Вы находитесь на странице: 1из 477

ФРАНЧЕСКО

IIETPRPKB
СОЧИНЕНИЯ
ФИЛОСОФСКИЕ
и
ПОЛЕМИЧЕСКИЕ

Москва
РОССПЭН
1998
ББК 87.3(4Ит)
П 30
Издание
осуществлено при финансовой поддержке

проект № 97-03-16289

Составление, перевод, комментарии, указатели


Н.Й.Девятайкиной, ЛМЛукьяновой
Вступительная статья Н.КДевятайкиной

Петрарка Ф.
П 30 Сочинения философские и полемические. —
М.: «Российская политическая энциклопедия»
(РОССПЭН), 1998. - 477 с.
Книга представляет собой собрание основных полеми­
ческих трактатов выдающегося деятеля эпохи Возрожде­
ния Франческо Петрарки, отражающих важнейшие поло­
жения ренессансного мировоззрения, воплотившегося в
творчестве известного мыслителя. Без этих произведений
невозможно составить цельную картину этических, соци­
ально-политических и философских взглядов виднейшего
флорентийского гуманиста. В состав издания входят сле­
дующие трактаты: «Об уединенной жизни», «О средствах
против превратностей судьбы» (избранные диалоги), «Ин­
вектива против некоего человека высокого положения, но
малой учености и добродетели», «О невежестве своем соб­
ственном и многих других», «Инвектива против того, кто
хулит Италию», «Инвективы против врача». Все произве­
дения переведены на русский язык впервые и сопровожда­
ются научной статьей о мировоззрении Ф.Петрарки, ком­
ментариями и указателями.
ББК 87.3(4Ит)

© «Российская политическая энцик­


лопедия» (РОССПЭН), 1998.
© Н.И.Девятайкина, Л.МЛукьянова.
Составление, перевод, коммента-
ISBN 5-86004-152-7 рии, указатели, 1998.
ПЕТРАРКА
КАК ФИЛОСОФ И ПОЛЕМИСТ

В переломную эпоху, время больших исторических


перемен общественно-политическая и идейная пози­
ция писателя, поэта, философа обретает большое зна­
чение; его духовные поиски, обращение к прошлому,
его публицистика, художественная правда сочинений,
личное участие в событиях оказывают огромное влия­
ние на современников, формируют их настроения,
взгляды, идеалы.
И — не только современников. Через столетия мно­
гое в воззрениях передового мыслителя может оказать­
ся политически, культурно, научно злободневным. Ска­
занное в полной мере относится к Итальянскому по­
эту, публицисту, философу, писателю Франческо Пет­
рарке: его представление о природе человека, свободе,
гуманности, справедливости, о нравственности и сча­
стье, его поиски истины и отстаивание права поэта на
служение ей, его защита свободы суждения, отрицание
абсолютных авторитетов, его взгляды на отношения
государства и граждан, на власть, на нравственный об­
лик того, кто ею облечен, на войну и мир, тиранов и
тиранию во многом созвучны проблемам сегодняшне­
го дня. Это побуждает к пристальному рассмотрению
творческого наследия первого гуманиста итальянского
Возрождения, в первую очередь — к переводам наиболее
значимых его сочинений. Среди них и те трактаты и ин­
вективы, которые представлены в настоящей книге.
С именем Петрарки связывают начало Возрожде­
ния. Его самого и тех, кто пошел по его стопам, назы­
вают мыслителями-гуманистами, связывают с ними
4 Н.И.Девятайкина

важный этап развития гуманизма — ренессансный,


творчески впитавший в себя многое из гуманизма ан­
тичного и гуманизма христианского, но поставивший
по-новому проблему человека, его достоинства, благо­
родства, добродетели-доблести, совести, свободы воли,
нравственных возможностей и нравственной ответст­
венности личности.
Творчество Петрарки падает на XIV в. Сложное и
противоречивое время для Италии, его родины. Рас­
цвет ее городов-государств (Флоренции, Венеции, Ге­
нуи, Милана, Падуи, Перуджи, Сиены, Болоньи и
др.), появление в них мощной раннекапиталистиче­
ской экономики сочетается с политической раздроб­
ленностью страны. Существенную роль продолжала
играть в ее судьбах средневековая германская импе­
рия, настойчиво боролось за свои интересы папство.
На это бурное столетие приходится начало форми­
рования людей нового типа, собственно, современной
личности. В повседневности, прежде всего городской,
рождалось новое отношение к жизни и обществу, но­
вая социальная психология. Для умонастроения време­
ни характерны рационализм, любознательность, ува­
жение к знанию и тяга к. нему; новым людям не чуждо
чувство чести, достоинства, собственной значимости;
их отличает расчетливость, деловитость, умение це­
нить время, стремление стать богаче, трудолюбие и
уважение к труду, оптимизм и любовь к земной жиз­
ни; стремление взять все от нее при понимании, что
делу время, а потехе час.
Самосознание деловых людей, рождающейся интел­
лигенции, да и активной части крестьянства проявля­
лось и в критическом, а то и иронически-презритель-
ном отношении к представителям благородного дво­
рянского сословия; осуждались праздность, расточи-
тельйость, спесь, вызывающая воинственность, неде-
ловитость сеньоров; не принималось как должное их
пренебрежительное отношение к «неблагородным»,
людям труда. Далеким от почтения становилось отно­
шение к духовенству: были очевидны его лицемерие,
алчность, невежество, безделье, моральная распущен­
Петрарка как философ и полемист____________ 5

ность, лживость, несоответствие христианским идеа­


лам и правилам жизни.
Меняется и отношение к религии. Вера в Бога оста­
ется делом святым, но она не мешает свободомыслию,
критическому отношению к тому, что прежде прини­
малось как данность, начиная с учения "о первородном
грехе и заканчивая непорочным зачатием.
Гуманистическая идеология не была слепком ни
повседневной хозяйственной практики, ни повсе­
дневного сознания. Это был базис, на котором вы­
растала идеология Возрождения: она многое впитала
из новой социальной психологии, но многое и отри­
нула, вдохновляясь лучшими, освободительными,
творческими возможностями, которые объективно
содержались в созидательной, преобразующей дея­
тельности новых социальных слоев, осмысляемой
как общечеловеческая задача.
С идейной стороны философия!, литература, поэзия,
искусство раннего Возрождения подготовлялись теми
прогрессивными тенденциями, которые имели место в
духовной культуре Европы XII-XIII веков: распростра­
нением светских знаний, начавшейся защитой антич­
ной мысли, философским свободомыслием Петра Абе­
ляра (его рукописи были и в библиотеке Петрарки),
Иоанна Солсберийского, представителей ШартрСкой
школы (их сочинения тоже стояли на полках личной
библиотеки первого гуманиста).
С другой стороны, значительна роль итальянской
поэзии XIII в., прежде всего — «нового сладостного
стиля». Эта лирика оказалась связанной с жизнью го­
рода-коммуны, борьбой против феодального дворянст­
ва, императора, церкви. У Гвидо Гвиницелли любви
придан характер высокого духовного начала; его эсте­
тическим манифестом стала канцона «В честных серд­
цах любовь приют находит», утверждавшая, что она
родится в благородном сердце, она — проявление выс­
шего духовного богатства человека, независимо от его
сословной принадлежности.
Общепризнана роль Данте как крупнейшей фигуры
Предвозрождения. Защита возвышенной человеческой
6 Н.И.Девятайкина

любви, хотя еще и символизированной, не преодолев­


шей абстрактности, рождение нового понимания дос­
тоинства и благородства, высокая оценка разума, нача­
ло оправдания славы, значимости земной жизни, ут­
верждение возможности счастья в ней (не исключая
поисков «высшего» небесного блага) подготавливали
утверждение новых подходов гуманизма к человеку и
его бытию.
Плодотворным для Возрождения оказался страст­
ный Интерес Данте к античности, понимание роли на­
родной речи, содержащее в себе зачатки национального
сознания, осуждение светской власти папства, политиче­
ских усобиц в стране, осуждение сеньоров, яростная кри­
тика социальных и нравственых пороков духовенства.
Данте не создал цельного мировоззрения, в нем
еще много старого, религиозно-догматического, алле­
горического, мистического, схоластического. Он еще
не сознавал себя человеком новой эпохи, но все те
зерна нового, которые обнаруживаются в его творчест­
ве, проросли мощными всходами уже в раннем гума­
низме1. Современные исследователи отказываются и в
приложении к Петрарке от традиционной точки зре­
ния, что первый гуманист не хотел признавать Данте:
и в письмах, и в сонетах, и в трактатах обнаруживается
идейное, творческое влияние цоследнего, а также от­
крытое и прямое цитирование «Новой жизни», «Боже­
ственной комедии», «Пира», «Монархии».
Пожалуй, никакой другой период не требовал
стольких усилий мысли для смены прежних, философ­
ско-этических координат, как эпоха Возрождения. И
не породил столько блестящих писателей, философов,
поэтов, педагогов, столько гениальных художников:
под стать времени, активно и вдохновенно вырабаты­
вали они новый идеал человека и общества. Петрарка
вобрал в себя новизну, сложность, неоднозначность
времени, его надежды и разочарования, его тревоги и

1 Мы опирались на выводы, содержащиеся в работах Н.И.Голени-


щева-Кутузова, Н.Г.Елиной, Н.И.Балашова, Л.М.Баткина, А.Х.Гор-
функеля, С.М.Ошма, А.Л.Доброхотова и др.
Петрарка как философ и полемист____________ 7

радости. Творчество первого гуманиста и поэта Ренес­


санса — огромный мир, могучая река мысли: чем глуб­
же проникаешь в нее, тем яснее обнаруживаешь, как
далеко еще до сколько-нибудь полного исчерпания.
Последняя четверть века отмечена и в западной, и в
отечественной историографии взрывом внимания к
Петрарке.
Одно за другим появляются издания переводов его
сочинений, солидные монографии, выдвигаются новые
концепции, определяется, уточняется, пересматривает­
ся время создания произведений, все больше интереса
проявляется к анализу каждого из них в отдельности —
будь то сонет, письмо или латинский трактат2.
Одним из ведущих исследователей Петрарки в Ита­
лии является Уш Дотти. Уже в первых его работах
обосновывается тезис, что первый гуманист созидал
новую культуру на обломках средневекового мировоз­
зрения. Ее задачей было формирование новой челове­
ческой личности, а основными чертами — идея ценно­
сти всякой человеческой деятельности, любовь к ан­
тичности, активная гражданская жизнь, стремление к
свободе и духовному достоинству. Главной причиной
противоречивости гуманиста названа сложность отры­
ва от старого. Монографические исследования У.Дот-
ти, вышедшие в последние годы, доказывают, что с
Петрарки начинается современное философское само­
познание, более того, «идеологическая революция»3.

2 О круге исследователей и основных направлениях в изучении


мировоззрения Петрарки дают представление материалы конгрессов,
прошедших в связи с 600-летием со дня его смерти. Большинство их
участников продолжает заниматься ранним гуманизмом и ныне. См.:
II Petrarca ad Arqua. Atti del convegno di studi nel VI centenario (1370-
1374). Padova, 1975; Convegno intemazionale Francesco Petrarca. Atti dei
convegni lincei. Roma, 1976; Petrarca, 1304-1374. Beitrage zu Weik und
Wirkung / Hrsg. F.Schalk. Frankfurt a. М., 1975; Francis Petrarch, Six
Centuries Later. A Simposium / A cura di A.Scaglione. Chicago, 1975;
Petrarca e petrarkizam u slawenskim zemljma. Dubrovnik, 1978; Francesco
Petrarca, citizen of the World. Proceedings of the World Petrarch Congress
Washington (1974). Padova; N.Y., 1980.
3Dotti U. La formazione dell'umanesimo nel Petrarca / / Belfagor.
1968. Vol. 23. N. 5. P. 532-545; idem. Petrarca a Milano. Milano, 1977;
Idem. Petrarca e la scoperta della coscienza modema. Milano, 1982; Idem.
Vita di Petrarca. Roma-Bari, 1987.
8 Н.И.Девятайкина

Это определение дано в монографии «Жизнь Пет­


рарки». В ней предложена новая концепция подхода к
биографии зачинателя Возрождения: она нарисована в
живом контексте времени, сам гуманист — как яркая,
крупная, многосторонняя фигура, политически и об­
щественно активная личность, остро понимающая по­
требности эпохи. Большую работу исследователь ведет
в области научных публикаций (с параллельным пере­
водом на итальянский язык) латинских писем и трудов
Петрарки.
Широкое признание получили изыскания Ф.Рико,
М.Фео, К.Скинэра, У.Воусмы, К.Фостера, С.Скарпа-
ти, А.Бальдуино и др. В их исследованиях усилены и
конкретизированы выводы предшественников об отры­
ве гуманизма Петрарки от господствовавшей церков­
ной идеологии, об отсутствии интереса к трансцен­
дентным вопросам, теологической дидактике и пр.
Есть и еще один существенный момент: исследователи
начали значительно четче, чем прежде, отделять лич­
ное отношение Петрарки к христианству от его пози­
ции как мыслителя. При анализе первого чаще всего
говорится о близости благочестия Петрарки к еван­
гельскому христианству, о его полной свободе в выра­
жении своей веры, о том, что это не мешало ему оста­
ваться исключительно культурным человеком с чисто
светскими духовными интересами и философской ори­
ентацией идей и взглядов. (Именно в этом смысле при­
меняется к нему понятие «христианский гуманист».)
Что касается христианства как идейной системы, то
чаще всего пишут, что в своей более глубокой сущно­
сти оно сыграло роль толчка, стимула к поискам, связан­
ным с проблемами человека, с постижением его внутрен­
него мира, с вопросом о бессмертии души. С другой сто­
роны, не меньше дала философия античности4.

4 Rico F. Vida е Obra de Petrarca. I. Lectura del «Secietum». Padova,


1974; Idem. Philology and philosophy in Petrarch / / Intellectuals and
Writers in fourteenth-century Europe. Tubingen; Cambr., 1986. P. 44-66;
Skinner Q. The Foundations of Modem Political Thought. Vol. I. The
Renaissance. Cambr., 1980. P. 88-93; Foster K. Petiaich. Poet and Humanist
Edinbuig, 1984. P. IS, 162; Parices H. The divine oider. Western culture in the
Петрарка как философ и полемист____________ 9

Все больше обсуждают современные авторы и во­


прос о серьезной роли Петрарки в общественно-поли­
тической жизни Италии. Они выявляют злободнев­
ность, реализм, содержательность политической мысли
Петрарки, открытие им ряда тем в гуманистической
литературе5. Глубже, чем прежде, исследуется рожде­
ние национальной идеи (плодотворное начало в этом
направлении было положено работами Р. дё Маттеи)6;
по-новому прочитывается политическая лирика, пись­
ма, диалоги7
Но и в сегодняшней литературе можно встретить
старые формулы (Фойгга, Кертинга, Ориани, Ферра­
ри) о социальном равнодушии, презрении к народу,
элитарности, эгоизме и «нарциссизме» первого гума­
ниста, о его политическом невежестве, фразерстве,
беспринципности, сервилизме, космополитизме, рав­
нодушии к делам Италии либо — о консервативном
романтизме, грезах о всемирной монархии.
Внимание к Петрарке возрастает и в нашей стране:
за последние два десятилетия его сонетов, поэм, про­
зы, писем переведено и издано больше, чем за весь
предшествующий период8.

Middle ages. L., 1970. P. 325; Pullan В. A History of Early Renaissance


Italy. L., 1973. P. 165-173; Feo M. Petrarca e la foimazione delTuomo / / I
problemi della pedagogia. 1973. P. 685-687; Salinari C. Sommario di storia
della lettemtuia italiana. Roma, 1980; Balduino A. Boccaccio, Petrarca e
altri poeti del Trecento. Firenze, 1984. P. 212-215 etc.
5 Petronio G. Storicita della lirica politica del Petrarca / / Studi Petrar-
cheschi, 1961. Vol. 7. P. 247-264; Manselli R. Petrarca nella politicita delle
signorie padane alia meta del Trecento / / Petrarca, Venezia e il veneto. Firenze.
1976. P. 9-20; Dotti U. Petrarca a Milano. Milano, 1977; Squamtti G. La po-
esia politica del Petrarca / / Petrarca e petraddzam... P. 29-30 etc.
6 Mattei R. de. II sentimerrto politico del Petrarca. Firenze, 1944.
7 Cm: Voci A.M. Per l'interpretazione della canzone «Spirito gentil» di
Francesco Petrarca // Romanische Forschungen. Frankfurt a. М., 1973. N 91.
Heft 3. S. 281-288; Paoletti L. Retorica e politica nel Petrarca bucolico.
Bologna, 1974. P. 1-75; Viscardi A. Storia della letteratiira italiana. Milano,
1976. Vol. 2. P. 149-163; Salinari C. Op. cit. P. 136-140; Green Th.M.
Petrarch «viator»: the displacement of heroism / / Yearbook of English
Studies. 1982. Vol. 12. P. 35-57.
8 Назовем основные: Петрарка Ф. Избранное. Автобиографическая
проза. Сонеты / Пер. с лат. М.О.Гершензона, с итал. Е.Витковского,
Вяч. Иванова, Н.Матвеевой, Е.Солоновича, А.Эфрона; Коммент.
Н.Томашевского. М.: Художественная литература, 1974; Он же. Соне­
10 Н.И.Девятайкина

Что касается отечественной литературы о Петрарке,


то первый серьезный очерк принадлежит перу М.А.Гу-
ковского, заявившего о принципиальном отличии не
только лирики, но и латинских трактатов гуманиста от
средневековых — в невиданном ранее интересе к лич­
ности, земной жизни, природе, античности, в оправда­
нии чувств9.
Специальных монографий о Петрарке у нас немно­
го. Усилиями Р.И.Хлодовского фигура певца Лауры
представлена во всей ее сложности и полноте, особен­
но в связи с анализом поэзии. Автор связывает начало
гуманистической эры со знаменитой речью Петрарки
на Капитолии, считает, что он сделал первый шаг к
созданию светской, атеологической, антиклерикальной
культуры й к реабилитации человека как высокодухов­
ного существа10. Большее или меньшее место уделено
Петрарке и в общих исследованиях последних десяти­
летий по истории ренессансного гуманизма11. Важную
попытку рассмотрения взглядов Петрарки в историче­
ских рамках предприняла в фундаментальном исследо­
вании по истории раннего итальянского гуманизма
ты, избранные канцоны, секстины, баллады, мадригалы, автобиогра­
фическая проза. М., 1984; Он же. Эстетические фрагменты / Пер.,
вспуп. ст. и прим. В.В.Бибихина. М., 1982; Он же. Африка / Пер. с
лат. Е.Г.Рабинович, М.Л.Гаспарова; Отв. ред. М.Л.Гаспаров. М.: Нау­
ка, 1992.
В старой России был издан только один трактат Петрарки, самый
знаменитый, — «SECRETUM», блестяще переведенный на русский
язык М.О.Гершензоном (см: Петрарка. Автобиография. Исповедь.
Сонеты. М., 1914). Помимо этого публиковались избранные перево­
ды сонетов.
9 Гуковский М.А. Итальянское Возрождение. М.-Л., 1947. Т. 1.
С. 249-263.
10Хдодовский Р.И. Франческо Петрарка. Поэзия гуманизма. М.,
. 1974; Он же. Франческо Петрарка и гуманизм Треченто / / История
всемирной литературы. М., 1985. С. 68-77.
Еще одна монохрафия принадлежит перу автора данной статьи
(см: Девятайкина Н И. Мировоззрение Петрарки. Этические взгляды.
Саратов, 1989).
11 Абрамсон М.Л. От Данте к Альберти. М., 1979. С. 88-110; Гор-
функель А.Х. Гуманизм и натурфилософия итальянского Возрожде­
ния. М., 1977. С. 64-74; Брагина Л.М. Итальянский гуманизм. Этиче­
ские учения XIV-XV вв. М., 1977. С. 76-89; Баткин Л.М. Итальянское
Возрождение в поисках индивидуальности. М., 1989.
Петрарка как философ и полемист____________П

Н.В.Ревякина12. Впервые к анализу привлечены основ­


ные философские сочинения гуманиста и многие его
письма, что позволило предметно говорить о рожде­
нии новых взглядов на человеческую природу, жизнь,
смерть, бессмертие, достоинство человека, мир, на со­
циальные проблемы (решение некоторых из них в
приложении к Петрарке только намечено, но в инте­
ресном направлении). Исследователь диалектически
подходит к фигуре первого гуманиста, не уходя от ос­
мысления его противоречивости, но и не растворяя гу­
маниста в ней. Плодотворно и специальное обращение
к разным сторонам мировоззрения Петрарки (его пе­
дагогическим размышлениям, книжным заботам, рож­
дению самосознания новой личности), предпринятое
автором в ряде работ последнего времени13.
Довольно трудно дать общую оценку взглядам оте­
чественных философов на Петрарку. Если А.ФЛосев,
В.В.Соколов в общих исследованиях, В.В.Бибихин — в
специальных (о новой эстетике слова у Петрарки)
представляют современный уровень науки, выявляют
новые интересные моменты в позиции гуманиста (хотя
A.Ф.Лосев усиленно «платонизирует» Петрарку, а
B.В.Соколов слишком однозначно говорит о его враж­
дебности к Аристотелю)14, то в «Кратком очерке исто­
рии философии» гуманизм представлен только Макиа­
велли, в новейшем «Введении в философию» — Аль­

12Ревякина Н.В. Проблемы человека в итальянском гуманизме


второй половины XIV — первой половины XV вв. М., 1977.
13Ревякина Н.В. Проблема человека в творчестве Петрарки / /
Бахрушинские чтения. Новосибирск, 1974; Она же. Франческо Пет­
рарка и гуманистическая педагогика / / Возрождение: культура, обра­
зование, общественная мысль. Иваново, 198S; Она же. Книжные за­
боты Петрарки / / Вопросы истории. 1986. № 3; Она же. Философское
наследие античности в итальянском гуманизме XIV — первой полови­
ны XV веков / / Античность в культуре и искусстве последующих ве­
ков. М., 1984. С. 108-123; Она же. Гуманистическое воспитание в
Италии XTV-XV веков. Иваново, 1993.
14 См.: Лосев А.Ф. Эстетика Ренессанса. М., 1978. С. 221-226; Со­
колов В.В. Европейская философия XV-XVII вв. М., 1984. С. 18-19;
Бибихин В.В. Слово Петрарки / / Петрарка Ф. Эстетические фрагмен­
ты. С. 7-37.
12 НЖДевятайкина

берти и Пико15. Еще удивительнее отсутствие раздела


о гуманизме в специальной работе по истории этики
АА. Гусейнова и Г.Ирлитца: целый этап развития нравст­
венной философии остается за пределами внимания16.
Даже беглое знакомство с наукой о Петрарке в на­
шей стране показывает, что в изучении его взгладОв
еще много пробелов, значительная часть сочинений
вовлечена в научный и культурный оборот Лишь частич­
но, а некоторые еще не дождались своего часагвовсе.
Публикации в данной книге призваны хотя бы от­
части восполнить этот пробел.
В книге публикуется первая часть трактата «Об уе­
диненной жизни». Считалось, что он написан вслед за
самым знаменитым сочинением — «Моей тайной» и
как бы оставался в ее тени. Ф.Рико предложил новую
датировку «Моей тайны»; если ее принять, трактат «Об
уединенной жизни» оказывается первым завершенным
философско-этическим трудом гуманиста. Время его
создания — 1346 год. Как и все остальное, он еще
много лет доделывался, расширялся, но так или иначе
отражает этап становления мировоззрения Петрарки, чем
особенно интересен. Текст сохранился в оригинале17.
Трактат написан на латыни, живым и ярким язы­
ком. Он дает представление не только о взглядах Пет­
рарки на уединенную жизнь (хотя и по этому поводу
есть самые широкие возможности сопоставления его
взглядов со средневековыми), но и о его социальной
позиции, отношении к городу, о его взглядах на при­
роду, человека, его сущность и моральные свойства.
15 См.: Краткий очерк истории философии. М., 1973; Введение в
философию. М., 1989. Т. 1. С. 137-140.
16 См.: Гусейнов А.А., Ирлитц Г. Краткая история этики. М.,
1987; в предшествующих работах по истории этики Петрарка либо не
упомянут вовсе, либо представлен очень краткой и мало выразитель­
ной характеристикой.
17 Перевод сделан по изданию: Petrarca Fr. Prose. Milano, 1955.
P. 288-405. Отдельным сторонам этого трактата посвящены две статьи
наших исследователей: Ревякина Н.В. Франческо Петрарка и форми­
рование самосознания новой личности (по трактату «Об уединенной
жизни») / / Средние века. 1986. Вып. 49. С. 82-103; Девятайкина Н.И.
Свобода и уединение в этике Петрарки (по трактату «Об уединенной
жизни») / / Средневековый город. Саратов, 1983. Вып. 7. С. 71-83.
Петрарка как философ и полемист____________1_3

Следует заметить, что одним словом «трактат» данное


сочинение не определить. Оно, действительно, разделено
по традиции на разделы (секции), но этим по жанру да­
леко не исчерпывается; некоторые страницы скорей на­
поминают по стилю письмо с автобиографическими
вкраплениями, другие — филиппики, адресованные
«occupatus» («занятому», состоятельному и очень озабо­
ченному частными делами человеку), третьи откровенно
сатиричны, четвертые, напротив, лиричны, особенно; те,
где речь вдет о красотах полей, лесов, рощ, среди котот
рых живет «друг уединения»; местами автор переходит на
язык псалмов, местами — на язык площади, толпы.
Остается научно актуальной и задача оценки трак­
тата. А.Ренодэ увидел в нем христианский пессимизм
и аскетизм, У.Боско, ФДикстра, Р.Аматуро — рожде­
ние несредневекового взгляда на уединенную жизнь18.
Последним из трактатов, написанных Петраркой, стал
«О средствах против превратностей судьбы» («De remediis
utriusque fortunae»), самый большой по объему и самый
популярный при жизни автора и в последующие века.
Трактат состоит из 253 диалогов на десятки философ­
ских, социальных, политических, житейских, любовных и
даже медицинских тем19. Начат в 1354 г., завершен в
1360, несколько лет дополнялся20. (В Государственной
Публичной библиотеке Санкт-Петербурга хранится один
из четырех точно датированных XIV в. списков трактата,
возможно, самый ранний — 1388 года21).

18 См: Renaudet A. Humanisme et Renaissance. Dante, Petraique,


Standoch, Erasme, Lefevie. Genfeve, 19S8. P. 61; Bosco U. Francesco
Petrarca. Bari, 1946. P. 296; Diekstra F.N.H. A dialogue between Reason
and Aweisity. Assen, 1968. P. 64; Amaturo R. Francesco Petrarca / / La
letteratura italiana. Storia e testi. Firenze, 1970. Vol. 1. P. 139.
19 Petrarca Fr. De remediis utriusque fortunae. Bern, 1610. Научного
издания трактата еще нет, все имеющиеся примерно равноценны. Мы
делали перевод с данного издания.
20 Время завершения трактата — 4 октября 1366 года — помечено
рукой самого Петрарки. К сожалению, несмотря на многие усилия,
исследователям удалось установить датировку по годам только для не­
скольких диалогов, у остальных она так и колеблется в рамках 12 лет,
что, конечно, затрудняет понимание тех или иных мотивов, побудив­
ших к созданию диалога.
21 См. описание: Итальянские гуманисты в собрании рукописей
Государственной Публичной библиотеки им. М.Е.Салтыкова-Щедри­
14 Н.И:Девягпайкина

Почти все авторы признают сильное влияние на не­


го стоицизма (чем он вдвойне интересен), но в осталь­
ном их позиции далеки от единодушия. До сих пор
трактат определяют то как наиболее средневековый из
написанных гуманистом (Салинари), то как горько­
пессимистический, августиновский, отрицающий зем­
ное ради небесного (Цжероза, Трипэ, Барон, Тилден),
то, напротив, как продукт зрелой гуманистической
мысли, реалистически-жизненный, решающий в но­
вом духе важнейшие проблемы (Дикстра, Аматуро,
Мартеллотти, Рико, Дотги и др.), полностью противо­
положный аскетически-средневековым подходам (Уит­
филд, Бэрджин)22.
Трактат позволяет выявить, в какую сторону эволю­
ционировало влияние на Петрарку античной мысли по
сравнению с ранними сочинениями; вместе с тем, как
в определенном смысле итоговое, обобщающее сочи­
нение он представляет философскую и общественно-
политическую позицию гуманиста в эпоху зрелости.
Исследован трактат совершенно недостаточно, мно­
гие Десятки диалогов вообще не введены в научный
оборот. Трактат разделен на две книги, в первой бесе­
ду между собой ведут персонажи, заимствованные у
стоиков, — Разум и Радость или Разум и Надежда, во
второй — Разум и Скорбь или Разум и Страх. Очень
редко участники диалога не поддаются «социальной
расшифровке»: как правило, удается понять, предста­
витель какого социального слоя, культурного или по­
литического круга стоит за фигурой оппонента Разума;
сам же Разум, как общепризнано, — голос автора.
Пожалуй, еще меньше образованные читатели зна­
ют об «Инвективах» Петрарки, впервые переведенных
на / Сост. Е.В.Вернадская. Ленинград, 1981. С. 2-4.
22 Salinari С. Op. cit. Р. 145; Gerosa P. Umanesimo cristiano del
Petrarca. Torino, 1966. P. 118; Baron H. Petrarch: His inner Struggle and
humanistic Discovery of Man’s Nature / / Florilegium Historiale. Toronto,.
1971. P. 35; Tilden J. Spiritual conflict in Petrarch's Canzoniere / / Petrarca.
Beitrage... P. 290; Diekstra F.N.H. Op. cit. P. 21; Amaturo R Op. cit. P. 150;
Martellotti G. Dante, Boccaccio e altri scritti dalTUmanesimo al
Romanticismo. Firenze, 1983. P. 296; Rico F. Philology... P. 62; Dotti U.
Vita... P. 296; Whitfield J.H. Petrarc and Renaissance. N.Y., 1943. P. 56;
Beigin T. Petrarch. N.Y., 1970. P. 130-133.
Петрарка как философ и полемист____________15^

на русский язык и представленных в данной книге.


Инвектива — особый жанр, особый род сочинений,
весьма популярный в средние века и эпоху Возрожде­
ния. Их писал и Петрарка, их писали и против Пет­
рарки. Инвективы, как правило, остро полемичны по
содержанию, написаны на злобу дня, в ответ на какое-
то (тоже полемическое) высказывание, мнение, сочи­
нение в адрес гуманиста. Таких «Инвектив» четыре.
Самая ранняя — «Инвективы против врача» — от
1352-1355 годов; довольно объемная, в четырех книгах,
представляющих как бы ответы на обвинительные и
бранные письма двух папских медиков. Стиль и язык
этой инвективы, как и других, живой, местами умыш­
ленно заниженный, местами столь же умышленно пе­
реведенный на высокий философский слог. Инвектива
дает значительный материал для выяснения социаль­
ной позиции гуманиста, его отношения к папскому
двору и окружению; наиболее важные страницы —
дискуссия о роли поэзии, риторики и философии23.
Почти одновременно возникла инвектива с длин­
ным и «говорящим» названием «Против некоего чело­
века высокого положения, но малой учености и добро­
детели»24. Поводом в данном случае послужили пере­
суды в папском Авиньоне относительно поселения
Петрарки (в 1353 г.) в Милане у Висконти — могуще­
ственных правителей. Петрарку пытались представить
«другом тиранов», и он достойно отреагировал (1354).
Инвектива позволяет выявить некоторые интересные
штрихи в позиции Петрарки по отношению к Авиньо­
ну, к политической действительности Италии, его
представления о месте и роли поэта в обществе.
Самая сложная, противоречивая, объемная и дале­
кая от полной разгадки инвектива возникла в 1367 го­
ду. Опять же в качестве ответа на недоброжелательные
толки о Петрарке, в данном случае — среди венециан­
23 Перевод осуществлялся по изданию: Petnuca Fr. Invective contra
medicum / / Petrarca Fr. Opeie latiiie / A cura di A.Bufano. Torino, 1975.
Vol. 22. P. 818-980.
24 Petrarca Fr. Invectiva contra quendam magni status hominem sed
nullius scientie aut virtutis / / Ibid. P. 984-1023.
16 Н.И.Девятайкина

ских аристотеликов. Петрарка написал ее за несколько


дней и дал работу исследователям на несколько столе­
тий. Инвектива названа «О невежестве своем собст­
венном и многих других»25.
По традиции, идущей еще от П.Нольяка, она
признается произведением большой важности, а То
и лучшим выражением философской позиции гума­
ниста. Но суть этой позиций видится по-разному:
как ортодоксальное благочестие (Габриэли), как
свидетельство консервативности по отношению к
философской мысли века (Джерулли), как возрожде­
ние платоновской традиции (Ренодэ, Аматуро, Ри­
ко), как блестящая защита собственной формы хри­
стианской философии (Фостер), как гуманистиче­
ская защита роли поэзии, нравственной философии,
идеи познания человека (У.Боско, У.Дотти и др.)26.
Думается, что инвектива судится не по законам
жанра: Петрарка не ставил Перед собой задачи
сколько-нибудь последовательного изложения своей
философской позиции или взгляда по какому-то во­
просу. Он занят самозащитой, местами сильной, в
философском отношении, местами со слабыми, ло­
бовыми атаками, язвительными по форме, но неубе­
дительными по содержанию. Очевидно, с этой точки
зрения инвективу и нужно рассматривать.
Сказанное не означает, что инвектива неинтересна:
над ней нужно еще думать, извлекать свидетельства и
об отношении к Аристотелю и средневековому аристо-
телизму, к Платону и платонизму, к стоицизму, к хри­
стианству; она задевает важные этические моменты,
вопросы о роли поэзии, нравственной философии, о

25 Petrarca Fr. De sui ipsius et multorum ignorania / / Ibid. P. 1024-


1151. ‘
2<Nolhac P. de. Petrarque et 1'humanisme. P., 1907. Vol. 2. P. 24;
Kristeller P.O. Eight philosophers of the Italian Renaissance. N.Y., 1964.
P. 17; Gabrieli F. II Petrarca e gli arabi / / Rivista di cultura classica e
medievale. 1965. Vol. 1. P. 489-494; Geiulli E. Petrarca e gli arabi / / Ibid.
P. 336; Renaudet A. Op. cit. P. 55-56; Amatuio R. Op. cit. P. 151; Rico F.
Philology... P. 62; Foster K. Op. cit. P. 18; Bosco U. Op. cit. P. 118-127;
Dotti U. Vita di Petrarca. P. 390-395.
Петрарка как философ и полемист___________ 17

роли философов как наставников морали; довольно


объемно выглядят рассуждения о дружбе и пр.27
Последняя инвектива называется «Против того, кто
хулит Италию». Она написана в 1373 г., за несколько
месяцев до смерти, против авиньонского кардинала,
письменно высказавшего недовольство по поводу об­
ращения Петрарки к папе Урбану V с призывами вер­
нуть престол в Рим2*. Инвектива носит как бы истори-
ко-политический характер, содержит серьезные раз­
мышления о роли Рима, Авиньона, об Италии; будучи
одним из последних сочинений, она позволяет поста­
вить вопрос о том, насколько изменилась позиция
Петрарки по сравнению с предыдущими периодами
его творчества.
Представленные в книге публикации содержат не­
мало общих тем, позволяющих проследить развитие
мысли первого гуманиста. С философско-этической
стороны среди наиболее значимых можно выделить
вопросы о природе, достоинстве и нравственных свой­
ствах человека, смысле и цели его бытия, роли и на­
значении нравственной философии и поэзии.
Петрарка первым в его время выделил этику как
особую и важнейшую часть философии и четко ориен­
тировал ее на познание человека. Впервые эта задача
сформулирована уже в трактате «Об уединенной жиз­
ни»: «Я верю, что благородный дух человека ни на чем
не успокоится, кроме как на Боге, цели нашего суще­
ствования, кроме как на самом себе и на своих внут­
ренних стремлениях, кроме как на другой душе, близ­
кой ему в силу сходства». Как вицим, гуманист ставит
две задачи: познание Бога и познание самого себя, да
и третью — познание других людей. Сама постановка
на один уровень этих проблем нетрадиционна; она как
бы поднимает человека до Бога, делает его столь же
значимым объектом познания. Здесь, несомненно, ро­
ждение собственно гуманистического подхода, в кото-
27 Интересная, хота и краткая характеристика гуманистических черт
этой инвективы содержится в кн.: Горфуккель А.Х. Указ. соч. С. 66-77.
28 Petrarca Fr. Invectiva contra eum, qui maledixit Italie / / Petrarca Fr.
Opere latine. Vol. 2. P. 1154-1253.
18 Н.И.Девятайкцна

ром будет постепенно с о к р а щ а т ь с я расстояние между


человеком и Богом.
К познанию человека Петрарка призывает, и очень
страстно, в инвективе «О невежестве...»: «Ведь какую
пользу, спрашивается, принесет знание природы зве­
рей, и птиц, и змей, если не знать или презирать при­
роду людей, не знать, для чего мы рождены, откуда
пришли, куда идем». В самой постановке вопроса —
вызов средневековой схоластике. Это она умозритель­
ным образом занималась изучением природы и обхо­
дила человека. Но вызов брошен не только схоластике:
в словах Петрарки есть упрек относительно презрения
к природе человека. Он был вполне адресным: специ­
ально о «презренной и несчастной природе человека»
написал в конце XII в. папа Иннокентий III, и его
трактат оставался настольной книгой для монахов и
мирян не одно столетие. Петрарка бросает вызов папе
не впервые: десятью годами раньше он, конечно, не
называя имен, пишет специальный диалог «О печалях
и несчастии», опубликованный в этой книге, против
папского сочинения.
Петрарке важно, чтобы делом познания человека
занялась именно философия. Но гуманист не только
ставил перед ней задачи, но и сам пытался найти им
решение. Первым в гуманизме он поставил перед со­
бой задачу нравственно реабилитировать человека, до­
казать великие возможности его совершенствования.
Это неизбежно подводило к вопросам о физических и
, духовных свойствах человека. Уже в трактате «Об уе­
диненной жизни» гуманист заговорил об индивидуаль­
ной природе человека. «Каждый человек должен ду­
мать, каким его сотворила природа... пусть каждый оп­
ределит, какая именно жизнь соответствует его приро­
де и характеру». Развернутые суждения о природе че­
ловека мы встречаем в трактате «О средствах...». В его
диалогах в качестве собеседников выступают стоиче­
ские персонажи — «Разум», «Радость» и «Надежда» в
первой книге, «Разум», «Скорбь» и «Страх» во второй.
Как правило, нетрудно определить, представитель ка­
кого круга или кругов общества стоит за оппонентами
Петрарка как философ и полемист____________1J9

«Разума», сам же он — голос Петрарки. Диалоги весь­


ма схематичны, чаще всего оппоненты «Разума» бросают
одну и ту же по смыслу реплику, связанную с главной те­
мой разговора, а «Разум» дает пространные ответы.
С философской стороны гуманиста занимает во­
прос, откуда — от Бога или от природы в человеке его
духовные свойства; в большинстве случаев Бог и при­
рода выступают как синонимы, особенно в уже на­
званном диалоге «О печалях и несчастии» (II, 93), од­
ном из самых насыщенных гуманистическими идеями
в трактате. В подходе к самим свойствам души и тела
Петрарка неоднозначен и противоречив: если в трак­
тате «Об уединенной жизни» о здоровье тела говорится
как о чем-то естественном и важном для человека, то
в диалогах трактата «О средствах...» тело может опре­
деляться то как «враг души», «тягостное ночное при­
станище», то как нечто непревзойденное и прекрас­
ное. Петрарка не раз с восхищением говорит о щедро­
сти «матери-природы» по отношению к телу. Он выби­
рает из сочинений античных авторов, чаще всего Ци­
церона, яркие аргументы в защиту красоты и целесо­
образности устройства тела — от округлой формы го­
ловы до прямохождения (II, 93). Для убедительности
добавляются и раннехристианские доводы: сам Хри­
стос избрал человеческое тело, воплотился именно в
человека, что являет собой знак достоинства его физи­
ческой природы. Кроме того, Петрарка подхватывает
не очень распространенную версию о возрождении те­
ла после смерти «легким, светящимся и непорочным».
Много рассуждает гуманист о душе, а шире — о ду­
ховных свойствах человека. Душа объявляется «див­
ным творением природы» (II, 93). Петрарка считает
даром природы разум, память, красноречие, доброде­
тель, свободу воли, талант. В определении места разу­
ма он не очень последователен: то ли это свойство ду­
ши, то ли «всего» человека. Для него привычна форму­
ла Аристотеля, что «человек — разумное и смертное
животное». В трактате «Об уединенной жизни» гово­
рится о силе ума, его способности властвовать над
чувствами. О том, что разумная душа управляет телом,
20 Н.И.Девятайкина

а тело ей служит, гуманист напоминает своему оппо­


ненту в «Инвективах против врача» и, конечно, не мо­
жет удержаться от классического добавления; что к
врачу относится только вторая часть аристотелевского
определения.
Существенным моментом для всего раннего гума­
низма было обсуждение проблемы бессмертия души.
Петрарка смолоду был критически настроен к филосо­
фам, не признававшим этого. И смолоду искал аргу­
ментов не только у христианских писателей, но и у ан­
тичных авторов. В диалогах трактата «О средствах^..» о
бессмертии души упоминается то в качестве доказа­
тельства достоинства человеческой природы, то при
объяснении смертности, то в связи с рассуждениями о
нравственных задачах человека. С большим пафосом о
бессмертии души говорится в инвективе «О невежест­
ве...» как о высШем счастье, выпадающем на долю хри­
стианина.
Много рассуждает Петрарка о законах и свойствах
человеческой природы. В диалоге «О страхе смерти»
«Разум» заявляет: «Рождаться, расти, стареть, испыты­
вать жажду, голод, бодрствовать, спать, а также уми­
рать — все это заложено в природе человека» (II, 117).
С этим не следует спорить, по этому поводу не следует
печалиться, этому нужно спокойно повиноваться:
«Подобает,'чтобы не природа ваша вам, а вы ей под­
чинялись». Слова «Разума» призваны доказать, что не
следует страшиться смерти. Аргументаруя это, он взы­
вает к природе: то говорит, что ненавидящий смерть не­
навидит естественное или боится его, как и саму приро­
ду, то —что «самое лучшее» — свыкнуться с ее законами.
В начале диалога «Разум» заявляет, что человече­
скую природу создают два свойства, «связанные воеди­
но» — разум и смертность. И затем большинство суж­
дений на тему о смертности Он почерпывает у стойкой.
В обсуждении самой, казалось бы, христианской темы
гуманист обходится без напоминаний о смертности
как следствии грехопадения Адама, т.е. без вдеи пер­
вородного греха; толкуя о природе человека, он ни ра­
зу не называет ее греховной; призывая заботиться о
Петрарка как философ и полемист___________ 21

душе ввиду ее бессмертия, не оговаривается, что душу


может ждать не только «вечная жизнь», но и «вечная
смерть».
В приложении к свойствам человеческой природы
Петрарка уверенно использует термин «достоинство»
(dignitas): «...некоторые животные сильнее человека^
некоторые быстрее, некоторые обладают более остры­
ми чувствами, но нет ни одного, превосходящего чело­
века достоинством, ни одного, о ком забота творца
была бы такой же, как о человеке» (II, 93).
Размышления о природе человека позволили no-iy-
манистически определить еще одно важное свойство,
заложенное в ней: человечность. В трактате «Об уеди­
ненной жизни» он пишет: «Есть ли большее счастье,
чем спасение своей души и неустанная помощь дру­
гим... Если кто-то способен направить усилия сюда, но
не делает этого, он недостоин имени человека, он бес­
честит природу человека, он забывает об обязанности
человечности». В другом месте гуманист призывает
«одолевать» себя человечностью.
Уже со времен трактата «Об уединенной жизни»
Петрарка часто пишет еще об одном: о труде как свой­
стве человеческой природы, полагая, что выбирать за­
нятие надо «по натуре и характеру», на всю жизнь.
Труд понимается Петраркой как естественная потреб­
ность, вроде потребности в воздухе; хлебе, воде, и как
питающий источник духовного развития. Это — целое
открытие. Подобное понимание становится составной
частью гуманистической верьг Петрарки в Добрые ка­
чества человеческой природы, в силы, возможности
личности в рамках земного бытия.
Наконец, в трактате «О средствах...» с восхищением
говорится еще об одном: о творческих способностях
человека как свойстве его природы. Как можно понять
гуманиста, человек занимает особое место в мире и
потому, что постоянно совершенствует самого себя и
условия своего существования. Скажем, при помощи
лекарств и разнообразных «искусств» — от изготовле­
ния искусственных конечностей до очков — он нау­
чился противостоять болезням и случайным напастям
22 НЖДевятайкина

(II,. 93). В другом месте говорится, что человек должен


радоваться «удобствам городов», но ведь и они, конеч­
но, следствие многих его усилий и «искусств».
Публикуемые нами сочинения дают возможность
представить, как рождалась гуманистическая нравст­
венная философия, по крайней мере, каким содержа­
нием наполняются представления о добродетели, бла­
городстве, славе, цели человеческого бытия.
В трактате «Об уединенной жизни» Петрарка назы­
вает одним из главных «учителей» в деле «одоления се­
бя человечностью» нравственную философию: она нау­
чит, «как хорошо прожить». «Инвективы против врача»
и «О невежестве...» показывают, что всем средневеко­
вым наукам Петрарка отказал в роли нравственных
наставников. Пафос инвектив против врача направлен,
в частности, на доказательство того, что медики не­
способны врачевать души и заботиться о добродетели.
И неспособны стать истинными философами. «Когда я
увижу, что ты презираешь дела преходящие, почита­
ешь доблести, стремишься к истинной славе, презира­
ешь деньги, с благословением смотришь на небо, — я
поверю, что ты философ» (кн. II).
В диалогах трактата «О средствах...» гуманист много
раз повторяет, что истинные философы — «врачевате­
ли душ и наставники жизни». В своем времени гума­
нист таких философов не находит и потому постоянно
отсылает к древним — Цицерону, Сенеке, Горацию и
многом другим. Он заявляет, что учебниками жизни
можно назвать сочинения римских моралистов-стои-
ков, «наших», как он называет их постоянно. В инвек­
тиве «О невежестве...» он высказывается на их счет
весьма пространно. Он пишет, что сочинения «грека
Аристотеля» дают знания, но не прививают нравствен­
ных убеждений, не проникают в душу. Учение Христа
и латинская моральная философия «способствуют ус­
воению добродетели», стремятся заронить в душу лю­
бовь к лучшим делам, ненависть к худшим. При этом
для Петрарки непреложно условие: автор сочинений
на моральные темы должен быть на уровне тех мо­
ральных максим, которые он проповедует; его слово
Петрарка как философ и полемист___________ 23

должно сочетаться с величием духа и добродетельностью.


