальвдан, «и знал он все о плавании
Ульвкеля». В битве Хальвдан ранен, но спасен благодаря помощи подоспев­
шего флота незнакомого вождя (Скули), который отправляет Хальвдана на
берег к своим друзьям на лечение (Hálfdanar saga Eysteinsso­nar: 107–114).
Оправившись, Хальвдан расспрашивает о спасителе и узнает, что Скули
«правит на востоке в Кирьялаботнар» и что туда ведут три пути: очень
опасный на кораблях (5 недель), опасный сухопутный «еще восточнее»
(водного?) и наиболее короткий и доступный сухопутный (3 недели), иду-
щий через слабо заселенные леса (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 115–120).
Где же искать Хлюнскогар и Клюфанданес? Они явно западнее Альдей­
гьюборга и Алаборга и, видимо, севернее их, поскольку оттуда «недале-
ко от Бьярмаланда». Ульвкель до битвы уже прошел с грабежами большую
часть Восточного пути и попал в места, которые свободно контролиру-
ются военными флотами Альдейгьюборга и Кирьялаботнара. В более
позднее время новгородцы и ладожане контролировали водные пути на

197
Русское протогосударство и Ладога

западе до Котлина на Финском заливе и до Корелы (Кексгольм, Приозерск)


на Ладожском озере (Насонов 1951: 120–121, текст и карта). Само назва­
ние «Раскалывающий (Расщепляющий) мыс» более подходит к высоким
берегам Северо-Западного Приладожья, чем к низинной Невской губе
Финского залива. Да и путь с запада, пожалуй, более доступный и менее
контролируемый из Ладоги, проходил не по Неве, а по Вуоксе (Спиридо-
нов 1988). Наконец, упоминание в саге, что из искомой местности «не-
далеко до Бьярмаланда», явно указывает на северо-восточное направле-
ние пути, что соответствует Вуоксе и Северо-Западному Приладожью
(откуда через Сайменские озера и реку Кемь пролегал водно-волоковый
путь в Беломорье), а не Финскому заливу и Неве. Итак, можно полагать,
что битва произошла на Ладожском озере, на пути от устья Вуоксы к Ла-
доге, где-то у западного побережья озера.
Место битвы обозначено двояко: «Кленовые леса» (название целого
района) и «Раскалывающий мыс» (конкретная точка). Северная граница
распространения клена проходит (по данным XIX в.) как раз через северо-
западное Приладожье (около г. Лахденпохья) (Брокгауз, Ефрон 1899:
карта между с. 48 и 49). Известно, каким впечатляющим становится клен
весной и осенью. Сплошных «кленовых лесов», естественно, искать не
приходится: клен редко растет сплошняком, да еще у северной границы
своего произрастания. Но даже несколько деревьев, хорошо заметных
с озера, могут придать акцент пейзажу (особенно весной и осенью, когда
походы начинались и заканчивались) и запечатлеваться в названии мест-
ности. Известно, что та страна Нового Света, где проходит северная гра-
ница произрастания клена, избрала его лист своим гербом. Более того,
та единственная североамериканская порода дерева (mösurr), которая
отмечена в сагах об исландцах, открывших Америку, является кленом
(Сага о гренландцах 1973: 104; примеч. М. И. Стеблин-Каменского на
с. 804). И естественнее всего, что «кленовая топонимия» возникала на
северной границе распространения клена, где на пути с севера глаз впер-
вые поражало это прекрасное дерево. Кстати, и название поселка Клено-
вая, отождествленного Б. Клейбером с Хлюнскогаром, и ряд других «кле-
новых» восточноевропейских топонимов указывают на расположение
вдоль северной границы произрастания клена.
Итак, вполне вероятно, что местность «Кленовые леса» располага-
лась в Северо-Западном Приладожье, около устья Вуоксы, на пути флота
Ульвке­ля, плывущего в направлении Волхова и Сяси.