Иными словами, Петрарка поставил важнейший для эти­
ки вопрос — о связи знания с нравственностью.
Пожалуй, радом с античной философией, с точки
зрения нравственного воздействия на душу человека,
Петрарка ставит поэзию. Большая часть «Инвектив
против врача» посвящена доказательству того, что по­
эты несут истину, воспитывают душу и воспламеняют
чувства. «Удивительным стилем поэты писали о добле­
стях, о природе людей и всех вещей и вообще о чело­
веческом совершенстве» (кн. III). «Им дано заботиться
о бессмертии имени других людей и о поддержании
доблести в борьбе со временем и забвением» (кн. I).
Однако было бы большим упрощением представ­
лять, что Петрарка остался только популяризатором
античных представлений о нравственных качествах
личности. Конечно, он твердо стоял на почве антич­
ной философии, но не меньше — и раннехристиан­
ской, а главное — сумел высказать вполне оргиналь-
ные идеи и о добродетели, и о благородстве, и о славе,
и о счастье.
Доблесть-добродетель (virtus) была в центре этиче­
ских поисков всего гуманизма. Уже Петрарка фило­
софски поставил вопрос о ее истоках и пришел к убе­
ждению, что это свойство потенциально заложено в
человеке от природы. «Добродетель, без сомнения, в
собственной воле человека* и каждый творит и на­
правляет ее по собственному усмотрению». В диалогах
«О добродетели» (I, 10) и «О мнениях относительно
добродетели» (I, 11) как бы в сжатом виде представле­
на петрарковская концепция добродетели. Жаркий
диалог идет о том, кто может ее достичь. Устами «Ра­
зума» Петрарка объявляет о такой возможности для
всех, что явно не согласуется ни со стоической, ни с
христианской доктриной. Главное ударение делается
на том, что «виртус» не есть что-то исключительное,
совершенное, застывшее, как считал, скажем, Сенека,
она «в постоянном поиске работы». «Добродетель не в
том, что сделано, но в том, что должно быть сделано...
Добродетельный человек не хвалится тем, что уже дос-
24 Н.&Девятайкина

тигнуто, но беспокоится относительно того, что долж­


но быть достигнуто. Она жадна или подобна жадности,
чем больше ищет, тем бедней себе кажется и большего
домогается... Чего бы она ни достигла, все мало» (I, 10).
Идея нравственного прогресса выражена Петраркой
гораздо отчетливей, чем стоиками. Думается, что здесь
установки не только на нравственное совершенствова­
ние, а шире, разностороннее — на активную деятель­
ность, героические труды на всех поприщах. Доброде­
тель, по словам Петрарки, «готовится к великим де­
лам», является толчком к трудам. Она всегда в .дейст­
вии и всегда держит оружие наготове. Петрарке важ­
нее всего объяснить, что человек должен постоянно
совершенствовать свои моральные качества, повышать
нравственный уровень поведения, «взращивать добро­
детель». Со времен трактата «Об уединенной жизни»
гуманист убежден, что делать это «никогда не поздно».
В рассуждениях о мотивах, влекущих к добродетели,
заметно звучат гуманистические ноты, немалую роль
играет желание через добродетели прославиться («О
средствах...», I, 92), к ней влечет сознание невежества
и недостатков («Инвективы против врача», III). Наря­
ду с внутренними, нравственными побуждениями важ­
ными объявляются общественные, социальные. Свет­
скость и новизну рассуждений Петрарки о данных
стимулах уже отмечали авторы.
В круге вопросов, касающихся добродетели, слож­
ным для Петрарки оказалось определение цели ее об­
ретения. Довольно часто встречается формула, провоз­
глашенная «Разумом» в одном из диалогов: «Стремись
возвыситься, иди по следу добродетели с первого шага
до последнего, никуда не отклоняясь и нигде не оста­
навливаясь... И тогда достигнешь не только славы и
лучшей,судьбы, но и самого неба». Как видим, здесь
важно и земное, и небесное, но — и в этом уже гума­
низм — небесное блаженство обещается за активную,
наполненную подвигами, трудами, славой мирскую
жизнь. Подобную награду обещали доблестным мужам
Цицерон и философы-стоики: в петрарковском обеща­
нии больше античных мотивировок, чем средневеко-
Петрарка как философ и полемист___________ 25

во-христианских. Активная, полнокровная жизнь на


земле по-гуманистически объявляется залогом небес­
ного блаженства. Вслед за Петраркой весь ранний гу­
манизм, начиная от Салютати и завершая Альберти,
будет вспоминать об этом стимуле, призывая одновре­
менно к обретению и совершенствованию гражданских
добродетелей.
Петрарка всесторонне изучил подходы античных
философов к добродетели. По его признанию в инвек­
тиве «О невежестве...», многое с теоретической сторо­
ны было почерпнуто в «Этике» Аристотеля, особенно
относительно классификации добродетелей-доблестей,
не меньше извлечено из Сенеки, Цицерона й Горация.
После этого следует знаменитая тирада о роли нравст­
венной философии и философов: латинские авторы и
их учение о добродетели Превозносятся до небес. И...
начинается решительный разворот в сторону христи­
анству. «Даже если наша цель не в добродетели, а
именно в этом ее усматривают философы, прямой
путь к нашей цели ведет через добродетели, когда мы
их не только познаем, но и возлюбляем». Чуть дальше:
«Добродетель — лучшая вещь после Бога... будем по­
читать его ради него самого и добррдетель ради него.
Бога — как единственного творца жизни, добродетель —
как ее главное украшение».
Итак, добродетель превращается в средство для дости­
жения цели, перестает быть «наградой» в себе самой.
В термин «виртус» Петрарка вкладывает очень ем­
кое содержание: им обозначается и высокая нравст­
венность вообще, и мужество, и храбрость, и отвага,
честное служение родине, благородство, достоинство,
геройство. Очевидно, когда речь идет о г р а ж д а н с к и х
устремлениях й качествах характера личности, в рус­
ском языке данному понятию соответствует слово
«доблесть». Так мы и переводили «виртус» гам, где
этого требовал контекст.
В учении о доблести-добродетели Петрарка во мно­
гом преодолевает средневековые подходы. Оставив за
Богом отчасти прародительство в отношении «виртус»,
гуманист делает главным ее творцом человека. Добро­
26 Н.И.Девятайкина

детель понимается светски, взращивается в себе при


помощи светских же «искусств» — поэзии, филосо­
фии, науки, проявляется через живую и многогранную
связь личности и общества.
Гуманист выстраивает принципиально новую систе­
му критериев в подходе к личности. Среди них — и
благородство. Неустанно проводится мысль, что ни ка­
ких-то выдающихся качеств, ни признания в глазах
общества человек не может получить по наследству
как атрибут «благородного» происхождения. Все долж­
но снискать «благодаря самому себе». Проблеме благо­
родства человека посвящена целая серия диалогов в
трактате «О средствах...». Содержание любого из них
показывает, что гуманист пришел к индивидуально­
нравственной концепции благородства, объективно
противопоставленной сословно-томистской доктрине.
Он как бы заставляет личность проснуться, поверить в
свои силы, способности и ценность. Истоком благо­
родства постоянно называются добродетель, неустан­
ный труд, активность на гражданском и военном по­
прищах. Суждения о происхождении благородства, ес­
тественно, сливаются с советами и наставлениями от­
носительно того, как стать благородным. И вновь от­
вет — только через личную добродетель, собственные
усилия, труд (II, 5). Очень уверенно отстаивается те­
зис, что человек может возвыситься отовсюду, какого
бы происхождения он ни был. Иными словами, Пет­
рарка выдвигает на первый план новый гуманистиче­
ский принцип равенства внутренних возможностей,
реализация которого зависит, по его мнению, только
от личных усилий индивида. «Подлинное благородст­
во», как его определяет гуманист, состоит в сочетании
добродетелй, образованности, деятельности, раскры­
тии себя для общества, в заслуженной и истинной сла­
ве. При этом для человека Незнатного происхождения
Петрарка видит как бы больше возможностей, чтобы
раскрыть свое «я», развернуться во всей полноте ума и
таланта. По Петрарке, человек должен как бы посто­
янно показывать себя — через славу, труд, добродете­
ли, если он хочет состояться как благородная личность.
Петрарка как философ и полемист___________ 27

Если обратить внимание на социальную сторону


диалогов, то несложно понять, что «Разум» — Петрарка
последовательно и очень резко возражает защитникам
традиционного дворянского благородства, доказывая и
его преходящий характер (I, 16), и отсутствие преиму­
ществ рождения и воспитания в знатной семье (I, 18).
Роскошествующему, кичливому дворянину противо­
поставляются не только мужественные и простые ге­
рои древнего Рима, но и «простые земледельцы», «де­
ревенские отцы семейств». Да и главное дело жизни
всего дворянства — военные занятия, воинское досто­
инство не окружено в глазах Петрарки ореолом славы,
благородства, геройства. Сама потомственность от­
нюдь не кажется ему лучшим наследством (I, 48). «Ты
избрал кровавое ремесло», — сурово пеняет «Разум»
своему оппоненту. Осуждаются и нравственные каче­
ства современных Петрарке рыцарей: их души атако­
ваны пороками, полны гнева, высокомерия, жестоко­
сти, страсти к грабежам. Отрицание феодально-со-
словной исключительности справедливо можно на­
звать программным пунктом всей ренессансной этики.
В этом вопросе гуманист последователен от начала до
конца.
В рассуждениях Петрарки тесно увязаны между со­
бой не только добродетель-доблесть и благородство,
но и слава. Она понимается как награда, высокое при­
знание заслуг добродетельного и благородного челове­
ка, как итог,' венчающий его усилия. Вслед за Данте
Петрарка во всех трактатах и инвективах неустанно
повторяет, что в основе всякой славы лежит труд. Спе­
циальный диалог посвящен проблеме славы в трактате
«О средствах...» (I, 92). Главная его идея — слава есть
тень доблести, она не рождается на пустом месте. Диа­
лог показателен как признание права личности на зем­
ную славу, утверждая ее неразрывную связь с делами и
подвигами. Отдельные колебания в оценке славы по­
являются только при рассуждениях о вечном.
Славе возвращается роль общественного мерила
значимости личности. Вместе с тем, она становится
28 Н.И.Девятайкцна

путем осознания ценности своего «я», способом само­


утверждения; через нее раскрываются и новые воз­
можности человека.
Добродетель-достоинство-благородство-слава — крае­
угольные камни цетрарковского идеала человека, в ко­
тором моральные и интеллектуальные достоинства со­
четаются с высокими гражданскими принципами.
Идеал Петрарки высок. Он впитал в себя лучшие об­
щечеловеческие нормы, в том числе — выработанные
стоицизмом и христианством. Но этот идеал не есть
ипостась средневеково-христианского: он светский,
требующий самосовершенствования человека ради не­
го самого, ради общества, ради земной жизни; конеч­
но, и ради, бессмертия души.
Из общефилософских вопросов, больше всего обсуж­
даемых на страницах публикуемых сочинений, значи­
тельное внимание уделено и вопросу о счастье. Он
всплывает уже в трактате «Об уединенной жизни», потом
будет обсуждаться в самом знаменитом из трактатов
Петрарки — «Моей тайне», а после нее — в инвективе
«О невежестве...». В первом трактате понятие о счастье
затрагивается в трех планах — философско-стоическом,
христианском, социально-житейском. Больше всего суж­
дений в духе стоиков. «Долг человека — избегать недос­
тойного, добродетель — стремиться к высокому, Счастье
— достичь его». Близка к стоической и главная мысль
трактата, что свободу, счастье, следование добродетели и
природе, покой души можно обрести лишь в уединении.
Специальный диалог «О счастье» в трактате «О
средствах...» (I, 108) показывает противоречивость гу­
маниста: отрицание земного счастья сочетается с его
признанием, 'стоические рассуждения — с опытом
жизни; заметно традиционным остается формально­
теоретический момент, живее идет обсуждение жиз­
ненных реалий. В другой книге трактата также о сча­
стье — уже не раз упоминаемый диалог «О печалях и
несчастии», полемически названный «от противного».
Он содержит восторженный гимн красоте мира и че­
ловека, из которого ясно, что счастье — иметь облик и
подобие Творца, разум, добродетель, чувства; счастье,
Петрарка как философ и полемист___________ 29

что человеку служит окружающий мир, а он может им


управлять и повелевать, извлекать пользу «из любой
части природы»; счастье, что есть многие искусства и
ремесла, «служащие этой душе и этому телу». Получа­
ется, что счастье — быть человеком, жить полнокров­
ной и достойной земной жизнью, заботясь о плотском
и духовном, творчески и активно относясь к природе.
Разумеется, среди составных частей счастья названо
и бессмертие души, и надежда на потустороннее воз­
рождение тела, как бы на превращение человека в бо­
га. Многое в диалоге перекликается со стоицизмом и
христианством, но окрашено, расцвечено ликующим
оптимизмом: активная, наполненная радостями жизнь
высоконравственного человека есть само по себе сча­
стье и преддверие потустороннего блаженства. В поня­
тие счастья входят как равноценные нравственный,
социальный и религиозный компоненты.
После этого диалога Петрарка вновь возвращается к
вопросу о счастье в инвективе «О невежестве...»; Ого­
воримся, что проблема встает там в связи с оценкой
доктрины Аристотеля, Платона и христианских авто­
ров, не будучи ни единственной, ни самой главной.
Цель инвективы — защита Петраркой самого себя от
нападок молодых венецианских философов-аверрои-
стов, объявивших поэта добрым, но неученым челове­
ком. Авторитет Аристотеля отстаивался венецианцами
в противовес христианству, поэтому Петрарка должен
был искать Доказательств приоритета христианской
философии над перипатетической. Петрарка сразу зая­
вил, что в отношении вьЬшего счастья, высшей исти­
ны и вечного спасения-он «не циЦеронианец, не пла­
тоник, а христианин». И затем обнажаются «слабые»
места учения Аристотеля о счастье. Петрарка заявляет,
что высшее счастье, высшую истину, вечное спасение
можно познать только через религию. В оценке ари­
стотелевской концепции счастья гуманист ограничива­
ется повтором мнения Августина: «Как сова солнце,
так Аристотель видел счастье; в лучшем случае он ви­
дел свет солнца, но не само солнце... Истинного сча­
30 Н. И.Девятайкина

стья он так и не познал — я имею в виду то, без чего


оно невозможно, — веру и бессмертие».
В целом петрарковские представления о счастье
впитали в себя и стоицизм, и христианство, но не ог­
раничились этим. Гуманист, хотя и не до конца после­
довательно, признал возможность и достижимость сча­
стья на земле, включив в содержание этого понятия не
только нравственные, но и социально-политические
моменты, понятие сопряженности счастья с общест­
венной пользой, трудом, счастьем других людей. Важ­
но и отстаивание мысли, что жизнь, жить — счастье,
если чувствуешь себя творцом, разумно подчиняющим
себе природу, но не восстающим против ее законов.
Философско-этическое наследие Петрарки позволя­
ет заключить, что ему принадлежит заслуга начала раз­
работки новой гуманистичекой этики. Именно он по­
ставил задачу познания человека, а само познание
объявил нравственной целью бытия. Принципиален
вклад гуманиста в новое понимание природы челове­
ка, впитавшее в себя гуманистические традиции ан­
тичной и раннесредневековой философии и прослав­
лявшее человека как лучшее творение Бога и природы.
В разработке нового идеала человека наиболее су­
щественный вклад Петрарки — новое понимание доб­
родетели-доблести, благородства и славы. Нравствен­
ный идеал гуманиста требует раскрытия всех сторон
человеческой личности и находит возможности актив­
ного приложения ее сил в земном бытии. Новизна
Петрарки и в его оптимизме, доверии к возможностям
каждой личности, в позитивной и высокой оценке зем­
ного существование, в понимании земного счастья как
совокупности духовных и социальных обстоятельств.
Человек был словно заново открыт первым гумани­
стом, при этом — в двояком смысле: в родовом и
«космическом» плане (как часть природы и цель миро­
здания) и как каждый данный индивидуум. Открытие
личности в Ренессансе не было противопоставлено об­
ществу, напротив, утверждало долг самопожертвова­
ния во имя людей, во имя общего блага.
Петрарка как философ и полемист___________

* * *

Для всех сочинений Петрарки характерна внутрен­


няя диалогичность и полемичность. Все это приводит
к попытке представить портреты «действующих лиц»,
сквозь которые проступает многомерный облик эпохи.
Трактат «Об уединенной жизни» состоит из девяти
частей (или глав) и предисловия, обращенного к поч­
тенному и образованному лицу, епископу и близкому
другу Филиппу Кабассолю. Петрарка не забывает о
нем и дальше, и частые приглашения разделить ту или
иную оценку придают мягкий личный оттенок сочине­
нию. В нем лишь несколько замечаний о дружбе, но
ее дух витает на всех страницах. В прологе Петрарка
заявляет о двух принципиальных для его понимания
вещах: о новизне поднимаемых им вопросов и о неод­
нозначной реакции на них со стороны разных кругов
общества. «Я часто, — пишет он, — обращаюсь к но­
вым вопросам, говорю жестко, мысли и слова мои не­
привычны ушам толпы и приводят ее в негодование».
Подобное вновь будет сказано в предисловии к тракта­
ту «О средствах...» и во всех инвективах. Это делало
сочинения сущностно полемическими, заставляло ав­
тора тщательно искать аргументы и доказательства вы­
двинутых положений. Характер аргументации выявля­
ет с очевидностью авторитетность для Петрарки рим­
ских философов, раннехристианских авторов и опыта
жизни. Средневековой философии будто и не сущест­
вует, даже Фома Аквинский не припоминается ни еди­
ного раза. Точнее сказать, средневековая философия
присутствует в лице современных гуманисту «диалек­
тиков» только как объект критики, порицания, насме­
шек. В меньшей степени это проступает в трактатах
«Об уединенной жизни» и «О средствах...» и в полной
мере — в инвективах. Иными словами, с Петрарки на­
чинается спор двух культур — средневеково-схоласти­
ческой и гуманистической.
Что касается трактата «Об уединенной жизни», то
впрямую там идет сопоставление двух образов жизни —
городского, присущего «занятому», как бы мы сказали,
32 Н.И.Девятайкина

деловому, человеку, и деревенского, уединенного,


присущего ученому. Под пером Петрарки вырисовыва­
ется два колоритных портрета. Портрет «занятого»
(occupatus) — блистательная сатирическая зарисовка, в
которой Петрарка впервые серьезно заявил о себе как
зачинателе жанра «ученой сатиры». Язвительно, с не­
скрываемой усмешкой, остроумно, с большим знанием
дела описывается день из жизни занятого. Первая кар­
тинка — утренняя трапеза горожанина. В описании за­
ла, где она происходит, и характера самого завтрака —
свидетельства застарелости, «замшелости», своеобраз­
ности быта богатого человека большого города, воз­
можно, представителя старинного городского рода:
«...заваленный подушками, располагается он под сво­
дами огромного, готового обрушиться зала. Покои ог­
лашаются криками, вокруг снуют дворовые псы и до­
машние мыши... Подметается подгнивший пол, и все во­
круг покрывается ужасной пылью... Из атриумов выносят
серебро, кубки, украшенные драгоценными каменьями,
ложе покрывается шелком, стены — пурпуром, земля —
коврами... Он же свдит с хмурым выражением лица, на­
брякшими веками, насупленными бровями, воротя нос, с
трудом ворочая неразлипающимися губами».
Затем изображается столь же неприглядная вечер­
няя попойка и увеселения. С грустной иронией добав­
лено, что «он», перегруженный яствами, не может
спать безмятежно. Ему снятся клиенты, притесненные
бедняки, изгнанные с наделов крестьяне. Здесь уже не
просто гротеск: щемяще-острое ощущение и осужде­
ние несправедливости сильных по отношению к сла­
бым; гуманисту, по его словам, больно бьет в глаза
пресыщение одних, нужда и голод других.
С презрением описываются ежедневные занятия го­
родского богатея, отразившие, скорее всего, специфи­
ку жизни Авиньона или Милана. «Солнце в зените...
он мечется от жары, задыхается, торопится, удваивает
хитрости лжецов... им движет алчность, злоба, страсть.
Он целый день грабит живых». Гуманисту отвратитель­
но все, на что идут «занятые» ради денег, — козни, об­
маны, преступления.
Петрарка как философ и полемист___________ 33

Дополняет портрет описание тех, кто прислуживает


этим «деловым лицам» и чья участь кажется Петрарке
вдвойне жалкой и недостойной. «Все у них чужое: чу­
жой порог, чужая кровля, чужой ум, чужое мнение, не
по своей воле плачут й смеются, презрев собственные
Чувства, живут чужим, думают о чужом».
В конце первой книги трактата Петрарка подводит
черту: «По своей воле или нет, большая часть Смертных,
склоненная к земле, наподобие животных, и служащая
плот, бесславно влачит свое жалкое существование».
Портрету «делового» и «занятого» противопоставлен
портрет ученого, философа, писателя, нового интел­
лектуала. В первой части книги он прописан весьма
схематично и уступает по колоритности горожанину.
«Отшельник» живет в полном единении с природой, в
раздумьях о Боге, с душой, переполненной свободой и
спокойствием. Неторопко описан йесь его день, наме­
ренно по всем «пунктам» противопоставленный дню
горожанина. Во второй части книги краски становятся
интенсивнее и ярче. Уединение, «честное», «бодрст­
вующее», «человечное», оказывается посвященным нау­
кам, чтению, писанию, высоким размышлениям, про­
гулкам и друзьям. Оно придает «крылья уму» и достав­
ляет богатую пищу душе. Там обновляются чувства,
пишутся лучшие стихи, первыми слушателями которых
становятся дубравы.
Выписанный Петраркой «отшельник» имеет много
черт стоического мудреца: спокойствие духа, непод­
верженность Страстям и страхам, желаниям, беспре­
дельную честность и достоинство, высокие добродете­
ли. Но к этому портрету добавлены нехарактерные для
стоического мудреца черты: человечность, очень емкое
нрпветвенноё понятие у Петрарки, стремление быть
полезным обществу и миру, усердный труд ради славы
срсди потомков. И, ясно, христианские заботы о спа­
сении души. А главное — полная внутренняя свобода в
сочетании с социальной независимостью.
Под пером Петрарки возникает город, точнее,
«клоака городов», как воплощение лжи, рабства, дву­
личия, безнравственности, преступности, ненависти к
I 2»).S .4
34 Н. И.Девятайкина

людям и уединение, «рай на земле», как воплощение


свободы, высокой нравственности, наслаждения чест­
ной жизнью. Не становится ли противопоставление
города и уединения первой нотой той мощной гумани­
стической мелодии, которая зазвучит через два года в
«Декамероне»? В конце книги первой гуманист как бы
излагает программу искоренения «города внутри себя»
и одновременно — борьбы за новое общество. Она ад­
ресована не только Филиппу Кабассолю, но и всякому
читателю, угадывающему себя в «отшельнике». Пет­
рарка цризывает практически каждого изгонять от се­
бя пороки, бороться с роскошью богатеев, воровством
рабов, слезами бедняков, завистью плебеев, неумерен­
ностью знати, лживостью курии, развлечениями пло­
щади, раздорами толпы, алчностью.
Тема города и особенно «города в себе» аукается в
диалогах трактата «О средствах...». Портрет «Разума» в
основе своей не меняется, однако черты мудреца, фи­
лософа, ученого» гуманиста, христианина, стоика, но­
вого интеллектуала присутствуют в этом персонаже в
различных диалогах по-разному, что отчасти было по­
казано выше. Но нарисовать один собирательный
портрет оппонентов «Разума», пожалуй, не удастся.
Некоторые диалоги, опубликованные в книге, пред­
ставляют нам образ огромной величины, имя которому
«род человеческий»: когда речь идет о надежде на ду­
шевный покой (I, 131), о печалях и несчастии (II, 93), об
отвращении к жизни (II, 98) и страхе смерти (II, 108).
Оппоненты «Разут» представляются здесь персонажами
думающими, чувствительными, впечатлительными, за­
гнанными жизнью в угол средневековыми христианами,
каких было во все времена немало, а в XIV веке, пере­
ломном во многих сферах жизни, вынесшем Столетнюю
войну, перенесшем несколько накатов чумы и даже из­
менения климата, думается, предостаточно.
Другой «портрет» значительно уже и очерчен в диа­
логах весьма четко — родовитое дворянство, гордое
благородным происхождением, военными занятиями,
роскошью, изысканностью стола и образа жизни (I, 15-
18). Написан этот портрет резкими красками, все — от
Петрарка как философ и полемист___________ 35

рождения до занятий тех, кто служил его «Натурой», под­


вергается, как мы видели выше/беспощадной критике.
Портретом противоположного плана можно назвать
изображение участников диалога, печалующихся по по­
воду своёго безвестного или Даже зазорного просхожде­
ния, бедности, отдаленности места жительства (II, '4-8).
Нетрудно определил, социально-житейский фон, из на­
блюдений за которым выписывались эти персонажи.
Важно, что Петрарка — «Разум» не видит ни в каком из
этих обстоятельств ничего позорного и мешающего стать
высоконравственной и достойной личностью.
Наконец, немало и горожан: легкомысленные моло­
дые люди, бахвалящиеся своей молодостью и красотой
(I, 1-2), персонажи менее определенного возраста, лю­
бящие песни, пляски, наслаждающиеся музыкой и иг­
рой на музыкальных инструментах (I, 23-24), богачи,
предпочитающие веселить душу скоморохами (I, 28),
самовлюбленные или самонадеянные и надменные
персоны, гордые своим красноречием, Добродетелями,
хорошим мнением о себе, славой, а также счастьем,
выпавшим на их долю (I, 10-11, 28, 92, 108). Портрет
пестрый и, конечно, размытый, но позволяющий «Ра­
зуму» высказать свое строгое и умудренное мнение по
разным — большим и малым — вопросам жизни.
Нельзя сказать, что во всех случаях оппоненты только
хулятся, скорее, они как бы получают совет, научаются
житейской мудрости, строгой оценке самих себя, дос­
тоинству и высокому вкусу.
«Инвективы против врача», а затем и инвектива «О
невежестве своем собственном и многих других» рису­
ют нам несколько иные типажи, прежде всего оппо­
нентов автора. Да, снова действующие лица — люди
города, но это представители умственного труда, ин­
теллектуалы Или, как в случае с врачом, жаждущие се­
бя мнить таковыми. Как уже немного говорилось, по­
водом для первых послужило письмо Петрарки к боль­
ному папе Клименту VI с предостережением о неком­
петентности окружающих его врачей. Последовал рез­
кий протест одного из них (очевидно, петрарковское'
письмо, как обычно, ходило по рукам, читалось вслух),
36 Н.И.Девятайкина

и Петрарка, со своей стороны, вступил в «литератур­


ную войну», затянувшуюся на ори года. Дважды или
трижды еще писал против поэта врач (или врачи) и
всякий раз получал отпор не в виде письма, а целой
«книгой», явно расчитанной на публичное внимание.
Первое, что мы узнаем о враче: он «диалектик», т.е.
ученый-схоласт, строивший свои обвинения и доказа­
тельства на силлогизмах, очень довольный своей уче­
ностью и считавший медицину высшим из «искусств»,
способным заменить философию и поэзию. Этот врач
не чужд познаний в философии и чрезвычайно увле­
чен Аристотелем, а возможно, аристотелизмом в лице
Аверроэса, Иными словами, врач следует главной фи­
лософской моде века, очевидно, при случае щеголяет
своим вольнодумством и если не вслух, то в душе пре­
зирает благочестие как нечто устаревшее. «Ты готов
был предпочесть Христу Аверроэса, если бы был уве­
рен в своей безнаказанности».
Если посмотреть на врача глазами его оппонента,
то он не владеет в должной мере ораторским искусст­
вом, не умеет убеждать, пишет чудовищным стилем,
полный невежда в области нравственной философии и
поэзии, высокомерно нападающий на то, чего не знает
и не понимает.
Петрарка и не думает скрывать, что рисует собира­
тельный образ: он постоянно переходит от укоров од­
ному медику к упрекам, адресованным всем, «кто ба­
луется подобным». Частный случай, как свойственно
Петрарке, становится поводом для широких обобще­
ний. Гуманист чувствует и свою опору, он часто взы­
вает к пониманию и вниманию своего читателя, а в
конце инвектив пространно объясняется с ним «с гла­
зу на глаз».
Интересен и многогранен портрет самого Петрарки.
Перёд нами как бы тот же самый ученый, философ,
поэт и интеллектуал, что и в трактате «Об уединенной
жизни», но занятый теперь более сложным и, если так
можно выразиться, программным делом — отстаива­
нием рождающейся гуманистической культуры. И од­
новременно — защитой от града упреков языкастого,
Петрарка как философ и полемист___________ 37

обозленного и разобиженного оппонента. Это застав­


ляет менять тактику и язык, быть более резким, трать
на многих струнах, в том числе и на благочестии,
больше, чем обычно, выказывать эрудицию намерен­
но, засыпая аргументами и цитатами ради изобличе­
ния невежества и нелогичности оппонента.
В защите нравственной философии, поэзии и рито­
рики гуманист в своей стихии, блистательно доказывая
главное, что поэзия открывает и несет истину, воспи­
тывает добродетели, опережая в этом даже филосо­
фию. Уличая «врача» в философском невежестве, Пет­
рарка на полстраницы демонстрирует свою колоссаль­
ную эрудицию, перечисляя все учения и суждения о
душе и все мнения о природе Христа (кн. II); ради вя­
щей убедительности в каждой из книг приводятся при-
меры-рассказы о Сципионе Африканском, Ганнибале
и других знаменитых людях античности. Эти «встав­
ные Новеллы» превращаются в высокое произведение
искусства и нравственное наставление. Вообще Пет­
рарка обращается с фактами античности не как с дале­
ким и забытым прошлым, но как с чем-то очень близ­
ким по времени и духу, хорошо знакомым и припоми­
наемым при самых разных ситуациях совершенно сво­
бодно и по-домашнему. Самые красивые его сравне­
ния или метафоры также строятся на античных реми­
нисценциях. Например, он пишет, что в поисках сво­
боды и спокойствия готов идти на край света, «куда не
решился двинуть свои войска Александр Македонский
и Камбиз». «Край света» обретает географические и
исторические ориентиры, обогащающие образ.
Петрарка умеет подчеркуть, что разговор идет не с
человеком его круга и уровня образованности. Он на­
рочито скрупулезно указывает, из какой именно главы
и книги привлечено суждение того или иного автора,
нередко как бы «тычет носом» в общеизвестные места,
оставшиеся тайной для оппонента. Совершенно не
сдерживается гуманистом перо и в смысле сильных
выражений, что даже заставляет его дважды — в нача­
ле и в конце инвектив — извиняться перед читателем.
На каждой странице «врачу» напоминается то, с чем
38 Н. И.Девятайкина

он ежедневно имеет дело: «моча», «дерьмо», «дурные


ветры», превращающиеся в конце концов в главные
характеристики уровня интересов и внутреннего мира
оппонента. «Глупец» и «невежда» на этом фоне выгля­
дят невинными словечками. Рассказывая о том, чем он
занимается в уединении (тема всплывает и здесь),
Петрарка называет трактат «О знаменитых мужах» и
тут же язвительно спрашивает своего хулителя, не хо­
телось ли бы ему занять место среди знаменитостей;
он-де готов «поставить» врача среди них, да только те
разбегутся И книгу придется переименовать в трактат
«О выдающемся глупце».
Наконец, для позиции Петрарки-оппонента и ха­
рактеристики его портрета важно отметить, что эта
инвектива начинает тему осуждения диалектиков и
аверроистов. Первые осуждаются за «ребяческие дела»
и игры в силлогизмы, вторые — за следование Аверро­
эсу, «собаке, лающей с бешеной пеной у рта на само
солнце справедливости, то есть Христа» (кн. II). И.
здесь в портрет философа, больше всего ратующего за
свободу вообще и за свободу мнения и независимость
мысли в особенности, добавляется неожиданная крас­
ка. Он категорически не признает за «врачом» и ему
подобными свободы философского выбора, жестко по­
рицая за увлечение «нечестивым врагом» и даже при­
пугивая (кн. I). Гуманист горой встает на защиту «жи­
вой истины» и не желает смиряться с ее осуждением
или непризнанием.. Более того, судя по всему, «врач»-
то и не заговаривал о своем аверроизме, Петрарка его
просто как бы заподозрил в нем и тем самым получил
повод высказаться в отношении толкователей Аристо­
теля и истинной или неистинной философии.
Живой язык, резкость полемики, защита поэзии,
гротескность портрета «врача» обрекли инвективы на
огромную популярность: их переписывали, пересылали
друг другу. Доныне сохранилось от одного только XIV
века около 40 их списков.
В «Инвективах против врача» тема аверроизма и ис­
тинной философии только обозначена. Одной из глав­
ных она становится в инвективе «О невежестве своем
Петрарка как философ и полемист___________ 39

собственном и многих других». Там портрету и авто­


портрету ученого и гуманиста, мало отличающемуся от
прежних, впрямую противопоставляется портрет фило­
софов аверроистского толка. В чем-то он как бы вы­
растает из образа «врача»-диалектика, но обретает бо­
лее жесткие и наполненные черты. Определяющими
из них проступают две: «обожание Аристотеля» и пре­
клонение перед его философией и «порицание веры
или спор с ней». Обожание Аристотеля демонстриру­
ется на всех углах и перекрестках, гае громогласно об­
суждаются поднятые им проблемы — от совечности
Бога и мира до смертности души. По мнению Петрар­
ки, знание Аристотеля при этрм выказывается посред­
ственное и поверхностное, его трактуют «вкривь и
вкось», огрубляют, невежественно противопоставляют
Платону, не зная заслуг этого великого философа.
О принадлежности четверых друзей-оппонентов
Петрарки к схоластической науке говорит их интерес к
«секретам природы» и постоянные рассуждения о жи­
вотных. По едкому замечанию гуманиста, «спорят на
всех перекрестках о четвероногих и чудищах, будучи
чудищами сами». Кстати, как иррнично добавляет гу­
манист, большинство сведений о животных фантасти­
ческого происхождения, поскольку почерпнуты из вто­
рых и третьих рук и опровергаются сведениями путе­
шественников и завезенными экземплярами этих са­
мых зверей.
Что касается католической веры, то вольный воздух
Венеции позволяет аристотеликам «говорить против
Бога, привлекая силлогизмы и софизмы, отпуская ост­
роты и шутки... презирать все, сказанное по-католиче-
ски, и осмеивать Христа, приверженность религии как
удел старух». Эти смелые философы имеют чрезвычай­
но высокое мнение о себе, чванливы и надменны, не
видят проку в стремлении к добродетелям, не имеют
хорошей подготовки как риторы и потому «невнятно
бормочут» и объясняются очень темным языком. Боль­
ше всего на свете они жаждут славы И избрали осмея­
ние Петрарки в качестве дороги к ней.
40 Н.КДевятайкина

Все перемешано в этом сложном веке: гуманизм и


аверроизм, два новых течения в философии, порож­
денные одной общей матерью — горОдской свободой й
городским свободомыслием, — вдруг сталкиваются в
жестоком' споре. Боюсь, что победителей мы не най­
дем. Конечно, Петрарка уверен в своей правоте. И си­
ла егО позиции в отстаивании нравственности и хри­
стианского гуманизма, общечеловеческих ценностей,
наработанных за многие сотни лет. Немало интересно­
го и нового пишет он о своем понимании славы,
дружбы (молодые люди числились у него в друзьях),
связи Добродетели и знаний. Но в вопросах онтологи­
ческих, из-за которых разгорелся весь спор, он просто
закрывается более авторитетными, на его взгляд, суж­
дениями и Ничего своего в эту часть дискуссии не вно­
сит, разве только брань. Всем пафосом своей речи гу­
манист заявляет, что его культура с христианством не
порывает, а как бы обогащает его философским подхо­
дом к проблемам нравственности, античными дости­
жениями в этой области и опытом новых веков. Ины­
ми словами, гуманистическая секуляризация этики на­
чиналась с осознания сопричастности к духовности и
культурному наследию в широком смысле слова.
Две другие инвективы адресованы высоким лицам
из папского окружения, авиньонским кардиналам. По­
водом для «Инвективы против некоего человека, высо­
кого положения, но малой учености и добродетели»
послужили насмешки этого самого лица по поводу по­
селения Петрарки в Милане, которым правили «тира­
ны» Висконти. «Инвектива против того, кто хулит
Италию» была ответом на инвективу же кардинала
«французской партии» папского окружения, критиковав­
шего Петрарку за призыв к пале вернуться в Рим и дока­
зывавшего, что Авиньон, где папская курия находилась с
начала XIV века, —лучшее место для святого престола.
Обе инвективы позволяют представить верхушку
папского клира и создать ее обобщенный портрет, а к
портрету гуманиста добавить несколько новых черт,
рисующих его как общественную личность.
Петрарка как философ и полемист___________ 41

Имени первого оппонента Петрарка назвать не за­


хотел, дабы не, обессмертить его через свое сочинение.
Поэтому образ поневоле становится собирательным.
Перед нами — нувориш из недавно поднявшихся вверх
семей, счастливо всплывших в мутной авиньонской
воде. Наш герой «медленно и жалким образом дополз»
до кардинальской должности и совершенно ею счаст­
лив. Он чувствует себя почти на небесах, высокомерно
взирая на всех, кто ниже, ожидая от них раболепия и
страха и позволяя себе во время попоек развязно су­
дить и рядить обо всех подряд, в том числе — о поэте.
На взшад Петрарки, это невежда с вялым умом, вя­
лым пером и совершенно путаным языком.
Представления гуманиста о достоинстве и благород­
стве проходят здесь испытание ситуацией. И находят
адресное применение. «Все дано тебе фамилией и ро­
дом, — ставит он на место кардинала, — сам ты ншц,
жалок и наг». Портрет; пожалуй, больше реалистиче­
ский, чем сатирический. А сам Петрарка? К его обыч­
ному красноречию, остроумию, эрудиции здесь добав­
ляется чувство независимости, гражданской смелости
и достоинства личности. Он не задумываясь называет
кардинальскую шапку «дорошм и необычным лоску­
том, способным превратить глупца в мудреца», а кар­
динальскую мантию — попоной, прикрывшей «сразу
двух скотов» — всадника и коня. В ответ на главное
обвинение в прислужничестве тиранам звучит не ме­
нее независимый ответ: «У меня нет с Висконти ниче­
го общего, кроме удобств и почестей, осыпать меня
которыми они почитают за честь, Не посягая на мой
покой, свободу и уединение».
«Инвектива против, того, кто хулит Италию» была
написана на пороге ухода гуманиста из Жизни. И по­
тому способна добавить самые последние штрихи к его
портрету. Но начнем с оппонента. Перед нами теперь
ученый кардинал, схоласт, написавший целый труд,
разделенный на главы, параграфы и обильно уснащен­
ный цитатами. Правда, тема у него не сугубо богослов­
ская или философская, а почти историко-политиче-
ская: Рим как место папского престола.
42 Н.И.Девятайкина

На взгляд Петрарки, сочинение этого кардинала,


как и свойственно схоластике, — «огромная, оглуши­
тельная и бессмысленная проповедь», до неба возвы­
шающая «грязь мира и варварский ужас — Авиньон» и
безуспешно пытающаяся доказать, что у Рима — все в
прошлом, а само прошлое достойно во многом крити­
ки. Автор — «не большой мастер письма», он «гневли­
вого и бешеного нрава». С кардиналом из предшест­
вующей инвективы его роднит страстная мечта «о бле­
ске ничтожной тряпки и о епископстве».
Сам Петрарка предстает ученым, сдержанным, бла­
гочестивым, во всеоружии своей высокой филологиче­
ской культуры. Как философ он вновь пользуется слу­
чаем подтвердить свою приверженность римским мо­
ралистам, а как общественная личность вырастает в
глазах читателя в великого патриота Италии и Рима,
гордого прошлым своей страны и верящего в возрож­
дение культурной, политической, национальной роли
«Вечного города».
Если подвести некоторые итоги, то надо начать с
того, что Петрарка сделался родоначальником ренес­
сансного гуманизма. Развитие его мысли шло слож­
ным и не всегда прямолинейным путем, далеко не во
всем по восходящей линии. Время — главный судья —
обнаружило, что стало наиболее продуктивным в его
поисках. Сочинения гуманистов конца XIV-XV веков:
Салютати, Бруни, Поджо Браччолини, Лоренцо Вал­
лы, Манетти, Альберти, Пико делла Мирандолы пока­
зывают, сколь многим эти глубокие мыслители обяза­
ны Петрарке, как долговечны и плодотворны оказа­
лись его идеи и размышления о человеке и его приро­
де, о достоинстве, первенстве моральной философии,
добродетели, славе, роли поэзии, как созвучны их веку
идеалы свободы и справедливости. Будет подхвачена
диалогичность и Полемичность, превратившиеся в
сущностные признаки гуманистической культуры. У ис­
токов великого диалога двух культур — средневековой и
ренессансной — стояли два столпа —Данте и Петрарка.
Петрарка как философ и полемист___________ 43

Для понимания масштабности Петрарки как лично­


сти, философа, публициста, поэта немало дает его твор­
ческая биография. Она далеко не ординарна, вполне от­
разила в себе дух эпохи и общественные запросы.
Франческо Петрарка родился 20 июля 1304 г. в се­
мье Пьетро ди Паренцо ди Гардзо, прозванного Пет-
ракко, и Элетгы Канвджани. Пьетро был флорентийцем,
нотариусом, принимал участие в политической жизни
процветающей республики, избирался в коллегию при­
оров, принадлежал к партии «белых» гвельфов, в 1302 г.
был изгнан победившими «черными» вместе с Данте и
многими другими; его имущество конфисковали29
По воле судьбы Петрарка родился вне Флоренции,
вскоре оказался вне Италии и первую половину жизни
провел за пределами родины. Но его отец был актив­
ным гражданином сильной республики, впитавшим в
себя воздух демократии и свободы. Это не могло не
отразиться на сыне. Да и сама социально-экономиче­
ская и политическая атмосфера Италии не могла не
наложить глубокого отпечатка на формирование Пет­
рарки как личности, поэта, мыслителя.
Пребывание за пределами страны он называл вре­
менем изгнания. Он так и писал: «Я родился от дос­
тойных, среднего достатка, или, точнее, почти бедных
родителей, в Ареццо, в изгнании»30. Потом в семье
Пьетро Петракко появится еще один сын — Герардо
(1307). Франческо был нежно привязан к брату: они
вместе учились, вместе жили; когда судьба их развела,
Петрарка тяжело это переживал (Герардо из-за смерти
любимой женщины в 1343 г. постригся в монахи и уе­
хал в отдаленный монастырь), навещал брата, писал
ему в течение всей жизни умные и теплые письма, за­
ботился о нем.
В 1307 г. Пьетро перевозит семью в Пизу, а в 1312 —
в Авиньон, куда с переселением папского престола пе­
ребралось много итальянцев. «Авиньонским изгнани­
29 Много лет спустя Флорентийское государство признает свою
вину и возвратит имущество наследникам..
30 Петрарка Ф. Письмо к потомкам / / Петрарка Ф. Избранное.
М., 1974. С. 14.
44 Н.И.Девятайкина

ем» впоследствии назовет гуманист время пребывания


в этом городе и проклянет его как гнездо самых низ­
ких пороков. Достанется всему высшему клиру, папам
от резкого пера гуманиста. Авиньон сыграл немалую
роль в личной судьбе Петрарки, в формировании его
критических взглядов.
Лет с пяти-шести Петрарка начал заниматься, как
это было принято, грамматикой, риторикой, логикой.
Уже с этого времени он, по словам Боккаччо, «выка­
зывал блестящие способности»31, с восторгом «пил
нежное молоко детской науки», наслаждался свободой,
домашним «покоем, отдыхом в полях, тишиной; его
вовсе не расстраивало, что домом служила соломенная
подстилка»32. Семья жила в городке Карпентрас, где
Петрарка и подружился с Гвидо Сетте, ставшим на
всю жизнь одним из самых близких ему людей. «С
этого времени, — говорит Петрарка, — мы пошли по
жизни одним путем, и наша дружба будет длиться до
смерти»33.
1316-1320 гг. Франческо проводит в Монпелье, куда
его отсылают изучать право. И там ему пришлись по
душе покой, мир, оживленная городская жизнь, масса
школяров, множество учителей. Уже в эта юные годы
он так серьезно увлекается поэтами-классиками, что
однажды отец бросает в огонь их сочинения, дабы
вернуть сына к юридическим наукам. В 1318 г. прихо­
дит первое горе: смерть матери. 14-летний сын Излива­
ет свое горе в стихах о «лучшей из матерей». (Потом
он назовет внучку именем матери — Элеттой.)
В 1320 г. отец посылает юного Петрарку для про­
должения обучения в Болонью, знаменитый центр
изучения римского права. «Какие там были студенче­
ские сборища, какой порядок, какая забота о нас, ка­

31 Boccaccio ,J. De vita et moribus domini Fnmcischi Petrarchae de


Florentia / / Solerti A. Le vite di Dante, Petrarca e Boccaccio scritto al
secolo decimosesto. Vailand, 1904. P. 2S3. (Далее отсылки на страницы
этого издания даются в скобках вслед за приводимым текстом.)
32 Петрарка Ф. Письмо к Гвидо Сетте / / Итальянский гуманизм
эпохи Возрождения. Саратов, 1984. Вып. 1. С. 84, 887.
33 Там же. С. 83.
Петрарка как философ и полемист___________ 45

кие учителя... было столь много великих умов», —


вспоминает Петрарка34. Ему были радостны царящие в
Болонье мир, изобилие, свобода, веЬёЛье. Здесь же
Аполлон, угадав в нем своего будущего сына, «начал
трогать его душу прекрасным пением пиэрид и боже­
ственными стихами» (р. 254). Многочисленные знако­
мые уже читали стихи поэта, но отец, в отличие от
обитателей Парнаса, не видел будущей славы сына и
настойчиво советовал ему бросить поэзию; которая не
принесет ни чести, ни богатства. Франческо продол­
жал тайно писать, поскольку не нахОдил в себе сил
усердно заниматься законами, «применение которых
искажалось бесстыдством людей»35.•
В юнОшеские годы складывается характер Петрар­
ки: любовь к свободе, к природе, покою, неутомимая
тяга к знаниям, огромное уважение к настоящим учи­
телям, активная жизненная позиция. Он участвует о
студенческих волнениях в Болонье, из-за которых на
какое-то время даже прерывает занятия; всей душой
ненавидит феодальные распри, братоубийственные
войны городов, хищную политику папства, тираниче­
ские козни правителей. В это же время возникает тяга
к нравственной философии. По словам Боккаччо, «он
стал старательно подражать философам-этикам, более
всего Цицерону и Сенеке» (р. 257). В 1326 г. умер
отец. Вскоре Петрарка бросает занятия юриспруденци­
ей и вместе с братом возвращается в Авиньон. Поэт
был уже столь известен, что «видные люди начали ис­
кать знакомства с ним»36. Заметим, как менялись в об­
ществе взгляды и вкусы: поэтического слова ждут те­
перь, а не пренебрегают им, как прежде. 6 апреля 1327 г.
в церкви св. Клары поэт встретил свою любовь — мо­
лодую, очень красивую женщину, которая долго оста­
валась незнакомой, не могла ответить взаимностью на
любовь и вошла в мировую литературу под именем
Лауры. Благословенный «день, месяц, лето, час и миг»

34 Там же. С. 87.


35 Петрарка Ф. Письмо к потомкам. С. 16.
36 Там же.
46 ДЖДевятайкит

этой встречи запечатлен в одном из лучших сонетов, а


два больших цикла стихов составили бессмертную сла­
ву Петрарке. Боккаччо, при всем уважении к учености
старшего .друга, не считал любовные сонеты бездел­
кой,, умалявшей его достоинства. Он включил их в
число важнейших проявлений «божественного дара»
поэта. И полагал, что, если бы Петрарка бросил пи­
сать стихи, потомки обвинили бы его в том, что он за­
рыл талант в землю. Кстати, тот же Боккаччо первым
усомнился в реальности Лауры, считая, что ее имя
употребляется аллегорически вместо лаврового венца
(р. 257). Петрарка опровергал подобные домыслы. На
склоне лет он кратко, ,но с достоинством пишет, что
«в юности страдал жгучей, но единой и пристойной
любовью и .еще дольше страдал бы ею, если бы жестокая,
но полезная смерть не погасила уже гаснущее пламя»37
(Лаура умерла во время эпидемии чумы в 1348 г.)
Большую роль в судьбе Петрарки сыграло знаком­
ство с семейством Колонна. После смерти отца он ос­
тался в сущности без средств к существованию. Встал
. вопрос о будущей профессии. К юридической практи­
ке Петрарка питал отвращение Оставалось поприще
клирика. Рещение принять духовный сан сделало Пет­
рарку капелланом домашней церкви авиньонского
кардинала Джованни Колонна. Так началось их зна­
комство, потом и дружба, переписка с другими члена­
ми семьи. Весьма существенны суждения Боккаччо о
причинах избрания Петраркой поприща клирика: что­
бы удобнее было избегать суеты мирских дел. И даль­
ше: «Преимуществами духовных лиц он почти не
пользовался и не хлопотал о них. Более всего отвергал
он милости, предлагавшиеся папами... А упорнее всего
отвергал он прелатства» (р. 260). Скромное церковное
звание в то время часто являлось синекурой, не тре­
бующей от человека службы, но дававшей ему извест­
ные средства. Так было и с Петраркой, у которого бла­
годаря этому появилась возможность отдаться творче­
ским занятиям. Богатства он так никогда и не нажил.

37 Там же. С. 11.


Петрарка как философ и полемист___________ 47

«Я всегда глубоко презирал богатство, не потому, что­


бы не желал его, но из отвращения к трудам и забо­
там, его неразлучным спутникам»38.
«Авиньонский период» (1327-1337) был плодотвор­
ным для поэта. Именно в это время он начинает уси­
ленно изучать и разыскивать античных классиков
(спиСОк его любимых книг, составленный около 1333 г.,
содержит 50 имен), совершает истинный подвиг: под­
готавливает научНое издание знаменитых «Декад» Тита
Ливия, сведя разрозненные куски вместе, выправив и
прокомментировав их. В 1333 г. Петрарка получает
возможность съездить в Париж (где его восхитили тол­
пы школяров и горячность споров в университете),
Фландрию, Брабант, Германию; в Льеже он находит в
монастырской библиотеке две речи Цицерона «В за­
щиту поэта Архия».
По возвращении из долгого путешествия Петрарка
в апреле 1336 г. совершает знаменитое восхождение на
Мон-Ванту, горную вершину в окрестностях Авиньо­
на39. В конце 1336 г. по приглашению семьи Колонна
он впервые побывал В Риме, который полюбил всем
сердцем.
Он целыми днями осматривал памятники архитек­
туры, узнавая их по описаниям античных авторов,
бродил в развалинах, сопоставляя увиденное с прочи­
танным. О своих впечатлениях он написал Джованни
Колонна: письмо полно восхищения самими руинами,
преклонением перед величием древнего Рима40. Воз­
можно, с этого времени начинает вызревать в Петрар­
ке мысль о необходимости возрождения «вечного го­
рода» как центра Италии, об объединении вокруг него
всех государств и областей. Петрарка с радостью при­
нял в 1341 г. почетное звание римского гражданина,
38 Петрарка Ф. Письмо к потомкам. С. 10. N
39 Особую известность это восхождение получило благодаря пись­
му Петрарки к Диониджи из Борго Сан Сеполькро, очень важному
для понимания духовного развития поэта. См.: Петрарка Ф. Книга
писем о делах повседневных. IV, 1 / / Петрарка Ф. Эстетические фраг­
менты. С. 84-91 (далее: Повседн. Римская цифра означает номер кни­
ги, арабская — письма).
^Петрарка Ф. Повседн. VI, 2. С. 101-106.
4$ Н.И.Девятайкина

но считал своей родиной всю Италию, перешагнув тот


узкомуниципальный патриотизм, который был харак­
терен для его современников. Изгнание, оторванность
от одного места позволили глубже понять драматиче­
скую ситуацию всей Италии, не, .заслоненную стеной
местных интересов и политических устремлений. Гу­
манист много сил и таланта отдал делу примирения
итальянских государств.
Следующий период в жизни Петрарки исследователи
обозначают как «первую остановку в Воклюзе» (1337-
1341). Как объясняет сам поэт, вернувшись из путешест­
вий, он не мог более переносить ненависть и отвращение
«к этому щуснейшему Авиньону» и стал искать какого-
нибудь убежища. Он нашел крошечную, но уединенную,
очень уютную долину в пятнадцати милях от Авиньона.
Это и был знаменитый Воклюз, где Петрарка, к изумле­
нию многих друзей, купил скромный домик. «Сладкоре­
чивый поэт, — пишет Боккаччо, — желая совершенство­
вать свой талант и испытать свои силы в трудах, пока ки­
пят молодые годы, начинает избегать человеческого об­
щества, наслаждаться одиночеством, устремляясь в кру­
тые горы под вечную сень деревьев» (р. 257). Петрарка
искал условий для реализации творческих возможностей,
для раскрытия себя. И нашел их в Воклюзе, где были
«либо написаны, либо начаты, либо задуманы почти все
сочинения»41. Здесь пишется множество сонетов, успеш­
но продвигается поэма «Африка» на латинском языке42,
«великое И удивительное произведение, написанное так,
что кажется созданным не человеческим, но божествен­
ным талантом» (р. 258). «Африка» повествует о героиче­
ском прошлом Италии и о выдающейся личности —
Сципионе. Вот что волнует Петрарку в тиши Воклюза:
история родины и имена, достойные подражания. Оче­
видно, в конце 1337 г. он принимается за трактат «О зна­
менитых мужах»: к 1343 г. было написано 23 биографии
античных деятелей43.

41 Петрарка Ф. Письмо к потомкам. С. 18.


42 Petrarca Fr. Africa / / Edizione nazionale delle opere di Fr.Petrarca.
Firenie, 1926.
43 Petrarca Fr. De viris illustribus / Ed. G.Martellotti. Firenze, 1964.
Петрарка как философ и полемист___________ 49

В Воклюзе у Петрарки родился сын Джованни. По


юридическим нормам это был внебрачный ребенок
(священники-католики не имели права жениться), но
в Авиньоне того времени подобное событие не счита­
лось чрезвычайным и аморальным, покровители и дру­
зья плохое о Петрарке не думали. Петрарка старался
быть хорошим отцом, заботился об образовании сына,
о его будущем, но Джованни умер молодым челове­
ком. В 1343 г. родилась дочь Франческа. Многие годы
они прожили вместе; благодаря Франческе и ее семье
сохранилось много рукописей;, черновиков, личных ве­
щей поэта (все они находятся в Музее в Арква).
Живя в Воклюзе, Петрарка вовсе не сделался от­
шельником. Напротив, он много думал о том, как за­
крепить за своим именем прочную славу поэта и уче­
ного. Результатом хлопот и усилий явилась знаменитая
коронация Петрарки на Капитолии 8 апреля 1341 г.
Она была не только личным триумфом поэта, но и по­
пыткой поставить поэзию на тот уровень, который она
занимала в древнем Риме, отвоевать ей почетное место
в системе тогдашней учености, отстоять как полно­
правную сферу творческой деятельности. Петрарке
был вручен диплом, благодаря которому он среди про­
чего получил звание магистра, профессора поэтиче­
ских искусств и истории, а также все Привилегии, от
этого проистекающие. Тем самым в глазах средневеко­
вых докторов-схоластов он перестал выглядеть недо­
учившимся студентом, получал равные с ними права.
Как пишет Р.И.Хлодовский, в возрождении традиций
Древнего Рима в общественной жизни и литературе
Петрарка видел закономерное возвращение к народ­
ным началам великой итальянской культуры, забытым
в пору господства теологии, схоластики, феодального
варварства, средневековой раздробленности.
Восторженно, без тени зависти описывает корона­
цию поэта Боккаччо: «...он прибыл в Рим, где весьма
почетно был принят сенатом и римским народом из-за
своих выдающихся заслуг и по просьбе короля Робер­
та. Один из сенаторов, Орсо дельи Орсини, известней­
ший граф Ангвиллара, в шестые иды апреля 1341 г. в
50 Н.И.Девятайкина

присутствии всего клира и народа произнес длинную,


цветистую, восторженную речь, прославляющую муз...
Он торжественно увенчал поэта лаврами, потом краси­
во и многоречиво выразил ему признательность. Нет
необходимости говорить о том, какая радость охватила
римских граждан, не только знатных, но и плебеев, —
это каждый легко может представить себе» (р. 259).
Обратим внимание: с одной стороны, римский граф и
аристократия всенародно признают заслуги Петрарки,
а с другой — его восторженно принимает римский на­
род. Очевидно, людям оказались близки его полные
горячей любви сонеты, его «Африка», пробуждающая
мечты о восстановлении былой славы Рима. Это про­
ливает свет на вопрос о социальной направленности
творчества первого гуманиста, которого отдельные ав­
торы до сих пор упрекают в. элитарности44. Небезын­
тересен и такой факт: неаполитанский король Роберт,
по традиции перед коронованием экзаменовавший
Петрарку, не почел для себя унизительным просить гу­
маниста стать его наставником в поэзии. Но у Петрар­
ки достало смелости и независимости «деликатно от­
казаться от столь почетной обязанности, потому что
душа его к этому времени уже стремилась к более воз­
вышенному» (р. 258). Муза Петрарки никогда не была
на службе у меценатов. Нам коронация интересна еще
и тем, что Петрарка произнес там речь — «Слово», в
котором излагал свое понимание поэзии и ее задач,
говорил о призвании поэта к славе45.
Декабрь 1343 — начало 1345 г. — «остановка в Пар­
ме», где Петрарка сначала жил почетным гостем своих
студенченских друзей, правителей Корреджо, а потом
купил скромный домик. Первые девять месяцев были
периодом особой творческой активности: он продол­
жает работать над «Африкой», сонетами, заканчивает
одну из книг нового трактата «О достопамятных де­
лах»46. Однако к середине 1344 г. обстановка в Парме

44Tripet A. Petnuque ou la cormaissance de soi. 1967. P. 30, 40-49, 178.


45 Baron H. From Petrarch to Leonardo Brani. Chicago, 1968.
46 Petrarca Fr. Renun memorandomm libri / / Francisci Petiarchae
opera, quae extant omnia. Basileae, 1581. P. 392-495.
Петрарка как философ и полемист___________ 51

сильно меняется, ее правители оказываются в серьез­


ных политических затруднениях. Город осаждают вой­
ска маркиза Феррары и миланского архиепископа.
Драматическая ситуация в Парме породила величай­
шую из канцон Петрарки — «Италия моя», — проник­
нутую чувством патриотизма и ненавистью к феодаль­
ным усобицам, терзающим родину47 К февралю 1345
г. дело принимает такой оборот, что Петрарка вынуж­
ден был в одну из ночей бежать из Пармы. Он возвра­
щается в Воклюз.
Начинается «вторая остановка в Воклюзе». Свобод­
ная и Спокойная жизнь в деревенском краю казалась
раем после пармских ужасов и дорожных передряг. В
эти годы Петрарка пишет трактат «Об уединенной
жизни», «Буколики», «О монашеском досуге»48. В Во­
клюзе Петрарку застало известие о народном восста­
нии в Риме, во главе которого встал Кола ди Риенцй.
Гуманист восторженно приветствовал победу респуб­
лики в «Вечной городе». За четыре-пять месяцев он
написал римскому трибуну и народу несколько Обшир­
ных писем, начинавшихся и кончавшихся прославле­
нием свободы и величия Рима. В начале августа Пет­
рарка пишет Кола пять эклог, в которых в завуалиро­
ванной форме прославляет римское восстание и его
предводителя. Петрарка продолжал поддерживать и за­
щищать Кола в обстановке усиливавшейся враждебно­
сти к нему; в этой .связи он пошел на разрыв с доро­
гим ему семейством Колонна (еще одно свидетельство
независимости его гражданской позиции). Существуют
предположения, что Петрарка намеревался ехать в
Рим к Кола, но в начале пути его застало известие о
поражении восстания. Однако многие годы после это­
го он следил за судьбой Кола, способствовал его вы­
зволению из папской тюрьмы. И даже в самом конце
жизни в одной из инвектив вспоминал о его благород­
ном начинании.

47 См.: Петрарка Ф. Сонеты, избранные канцоны... CXXV1H.


С. 370-373.
48 Petrarca Fr. Bucolicum carmen. Roma, 1968; Idem. De otio
religiosorum / / Petrarca Fr. Opere latine. Torino, 1975. Vol. I.
52 Н.И.Девятайкта

В 1350 г. Петрарка совершает поездку в Рим, побы­


вав по пути туда или оттуда в Вероне, МанТуе, Ареццо.
В этом году состоялась первая встреча его с Боккаччо,
который очень хотел привлечь знаменитого поэта во
Флоренцию. Там готовилось открытие кафедры сло­
весности в недавно возникшем университете. Боккач­
чо понимал, что Петрарка был бы прекрасной канди­
датурой на роль профессора поэзии и истории. Но по­
эт был сыном изгнанника, надо было рассказать о нем
Флоренции, а также показать Петрарке, что флорен­
тийцы его знают и ценят: Боккаччо берется за «Жиз­
неописание Петрарки», не преминув отметать в заго­
ловке, что поэта считают флорентийцем. Он добился
от приората официальных бумаг, но не получил от гу­
маниста обещания вернуться в город на Арно. Тот на­
писал благодарственное письмо приорату, но от ка­
федры отказался. Это — одна из неясных пока стра­
ниц в биографии первого гуманиста. Можно предпо­
ложить, что его отталкивала мысль о схоластической
учености, царившей тогда во многих университетах,
необходимости вращаться среди чуждых по духу лю­
дей. Очевидно, он не хотел терять и драгоценной не­
зависимости, упускать время, необходимое для испол­
нения многих творческих замыслов.
Известно, что Петрарка позже побывал во Флорен­
ции, был знаком с членами флорентийского кружка
гуманистов, переписывался с ними, одному (Франче­
ско Нелли) даже посвятил сборник «Старческих пи­
сем». А.Н.Веселовский говорил о влиянии Петрарки
на этот кружок. Что касается Боккаччо, отказ не поме­
шал дружбе первого гуманиста с ним: они встречались
еще несколько раз, горячо обсуждая вопросы филосо­
фии, литературы, поэзии; переписывали друг для друга
свои и чужие сочинения (Боккаччо — всю поэму Дан­
те «Божественная комедия»), постоянно писали друг дру­
гу умные, теплые, интересные, содержательные письма.
В завещании Петрарка отказал Боккаччо некоторые кни­
ги и денег на теплую шубу, чтобы тот не мерз холод­
ными ночами, сидя за чтением или письмом.
Петрарка как философ и полемист___________ 53

Лето 1351 — май 1353 г. — «третья остановка в В0-


клюзё», где Петрарка с жаром берется за неокончен­
ные сочинения. За короткое время он пишет 12 новых
биографий античных мужей, продолжает работу над
«Триумфами», где поэтически размышляет о славе,
времени, целомудрии, любви, смерти, вечности49. Для
наставника неаполитанского короля Людовика ТареНт-
ского составляется «Письмо о воспитании правите­
ля»50. Оно вызвало резонанс, так же как и письма К
императору Карлу IV с призывами умиротворить Ита­
лию. По-прежнему резкой критике подвергается поли­
тика папства — и Климента VI, и особенно его преем­
ника Иннокентия VI. Антипапские инвективы вошли в
состав «Писём без адреса». Туда же были включены
послания к Кола и римскому народу51.
Петрарке пришлось трижды покидать Италию. В
1353 г. он возвращается в неё и оседает до коНца жиз­
ни. Первым городом, в котором он остановился по
возвращении, был Милан. Он принял приглашение его
правителей Висконти после долгих уговоров, упраши­
ваний и твердого обещания полной свободы и уедине­
ния. «Наш великий итальянец, — пишет Петрарка од­
ному из друзей В августе 1353 г., — принял меня с та­
кой любезностью и с такими почестями, каких я не за­
служил и не ждал,' а если признаться по правде, то и
не желал»52. Начинается «миланский период» биогра­
фии гуманиста (1353-1361). Петрарка время от времени
выполнял дипломатические поручения Висконти,
стремясь использовать свой авторитет и талант для ус­
тановления мира и единства Италии. Он дважды брал
на себя ответственнейшую миссию переговоров с им­
ператором, которые имели место в Мантуе в декабре
1354 г. и потом в Праге. С целью примирения Венеции
и Генуи Петрарка был с официальной миссией у дожа
Венеции (начало 1354 г.), потом писал ему о Пагубно-
49 Petrarca Fr. Rime е Trionfi. Brescia, 1972.
50 Petrarca Fr. Familiarum rerum. XII, 2 / / Edizione nazionale delle
орете di Fr. Petrarca / Ed. V.Rossi. Firenze, 1926-1942.
51 Petrarca Fr. Sine nomine. Lettere polemiche e politiche.
52 Петрарка Ф. Повседн. XVI, И. С. 163.
54 Н.И.Девятайкта

сти войны для всей Италии. У Петрарки несомненно


начало вызревать новое, национальное сознание необ­
ходимости объединения всей Италии.
Как и прежде, напряженно работает он как писа­
тель и мыслитель. Видимо, в мае 1354 г. была начата
работа над трактатом «О средствах против превратнос­
тей судьбы», который среди многих других важнейших
моментов содержит свидетельства независимости
идейной позиции гуманиста. Он включил в трактат не­
сколько диалогов против тирании, в которых милан­
ские правители легко могли узнать методы своего
правления, и отношение к ним Петрарки. В это время
он завершает две блестящие инвективы — одну против
авиньонского кардинала Жана де Карамана, другую
против некоего врача,, папского лекаря. Наиболее ин­
тересная часть этих сочинений — защита поэзии, Ис­
кусства, античности от нападок схоластов53.
Петрарке настолько все связанное с Авиньоном бы­
ло враждебно и ненавистно, что он в ,начале осени
1361 г., не раздумывая, отказывается от почетного и
доходного места папского секретаря. Четырежды раз­
ные напы хотели видеть его в этой роли, И ни разу
Петрарка не дал согласия. Это ли не свидетельство его
независимости. «Я всеми силами избегал тех, чье даже
имя казалось мне противным свободе»54.
В 1361 г. Петрарка бежал от чумы, свирепствовав­
шей в Милане, сначала в Падую, потом в Венецию,
«ища не столько приятности, сколько душевного по­
коя и тишины»55. Этот город, по словам гуманиста,
«был более благополучен и спокоен в сравнении с дру­
гими из-за благоразумия граждан и своего местораспо­
ложения»56. Высокая оценка Петраркой «благоразу­
мия» венецианцев, симпатии к ним — один из показа­
тельней штрихов в его отношении к республиканско­

53 Книги 1 и 3 «Инвектив против врача» впервые были переведены


на русский язык В.В.Бибихиным. См.: Петрарка Ф. Эстетические
фрагменты. С. 234-255; Эстетика Ренессанса. М., 1981. Т. 1. С. 17-26.
54 Петрарка Ф, Письмо к потомкам. С. 12.
55 Петрарка Ф. Письмо к Гвидо Сетте. С. 95.
56Там же.
Петрарка как философ и полемист_______ 55

му строю вообще. В Венеции Петрарка планировал


осесть насовсем, заключил с сенатом соглашение о пе­
редаче ему дома на берегу залива, недалеко от дворца
Дожей, с условием оставить республике свою драго­
ценную библиотеку. Петрарка мечтал о публичной
библиотеке на базе его книг: вот еще один момент для
характеристики его общественных позиций.
Весь «венецианский период» (до 1368 г.) Петрарка,
как обычно, много читал, неустанно писал. В это вре­
мя он начинает составлять сборник «Старческих пи­
сем» (к 1374 г. их было 125); В первой половине 1365 г.
Петрарка познакомился с четырьмя молодыми венеци­
анскими философами, которые признавали только
Аристотеля. Они навещали поэта, беседовали с ним и
пришли к выводу, что он человек добрый, но неуче­
ный, коли не ценит Аристотеля так высоко, как они,
не признает метафизику и формальную логику в их
традиционном варианте. Аристотелики распустили
слух о невежестве Петрарки, чем он был возмущен и
решил достойно ответить. В результате возникла ин­
вектива «О невежестве своем собственном и многих
других» (1367), где гуманист отстаивает свои взгляды
на решающую роль моральной философии, горячо и
остроумно полемизирует с аристотеликами57
Последние годы (1369-1374) Петрарка провел в
Аркве, в десяти милях от Падуи, куда его уговорил пе­
реехать правитель города Франческо Каррара, лично
прибыв за поэтом. Он очень хотел, чтобы Петрарка
жил в городе, но уступил его настоятельным просьбам
поселиться в деревне, где вместе с ним жила семья до­
чери, работало несколько Переписчиков. Дом сохра­
нился. Петрарка был консультантом при росписи
большого зала дворца Каррара, который украшался
портретами знаменитых людей античности, чьи био­
графии были составлены гуманистом. Начинали силь­
но тревожить болезни, но, вопреки им, Петрарка за
несколько месяцев до смерти едет с миссией в Вене­
цию, где выступает с речью перед сенатом. И хотя го­
57 См. об этой инвективе выше.
56 НЖДевятайкина

лос его был слаб и прерывался, речь ,возымела дейст­


вие: мир был заключен.
В падуанский период Петрарка написал два глубо­
ких политических сочинения, — «Инвективу против то­
го, кто хулит Италию» (1373) и письмо-трактат, посвя­
щенный правителю города, «О наилучшем управлении
государством», где более всего настаивает на справед­
ливости, любви к народу, к Италии5®. Он по-прежнему
активен в переписке
В эти годы Петрарка спешит закончить, дошлифо-
вать свои сочинения: трактат «О знаменитых мужах»,
«Триумфы», «Книгу песен», «Старческие письма». Он
успевает даже составить завещание, свидетельствую­
щее о его скромных достатках, но щедром и благодар­
ном сердце. Он хотел никого не забыть, не обидеть.
Но одновременно гуманист задумывает новые труды,
размышляет над новыми вопросами. По его призна­
нию, ему не хватило бы и четырех жизней, чтобы при­
вести в исполнение все намерения.
Уже первый биограф ставил Петрарку на одну дос­
ку с античными писателями и философами — Гоме­
ром, Горацием, Вергилием, Цицероном, Сенекой, по­
следующие гуманисты будут ставить выше, прежде
всего — в области моральной философии. Уже из рас­
сказа Боккаччо Петрарка рисуется как всесторонне
развитая личность, человек образованный, владеющий
даром речи, талантливый, активный, беззаветно пре­
данный науке и литературе, влюбленный в античность,
благородный, с развитым чувством достоинства, внут­
ренне и внешне красивый, добродетельный и мудрый.
Сочинения Петрарки оказались удивительно со­
звучными эпохе, он сам — по-настоящему современ­
ным мыслителем. Есть многие свидетельства того, с
каким нетерпением ждали друзья гуманиста, образо­
ванные люди того времени, студенты окончания того
или иного трактата, поэмы, нового сонета. Письма по
дороге к адресату многократно переписывались, и по­

58 Petrarca Fr. Invectiva contra eum...; Idem. De optima respublica


administranda / Ed. V.Ussani. Padova, 1922.
Петрарка как философ и полемист___________ 57

рою получатель узнавал содержание послания позднее,


чем нетерпеливые читатели и почитатели таланта Пет­
рарки. По словам Боккаччо, «молва о нем шла по все­
му свету» (р. 253).
Даже скупые свидетельства писем самого гуманиста
могут дать представление о популярности его произве­
дений. Так, в одном из них к тому же Боккаччо он го­
ворит: «...мне хорошо известна ваша (имеется в виду
кружок флорентийских гуманистов. — Н.Д.) жадность
до всяких сочинений, особенно моих»; в другом: «Со­
чинение мое уже всем известно и широко разо­
шлось»59. Он держал несколько переписчиков и все-
таки не успевал выполнять просьбы даже самых близ­
ких людей. После смерти гуманиста (19 июля 1374 г.) к
его секретарю со всех сторон посыпались заказы на
копирование сочинений поэта: от папы и императора,
от правителей, друзей, поклонников из Венеции, Тос­
каны, Неаполя, Прованса, Франции, Фландрии, Боге­
мии. Десять переписчиков прибавилось к уже работаю­
щим60. Сочинения Петрарки было престижным иметь
в собственных библиотеках41.
Из автобиографических свидетельств Петрарки од­
но заслуживает быть упомянутым в самом конце ма­
ленького рассказа о нем. Он пишет: «Я был одарен
умом скорее ровным, чем острым, способным на изу­
чение всякого благого и спасительного знания, но
преимущественно склонным к нравственной филосо­
фии и поэзии»62. Это склонность оказалась историче­
ски связанной с идейными потребностями того време­
ни, сделала Петрарку первым философом итальянско­
го Возрождения, перешагнувшим порог старого. Глав­
ное, что он сумел сделать — поставить по-новому поч­
ти все мировоззренческие вопросы, рожденные запро­
сами общества.

59 Петрарка Ф. Повседн. XXII, 2. С. 207; XXIII, 19. С. 218.


60 Billanovkh G. Gli inizi della forturn di Fr.Petnuca. Roma, 1947. P. 15.
61 Antonovics A.V. The library of cardinal Domenico Capranica / /
Cultural aspects of Italian Renaissance. N.Y., 1976. P. 145.
62 Петрарка Ф. Письмо к потомкам. С. 13.
ФРАНЧЕСКО
ПЕТРР1РКР1
СОЧИНЕНИЯ
ФИЛОСОФСКИЕ
и
ПОЛЕМИЧЕСКИЕ
ОБ УЕДИНЕННОЙ ЖИЗНИ

ПРЕДИСЛОВИЕ
Немногих я могу назвать людей, которые, относятся
к моим с!фомным трудам с таким почтением и такой
любовью, как ты1. И я уверен, что не выдаю желаемо­
го за действительное: это на самом деле так. Смею на­
деяться, что ты, человек блистательного и ясного ума,
искренен в своих оценках и не склонен к приукраши­
ванию. Впрочем, ты не смог бы долго скрывать притвор­
ство: сколь долговечна правда, столь скоропреходящи
ложь и притворство. Все настоящее выходит наружу:
усердно накрученные кудри рассыпаются при первом же
порыве ветра, тщательно наложенные румяна смываются
первыми же каплями пота. Так и ложь: всмотрись при­
стальней, она обнаружится, все тайное станет явным,
спадут покровы, обнажится природная суть вещей. Боль­
ших трудов стоит скрывать подобное в течение длитель­
ного времени. Невозможно затаиться на дне: все равно
вынырнешь и обнаружишь себя.
Я нанизываю эти доказательства, чтобы поверить
тому, чему мне хотелось бы верить (все мы склонны с
удовольствием внимать приятному): я верю, досточти­
мый отче, что тебе по душе мой вещи. Я очень пекусь,
чтобы они нравились избранным. Как ты знаешь, я
часто обращаюсь к новым вопросам, говорю жестко,
резко, мысли и слова мои непривычны ушам и вкусам
толпы и приводят ее й негодование. Поэтому я не до­
62 Франческо Петрарка

садую, если мои сочинения не нравятся невеждам: это


лишь укрепляет меня во мнении, что я создал нечто
стоящее. Если же моих сочинений не одобряют и уче­
ные люди, признаюсь, это меня удручает, хотя и не
удивляет. Кто я такой, чтобы бьггь осыпанным ласка­
ми, в особенности при нынешней разноголосице мне­
ний. Всем известно, какой дар слова выпал на долю
Марка Туллия Цицерона2. Но и его книга — «О луч­
шем роде красноречия» (Боже мой, какое сочинение и
каких оно достигает высот!) не пришлась по душе
Марку Бруту3, мужу образованному и другу автора, хо­
тя она была написана по его просьбе и ему же посвя­
щена. Стоит ли вспоминать неприязненные выпады
Асиния и Кальва4 — ораторов известных, но далеко не
равных этому великому мужу, развязно и насмешливо
отзывавшихся о вожде красноречия и критиковавших
то, чем до сих пор восхищаются и чему отдают пред­
почтение многие смертные.
Если кого-то упрекнут, что его стиль схож с цице­
роновским, станет ли он оправдываться? Впрочем!, с
твоей стороны не случается упреков: ты во всем одоб­
ряешь меня и всегда выказываешь расположение. Мо­
их заслуг здесь нет: тому причиной сходство наших ха­
рактеров или, скорее всего, твоя безмерная любовь ко
мне — Немалый враг объективности. Кто из любящих
судит беспристрастно? Ведь если бы любовь помогала
верно вицеть и судить, то с какой стати древние назва­
ли бы ее слепой? Да, она слепа, но очень красноречи­
ва и может убедить даже в том, чего нет на самом де­
ле, и раскрасить ярким цветом то, что почти Незамет­
но. Снисходительность отца — великое чувство5. Он
все прощает, щадит сына и не Только не корит его за
недостатки, но нередко любит именно за них. Одним
словом, меня радует твое заблуждение. Пусть оно не
проходит как можно дольше: мне оно к чести, тебе —
к удовольствию, и никому не в убыток. Но было бы
еще лучше, если бы оказалось, что ты не ошибаешься
в своих оценках. Это доставило бы мне истинную ра­
дость и возвысило бы в собственных глазах.
Об уединенной жизни 63

Что касается моего досуга6, я прислушиваюсь к


мнению того мужа, чьим стилем и дарованием больше
всего восхищаюсь. Кстати, Катон Старший7 в преди­
словии к своему сочинению «Происхождение» заявля­
ет, что светлым и великим умам следует заботиться о
досуге не меньше, чем о занятиях. Этот совет одобря­
ют многие ученые мужи, а Цицерон в речи «В защиту
Плантия» называет прекрасным и превосходным8.
Мне тоже пора подумать, позволят ли следовать по­
добным советам мои таланты и неуемное желание сла­
вы (если я не укрощу его уздой воли и разума). Ведь
вялость никогда не была мне свойственна: ни в делах,
ни на досуге.
Если мне случится создать произведение, достойное
будущего, я прославлю тех, кому оно будет посвящено,
и окажусь на виду сам, не сгинув во мраке времен и
тьме забвения, скрывающей даже, самые блестящие
имена. Конечно, в моей душе часто всплывает и твое
имя, славное само по себе и вполне достойное внима­
ния с моей стороны. Умолчать о нем будет совершен­
но несправедливо. К тому же, я теперь живу на твоей
земле9. По обычаю и давно заведенному порядку ее
обитатели платят тебе десятину и первый сбор нового
урожая — новину. Значит, и я обязан отдавать тебе де­
сятую долю досуга и первые плоды ночных бдений.
Итак, я, словно один из твоих крестьян, расплачива­
юсь теми плодами, которые приносит небольшое поле
моего таланта. Правда, один сезон может оказаться
урожайным, другой совершенно бесплодным.
Я знаю: если не хочешь попасть на язык клеветни­
ков10, лучше всего молчать, но все-таки буду работать
и добросовестно тебе платить. Наедине с собой я горь­
ко размышляю — замолчать или продолжать писать.
Признаюсь, я часто сдерживаю перо и чувства, часто,
страшась мести, умоляю их не предавать меня, не вы­
давать стилем или содержанием11. Но, боюсь, меня все
равно узнают и те, кто пока не может прочесть, и по­
томки. Ведь человека оценивают по речи: если нет
свидетелей поступков, доказательств ищут в словах.
64 Франческо Петрарка

Короче говоря, если бы дело не было >начато, я


предпочел бы молчать, дабы уберечь тебя, себя и нашу
честь. Но нас уже читают, о нас говорят, о нас судят
так и сяк12. Напрасно думать, что можно отсидеться
дома: хоть замуруйся, людской молвы уже Не избежать,
своих суждений не скрыть.
Я всегда тянулся к уединению; о нем мечтала моя
душа, твердили мои уста. Разве может мое настроение
измениться теперь, когда я очутился в желанном мес­
те? Разве можно ждать от меня чего-то иного, кроме
прославления уединенной и покойной жизни? Ты Не­
когда вкушал ее прелести один, а недавно и вместе со
мной, но лишь две недели. Зачем я говорю «со мной»?
Я был с тобой постоянно, ты же ради .меня появился
здесь и из-за меня часто здесь задерживаешься. Это
ясно как из твоих дел, так и из твоих слов. Твое отно­
шение ко мне в который раз доказывает, что перед си­
лой любви отступает неравенство положений, поэтому
очень легко было уверить тебя в том, что по опыту из­
вестно тебе и без меня. Впрочем, что я тебя убеждаю:
ты все испытал на собственном опыте.
Если бы мне вздумалось искать расположения тол­
пы, все усилия оказались бы напрасны: не только не­
вежды, но и многие из тех, которые считают себя, и
не без оснований, образованными, не в силах вник­
нуть в мои сочинения1?. Высокая ученость не всегда
впитывается посредственными умами, и часто образ
жизни далек от полученных знаний, а слова — от того,
что на уме. Подобное можно сказать о тех, для кого
образованность — больше бремя и помеха., чем укра­
шение,, о тех, кто прекраснейшую вещь — знание со­
единяет с такими постьщными нравами и с такой ду­
шевной пустотой, что лучше бы они оставались неуча­
ми. Они тщеславно бахвалятся своей образованностыо,
хотя выучились лишь одному — надменности й само­
уверенности. К недоумению толпы, они с упоением
рассуждают на каждом перекрестке об Аристотеле (о,
как бы он хотел, чтобы его оставили в покое!). Они
расхаживают по улицам и портикам, с ученым видом
пересчитывают башни, коней, квадриги, измеряют
Об уединенной жизни 65

площади и городские стены и тут же столбенеют, тара­


щась на женские украшения: трудно найти занятие бо­
лее глупое и никчемное. Они цепляются не только к
живым людям, но и к мраморным статуям: облюбовав
место, где их наставлено побольше, вдохновенно зами­
рают, словно готовясь к беседе. И втайне наслаждают­
ся хохотом и гамом окружившей их толпы. Что это,
как не самый новый вид безумия?14
Они разносят по городу ученую глупость, словно
обветшалый скарб, задешево сбываемый с рук. Они не
только противники уединения, но и враги собственно­
го дома: сбегают из него рано утром, и вечер с трудом
возвращает их к постылому порогу. К ним очень под­
ходит пословица: «Хорошо на народ глядеть и с людь­
ми дело иметь, но еще лучше на горы и долы глядеть,
с волками-медведями дело иметь».
Волей-неволей приходится признать, что человек
остается не только ничтожным, но и гнусным15, и
опасным, и непредсказуемым, и двуликим, и свире­
пым, и кровожадным животным, если Богом ему не
дано научиться человечности, одолеть дикость и стать
настоящим мужем. Но подобное, как показывает опыт
прошлого и настоящего, редкий дар.
В чем же главная причина их неуемного стремления
к обществу? Если они захотят признать правду, ока­
жется, что в одном: им тошно оставаться наедине с
собою. Об этом еще будет речь ниже, а пока заметим
только: укоренившиеся привычки трудно выкорчевать
при помощи увещеваний и напрасно давать советы,
если их не привыкли выслушивать. Так стоит ли бро­
сать слова на ветер?
Итак, пусть они больше не отвлекают нас от вы­
соких размышлений: не для них писано, не им це­
нить, с каким бы высокомерием они ни отнеслись к
этим строкам.
У тебя, досточтимый отче, нет нужды в советчике, а
у него — причины для беспокойств: советы, против­
ные твоим нравам, ты не приемлешь, ошибки давно
выкорчевал и столь же давно начал взращивать в душе
суждения, близкие к истине.
66 Франческо Петрарка

Я понимаю, что вряд ли открою тебе нечто совер­


шенно новое и дотоле неведомое, но некоторые вещи,
с Божьей помощью, надеюсь сделать более ясными.
Кроме того, я хотел бы отвлечься, хотя бы на несколь­
ко дней, от давних и серьезных забот, обступивших
меня со всех сторон И постоянно напоминающих о се­
бе16. Прошу тебя, Пойди на перемирие со своими дела­
ми, отложи их в сторону и переключи Внимание на
меня. Нередко богатые люди не находят удовольствия
даже в самых изысканных кушаниях, но как им бывает
приятна перемена в еде, так и мудрецам — в занятиях.
Итак, побудь со мной и прояви благосклонность.
Перед тобой плоды моих давних размышлений о раз­
ных видах уединения. Я изложил лишь малую часть
дела, но в ней, как в капле воды, отразилась вся моя
душа, весь мой облик, весь мой внутренний мир, весь
мой ум, стремящийся к ясности и спокойствию.

КНИГА ПЕРВАЯ
I. Я знаю, Что благородному духу не свойственно
оцепенение: он всегда устремлен или к Богу, пределу
наших упований, или к себе самому и своим сокровен­
ным делам, или к какой-нибудь родственной душе.
Высок полет благородного духа! Ни сладчайший мед
наслаждений, ни самые нежные и приятные сети не
могут надолго удержать у земли его отважных крыльев.
В желании отдалиться От людских скопищ и городских
толп мы и начинаем искать Бога, или достойные заня­
тия, или близкую душу. Справедливость моих слов не
станут отрицать даже те, кого веселит шум городской
толпы, если их глаза не застланы вовсе туманом, а ум
не задавлен ложными представлениями, если они хоть
иногда оглядываются на самих себя и пытаются доб­
раться до крутой тропы истины хотя бы ползком.
О, если бы смертные заботились не только о возде­
лывании полей и устройстве бесчисленных дел, но и о
совершенствовании душ! Но, увы, такое бывает нечас­
то. А ведь как поле зарастает терниями, так душа че­
Об уединённой жизни 67

ловеческая — заблуждениями. Если их не вырвать с


корнем, если не пропалывать и поле, и душу со всем ста­
ранием и усердием, то плоды их погибнут в зародыше.
Но, похоже, мы служим обедню глухим. Пусть дру­
гие думают, что с ними делать, люди образованные, я
надеюсь, согласятся со мной и на словах* и в душе. И
ты, во всяком случае, не окажешься в числе несоглас­
ных и первым оспоришь их возражения. В моих словах
ты услышишь много знакомого. И мне в данном слу­
чае несложно достигнуть самого желанного для орато­
ра: направить душу слушателя в нужную сторону. Очень
сложно убедить и обратить в свою веру человека, в ду­
ше противящегося тебе. И совсем другое дело, если он
ищет в твоих словах только подтверждения собствен­
ных мыслей и восклицает про себя: «Так оно и есть!»
Он верит тебе и не нуждается ни в особом авторитете,
ни в особом остроумии, ни в особом красноречии.
Известно, что об уединении писали некоторые из
святых мужей. Так, небольшое сочинение в похвалу уе­
диненной жизни оставил Василий Великий17. К сожа­
лению, его книга знакома мне не из первых рук, а только
по упоминаниям и цитатам в старинных кодексах — на­
пример, в трудах Петра Дамиани18. Правда, не всегда уда­
ется определить, где слова Василия, а где — Петра.
Мой трактат написан на основе собственного опы­
та: ему я следовал и другого вожатого не искал. Сво­
бодно, хотя и осмотрительно, я шел за своей мыслью
по собственной дороге, а Не по чужим следам. Много
ты можешь услышать от людей, хорошо знающих
жизнь из своего или чужого опыта. От меня ты услы­
шишь о вещах, занимающих ум в эту минуту. Я не ви­
дел необходимости вкладывать в это сочинение много
ученого усердия и не боялся, что мне не хватит мате­
риала: его предостаточно для любого пишущего. До­
бавлю, что я обращаюсь к материалу, досконально из­
вестному мне со всех сторон.
Итак, я не копался в книгах, не приглаживал стиль,
поскольку был уверен, что тот, для кого я пишу, лю­
бит меня и непричесанным; мне показались достаточ­
ными истинные и признанные всеми суждения и са­
68 Франческо Петрарка

мый скромный способ их изложения. Материал же для


этих строк я вычерпал отчасти из опыта жизни одного,
отчасти из недавнего прошлого другого.
Но прежде всех я призываю в свидетели тебя. Многие
причины вызывают к тебе особое уважение. Не стану
скрывать, не последняя из них — твоя любовь к уедине­
нию и связанное с этим стремление к свободе, ради ко­
торых ты избегаешь римскую (как ее называют) курию19.
Она теперь рядом с тобой, можно сказать, по со­
седству, и, если бы ее адский водоворот привлекал те­
бя столь же сильно, сколь ангельское уединение, ты
давно бы занял там видное место.
* * *

Думается, легче всего показать, насколько счастлив


человек в уединении, если обрисовать мучения и не­
счастья городского обитателя. Уединение делает людей
безмятежными и спокойными, город — возбужденными,
суетливыми и вечно спешащими. И у того, и у другого
образа жизни есть своя основа: первый зиждется на радо­
стном досуге, второй — на безрадостных трудах.
Если невиданный случай, или природа, или судьба
все переиначат, если произойдет невиданное чудо, я
публично отрекусь от собственного мнения и предпоч­
ту приятное и безмятежное многолюдство печальному
и полному тревог уединению. Меня восхищает не кра­
сивое слово, а то хорошее, что на деле приносит уеди­
нение. Мне доставляет наслаждение не столько удале­
ние от людей и молчание, сколько досуг и свобода. Я
ведь не настолько бесчеловечен, чтобы ненавидеть
ближних, которых Господь предписывает любить, как
самих себя, но я ненавижу грехи людские и, прежде все­
го, свои собственные, а вместе с ними —заботы и беспо­
койства, снедающие тех, кто живет в многолюдстве.
Обо всем этом, если я правильно понимаю,^ долж­
на пойти речь, Я не стану отдельно описывать каждый
из двух родов жизни, но буду чередовать картины: так
и дело окажется ясней, и душа, оглянувшись по сторо­
нам, сможет взвесить и то, и другое, чтобы вернее оп­
Об уединенной жизни 69

ределить, что ей ближе и что следует избрать. Я наме­


ренно начал разговор с менее приятного: сладкое по­
сле горького само за себя скажет. Довольно! Возьмем­
ся за главное и во всех красках представим два совер­
шенно противоположных образа жизни и двух совер­
шенно разных людей. А ты, глядя на них, делай выво­
ды об остальных.
* * #

И. Несчастный, вечно занятый20 городской житель


никогда не знает покоя: вскакивает даже среди ночи,
разбуженный, заботами или голосами клиентов21; он
боится то яркого света, то ночных видений; только при­
ляжет несчастный на скамью, в голове начинают воро­
чаться несвязные мысли: где добыть денег на аренду, как
нажиться за счет компаньона или сирота, или как уле­
стить добродетельную жену соседа, или как выиграть за­
ведомо нечестную тяжбу, или как, наконец, обойти пре­
пятствия частного либо общественного свойства.
Его охватывает то неистовый гнев, то неодолимое
томление, то полное отчаяние: так плохой ткач, навивая
основу для дневной работы при тусклых свечах, не толь­
ко не ускоряет дело, но больше запутывает себя и других.
* * *

А тот, кто склонен к уединению И свободен от до­


кучных забот, поднимается счастливым и бодрым. Его
может разбудить только соловей, потому краткого сна
или умеренного отдыха бывает вполне достаточно. Не­
торопливо встав с постели и стряхнув с себя остатки
сна, он начинает день с псалмов: привратник его уст
открывает их для утренних молитв. Он взывает к Г ос­
п оду, владыке своей души, о помощи и умоляет Его
поспешить, потому что знает о грозящих опасностях,
страшится их и понимает, что йа собственные силы
уповать нельзя. Он не плетет сетей лжи, но каждый
день и каждый час благодарно помнит о божественных
дарах, неутомимо служа Богу словом и внутренним по­
слушанием, вознося хвалу Ему и святым. Исполнен­
70 Франческо Петрарка

ный спокойного благоговения и трепетной надеж ды ,


вспоминая прошлое и размышляя о будущем, он, уди­
вительно сказать, часто впадает в состояние светлой
печали и даже разражается счастливыми слезами. Ни­
какие радости горожан, никакие шумные увеселения,
ни даже надменная гордость правителей не смогут с
этим сравниться.
А наш отшельник между тем взирает на небо и
звезды, всей душой вбирая в себя обитающего там
Господа Бога нашего, размышляя о местах своего доб­
ровольного изгнанничества, о родине22, а потом обра­
щается к достойному и приятному чтению. Так еще
затемно Он вкушает от самой благородной и сладост­
ной пищи и с великим душевным умиротворением
встречает восход солнца.
* * *