198
Сага о Хальвдане сыне Эйстейна как источник по истории и географии…

Кстати, топонимия, связанная с лиственными деревьями, особенно ха­


рактерна для западного побережья Ладожского озера и имеет здесь древние
корни. С событий XIII в. известен Пеккинсаари (в русском переводе —
Ореховый остров) у истока Невы, до сих пор сохраняющий древнее назва­
ние; севернее него имеются мысы Осиновец, Черемухин и другие, вероят­
но, также восходящие к карело-финским топонимам того же значения.
Где-то здесь должен находиться и Klyfandanes — «Раскалывающий
мыс»; вероятнее всего, искать его надо там, где и ныне находится мыс со
сходным названием и определяющими это название природными особен­
ностями. В 60 км южнее устья Вуоксы на карте конца XIX в. (Брокгауз,
Ефрон 1896: карта между с. 240 и 241) помечен сильно выступающий
в озеро мыс Терешиннеми, а в нескольких километрах напротив него
в озере — Тайпала луда, т. е. подводные камни («луда»), названные по
имени впадающей неподалеку реки. Место это было очень опасным для
судоходства, о чем говорят два маяка, фланкировавшие в XIX в. опасный
пролив, — на мысе Терешиннеми и на каменистой отмели в озере; боль-
ше таких сдвоенных маяков у западного, северного и восточного побе-
режий Ладоги не отмечено. Сложность плавания в этом проливе увели-
чивалась меняющейся конфигурацией дна: на карте середины XX в.
(Карта… 1957) между мысом и отмелью помечен еще маленький остров.
Флот, плывущий от Вуоксы вдоль берега, не мог миновать это место, и по­
пытка шведского флота в 1300 г. проплыть через озеро едва не кончилась
для него катастрофой, по свидетельству «Хроники Эрика», где-то у запад­
ного побережья (Рыдзевская 1978: 115).
Все это объясняет название опасного мыса Терешиннеми. Вторая часть
композита представляет собой обычный географический термин (финск.
niemi — «мыс, наволок»), первая же, скорее всего, связана с финск. terä —
«лезвие, острие, резец» (лопасть топора, клинок оружия, острие спицы,
лезвие рубанка), либо teräs — «сталь». Не беремся дать точный перевод
названия, но примерный его смысл ясен и весьма близок к смыслу топони­
ма Klyfandanes — «Раскалывающий мыс». Видимо, известные трудности
возникли и при переводе названия на русский язык после советско-фин­
ской войны 1939–1940 гг., когда мыс получил многозначное название «Рез-
ной» (Карта… 1957) (по форме он действительно напоминает резец).
Итак, можно с высокой степенью вероятности настаивать на тождест­
ве Клюфанданес (раскалывающий, расщепляющий мыс) — Терешиннеми
(режущий мыс) — мыс Резной. Мыс этот в древности был расположен

199
Русское протогосударство и Ладога

в местности «Кленовые леса», а ныне располагается в местности, до 1940 г.


также носившей подчеркнуто «лесное» название — Метсяпиртти («лесная
изба, изба в лесу») (Кочкуркина 1981: 13, 21, рис. 3, карта).
Локализация Клюфанданеса позволяет достаточно точно локализо-
вать и лежащий много восточнее Кирьялаботнар. Два сухопутных и один
водный пути, соединяющие эти две точки, предполагают некое большое
замкнутое водное пространство (озеро, система озер и протоков), раз-
деляющее их, и два соединяющих их пути по двум берегам, северному
и южному, причем один путь много длиннее другого. В водном простран-
стве можно видеть Ладожское озеро или, скорее, учитывая подчеркнутую
удаленность Кирьялаботнара, систему озер Ладожское — Онего, соединен­
ных изобилующим разливами широким протоком — рекой Свирью. При
этом речь, скорее, идет о северной оконечности Онего, изобилующей за­
ливами, что объяснило бы вторую часть топонима Kirjálabotnar: botnar —
«окончания заливов». Это предположение подкрепляется тем, что наи-
более длинный сухопутный путь пролегает «еще восточнее» водного:
действительно, если с юга огибать систему озер, то для того, чтобы достиг­
нуть северных заливов Онего, придется проходить вдоль его восточного
берега. И действительно, при такой локализации более коротким ока­
зывается северный путь. Путь этот, и по саге, и в реальности, идет через
сплошные леса, «и когда... выходишь из тех лесов, падает вода с востока
с гор; никто не знает, где она возникает; там есть пролив (sund) един-
ственно [для] тех людей, которые лучше [прочих] умеют плавать, чтобы
переплыть через ту воду; а оттуда недалеко до той крепости, над которой
властвует Скули» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 119). Это место особенно
важно, так как дает описание водопада (или водопадов) на текущей с гор
реке, которую Хальвдан должен увидеть непосредственно перед тем, как
достигнет крепости Скули в Кирьялаботнар. В Приладожье и Прионежье
такая река только одна, и водопады на ней пользуются широкой известно­
стью. Это — впадающая в Кондопожскую губу Онежского озера река Суна,
текущая с крупнейшей в бассейне Ладожского и Онежского озер Западно-
Карельской возвышенности (свыше 400 м), имеющая наибольшее паде-
ние от истока к устью (свыше 300 м) и образующая огромные водопады:
Пор-Порог (16,8 м), Гирвас (14,8 м) и знаменитый Кивач (11 м).
Система глубоких заливов северного Онего, побережья которых из-
давна были заселены карелами и саамами, давала все основания имено-
вать эту местность «Кирьялаботнар». Тема «оконечности» залива или