Грядущий день застает Тех, о ком мы говорим, в


противоположных стремлениях. Того уже ждут на по­
роге друзья и недруги, шумно приветствуя его появле­
ние и тут же разрывая на части: куда-то тащат, толка­
ют, чего-то требуют, к чему-то принуждают, в чем-то
винят. Этого на пороге ждет свобода: захочет — пой­
дет куда-нибудь, нет — останется дома.
Тот, преисполненный забот и жалоб, уныло бредет
в присутственное место и пытается по разным приме­
там угадать, чем грозит ему новый день. Этот, преис­
полненный покоя и тишины, в совершенной бодрости
спешит в ближайший лес и с радостью распахивает
двери ясного дня.
Тот, явившись к надменным дворцам или суровым
судейским скамьям, то, перемешав правду с ложью,
осуждает невинного, то оправдывает виноватого, по­
стоянно толкая себя на позор, других — на погибель.
Его душа неспокойна, речь прерывиста. Он то красне­
ет, то бледнеет, то поневоле проговариватся, то в бес­
силии хватается за плеть. И в душе начинает'себя ко­
рить и думать, что лучше умереть в пустыне от жажды
и голода, чем обретать славу такой ценой, что достой­
Об уединенной жизни 71

нее быть оратаем23, чем оратором. Бросив бесконечные


дела, он сбегает домой и скрывается в своем отвратитель­
ном убежище не столько от врагов, сколько от клиентов.
* * *

А наш друг, находясь в цветущем и здоровом месте,


поднимается на залитый солнцем холм, где долго и ра­
достно возносит благочестивыми устами хвалу Госпо­
ду. Такие молитвы особенно приятны, если сопровож­
даются тихим журчанием ручья или милым, чуть жа­
лобным щебетанием птиц. Он просит Господа дать ему
кротости, обуздать язык, и без того не склонный к
дерзости, сделать равнодушным к славе, просит нис­
послать ему чистоту сердца, рассудительность, воздер­
жанность — повелительницу плоти.
Немного позже, при третьих молитвах24, он взывает
к Святому Духу, третьей ипостаси Господа в Троице,
очищая исповедью душу и зажигая ближних любовью,
полыхающей в нем небесным пламенем. И то, о чем
он просит, уже есть в нем: ведь он больше рад блеску
ума, чем золота и каменьев. Затем, когда утреннее
солнце, благословившее день, становится полуденным,
он той же тропой в неторопливых, размышлениях воз­
вращается назад.
Больше всего он стремится гасить пламя раздоров,
которое городской житель раздувает то резким ветром,
то подливанием масла в огонь. Этот жаждет погасить
пыл вредных ти дурных страстей, а того они сжигают.
И, наконец, этот молит о здоровом духе в здоровом
теле: по словам известного Сатирика, только подобно­
го и можно требовать без всяких опасений25.
Нужно ли спрашивать, кто благородней начинает
день?
Наступает время завтрака. Тот, со всех сторон обло­
женный подушками, восседает под сводами огромно­
го, готового рухнуть зала26. Покои звенят от криков,
снуют дворовые псы и наглые мыши. Льстецы, вы­
строившиеся перед ним и обступившие со всех сторон
его кресло, бормочут приветствия. Сонмы слуг, своих
72 Фратеско Петрарка

и чужих, громко и суетливо хлопочут около стола. Од­


новременно метется подгнивший пол, и все вокруг по­
крывается слоем пыли. Из заветных шкафов вынима­
ется столовое серебро с позолотой и кубки, украшен­
ные драгоценными камнями. Скамьи затягивают шел­
ком, стены драпируют пурупуром, пол устилают ковра­
ми. С трепелом занимает свои места толпа обнажен­
ных рабов.
Все выстроено, все готово, и, наконец, перед стро­
ем звучит сигнал к сражению. Полководцы кухни схо­
дятся с полководцами залы и под ужасный грохот вы­
носят изысканные дары земли и моря. В сосудах чер­
вонного золота блещут вина италийских и греческих
виноградников, изготовленные еще при древних кон­
сулах; в одной чаше смешиваются дары Кносса и Ме­
рой, Везувия и Фалерна, суррентийских и калабрий­
ских холмов. Мало того, природу украшает искусство:
авзонййское вино приправляется иблийским меДом
или восточным тростниковым соком, после чего начи­
нает напоминать по запаху черные ягоды27. На противо­
положном конце залы толпа дивится не меньше, разгля­
дывая дИковинных чудищ, невиданных рыб и неслыхан­
ных птиц, засыпанных дорогими приправами и забывших
прежнюю родину. (Разве что название выдаст, что они
с Фазиса28.) Кажется, что возродился древний хаос, неко­
гда описанный Овидием и при этом перемешавшийся не
только в одном теле, но и в одной Посудине.
Холод сражался с теплом, сражалась с влажностью сухость,
Битву с весомым вело невесомое, твердое с мягким2?.
Среди чудовищной 1руды яств, одно из которых Ис­
ключает другое, среди шафранных, черных и синих
гарниров насторожённый глаз не без причин высмат­
ривает яд. Да что там особые ухищрения: среди вин и
еды явно высовываются рогатые змеиные головки ис-
синя-черного цвета30 Они хитроумно упрятаны в золо­
тых птичьих султанах, словно — странно подумать —
сама смерть стережет всякого, жаждущего получить
удовольствие. А ведь все эти яства должны продлять
жизнь несчастному.
Об уединенной жизни 73

Тот, о ком вдет речь, сидит хмурый, насупленный,


сморщенный, с набрякшими веками и бледным ли­
цом; при виде кушаний он с трудом поднимает голову
и разлепляет губы. Опухший от вечерних возлияний,
взвинченный утренними заботами, он усиленно обду­
мывает, куда кинуться, что сделать, чтобы-ловчей об­
вести вокруг пальца или. заманить в ловушку. Он поте-г
от, воняет, зевает, рыгает, жует, испытывая ко всему
нескрываемое отвращение.
Л наш друг, трезвый с вечера и бодрый от желания
подкрепиться, накрывает с помощью немногих слуг, а
то и вовсе без них, скромный стол под не менее
скромным ларом31, украшенный лишь его собственной
персоной. Вместо суеты у него покой, вместо шума —
тишина, вместо толпы — сам-друг: сам себе товарищ,
сам себе рассказчик, сам себе гость. Он не боится ос­
таваться наедине с собой.
Вместо роскошных ковров —голая стена из просто­
го нетесаного камня, вместо слоновых кресел — дубо­
вая, буковая или сосновая скамья. Он предпочитает
созерцать небо, а не пурпур; и перед, и во время тра­
пезы он считает самой прекрасной музыкой и самым
лучшим пением вознесение хвалы и славословия Гос­
поду. Если требуется, присутствует управляющий, ви­
ночерпий, повар й слуга. Все, что подается на стол,
вкушается с душевным спокойствием и благопристой­
ностью. Глядя на него, можно подумать, что яства на
столе- заморские, вино —1лигурийское или пиценское32:
именно это написано на его лице и именно такое чув­
ство у него в душе. Он благодарен Богу и людям, он
радуется простой домашней еде и вовсе не стремится
подражать царям, как это делал Вергилиев старичок33.
* * *

Он никому не завидует, ни к кому не испытывает


ненависти, доволен своим жребием и недосягаем для
ударов судьбы, он ничего не боится, ничего не желает.
Он знает, что в его простые кувшины не подсыпан яд,
знает, что для человеческой жизни достаточно немно-
74 Франческо Петрарка

того, и большего не требует. Он не жаждет больших бо­


гатств и нисколько не боится высшей власти, радостно
и спокойно проводит он свою жизнь: его ночи безмя­
тежны, дни спокойны, застолья безопасны. Он свобод­
но ходит, спокойно сидит, никому не строит козней и
сам их не опасается, зная, что его любят, и при этом —
не за богатства. Он уверен, что его смерть никому не
принесет выгоды, а жизнь — убытка. Он заботится не
о том, гак прожить долго, а о том — как" это сделать
хорошо. Его душа горит одним желанием: хорошо сыг­
ранную пьесу жизни завершить достойным концом34;
* * *

Вернемся в. город. Катится заведенным порядком


день, бегут часы, и вот конец трапезы. Вокруг нашего
гостеприимна толпится целое войско слуг, союзников,
противников; кругом, как на поле брани, разгромлен­
ные столы, перебитая посуда, разгоряченные гости.
Кровля гудит — то ли от пьяных шуток, то ли от го­
лодных стонов. Ведь у богачей так заведено, что одни
объедаются до рвоты, другие умирают от истощения и
голода: середины не бывает.
Вся зала в дыму и чаду, словно в тумане, — едва мож­
но сообразить, куца идти; весь воздух пропитан зловони­
ем, в нос шибает рыбный рассол, пролитый на пол, и без
того липкий от жира и скользкий от вина; под ногами
белеют кости и рыжеет кровь. На ум невольно приходит
фраза из Амвросия: «Не трапезная, а застенок»35.
Так и придется согласиться с давним мнением, что
слово «завтрак» происходит от глагола «готовить»36. Го­
товят и воинов к битве, а по виду пиршественной залы
скорее скажешь, что здесь произошло сражение, чем
завтрак. Вот дрожащий, будто раненый, полководец,
вон отступают вояки-гости, побежденные крепким ви­
ном. Ряды пирующих напоминают боевой строй, на­
слаждение — коварного и злого врага, ложе — могилу,
нечистая совесть — преисподнюю.
А у нашего друга все наоборот: его трапезе больше
подходит сонм ангелов, чем свйта гостей; чудный аро­
Об уединенной жизни 75

мат и привлекательный вид блюд вызывают аппетит;


простой, приличный, не знающий роскоши и пышно­
сти стол говорит о скромности и целомудрии хозяина.
Здесь обитель радости, царство трезвости. Целомудренно
и спокойно ложе, райское наслаждение — чистая со­
весть. Порок не найдет здесь места, не совьет гнезда.
* * *

Тот пробуждается пьяным и раздраженным, этот —


трезвым и приветливым. Тот боится любой болезни и
постоянно со страхом прислушивается к себе, этот при
его размеренном образе жизни не ведает хворей. Тот
либо без меры гневается, либо без меры веселится;
этот, избегая крайностей, возносит хвалы Богу. Тот
весь день либо спит, либо пирует, либо в унынии ре­
шает всякие непростые и неприятные дела; этот все
время проводит с пользой: славит Господа, занимается
интересными и важными делами, размышляет о но­
вых, вспоминает о прежних, а после трудов предается
отдыху и благопристойным утехам.
* * *

Солнце уже в зените. Тот мечется, задыхается от


жары, торопится, вместо одной хитрости прибегает к
двум, вместо одного обмана — ко многим, чтобы —
упаси бог -г- не упустить дня, не пройти мимо выгоды,
не расстроить промедлением душу, исполненную мно­
гих дурных намерений. А дурные намерения не терпят
отлагательств. Неправедный дух нетерпелив, все жаж­
дет иметь в один миг. Слово Сатирика об алчности
здесь весьма кстати:
Тот, кто стремится к богатству,
желает стать богачом поскорей37.
* # *

Алчность, злоба и страсть — родные сестры, порож­


денные одним отцом в преисподней и вобравшие в се­
бя ее природу, ужас, бездонность, смутность. Это —
76 Франческо Петрарка

Фурии, недаром названные поэтами дочерьми Ахерон-


та и Ночи38. Они несут с собой тьму, невежество, по-
стыдные и окаянные деяния. Теперь они переселились
из преисподней в города и преследуют таких, гак тот,
о ком мы ведем речь. Пылающими бичами эти фурии
без отдыха стегают слепую и мятущуюся душу, толкая
ее на самое дурное и следя, чтобы она вдруг не замешка­
лась и не устремилась к раскаянию и размышлениям.
Достоинству свойственны умеренность и нетороп­
ливость, недостойным решениям — безрассудная по­
спешность: ведь порок не способен себя обуздать.
Напротив, наш друг никуда не спешит, а когда бы­
стротекущее время наводит его на мысли о вечности и
жизни вне времени и смерти, он вновь начинает мо­
литься и просит Господа сделать славным не только
день, но и вечер его жизни. Он просит о вечной славе
не во имя своих заслуг, а во имя святой смерти Хри­
ста, ибо Христос больше человеков и Его безвремен­
ная и безгреховная смерть сделала людей, по природе
смертных и во грехе уже умерших, бессмертными.
Наш отшельник испрашивает помощи небесного све­
та, размышляя о том, что его день клонится к закату и
ему вскоре предстоит исчезнуть с этой земли, и пред­
видя ужасную тьму, сгущающуюся над землей, он мо­
лится со слезами — просит пролить на него чистый
свет веры, охладить пылкий ум, изгнав оттуда нечис­
тые помыслы, укрепить, если он слаб, умиротворить,
если склонен к возражениям, чтобы душа его не была
отягощена бременем преступлений и изгнана с неба.
Он соединяет с утренним хвалебным псалмом вечер­
ние молитвы и хвалы во славу неисчерпаемого источ­
ника благочестия.
А тот с наступлением вечера снова выходит из дому —
людей посмотреть, себя показать, обед переварить, со
встречными поболтать, попотеть, повздыхать, пото­
миться. Домой он попадает лишь к полуночи, накупав­
шись во лжи, проверив силки и сети, изрядно утомив­
шись, но с большим уловом, с деньгами — правда, без
совести и славы, со следами преступлений и шлейфом
ненависти за спиной.
Об уединенной жизни 77

* * *

Наш друг с улыбкой спускается к искрящемуся на


солнце роднику, или зеленому берегу, .или к морскому
откосу, радуясь честно прожитому дню и прося, чтобы
Творец в неизъяснимой милости своей уберег гряду­
щую ночь от тревог, хитростей и козней, ярости врага,
рыкающего аки лев; молит ниспослать ему несокруши­
мую рассудительность, вручить щит веры и речи про­
тив греховных снов и полунощных призраков.
Вручив свою душу Господу, призвав ангелов охра­
нять жилище его, возвращается он домой; в его сердце
нет дурных помыслов, на устах — жалоб; он лишь бла­
годарит Господа, ибо душа его с каждым днём стано­
вится лучше и чище.
Словом, тот день-деньской грабит живых, этот мо­
лится за почивших, тот развращает матрон и девиц,
этот благоговейно почитает мать-деву Марию. Нако­
нец, тот превращает людей в мучеников, этот их про­
славляет, тот преследует святых, этот почитает.
* * *

Опускается ночь. У того вновь начинается попойка.


Чуть теплого, еле дышащего, в подушках, словно тело
богатого и облитого восточными благовониями мертвеца,
его вносят в залу. Огромная свита вдет впереди, длинная
вереница — сзади. Возглавляют шествие флейтисты и фа­
кельщики. Ни больше ни меньше — хоронят заживо.
Не успев отойти от завтрака, он принимается за
обильный обед, наперед зная, что наутро его ждет
тошнота и полное отвращение ко всякой еде.
* * *

Наш друг или убеждает себя, что он сыт, или ужи­


нает так, чтобы это соответствовало платоновскому
правилу: не переполнять желудок дважды в день.
78 Франческо Петрарка

В совершенно разном состоянии души и тела отхо­


дят они ко сну. Тот, надменный и горделивый, пере­
полнен едой И вином, страхом и завистью, подавлен
заботами и неудачами, угнетен печалью и накачан зло­
бой. Он не в ладах с собственной совестью и не похож
сам на себя. Он замучен косыми взглядами, растрево­
жен криками, взволнован письмами, напуган слухами,
ошеломлен Предсказаниями, утомлен жалобами. Его
тяготят телохранители и гонцы. Даже ночью он не из­
бавлен от тяжб и разбирательств. Он то не верит полу-
л ченным сведениям, То поддается на явные выдумки.
V Е го жизнь схожа с бесовским шабашем. К тому же, со­
седи его ненавидят, сограждане тяготятся, родственни­
ки либо боятся, либо высмеивают. У всех он вызывает
подозрение, никому не внушает доверия.
Долго он ворочается на пурпурном ложе без сна и
лишь к утру впадает в забытье, испробовав все виды
похоти и совершенно обессилев. Его возбужденная
плоть принадлежала присутствующим, а встревоженная
душа не могла забыть об отсутствующих — тех, кого он
обццел, обманул, оскорбил. Он спит, но бдят заботы, не­
спокоен встревоженный ум: его точит червь бессмертной
совести и сжигает ее нестерпимый огонь. Ему снятся
дневные дела, обманутые клиенты, угнетенные бедняки,
согнанные со своих полей владельцы, опозоренные де­
вушки, обольщенные мальчики, ограбленные вдовы, не­
винно убиенные и раненые. Ему грезятся Фурии, мстя­
щие за преступления. Он стонет и мечется во сне и часто
просыпается от ужаса или собственного крика.
* * *

А наш друг исполнен тихой радости, прекрасной


надежды, благочестивых чувств, подобных любви Пет­
ра к Христу39, но не Ниса к Эвриалу40. Его совесть
спокойна, богобоязненна, чиста. У него не бывает
полночных трапез и пустых хлопот. Он одинок, молча­
лив, уравновешен, подобен ангелу и любим Богом,
приятен всем и расположен ко всем. Его ложе удобно
для сна, а не для разврата, и спится на нем сладко и
Об уединенной жизни 79

безмятежно. Его сны подобны его дневным делам, толь­


ко в них, созерцая лучшие вццения, он бывает еще более
счастливым, чем наяву. Ликует его душа, становится бо­
лее крепким тело. Известно, что добродетели души, В
первую очередь умеренность, добавляют здоровья телу.
Те же, кто усердно служит телу, усердно ему и вредят.
* * *

III. Итак, отче, я обрисовал тебе один день челове­


ка, отягченного заботами, и человека, свободного от
ниХ. День — для всякого день, но насколько тягостны
хлопоты одного, настолько приятен покой другого; со
временем свойства души обнаруживаются отчетливей, и с
приближением к вечности обнаруживается, что один уже
не может жить без тяжких хлопот, другой — без покоя.
Пожалуй, еще хуже положение тех, кто вынужден
заниматься чужими делами, подчиняться чужой воле,
жить чужим умом. Все у них чужое: чужой порог, чу­
жая кровля, чужой ночлег, чужой кусок и, что самое
плачевное, чужой ум и чужие мысли. Против воли они
плачут и смеются; растоптав собственные чувства, жи­
ву! чужими. Словом, о чужом заботятся, о чужом ду­
мают, о чужом говорят. Это о них известные строки:
Они проникают во дворцы и на пороги царей...41
Другой, более язвительный поэт в сатире, обличаю­
щей нравы курии, заметил, что подобные лица считают
...будто бы высшее благо — кормиться чужими кусками42*
Не знаю, есть ли разница между такими людьми и
пожизненно заключенными в господских и царских
тюрьмах — разве что первые скованы золотыми цепя­
ми, а вторые — железными. Золотые оковы краше, но
рабство одинаково. Вина же первых больше: осужден­
ных обрекли на их образ жизни против их воли, а те
выбрали его по собственной. Завершу свою мысль
кратко: самыми последними из всех занятых и самыми
несчастными из всех несчастных я называю тех, кото­
рые за дурные занятия не получили даже малой награ-
80 Франческо Петрарка

ды. Живя по чужому приказу, своей смерти они не из­


бегнут, и, усердствуя для других, они приумножают
собственные грехи. Если бы они трудились, не имея
не только .наград, но и вины, их можно было бы на­
звать счастливыми. Пока же — преступление их, а удо­
вольствие, ради которого оно совершается (пусть об­
манчивое и мимолетное), —других.
* * *

Счастливой мы можем назвать суровую жизнь дере­


венского человека, с усердием сажающего дерево, плода
которого ему не доведется отпробовать. «Кто, — вопро­
шает апостол, — насадив виноград, не ест плодов его?»43
Он знает, что делает это не для себя, но не бросит нача­
того и не пожалуется на свою-долю, вполне утешаясь
тем, что его труд будет на пользу потомкам. Если спро­
сят, ради кого он сажает, он ответит словами Цицерона:
ради бессмертных богов, вернее, ради бессмертного Бо­
га44. Сколь несчастнее те, что сеют и получают
наказания, дабы другие пожали наслаждение!
Чего же, спрашивается, больше? По мне, наши
проклятая не хуже критских. Критяне в гневе желают,
чтобы враги упивались дурными привычками45: наши —
чтоб делам и заботам не было конца. И то, и другое на
слух вроде не страшно, и то, и другое — по сути —
смертельно. Я думаю, ничего не может быть плачев­
нее, если вникнуть не только в слова, но и в то, что за
ними кроется. Я имею в виду тех занятых людей, кото­
рые перед нашими глазами и вся жизнь которых —
круговерть дел. Людей иных или нет, или так мало,
что мы их и не видали, и не слыхали.
Да, если стремишься к истине, не давай увести себя
в сторону от неверных представлений. Истина же, оче­
видно, одна: всякий занятый несчастен, занятый чу­
жим несчастен дважды: поскольку и находится в тяже­
лом положении, и лишен плодов своих усилий.
Справедливости ради, надо заметить, что были и
ныне есть очень занятые, но в то же время очень бла­
гочестивые люди, и сами идущие дорогой Христа, и
Об уединенной жизни 81

выводящие на нее заблудшие души. Нет слов, это ог­


ромное и бесценное благо, двойное, счастье, во многом
противостоящее, как я имел случай заметить, двойному
несчастью. Есть ли большее счастье, есть ли что-то более
достойное и более угодное Богу, чем спасение своей ду­
ши и неустанная помощь в этом другим? Если кто-то
способен направить сюда усилия, но не делает этого, он
недостоин имени человека, он бесчестит природу челове­
ка, он забывает об обязанностях человечности.
Пусть мне будет дана такая возможность, и я охот­
но подчиню собственные Интересы общественным,
сделаю уединение полезным не только мне самому, но
и миру. Я вполне разделяю мнение Цицерона: «Ради
спасения всех народов или ради помощи им достойно
брать на себя величайшие труды и тяготы, подобно
Геркулесу, которого народная молва поместила за его
благие деяния среди небожителей. Это более сообраз­
но с природой человека, чем жизнь в уединении, пусть
оно и без внешних тягот, среди величайших наслажде­
ний и полного изобилия, а сам человек — исключи­
тельно красив и умен. Потому всякий достойного и
возвышенного ума муж ставит первый образ жизни
выше второго»46.
Да, со словами Цицерона вполне можно согласить­
ся, потому что в его время так и было. Но выслушай и
меня: суждение, в общем истинное, находит в наше
время слишком мало подтверждений. Есть много лю­
дей, считающих собственную активность более полез­
ной и почетной, чем любое уединение. Это мне давно
известно. Но скажи: много ли мы можем припомнить
выполнивших обещанное? Да, да, возможно, таковые
и есть, возможно, их немало — укажи мне хотя бы на
одного, и я смолкну!
Разумеется, есть ученые и красноречивые мужи,
много и остроумно рассуждающие на эту тему. Впро­
чем, не столько ученые, сколько велеречивые. Они
часто ораторствуют перед народом, клеймя пороки и
превознося добродетели, а больше всего стремясь сни­
скать расположение толпы. Мне так и не терпится
пройтись косой сатиры47 по столь благодатной ниве, и
82 Франческо Петрарка

лишь почтительное уважение к тебе, отче, удерживает


жало моего негодования. Ты утверждаешь, что эти му­
жи говорят много полезного. Я слышал. «И часто, по­
могают другим». Верю. Но нередко случается, что
врач, советы которого помогают больному, сам нездо­
ров. Более того, нередко и умирает от той именно бо­
лезни, от которой многих избавил.
Я не отвергаю речей, составленных со знанием дела
и по всем правилам риторики, если они приносят бла­
гополучие многим людям. Кто бы ни был их автор, ду­
маю, дело это полезное. Для меня подобное — школа
жизни, а не риторики. Мы стремимся к несокрушимо­
му покою духа, а не к суетной славе златоустов.
Часто приходят мне в голову слова Сенеки: «Из­
бавься от помех и найди время для добрых намере­
ний». И следом: «Кто занят, не достигнет этого»48.
Мне важнее не уединение, но спасение как можно
большего числа людей, помощь им. Ведь я не забыл
еще одного высказывания этого автора: «Место само
по себе не приносит покоя»49. Возможно, он прав, но
мне кажется, что и место играет роль. Разве не об
этом говорит и сам Сенека в другом письме: «Мы
должны выбирать место, несущее здоровье не только
телу, но и нравам»5®. И он же еще: «Я без оглядки бе­
жал бы от одного вида и близости форума. Потому что
одни места гибельны для здоровья, а другие — для
благородного, но незакаленного духа»51.
Если место никак не влияет На здоровье и нравы,
чем объяснить различия в том и другом? Нет, от места
кое-что зависит, и, с позволения Сенеки сказать, мно­
го зависит. Но, конечно, не все.
Все, как кажется Сенеке, в душе. Он так и говорит:
«Состояние души определяет все»52. Сказано верно,
как и свойственно Сенеке. Но все ли в самой душе?
Откуда в ней свет истины и верность суждения? Несо-г
мненно, из другого источника.
Думается, о душе можно сказать примерно то же,
что о всяком месте: в ней что-то есть, даже многое
есть, но не все. Все — в Том, кто наделяет место при­
ятностью, а душу — разумом. Ведь спокойная ясность
Об уединенной жизни 83

души — великая, словно божественная вещь, и она —


дар одного только Бога. Чаще всего этот дар достается
тем, кто поселяется в уединении. Это и было показано
мною, насколько позволяло время, ум и сопоставление
разных образов жизни. Много примеров будет и дальше.
Если человеку, тяготеющему к истине, представится
случай не только послушать кого-то из тех, перед кем
немеет доверчивая толпа, но и заглянуть им в душу,
думаю, он без лишних слов согласится с утверждени­
ем, что Счастье не в звучных Словах, Но в молчаливых
делах. Оно — во внутренней глубокой истине, а не во
внешнем одобрении и осуждении людей, далеко не
постоянных.
Если человеку вслушаться в голос той души, он уз­
нает многое, совершенно противоположное звучащему
с трибуны и вызывающему Восхищение народа и его
самого. Станет понятно, что между внешним и внут­
ренним миром — огромное различие.
Нет спора, природа человека такова, что он, горячо
преданный одному, совершенно не признает другого.
Часто те, кто блистает красноречием, не могут похва­
литься делами, а те, кто вершит великие дела, не уме­
ют складно говорить. Люди умеренные не рвутся к на­
слаждениям жизни, а стремящиеся к ним презирают
умеренность. Жаждущие все больших достатков неред­
ко пренебрегают государственными делами и дружбой
и ведут малодостойную жизнь, а устремляющие свои по­
мыслы к государственным занятиям оставляют, как не­
редко можно видеть, в пренебрежении дела семейные.
Если два человека идут в разные стороны, ветер не
может быть попутным тому и другому. Не то ли самое
можно сказать по существу нашего разговора? Тот, кто
окунулся в суетную жизнь, любит шум и наслаждается
светской болтовней, тот же, кто предпочитает раз­
мышление, дружит с молчанием и стремится остаться
наедине с собой. Суетной жизни ненавистно молча­
ние, а уединенной — шум. Надеюсь, ты не удивлен та­
кими словами.
Наша сегодняшняя беседа, отче, и посвящена выяс­
нению того, какой путь надежнее.
84 Франческо Петрарка

Итак, вернемся к тем, о ком мы говорили. Как ты


думаешь, сколько раз усердного пастуха оставляли си­
лы, сколько раз он, привязывая убежавшую овцу, за­
путывался сам, сколько раз падал, преследуя беглянку?
А сколько раз заболевал врач, пока выхаживал больно­
го? А сколько раз заражался и находил смерть сжигаю­
щий трупы? Так стоит ли сомневаться, что соприкос­
новения душ не менее опасны» чем тел? На деле, они
опаснее, тяжелее, глубже, обширней. Говорят, помощь
многим достойна награды, спасение — похвалы. Никто
этого не отрицает. И в этом — начало разумной любви.
Иное дело — обещание помощи. Поверь, немногого
стоит пустое обещание перемирия — сражающимся, со­
вета — сомневающимся, зрения — слепым, радости —
печалящимся, безопасности — больным, отдыха — устав­
шим, утешения — низвергнутым. Равно как и обещание
показать доро1у заблудившимся, подставить плечо падаю­
щим, протянуть руку лежащим. Это дорогого стоит, если
будет исполнено, и останется пустым звуком, если нет.
Пообещать помощь в большом деле столь же легко, как и
в малом, да вот как выполнить обещанное!
Я не столько предлагаю другим, сколько излагаю тебе
именно мои правила: кто их примет, пусть считает свои­
ми, кто нет — пусть забудет. И пусть, оставив нам уеди­
нение, вернет себе свои заботы, и пусть довольствуется
жизнью в городе, коль пренебрегает нашей в деревне. Я
хотел бы помогать людям, быть, как говорит Назон, «спа­
сителем всего мира»53. Но первое по силам лишь немно­
гим, а спасти весь мир может лишь Христос.
А если сказать о тех, кто не разделяет моих устрем­
лений, то они грешат против законов природы, коли
не помогают страждущим, будучи в состоянии это сде­
лать и находясь в безопасности.
Я до с^х пор не оправился от великого крушения и со
слезами молю о помощи Того, Кто единственный может
ее оказать, если требуется. Я желал бы многого, но удо­
вольствуюсь малым; я хотел бы быть спасенным со всеми
или, по крайней мере, со многими. Ты, очевидно,
ждешь, чтобы я воскликнул: лишь бы мне не погибнуть,
а уж богатство и счастье — это слишком много.
Об уединенной жизни 85

А чтобы дальше не перемешивать мои суждения с


чужими, пусть каждый выберет, что ему подходит.
Ведь даже если все мы стремимся к одному послед­
нему пределу, не всем полезно следовать по жизни од­
ним путем, каждый должен основательно подумать,
каким сотворила его природа и каким он должен сде­
лать себя сам. Ведь для некоторых людей уединенная
жизнь хуже смерти, им кажется, что такая жизнь дове­
дет их до нее. Особенно тяжко уединение для тех, ко­
му чужды занятия науками. Ведь если им не с кем по­
говорить, они просто немеют, так как не умеют, бесе­
довать с книгой или: рассуждать с самими собой. Ко­
нечно, одиночество без книги — изгнание, тюрьма,
пытка; возьми книгу — и вот тебе родина, свобода, на­
слаждение. Прекрасно высказывание Цицерона о досуге:
«Что может быть слаще досуга, посвященного наукам?»54
И не менее известно изречение Сенеки: «Досуг без на­
ук — смерть и могила для живого человека»55.
И если попытаться понять, почему эти столь прият­
ные для философов прибежища — уединение и досуг
иногда, как я говорил выше, тягостны даже для людей
образованных, объяснение было бы найти несложно.
Ведь бывают и такие люди, которые любят свою тюрь­
му, скованные странным наслаждением, другие изы­
скивают пропитание торговлей и прочими занятиями,
третьи устремляются к скользким ступенькам почестей
и к изменчивой благосклонности народа. Для всех них —
а ныне таковых множество — науки перестали быть
светом души и радостью жизни, превратившись лишь
в средство добывания богатства. Сегодня родители
тратят на образование своих детей большие деньги,
надеясь получить сторицей: они определяют своих де­
тей словно в лавку с товаром, а не в гимназию, дос­
тойную свободного человека. Так стоит ли удивляться
алчности и беспринципности в применении получен­
ных знаний: ведь их и приобретали, чтобы продавать,
да с лихвой не в сто раз, а в тысячу!
Все это нужно учесть при выборе жизненного пути.
Таких людей я не стал бы приглашать в пустынное ме­
сто, а если бы они и пришли — охотно отпустил бы:
86 Франческо Петрарка

ты видишь, сколь многим здесь не место. Как рыбе


нечего делать на суше, так им — вдали от городов. Ко-
гда-то я твердил об этом известному тебе каусвдику56,
избалованному и изнеженному. Он начал постоянно
бывать в этих местах, но не из-за стремления к прият­
ному досугу — его он ненавидел, — а исключительно
из-за подражания. Трудно сказать, кому все это было
тягостнее — ему или мне. К счастью, он вскоре бросил
попытки: жажда городских удовольствий и отвращение
к этим местам взяли верх.
Если бы я не понимал, что случится именно так, я
бы в конце концов сам сбежал отсюда, настолько на­
ши дела и мысли были несхожи, хотя мы с детства
знакомы и он считал меня своим другом. Цели же на­
ши оказались совершенно противоположными.
* * *

IV. Но вернемся к началу. Было бы прекрасно, если


с юности в людях доставало бы благоразумия и каж­
дый из нас сумел бы понять, какой образ жизни ему
больше подходит, и не сходил с той тропы, которую
выбрал, разве что понужденный крайними обстоятель­
ствами. Сократик Ксенофонт, суждения которого мне
известны из Цицерона, утверждал, что Геракл, когда
наступило время зрелости, сделал именно так57. Но
мы-то этого не делаем, поскольку большинство из нас
живет не так, как хотелось бы самому, а как нравится
толпе. Кроме того, мы плетемся по бездорожью, в по­
темках, ступая по чужим стопам, часто попадаем на
опасные и запутанные тропы и до тех пор тащимся по
ним, пока не упустим возможность оглянуться и обду­
мать, какими мы были раньше и кем хотели стать. Так
пусть каждый хотя бы в старости, если этого не про­
изошло раньше, подумает наедине с собою о призва­
нии, определенном ему природой и судьбой, и о том,
где от этого призвания начал отходить. И пусть, по­
добно заблудшему путнику, поищет спасения перед
наступлением ночи в надежде, что не все природные
задатки успел растерять.
Об уединенной жизни 87

Ну а если перед кем-то небесный свет сверкнул в


начале юности и он ступил на путь надежный или хотя
бы Не самый опасный, оставляющий надежду на воз­
вращение, пусть вечно благодарит Бога, ибо сами мы в
раннюю пору неспособны заглянуть вперед.
Труднее тому, с кем подобного не случилось, одна­
ко, если он раскроет глаза и увидит, что идет сомни­
тельной дорогой, пусть не щадя сил старается хотя бы
в старости исправить ошибки и оплошности юных лет.
Достойным примером для подражания может служить
старец из «Братьев» Теренция, в конце жизни стяжав­
ший всеобщую любовь бескорыстной службой на
пользу людям58.
Конечно, дело это нелегкое, но более чем нужное,
а главное — возможное. И никогда не поздно начать,
если понял, что так будет верно. Об этом не раз писа­
ли самые лучшие авторы. Так, мудрейший среди прин-
цепсов и принцепс среди мудрецов Август Цезарь за­
являл: «Никогда не поздно начать делать хорошее»59. И
Платон называл счастливым того, кому хотя бы в ста­
рости удалось познать мудрость и истину»40. При вся­
ком решении изменить или упорядочить жизнь нужно
прислушиваться к голосу природы, а не к суетному
влечению, и придерживаться того, что кажется самым
выдающимся. Лучше всего спросить об этом прямого и
сурового судью и цензора — самого себя, дабы не обма­
нуться приятным, вццом или благозвучными словами.
Многие, в том числе знакомые мне, люди в восхи­
щении другими забывают о том, каковы они сами, и,
стремясь к тому, что им несвойственно, превращаются
в посмешище.
Итак, прислушайся к голосу природы — это первый
совет философов, усвоенный мной. И второй: подумай
и определи, какой образ жизни — городской, уединен­
ный или какой-то еще — соответствует твоей натуре и
твоему характеру. Это очень важно в юности, еще важ­
нее в зрелых летах, поскольку тогда встает задача не
только выбора, но и отказа от старого.
Мне, насколько я могу судить сам о себе, чужды
нравы толпы. Скромная образованность61, выпавшая
88 Франческо Петрарка

мне на долю, не делает мою душу заносчивой, но дос­


тавляет наслаждение и позволяет дружить с уединени­
ем, где я овладел науками без болтливых учителей62 И
без застывшей косности, хотя, увы, не избежал недоб­
рожелательства. Потому для меня с уединением не мо­
гут сравниться ни подруга, ни супруга, ни участие в
суде, ни проценты и барыши, ни залоговые сделки, ни
трибуны, ни баня, ни лавки, ни сцена, ни городские
портики43. Это мне внушено самой природой, а не же­
ланием подражать чьей-то жизни. Я чувствовал, я не
сомневался, что жизнь в уединении не просто более
спокойна, но и более безопасна и возвышенна.
Было бы прекрасно, если бы все люди могли так
оценить свои обстоятельства, как я свои, особенно уе­
динение и досуг, о которых уже так долго идет речь. Я
словно стою сейчас на первой ступени лестницы, ве­
дущей к моим упованиям. Я страшусь толп и тревол­
нений, будто тюрьмы и оков, но, если нужда все же
приводит меня в город, я умею окружать себя одино­
чеством и в толпе, находить гавань в разгар бури при
помощи искусства не всем доступного: власти над чув­
ствами. Опыт со временем превратился в привычку, и
мне было отрадно узнать, что подобное советует
Квинтилиан, умнейший и ученейший муж, подкрепив­
ший моё Открытие своим писательским авторитетом64.
В сочинении «Наставление оратору» изложены пре­
красные советы Оратору, уже знакомому с риториче­
скими приемами Цицерона. «Ночная работа, если мы
беремся за нее бодрыми и воодушевленными, — луч­
ший род уединения. Но тишина и уединение и свобод­
ная от всякой суеты душа, к чему мы должны стре­
миться прежде всего, увы, не всегда выпадают нам на
долю. А если какОго-то из этих условий недостает,
книги откладываются в сторону, и день, естественно,
потерян. Нам мешает многое, но опыт рождает упор­
ство и помогает преодолевать препятствия. Если, со­
брав всю силу воли, заставить себя углубиться в дело,
душа отгородится от всего, что назойливо лезет в глаза
и уши. И тебя не будет сбивать с пути никакая случай-
Об уединенной окизни 89

I яысль, не будут мешать встречные. Праздность


а может иайти оправдание. И мы всякий раз мо-
/объяснить, что нам помешало приступить к заня-
и. Но напрасно ждать времени, когда мы будем
ры, веселы и свободны от всех забот. Пусть ум ищет
уединения везде — в толпе, в пути, даже в застолье».
Эти слова Квинтилиана мало известны, и потому я
процитировал их с особым удовольствием65. Более из­
вестно письмо Сенеки на данную тему. Я бы ничего к
нему не добавил, кроме нескольких слов. Сенека мно­
го рассуждал о том, как закалить душу ученого против
шума толпы, и в конце спросил самого себя: «Что же?
Не лучше ли иногда оказаться вдали от шума?» И от­
ветил себе: «Конечно, лучше. Я переберусь с этого
места»64. Это было последнее, что он посоветовал то­
му, кто добровольно отправляется в уединение. И это,
конечно, так. Ведь и я понял, что надо овладевать
умением создавать уединение в Шуме городов, преодо­
левая при помощи разума и размышлений досадные
помехи. До сих пор я успешно пользовался этим уме­
нием. Трудно сказать, пригодится ли Оно впредь, так
как будущее всегда неясно. Конечно, если представит­
ся возможность, я хотел бы искать настоящего уедине­
ния. Я и прежде при возможности делал это, и ныне,
как видишь, охотно поступил именно так.
Уединение — священное, естественное, честное и
самое чистое из всех человеческих дел. Кому выказы­
вать себя в лесу? Перед кем охорашиваться среди ко­
лючих кустов? Кого обманывать? Разве что рыбу крюч­
ком да дичь хитрой сетью? Кого разнеживать пением или
танцами? Кого услаждать яркими одеждами? Перед кем
красоваться в пурпуре, перед кем умащаться мазью, пе­
ред кем плести цветистые венки слов? Кому стремиться
угодить, кроме Того, от Которого никто не может уеди­
ниться, так как Он есть и в самом глухом углу.
Уединение никого не хочет обмануть, ни в чем не
притворяется и ничем не маскируется, ничего не при­
украшивает, ничего не сглаживает, ничего не выдумы­
вает. Оно совершенно безыскусно и обнажено, лише­
но зрителей и рукоплесканий, отравы для души. Оно
90 . Франческо Петрарка

имеет единственного ,свидетеля — Господа Бога и до­


веряет собственной совести, а не слепой и лживой
толпе. Живущий в уединении мало верит толпе, пото­
му что помнит священные строки: «Кто усмотрит по­
грешности?»67 И еще: «Если я буду чист, то моя душа
не будет знать об этом»®, не забывая, однако, что «благ
Господь ко всем, и щедроты Его на всех делах Его»69,
и что «поддерживает Господь всех падающих и вос­
ставляет всех низверженных»70, и что «Он близок ко
всем, призывающим Его»71, и что «не по беззакониям
нашим сотворил нас и не по ipexaM нашим воздал
нам, ибо как высоко небо над землею, так велика ми­
лость Господа к боящимся Его» и «как далеко восток
от запада, так удалил Он от нас беззакония наши»72.
И, наконец, глядя на нас не глазами судьи, а глаза­
ми отца: «как милует отец сынов, так милует Господь
боящихся Его; ибо Он знает состав наш, помнит, что
мы персть»73, и человек «словно трава и цветок поле­
вой»74 появляется и проходит, и «убегает, как тень»75;
«милость же Господня от века и до века»76, так как Он
сам сотворил нас и любит всякое свое творение. Эти
высказывания то страшат, то дают надежду, Уедине­
ние же само по себе ненадежно, и душа, не зная, люб­
ви или ненависти оно достойно, трепещет, но и наде­
ется, утешая сама себя надежным и известным мило­
сердием царя своего. Бодрствующее уединение, заня­
тое только одним, вглядывается в себя и в козни демо­
нов и, подкрепившись божественной поддержкой, прези­
рает эти козни. Уединение во всех отношениях счастливо
и спокойно и — особенно подчеркну — является непри­
ступной цитаделью и гаванью, спасающей от всех бурь. И
что же остается тому, кто избегает уединения и лишает
себя этой гавани? Ему остается носиться по морю об­
стоятельств, жить на скалах и умереть в волнах.
Однако я не настолько несговорчив и не настолько
упрям в своем мнении, чтобы считать других глупцами
и заставлять их клясться моими словами: многих мож­
но заставить согласиться с чем-либо, но поверить не
заставишь никого. Главное — свобода мнений, ее я
требую для себя и не могу отказывать в ней другим.
Об уединенной жизни 91

Пусть же будет — а это вполне возможно — так: мыс­


ли всех пусть будут уважаемы и неприкосновенны: я
Не хочу быть судьей в самом тайном и сокровенном
человеческом деле. Все могут жить достойно щедрота­
ми Господа — никого не отвергает Его беспредельное
милосердие, Но многие сами его отвергают. Филосо­
фия учит, что к вершинам добродетели ведет много
ступеней: не всем дано занять высшие, ведь тогда на
низших никого не осталось бы. Но тем, кому выпало
последнее, можно выбрать образ жизни скромный, но
не бесславный, если избегать той грязи и бесславия,
которые бывают внизу. Наш долг состоит в том, чтобы
избегать постыдного, добродетель в том, чтобы стре­
миться к высокому, счастье — достичь его.
Я помню, что великий платоник Плотин разделил
добродетели на четыре вида, это деление принял и
Макробий77. Нижнюю ступень, по Плотину, занимают
политические добродетели. Они могут быть присущи
людям занятым, но только тем из них, кто печется о
собственной добродетельности, а еще больше — благе
государства. Бесчисленная армия занятых устремляется
к этой добродетели, но достигают ее немногие.
На следующей ступени стоят очистительные добро­
детели. Они, несомненно, присущи тем, кто оставил
города, а также философам, свободным от суетных за­
нятий. Эти добродетели начинают искоренять страсти
души, в то время как первые их только смягчают.
Третья, более высокая ступень принадлежит тем
добродетелям, которые называются добродетелями
очищенной души или очищенными добродетелями.
Они заставляют забыть те страсти, которые политиче­
скими добродетелями смягчаются, а очистительными
ослабляются. Этими добродетелями владеют люди со­
вершенные, но я не знаю, есть ли такие вживе. Те, что
бывали прежде, любили уединение. И если ныне най­
дется хоть один из таковых, думаю, он тоже любит уе­
диненную гавань, хотя эти добродетели могут сохра­
нить невредимым и в самом бурном море.
Четвертая и высшая ступень добродетели — живу­
щая в Боге — не найдет примеров среди людей. Она,
92 Франческо Петрарка,

как считают, есть лишь у Бога в высшем разуме. От


нее, как указывает само название, словно от предвеч­
ного образца или огг того, что Платон называет идеями
и помещает в высшем разуме бога (идеями прочих ве­
щей и добродетелей), и произошли, по мнению плато­
ников, три остальные добродетели?8. Рядом с этой чет­
вертой добродетелью нечестиво и святотатственно
произносить само слово «страсть»: она как бы вбирает
в себя свойства трех'первых, потому никаких душев­
ных волнений возникнуть просто, не может.
Я не собираюсь более рассуждать на данную тему.
Ведь даже Плотину не удалось до конца распутать эту
четырехрядную цепь, сплетенную так искусно. При
необходимости я могу что-то сказать только о полити­
ческих и очистительных добродетелях.
* * *

V. Итак, ты видишь, с помощью каких рассуждений


и как мне пришлось примириться с людьми занятыми.
Пришло время оставить их и вернуться к себе и уеди­
нению. О, если бы я был по-настоящему способен
черпать из самой его глубины неимоверную и истин­
ную сладость и с большей уверенностью рассуждать о
нем! Остается лишь пожалеть, что о столь благочести­
вом деле говорят столь непросвещенные уста. Ведь кто
может выразить ясными словами то, чего он едва кос­
нулся мыслью?
Уединение — божественная и ангельская жизнь.
И о ней человек земной, сказать лучше, бренный
хочет поведать смертному, очарованный самим сло­
вом и славой, плененный больше запахом, чем ответ
давший на вкус. Я кажусь себе пастухом, родившим­
ся и выросшим в лесах, привыкшим утолять жажду
речной водой, а голод — лесными кореньями, полу­
чавшим, хлеб насущный от земли и находившим от­
дых в пещере или под кустом; который однажды по­
дошел к стенам огромного и богатого города, при­
сел, уставший, на заставе, жадно осматривая все во­
круг, а потом заглянул за ворота и увидел будки
Об уединенной жизни 93

привратников да узкий въезд. А возвратясь в леса,


стал рассказывать своим собратьям, как много пови­
дал в этом городе, что делается в домах и спальнях
знати, в куриях и на форуме79.
Можно продолжить сравнение: я — словно тот же
пастух, случайно оказавшийся на пороге храма и с тех
пор уверенный, что постиг сокровенные таинства об­
лачения, сокровенное содержимое священных сосудов,
обязанности священников и церковные обряцы, да и
все божественные книги.
Правда, кое-чем я отличаюсь от такого пастуха: он
побывал в городе или храме однажды, я сбегал в уеди­
нение часто; он остановился на пороге, я вошел; он
вскоре ушел, я остался. Однако постиг ли я вернее
смысл уединенной жизни? Пещеры, холмы и рощи
одинаково открыты для всех; никто не чинит препят­
ствий и не изгоняет пришедших. Нет у пустыни ни
привратников, ни стражей. Но что дадут мне эти мес­
та, что принесут журчащие кругом ручьи, чем утешат
необозримые леса, какую помощь окажут величествен­
ные горы, если приду туда я, а за мной — душа моя,
оставшаяся в лесах такой же, какой была в городе? Ее
прежде всего нужно бросить, ее оставить дома; с моль­
бой нужно просить Господа, чтобьг сердце во мне со­
творил чистое и поселил во мне праведный дух80.
Только тогда я проникну в сокровенные тайны уе­
диненной жизни. Поскольку безлюдье, знаю по собст­
венному опыту, это еще не уединенная жизнь; конеч­
но, внешне эти две вещи схожи, но уйти от толпы не
значит уйти от страстей. Как бы мне хотелось ощутить
ту невыразимую радость, которая охватывает святые
души при воспоминании о прошлых опасностях и в
предвкушении будущих радостей, или души тех, кто
торжествует над врагом, или тех, кого часто побежда­
ли, но которые ныне должны победить, сражаясь с на­
деждой на верный триумф при поддержке самих анге­
лов. Как бы мне хотелось ощутить и радость тех, кто,
оснащенный оружием бога и панцирем справедливо­
сти, облеченный, по словам апостола, в броню веры и
шлем спасения81, должен сражаться против принцеп-
94 Франческо Петрарка

сов82 и властей, против владык мира и князей, не имея


ни одного свидетеля среди смертных, но при незри­
мой помощи и безмерной любви небожителей и под
водительством самого Христа.
Сколь приятно утомленной душе успокоиться и пе­
рестать тяжело вздыхать! Как, сладки грезы, текущие из
чистейшего источника сердца! Как прекрасны бдения
воинов Христовых и посты псалмопевцев на башнях
Иерусалима и на. укреплениях Сиона, всю ночь по­
ющих и охраняющих вал и лагерь на крутой горе от
войска вавилонского83. Им не хватает воды и еды, они
знают, что будут страдать от вражеских козней, но
знают же, что останутся непобедимы. Они до такой
степени исполнены благодати, что думают не столько
о своем спасении, сколько о небесной славе, и потому
в сражении войско становится более осмотрительным,
победа более прочной, триумф воинов Христовых,
сражающихся за эту жизнь, более явным.
Какое же утешение, какое ликование — и настоя­
щему радоваться, и на будущее надеяться, где на сме­
ну недолгому одиночеству среди людей придет вечное
общение с сонмом ангелов и-вечное созерцание боже­
ственного лика, предел самых святых желаний и вож­
делений. На смену недолгим слезам придет бесконеч­
ное веселье, кратким постам вечные пиры, добро­
вольной бедности — бесценное и истинное богатство;
вместо лесов мы получим Небесное Царство, вместо
дымной хижины — звездные Христовы чертоги, вместо
сельской тишины — ангельское пение и сладость небес­
ной гармонии. И выше всех напевов — mac Божий, "'взы­
вающий после великих трудов к вечному отдыху.
Какое утешение — иметь самого надежного и вер­
ного поручителя во всех делах, каждодневно вопро­
шать: «Что я оставил, за чем последовал, сколь тяжело
то, что переношу, сколь велико то, что меня ожидает,
сколько посеял и сколько пожну!»
Как радостно думать, что вечное счастье можно до­
быть столь малой потерей времени — да и потерей ли,
а не приобретением? — и бегством от бесчисленных
мерзостей. Отринув людскую спесь и опасности горо­
Об уединенной жизни 95

дов, настоящего, ада живых, по словам псалмопевца84,


устремившись к вечной обители, живущие в уедине­
нии уже на земле начинают быть счастливыми. По за­
кону природы конец несчастья есть начало счастья и
исчезновение одного — появление другого.
В уединении приходят высокие мысли, являются
собеседники духа и блаженные видения, в уединении
начинаешь общаться с Христом, присутствующим вез­
де и всегда. Об этом прекрасно сказано в Псалме:
Взойду ли я на небо — там Ты,
Сойду ли в преисподнюю — и там Ты,
Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря —
Й там поведет меня рука Твоя...85
И если Он без труда дал глаза, уши, разум нам, то
еще легче видеть, слышать и понимать нас Ему. Он
видит нас повсюду и слышит, прежде чем мы начнем
говорить. Ведь сказал же Он молчавшему Моисею:
«Что ты вопиешь ко Мне?»8* Он упреждает наши же­
лания и предвосхищает наши чувства; Он проникает в
наши мысли прежде, чем они появятся; Он внемлет
нашим просьбам, прежде чем они вырвутся из наших
уст; Он предвидит наши нужды прежде, чем мы ро­
димся. Но не остается наш Госпрдь бесстрастным: ес­
ли заметит недостойных, сжалится над ними, только
бы сами не отталкивали милосердие своим непроби­
ваемым упрямством, как это нередко случается.
Итак, если Вечный Отец — наш судья и поручи­
тель, нужен ли нам еще и вымышленный свидетель, о
котором я как-то писал и искать которого советуют
философы? Так, Эпикур, муж величайший среди вели­
ких (хотя некоторые его суждения принять невозмож­
но), советует в одном из писем другу: «Делай все так,
словно на тебя смотрит Эпикур»87. И Марк Цицерон
нередко, заключает письма к брату,, полные возвышен­
ных призывов к добродетели, словами: «Раз уж мое
мнение тебе дороже, чем всех других вместе взятых,
было бы самым лучшим, если бы ты думал, что я все­
гда рядом с тобой, слышу все твои слова, вижу все
твои дела»88.
96 Франческо Петрарка

Ясно, что так он надеялся помочь брату, как если


бы, действительно, был рядом с ним; часто это оказы­
вается единственным средством, укрепляющим стрем­
ление кдобродетели.
Об этом пишет и Сенека. Правда, он не решается
предложить в качестве подобного свидетеля собствен­
ную персону и потому советует Луцилию вообразить
присутствие некоего весьма славного мужа. Он гово­
рит: «Без сомнения, полезно приставить к себе сторо­
жа и иметь его рядом, чтобы ты на него оглядывался,
виця в нем свидетеля твоих помыслов»*9. И следом: «За
что бы ты ни взялся, делай все так, будто на тебя
смотрят»90. И еще чуть ниже: «Пусть за тобой надзира­
ет некто тобой чтимый, будь то Катон, или Сципион,
или Лелий — любой, в чьем присутствии даже совсем
погибшие люди обуздывали свои пороки»91.
Чтобы было понятно, что это учение принадлежит
Эпикуру92, Сенека в одном из предыдущих писем ци­
тирует такие его слова: «Следует выбрать какого-ни­
будь благородного мужа и всегда иметь его перед гла­
зами, — чтобы жить так, словно он смотрит на тебя, и
поступать taK, словно он наблюдает за тобой»93. И за­
мечает: «Этому, мой Луцилий, учит Эпикур. Он дал
нам охранителя и провожатого — и правильно сделал».
Поскольку совет некоторых удивлял, Сенека добавил:
«Итак, выбери себе Катона, а если он покажется тебе
слишком суровым, выбери мужа не столь непреклон­
ного — Лелий. Выбери того, чьи мысли, и даже лицо,
в котором отражается душа, тебе приятны»94.
Видишь, названо несколько лиц, и можно выбрать
любого, но не по происхождению, могуществу или бо­
гатству, а только по добродетели, манере общения,
выражению лица, являющему внутренний мир, речи,
волнующей людские души.
Что ж, пусть этот совет философа о воображаемом
свидетеле жизни, полезный его друзьям и совершенно
необходимый нам, займет среди моих строк свое ме­
сто, хотя нам ясно, что христианин не нуждается в по­
добных вожатых и перед его мысленным взором может
и не стоять ни Эпикур, ни Цицерон, ни Катон, ни Ле-
Об уединенной Жизни 97

лий. Ведь христианину в роли стража и спутника доб­


рой жизни дан ангел, и тот, кто не потерял стыд, не
совершит ничего такого, что было бы невозможно по­
вторить в присутствии людей.
Напомню и о-самом возвышенном и благоговей­
ном: ежечасно и повсеместно присутствует Христос,
истинный свидетель не только Наших дел, но и наших
помыслов,, которые никому больше знать не дано, да­
же эпикурейскому свидетелю.
Задержимся на этом особо. Найдется ли человек столь
необузданный в бешенстве и столь безрассудный в пре­
ступлениях, чтобы, чувствуя присутствие, не будем гово­
рить Христа, но даже кого-то из святых или праведни­
ков, не смог он смирить свою пагубную и безумную
страсть? Нет, ведь ни один христианин никогда не усом­
нится в том, что Христос пребывает в сокровенных тай­
никах души и все, что; в ней происходит, знает, и все, что
скрыто, видит. Значит, нет ни одного христианина, кото­
рый не отказался бы от бесчестного поступка хотя бы из-
за страха перед таким свидетелем и из-за благоговения
перед ним. Здесь нет никакого обмана. Мы не виДим
Христа глазами, но верим сердцем, Что Он —с нами.
Кстати, Цицерон, не зная о Христе, укорял древних
поэтов за то, что они «ничего не могли видеть душой,
все видели только глазами»95.
Если у нас возникнет нужда в таком свидетеле и мы
захотим получить совет, можно обратиться к тому же
Цицерону. И не потому, что у нас нет выдающихся
христианских писателей — одной книги Августина «Об
истинной религии»96 вполне бы достало: приятно уз­
нать, что одНу и ту же рану может излечить и наше ле­
карство, и чужеземное. А Цицерон говорит: «Отвле­
кать разум от чувств И уводить мысль от привычки —
свойство великого ума»97. Так давайте, сколько доста­
нет сил, укрощать чувства и побеждать привычки, дабы
увидеть душой нечто иное. Давайте, наконец, откроем и
прочистим внутренний взор, с помощью которого позна­
ется то, что невидимо глазами, й нам явится Христос.
Если Марку Катону98 было стыдно умирать со сте­
наниями при таком свидетеле, то насколько более
98 Франческо Петрарка

стыдно делать дурное перед взором Христа: умирать


ли дурно, совершать ли что-то преступное и позорное.
Он поистине наш вечный свидетель, которого никому
не обмануть. А если вернуться к нашей теме — нигде
его присутствие не ощущается ближе, нигде он не
внимает нам и не говорит с нами так попросту, как в
уединении, хотя присутствует всюду и везде.
И это понятно: ведь там не гудит толпа и ничто не
отвлекает ум от высоких размышлений. Именно там
душа человеческая обвыкается с небесами, обретает в
частых собеседованиях уверенность и из гостьи и слу­
чайной прохожей становится совсем своей у Бога. От
великой любви, постоянного и неотступного почита­
ния между Богом и человеком рождается такая бли­
зость, какой не случается между людьми. И как. вечно
занятые, опутанные мирскими делами и погруженные
в земные заботы люди уже теперь ощущают горькие
плоды бесконечных хлопот и адских мук, так близкие
Богу люди, привыкшие заботиться в уединении только
о благочестивых делах, уже теперь приобщаются к на­
слаждениям вечной жизни. Это очень похоже на исти­
ну. Вполне вероятно, что кто-то из подобных людей,
на ком нет следов столетней грязи, милосердием и по­
мощью Божьей поднимается до такой ступени, что,
будучи еще в земной юдоли, услышит небесное пение
ангелов и увидит их внутренним взором, хотя и не
сможет выразить это человеческим языком99.
* * *

VI. Но что могу знать из всего этого и что способен


сказать об ангелах я, несчастный грешник, отягченный
грузом своего ipexa. Лишь то, что наряду с науками
люблю на досуге и друга, и место для занятий наука­
ми, й в крайнем негодовании бегу от толпы ввиду не­
сходства ее и моих нравов, и всеми силами избегаю
многословного свидетеля моей жизни.
Для того мы и созданы Тобой, благай Боже, чтобы
найти покой в Тебе100, именно для этого мы рождены,
и без этого наша жизнь была бы несчастной и беспо-
Об уединенной жизни 99

лезной. И если все прочее оставить в стороне;, как бы


ты, падре, оценил возможность жить, как ты хочешь,
идти, куда пожелаешь, остановиться, где вздумается:
весной среди яркого ковра цветов, осенью — среди
опавших листьев?
Зиму обманывать, греясь на солнышке, лето — пря­
чась в тени, оказываясь на жаре или холоде только по
собственному капризу? Везде чувствовать себя как дома,
всегда держаться подальше от зла и преступлений. Жшъ ^
так, чтобы тебя не торопили, не толкали, не утомляли, не
утесняли; чтобы не тащили силком на обед, если ты не
хочешь есть, не понуждали говорить, если ты не хочешь
раскрывать уст; чтобы тебя не окликали, не теребили, не
задерживали на перекрестке; чтобы тебе не приходилось
целыми днями носиться на плохо объезженной лошади,
таращась на прохожих, в свою очередь, разглядывающих
тебя, словно чудище. Среди толпы иной наступает при
встрече на ноги, иной, изогнувшись, невесть что нашеп­
тывает на ухо глухому спутнику или расспрашивает о те­
бе первого встречного, иной летит напролом, покуда не
столкнется с тобой и не придавит, иной тянет руку, иной
прикладывает ее к голове, иной говорит без умолку, ко­
гда у тебя нет ни минуты времени, иной лишь глянет и
пройдет мимо с поджатыми гуубами.
Жить так, чтобы дома не стареть в скуке, а на ули­
це не напирать на кого-то в толпе приветствующих и
самому не быть прижатым, чтобы никогда не перехва­
тывало дыхание, не охватывало жаром, а потом холо­
дом. Ведь так научишься не человечности, а лишь не­
нависти К людям, ненависти к окружающим, ненавис­
ти к занятиям, ненависти к тем, кого любишь, нена­
висти к самому себе.
Вспомним слова апостола Павла из «Послания к
римлянам»: «Так как никто из нас для себя не живет и
никто для себя не умирает, ибо мы живем для Госпо­
да, и если умираем — умираем для Господа»101. Так и
тебе следует жить и умереть, чтобы и то, И другое бы­
ло лишь ради Господа.
А пока следует вглядываться во все, словно в зерка­
ло, наблюдая перед собой дела и заботы человеческие.
100 Франческо Петрарка

А прежде всего обратить внимание на себя, чтобы за­


долго предвидеть крайние дни и до старости сохранять
тело здоровым, а душу спокойной, и чтобы не случи­
лось с тобой, как с занятыми людьми: старость уже на
пороге, да время давно упущено.
Ты должен знать, что тень жизни — это не жизнь,
постоялый двор — не родной дом, покои публичной
девки — не спальня. Не домогайся того, что убегает,
желай того, что остается, спокойно претерпевай то,
что есть. Всегда помни, что ты смертен >всегда помни,
что ждет тебя бессмертие.
А еще следует оглядываться назад, обнимая мыслью
все века и земли; везде побывать и побеседовать со
всеми славными мужами, какие жили прежде; следует
забыть нынешних виновников всех бед, но помнить о
себе самом, устремлять возвышенную душу к небес­
ным деяниям, размышлять о том, что творится в гор­
нем мире, и этим размышлением воспламенить жела­
ние, и вновь убеждать себя, словно поднося к горячей
груди пылающий факел слов. Все сказанное — один из
прекрасных плодов уединенной жизни, не изведавшим
ее этого не понять. А кроме того, напомню общеизве­
стное: там можно заняться чтением и писанием, чере­
дуя труд со словами утешения. Изучать,то, что написа­
но предшественниками, писать то, что прочтут потом­
ки. Науки, полученные от предков, — благое дело для
нашей души. Их мы ничем не можем отблагодарить,
так пусть нами движет благодарное и признательное
чувство к потомкам — сделаем для них все возможное:
сообщим неизвестные им имена, воскресим забытые,
извлечем уничтоженное временем и предадим в руки
правнуков. Давайте носить имена предков в душе, буд­
то нектар во рту, давайте помнить о них, любить и
прославлять их, как полагается, хотя и невозможно из­
мерил» полной мерой их заслуги.
Известно, что изобретатели некоторых ремесел бы­
ли осыпаны после смерти божественными почестями —
скорее из благодарности, чем из благочестия. Всякое
благочестие по отношению к человеку оскорбляет Бо­
га, а чрезмерные благодарности, воздаваемые смерт-
Об уединенной жизни 101

ным, переходя границы человеческих почестей, дохо­


дят до святотатственного вздора. Кифара сделана бо­
гом Аполлоном, его же и Эскулапа объявили богом за
искусство врачевания; Сатурна, Либера и Цереру — за
земледелие, Вулкана — за кузнечное дело; по этой же
причине Египет почитает Осириса, просвещенные,
Афины — Минерву, подарившую 1рекам лен, оливко­
вое масло и ткачество102. Число примеров легко приум­
ножить, ведь у древних нет меры и предела тщеславию
такого рода.
Самый великий и самый осторожный из поэтов,
боясь сурового наказания, не осмеливается судить по­
добное тщеславие открыто, но, по крайней мере, не
отказывает себе в удовольствии потешиться над ним
скрыто. Он рассказывает, что лживая толпа, источник
всех заблуждений, поместила имена создателей ис­
кусств и ремесел, угасивших жизнь, на небо, а его
владыка в гневе изгнал их в преисподнюю. Впрочем, по­
эт прямо называет имя создателя медицины, повергнуто^
го молнией всемогущего бога в стигийские волны103.
Однако оставим этот предмет, ведь нам в отноше­
нии их богов остается лишь удивляться, как мужи,
столь мудрые во всем остальном, столь безрассудны в
отношении суеверий. Они похожи на бегунов, стреми­
тельно несущихся вдаль, но не замечающих меты —
знака на поворотах; можно лишь удивляться их быст­
роте и сожалеть об их слепоте104.
Конечно, если творцы этих важных дел заслужили
почести (я согласен, что они должны даваться только
за великие и благопристойные человеческие дела), то
какими наградами следует отмечать изобретателей бла­
городных наук и искусств, которые создали не плуг
для пашен, не ткань для тела, не звуки флейты для
ушей, не масло и вино для языка — хотя и ушам необ­
ходимы подходящие звуки, и языку подходящие насла­
ждения, — но нечто более живительное для питания,
украшения, возделывания и лечения души? Где же,
спрашиваю, лучше всего можно выплатить этот Долг?
Усомнится ли кто-нибудь в том, что заниматься наука­
ми лучше и свободнее всего в уединении? В этом я
102 Франческо Петрарка

присоединяюсь к чужим мнениям: в уединении мы


создадим рассказы о знаменитых мужах, их образы,
более долговечные, чем из меди и мрамора105.
Я говорю это, исходя, разумеется, из собственного
опыта. Понятно, какой толчок для развития души дает
уединение, какие крылья для ума, сколько свободного
времени для работы — где, кроме уединения, можно
найти все это — не знаю. Скажу тебе, что освобожде­
ние от службы или свободу можно назвать источником
наук и искусств. Не веришь мне, поверь Аристотелю,
который в первой книге своей «Метафизики» говорит
о математических искусствах, изобретенных в Египте,
так как там была дана свобода сословию жрецов104. Об
этом не умолчал и сам Платон, говоря об этих жрецах
в «Тимее»107: «Посвященные в жреческий сан, они жи­
ли отдельно от прочего народа, дабы их нравственная
чистота не осквернилась каким-либо нечестивым при­
косновением. Об их жизни один из наших священно­
служителей, Хремон стоик, муж красноречивый, рас­
сказывает, что они, отодвинув на второй план все
мирские дела и заботы, всегда были в храме и раз­
мышляли о природе и причинах вещей и о положении
звезд; они никогда не общались с женщинами, нико­
гда не вццели ни родственников, ни близких, ни детей с
тех пор, как начали служить божественному культу; все­
гда воздерживались от мяса и вина»108. К этому он добав­
ляет, что они имели обыкновение при помощи двух-
трехдневного голодания очень энергично выжимать и по­
давлять телесную влагу, возникающую из-за бездействия
и неподвижности; многое он сообщает также о пище,
питье, о возлежании. Я легко верю, что такими способа­
ми они достигают божественного плодородия ума.
* * *

VII. Я полагаю, что в этом месте мне резко возразят


те, кому уединение представляется врагом наук и вра­
гом добродетелей. Они начнут с того, что уединение
лишает наставников, как бы руководителей в науках
и, — я бы добавил — воспитателей юных душ; редкие
Об уединенной жизни 103

умы возвышались когда-либо без постоянной помощи


таких воспитателей. Они действительно это скажут; но
ведь я обращаюсь не к мальчикам, а к тем, кто пере­
рос розги и педагогов. Однако они будут настаивать
сильнее и говорить, что разнообразие пейзажа и без­
донное небо рассеивают внимание даже у образован­
ных мужей. Но ни один ученый не знает, нужно ли
обуздывать и связывать мысль, сдвинувшую с места
нечто грандиозное? Нужно ли обуздывать стремитель­
ного коня, уже готового к прыжку?
В этом случае они руководствуются мыслью Квин­
тилиана, который, если не ошибаюсь, в 9 книге «Ора­
торских наставлений» вначале говорит, что ни у кого
не вызывает сомнения то, что уединенное и лишенное
наставника место и глубочайшая тишина более всего
подходят для пишущих (в этой части я согласен с ним
совершенно), но вскоре добавляет (с чем трудно согла­
ситься): «Однако не нужно безоглядно слушать тех,
которые полагают, что рощи и леса самое подходящее
место для занятий наукой: ведь открытое небо и пре­
лестные виды убаюкивают впечатлительную душу и
праведный ум (дух); мне же, определенно, представля­
ется более приятным подобное убежище, чем присут­
ствие того, кто побуждает к занятиям. Ибо то, что само
по себе нравится, неизбежно отвлекает от усердия в на­
меченном деле; душа не может с одинаковой добросове­
стностью посвятить себя многому и, куда бы она ни ог­
лянулась, перестает замечать то, что перед ней»109.
Вроде бы все сказано. Однако, чтобы показать со­
вершенную убежденность в таком мнении, он настоя­
тельно повторяет: «Прелесть лесов и воды рек, колы­
шущиеся от ветра ветви деревьев и пение птиц, и бездон­
ное небо влекут к себе: мне кажется, что подобное насла­
ждение скорее усыпляет мысль, чем пробуждает ее».
Вот с таким мнением выступает против меня свиде­
тель, к которому грех не прислушаться. Кстати, он
сам, словно не считая собственный авторитет доста­
точным, ссылается на Демосфена — человека, безус­
ловно, незаурядного и, бесспорно, главы греческого
красноречия110. «Лучше всего, — говорит он, — делал
104 Франческо, Петрарка

Демосфен, который укрывался в такое место, откуда


ничего совершенно не было слышно и ничего совер­
шенно. не было видно, чтобы глаза не заставляли
мысль: перескакивать с одного на другое».
Вот — скажут мне — о, ревностный приверженец и
поклонник лесов, вот каков тот, кто считает леса, хол­
мы и уединение не только бесполезными, но даже
вредными для занятий. Что ответить? Я не стану опро­
вергать слова Квинтилиана и соглашусь с тем, что Де­
мосфен также поступал правильно. В такой ситуации
есть два варианта: либо присоединиться к чужому мне­
нию, либо склонить к своему. Спокойнее согласиться,
чем спорить, хотя эти мнения нетрудно опровергнуть.
Достаточно напомнить, что и Квинтилиан, и Демос­
фен — ораторы, один — очень известный, другой —
просто знаменитый: несомненно, для занятий подоб­
ного рода меньше всего подходят леса и все прочее, о
чем здесь говорилось, и уединение вообще (о нем я
буду еще говорить, когда перейду к примерам).
Но я не уклоняюсь вовсе от обсуждения вопроса:
ни война, ни бегство мне не нравятся, я ищу согласия.
Да, сам я всегда плодотворно занимался умственным
трудом в горах и лесах, где в моей голове рождались
важные мысли (а если на ум приходит что-то величе­
ственное, то оно без труда .облекается в соответствую­
щие слова). Однако я не хотел бы возводить в ранг
всеобщего правила то, что, возможно, свойственно
мне одному, и осуждать слова и дела столь великих
людей; я скорее даже соглашусь с обойми и покажу,
что ни то, ни другое не противоречит нашим пред­
ставлениям.
Я ведь не приказываю ученым писать книги в горах
или лесах, но советую им находить для души, обнов­
ленной созерцанием этого, тихое и укромное место в
тесноте городов. Но кто не согласится, пусть И самый
яростный защитник городов,:что такое место можно
обрести только в уединении?
Итак, пусть приступающий к ученому труду выберет
глухое й тихое место: я не буду спорить с теми, кто это
предписывает.
Об ъединенной жизни 105

Кстати, советы равно полезны и тому, кто пишет


днем, и тому, кто делает это ночью. Испробовав реко­
мендации Квинтилиана на себе, поделюсь ими и с то­
бой, дорогой патер, и с читателем. Надеюсь, не без
пользы. Квинтилиан, восторгаясь привычками Демос­
фена, пишет в заключение: «Ночная тишина, закры­
тые двери и светильник на столе позволяют сосредото­
читься тем, кто работает ночью»111. Я думаю, ты согла­
сишься, что никакое из этих условий не нарушает уе­
динения, все ему только на благо.
Итак, если среди стольких авторитетных голосов
будет услышан и мой и будет принят мой совет, я про­
должаю следовать им дальШе: если тот, кто постоянно
запирается, по примеру Демосфена, задумает написать
что-то новое, пусть Хотя бы ненадолго выберется в ле­
са и цветущие луга. Он почувствует, как важно после
напряженной работы ума сбросить с себя усталость и
утомление на берегу тихо бормочущего ручья. Нет ни­
чего дружественнее Музам! Во время этого телесного и
душевного отдыха он может исподволь обдумывать ма­
териал будущей работы, не переставая засеивать семе­
нами поле ума. Так можно сочетать полезное с прият­
ным, так отдых будет деятельным, а труд — спокой­
ным. Когда он вновь вернется в укромную и скрытую
долину Демосфена, то, выпалов сорняки, получит бога­
тый урожай слов от посева мысли. Таким образом, ни
одна минута не окажется бездеятельной и бесполезной.
Этот совет более всего важен для тех, кто пишет ре­
чи или занимается историческими исследованиями.
Те, кто увлечен философией или сочинением стихов,
скорее ищут остроумное и выразительное, нежели зна­
чительное. Думаю, они должны следовать собственно­
му свободному выбору: пусть откликаются на движе­
ния души, поселяются, где захотят, где подсказывают
место и время или где, по их предчувствию, их посе­
тит вдохновение, — под открытым небом или под
кровлей дома, в тени пушистой сосны или под при­
крытием надежной скалы. У них нет нужды перелис­
тывать груды книг — все уже прочитано; они читают в
уме, а часто и сочиняют в уме. Или оценивают по-но­
106 Франческо Петрарка

вому прочитанное прежде. Конечно, они должны стре­


миться вырваться за пределы обыденного, если хотят
сказать что-то высокое и прекрасное. Известно, что
это происходит с большой легкостью и естественно­
стью в наиболее подходящих местах.
Стихи, сложенные в горах, часто казались мне са­
мыми лучшими и самыми веселыми козлятами во всем
стаде; чувствуя, откуда происходит их природный
блеск, я говорил сам себе: «Вы знаете альпийскую тра­
ву, вы явились с вершин». И чтобы закончить с этим
вопросом, напомню еще раз о Марке Туллии и Верги­
лии Мароне, первых в красноречии, как всем npeiq>ac-
но известно. Они постоянно придерживались таких
принципов: первый, прежде чем приступить к истол­
кованию гражданских законов, искал приятное уеди­
нение и густолиственные дубы — «берег и тень», гово­
ря его собственными словами, и высокие тополя, и
дивное пение птиц, и маленький остров посреди реки,
разделяющей ее на две части, и многое другое вроде
этого112; правда, порою у Цицерона бывали другие
причины для уединения113. Вергилий, собираясь воз­
дать в буколическом стихотворении хвалу своему
Алексису, бродил один в лесах и горах, «между густы­
ми буками и тенистыми вершинами», как он писал114.
Оба они тем самым следовали Платону, который
среди мирных кипарисовых рощ и лесных просторов
рассуждал об устройстве государства и лучших зако­
нах115. Это всем известно. Нечто подобное писал и Ки-
приан, по времени более поздний, по вере более ранний,
известный мученик и не самый последний ритор116.
Августин, его большой почитатель, рассказывая о
красноречии Киприана, привел для доказательства
только одно место из многих117; цитированием избран­
ного пассажа он словно бы хотел показать, каких вы­
сот могло достичь красноречие Киприана, если бы он
не пренебрегал красотой слова, сосредоточившись на
важности и серьезности смысла. В рассуждениях Ки­
приана об упражнении ума мы не найдем описания
укромной отдаленной комнаты, окруженной стенами,
запертой на засов, прохладной, украшенной мрамор­
Об уединенной жизни 107
ными сводами и прочее. И вдруг... что это? «Устре­
мимся, — говорит, — к такому месту, где можно уеди­
ниться, где вьющиеся виноградные лозы, переплетаясь
и свисая, ползут по опорам, образуя живой портик и
крышу из листьев». Вот портик, вот место, к которому
стремится святой и красноречивый муж: виноград, ло­
зы, листья, подпоры и среди этого уединение, всегда
излюбленное для пишущего: конечно, оно не было бы
так желанно* если бы ум не нуждался в другом месте,
где можно было бы найти плодотворное уединение*
кроме крыши и стен.
Я мог бы теперь произвести подобные изыскания и
у других авторов и подтвердить дело более многочис­
ленными свидетельствами, но, боюсь, что меня упрек­
нут либо в маловерии таким свидетелям, либо в из­
лишней запальчивости. До сих пор я рассуждал, сооб­
разуясь со следующим: у читателей — если они будут
иметь столько свободного времени, чтобы прочесть
плод моего досуга, — не должно сложиться впечатле­
ние, что я предписал им какие-то правила. Пусть все
взвесят в соответствии с истиной и поверят не столько
мне или другим, сколько опыту.
Действительно, те, кто считает одиночество небла­
гоприятным для добродетелей, могут найти опору,
среди прочих, и в авторитете Аннея Сенеки. В одном
из своих писем он уверяет, что одиночество влечет за
собой всякое зло118, а в другом что там рождаются
дурные замыслы, возбуждаются нечестивые желания,
разжигается страсть, поднимается гнев119. Если это за­
является без оговорок и в общем, то, конечно, надо
либо возражать Сенеке, либо отказываться от защиты
уединения. Но это не так. Из слов самого Сенеки бо­
лее чем ясно, что это сказано только о глупцах, кото­
рых обуревают страсти.
Убедиться в этом можно из тех же писем: своему
Луцилию Сенека не только дозволяет пребывать в уе­
динении, но и предписывает это уединение* запрещае­
мое людям неблагоразумным и подавленным страхом
и печалями. «Так оно и есть, — пишет Сенега, — я не
меняю своего мнения: избегай толпы, избегай немно­
108 Франческо Петрарка

гих, избегай даже одного... Я не могу назвать ни одно­


го, с кем можно было бы посоветовать тебе общаться.
И вот к какому выводу я пришел: я решаюсь вверить
тебя самому себе»120
Сказано кратко, но, как мне кажется, четко.
«Избегай, — говорит, — толпы»: я с тем охотно со­
глашаюсь; «избегай немногих»: и это я принимаю без
особых возражений; «избегай даже одного..;» Но ведь
этим ты обрекаешь меня на полное одиночество, са­
мое худшее из того, на что можно толкнул». Ведь в та­
ком случае останется одно — избегать и самого себя.
«Я не имею перед глазами того, с кем можно было
бы посоветовать тебе общаться». Удивительное дело! К
счастью, я таких знаю тебя и еще, пожалуй, кое-ко-
го. Впрочем, одного-то знаю точно121. О, если бы я ос­
мелился дать подобный совет другу, какой крик под­
няли бы со всех сторон противники уединения и доб­
родетели, назвав меня бесчувственным и бесчеловечным
камнем. А Сенека, великий муж, спокойно предписывает
самому близкому другу избегать всех до единого.
Советы Сенеки обращены к мужу абсолютно совер­
шенному. Если кто-то будет возражать против этого,
я, с вашего позволения, начну спорить. Сенека сам,
взывая к свидетелю, утверждает, что Луцилий был ско­
рее из тех, кто ступил на дорогу добродетелей, нежели
из тех, кто уже стал их образцом. Конечно, Сенека
часто его хвалит, как это ведется между любящими
друг друга людьми. Но если бы Сенека считал Луцилия
вполне совершенным человеком, то не обращался бы
столько раз к нему с увещеваниями, не принимался бы
за них вновь и вновь.
Впрочем, пусть кто-нибудь другой говорит о необ­
ходимости посвятить себя наукам и добродетели, я с
ним соглашусь. Я же вернусь к моей теме. Тем более,
что я говорю именно для тех, кто стремится к наукам
и добродетели. Остальным я только могу дать один по­
учительный совет: прежде всего, измените жизнь, тоща и
подумаем о более подходящих местах для занятий.
Еще одно: даже тем, кому уединение на пользу, я
никогда бы не посоветовал из-за него пренебрегать за­
Об уединенной жизни 109

конами дружбы. Надо избегать толпы, а не друзей. Ес­


ли кто-то полагает, что у него толпы друзей, пусть ог­
лянется вогфуг, не обманывается ли он. Ясней всего
это Становится в случае внезапной нужды или измен­
чивости фортуны:'ни того, ни другого не стоит накли­
кать'ради испытания, но, если подобное произойдет,
опыта много добавится, заблуждений много убавится.
Далее, если у одного больше друзей или больше бо­
гатств, чем у другого, я не вижу в этом причин для
волнений. Я призываю к уединению не столько ради
того, чтобы бежать друзей, сколько ради того, чтобы
бежать толпы. В уединении друзья будут появляться по
одному, принося тебе утешение и помощь, а не доса­
ду. Пусть отдых будет скромным и приятным, без из­
лишеств; пусть уединение будет спокойным, а не на­
водящим ужас. Одним словом, пусть уединение не ка­
жется страшным, и тот; кто его изберет, приятно удивит­
ся человечности: изгнанная из городов, она поселится в
лесах, да еще тому, что среди людей он встретит диких
волков и титров, а среди лесов — ангельских существ.
Таково мое мнение, и такую середину я выбираю
между крайностями. Один рад и Счастлив только в
толпе: он вызывает скорее жалость, чем негодование.
А другой заявляет: «Избегай любого человека», — о та­
ком не знаю, что и сказать. Ты, Сенека, меня испыты­
ваешь, признаюсь, и подавляешь своим именем. И я,
скорее всего, склонился бы к твоему мнению, если бы
не оглядывался на другого философа, с неменьшим ав­
торитетом. Думаю, ты не был бы в обиде, если бы я
сказал, что даже с большим.
Марк Цицерон, рассуждая о дружбе, заявляет, что
одиночество не могут выдержать не только те, для ко­
го дружба — самая лучшая вещь после добродетели, но
и те* кто суров и бессердечен, Кто избегает встреч и
общества (думаю, во всем мире едва отыщется один
такой); никто из них не утерпит, пока не найдет, не
скажем «друга» (их природе это не свойственно), а
хоть кого-нибудь, «перед кем он мог бы извергнуть яд
своего озлобления»122 В подтверждение Цицерон при­
водит слова Архита ТарентскОго, мнение которого
110 Франческо Петрарка

можно изложить примерно так: никто не может быть


счастлив ни от обладания земными богатствами, ни от
пребывания среди небесных светил, ни от познания
мира, если ему не с кем разделить все это: так сама
природа убегает от полного одиночества123.
Можно привести еще более яркое высказывание:
«Если бы все потребное для нашего существования
доставалось нам, что называется, по манрвению вол­
шебной палочки, то многие люди, наделенные умом и
талантом, оставили бы свои дела и целиком погрузи­
лись в познания и науки». Потом, чтобы стала ясна
ирония, добавляет: «Это не так: ведь они избегали бы
и уединения»124.
Вот так в нескольких фразах, казалось, он осудил
все, что мы говорим об одиночестве. Но тут нужно
возразить не столько словам философа Цицерона,
сколько словам оратора Цицерона, хотя и приведен­
ным в философском сочинении.
К рассуждениям Цицерона я добавил бы одно: яс­
но, что речь идет только о бесчеловечном и крайнем
уединении (и если кто-то его избегает, то тем самым
уже не следует совету Сенеки избегать любого челове­
ка); ясно, что мнение, которое он осуждает, не наше,
но чужое; ясно, что избегать уединения — не значит
терять человечность. Цицерон говорит: «такой человек
избегал бы уединения», а продолжает так: «и искал со­
участника в занятиях: и хотел бы то обучать, то слу­
шать, то учиться»; потому не говорит «соучастников»,
но «соучастника».
Итак, пусть уединение полно всяких благ, но если
оно лишено товарища, то кажется непереносимым да­
же людям диким и ненавидящим человеческое обще­
ние. А что говорить о кротких и человечных душах? И
если принять во внимание, что человеку, не ведающе­
му дружбы, может принести столько уважения просто
собеседник, какое счастье может принести истинному
поборнику дружбы общение с верным другом, в кото­
ром он видит себя самого, от которого всегда слышит
только правду, с которым — как заметил еще Цицерон —
можно говорить обо всем, как с самим собой? Друг,
Об уединенной жизни 111

который никогда ни в чем не заподозрит, никогда не


солжет, ради которого ты готов на все, без которого
досуг теряет всякую прелесть, от которого приходит
помощь и защита в трудный час, искренняя радость в
час удачи.
Если бы я полагал, что такой человек помешает уе­
динению, я был бы слишком нетерпим: в действитель­
ности, я никогда не поверю, что присутствие друга мо­
жет нарушить уединение, а не украсить его. И если бы
пришлось выбирать между уединением и другом, то
меньшей потерей стал бы отКйз от уединения. Потому
я принимаю уединение лишь в той мере, в какой оно
не лишает дружбы и не заставляет бежать от любого
человека, разве что он окажется такого нрава, которо­
го я бежал бы ради спокойствия и в городе.
Итак, дело сводится к одному: дели с друзьями уе­
динение, как и все остальное, доверившись высказы­
ванию того же Сенеки, что любое благо нам не в ра­
дость, если мы владеем им в одиночку, а уединение,
несомненно, великое и прекрасное благо. Но я бы
гнал от него прочь не только людей преступных, но и
бездеятельных, и ленивых. Скажем, уединение Тибе­
рия совершенно омерзительно, и он навеки запятнал
им достойный остров Капри: напомню, что этот жес­
токий и безобразный старик устроил там школу раз­
врата и жестокости125. Вызывает усмешку уединение
Сервилия Ватии, который в старости скрывался недалеко
отсюда на неаполитанском побережье, вблизи Кампан-
ских Кум. Этот Ватия прославился своим полным без­
дельем и в своей небольшой усадьбе был словно заживо
потребен124. Сколько еще можно насчитать таких Серви-
лиев! Но этот всегда встает перед глазами, так как его
сделал известным знаменитый острослов и насмешник и
тем самым позволил нам не называть имена современни­
ков, приводя неприятные и обидные примеры.
Теперь ты понимаешь, кому я адресую намеки уже
сказанным об уединении и тем, что еще будет сказано.
Но не всем дано возвыситься благочестием или учено­
стью и заслужить признание и любовь потомства пре­
красно использованным досугом. И пусть тебя не
112 Франческо Петрарка

прельщает ни нынешняя слава, ни молва в веках (за


которую многие охотно отдавали жизнь, чем и стано­
вились известны), но сколько бы ты отдал — если мы
вернемся к нашей теме, — чтобы вернуть время твоей
жизни, как бы ни было оно мало? Ведь как только оно
пройдет, его уже не собрать вновь и не получить об­
ратно. И разве задрещено любому более или менее об­
разованному человеку, думающему или хотя бы читают
гцему, иметь душу, согретую приятными трудами, не
связанную путами будничных дел, погруженную в Бога
и в рассуждение и свободную от прочего? Разве запре­
щено иметь тело, также освобожденное от тяжкого яр­
ма и* служащее только душе, которое, если порой и
воспротивится из-за непривычки, вскоре, вновь станет
делать то, что приказано? И можно ли запретить чело­
веку, избавленному от тысячи опасностей, тысячи
страданий, тысячи издевательств, идти куда хочет, си­
деть, стоять, говорить, молчать, размышлять и не стра­
дать от домогательств вечно занятых и беспокойных
людей, которые не успокоятся, пока к вороху своих
бедствий не прибавят еще и чужие?.
*. * *

VIII. А что сказать о радости, которая приходит из


прошлого, что называется, из страны забвения?
Вспомним известное высказывание Вергилия:
Может быть, впредь нам будет об этом приятно вспомнить127;
и не менее знаменитое: «Приятно становится: путь
меж врагов позади, позади твердыни аргивян»128. Эти
два высказывания одного и того же поэта звучат по-
разному, но имеют в виду одно и то же и произносят­
ся одним и тем же персонажем — Энеем129. Посмотри,
в момент, когда претерпевает бедствия, он пользуется
глаголом будущего времени «будет приятно», а когда
они остаются позади — глаголом настоящего времени
«становится приятно». Действительно: иногда приятно
вспоминать горькое, и прошедшие опасности как бы
греют душу. К тому Же, счастье таит в себе опасности,
и, пожалуй, не меньшие, чем несчастье, и еще больше
Об уединенной жизни 113

вводящие в заблуждение. У того же Вергилия встрево­


женный отец говорит: «Я очень боялся, как бы Ливий­
ские царства тебе не навредили»130. Подумай, как вели­
ка радость и безмятежность уединения, когда прошло
все, что вызывало страх, когда все твои беды остались
далеко позади! Какое счастье избежать невредимым
гибельной опасности и на распутьи, когда слева грозит
смерть, пойти вправо. Это тем более приятно, если
первоначально порывался идти в другую сторону! Ведь
природа человека устроена так: чем более всплывает в
его памяти опасность, тем больше радость, что ойа по­
зади. И нет выше радости, чем вернуться в прежнее
состояние после опасной болезни, ужасных корабле^
крушений, вражеской тюрьмы и страшных войн. Часто
мы видим, с какой радостью вновь и вновь рассказы­
вают историю своих бедствий те, кто выздоровел, дос­
тиг гавани, благополучно ускользнул из узилища, вер­
нулся победителем с войны.
Сколь же сладко вспоминаются презренные прелес­
ти мира, или оставленные без внимания почести, или
растраченные богатства, или отвергнутые наслаждения
и презираемые угрозы, или бедствия, побежденные
высокой душой, — словом, все, что могло обмануть,
но не обмануло! Но самое большое удовлетворение
возникает тогда, когда ты избавишься совсем от опас­
ностей, так что страхи исчезнут навсегда.
Думаю, есть смысл коснуться доводов, которые, ка­
жутся многим — но не тебе! — ничтожными: тот, кто
предпочел уединение, не ощущает ежедневного отвра­
щения, постоянно живущего в любом обитателе горо­
да. Это отвращение испытывает не только один чело­
век к другому, но и больной ум к самому себе, будучи
в раздоре с самим собой. Здесь и там на площадях го­
родов ты найдешь толпы глупцов, на устах у которых
чаще всего слова грамматиков: «стыдно, отвратитель­
но, достойно сожаления»131 и фраза Теренция «Не ве­
даю, что творю»132. По отношению к ним вернее по­
следнее. Ведь если бы они ведали, что творить, все их
жалобы прекратились бы. А чего может быть стыдно,
спрошу тебя, как не невежества и собственной глупо-
114 Франческо Петрарка

ста. У Сенеки сказано: «Глупость всегда страдает от


отвращения к себе»133.
Глупцам жизнь не в радость, и не без причин: ведь
они не имеют ни убеждений, ни основательности, ни,
в конце концов, привязанности. Словом, как можно
прочесть у Сенеки в том же месте: «Только мудрому
по душе то, что есть»134. Глупцы же не знают, что дела­
ют, и не знают, что они этого не знают, — и не скры­
вают этого. Поэтому они не ведают, для чего живут.
Итак, как же им что-нибудь любить, если они в неве­
дении, кому от этого польза? И многие живут так,
словно полагают, что рождены не ради чего иного, как
угождения чреву; несчастные рабы, приданные отвра­
тительным господам.
Что это так, нет никакого сомнения, достаточно
спросить их об одной вещи: если бы Мать-природа по
своей снисходительности дала им жизнь без нужды во
сне, совокуплении, пище, питье, радующую без всего
этого отдыхом, потомством, чувством умеренного на­
сыщения, — такая жизнь была бы им больше желанна,
чем наша, подчиненная стольким нуждам? Сколько
раз мне приходилось принимать участие В спорах об
этом! Сколько раз, ожидая в молчании завершения, я
слышал от кого-нибудь из них слова, сказанные с пол­
ной искренностью, что это наше несчастное положе­
ние следует предпочесть тому счастью! ДаВая волю
своему безумию, они обычно заявляют: что мы будем
делать? И какой станет наша жизнь, если ее лишить и
нужд и обязанностей? Они совершенно откровенно и
без смущения заявляют и признают, что жить надо не
для чего иного, как для того, что нас роднит с нера­
зумными тварями. Словно то время, которое мы в на­
шей краткой жизни тратим на сон и удовольствия, не
может быть использовано на более благородные дела,
или На созерцание Бога, или на познание вещей, или
на упражнение в доблестях.
Ты впадешь в еще большее негодование и потеря­
ешь всякую надежду на более здравое решение, если
узнаешь, что я чаще слышал это из уст старцев, чем
юношей, зову в свидетели Бога и мою память. Вот те­
Объединенной жизни 115
бе так называемое достоинство и зрелая рассудитель­
ность наших старцев: они полагают, что быть оторван­
ным от удовольствий — истинное несчастье. Люди, пе­
ред глазами которых уже стоит смерть, считают несча­
стьем бренность и ветхость телесной лачуги. Само имя
удовольствия столь дорого им с юности и столь сладко
до старости, что, если бы его не было, они отвергли
бы те дары матери-природы, о которых мы говорили.
Они хотели бы прийти к желанной цели по отврати­
тельной и грязной тропе! Несчастные и заблудившиеся
путники, ненавидящие конечный результат, но любя­
щие дорогу, ведущую к нему! Если бы ктО-то из них,
более осмотрительный, согласился бы с моими слова­
ми; ты, однако, услышал бы такие рассуждения и до­
воды, что сразу бы понял: от лжи их отвлекает скорее
стыд, чем убеждение. Августин говорит о таких людях
в книге «Об истинной вере»: «Те, кто мало думают о
спасении тела, скорее предпочитают жадно есть, чем
просто быть сытыми, рабски служить гениталиям, чем
вовсе не испытывать возбуждения. Есть даже такие,
кто предпочитает все на свете проспать, чем не спать.
А ведь цель подобных наслаждений одна: не страдать
от жажды, не претерпевать голода, не желать совокуп­
ления и не чувствовать себя уставшим»135. И чуть даль­
ше Августин продолжает: «Те, которые хотят испыты­
вать голод и жажду, и пылать в похоти, и быть утом­
ленными, чтобы затем с удовольствием есть и пить,
совокупляться и спать, любят неудовлетворенность,
начало самых больших скорбей». Заметим, он не гово­
рит «любят несчастье и боль», ибо нет человека, столь
равнодушного к собственному благополучию, который
бы с удовольствием упоминал о боли и несчастье. Ведь
известно, как следствия заключены в причинах, так в
любви к причинам заключена любовь к следствиям. И
потому Августин завершает рассуждения такими суро­
выми словами: «Желания их будут удовлетворены,
ждут их вопли и скрежет зубовный»136.
Ты видишь, как Августин из причины выводит
следствие: они предпочитают неудовлетворенность и
получают несчастье. Надо заметить, что он долго и ве-
116 Франческо Петрарка