200
Сага о Хальвдане сыне Эйстейна как источник по истории и географии…

озера до сих пор богато представлена в топонимии этой местности. Так,


с первым с юго-запада Петрозаводским заливом соединяется системой
неглубоких ручьев озеро Кончезеро, на крайней северной точке которо-
го стоит одноименная деревня, известная с 1563 г. Не исключено, что
этот русский топоним воспроизводит саамский с тем же значением. Далее
на северо-восток, чуть восточнее устья Суны, находится город Кондопога.
Вторая часть его названия «-пога» (карельск. pohd’, вепс. pohg’, финск.
pohja) имеет значение «основание, дно, крайняя часть, оконечность за-
лива». Первая часть имеет различные толкования, согласно одному из
которых она восходит к карельскому kondu, финскому kontu, вепсскому
kond («крестьянский двор, хозяйство») (Керт, Мамонтова 1982: 53–56,
57–58; ср.: 60–61). В таком случае «Кондопога» переводилась бы как «двор
(карельский) у оконечности залива». Неплохой аналог «Кирьялаботнар»
(карельские окончания заливов), где стояла крепость Скули? Севернее Кон­
допоги, на берегу озера Сандал, имеется также деревня Сопоха (болотис­
тое окончание залива) (Керт, Мамонтова 1982: 24). Для того чтобы проник­
нуть в район Кондопоги — Сопохи с запада, необходимо было форсировать
Суну неподалеку от водопада Кивач, на что, похоже, и указывает сага —
«там есть пролив (sund) <...>, чтобы переплыть через ту воду»619.
Северо-восточнее описанных мест находится Уницкая губа, а за ней —
самая большая и далеко вытянутая на север губа, состоящая из Заонежско­
го и продолжающего его Повенецкого заливов. Отсюда пролегали наибо­
лее короткие водные (хотя и с волоками) пути в Беломорье (Бьярмию).
Если «крепость» Скули находилась у «оконечности» Уницкой или Заонеж­
ско-Повенецкой губ, то путь сюда пролегал мимо другого водопада (Гир-
вас) на Суне.
В целом предлагаемая локализация Кирьялаботнара отвечает всем усло­
виям, которые характеризуют его положение в саге. Он удален от Альдей­
гьюборга и Алаборга, труднодоступен, находится на одной из оконечно­
стей водного «восточного пути» и в непосредственной близости от Бьярмии,
откуда и производится (по саге) первое нападение на Кирьялаботнар на

 6
Река Суна, прежде чем образовать Кивач, протекает через Сундозеро. В силу обычной
в Фенноскандии дублированности названия озера и протекающей реки можно пола­
гать, что «сунд» и «суна» представляют разные огласовки одного корня. Поскольку оба
эти названия никак не этимологизируются на саамской, карельской или русской язы­
ковой основе, их, по-видимому, следует связать со скандинавским sund — «пролив».