личесгвеНно обсуждает данную тему в книге. Впрочем,


даже толпа признает, что эта вещь достаточно извест­
на. Итак, мы можем говорить (по его утверждению),
что находятся люди, которые желают этого, и немного
таких, которые желают иного; действительно, если они
и попытаются поднять взор чуть выше, то не смогут,
ослепленные всеобщим дымом и пылью, равно как и
не смогут обратить свой слух к тем, кто зовет к лучше­
му, из-за шума и грома привычных заблуждений.
Таким образом, по своей воле или- вынужденно,
большая часть смертных, склоненная к земле, наподо­
бие животных, и служащая плота, бесславно влачит
свое подавленное существование без доблести, без по­
знания самих себя, без забот о душе; и, хотя лучшая
часть природы иногда колет, язвит и увещевает, пре­
пятствия, о которых я говорил, противодействуют; От­
сюда отвращение к жизни, отсюда — тоска, отсюда —
беспокойство души, хуже которого ничего нет для
смертного, пока Он жив. Чему же удивляться, если их
действия и намерения постоянно колеблются? Если
все, что они начинают делать, им не нравится? Ведь
нет того, что они желали бы, потому что, собственно,
ничего определенного они не желают. Всегда желать
одного и точно знать, чего именно, признак мудре­
ца; непостоянство желаний — самый верный признак
глупости; я не удержусь, чтобы не навязать тебе слова
Сенеки: «Тому, кто не знает, где его гавань, ни один
ветер не бывает попутным»137. И вот они мечутся то
туда, то сюда, пресыщенные и тем, и другим.
Ты наблюдал как-то раз, с какой скоростью они
стронулись с места, каким стадом двинулись вперед и
как внезапно разделились, Поскольку один желал идти
туда, другой — сюда. Да и как найти согласие со мно­
гими, если человек в разногласии с самим собой?
Причем до такой степени — я хочу обратить на это
особое внимание, — что ты не узнаешь того, с кем
только что встречался, а о том, кого узнал теперь,
вскоре будешь спрашивать, откуда он родом.
И вот они то радостны, то печальны, то смиренны,
то горделивы, то отягчены старостью, то юношеским
Об уединенной жизни 117

легкомыслием; кроме того, они любят встречаться


только с ровесниками; могут внезапно разгневаться и
столь же внезапно остыть; могут принять решение и
тут же от него отказаться. Флакк наблюдал подобное у
малых детей138, мы — у наших стариков. Правда, непо­
стоянство стариков тем опасней* чем своевольней они
отклоняют советчиков, прикрываясь своим авторите­
том и вредя своим примером. И хотя природа надели­
ла каждого своими пороками, однако большая часть
бед происходит из-за честолюбия и из-за страсти к
подражанию. Действительно, какой подражатель был
когда-нибудь удовлетворён только повторением оши­
бок своего кумира? Всем хочется пойти дальше, и об­
ратить на себя внимание кумира, и оставить его поза­
ди. Как известно, подобный совет дал Квинтилиан
тем, Кто занимался красноречием: каждый подража­
тель должен больше со своим кумиром состязаться,
нежели за ним следовать; стремясь превзойти, он, по
крайней мере, сравняется с образцом для подражания.
(Квинтилиан пишет так: «Если подражатель думает,
что его дело идти по следам кумира, то оН никогда не
сравняется с ним, ибо неизбежно будет позади того,
за кем следует».) И к этому добавляет: «Во многих
случаях легче сделать большее, чем повторить сде­
ланное другим»139. Квинтилиан приводит и другие
доводы, но насколько при чтении его трактата они
воспринимаются красиво, Настолько при пересказе
выглядят бледно.
А самое главное, полезное для риторики — искусст­
во красиво и правильно говорить — преступно и по­
зорно переносить на искусство жить. И мы исполнили
совет Квинтилиана: мы состязались, сравнялись, обо­
гнали. Мы уже стали вождями для тех, за кем прежде
следовали; придут и те, которые будут следовать нам и
превзойдут нас. Правда, пусть обстоятельства одни и
те же, происходит не все одинаково. Было предложено
подражать и состязаться: и в том, и в другом мы под­
чинились тебе, Квинтилиан, но с разными намерения­
ми. Ты говоришь о подражании ясной речи, мы подра­
жаем темным деяниям: сюда, и только сюда устремляв
118 Франческо Петрарка

кггся все наши горячие желания» все наши неутолен­


ные страсти,
О, если бы хорошие подражатели — буде таковые
найцугся — столь же быстро сравнивались со своими
кумирами» сколь плохие превосходят своих! Что каса­
ется нас, то, применив к нашим, все ухудшающимся
нравам советы, данные относительно хороших речей,
мы с изрядной прибавкой передаем в наследство своим
потомкам примеры заблуждений, оставленные нам пред­
ками. И -мы еще удивляемся тому, что растет куча оши­
бок, хотя, все к ней только добавляют и никто не расчи­
щает. Я скорее удивился бы, если бы чего-то не хватало в
этой куче, коэда такие умы и такие учителя сошлись со
всех сторон с таким рвением служить одной цели.
Конечно, более опасно подражать действиям и об­
разу жизни, когда речь идет о вещах достаточно важ­
ных, однако и в малых неистовствует это безумие. Не
от него ли эти беспрестанные изменения во внешнем
виде и походке, вызывающие изумление и смех одно­
временно; одежды то до самых пят, то едва прикры­
вающие срам; рукава то до земли, то едва до локтя;
пояс то на груди, то чуть ли не под бедрами? Не от под­
ражания ли столь частые изменения в музыке — не без
тяжелых последствий для государства, как казалось Пла­
тону140, — не от него ли, наконец, столь частые же изме­
нения в литературном стиле и даже в обычной речи?
Без сомнения, эти глупейшие и претенциозные вы­
крутасы — следствие безмерного, бездумного и тягост­
ного подражания; однажды возникнув, оно все возрас­
тает и углубляется. Как может оставаться прежним об­
раз жизни тех, кто руководствуется не добродетелью, не
собственным умом, не советами друзей, но страстью к
соперничеству, чужим безумием, советами глупцов?
Наконец, тот, кто отказывается от собственной
природы, отступает от заветов отцов, никем, кроме чу­
жеземцев и иностранцев, не восхищается и столько
раз меняется, сколько раз ему на глаза попадает то,
чему можно дивиться. И никакой меры не знает ни в
этом, ни в подражании. Все чужое ему нравится, все
свое — не нравится; и он предпочитает быть кем угод­
Об уединенной жизни 119

но, только не тем, что он есть: клянусь Гераклом, это —


единственное, что можно одобрить, если подобное на­
строение проистекает не из-за легкомыслия, а из-за
критического отношения к себе.
У Сенеки высмеивается один из подражателей Сал­
люстия — Арунтий141; но — поверь мне — во всякой
деревне есть свой Арунтий, даже много Арунтиев, по-
обезьяньи подражающих не только словам, но и делам.
Никто такого Арунтия не Заставляет, как одеваться,
как говорить, как закалять душу, одним словом — та­
ким быть; и потому каждый сам на себя не похож.
Ступая по следам выживших из ума стариков, наша
падкая на все молодежь с большим рвением взбирает­
ся на самый верх глупости, следующие легко побеждают
первых, третьи — вторых и так далее. Таким образом, бе­
зумие, передающееся из рук в руки, все увеличивается, и
трудно представить, каким оно станет у последних.
Хотя, может быть, и то верно, что мы сами уже
дошли до этой пропасти и что в отношении нас ис­
полнилось сказанное много веков прежде: «Всякий по­
рок имеет свой предел», так что без падения дальше
идти некуда142. Может показаться, что я слишком сме­
ло пытаюсь судить на этот счет. Но если кто-то знает
самую первую и самую большую из моих забот, кото­
рая проистекает из моего сострадания к человеческому
роду вообще и Италии в особенности — прежде оттуда
черпались примеры доблести, а ныне, увы, страна на­
столько испорчена подражанием чужому и настолько
полна заблуждениями покоренных племен, насколько
прежде была засыпана военными трофеями, — да, по­
вторю, если кто-то знал мою заботу, скорее удивится,
что я заключил в столь малые сетования столь высо­
кую скорбь.
И кто в силах переносить это, невесть откуда взяв­
шееся, недостойное и постыдное отвращение ко всему
своему, порождающее еще более недостойное восхи­
щение всем иноземным и столь постыдное его почита­
ние? Не такими были наши предки; о, если бы мы
оказались достойны называться их потомками! Им
могло нравиться и нравилось свое! Не для того Пересе­
120 Франческо Петрарка

кали они долины Рейна или волны Дуная, чтобы по­


живиться там предметами роскоши, из-за которых
италийская честь выродилась в безобразное варварств
во. Они шли с развернутыми знаменами и с вооружен­
ными отрядами, чтобы добиться там триумфов и сла­
вы, а не изменить обычаям предков.
Однако и свое они любили не без разбора и не на­
столько, чтобы с порога презирать все чужое. Они лю­
били все, что было достойно похвалы, чьим бы оно ни
оказывалось: друзей или недругов, соседей или чуже­
земцев. Если где-нибудь были превосходней обычаи,
военное искусство, ремесло; доблесть, язык, сильней —
наука, они жадно впитывали все это и переносили до­
мой, справедливо полагая, что нет добычи более бога­
той. И они не обманывались: действительно^ есть ли
богатство надежней, чем то, которым владеет душа? А
если нашим предкам попадалось что-то безобразное,
они его либо порицали, либо презирали. Наше же
славное потомство перенимает все без разбора! Иной
молодой человек, а то, к моему вящему негодованию,
и старые почитают за счастье облачиться в безобраз­
ный плащ неведомого чужеземного покроя, или в мун­
дир наемного солдата, на который без слез не взгля­
нешь, или вернуться домой из другой страны в одеж­
де, обрезанной до срамного места, или навлечь на себя
насмешки и позор чем-то другим. Свободные люди,
они добровольно претерпевают то, что Давид в качест­
ве наказания применил к своим рабам и на что ныне
всякий предок такого глупого подражателя, если бы
воскрес, взирал бы С изумлением и большим сострада-
данием по отношению к потомку143. Все это я давНо
наблюдаю с печалью и удивлением, словно бесчестие
или слава касается лично меня; и с самого начала, как
только я стал наблюдать за этим, признаюсь, с встре­
воженной душой, я жду, кто же, когда и каким обра­
зом положит конец подобным вещам.
Я живу ныне, но предпочел бы родиться в любой
другой век: хотя в любые времена найдется причина
для жалоб, хотя время не добрый, как того хотел Ари­
стотель144, а злой их изобретатель и творец, и оно дав­
Об уединенной жизни 121

но взлелеяло этих чудовищ, однако никогда хуже, чем


теперь, не было.
Наши давние предки, как все мы знаем, приобрели
доблесть и славу, навечно оставшуюся в памяти людей.
Мы — как все можем подтвердить — продаем вечный
позор и чистейшую глупость: об этом часто, как уже
замечалось, и изустно, и в сочинениях, я скорбел, но
все совершенно напрасно. Навалился на нас гнев Гос­
подень, и карает нас справедливое возмездие; так
мстит Всемогущий за обиду, так Он наказывает мир:
один получает кару от неблагодарных рабов, другой —
от надменных господ.
Я хотел бы воззвать: «Куда вы идете, о несчастные,
куда вас влечет величайшее безумие? Попридержите
шаг, остановитесь и вглядитесь, куда вы можете рух­
нуть. Вы оставили дорогу отцов, чтобы идти по следам
врагов, вы победили их оружием, они вас — своими
заблуждениями. Вернитесь к обычаям отцов, оставьте
чужие, чтобы жить не только более достойно^ но и бо­
лее радостно. Усвойте доброе правило желать одного,
принимать решение не в согласии с чьими-то прихотя­
ми, но руководствуясь врожденным умом и чутьем». Я
сказал бы это и многое другое, что продиктовали бы
мне гнев и возмущение, если бы я не знал, что души
оцепенели и что никто ничего не хочет делать.
И вот мы, прежде показывавшие правильный путь
другим, теперь показываем верную дорогу к погибели;
слепые вожди слепых145, мы торопимся к пропасти и
обращаемся к чужому примеру, не зная, чего хотим; и
действительно — закончу Начатое — это зло, Наше ли
собственное, Общее ли всем, создает незнание конца.
Безрассудные люди не знают, чего хотят; поэтому все,
что они делают, вскоре начинает вызывать у них от­
вращение. Ведь они не делают то, что следовало бы,
но выспрашивают, что. им делать, и в густейших зарос­
лях трудностей выискивают судебные тяжбы и хлопо­
ты. С-одной стороны, это мечтание без предела, с дру­
гой растерянность посреди дороги, и, отвергнув, на­
чало еще до окончания, они ничего не доводят до
конца. Они ищут, как скоротать день, и в своем вооб­
122 Франческо Петрарка

ражении помогают солнцу скорее клониться к закату.


Среди них можно часто услышать такие слова: «Давай­
те подтолкнем этот день, давайте сделаем что-нибудь,
чтобы этот день прошел быстрее!»
А ведь день нужно было бы обуздывать, а не подго­
нять; но слишком долог для них день и еще дольше
ночь, и, наконец, до отвращения длинна их жизнь. В
своих молитвах они не только просят зимой лета, но
утром — вечера, а вечером — утра: когда же это при­
ходит, не замечают. Они буквально воплощают в себе
библейское: «Как олень жаждет тени и как наемник
ждет окончания работы своей, так я получил в удел
месяцы суетные и ночи тяжкие отчислены мне. Когда
я ложусь спать, говорю: когда же я встану? И вновь
ожидаю вечера и скорбями буду наполнен до самой
темноты»146. То, что Иов говорил в бедности и среди
несчастий, наши богатые говорят в полном процвета­
нии; они преисполнены жалоб в ожидании скорбей и,
вечно споря с природой вещей, осыпают бранью мед­
лительные часы, торопят время, тогда как, повторюсь,
день требует узды, а не шпор: если только можно было
бы сдержать стремительный бег часов и дней. Эти же,
полагаю, хотят, чтобы смерть, которую боятся больше
всего, была уже на пороге, а жизнь, которой жаждут
больше всего, уже ушла. Они с такой силой подгоняют
бег времени, что, весьма вероятно, это стало причиной
смерти для многих, которые, тревожась о будущем и
всегда ненавидя настоящее, из-за отвращения к жизни
приманивают смерть собственными руками.
Возможно, ты меня спросишь, к чему сводится та­
кое пространное рассуждение? А к тому, что от этих
бед и от подобного отвращения может уберечь удо­
вольствие уединенной жизни. В уединении можно ра­
достно пользоваться настоящим, спокойно ожидать
будущее, не зависеть от завтрашнего дня, ничего не
откладывать на другой день из того, что следовало бы
сделать сегодня. И это истинно, поскольку нет ничего
глупее, чем пренебрегать настоящим, которое опреде­
ленно и целиком принадлежит тебе, и надеяться на
будущее, которое зависит не от нас, а от тысячи слу­
Об уединенной жизни 123

чайностей. Чувство неопределенности всегда будет


жить в том, кто надеется на завтрашний день: любой
день, кроме последнего, сменяется завтрашним днем,
и любой день, кроме первого, был завтрашним для ка-
кого-то дня. Упование на будущее внесло в нашу
жизнь едва ли не самое большое зло: из-за надежды
жить никогда не жить и на манер пса, преследующего
зайца, более быстрого, чем он, кусать пустой воздух,
так и не поймав никогда того, к чему стремишься.
Ведь завтрашний день, когда он придет, перестанет
быть завтрашним: вот уже другой явится, или тот неза­
метно пройдет, и оба они — завтрашние. Мы стре­
мимся к завтрашнему дню, а он всегда рядом и всегда
впереди и обманывает нас своим соседством; когда мы
его достигнем, он внезапно ускользает: так он вновь и
вновь вырывается из наших рук и все время несется
перед нами; никогда не собираясь идти следом, он
подступает, чтобы мы поспешили за ним. Между тем,
ничего не случается из того, что могло бы случиться
сегодня147.
У того, кто стремится к уединенной жизни, кому
заранее известно, что он намерен сделать, у кого раз и
навсегда распределено время не только на несколько
часов вперед, но и на всю жизнь, ни день, ни ночь не
оказываются слишком длинными: часто они даже ко­
роче, чем ему хотелось бы. Если весь день посвящен
благородным делам, он закатывается раньше заверше­
ния труда. Однако такой человек умеет и ночь присое­
динить ко дню, и день к ночи, а если нужно, смешать
и то, и другое и исполнить задуманное в любое время
суток, чтобы отпущенное ему время, которое нельзя
ни подогнать, ни сдержать, не утекло бесполезно.
В уединении человек прилагает к этому все стара­
ния, укрепляет себя всеми силами души, а для город­
ского «занятого» подобная забота тяжелее всего. Наш
друг, оставив, всякое беспокойство, всякое отвраще­
ние, сегодня проживает каждый день, а завтра, если
Бог даст, проживет завтрашний. И он не прекращает
дел в надежде на завтрашний день, зная, что такие на­
дежды многих вводили в заблуждение и обманывали;
124 Франческо Петрарка

он больше надеется на сегодняшний день, ибо то, что


тот день обещает, этот выполняет. (Сколь же велика
слепота смертных, когда они с большим рвением обду­
мывают планы, чем само дело!)
Кроме того, наш друг знает, какой облик, какая
речь, какие нравы больше приличествуют юности, а
какие — старости. К ним он приноравливает Свой ха­
рактер и ни в чем не меняет его, разве Что возраст за­
ставит. Конечно, и перед его глазами есть люди, кото­
рым он хотел бы подражать или иметь в качестве про­
водников. Он обращается к природе, следуя ей, как
руководительнице и родительнице, «ведь трудно пове­
рить, что природа, хорошо расписав прочие части жиз­
ни, пренебрегла бы последним действием, словно она
неискусный поэт», — говорит Цицерон14*.
Я знаю человека, не скажу как апостол Павел149, но
человека основательного, живущего в уединении, До­
вольного сельским образом жизни и своими занятия­
ми. Многого не хватает ему для блаженной жизни, но
есть и немалый дар — уединение. Этот дар позволяет
ему Прожить весь год как один день — без людских
скопищ, без пресыщения, нестесненно.
Напротив, попойки и пиры, роскошные цветы и
благовонные мази, пение и зрелища, наслаждение До
пресыщения и отвращения превращают день изнежен­
ных горожан едва; ли не в год. Не просыхающие от ви­
на, Вялые со сна, загнанные делами, они без ропота и
брюзжания неспособны прожить ни минуты.
* * *

IX. Но довольно сопоставлений, ибо времени нет


совершенно. Отчасти я упоминаю о том, что видел и
слышал сам, отчасти излагаю заключения, вытекаю­
щие из увиденного и услышанного. О более возвы­
шенном, как полагается грешнику, сужу робко, об
обычном, как разрешается человеку с опытом, — сме­
ло. Делать это мне позволяет мое близкое знакомство
с тобой, стремление к свободе, общеизвестная любовь
к уединению и занятиям наукой.
Об уединенной жизни 125

Итак, я заканчиваю, добавив одно: наместники


провинций и правители городов, вступая в свои долж­
ности, как правило, издавали эдикты, объявляющие о
запрете всяких дурных деяний. Так часто бывало в
Италии во времена моего отрочества, не знаю, как те­
перь, ведь я живу не там, да и вообще все в мире ка­
тится к худшему: у добрых обычаев век короток, у дур­
ных — бесконечен. Когда Прибывал новый наместник,
все мы были свидетелями бегства из городов лжецов,
воров и сводников. Если мы оглянемся на древние
времена, то увидим, что обычай этот существует из­
давна и следовать ему весьма верно. Начало ему было
положено знаменитым полководцем нумантийских ле­
гионов150. Вступив в лагерь, он тотчас подписал бес­
примерно суровый приказ, восстановивший дисципли­
ну в войске, развращенном нерадивостью прежних
полководцев и распущенностью солдат. Едва глашатай
объявил этот приказ, он выгнал из лагеря поваров и
сводников, целую рать торговцев и прочий сброд, спо­
собствовавший похотям, вместе с двумя тысячами рас­
путниц, следовавших с войском, привыкшим К роско­
ши и бегству с поля боя.
Считают, что эти действия снискали славу ему и
принесли победу легионам, когда на нее не было уже
никакой надежды. Можно назвать и другие имена, ес­
ли недостаточно столь известного.
Но вернусь к предмету нашего разговора. Нам ввере­
но управление не городами, не странами, не легионами,
но нашей Душой, которая может показаться всего лишь
маленькой провинцией. Но только тоща, когда мы пыта­
емся силой разума укротить порывы бунтующей души,
становится понятно, как тяжела война с самим собой и
как трудно управление этой провинцией. Что же делать?
Если ты меня спросишь об этом, отвечу: то же, что дела­
ли наместники и полководцы. Конечно, множество забот
о народах и Легионах впрямую несравнимы с одной-
единственной нашей — о душе. Но как знать, где больше
опасности? Что страшнее смерти, особенно если ты Дол­
жен погибнуть один? Некоторым гибель со всеми вместе
кажется утешением и меньшим злом.
126 Франческо Петрарка

Итак, мы должны изгнать из собственных пределов


бесчестье, удержаться подальше от страстей, обуздать
распущенность, искоренить изнеженность, направить
душу к лучшему. Как изящно говорит Флакк:
Если только в грехах вправду мы каемся,
Надо страсть эту низкую
С корнем вырвать давно и на суровый лад
Молодежь, слишком нежную,
Воспитать...151
Одни управляют жителями городов, другие — вой­
сками солдат: в наших руках город нашей души и вой­
ско наших забот. И они сотрясаются внутренними и
внешними войнами. Можно ли считать, что какое-то
государство более беспокойно, чем человеческая душа?
Можно ли думать, что здесь враги более милосердны,
чем у Сципиона под стенами Нуманции? Он осаждал
один город и один народ; мы сражаемся против целого
мира, плоти и дьявола. Какими кажутся тебе эти вра­
ги? Сколь сильными, сколь озлобленными, сколь ди­
кими? Пришел тот полководец, как мы сказали, к раз­
вращенному войску и стал на место побежденных и
обращенных в бегство прежних военачальников.
А мы? Разве мало того, что и мы приходим в раз­
вращенный и утомленный мир, полный примеров тру­
сости не только чужой, но и нашей? О скольких па­
дающих мы слышали? Сколько простертых ниц мы ви­
дели? Сколько раз сами падали? Сколько раз подвер­
гались опасности пасть? Все вокруг нас полно ужасов:
наши чувства изнежены и расслаблены, наши враги
многочисленны и воинственны, опасности огромны и
всегда рядом, так что нет возможности ни отдохнуть,
ни успокоиться. Бели мы жаждем спасения и победы,
воспользуемся примером победоносного полководца,
коль скоро мы суть полководцы нашего духа и наших
дел, а равные по силе опасности требуют и равных
предостережений.
Впрочем, что я говорю? На самом деле, и опасно­
сти наши больше, и награда ждет большая; ведь тому
полководцу было предложено искоренять чужие поро­
Об уединенной жизни 127

ки, а нам — наши; он заботился о благе земной роди­


ны, которой суждено было раньше или позже погиб­
нуть, и о временной славе, мы — о вечной жизни и о
спасении бессмертной души. Поэтому, если мы пред­
почитаем большее меньшему, свое — чужому, давайте
с величайшим усердием преодолевать все препятствия
и преграды.
Так ты спрашиваешь, что делать? А разве ты не из­
гоняешь прочь от себя пороки, чего не в состоянии
сделать ни законы, ни правители? Разве ты не вступа­
ешь на безнадежный для нашего времени путь, чтобы
новыми средствами распутывать совершенно сваляв­
шиеся клубки дел? Разве ты не борешься с роскошью
богатеев, воровством рабов, слезами бедняков, зави­
стью плебеев, надменностью знати, лживостью курии,
развлечениями площади, раздорами толпы, алчностью
почти всех?
Я бы тоже хотел делать нечто подобное, но не уве­
рен, что осилю начатое, и думаю, что легче поднять
всю серу из недр Этны152, чем изгнать эту страсть к
преступлениям, эту низменность нравов из клоаки го­
родов, где находится главный склад такого ужасного
товара и где ум, каким бы он ни был цельным, с тру­
дом укореняется, потому самое лучшее — держаться
подальше от подобного.
Итак, что же делать? Возвращаюсь к тому, что мне
ближе всего: давай попробуем избежать погибели, от
которой нельзя спастись бегством; знаю лишь одну га­
вань и убежище — уединенную жизнь. О ней я так
много рассуждал, что уже боюсь, не вызвал ли у тебя
отвращения и не показалось ли тебе рассуждение это
болтливее самих городов.
СОЧИНЕНИЕ
ФРАНЦИСКА ПЕТРАРКИ,
ФИЛОСОФА, ПОЭТА
И ЗНАМЕНИТЕЙШЕГО ОРАТОРА
«О СРЕДСТВАХ
ПРОТИВ ПРЕВРАТНОСТЕЙ СУДЬБЫ»,
ПОСВЯЩЕННОЕ АДЗОНУ КОРРЕДЖИЮ,
ПАРМСКОМУ ЕПИСКОПУ, ДРУГУ

ПРЕДИСЛОВИЕ*
Когда я думаю о делах и судьбах людей и о внезап­
ных поворотах событий, я не нахожу ничего более
хрупкого и более неспокойного, чем человеческая
жизнь. Я вижу, что природа, сама не ведая того, поза­
ботилась обо всех живых существах, дав им удивитель­
ные средства. И только одним нам она дала память,
рассудок, предусмотрительность — божественные и
прекрасные дары души, а мы направляем их на поги­
бель и страдания. Ведь нас, слабых, вечно терзают не
только бесполезные, но вредные и гибельные заботы о
настоящем и воспоминания о прошлом, нас тревожит
будущее, и больше всего мы боимся стать несчастны­
ми хоть самую малость.
Мы усердно отыскиваем причины несчастий и пи­
щу для страданий, которые делают нашу жизнь (если
бы мы жили правильно, она была бы совершенно сча­
О средствах против превратностей судьбы 129

стливой) занятием печальным и жалким. В начале жиз­


ни нас преследуют слепота и забывчивость, конец омра­
чает и всем владеет заблуждение. Тот, кто окинет ход
своей жизни строгим взглядом, поймет, что это так.
Где, спрашиваю, здесь покой? Где безмятежность?
Разве мы прожили хоть один День не только без тягот, но
и без тревог? Было ли хоть одно утро беззаботным и ра­
достным, не омраченным опасениями и печалями?
Конечно, очень много Несчастий заключено уже в
самих обстоятельствах жизни, однако, если нас не об­
манывает любовь, от которой проистекают многие на­
ши несчастья, следует честно признать, что всякая ви­
на за несчастье лежит на нас.
Я уж умолчу обо всем остальном, что теснит нас со
всех сторон, о той вечной войне, которую мы ведем с
судьбой и где победителями нас может сделать Только
доблесть. А мы Добровольно и Сознательно уклоняемся
от нее. И вот, слабые, безоружные, не уверенные в ис­
ходе битвы, мы сходимся с беспощадным врагом. И
судьба то поднимает нас, словно нечто бесплотное, то
низвергает вниз, и катит по кругу, и играет нами. И
уж лучше быть побежденным, чем заверченным ею. А
причиной всему — наше легкомыслие и изнеженность.
Судьба то и дело бросает нас из огня в полымя, век
наш короток, а мы сами охвачены постоянной трево­
гой и не знаем, к какому берегу причалить свой ко­
рабль, к чему склонить душу; вечные сомнения гложут
нас и не позволяют твердо определиться; нас тяготит
зло нынешнее, нас не оставляет прошлое, нас страшит
будущее. Кто знает, не лучше ли было быть лишенны­
ми разума, этого небесного дара, делающего нашу
природу особой!
Противостоять этому злу не просто уже из-за дав­
ности й укоренившейся привычки, однако нужно
стремиться. Благородной душе, для которой нет ниче­
го трудного, ничего неодолимого, помогают и собст­
венные усилия, и частые беседы с мудрыми людьми
(хотя подобный род людей ныне редок), а больше все­
го — постоянное и непрестанное чтение и воспомина­
ния знаменитых писателей. Душе остается лишь согла­
130 Франческо Петрарка

шаться со здравыми увещеваниями: осмелюсь сказать,


что только это согласие может стать живым источни­
ком здравых решений. И уж если мы испытываем бла­
годарность к обычным писателям только за то, что
они всколыхнули в нас чувства, или за то, что, каза­
лось, они открыли дорогу следующим за нами, то по­
думай, сколь велика должна быть благодарность по от­
ношению к писателям известным, чьи труды выдержа­
ли испытание временем. Они жили и творили за много
веков до нас и продолжают жить с нами благодаря
своему божественному таланту и высоким помыслам;
они, словно живые, беседуют с нами. Эти писатели,
будто сияющие звезды, нанизанные на Млечный путь
истины, будто ласковые попутные ветры, направляю­
щие к берегу моряков, указуют нам среди вечных ду­
шевных колебаний гавань покоя и подгоняют туда
медлительные паруса наших стремлений, правя рулем
мятущейся души до тех пор, пока не смирят и не оста­
новят волнения, вызванные столь большими бурями.
Вот это и есть истинная философия: не та, которая
воспаряет на поддельных крыльях и держится на вет­
рах пустого самохвальства и бесплодных рассуждений,
но та, которая ведет к спасению верными и спокойны­
ми шагами по самому прямому пути. Она убеждает те­
бя в этом дружески, но настоятельно.
Судьба, властвующая, как считается, над большей
частью обстоятельств, создала тебя таким, что ты стре­
мишься узнать многое и прочитать как можно больше
книг, и бросила в бурное и глубокое море дел и забот.
Впрочем; она не отняла у тебя время для чтения и же­
лание познания, и ты, всегда испытывающий наслаж­
дение от дружбы и общения с людьми творческими,
выкраивал часы даже в самые занятые дни, часто от­
рывая их от отдыха, чтобы ежедневно познавать новое,
становиться более сведущим в вещах замечательных;
при этом ты нередко опирался вместо книг на то, в
чем никому не уступаешь, — на память, чему я сам
бывал свидетелем.
И уж если ты был расположен к подобному с моло­
дых лет, теперь, надо думать, склонность только воз­
О средствах против превратностей судьбы 131

росла, ведь обычно путник идет к вечеру более ретиво,


чем поутру, и, в любом случае, настроен более реши­
тельно; справедливы сетования, что путь становится
длинней, а день клонится к вечеру. И с нами происхо­
дит то же самое: жизнь близится к закату, а познать в
ней нужно еще так много!
Итак, мне не нужно побуждать тебя делать то, чем
ты и прежде занимался самым ревностным образом.
Решусь посоветовать одно: поменьше отвлекаться на
житейские заботы, ввергавшие в самую гущу тяжких
трудов очень многих смертных после самых выдаю­
щихся свершений. И еще: невозможно делать все од­
новременно — читать, слушать, вспоминать, потому
обратись к вещам самым важным и самым недавним
по времени, поскольку они — первые друзья памяти.
Я посоветовал бы тебе не пренебрегать теми пре­
красными и серьезными определениями мудрости, ко­
торые всегда смогут помочь в обычной борьбе с судь­
бой; во всех случаях, при всех обстоятельствах ты дол­
жен быть вооружен этими краткими и сжатыми сен­
тенциями, словно верным и надежным оружием про­
тив любых нападок, любого натиска. Ведь мы ведем с
судьбой сразу две войны: одну — против враждебной
фортуны, другую — за счастливую; шансы и на победу,
и на поражение равны. Как правило, люди обращают
внимание только на враждебную сторону судьбы. Фи­
лософы же, хотя взвешивают и ту, и другую, полагают,
что первая более опасна. Аристотель справедливо заяв­
ляет в «Этике»: «Труднее переносить печальное, чем
удерживаться от приятного». Вслед за ним Сенека в
«Письмах к Луцилию» замечает: «Большая заслуга проти-
вустать трудному, чем умерить радостное».
Что же сказать мне? Как осмелиться рассуждать о
том же после столь великих людей? Да, рассуждать
вновь о давних вещах тяжело, если не безрассудно. С
одной стороны, меня смущает авторитет, с другой, воз­
раст. Потому мне хотелось бы опереться на авторитет
еще одного мужа древности. «Пусть, — писал Он, —
каждый придерживается такого мнения, какое кажется
ему наиболее убедительным, поскольку полной ясно­
132 Франческо Петрарка

сти ни в одном из дел достичь невозможно». Эти слова


Марк Брут адресовал Аттику, и едва ли можно сказать
вернее2. Ведь о любом деле я могу судить только с вы­
соты собственного понимания. Прошу не укорять ме­
ня за использование чужих слов: тот, кто их произнес,
в свою очередь, почерпнул суждение у предшествен­
ников. Таким образом и я, если захочу говорить о сво­
ем, то обойду почтительным молчанием высказывания
великих людей.
Я знаю, что есть разные мнения о добродетелях, и
при этом не всегда на первое место ставят самые зна­
чительные. А, скажем, скромность, которую чаще на­
зывают умеренностью, отодвигают на последнее место.
Как много еще надо размышлять о том, о чем мы
завели речь, Я полагаю, что труднее управлять счаст­
ливой судьбой, чем несчастной; и я готов согласиться,
что для меня гораздо опасней ласковая судьба, чем
грозная (уж не будем вспоминать о переменчивости
первой). Изменить это мнение меня не вынудят ни
прежние суждения, ни сети слов и узлы софизмов; к
себе на помощь я призову опыт, примеры из собствен­
ной жизни и главное доказательство, что исключения —
редкость. Я видел многих, которые равнодушно отно­
сились к потерям, бедности, изгнанию, тюрьме, казни,
смерти и к тому, что хуже смерти, — тяжким болез­
ням. Я видел и тех, кто равнодушен к богатству, по­
честям, власти. И по моим наблюдениям, часто тех,
кого не могла победить никакая жестокость неблаго­
приятной судьбы, играючи сваливала счастливая; я ви­
дел, как силу человеческой души не могли сокрушить
угрозы и сгибали ласки.
Трудно сказать, почему такое происходит, но, как
только судьба меняется в лучшую сторону, слабый дух
постепенно становится надменным и, приобретя бла­
гополучие, забывает о былой смелости. Нет, недаром
были сказаны слова, ставшие у нас пословицей: «Пе­
реносить благополучие — великий труд». И Флакк не
случайно наставляет: «Учись достойно переносить ве­
ликую судьбу»3. Он полагал, что это трудное, искусство,
требующее старания. Да и сам Сенека в весьма крат­
О средствах против превратностей судьбы 133

кой речи изложил свои представления о той стороне


судьбы, которая представлялась ему более трудной и,
несомненно, более суровой на первый взгляд. Эта
книжечка у всех на руках.
Я не собираюсь дополнять или поправлять Сенеку,
его произведение, написанное с большим блеском, не
нуждается в моей отделке; я буду заниматься своими
делами и не намереваюсь ни додумывать чужое, ни ху­
лить его.
Hoi поскольку добродетель и истина заботят всех, ува­
жение к древности не должно мешать потомкам, зани­
маться тем же самым, и нужно ободрить их и помочь им.
Обо всем этом я решил поговорить с тобой, как не­
когда Сенека говорил со своим Галлионом, насколько
таковое окажется По силам утомленному и вечно заня­
тому уму. Кроме того, я хотел бы коснуться и другой
стороны судьбы, мимо которой Сенека прошел то ли
по забывчивости, то ли намеренно. Я сознательно сме­
шал разные темы и писал не только о счастливой или
злополучной судьбе, но и о добродетели и пороке, о
превосходстве или недостатке; впрямую эго не связано
с судьбой, однако, со своей стороны, может делать ду­
ши и радостными, и печальными, воздействовать на
них так или иначе.
Ты должным образом оценишь мое старание, зная о
моей занятости и нехватке времени; думаю, тебя нема­
ло удивит, что дело, начатое несколько дней назад,
уже завершено4. Я надеюсь, что вопросы, важные для
меня, будут интересны и тебе, и другим, буде они об­
ратятся к моему сочинению. Наконец, следует заме­
тить, что от работ такого рода ожидается не столько
похвалы пишущему, сколько пользы читающему. Как
от лукавой болезни всегда нужно иметь склянку с про­
веренным снадобьем под рукой, дабы не рыться в по­
исках по шкафам, так и при всяком шуме и подозре­
нии, что на пороге враг, пусть при тебе, а не на
книжной полке будет быстродействующее средство
(причем изготовленное дружеской рукой) против
всякого зла, всего, что вредит добру, против всех
превратностей судьбы.
134 Франческо Петрарка

Как я сказал, опасен лик всякой судьбы — и благо­


приятной, и неблагоприятной. Но уметь перенести Hai-
до и ту, и другую судьбу; одна нуждается в укрощении,
другая — в утешении; в одном случае нужно сдержи­
вать душу в ее стремительном взлете» в другом —
ободрять и снимать усталость. Ты, достойный того да­
ра, которым мы оба сообща пользовались, как говорит
Цицерон, всегда спешил на помощь мне, обдумываю­
щему это разнообразие. Ты побуждал меня писать, и
не только словами (ведь ты еще не знал о моих намере­
ниях), но и самими делами, дающими обильный матери­
ал для представления о той и другой стороне судьбы.
Мы знаем, как много людей находятся на дыбе
судьбы, но много и в ее милостях; многих стремитель­
но катит она на своем колесе. Известны случаи, когда
поднявшиеся вверх не были низвергнуты вниз; знаю я
и тех, которые были сброшены с весьма высокой вер­
шины. Сколько римских императоров, сколько чуже­
земных королей было сброшено с высокого трона или
руками врагов, или руками своих, и сколь многие из
них лишились вместе с властью и жизни! Но зачем
брать примеры из древности? Мы и ныне знаем королей,
находящихся и в изгнании, и в плену, и убитых в сраже­
нии, и казненных на родине (о чем весьма прискорбно
говорить),, и удушенных, и позорно растерзанных5.
Природа дала тебе королевское сердце, но судьба
не дала королевской власти, поэтому и не отняла у те­
бя ее. И хотя судьба во всем переменчива, вряд ли, ду­
маю, наш возраст позволит нам получить эту власть.
Когда-то ты отличался очень хорошим здоровьем и
твои телесные силы приводили в изумление всех, кто
тебя знал; а в течение немногих последних лет, когда
врачи уже трижды отчаивались, ты трижды вверял
свою жизнь и здоровье только небесному врачу. И хо­
тя Он в конце концов возвратил тебе здоровье, ты со­
вершенно потерял свою прежнюю крепость.
Нет былой удивительной ловкости и необыкновен­
ного величия; если прежде ты был почти «Медноно­
гим», то теперь согнулся, плечи твОи поникли, на коня
можешь сесть лишь при помощи слуг, а землю мерить
лишь медленными шагами.
О средствах против превратностей судьбы______135

Родина твоя едва ли не одновременно увидела тебя


и повелителем, и изгнанником, и ничто не казалось
загадочнее этого изгнания. Вряд ли кто из нас пользо­
вался такой любовью принцепсов, но и ни с кем не
поступили столь несправедливо. Они наперебой стре­
мились к дружбе с тобой, и они же, ни в чем не нахо­
дящие общего языка, мгновенно согласились изгнать
тебя, как будто сговорились. При этом одни, прежде
лишив тебя золота, драгоценностей, щедрых даров
судьбы, столь много лет благосклонной и милостивой
к тебе, и лишив при помощи всяких тяжких мучений и
казней друзей, клиентов и всей семьи — есть ли поте­
ри тяжелее для человека? — добивались твоей казни. А
другие, более снисходительные, хотели просто присвоить
твое огромное наследство, земли, людей, дома, города,
чтобы все, увидевшие тебя в бедности после больших бо­
гатств, удивлялись этому, гак некоему чуду судьбы.
Как я помянул, одни твои друзья погибли, у осталь­
ных погибла верность; как это бывает, с исчезновени­
ем благополучия исчезла и благосклонность людей, так
что стоит подумать, что сперва оплакивать — гибель
друзей или гибель верности.
А в самый разгар этих дел еще и приключилась тя­
желейшая болезнь, ты был при смерти, уверяли, что
ты вряд ли вьгживешь, начинала ходить досужая молва
о твоей кончине. И болезнь, и тяжкие обстоятельства
подавили тебя, обложенного со всех сторон, изгнанно­
го из отечества, находящегося далеко от дома, в чужих
землях и среди чужих ларов в обстановке гремящей
кругом войны. Ты лишился бесед, совместных занятий
литературой с теми друзьями, которых добродетель по­
дарила, а судьба отняла, не осталось ничего, кроме
тюрьмы и смерти. Да и пусть бы тюрьма, лишь бы бы­
ла жива преданная тебе супруга и плоть от плоти твоей
— сыновья и дочери, захваченные врагами. Но не ос­
талось утешения и в многочисленном потомстве: в то
время как ты упорно боролся, один из сыновей, юный
и невинный, погиб в тюрьме. Куда же больше?
Можно сказать, что тебе одному выпало на долю
то, что испытали два величайших мужа — Гай Марий
136 Франческо Петрарка

и Помпей Великий6. Твоим близким и тебе, никогда


не перемешивавшим радостное с печальным, судьба по
отдельности отмеряла и того, и другого, сколько рука
взяла. Не так, как большинство смертных и счастли­
вых людей, ты относился к ласкам судьбы в прежние
времена, мужественно и непоколебимо переносишь ее
нынешние угрозы и ярость. Так что тебя нельзя изме­
рить какой-то одной меркой: те, которые ранее нена­
видели даже твое имя, должны любить тебя и восхи­
щаться тобой.
Доблесть имеет обыкновение возбуждать к себе лю­
бовь хороших людей и изумление дурных. Это свойст­
во имеет любая из доблестей, но особенно та*твер­
дость, при которой и покой становится более прият­
ным среди вихрей судьбы, и свет более заметным сре­
ди мрака ужасных вещей. Что касается меня, то твое
мужество добавило не только много нового восхище­
ния к прежней любви (я думаю, сильнее любить уже
невозможно), но и направило мое перо, устремившее­
ся было в другое место, к тому, о чем следует написать
без малейших отлагательств. В моих писаниях ты, как
в зеркале, увидишь отражение твоей души. А если что-
то покажется тебе не очень выразительным или мало
приемлемым, все же при помощи прежних и многих но­
вых способов Настрой себя так, чтобы тебя оказалась не в
силах взволновать никакая перемена в делах, покуда
судьба будет продолжать бросать тебя в разные стороны.
Приготовься ко всему, настройся на любые неожицанно-
сти, одинаково взирай и На сладкое, и на горькое.
Как верно звучат эти Слова Марона О Повороте
судьбы в худшую сторону:
Я не вижу нежданных и новых
Бед и трудов впереди: их лицо привычно мне, дева!
Знал и прежде о них, в душе их всех одолел я7.
Я понимаю, что многим покажутся слабыми лекар­
ства, состоящие в словах, как по отношению к брен­
ной плоти, так и по отношению к душам, ослаблен­
ным многочисленными страданиями. Но мне известно
и другое: гак есть незримые болезни души, так есть и
О средствах против превратностей судьбы______137

незримые лекарства против этих болезней. От ложных


суждений нужно освобождаться с помощью истинных
мыслей; кто упал, услышав что-то ложное, пусть под­
нимется, услышав истинное.
И еще: если человек испытывал в чем-то нужду и
его друг с готовностью отдал ему последнее, пусть это
и самая малость, оба полностью исполнили долг друж­
бы. Ибо дружба ценит друга, а не то, что принесено;
пусть вещь будет малой, но она может говорить о
большой любви. Я не имею подарка, который был бы
достоин тебя, но с удовольствием преподношу тебе са­
мое, может быть, пригодное в нынешних обстоятель­
ствах. Если ты решишь,'что мои советы действенны,
подарок сделает привлекательным самое ценное в ве­
щи — полезность. А если они покажутся недействен­
ными, все извинит любовь к тебе.
Когда ты начнешь читать, то увидишь, что четыре
всем известные страсти — надежда или влечение, ра­
дость, страх и скорбь (двух последних в равной степе­
ни порождают и благополучие и неблагополучие) ме­
чутся в человеческой душе в разные стороны. А защи­
щает душу, словно крепость, и потому всем четверым
отвечает и разоблачает козни вопящих кругом врагов
разум, вооружившись доспехами, призывая все свое
мастерство и силу, но также и с великой небесной по­
мощью. Твой-проницательный ум легко позволит тебе
рассудить, на чьей стороне окажется победа.
Не буду тебе больше докучать. Я счел необходимым
предпослать моему сочинению это краткое обращение,
дабы изложить суть написанного. Если ты сочтешь,
что по тщательном размышлении следовало бы кое-
что добавить, знай, что меня сдерживали опасения,
как бы большое предисловие не пёревесило маленькой
книжицы, словно огромная голова тщедушное тело.
А стройность придается лишь правильным соотно­
шением частей.
138 Франческо Петрарка

КНИГА ПЕРВАЯ

I. О ЦВЕТУЩЕМ ВОЗРАСТЕ И НАДЕЖДЕ


НА БОЛЕЕ ПРОДОЛЖИТЕЛЬНУЮ ЖИЗНЬ
Радость и Надежда: Мы в расцвете сил.
Разум: Вот первая пустая надежда смертных, кото­
рая уже обманула и еще обманет много тысяч людей.
Радость и Надежда: У нас возраст расцвета.
Разум: Напрасная и краткая радость: пока мы го­
ворим, этот цвет засохнет.
Радость й Надежда: Время жизни еще не рас­
трачено.
Разум: Разве может называть свой возраст нерастра­
ченным тот, у кого не хватает многого, а то малое, что
остается, туманно.
Радость и Надежда: А есть определенный закон
жизни.
Разум: Кто предлржил этот закон и что это за за­
конное время жизни? Чрезвычайно несправедлив дан­
ный закон, ибо для каждого — свой. Нет ничего более
различного, нет ничего более неопределенного у лю­
дей, чем мера самой жизни.
Радость и Надежда: Однако есть некая мера и
предел жизни, который установили мудрецы.
Разум: Предел жизни установить может не тот,
кому он уготован, а тот, кем он дан, — Бог. Я пони­
маю: вы думаете о семидесяти годах или, если имеете
более крепкую натуру, о восьмидесяти1 и избегаете той
черты, за пределами которой вас ждут тяготы и болез­
ни. Разве что надежду на более долгую жизнь поддержит
тот, кто говорит: «Самое большое число дней человече­
ских — сто лет». Но мы видим, сколь редкие люди дости­
гают этой черты; и сколь невелика возможность получил,
то, что получили немногие.
Радость и Надежда: Очень разумно. А жизнь
юношей более беспечна и далека от старости и смерти.
Разум: Ты заблуждаешься. Даже если человеку в
таком возрасте и не грозит ничего, эта часть жизни
О средствах против превратностей судьбы 139

опаснее: чрезмерная беззаботность делает ее неосто­


рожной. Смерть всегда находится по соседству с жиз­
нью. Хотя кажется, что жизнь и смерть очень далеки
друг от друга, они рядом: одна всегда проходит, другая
всегда наступает. И как бы вы ни старались ее избе­
жать, она всегда наготове и грозит вашей голове.
Радость и Надежда: Юность, в любом случае, с
нами, а старость далеко.
Разум: Нет ничего мимолетнее юности, и ничего —
коварнее старости. Юность не длится вечно, а, проте­
кая в весельи, уходит; а старость, шаг за шагом под­
крадываясь в темноте и тишине, поражает ничего не
подозревающих и, хотя представляется отдаленной, на
самом деле оказывается у дверей.
Радость и Надежда: Наш возраст на подъеме.
Разум: Вы верите весьма коварной вещи. Подъем
на самом деле — спуск. Жизнь коротка, время не сто­
ит на месте и исподволь, без всякого шума, утекает среди
сна и веселья. О, если бы эта быстротечность времени и
скоротечность жизни были известны в ее начале так, как
ощутимы в конце! Для вступающих в жизнь все беспре­
дельно, для уходящих из жизни — все ничто! И то, что
казалось вегами, обернулось мгновениями. И теперь, на­
конец, познается обман, когда ничего нельзя поправить.
Молодому возрасту часто дают напрасные советы: он и
недоверчив, и неопытен, чужие советы презирает, а сво­
его ума еще нет. Таким образом, бесчисленные и боль­
шие ошибки молодости, скрытые от юношей и им неиз­
вестные, аукаются в старости; ничто не вскрывает их
лучше, чем старость: она ставит их прямо перед глазами
тех, кто прежде смотрел на все сквозь пальцы. Поздно вы
задумываетесь над тем, чем вы должны были быть, —
лишь тоща, когда стали таковыми, каковыми захотели, и
уже не можете стать другими. Юноша, который поймет
это сам или поверит мудрому совету, станет счастливым
и замечательным исключением из правил; в его жизни не
будет множества зигзагов, его путь, благодаря доблести,
окажется прямым и безопасным.
Радость и Надежда: Срок нашей жизни не
оборван.
140 Франческо Петрарка

Разум: Каким образом не оборвано то, что посто­


янно отрывается, как только начало существовать, то,
что начинает вырываться мельчайшими частицами, ед­
ва дается? Если небо вращается в вечном движении,
то мгновенья поглощают часы, а часы — день. А этот
день теснит другой, а тот — следующий, и все идет без
остановок. Так проходят месяцы, года, так вдет время
жизни: и бежит, и спешит, и, как говорит Цицерон2,
«летит», или, как Марон: «не шевельнет быстрые Кры­
лья»3. Мы похожи на плывущих на корабле: они не за­
мечают пути, а часто и не думают о нем. Но и ему есть
конец.
Радость и Надежда: Наша жизнь только нача­
лась, она далека от конца.
Разум: В пределах краткого пути все близко.
Радость и Надежда: Но ни одна часть жизни
не отстойт от конца дальше, чем ее начало.
Разум: Безусловно. И это было бы верно сказано,
если бы все жили одинаково долго. А ведь и в раннем
возрасте мы подвержены смерти на очень многих пу­
тях и довольно часто. Во многих случаях ближе к кон­
цу оказывается тот, который отстоял дальше.
Радость и Надежда: Определенно мы пережи­
ваем самый лучший возраст.
Разум: Не заблуждайтесь, даже если так думают
многие. Мы уже говорили, что тотчас происходит не­
кое изменение, и что-то выпадает как бы отдельными
вереницами слогов, а что-то отнимается от вянущего
цветка возраста. Позвольте спросить, разве этот изне­
женный и блестящий юноша имеет больше, чем суро­
вый заскорузлый старец? Ведь у юноши, как мы сказа­
ли, к сожалению, нет ничего, кроме недолговечного,
вянущего и постоянно уходящего цвета возраста. Не
понимаю, где же тут что-то милое, что-то приятное,
когда юноша знает, что быстрее, чем об этом говорит­
ся, он станет таким, каков теперь этот старец. А если
ему это неизвестно, — он безумец.
Если случится так, что двое осуждены на казнь од­
новременно, то более счастливым должен считаться
тот, кому приказано подставить свою шею под секиру
О средствах против превратностей судьбы______141

раньше, другой кажется мне более несчастным из-за


самого откладывания наказания. Хотя положение осу­
жденных на казнь и юношей неодинаково: ведь что
касается приговоренного, то, пока совершается казнь
товарища, что-либо может измениться, И он останется
жить. А юношу может избавить от староста только
смерть. В конце концов большое счастье не вмещается
в малый промежуток времени, а для великих душ ни­
что краткое не является желанным. Пробудитесь, спя­
щие, еще есть время! Откройте затуманенные глаза.
Приучитесь наконец думать о вечном, его любить и
его желать, одновременно презирая преходящее. Нау­
читесь добровольно уходить от того, что не может
быть с вами долго, научитесь оставлять его по своей
воле прежде, чем оно вас оставит.
Радость и Надежда: Наш возраст неизменный
и бодрый.
Разум: Обманываются те, которые любой из воз­
растов называют неизменным.
Нет ничего изменчивее времени. Время — Телега
любого возраста, а вы выдумываете, что оно неизмен­
но. О пустословие! Нет ничего неизменного; теперь-то
время и гонит тебя быстрее всего.

И. ОБ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ КРАСОТЕ ТЕЛА


Радость: Красота тела исключительна,.
Разум: Но она не может преодолеть время, С ним
приходя, с ним же она и уходит. Останови, если мо­
жешь, время — тогда, может быть, и красота тела ос­
танется неизменной.
Радость: Красота тела отличная.
Разум: Ты опираешься на хрупкое основание. Са­
мо тело исчезает наподобие тени; ты ручаешься, что у
тебя останутся временные случайные признаки тела.
Случайные признаки могут разрушиться, в то время
как сущность остается неизменной; если же она разру­
шится, не могут не разрушиться и случайные призна­
ки. А из всех качеств, которые уходят вместе со смерт­
142 Франческо Петрарка

ным телом, ничто не уходит быстрее внешности, кото­


рая едва только покажет прелестный цветочек, как он
начнет вянуть прямо на глазах восхищающихся им и
восхваляющих его; его обожжет краткий заморозок,
сломает легкий ветерок, его может неожиданно со­
рвать недружелюбная рука или затоптать нога прохо­
жего. Вот и прославляй после этого красоту и рассы­
пайся в похвалах как угодно.
И вот большими шагами приходит то, что откроет
тебя, скрытого тонким покрывалом: какова на самом
деле красота живого человека, смерть показывает; и не
только смерть, но и старость, и несколько лет, и даже
внезапная легкая лихорадка в течение одного дня. В
конце концов, если не случится ничего внешнего, она
(forma) сама по себе изнашивается в течение своего
существования и продолжения и вновь становится ни­
чем; и не столько радости приносит своим приходом,
сколько скорби при уходе. Об этом — если я не оши­
баюсь — некогда знал красивый известный римский
император, который в письме другу говорил: «Знай,
что нет ничего пленительнее красоты, но ничего нет и
недолговечнее ее»1.
Хотя, даже если бы красота была продолжительным
и вечным даром природы, не понимаю, считал ли он
твердо, что до такой степени нужно добиваться ее ес­
ли она не поверхностное, блестящее украшение, скры­
вающее много безобразного и ужасного, обманываю­
щее чувства тончайшим покровом кожи. Следователь­
но, подобает наслаждаться истинными и продолжи­
тельными благами, а не ложными и преходящими.
Радость: Красота тела очень изысканна.
Разум: У тебя перед глазами завеса, под ногами
сеть, крылья в силках; ты нелегко можешь разглядеть
истинное, или следовать доблести, или взмыть душой
ввысь. Многих, стремящихся к высокой нравственно­
сти, красота отвлекала и поворачивала в противопо­
ложную сторону.
Радость: Красота тела удивительна.
Разум: Это ты хорошо говоришь: удивительна.
Ибо есть ли что удивительнее призрачности? Сколько
О средствах против превратностей судьбы 143

красивых юношей не прикасаются к более приятным


вещам? Какие увечья наносят они себе, чтобы не
столько быть красивыми, сколько казаться таковыми,
в стремлении к одной только красоте забывая о здоро­
вье и о радости! А сколько растрачивается в течение
съедаемого времени! И между тем как много честного,
полезного, в конце концов необходимого находится в
пренебрежении! Так вот и владей охотно своим крат­
ким и преходящим благом и ничтожной радостью. Ты
имеешь в своем доме врага, причем врага приятного и
льстивого; ты имеешь похитителя-покоя и времени, ты
имеешь вечного мучителя и предмет хлопот; огромней­
шую причину опасности, средство для сладострастии; с
ним приходит ненависти не меньше, чем любви.
Может бьггь, ты станешь милым для женщин легко­
го поведения, но мужам ты будешь ненавистен и по­
дозрителен. Супружеская ревность более всего воспла­
меняется телесной красотой; ни одна вещь не пресле­
дуется более горячо, чем красота, ни одна вещь не
волнует душу сильнее, и в то же время ни одна не вы­
зывает больше подозрений.
Радо с т ь : Красота тела велика.
Разум: Она обычно толкает глупых юношей туда,
куда невыгодно; они думают, что им можно своим
преимуществом пользоваться как хотят, и не стремятся
к тому, что пристойно. Красота, часто и для многих,
становилась причиной жестокой и позорной гибели.
Радость: Красота тела редкая.
Разум: Пройдет очень немного времени — и иначе
будет выглядеть лицо и его цвет. Белокурые кудри вы­
падут, а оставшиеся на голове побелеют; нежные щеки
и ясный лоб избороздят скорбные морщины; радост­
ный свет и сияющие звезды глаз затуманят печальные
облака; ровные и белые, словно из слоновой кости, зу­
бы испортит и изотрет грубая пища, так что они ста­
нут не только другого цвета, но и расшатаются; строй­
ная шея и подвижные плечи согнутся; нежный голос
охрипнет; иссохшие руки и искривленные ноги станут
как не твои. Чего же больше? Придет день, когда ты
не узнаешь себя в зеркале. Ты думаешь, что все это
144. Франческо Петрарка

случится нескоро, так вот не говори, что ты, поражен­


ный неожиданными уродствами, не был предупрежден
об этом; вот здесь уведомляю тебя: если только ты жи­
вешь, все это придет к тебе быстрее, чем об этом гово­
рится. Поверь мне теперь, чтобы потом меньше удив­
ляться переменам, происходящим с тобой.
Радость: Красота между тем известна.
Разум: Ну, об этом короче всех сказал Апулей из
Мадавры: «Немного подожди — и она не будет таковой»2.
Радость: Красота тела до сих пор необыкновенна.
Разум: Я предпочел бы, чтобы превосходной была
красота души! Ибо у души есть свое изящество, и оно
гораздо привлекательнее и надежнее, чем изящество
тела; и она сама помогает себе своими законами, по­
рядком и удобным расположением своих частей. Дос­
тойно было ее желать, на нее направлять свои ТРУДЫ:
ведь ее не уменьшит долгий день, не погасит болезнь
и сама смерть. А ты восхищаешься преходящим.
Радость: Теперь, по крайней мере, несомненно,
что красота необыкновенна.
Разум: В отношении красоты, как и во многом
другом, надо желать умеренности. А если с такой не­
обыкновенной красотой ты и себе не будешь нравить­
ся, и не позаботишься, чтобы нравиться другим, на­
сколько это прилично, и не будешь пользоваться ею
целомудренно, воздержанно, умеренно, то нечего тебе
ожидать в будущем большой славы.
Радость: Прекрасное лицо украшает душу.
Разум: Напротив, оно испытывает душу и часто
вовлекает в опасность. И к чему кичиться тем, что не
твое, и тем, что ты не можешь сохранить надолго?
Иметь таковое ни для кого не было славным, а для
многих стало славным — пренебрегать этим. Сошлюсь
на других: не природная красота сделала знаменитым
Спурину, а неестественная уродливость3.
Радость: Я стремлюсь, чтобы доблесть души была
соединена с красотой тела.
Разум: Если ты это делаешь, то это представляет­
ся мне замечательным, тогда ты во всем будешь счаст­
лив, и тебе и красота покажется более славной, и доб­
О средствах против превратностей судьбы______145

лесть более привлекательной. Хотя казалось ему, что


он ошибается, — тот, кто говорит:
Доблесть, исходящая от красивого тела, привлекательна4.
Мне кажется, Сенека справедливо пишет, что он
хотел сказать, что такая доблесть больше, или совер­
шеннее, или возвышеннее. И мне теперь показалось,
что Вергилий не ошибается, когда говорит это, так как
он имел в виду не саму по себе [доблесть], но сужде­
ния видящих ее.
И в конце концов, как прелесть красоты не имеет в
себе ничего твердого, ничего желанного, так она являт
ется (obvinerit) даже добавкой к доблести, и не будет
ошибкой в оценке их обоих, если согласиться, что
доблесть — украшение красоты, хотя краткая и хруп­
кая красота и не лишена прелести для взоров. Но я
сказал бы, что она отягощает душу и является неблаго­
приятным знаком горькой насмешки.

IX. О КРАСНОРЕЧИИ
Радость: Красноречие — самое превосходное
свойство.
Разум: Я согласен, что оно могучий инструмент
славы, но обоюдоострый. Как ты понимаешь, забывать
об этом нельзя.
Радость: Красноречие горячо и быстро.
Разум: Кто-то верно сравнил красноречие неумно­
го и непорядочного человека с мечом в руках беснова­
того. В интересах общества и первого, и второго сле­
довало бы лишить их оружия.
Радость: Красноречие ярко и светло. Светлы и
ярки лучи солнца, светел и ярок пожар. Понятно, что
светлое и яркое различно по свойствам.
Разум: Красноречие блистательно. Блистают и пе­
чальные кометы, и опасные мечи, и вражеские шлемы.
Красноречие должно сочетаться со святостью и мудро­
стью, тогда оно может прославить своим блеском.
Радость: Красноречие — огромное богатство.
146 Франческо Петрарка

Разум: Красноречие должно сочетаться со скром­


ностью. Лучше было бы, чтобы огромное и богатое
при случае умело смолчать.
Радость: Достаточно одного красноречия.
Разум: Из Криспа известно, что у того злодея
красноречия хватало, но мудрости было мало1. Более
точно это можно назвать Не красноречием, но велере­
чивостью. Никто не может считаться учителем красно­
речия, если он не является добродетельным мужем.
Если ты полагаешь, что достаточно одного дара крас­
норечия, чтобы считать оратора добродетельным и
мудрым, ты ошибаешься. Искусными говорунами рав­
но могут быть и праведники, и преступники: одинако­
во остр может быть язык, одинаково темпераментна
речь, порою сдобренная двусмысленными, а то И не­
приличными выражениями. Заслуживают похвалы
лишь те, кто отличается добронравием, добродетель­
ностью, мудростью; дурных хвалить — недопустимо.
Поскольку ты еще об этом не говорил, скажу я.
Помни о двух вещах и четко разграничь их для се­
бя: об одной из них рассуждал Катон, о другой — Ци­
церон2. Первый считал, что оратор должен быть благо­
честивым мужем, опытным в речах. Отсюда ясно, что
главным свойством оратора и главным признаком
красноречия являются добродетель и мудрость, кото­
рые нельзя заменить просто потоком слов. Настоящего
мужа создают добродетельность и мудрость, а обилие
слОв и навык к речам — только болтливого, но не
красноречивого и не мудрого. Однако оратора и его
искусство должно совершенствовать все вместе. Ис­
тинное красноречие встречается не часто, и оно не­
сравненно более замечательное свойство, чем много­
словие, принимаемое за красноречие.
Итак, если ты добиваешься права называться орато­
ром и ждешь похвал своему красноречию, ты вначале
должен стать добродетельным и мудрым.
Радость: Красноречие полно и совершенно.
Разум: В полном и совершенном есть все, но мно­
гого сразу не хватит, если не окажется добродетели.
О средствах против превратностей судьбы 147

Прежде чем говорить обо «всем», усвой для себя хотя


бы это одно.
Радость: Красноречие выше всего другого.
Разум: Сверх высшего нет ничего. Потому, если у
ораторов не достает добродетели, то красноречие будет
уже не высшим, но чем-то шатким, бесформенным,
без фундамента и крыши.
Радость: Красноречие — сладостное свойство, ук­
рашающее человека.
Разум: Не может быть названо сладостным и пре­
красным то, что льстиво и хитро и не содержит в себе
добродетельного и честного. Мало кому нравится
красноречие честных судей. По мне же, красиво со­
ставленная речь лжеца — румяна блудницы, сладкий
яд, сила сумасшедшего, золото скупца. Каким бы при­
ятным ни казалось и как бы ни завораживало — оно
теряет цену и перестает быть предметом восхищения,
если отсутствует основное начало.
Радость: Велика вера в красноречие.
Разум: Великая вера часто открывала дорогу вели­
ким опасностям. Прежде чем приступить к делу, надо
все без самоуверенности и презрения взвесить, —
только тогда можно возвысить душу. Если же она на­
чинает забывать об этих условиях, то следует говорить
не об уверенности в силе красноречия, но самомнении
и дерзости; нет ничего более далекого от мудрости,
чем последнее. Самоуверенность нередко оборачивает­
ся бездеятельностью; только на первый взгляд она
имеет цену, а на деле становится опасной. Ведь без­
деятельность удерживает дома ленивых и не стремя­
щихся к славе, а самоуверенность гонит в первые ряды
пылких и рвущихся туда, но — сломя голову. Из-за
нее воинственные мужи оказываются слабыми, осто­
рожные — неосмотрительными, красноречивые —
молчаливыми.
Радость: Велика сила красноречия.
Разум: Любому историку прекрасно известно, что
красноречие может сочетаться с самыми безграничны­
ми пороками. Признание должно поддерживаться ав­
торитетом. Как верно писал царь красноречия в «Ри­
148 Франческо Петрарка

торике»: без мудрости, нет истинного красноречия, а


мудростью обладают лишь самые возвышенные3. Одно
красноречие (без мудрости) — чем ярче, тем губитель­
нее и опаснее.
Радость: Красноречие — исключительное свойство.
Разум: Оно-то и привело к гибели некоторых лю­
дей — как из числа греков, так и из латинян. Этого не ста­
нут отрицать ни Демосфен, ни Цицерон, ни Антоний4.
Радость: Красноречие заслуживает похвалы.
Разум: Если его использовать без хвастовства и без
преступных целей. Едва ли одним красноречием, если
в нем нет блеска истинной добродетели, ты обретешь
славу и любовь. Если же будешь пользоваться красноре­
чием самоуверенно и непорядочно, то очень легко возбу­
дишь к себе противоположное отношение и ненависть.
Всякий мудрый человек знает, что жизнь и смерть —
в руках языка. Язык дурного человека — худший и
вреднейший враг не только для него самого, но и для
многих других. Дурные языки низвергали и продолжа­
ют низвергать государства. Ничего нет мягче и ничего
нет жестче языка.
Радость: Красноречие звучно.
Разум: И гром звучен.
Р а д о с т ь : Красноречие ярко.
Разум: Ядовитый аконит тоже ярок. Красноречие
можно повернуть как угодно. Оно может доставить те­
бе и трудную дорогу к славе, и легкую — к ненависти.

X. О ДОБРОДЕТЕЛИ
Радость: Можно ли хвалиться добродетелью?
Разум: Это может делать только Тот, Кто есть
единственный создатель и щедрый даритель доброде­
тели и всего благого.
Радость: Велика добродетель души.
Разум: Смотри же, чтобы меньшим не стало то, во
что веришь как в большее.
Радость: В различных делах можно видеть добро­
детель.
О средствах против превратностей судьбы______149

Разум: Добродетель проявляется не в Том, что уже


сделано, но в том, что должно быть сделано. Смотри
не на то, что у тебя есть, но на то, чего нет. Обычно
добродетельный человек не хвалится тем, что уже дос­
тигнуто, но беспокоится о том, что должно быть дос­
тигнуто. Добродетель жадна или, по крайней мере, по­
добна жадности — ибо постоянно жаждет, постоянно
тревожится. И чем больше ищет, тем бедней себе кажет­
ся и еще большего домогается. Ничем нельзя измерить ее
заслуги. Чего бы она ни достигла — все мало.
Радость: Добродетель — свойство, присущее не
всем людям.
Разум: Я боюсь, что тот, кто так судит, — надмен­
ный, а не добродетельный человек.
Радость: Добродетель — самое прославленное
свойство.
Разум: Основание истинной добродетели —
скромность. Нет такой большой славы, которую не
может очернить надменность. Даже тот, кто рожден в
прославленной семье, может превратиться не только в
безвестного, но первого среди ничтожных, если будет
себя восхвалять. На что же позволительно рассчиты­
вать другим, если такое может Произойти с подобным
человеком.
Радость: Добродетель — исключительное свойство.
Разум: Сама о себе добродетель этого не скажет:
она не сродни тщеславию, собой не восторгается, но и
другим не подражает. И всегда в неуспокоенности, и
всегда больше других волнуется, но ценит себя ниже
других.
Радость: Добродетель совершенна.
Разум: Никогда добродетель о себе этого не ска­
жет: она не стремится ничего доказывать, ничего при­
сваивать. Знает, что время — для военной службы, а
не для триумфа, и потому никогда не успокаивается,
всегда находится в действии и всегда, как перед нача­
лом боя, держит оружие наготове. Верь мне: не Может
быть истинной та добродетель, которая считает, что
она совершенна и что она все совершила. Такое мне­
ние — заблуждение, противоположное добродетели.
150 Франческо Петрарка

Оно часто мешало тем, кто готовился к великим де­


лам, да и ныне мешает стремящимся к высокому. Ни­
чего нет более вредного, чем мысль о достигнутом со­
вершенстве. Тот, кто считает, что достиг совершенст­
ва, успокаивается.
Радость: Добродетель — самое значительное из
человеческих свойств.
Разум: Если ты вспомнишь свою жизнь день за
днем, вспомнишь все дела и мысли, ты увидишь,
сколько места занимало в душе пустое и греховное.
Радость: Добродетель выше всякой посредствен­
ности.
Разум: Да, в благородных делах едва ли будет ме­
сто посредственности, но добродетель служит толчком
к трудам, а не к похвальбам. Те, кто устремляются к
высшему, не успокаиваются, пока не достигнут цели.
Радость: Есть иная добродетель.
Разум: Для иных и оставь разговор о ней. Радо­
ваться надо не добродетели как таковой, но той цели,
к которой она через трудности ведет. Философы учат
проявлять добродетель в том, что может быть полезно
другому, а не извлекать из нее выгоды. Рано радовать­
ся добродетели, когда вокруг столько опасностей: ско­
рее нужно размышлять о ней и надеяться на нее. Ты
можешь предполагать, что будешь радоваться доброде­
тели, однако в такой мере, чтобы потом не печалиться.
Радость: Я чувствую, откуда приходит хорошее. И
радуюсь этому. Если же чего-то недостает, я знаю, каким
образом восполнить недостающее. И надеюсь на это.
Разум: Это и есть добродетель, и ты уже нашел
верный путь к истинной радости.

XI. О МНЕНИЯХ
ОТНОСИТЕЛЬНО ДОБРОДЕТЕЛЬНОСТИ
Радость: Каким бы я ни был, люди считают меня
хорошим.
Разум: Мнение дела не меняет.
Радость: По общему мнению, я хороший человек.
О средствах против превратностей судьбы______151

Разум: Многое способствует укреплению самомне­


ния. От людей скрыто и то дурное, и то хорошее, что
в нашей душе. Даже если все смертные назовут тебя
хорошим, ты от этого им не станешь.
Радость: В любом случае, у меня доброе имя.
Разум: Лучше доброе имя, чем многие богатства,, —
сказал еврейский мудрец. И в другом месте: лучше
доброе имя, чем драгоценные благовония1. Он показал
силу доброго имени и смысл молвы, сравнив, их имен­
но с золотом и благовониями. Может ли, стало быть,
считаться добрым имя, если за этим не стоит правды?
Каким бы ни считали бесчестного, он не станет от
этого честным. И пусть не похваляется именем, кото­
рого не заслуживает. И пусть запомнит крепче выска­
зывание какого-то мудреца: наша совесть — свидетель
нашей славы. Если она есть в душе — бесполезны ше­
поты льстецов, славословие и измышления. А из дур­
ного корня ничего доброго не вырастает.
Радость: Всё называют Меня хорошим.'
Разум: Если у тебя есть дурные черты, то это —
ложь. А когда знаешь правду, глупо радоваться лжи.
Радость: Мои сограждане думают обо мне хорошо.
Разум: Важно, что ты думаешь о себе сам, а не то,
что другие.
Радость: Хорошо обо мне думают и отзываются
со1раждане.
Разум: Не верь. Они не ведают, что творят. А то и
лгут, лишь бы почесать языки, намертво сросшись с
этой привычкой.
Радость: Обо мне говорят хорошо.
Разум: Верить тем, кто тебя не знает, — созна­
тельно себя обманывать.
Радость: Хорошо обо мне говорят соседи.
Разум: Либо хотят от тебя чего, либо в благодар­
ность за угощения и подарки. Никогда не верь ни тому,
кто тебя боготворит, ни тому, кто в тебе нуждается.
Радость: Соседи прославляют мое имя.
Разум: Притворяются один перед другим, и все —
перед тобой.
Радость: Граждане свидетельствуют, что я — хо­
роший.
152 Франческо Петрарка

Разум: В душе есть свидетель более неподкупный


и верный, — твоя совесть. Ее расспроси и ей верь.
Радость: Хорошо обо мне думают люди.
Разум: Мнение не исключает сомнения, верней­
шая вещь — добродетель.
Радость: Я кажусь себе добрым мужем.
Разум: О! Прости, но ты плохой муж. Хорошие со­
бой не любуются, но себя ругают.
Радость: И себе, и другим я кажусь добрым мужем.
Разум: Что если ты дурной, а они — глупцы?
Радость: Граждане надеются на меня.
Разум: Пусть у них не будет повода разочароваться
в этих надеждах. Постыдно не помочь, если в силах,
тем, кто ждет помощи.
Радость: Я Полагаю, что я — из тех, на кого мож­
но надеяться.
Разум: Если и будешь таковым, не объявляй об
этом. И помни: плохо обманывать других, еще хуже —
себя самого.

XIII. О РЕЛИГИИ
Радость: Я горжусь совершенным религиозным
чувством.
Разум: Лучшая и единственно совершенная рели­
гия — та, что создана именем Христа: она крепче са­
мого твердого камня; все остальные — пустое суеве­
рие, окольные пути и заблуждения, ведущие в Тартар
и к смерти, причем не к простой, но вечной. Как ты
думаешь, сколько великих мужей, исповедующих ис­
тинную религию, претерпевали жалкую нужду, но во
всех возвышенных делах оказывались на высоте? Они
знают, что есть вещи, заставляющие вечно скорбеть;
ты знаешь, чем гордишься; радуйся не самому себе, но
тому, кто посчитал достойным поставить тебя в выс­
шем деле впереди предков. Ничего больше, ничего
лучше ты не мог бы получить в жизни; я готов гово­
рить об этом долго, но дело само известно почти всем
на белом свете.
О средствах против превратностей судьбы______153

Радость: Я посвящен в благочестивые таинства.


Разум: Благочестивы лишь таинства христианской
религии, священнодействия всех прочих — беснова­
ния, обряды — святотатство. Однако недостаточно
быть просто посвященным. Для души очень важна и
сладостна возможность проводить время в молитве.
Недостаточно познать Бога, это доступно и демонам,
ненавидящим Его. Нужны любовь и, почитание, осно­
ванные на таких делах, которые, увы, не столь хорошо
исполняются людьми, сколь хорошо они знают о них!
Радость: Я доволен тем, что я истинно религиозен.
Разум: Тебе нравится хвалить себя. Религия же та
истинна, которая призывает тебя к Богу и Бога к тебе,
внушает благочестивым умам смирение, выкорчевыва­
ет высокомерие. Тебе дано радоваться, но ты должен
быть настолько весел и настолько набожен, чтобы ста­
новиться лучше и все больше склоняться к добрым за­
нятиям, вознося, хвалы Тому, Кто указал тебе прямой
путь из этой смертной жизни к вечной.
Радость: Истинно верующим (благодарение Богу!)
я стал.
Разум: Слава Богу, если это так. Храни же свою
веру от заблуждений, от небрежения, от прегрешений
и так ее держи, и так в себе упражняй, и так к ней
стремись, чтобы с достоинством отвратиться от спора,
который мы только что вели. Ибо сказано в Писании:
«Благочестие есть мудрость» и в другом месте: «Начало
премудрости страх Господень»1.
Об этом не молчат и среди непосвященных. Об
этом упоминает Лактанций во второй книге «Наставле­
ний»2, Он пишет: «Гермес3 утверждает, что познавшие
Бога защищены не только от козней демонов, но и от
злого рока». «Единственная стража, — говорит он, —
благочестие. Ибо благочестивый человек неподвластен
ни самым худшим демонам, ни року. Господь освобо­
ждает благочестивого от всякого зла. Ведь благочес­
тие — одно-единственное благо у людей». И в другом
месте он определяет, что такое благочестие: «Благочес­
тие — познание БоГа». Эту же мысль он развивает, пе­
реводя Асклепия4, в одной из пышных речей.
154 Франческо Петрарка

Ты видишь, как два самых закоренелых язычника


окутывают со всех сторон нашу истину: сила правды
такова, что часто она срывается и с языка врагов.

XIV. О СВОБОДЕ
Радость: Я рожден свободным.
Разум: Свободен не тот, кто родится свободным,
Но тот, кто умирает Таковым. Многое может позволить
себе фортуна по отношению к родившемуся, ничего —
к ушедшему из жизни. Она побеждает самые укреп­
ленные города. Обращает в бегство самые сильные ар­
мии. Может опрокинуть самые прочные царства. А
могила — неприступная крепость. Там владычествуют
черви, а не фортуна. Итак, за тем порогом никто не
нападет на смертных; они защищены От превратностей
этой жизни. Ты полагаешь себя свободным, хотя не
знаешь, Пойдешь ли таковым не то что к могиле, но
даже сегодня ко сну. Свобода — вещь, которая дер­
жится на тонкой нитке, она преходяща и всегда неус­
тойчива, так же как и все другое, во что вы верите.
Радость: Я свободен.
Разум: Я полагаю, ты называешь себя свободным
потому, что не имеешь над собой господина, но по­
слушай Аннея Сенеку: «Жизнь твоя хороша и, может,
такой и будет, но разве ты не знаешь, в каком возрас­
те стала рабыней Гекуба, в каком — Крез, в каком —
мать Дария, в каком — Платон, в каком — Диоген?»1
Сенека вспоминает эти примеры. А есть и много дру­
гих, не упомянутых Сенекой или неизвестных ему. Не­
ужели в твоей памяти не всплывает Атиллий Регул?2
Насмешка здесь неуместна, однако и он претерпел
рабство. Неужели из более близких к нашему времени
тебе не приходит на ум имя Валериан: первый из них
был полководцем, второй — римским императором, и
оба стали рабами, тот у карфагенян, этот — у персов,
первый претерпел ужасную казнь, второй влачил дол­
гое и несчастное рабство3. А македонские, а нумидий-
ские цари? Вспомни у первых Персия, у вторых Сифа-
О средствах против превратностей судьбы______155

ка и Югурту — все они были царского рода и все по­


гибли в римских оковах4. Умолчу о более ранних слу­
чаях гибели царей.
Твой век вышвырнул в тюрьму некоторых из цар­
ских дворцов, и он же увидел первого правителя, в од­
ночасье ставшего последним рабом. И тем несчастней
всякий будет в рабах, чем счастливее был в свободных.
Итак, не гордись свободой, если не просто свободные,
но и цари вдруг превращались в рабов. И не удивляйся
следующей мысли Платона: не меньше случается ца­
рей из рабов5. Беспрестанно изменяются дела человече­
ские. Ничто не прочно под небом. Кто в таком кругово­
роте может надеяться на что-то прочное и неизменное?
Ты скажешь, что пришел сюда свободным, посколь­
ку над тобой нет господина и рожден ты знатными ро­
дителями, а не был захвачен в плен во время боя. Но
это не значит, что ты не можешь быть продан в рабст­
во. Род человеческий подвержен греху незнания, а тя­
желее этого нет никакого рабства.
Есть тайные враги и скрытая война, есть люди, тор­
гующие несчастными душами и продающие их за бес­
ценок в рабство безобразнейших наслаждений, вла­
деющих вами, опутанными со всех сторон сетями. Вот
теперь идите и хвастайтесь свободой. Но вы, слепые,
ничего, кроме телесного, не видите. Поэтому того, кто
подчинен одному смертному господину, зовете рабом.
Того же, кто угнетен тысячью бессмертных тиранов,
считаете свободным. Нечего сказать, остроумно, как и
все остальное.
Конечно же, не фортуна делает свободным, но доб­
родетель.
Радость: Я свободен.
Разум: Вполне. Если ты благоразумен, если спра­
ведлив, если силен, если умерен, если безгрешен, если
благочестив. Но если что-то из этого в тебе отсутству­
ет, то в отношении данной часта ты раб.
Радость: Я рожден в свободной родине.
Разум: Ты знаешь, что и свободные города на тво­
ем веку из-за самого малого поворота дел превраща­
лись в несвободные. А прежде? Уж насколько извест-
156 Фратеско Петрарка

ными и знаменитыми были Лакедемон и Афины, са­


мые свободные города, но и они вначале были подчи­
нены ярму своих граждан, потом внешнему6. Святой
город и колыбель вечной свободы Иерусалим то был в
рабстве у римлян, то у ассирийцев, теперь — у егип­
тян7. Не просто свободный, но господин всех народов
Рим вначале стал рабом граждан, а потом рабом ни­
чтожнейших людей. Пусть же ничто не полагается на
свою свободу и на свою власть.

XV. О ПРОСЛАВЛЕННОЙ РОДИНЕ


РаДость: Я рожден в прославленной родине.
Разум: Чтобы стать известным самому, многое по­
надобится сделать. Ведь во тьме сияют и самые малые:
даже звезды в ночи. И Волопас, и Венера светят до
восхода солнца.
Радость:Я — гражданин известнейшей родины.
Разум: Хорошо, если ты распахнут добродетелям и
враждебен порокам: рождение в известном городе за­
висит от случая, это — от тебя.
Радость: Счастливой и известной можно назвать
мою родину:
Разум: Важно, такой известностью. Одну прослав­
ляет число жителей, другую — невиданные богатства,
третью — постоянное плодородие почвы, четвертую —
само географическое положение. Здоровый воздух,
чистые источники, близость моря, защищенные гава­
ни, удобные реки. Известной обычно называется стра­
на, изобильная вином, маслом, хлебом, богатая стада­
ми скота и табунами лошадей, золотом и серебром.
Вы, считающие себя ценителями выдающегося, назы­
ваете хорошим тот край, где родятся сильные кони,
тучные "быки, нежные козлята, наконец, сладкие пло­
ды. Где же родятся добрые мужи — этого не ищете и
не размышляете об этом. А ведь именно доблесть гра­
ждан — высшая похвала для родины.
Вергилий, писавший много о римской славе и уда­
че, по праву не счел достойным даже упоминания то-
О средствах против превратностей судьбы 157

го, что у вас — в центре внимания. Но коснулся вели­


чия и власти Рима, а также добродетелей возвышен­
ных душ. Да, и еще счел достойным славы мужа, сча­
стливого потомством1. Ведь,в этом истинное счастье и
истинная известность государства.
Радость: Моя родина прославлена благородными
и знатными гражданами.
Разум: Что если ты — незнатный? Что если слава
обнаружит тебя сама, вырвет из потемок и увлечет на
открытое место? Ты будешь, заметен на свету скорее.
Радость: Моя родина — самая прославленная.
Разум: Не столь бесславным был бы Каталина, ес­
ли бы родился не в такой прославленной родине2. Та­
кое же неизмеримое бесславие сопутствовало власти
Гая3 и Нерона4. Благосклонность фортуны возносит
рожденных на вершине мира, чтобы затем испытать их
тем суровее.
Радость: Я живу в самой знаменитой родине.
Разум : Ты станешь для многих объектом или пре­
зрения, или зависти: без подобных вещей почта не об­
ходится в большом городе. Первое зло — скрытое,
второе — более явное. Причина и того, и другого —
известность рождения, о которой мы говорили. Все на
глазах, ничего не утаишь.
Радость. Я — из самой известной страны.
Разум: Пусть лучше родина благодаря тебе станет
известна, чем ты благодаря ей. Да и что свет родины
принесет тебе, если ты не блистаешь сам по себе?
Многае остаются безвестными, несмотря на славу сво­
их городов. А безвестность местечек могла бы сделать
их очень известными.
Радость: Прославленная родина у меня.
Разум: Родина, будучи славной, и тебя как-то про­
славляет, а все, что ты сделаешь хорошего, каким-то
образом будет прославлять твою родину.
Был некто, пытавшийся отнести славу Фемистокла
за счет Афин, на что тот возразил с крайним негодова­
нием (конечно, в пределах приличествующего такому
мужу). Когда же Фемистокла с бранью начал укорять
некий житель маленького и безвестного острова, гово­
158 Франческо Петрарка

ря, что он известен благодаря славе своей родины, а


не своей собственной, тот ответил: «Клянусь Гераклом,
и я, будучи жителем Серифа, не остался бы безвест­
ным, и ты, будучи жителем Афин, не стал бы извест­
ным»5. Он полагался не на блеск родины, но на собст­
венную доблесть. Да, он ответил, как подобает настоя­
щему мужу, лучше, чем Платон, и, возможно, в этом
он — больший философ. Но случается, что и большие
мужи впадают в удивительные заблуждения. Так, Пла­
тон6 свою великую славу приписывал родине. Чтобы
тебе была лучше понятна душа выдающегося мужа с
этой стороны, знай: Платон говорил, что родине он
обязан многим. Все так, только Надо понять, кого и за
что благодарить. Он благодарит природу. Прежде всего
за то, что рожден человеком, а не бессловесным жи­
вотным, мужчиной, а не женщиной, греком, а не вар­
варом, афинянином, а не фиванцем; наконец, за то,
что жил во времена Сократа7, а не в другие: тогда, со­
гласен, был тот, кто мог и научить, и дать разъясне­
ния. Как видишь, среди причин для прославления и
благодарности он называет афинское происхождение.
Наверное, ты ждешь, что по этому поводу скажу я?
Полагаю, что некоторые известные и сведущие мужи
тотчас воскликнули бы, что глупее этого не было ска­
зано ничего и никогда! И, как говорят, в их суждении
малого недостает, чтобы можно было целиком присое­
диниться к нему. Спрашивается, что мешает радовать­
ся тем, кто рожден в других местах? Или что из того,
если человек по происхождению варвар? Или чем пло­
хо родиться женщиной? Разве многие варвары не
больше выдавались доблестью (добродетелью) и умом,
чем многие греки? Или иные женщины не были более
прославлены и умом, чем многие греки? Или иные
женщины не были более прославлены делами и изо­
бретением ремесел, чем какие-нибудь мужи? И, нако­
нец, что с того, если бы в Афинах он был рожден бы­
ком или ослом?
Что мог бы ответить на это сам Платон? Который,
впрочем, не был бы Платоном именно, но всего лишь
тем, чем создала его мать-природа. Разве что он пове­
О средствах против превратностей судьбы 159

рил бы пифагорейским безумствам8 о переселении душ


из тела в тело, глупее и бессмысленнее чего никогда
не говорилось не только философами, но и людьми
вообще; ничего нет более несогласного с истиной, а
также с благочестием, ничего, наконец, нет подобного,
чего сильнее бы устрашались благочестивые уши.
Разве меньше известны, чем сами афиняне, Гомер9,
тот же Пифагор, и Демокрит10, и Анаксагор11, и Ари­
стотель12, и тысячи других, родившихся не в Афинах?13
Вспомним хотя бы Фивы14, презираемые греками: если
искать таланты, то там родился неподражаемый Пин­
дар15; как говорил Флакк16, повторить его совершенно
невозможно. Если вести речь о славе военных дел, то
насколько известны Либер-отец17, Геракл18; сам Алек­
сандр Македонский19, презиравший почти всех смерт­
ных, выбрал их в качестве высочайших и редких об­
разцов славы, достойной подражания. Если они ка­
жутся далекими от нашего времени, то почти перед
глазами фиванец Эпаминонд20, величайший философ,
величайший полководец среди греков, не имеющий,
как справедливо считают, равных себе ни в какую эпо­
ху. Именно он наголову разбил спартанцев и так уст­
рашил афинян, что после его смерти они, словно ос­
вобожденные от величайшего страха, окунулись в рос­
кошь и праздность, каковые процветали к этому вре­
мени и в Фивах. С другой стороны, кто может сосчи­
тать, сколько тысяч лентяев и глупцов было среди ко­
ренных афинян?
А человек такого великого ума, большой души,
нежной почтительности к родителям — отцу и матери —
родился вовсе не в Афинах и оказался способным к
решительным действиям, смог обучаться многому и
стать восприимчивым ко всяким добрым делам. Зна­
чит, ученый муж должен быть благодарен тому Богу,
который даровал ему это, а не Сократу и не Афинам: в
школе первого, в самом городе было много бесталан­
ных людей. Невежды же имели склонность измыш­
лять, а не познавать. Впрочем, если не говорить о го­
роде, к школе той относились и Алкивиад21, и Кри-
тий22: один — враг родины, другой — жесточайший из
160 Франческо Петрарка

тиранов. Пусть ответит Платон, что их наставник дал


им сократовского? Либо надо так понимать мудрость,
как сказано: тщетно все, Что земной наставник вкла­
дывает в учеников, если милость небесного учителя не
содействует ему. Без нее ничего совершенно не смог
бы Сократ, несмотря на прорицание лживого бога.
Ведь ни сам Платон, ни кто-либо другой не осудили
бы Сократа, нелепо метавшегося между двумя женамй,
бесстыднейшими старухами.
Но оставим в стороне и это, и все остальное. Толь­
ко одно знай: Платон, великий муж, при всем его
тщеславии был крепко привязан к знаменитой родине.
Не прикрывай своих заблуждений щитом наставника,
со всем старанием избегай его ошибок, хотя ты и зна­
ешь, что даже высшие умы ему подчинялись.
Радость: Я живу в огромном городе.
Разум: В огромных городах — множество не­
удобств: далеко храм, далеко рынок. Одно мешает дуг
ше, другое — телу; далеко до сапожника, далеко от
друзей. Ничего нет хуже, чем жить от друзей далеко:
чтобы их повидать, нужны большие усилия, пренебре­
гать ими — не по-человечески. Ты слышишь, как на
это жалуется Флакк: один друг обитает на Квиринском
холме, другой — далеко на Авентинском23, побывать
же надо и у того, и у другого.
Куда бы ты ни решил пойти — собираешься, слов­
но в чужую страну. Приноровись-ка к своему дому, если
не известно, когда ты вернешься и вернешься ли вообще.
Само возвращение стоит трудов. Часто даже сбиваешься
с пути, отыскиваешь дорогу с железом и магнитом: здесь
ты к дому вЫйцешь легче, здесь — прямее, здесь прой­
дешь мимо бани, здесь — мимо рынка, здесь ты уйдешь в
сторону от курии, там — от театра. Здесь... и тысячи дру­
гих препятствий подстерегают тебя, и ты стремишься к
своему дому, словно к другому миру, мало надеясь, что
сможешь достичь его. И об этом можно прочесть у того
же Флакка: Филипп, оратор преклонного возраста, жалу­
ется, возвращаясь домой, что Карины слишком далеко
отстоят от Форума24. В маленьком городе все эти тяготы
отступают. В нем все находится поблизости.
О средствах против превратностей судьбы______161

Радость: Я переселился из маленького городка в


большой.
Разум: Безрассудство — выходить из спокойной
гавани в бурное море. Однако я не удивляюсь, по­
скольку каждый надеется на счастливый исход, и он
бывает. Сделал же это Клавдиев род из СабиН25, домо­
гаясь Рима, Марк Катон — из Тускул26, Марий27 и Ци­
церон — из Арпина: и все завершилось удачно.
Только где такие мужи? Не все можно брать в при­
мер из того, что случается с мужами редкого и возвы­
шенного ума. Но если ты отвязал канат, пробивайся
через трудности всеми силами, поднимайся над высо­
ким, не отступай от того, что начал. Я: сказал бы, что в
переселении есть и хорошее: в большом городе много
стимулов к доблести. Найдутся, конечно, и такие, за
чьей славой ты захочешь последовать. Найдется место
для упражнения, для состязания с равными в славе, и
при стольких свидетелях будет стыдно позора. Часто
сила стыда приносит то, что не может дать сила духа,
часто больше способствуют преодолению бездействия
зрители, чем доблесть.
И те, о которых я говорил только что, а также при­
званный из Кур Нума Помпилий28, начинавший в
Кордубе Сенека29, Север, происходивший из Лект30, и
многие другие из разных мест становились великими
мужами. А когда они стали важными лицами в самом
Риме, то во многом стали примером для тех, кто со­
перничал друг с другом в доблести.
Итак, постарайся не погибнуть: это будет главным
благом в переселении. Ведь ты ничего другого не ищешь
в нем, кроме возможности находиться среди многих лю­
дей. И пусть струится сияние новой родины.