201
Русское протогосударство и Ладога

кораблях (видимо, по Белому морю, а затем по одной из впадающих в него


рек, через волок в бассейн Онего). Одно формальное несоответствие (по
саге, вода падает с гор с востока, а реальная Суна в районе Кивача течет
с севера) легко снимается, если принять во внимание оговоренное нами
выше специфически скандинавское употребление термина «восток».
Итак, «крепость» в местности Кирьялаботнар, где скрывались ярл Ску-
ли и Ингигерд, находились где-то у окончаний северных заливов Онего,
а время их пребывания там, если доверять сюжетному ядру саги, может
соответствовать «эпическому времени» «саг о древних временах» (не
позже конца IX в.). Археологические находки в этом районе делают такую
датировку вполне вероятной. Так, на поселении местного финноязычно-
го населения Суна VI, расположенном в низовьях реки Суна, обнаружены
вещи, попавшие в Заонежье из Приладожья и Приильменья. А. М. Спи-
ридонов осторожно датирует поселение X–XI вв., однако имеются данные
в пользу того, что оно возникло еще в IX в. (Спиридонов 1987: 7–8)720.
Найденные на поселении железный нож типа I, ромбовидный наконечник
стрелы, бутылкообразные подвеска и фибула с гранеными головками
(Косменко 1978: 136–137) появляются в обиходе восточноевропейского
населения лесной зоны уже в IX в. (хотя существовали и в X–XI вв.), а ножи
с волютообразной рукояткой характерны для славянских древностей
VI–IX вв. и не встречаются в памятниках с преобладанием кружальной
посуды, т. е. позднее начала X в. Таким образом, есть основание полагать,
что интенсивные связи населения Кирьялаботнара с Приладожьем и По-
волховьем восходят ко второй половине IX в.
Конечно, трудно ожидать, что удастся точно локализовать саму «кре-
пость» Скули. Дополнительная сложность состоит в том, что в Прионежье
вообще не обнаружено ни одного городища подходящего времени. Од-
нако и здесь нас ожидают радостные сюрпризы. Обратим внимание спе-
циалистов на курганы острова Кокорино в Уницкой губе Онего, давшие
при их грабительских раскопках серию вещей, аналогичных сканди-
навским и приладожским. После грабительских раскопок там побывал
(в 1934 г.) А. Я. Брюсов и зафиксировал там еще 7 курганов, расположенных
«на крутом северном берегу» острова (Равдоникас 1934б). А. М. Спиридо­
нов относит возникновение могильника к X в. (Спиридонов 1987: 10), одна­

 7
Авторы благодарят А. М. Спиридонова за возможность воспользоваться материа-
лами, собранными и систематизированными в его диссертации.

202
Сага о Хальвдане сыне Эйстейна как источник по истории и географии…

ко заметим, что, поскольку ныне по плохим воспроизведениям невозмож­


но установить, к какому типу относятся найденные в курганах «желез­ная
гривна» и «бронзовый ладьевидный браслет», следует воздержаться от
точного определения начальной даты могильника, так как скандинавские
железные гривны известны в Старой Ладоге со второй половины VIII в.,
а ладьевидные браслеты в Приладожье — с последней трети IX в. (Да­
видан 1976: 101–108)8.21Если могильник на острове сопровождался
и посе­лением «на крутом берегу», то его топография вполне может соот-
ветствовать «крепости» Скули и Ингигерд, поскольку поселение на остро-
ве само по себе несет в себе идею защищенности. Не вызывает сомнения
и то, что на острове Кокорино примерно в диапазоне середины IX — се-
редины X в. осели выходцы из Приладожья, в составе которых были скан-
динавы, в том числе и женщины (найдены две женские черепаховид­-
ные фибулы X в.).
О первом проникновении хорошо вооруженных торговцев, собира-
телей дани и поселенцев из Ладоги в направлении Онего говорит наход-
ка «рейнского» меча типа В у деревни Бор на реке Оять, южном притоке
Свири, по которой пролегал путь в Онего. Мечи типа В датируются по-
следней третью VIII — первой третью IX в. (Stalsberg 1981: 53–62, fig. 1).
Поскольку в курганах приладожской курганной культуры, которая воз-
никла около 865–890 гг., где найдено свыше двадцати мечей, равно как
и в синхронных дружинных русских некрополях конца IX — X в., ни разу
не обнаружен меч типа В, можно полагать, что этот меч попал в землю
не позже 850-х гг., а вероятно, и ранее.
Размеры статьи не позволяют продолжить анализ топографии и сю-
жета саги. Отметим лишь, что и другие топонимы, упоминаемые в саге,
поддаются достаточно точной и достоверной географической привязке.
Так, Бьярмаланд, по саге, соседствующий с Кирьялаботнаром, локализует­
ся в Юго-Западном Беломорье (в отличие от Бьярмии Оттара на юге Кольско­
го полуострова). Что касается времени, когда могли происходить события,
послужившие поводом для возникновения первичного ядра саги, то, по
ряду косвенных признаков, события эти имели место примерно в 840–
920 гг., а скорее всего — в 840–870 гг. Обоснованию этих географических
и хроно­логических привязок будет посвящена отдельная статья.

 8
Дата появления ладьевидных браслетов в Приладожье определена в курсовых ра-
ботах студентов ЛГУ О. Богуславского и Д. Яблоника.
СЕВЕРНАЯ РУСЬ И САГИ
О ДРЕВНИХ ВРЕМЕНАХ*

Посвящается памяти
выдающегося исследователя Северной Руси,
археолога Василия Дмитриевича Белецкого

Истоки настоящего исследования уходят в 1987 г. В этом году была написа­


на статья А. Д. Мачинской и Д. А. Мачинского, в которой Alaborg, 9 раз упо­
мянутый в «Саге о Хальвдане Эйстейнссоне» (Halfdanar Saga Eysteinssonar,
далее в отсылках к тексту — HsE), был отождествлен с разрушенным горо­
дищем у д. Городище на р. Сясь (Мачинский, Мачинская 1988: 55, рис. 2).
В том же 1987 г., после частного разговора В. А. Назаренко, В. А. Булкина
и Д. А. Мачинского, начались раскопки остатков этого поселения и соп-
ки близ городища (Булкин, Богуславский 1988; Богуславский, Мачин-
ская 1993). Затем тема отождествления Алаборга и городища на Сяси на
фоне широкого сопоставления сообщений саги о Хальвдане с данными
археологии разрабатывалась в совместных работах Т. Н. Джаксон и Д. А. Ма­
чинского (1988; 1989а; 1989б). Раскопки А. Д. Мачинской на сохранившем­
ся участке древнего поселения у д. Городище, проведенные в 1987–1990 гг.,
окончательно установили, что оно прекратило свое существование не
позже 930 г., поскольку здесь полностью отсутствует древнерусская кру-
жальная керамика, появившаяся в соседней Ладоге в 920-е годы и заняв-

* Европа — Азия: проблемы этнокультурных контактов: К 300-летию Санкт-Петер­


бурга / Ответственный редактор Г. С. Лебедев. СПб.: МАЭ РАН; Центр «Петроскан-
дика» НИИ КСИ СПбГУ, 2002. С. 23–46 (в соавторстве с М. В. Панкратовой).

204
Северная Русь и саги о древних временах

шая заметное место в ее керамическом комплексе только в 930-е годы.


Суммарно комплекс древнейших одновременных памятников у д. Городи­
ще (включающий городище, два селища и относящиеся к ним сопкообраз­
ные насыпи, исследованные В. А. Булкиным и О. И. Богуславским) датиру­
ется в пределах VIII — первых десятилетий X в. (Булкин, Богуславский 1988;
Богуславский, Мачинская 1993; Богуславский 1994). Результаты раскопок
подтвердили правомерность сопоставления этого поселения с крепостью
Alaborg в саге о Хальвдане и с безусловно идентичным последней пунктом
Aluborg, дважды упомянутым в «Саге о Хрольве Пешеходе» (Gongu Hrolfs
saga, далее в отсылках к тексту — GHs), поскольку действие обеих саг
о древних временах, как следует из хронологических привязок в их тек-
сте, явно отнесено ко времени до окончательного заселения Исландии
и до смерти Харальда Прекрасноволосого, т. е. до 930–933 гг.
Из всех скандинавских письменных источников, содержащих какие-
либо сведения о Древней Руси (Gardar, Gardariki, Russia и т. д.), название
Alaborg/Aluborg встречается лишь в двух сагах о древних временах —  в са-
гах о Хальвдане и о Хрольве. Существенно, что это название отсутствует
в списке древнерусских городов, составленном, как считает Т. Н. Джаксон,
в последней трети X — XI в. и включенном в древнеисландское географи­
ческое сочинение (Джаксон 1985; 1986; Глазырина, Джаксон 1987: 125);
нет его в королевских сагах, достаточно подробно освещающих историю
Руси конца X — XI в. Это название не находит сколько-нибудь убедительно­
го соответствия в названиях городов Руси, зафиксированных древнерус-
ской письменной традицией, сложение коей охватывает вторую полови-
ну X — середину XI в. (от крещения Ольги до смерти Ярослава). Все это
вместе взятое заставляет предполагать, что Алаборг прекратил существо-
вание не позже середины X в., а достаточно информативные сообщения
о нем в сагах о Хальвдане и о Хрольве отражают весьма древний пласт
сведений о Северной Руси.
Необоснованное предположение, что Алаборг в Северной Руси — это
лишь продукт литературного творчества, использовавшего название дат-
ского города Olborg (древний Алаборг), было отвергнуто одним из авто-
ров этого предположения (Глазырина 1984; Глазырина, Джаксон 1986;
Джаксон, Мачинский 1989а: 130). Большинство исследователей призна-
ют реальность Алаборга и предлагают различные его локализации в пре-
делах Северной Руси (Kleiber 1957: 222; Holmberg 1976: 176; Ellis David-
son 1976: 41; Schramm 1982: 280–282; Лебедев 1985: 187), наиболее полно

205
Русское протогосударство и Ладога

аргументировано его отождествление с городищем у д. Городище на


р. Сясь (Джаксон, Мачинский 1989а; 1989б).
Обе саги (особенно сага о Хрольве) зачастую рассматриваются в пер-
вую очередь как литературные произведения XIV в., испытавшие влияние
рыцарского романа и вобравшие в себя многие «бродячие» фольклорные
сюжеты (Schroder 1924; Dunninger 1931–1932). Признавая правомерность
такого подхода, мы тем не менее хотели бы обратить внимание на выяв­
ляющийся в обеих сагах архаичный пласт сведений, восходящих к эпохе
викингов.
В исследуемых сагах имеется ряд общих черт, выделяющих их не толь-
ко из числа саг о древних временах, но и вообще из саг любых разновидно­
стей. Только в этих сагах упоминается Alaborg/Aluborg, причем в обоих
случаях в теснейшей географической и политической связи с Aldeigju­
borg’oм, однозначно отождествляемым с Ладогой русских летописей.
С точ­ки зрения лингвистической Alaborg и Aluborg — две формы одного
топонима, причем форма Alaborg — первична (Schramm 1982: 280–282).
Только в этих сагах главное деяние главных героев, составляющее стер-
жень сюжета, развертывается в северной части Gardariki и состоит в об-
ретении ими прекрасной и деятельной Ингигерд, дочери конунга Аль-
дейгьюборга.
В сагах о Хальвдане и Хрольве упомянуты уникальные для всего кор-
пуса саг топонимы, достаточно убедительно локализуемые на карте Се-
верной Руси. Так, только в этих сагах упомянут Nogardar, в обоих случаях
соотнесенный с одним из скандинавских именований Руси (с уникальной
для саг и исландских землеописаний формой Russaland в саге о Хальвда-
не и с формой Rudzaland в одном манускрипте саги о Хрольве) и пере-
кликающийся с Νεμογαρδάς/Νεβογαρδάς Константина Багрянородного,
который соотносит его с Внешней Россией и упоминает в повествовании
о ситуации, предшествовавшей 948–952 гг. (Const. Porph. De admin. 9),
а также с названием участвовавшего в походах на Византию этноса «nukar­
da» (не позже 930-х годов), зафиксированным у ал-Масуди. Сходная форма
Noagordum имеется в «Саге о Боси...» (Глазырина, Джаксон 1987: 175;
ср. с топонимом Neogroda у Балтийского побережья Сарматии на карте
Циглера 1532 г.). Вероятно, название, лежащее в основе этих сходных
форм, первоначально (в середине IX — середине X в.) соответствовало
поселению, известному с XII в. под именем «Городище», а с XIX в. под
именем «Рюрикова городища»; позднее оно повлияло на возникновение

206
Северная Русь и саги о древних временах

имени собственно Новгорода, который с конца X в. становится центром


христианизации Северной Руси и куда между 1010 и 1015 г. перемещает­
ся княжеский двор (Носов 1990). Упоминания Новгорода и новгородцев
в русском летописании и Хольмгарда в скандинавских источниках в свя-
зи с событиями ранее 940-х гг. относятся к Рюрикову городищу, а между
945 и 1010 г. — то к Рюрикову городищу, то к собственно Новгороду, то
к ним обоим. (Кроме тех случаев, когда Хольмгард, Хольмгардия, Хольм­
гардарики означают и южное побережье оз. Ладоги, включая и город
Ладога, — см. об этом ниже.)
Упоминаемая в саге о Хрольве горная цепь или горная ограда (fiallgardr),
отделяющая на востоке Holmgardariki от лежащего восточнее Ётунхейма,
видимо, соответствует труднопроходимой местности, именуемой в саге
о Хальвдане fioll ok eydimork (горы и пустынная пограничная область)
и лежащей по контексту восточнее Приладожья (перевод eydimork, по
Стеблин-Каменскому (1955: 231). Эти топонимы, как будет показано ниже,
обозначали Валдайскую возвышенность в широком смысле — главный во­
дораздел по пути из Балтики в Поволжье, протянувшийся от истоков Ло­
вати и Днепра до южного берега оз. Онего (Мильков, Гвоздецкий 1976: 193,
карта) и отмеченный Константином Багрянородным (горы кривитеинов-
кривичей), во вводной части ПВЛ («Оковьский лес», откуда текут Дви-
на, Днепр, Волга и где живут кривичи) и среднеазиатским ученым IX в.
аль-Хорезми («гора Рус», откуда течет река Др. ус — Данапрос? — см.
Новосельцев 1965: 373).
Приведенные примеры дают основание полагать, что саги о Хальв­
дане и о Хрольве несут в себе элементы одного и того же пласта историко-
географических сведений о Северной Руси, сформировавшегося в сере-
дине IX — середине X в. и тогда же отложившегося в эпической памяти.
Это обязывает нас подойти с позиции «презумпции доверия» к другим
уникальным свидетельствам этих «ладожских саг» и проверить их сопо-
ставлением с данными иных письменных источников, а также археологии
и топонимики. Кроме того, присутствующий в обеих сагах образ прекрас­
ной и деятельной дочери конунга Ингигерд, женитьба на которой дает
право на обладание Альдейгьюборгом (сага о Хальвдане) и Хольмгардом-
Ногардом (сага о Хрольве), убеждает в наличии в них пласта сведений,
относящихся к периоду от 1019 г. до примерно 1070-х гг., когда Ладо-
гой, полученной в виде свадебного дара Ингигерд-Ириной, управля-
ли ее скандинавскими родичи — Рёгнвальд-ярл и его энергичная жена

207
Русское протогосударство и Ладога

Ингибьёрг, сестра Олава Трюггвасона, их сыновья Ульв и Эйлив и, веро-


ятно, их потомки (см.: Мачинский, Мачинская 1988: 55, 56).
Два отмеченных пласта сведений содержатся и в двух отдельных эпи-
зодах «Саги о Стурлауге Трудолюбивом» (Sturlaugs saga starfsama), недав­
но переведенной Г. В. Глазыриной (Глазырина 1996). В этих эпизодах два
неглавных (в отличие от саг о Халфдане и о Хрольве) героя сватаются
к двум дочерям двух конунгов (конунга Гардарики и конунга Гардов
и Альдейгьюборга), причем обеих дочерей зовут Ингибьёрг. Особенно
информативен сюжет сватовства Франмара к Ингибьёрг, которая явля-
ется дочерью конунга Альдейгьюборга по имени Ингвар. Г. В. Глазырина
совершенно права, сопоставляя этого конунга с Игорем-Ингорем русских
и византийских источников (Глазырина 1996), тем более что имеются
основания говорить о существовании