XVI. О РОДОВИТОМ ПРОИСХОЖДЕНИИ


Радость: Происхождение мое родовито.
Разум: Вновь ты возвращаешь меня к пустякам:
какое отношение это имеет к ТЕБЕ?
Радость: Род мой древен и покрыт славой.
162 Франческо Петрарка

Разум: Кичиться чужим — бахвальство, достойное


осмеяния: выродившиеся потомки не вправе приписы­
вать себе заслуги предков. Ничто другое не обнаружи­
вает так очевидно бесчестья потомков, как слава и
блеск предков. Часто случалось, что добродетель одно­
го приносила выгоду другому. Но не ждите, что другой
принесет похвалы вам, если вы не снискали их благо­
даря самим себе.
Радость: Велика знатность моих предков.
Разум: Я предпочел бы, чтобы другие благодаря
тебе стали известны, чем ты благодаря другим. И ты
займись чем-нибудь таким, благодаря чему можешь
стать благородным. Ведь и те (предки), если бы не за­
нимались делами, достойными похвалы, никоща бы не
стали благородными.
Радость: Велика слава благородной крови.
Разум: Почти всякая кровь — одного цвета. И ес­
ли у одного кровь более светлого цвета, а у другого —
более темная, это происходит не из-за благородства, а
из-за здоровья.
Радость: Велика известность моих родителей.
Разум: А что, если еще больше твоя безвестность?
Тело вы получаете от родителей всегда, наследство —
часто, известность — редко, даже если у отца она и
есть. Напротив, тот, кто сам не известен, не раз может
порадоваться известности сына. Насколько известнее
отца Цезарь1 и насколько безвестнее Сципиона Афри­
канского2 его сын? Он, как ты понимаешь, мог бы
быть известен в потомках, еЬли бы слава передавалась
из рук в руки. Впрочем, любить его отец мог, но воз­
величить — нет: беспредельный свет его славы претер­
пел в сыне затмение.
Как видим, то, что есть в наследстве наиболее цен­
ного, исключается из воли завещающего. Формула за­
вещания имеет силу только в отношении самых ни­
чтожных вещей. Я мог бы перечислить тысячи таких
безвестнейших наследников знаменитейших мужей.
Ты достигнешь высшего, если это будет возможно.
Радость: Огромна известность рода.
О средствах против превратностей судьбы______163

Разум: Эта известность тебе не даст ничего боль­


шего, чем невозможность стать неизвестным, если ты
захочешь того. Ведь с самого начала у тебя похищается
сокровенная тайна жизни и твоих личных дел. Что бы
ты ни делал — все станет предметом толков толпы.
Стремятся выведать, как там сыновья, так слуги, как
жена? Становятся известны все твои действия, все
слова до последнего, утаить невозможно ничего совер­
шенно. И от тех, кем ты больше всего недоволен, не
скрыта ни одна мелочь. Вот таков плод твоей извест­
ности. Так что если ты отклонишься хоть немного —
надолго станешь притчей во языцех и, словно отступ­
ник, окажешься позором рода. Таково непременное
свойство родовой известности, а все остальное — об­
щее; всегда знатное рождение приносит беспокойство,
так как от известности трудно укрыться.
Радость: Я рожден в известнейшем роде.
Разум: Глупо радоваться: известность обретается
не рождением, но образом жизни, часто же, что пока­
жется тебе удивительным, — смертью.
Радость: Я рожден в блеске славы.
Разум: Остерегайся позора бесславия; на фоне
света и блеска он окажется более заметным. Если же
ты не намерен с этим считаться, лучше родиться в по­
темках. Они скроют и прелюбодеяния, и воровство, и
всю вереницу безобразий. Одна эта ложная и позорная
именитость не страшится света, сама лезет в глаза.
Лучше, чтобы она была неведома тому, кто хочет избе­
жать бесславия.
Радость: Благородство моего рода древнее.
Разум: Значит, древней была доблесть, без кото­
рой нет и истинного благородства.
Радость: Моя знатность имеет старинные корни.
Разум : Далекая древность лишает дела известности
и приводит к забвению. Сколько было знаменитых лю­
дей, о которых сегодня никто не помнит! Сколько ты
сам знавал лиц, в высшей степени процветающих, ко­
торые спустя немного лет растворялись в ничтожест­
ве? В этом как бы предсказание относительно тех, кто
процветает ныне, вырывается вперед и поднимает го­
164 Франческо Петрарка

лову. Все уменьшается и расточается временем. Старе­


ют не только семьи, но — государства; мир, если мы
не ошибаемся, приближается к концу. Все, что появ­
ляется со временем, со временем и исчезает. И ваше
благородство начиналось в свое время, в свое время и
кончится, а то, которое дольше пребудет и больше
приумножится, — сильнее и разрушится; Может слу­
читься, что окажется недостаточным того, благодаря
чему ты считаешь себя благородным: возможно, ты
был бы благороднее, если бы позже начал.
Радость: Благородство мое укоренилось.
Разум: Пустое тщеславие, когда человека возносят
не его собственные заслуги. Ведь при этом ты получа­
ешь беспорядочное и запутанное наследство. Между
тем, может случиться, что ты станешь не благороднее,
но безвестнее. Происхождение всех одинаково. Один
родитель у человеческого рода, один источник миро­
вого целого. И к каждому из вас он подходит по тому
закону, согласно которому то, что было темным, ста­
новится известным. Таким образом, не относительно
источника есть сомнение, но в отношении того, каки­
ми путями эта чистота крови (как вы говорите) к вам
притекла. Отсюда и случается, что тот, кто привык зо­
лочеными поводьями направлять по городским площа­
дям надменную поступь горячих лошадей, — ныне про­
стой палкой погоняет на грязном поле ленивых быков.
Истинно высказывание платоников: нет ни одного ца­
ря не из рабов, и ни одного раба — не из царей3. Та­
ково действительно это чередование: условия челове­
ческого существования изменчивы и непостоянны.
Они будут меняться неоднократно и многоразно, и вы
не удивляйтесь, если или пахарь вновь придет к воен­
ной службе, или воин — к пахоте. Огромное колесо —
дела смертных. И поскольку путь весьма долгий, а
краткая жизнь его не охватывает, может случиться, что
станут известны и мотыги царей, и диадемы крестьян.
Время нынче вводит в заблуждение занятую мелочами
и перегруженную память человека. Вот каково ваше
благородство, которым вы, надменные, воспламеняе­
тесь, глупое племя.
О средствахПротив, превратностей судьбы______165

Радость: Род мой 'прославлен.


Разум: О чем без конца ты распространяешься? От
тебя ли это начато? Я не знаю, кого ты стараешься Под­
ставить вместо себя? Возможно, они за себя И ответят
что-нибудь, а за тебя —ничего, если ты не дашь для это­
го оснований собственными стараниями. Точно так Же в
свое время прославились предки или прапредки — ско­
рее всего, только тогда, когда начали возвышать свои
добродетели, происходя йз обычного рода. Такое благо­
родство имеет древнейший корень, но вди дальше, разуз­
навай, — и ты найдешь у высоко поднявшихся предков
темных и безвестных праотцов. Короче говоря,, эта слава
сомнительна, это слава изображений — и она очень ко­
ротка, и очень мала,, и определенно — не твоя. А посему
перестань затмевать свое имя чужими доблестями, чтобы,
когда каждый потребует свое назац, ты не оказался осме­
янным, оставшись ни с чем.
Радость: Я — благородный.
Разум: Насколько незнатный храбрый муж благо­
роднее праздного знатного, ты поймешь, когда взве­
сишь, насколько лучше основать благородство, чем
разрушить. Если ты нуждаешься в примерах — их в
изобилии и в мирной жизни, и на войне; они предста­
нут отовсюду и при чтении. Научись оценивать самого
себя и быть судьей для остальных, для чего достаточно
мысленно взвесить двух равных людей. Итак, с одной
стороны поставь на весы Мария4 и Туллия5, а с другой —
Авла6, Клодия7 и их противников: кто будет настолько
слеп, чтобы не увидеть, куда склоняется стрелка весов
и насколько Рим уступает Арпину?
Радость: Я рожден благородным.
Разум: Я уже сказал: истинно благородными не
рождаются, но становятся.
Радость: От родителей достается выдающееся бла­
городство, во всяком случае, общепринятое.
Разум: Сама известность приобретается не обстоя­
тельствами рождения, но образом жизни. Я усматри­
ваю в этом только благо. Ведь есть семейные примеры
добродетели, а есть и такие главы семей, в следы кото­
рых стыдно ступать. Если ты отмахиваешься от этого,
166 Франческо Петрарка

то чем, как не пороком и тяжким злом, будет твоя из­


вестность? Я не знаю, почему считается труднее под­
ражание своим, чем чужим: очевидно, доблесть не яв­
ляется наследственным благом. Не хочется говорить,
но дело само говорит: редко сын выдающегося мужа
становится выдающимся человеком.

XVII. ОБ УДАЧЛИВОМ ПРОИСХОЖДЕНИИ


Радость: Мне выпала участь благородного рождения.
Разум: Тебя ждут немалые беспокойства. Не без
оснований моряки называют погоду Фортуной. До та­
кой степени часто большая удача (magna fortuna) обо­
рачивается большим бедствием (magna tempestas). А
большое бедствие требует большого благоразумия и
больших сил. У тебя есть причины не для радости, но
для забот.
Радость: Блистательнейшую долю дало мне рож-,
дение (In amplissima fortuna natus sum).
Разум: Может быть, ты думаешь, что счастливее
родиться в великом море, чем в малой речке? Скажет
ли кто разумный, равным образом, что счастливее ро­
диться во дворце, чем в хижине? Где бы ни родиться,
всех мать-земля принимает.
Радость: Я рожден под счастливой звездой.
Разум: Значит, под противоположной звездой ты
захотел найти конец: что если и дни будут проведены
в беспокойствах, и в гавани ты обретешь лишь тревогу
и мрак?
Радость: Я отмечен высоким рождением.
Разум: Значит, ты находишься под угрозой круго­
вращения судеб, когда Нет и надежды от него куда-ни-
будь скрыться. Известно это из лирического поэта:
Чаще ветрами тревожится огромная сосна,
И высокие башни рушатся с более тяжким падением,
И молнии ударяют по самым высоким горам1.
Как я полагаю, тому, кто рожден в известности (in
alto), нет, конечно, ни спокойствия, ни безопасности.
Человеческое величие, сколь бы ни было оно велико,
О средствах против превратностей судьбы 167

беспокойно и беспрерывно трепещет под ударами гро­


ма. Поэтому я удивляюсь, что Сенеке2 не нравится вы­
сказывание Мецената3, что величие само по себе опас­
но. Почему, однако, его порицают, когда и другие
пользовались этим высказыванием?
Кроме того, ничего нет настолько высокого, что не
было бы доступным для тревог, и страданий, и завис­
ти, и страхов, и печалей, и смерти, в конце концов.
Действительно, смерть одна уравнивает всякое высо­
комерие и превосходство смертных.
Радость: Я рожден в высоком и великом состоя­
нии (Alto et magno in statu natus sum).
Разум: Во-первых, с высоты тяжелее падение, ред­
ко и спокойствие в большом море: внизу же ты не бо­
ишься падения, на суше — кораблекрушения.
Радость: Мое рождение более удачливо.
Разум: Не забывай о конце жизни. Как прочему,
так и фортуне многое дозволено в ее царстве. Чем
удачливее начало, тем' неопределеннее конец. Неужели
ты не видишь, что дела человека катятся Наподобие
вихря? Как нередко за штилём следует ужасная буря,
за ясным днем — пасмурный вечер, а ровная в начале
дорога заканчивается ухабами, так и необычное про­
цветание нередко заканчивается внезапным бедствием,
а бег радостнейшей жизни замыкает печальная смерть, —
и часто несходны начало и кОнец.
Радость: Я начал с высоты.
Разум: Смотри, где кончишь. Конец определяет
всякую жизнь, а начала ее мы не чувствуем.
Радость: Мой удел в высшей степени удачлив.
Разум: Мы видели и сыновей рабов на тронах ца­
рей, и сыновей правителей — в тюрьмах.

XVIII. ОБ ОБРАЗЕ ЖИЗНИ ЗНАТНЫХ


Радость: Я воспитываюсь в весьма знатной семье:
Разум: Тебе кажется, что это много. На самом де­
ле — мало и вскоре станет вовсе ничем. Что же, по
этой причине тебя больше, чем простого землепашца,
168 Франческо Петрарка

черви пощадят? А может, более изысканной пшцей на­


сладятся с большей жадностью? Ты знаешь, хотя, мо­
жет быть, и пренебрегаешь этим, что он, знатный, —
пища, приготовленная для этого пиршества. И, может
быть, не за горами время трапезы, и невозможно боль­
ше медлить. Ибо и свет дневной краток, и гости изго­
лодались, а неутомимая смерть готовит им яства, — ты
увидишь тогда, поможет ли тебе эта роскошь.
Радость: Я с детства воспитан в роскоши.
Разум: О, наихудшее начало детства, когда пре­
небрегают добрыми правилами и, приучаясь сызмала к
изысканной пище и чужеземным напиткам, вырастают
в надежде на самое блестящее будущее. Ты приучен
различать вкусы и запахи, со знанием дела восторгать­
ся великолепными обедами, ценить золотые сосуды. А
я вспоминаю обычаи сильных мужей, которые утоляли
жажду и голод на общих трапезах и не спешили с утра
к вредному для желудка бремени и к пресыщению, по­
стоянно доходящему до тошноты, А сколь многие свя­
тые мужи голодали в пустыне, сколь многие прослав­
ленные полководцы жили в военных лагерях скудно,
воздержанно, сурово.
И если ты охвачен жаждой драгоценных камней и
пиршеств, то вот тебе примеры: Курий1, Фабриций2,
Корункан3, которые из глиняных сосудов ели овоши,
собранные своими руками, а то и пахали до вечера,
ничего не евши; Квинтий4 и Серран5 или после них
Катон Цензор6, консул, побывавший в Испании и воз­
вратившийся оттуда триумфатором, — пил то же самое
вино, что и его гребцы. А все его враги потакали сво­
им вожделениям. Или, например, Павел и Антоний7,
делившие посланный с неба хлеб на берегу источника;
безвкусная пища не застряла в горле, так как они не
стыдились такое есть и не печалились. И ничего с ни­
ми не случилось от непривычной еды.
Задумайся над тем, что эти мужи вполне довольст­
вовались столь простым и столь скромным образом
жизни и трудом (ab his viris victu tarn tenui tamque
humili, labore gaudentibus), над тем, что ими родина
была спасена (et servatam patriam), над тем, что были
О средствах против превратностей судьбы______169

ими покорены знаменитейшие цари и народы, а также


над тем, что они победили собственную плоть, одер­
жав самую трудную из побед; ими были ослаблены и
невидимые враги души. А ты среди пышных пиров и
великолепнейшего досуга порабощен ничтожнейшими
удовольствиями.'
Радость. Роскошен мой образ Жизни.
Разум: Я чувствую: все есть в этом-образе жизни,
что от безобразных капризов может Довести до глубо­
кого несчастья. Чего не даст утонченность пищи и пи­
тья, кроме пресыщенности и чванства? А вот Август
Цезарь8, который, как ты догадываешься, мог бы жить
чуть-чуть роскошнее тебя, как о нем рассказывают,
очень мало употреблял еды, и то самой простой. Я
умолчу о том, чем вы имеете обыкновение питаться;
ты презирал бы деревенского отца семейства — ведь
среди твоих фазанов, и вальдшнепов, и павлинов, ко­
торые стоят на первом месте, хлеб считается второсте­
пенным, а коровий сыр и простая рыба с пренебреже­
нием отвергаются. А насколько лучше эти фазаны и
чрезмерные деликатесы пиров и высшее упоение об­
жорством, которые Доныне не были известны ни у
колхов, ни на Фазисе9, видно из того, что, долетев до
нашей страны, они поразили ее испорченностью и ра­
зожгли в ней гнусные соблазны.
Доныне у того народа без страха плавала рыба,
И устрицы не знали опасности в своих раковинах,
Как не ведал Лациум, что может послать
Ионийское море богатое,
Так и не ведал, какой пигмейскою
кровью наслаждается птица.
Радость: Я наслаждаюсь изысканнейшим вином.
Разум: Плохо, но, как ты именно говоришь, «на­
слаждаешься». Это — ваша цель, для этого вы рожде­
ны. Но насколько безопаснее было бы утолять жажду
разбавленным вином, или приятной влагой, или даже
чистой водой ручья. Известно, что тот принцепс, о ко­
тором я только что говорил, был также очень умерен в
отношении вина (ведь и это описывается): находясь в
170 Франческо Петрарка

военных лагерях, он лишь трижды в течение еды пил10.


Вы же перед едой пьете, десять раз по три, в течение
еды — сто раз; неисчислимое количество вина утекает,
и даже лагеря изобилуют самым утонченным вином.
Не случается никакого сражения или похода, пока не
напьются. Он днем не пил, вы же ни днем, ни ночью
не прекращаете. Томясь от жажды, он пил холодную
воду, смачивая ею хлеб и стебель молодого латука, или
кусочек яблока, или кусок огурца, а вы, добиваясь жа­
жды всякими соблазнами, утоляете ее палящим вином,
и это питье вновь возбуждает жажду, И не приходит
вам в голову, что до тех пор, пока вы употребляете ви­
но, таким образом вы пьете кровь земли и яд цикуты, —
как написал Андрокид Александру Македонскому11.
Если последовать его наставлениям, то, конечно, и
друзей не потеряешь из-за пьянства, и, как говорит
Плиний12, сам из-за пьянства не погибнешь.
Эта умеренность в питье и равным образом невзы­
скательность по отношению к еде были свойственны
почти всем известным полководцам и предводителям,
особенно Юлию Цезарю13; Эта умеренность в сочета­
нии с их деятельностью (industriae) и славой военных
подвигов (gestarum rerum gloriae) особенно привлека­
тельна при сопоставлении с вашим стремлением к на­
слаждению и сну.
Радость: Я наслаждаюсь утонченнейшим образом
жизни (Lautissimo fruor victu).
Разум: И не стыдно тебе: ради угождения бренно­
му телу ты отбрасываешь прочь то, что идет на пользу
бессмертной душе. Ты в этом следуешь учению эпику­
рейцев, бесславному и давно отвергнутому14. Давно ус­
тановлено, что для души самые ужасные из наслажде­
ний те, которые вызваны плотскими чувствами. Каса­
ясь и отведывая их, вы больше всего сближаетесь со
зверями. Эти наслаждения склоняют разумное живот­
ное (rationale animal) к скотским нравам. Презреннее
этого ничего не выпадает на долю человека.
Радость: Я с восхищением услаждаюсь благород­
ной и разнообразной пищей.
О средствах против превратностей судьбы______171

Разум: И услаждайся, и наслаждайся: если ничего


ты не знаешь лучше или хуже. Но пусть Тебе будет
стыдно, что ты, словно скотина, находишь удовольст­
вие в одной лишь пище, что ты превращаешься в кла­
довую кушаний, что лучший для тебя подарок нахо­
дится в бочке. И потом знай, что ты не сможешь долго
вести жизнь таким образЬм, хотя она тебя и удовле­
творяет: пресыщенность — соседка привередливости,
вкус же пище придает голод. Голод все делает сладким
и вкусным. Правда, ничего нет настолько прекрасно­
го, что не вызвало бы отвращения, будучи (приготов­
лено) безвкусно и грязно.
Те же, кто стремится к наслаждению едой, возбуж­
дают аппетит острыми закусками и деликатесами, ибо
обычно удовольствие притупляется из-за обилия и бес­
престанности еды. А часто даже превращается в нечто
противоположное. Сам учитель наслаждения Эпикур
восславил и восхвалил утонченный образ жизни как
единственное пособие своему учению.
И насколько больше наделены умеренностью и
скромностью благородные мужи, настолько меньше ее
у преданных удовольствиям. Так что выбирай какой
угодно образ жизни, — ты узнаешь, что на одну тро­
пинку приходят из разных мест. Должно вести образ
жизни простой и скромный, разве что иногда уступая,
да и то из-за благородных причин, редким капризам,
оставаясь при этом умеренным. Простая пища делает
(людей) здоровыми и трезвыми (siccos et validos), при­
дает ясность взору и приятный запах телу.
Сравни с ними пьяных, возбужденных, трясущихся,
зловонных и, если воспользоваться словами Цицерона,
наслаждающихся и рыгающих, — после этого Ты уви­
дишь, чем отличается умеренность от чревоугодия. И
если не добродетель, то сам вид пусть покажет тебе,
куда клонится правильный выбор; так как едва ли кто-
нибудь настолько превратится в раба желудка, чтобы,
обстоятельно обсудив дело, не признать, что должно
предпочесть воздержанность. Если же ты пренебре­
жешь этим как маловажным, то неужели у тебя не вы­
зовут презрения болезни, порожденные вожделения­
172 Франческо Петрарка

ми, не покажется достойной презрения смерть от них.


Смерть, которую саму по себе должны презирать вели­
кие души.
Разве ты не слышал церковного наставника, что ес­
ли она не позорна, то естественна и почетна, а когда
смерть вызвана постыдными причинами, — ничего нет
более мерзкого и ужасного. Не будь алчным, — сказа­
но, — во всяком пиршестве и не совершай возлияний
вне всякой еды. От многочисленных же яств появятся
бессилие и все, вплоть до холеры. Кроме того, из-за
пьянства многие погибают, а Тот, что воздержан, уд­
линит свою жизнь.
Радость: Я пользуюсь изысканной и разнообраз­
ной пищей.
Разум: Если ты слишком сильно стиснешь своего
ослика, то задавишь, если слабо будешь поддерживать
подпруги, — он лягнет. Так и брюхо. Оно — вместили­
ще дурной веры и никудышный советчик во всех де­
лах, прежде всего —для глотки.

ХХШ. О ПЕНИИ И НАСЛАЖДЕНИИ МУЗЫКОЙ


Радость: Я наслаждаюсь пением и звуками кифары.
Разум: А насколько лучше было бы наслаждаться
слезами и стенаниями. Лучше сначала плакать, потом
радоваться, чем от радости переходить к слезам.
Радость,: Звуки пения манят меня.
Разум: Пением можно заманить и зверей, и птиц,
и, что самое удивительное, даже рыб. Тебе известен
рассказ об Арионе и дельфине, выдаваемый за истин­
ное происшествие; он вошел даже в историю1. Многие
известные писатели упоминают об этом чуде; искуснее
всех написал о нем отец греческой истории Геродот2.
На месте, где Арион был невредимым выброшен на
берег, поставили памятник из меди: кифаред, сидящий
на спине плывущего дельфина.
Известно, что и сирены заманивают пением. И что
совершенно достоверно: ежедневно человек заманива­
ет и обманывает человека льстивыми речами. Голос —
лучший инструмент для обмана.
О средствах против превратностей судьбы______173

Радость: Меня очаровывает приятность музыки.


Разум: Говорят, и паук, заманивая в сети муху,
как бы очаровывает ее, прежде чем убьет. Очаровывает
и женщина, когда хочет обмануть. И грабитель обни­
мает того, кого собрался обокрасть, и осьминог Того,
кого топит. И самыми кроткими жестами и речами От­
личаются самые ужасные люди вроде Домициана3. Ед­
ва ли-есть ласки* не вызывающие подозрений.
Радость: При звуках приятных песен я радуюсь и
ликую.
Разум: Берегись, ибо написано: начало-и конец ра­
дости — плач. И еще: возликует дух перед погибелью.
Радость: Я приятно пою.
Разум: И, может быть, в последний раз. Лебедь
лучше всего поет перед смертью. И гораздо больше их
гибнет в радости, а не в печали. Свежо предание, что,
запевая сладостнее, чем обычно, лебедь испускает дух
на самом глубоком вздохе.
Радость: Я наслаждаюсь пением и игрой на флейте.
Разум: И недаром. Ведь каждый день, каждый час
и каждое мгновение влекут тебя к могиле, куда покой­
ника по вашему обычаю несут с пением и флейтами.
Вспомни Стация Папиния4:
Флейты обычно туда провожают тебя дорогие.
И тебе, суетно спешащему туда, если ты даже и не
ощущаешь этого, нравится толпа, поющая на похоро­
нах и внимающая флейтам.
Радость: Пение волнует меня.
Разум: Так и должно быть. Несомненно, в душах
людей, особенно благородных, есть могучая музыка,
но действие ее, вопреки ожиданию, различно. Не ста­
ну много говорить о том, в чем не нуждается предмет
рассуждения. Одних она побуждает к пустому веселью,
других — к святой молитвенной радости и благочести­
вым слезам умиления. На такие различия в воздейст­
вии музыки обращали внимание великие умы. Святой
Афанасий5 ради избежания житейской суеты запретил
церковное пение. Амвросий же6, стремясь к благочес­
тию, настоял на пении в церкви. Августин в своей
174 Франческо Петрарка

«Исповеди» благочестиво говорит, что он не может


преодолеть сомнения относительно пения в церкви7.
Радость: Мне нравится петь.
Разум: Когда-то это нравилось грекам, а теперь
перешло и к вам. У них человек, не умевший петь и
играть на кифаре; считался невеждой, как случилось с
Фемистоклом8, славнейшим из греков, когда он отка­
зался на пиру играть. А фиванец Эпаминонд9, может
быть, не желая такого же обвинения, прекрасно играл на
кифаре и пел, как пишет о нем Цицерон. Удивительно,
что даже такой старец, как Сократ, играл на кифаре.
И давайте не удивляться тому, что дядя Алкивиада
Перикл отдал мальчика учиться играть на флейте (это
занятие было у греков весьма уважаемым), чтобы тот в
числе прочих свободных искусств владел и этим. Но
отметим и скромность мальчика, который приложил к
губам флейту, принесенную знаменитым Музыкантом,
приглашенным для обучения, и вдруг заметил, как ис­
казилось его лицо. Тогда он сломал флейту и зашвыр­
нул ее подальше10. Разве он не заслужил чести назы­
ваться примером даже в таком юном возрасте? И в
Афинах, с согласия всего народа, с этих пор перестали
трать на флейтах.
Обратимся к вам. Горячее желание заниматься му­
зыкой не коснулось людей, погруженных в важные де­
ла. Но оно охватило других, склонных к самому худ­
шему. Весьма усердствовал в пении и пляске Калигу­
ла11. Трудно вообразить, сколько усердия вкладывал в иг­
ру на кифаре Нерон и как он заботился о своем голосе.
И самая великая глупость — в последнюю ночь своей
жизни он в страхе перед предстоящей смертью горько
плакал не о том, что гибнет великий принцепс, а о том,
что исчезает великий музыкант12. О прочих умолчу.
Ваше нынешнее поколение тоже наслаждается зву­
ками музыки, хотя и более умеренно. Наслаждаться
ими целомудренно и умеренно — признак образован­
ности; а вот быть захваченным этим наслаждением до
мозга костей — великая суета.
Радость: Я с наслаждением внимаю сладостным
стройным голосам.
О средствах против превратностей судьбы______175

Разум: О если бы ты мог услышать вздохи святых.


О если бы твоих ушей достигли стенания и вопли осу­
жденных в аду, а потом клики блаженных, ангельское
пение и небесная гармония, которую Пифагор13 от­
крыл, Аристотель опроверг, а наш Цицерон восстано­
вил; там есть вечные, и весьма приятные голоса, если
не небес, то небожителей, без конца славящих вечную
первопричину всего сущего.,
Если бы твоих ушей достигло все это, ты бы очень
ясно различил, какое пение приятное и полезное. А
теперь ты судишь о звуке, будучи глухим.
Может, некоторым это дело покажется малозначи­
тельным, однако оно до сих пор привлекает к себе
внимание великих мужей. И не без основания Платон,
муж божественного ума, полагал, что музыка имеет от­
ношение к состоянию нравов в государстве или их ис­
правлению.

XXIV. О ПЛЯСКАХ
Радость: Меня радуют пляски.
Разум: Меня могло бы удивить, если бы звуки
струнных инструментов и флейт не вызывали желания
плясать, а, как водится, за суетой следует суета, при­
том еще большая и гораздо более безобразная. От пе­
ния часто ощущается, некая приятность, нередко по­
лезная и чистая, от плясок же — никогда ничего нет,
кроме разнузданного и бессмысленного зрелища, не­
навистного для глаз порядочного человека и недостой­
ного, порядочного мужа.
Радость: Я охотно нахожусь среди танцующих.
Разум: Тело скрывает душу, оно же может и рас­
крыть ее. Взмахи рук, движения ног, подмигивающий
шаловливый взгляд показывают, что в; душе есть что-
то такое, чего иначе не увидишь. Поэтому тем, кому
нравится скромность, нужно сильно опасаться, как бы
не сделать чего-нибудь постыдного или не сказать что-
нибудь непристойное. Ибо скрытые страсти и тайны
души часто можно узнать по незначительным призна­
176 Франческо Петрарка

кам, манере двигаться, сидеть, возлежать, жестикули­


ровать; смех, походка, речь — все это знаки души.
Радость: От плясок получаю удовольствие.
Разум: О, это удовольствие смешно. Вообрази, что
ты пляшешь в хороводе или видишь пляску, НО флейта
не слышна, а глупые женщины и мужчины, еще более
изнеженные, чем женщины, молча нелепо ходят кру­
гом и поворачиваются в разные стороны. Видел ли ты,
спрашиваю, что-нибудь более глупое и безумное? А
звуки лиры или флейты скрывают нелепые движения,
то есть одним безумием скрывается другое.
Радость: Я наслаждаюсь плясками.
Разум: Они приносят не столько непосредствен­
ное наслаждение, сколько являются началом будущих
наслаждений: это прелюдия Венеры1. Увлеченных му­
зыкой глупеньких девушек кружат и близко прижима­
ют и обнимают под видом утонченности манер; тут
воля рукам, взглядам, языку, топот ног, нестройное
пение многих голосов, громкие звуки, толкотня, пыль
и темнота — враг целомудрия и друг пороков. Все это
отгоняет робость и стыдливость, разжигает похоть, вы­
зывает вседозволенность. И именно это наслаждение
(не думай, что меня легко обмануть) вы просто и не­
винно называете плясками и с его помощью скрываете
порок под вддом забавы. Ведь не бывает, чтобы пляса­
ли одни мужчины или одни женщины; они только
обучаются танцам раздельно. А как только выучивают­
ся, сойдясь вместе, вновь этим занимаются, словно
ученики, сговорившиеся в отсутствие учителя, что им
говорить, когда он вернется. Искорени это нечестивое
изобретение, уничтожь похоть — и ты уничтожишь
пляски. Поверь мне вместе с царем Давидом2: никто
не станет плясать пред Господом, иначе его засмеет
собственная жена. А пляшущего пред госпожой никто
не будет осмеивать, даже если он при этом будет иг­
рать на лютне.
Радость: Пляски увлекательны.
Разум: Ты подтверждаешь мою мысль. Если они
влекут, то влекут к чему-то другому, ибо само по себе
это занятие смешно и способно принести больше до-
О средствах против превратностей судьбы______177

сады, чем веселья. Ведь вообще что иное означает но­


ситься по кругу, как не кружиться и двигаться по бес­
конечной дороге? Платон перечисляет семь видов про­
странственных движений: вперед, назад, вправо, вле­
во, вверх, вниз и кругом; из них только седьмое беско­
нечно3. И поэтому по кругу движется то, что является
вечным, — небо и звезды. А на земле в этом движении
пребывает вечное безумие людей, проявляющееся поч­
ти во всех делах и решениях. И ни один Орфей не ос­
тановит Иксионова колеса пляски4, где кручение душ
крутит вместе с собой и тела. И именно о плясках в
первую очередь (хотя это можно сказать и обо всем),
говорится: «Нечестивые ходят по кругу». Эта забава
стала причиной многих постыдных поступков. Из-за
нее нередко замужняя женщина теряла долго храни­
мую добродетель, а несчастная молоденькая девушка в
самый день замужества узнавала то, что лучше было
бы не знать.
Радость: Я охотно пляшу изящный трипудий5.
Разум: Мне бы хотелось, чтобы ты полюбил ка-
кой-либо другой вид занятий. Но я вижу, что тебе хо­
чется, чтобы был снят запрет, дано разрешение и уста­
новлено правило.
Итак, если ты охвачен желанием плясать, то это
или болезненное влечение, или привычка, а нет ниче­
го хуже дурной привычки и ничего лучше хорошей.
Поэтому помни такое правило: пускайся в пляски
очень умеренно и очень редко, раз уж не можешь от
них удержаться совершенно. И в любом деле не посту­
пай малодушно или по-женски, но проявляй во всем
мужскую твердость; пусть и трипудий, и любая подоб­
ная забава станет отдыхом для утомленной души и уп­
ражнением для тела, а не наслаждением, расслабляю­
щим рассудок. Не буду много говорить о примерах
подражания великим мужам, что не для всех безопас­
но. Не всякое крылатое существо может преследовать
орла. Одни, стремясь подражать, делают нечто проти­
воположное, другие — иное, некоторые то же самое,
но по-другому. И лишь немногие полностью воспроиз­
водят то, чему подражают. Говорят, последний Катон6
178 Франческо Петрарка

имел обыкновение подкреплять вином душу, утомлен­


ную заботами о республике. Так же поступал у греков
и Солон7. И вот некто, желая подражать им, начнет
постоянно исполнять одну обязанность — пить. И ес­
ли Катон и Солон делали это умеренно и разумно, он
станет пить безмерно и безостановочно; и то, что для
них было лекарством, для него станет пьянством. Это
легко показать и на других делах, но у меня кое-что в
отношении тебя вызывает теперь сомнение. В преды­
дущем примере ты вынудил меня взять под защиту де­
ло, которое нужно бы осуждать, если бы не пример
великого мужа. Ты можешь не следовать этому приме­
ру или, наоборот, йе отходить от него, но выслушай
слова Сенеки из той книги, где он рассуждает о спо­
койствии души: «Сципион8 нес свою торжественную и
воинственную фигуру, как бы подчиняясь ритму, не
изламываясь изнеженно, как теперь в моде у тех, кто
при ходьбе изгибается больше женщины, но так, как
обычно исполняли трипудий на праздниках древние
мужи — по-мужски сдержанно; и ничего страшного,
даже если бы враги увидели их в это время». В этих
словах ты видишь, что он думал уже тогда о своем по­
колении. Хорошо, что он не увидел твое поколение,
как бы ни одобрял он воздержание от трипудия и вина
и ни говорил, что никогда не нужно доходить до пьян­
ства. Меня восхищает следующее высказывание столь
строгого ума: «Если хочешь принять верное решение,
воздерживайся от вина и избегай трипудия». Есть дру­
гие виды расслабления, более достойные, с помощью
которых ты можешь исцелить недовольную и усталую
душу. Однако, обрати внимание, самым лучшим было
то, что он сказал в конце: «Все, что ты делаешь, делай
так, словно тебя видят и за тобой наблюдают враги».
Гораздо" целесообразнее жить так, чтобы недруги были
поражены твоей воздержанностью и строгостью, чем
жить так, чтобы друзья оправдывали твою распущен­
ность. Более блестяща слава у того, кого ни один че­
ловек не сможет упрекнуть в совершении настоящего
преступления и не осмелится приписать ему вымыш­
О средствах против превратностей судьбы______179

ленное, че*м у того, кто был обвинен и впоследствии


Оправдан. Совершенная доблесть страшит обличителя,
а посредственная раздражает.
А что касается трезвости, то я предпочел бы, чтобы
в этом ты больше походил на Цезаря9, весьма умерен­
ного в отношении вина (чего и враги его не отрицали,
как говорит Транквилл), чем на Катона. Я имею в ви­
ду не Катона Цензора, о воздержанности которого мы
уже говорили, а последнего Катона; о его выпивках
Сенека говорит, что легче доказать, что бывают благо­
видные преступления, чем непристойный Катон.
Вернусь к предмету нашего разговора — к пляскам.
Я предпочел бы, чтобы ты никогда не плясал трипудий
иначе, чем Сципион. А если у тебя душа так стремится
делать нежелательные вещи, то по крайней мере поль­
зуйся указанными примерами. Прочитай слова лири­
ческого поэта10:
Нам пить пора, пора нам свободною
Стопою в землю бить.
Если пьешь вино, пей как Катон; если бьешь сто­
пой в землю; делай это как Сципион.

XXVIII. О СКОМОРОХАХ
Р а д о с т ь : Я наслаждаюсь играми скоморохов.
Разум: Намного благороднее наслаждение музы­
кальной гармонией и вообще каким-либо свободным
искусством; а то, чем ты наслаждешься, только полно
суеты и непристойностей.
Радость: Я люблю скоморохов.
Разум: Ты лучше любил бы бедных или скромных
друзей, а еще лучше — одиночество.
Р а д о с т ь : Скоморохи меня смешат.
Разум: А ты их? Сколько раз скоморох смеялся
над смеющимся господином! Сколько раз, удивляясь
глупости восхищенного зрителя, он выдумывал что-
нибудь якобы для него, а на самом деле для своего
собственного наслаждения.
180 Франческо Петрарка

Радость: У меня есть ученые скоморохи.


Разум: Есть над кем посмеяться и есть кому над
тобой посмеяться и тебя унизить. Извечная заразная
болезнь богачей! Возникши у этрусков1, скоморошест­
во расцвело в Риме и так распространилось, что Эзоп2
смог бы на нем приобрести и оставить сыну невероят­
но громадное состояние,
Росций3 искусно соединил разрозненные шутки
бродячих скоморохов, где без тени стыда сравнил свое
искусство с риторическим, а себя с Цицероном на том
основании, что сокровенные тайны души и душевные
страсти, которые Цицерон выражал с помощью раз­
личных риторических приемов, он, Росций, хоть и
иным способом, но с равным результатом может выра­
зить подходящими жестами. Он был действительно ис­
кусник, и не знаю, было ли что-нибудь тяжелое или
печальное, чего он не мог бы облегчить. Я уж не гово­
рю о том, что своим дарованием он заслужил дружбу
благожелательного и доброго Цицерона, удостоившись
того, что этот великий оратор произнес речь в его за­
щиту4 и, записав ее, оставил таким образом свидетельст­
во потомству. Росций смягчил даже угрюмую и надмен­
ную душу Суллы5, снискав расположение этого презирав­
шего всех гордеца и получив от него золотое кольцо.
Он заставлял, как хотел, смеяться и веселиться
серьезных и суровых старцев и тот самый сенат6, кото­
рый держал в узде весь мир. Он так обманул много­
численный и столь непостоянный римский народ, что
ежедневно получал из общественной казны по тысяче
денариев, не считая платы сотоварищам и помощни­
кам. Плата большая, хотя и выплачивалась мелкой мо­
нетой. Согласен, что это стало возможным только бла­
годаря удивительной и редкой живости его ума. И
явись Тде-нибудь новый Росций, тебе, пожалуй, нельзя
было бы запретить то, что было позволено Цицерону:
не только наслаждаться его игрой, но пользоваться его
дружбой и умом; между людьми разных пристрастий и
занятий тоже ведь бывает большое родство. Но где же
нам найти такого? За короткое время и благородней­
шие искусства низко пали, я уж не говорю о скомо­
О средствах против превратностей судьбы______181

рошьем; -оно стадо таким, что вкус его поклонников,


несомненно, испорчен, а оценка его ошибочна, ибо
они следуют за теми, которые хорошо знают дурное и
кому незнакомо хорошее, А те, кому нравятся грубые
развлечения, непривычны к развлечениям благородным.
Радость: Каждый день меня посещают много ско­
морохов.
Разум: Перестанут посещать, как только переста­
нешь быть богатым и щедрым, или, вернее сказать,
глупым и расточительным.
Радость: Вокруг меня целое войско скоморохов.
Разум: Скорее мух, которые липнут к тебе, пока
ты намазан маслом, и отстанут, когда окажешься сух;
им мало просто отстать, но за похвалой последуют та­
кие же дурные слухи. Их языку покой и молчание —
наказание..О других они никогда ничего не говорят,
кроме лживой похвалы или злобной брани- Там, где они
не могут отнять деньги, они отнимают доброе имя. Один
закон у скоморохов и паразитов7: оба вооружены лестью
и оба уходят, как только судьба меняется к худшему.
Только паразиту достаточно наполнить брюхо, а у этих
другой голод, упоминание о пище для них род оскорбле­
ния: надо насытить их бездонное честолюбие.

XLVIII. О ВОИНСКОМ ДОСТОИНСТВЕ


Радость: Я украшен воинской перевязью (militari
cingulo).
Разум: Видно, тебе кажется, что в жизни мало
бедствий, если ты не добавишь к ним воинскую служ­
бу, из-за которой тебе всегда будут грозить или беспо­
койства, или бесславие, или опасности, или презрение.
Радость; Я объявляй своим делом воинскую службу.
Разум: Это вы от рождения объявляете своим де­
лом, а что если будет потребность в других занятиях?
Один вооружает железом тело, другой — лукавством
душу, третий — остроумием свой язык. Никто из вас
не безоружен: один — рубит, другой — строит козни,
третий — разглагольствует; тот ведет судебное дело,
этот движется пешком, тот на лошади или в повозке;
182 Франческо Петрарка

этот едет, тот плывет, один повинуется, другой коман­


дует. Все при деле (Nemo vestrum ociosus). Каковы же
нововведения в эту службу? Кто проводит жизнь в во­
енных лагерях, кто — на кораблях, кто — в диспутах,
кто — в рощах, кто — в поле, кто — в море, кто — во
дворце, кто — дома, кто — в чужих краях: все служат,
как говорит Флакк1. Но служат не только люди, но и
охотничьи собаки в лесах. Много есть родов служа­
щих. Жизнь человека на земле — та же самая военная
служба (militia una est vita hominis), только тот, кто да­
вал определение военной службе как таковой, добавил
к ней слово «сражение».
Радость: Я приписан к вооруженной службе.
Разум: Что с того, что ты снаружи вооружился?
Внутри, в душе война идет, ее атакуют и осаждают поро­
ки. Что для души железо? Ведь оно дается Для украше­
ния тела, а не для охраны души. Иные же говорят, что
ничего нет прекраснее, чем вооруженный муж. Вот уж не
считаю, что грудь и голова, закрытые железом, лучше,
чем мирные (pacificum et inerme) и не защищенные желе­
зом. Если же снедает эта страсть, действуй, опоясав тело
железом. Ты будешь ловить шлемом ливень и солнце,
покрывать тело щитом, расположившись прямо на земле,
по сигналу трубы подниматься на нош. Если тебе кажет­
ся, что ты обрел нечто великое, — ошибаешься вдвойне:
ты избрал кровавое занятие. Есть много лживых надежд
и цепей, которые влекут к гибели души человека из-за
необузданной жадности и всевозможных вымогательств.
Я не отрицаю, что некоторых военная служба привела к
богатству или даже к высшей власти. Но, поверь мне,
многие этой дорогой приходили к нужде, к тюрьме, к
рабству, к оскорблению, к внезапной смерти. С того вре­
мени, как ты избрал в качестве занятия военную службу,
ты всегда должен держать душу наготове, если не хочешь
обесчестить твое ремесло. И всегда должно звучать в тво­
их ушах известное восклицание Цезаря: учись убивать,
учись умирать (disce feme, disce mori)2. Один короткий
слог (лат. слово «ferae» — убивать на один слог длиннее
«топ» — умирать. — Прим. пер.) определяет твое деяние:
или убьешь, или умрешь.
О средствах против превратностей судьбы_____ 183

Показывай, что ты в любое время готов и к тому, и


к другому. Эти искусства — твои утехи. Не зря Сати­
рик3, перечисляя преимущества военной службы, ска­
зал: предполагая приобрести неисчислимое, едва ли по­
лучишь самое малое, среди которого первое и главное —
свободу совершать ошибки: награда, клянусь Гераклом,
не слишком желанная для людей справедливых.
Радость: Я приписал сына к военной службе.
Разум: Весьма часто случается, что сын,военного
становится военным. Не может же отец сыну не пере­
дать в наследство того, что имеет: лук, щит, меч и во­
енные занятия, и то, что наживет в состязании, — по­
золоченные шпоры. То, что мы сказали об отце, пусть
знает сын.
Радость: Я — вождь на войне, прославленный
победами.
Разум: Сколь лучше быть вождем мира (pacis dux),
прославленным доблестями (virtutibus clarus)!
Радость: Я был инициатором многих битв.
Разум: Значит, ты отнял покой у себя, а также у
других, нечего сказать, — благое дело!
Радость: Я прославлен победами и триумфами.
Разум: Часто зло известнее добра, и страшный
ураган знаменитее ясной погоды; и, наконец, ты при­
готовил для могилы титулы и россказни толпы, но ни­
чего — для себя.

XC1I. О СЛАВЕ
Радость: Я стяжал Великую славу.
Разум: Я не понимаю, как можно в малом найти
нечто великое? Если подумать о быстротечности вре­
мени и малости пределов нашей известности, то ты
согласишься, что на земле нельзя достичь великой сла­
вы. Я уж не говорю о том, что сама земля — лишь ма­
лая точка, большую часть которой природа сделала не­
обитаемой, а фортуна — недоступной, не говорю о
том, что переживаемый отрезок времени меньше
мгновенья, да И это время Неустойчиво, а его бег столь
184 Франческо Пегпрарка

стремителен, Что ты и мыслью едва успеешь за ним.


Прошлого же и будущего как бы не существует: первое
утомляет, ускользая из памяти, второе — вызывая бес­
покойное ожидание... К тому же, все так перемешано
и разорвано, что зачастую одно время ничего общего
не имеет с другим. И самое известное становится не­
известным ничуть не иначе в пространстве, чем во
времени.
К сказанному можно еще многое добавить, но я ос­
тановлюсь на этом. Те, для кого быстротечность вре­
мени — не тайна, все это знают, а значит, знают цену
смертной и земной славы.
Радость: Насколько позволят обстоятельства, буду
добиваться славы.
Разум: Если эта слава будет недостойной, то, по­
верь мне, окажется короткой, а если достойной —
можно порадоваться, но не славе как таковой, а тому,
что ты ее заслужил.
Радость: Я стяжал славу.
Разум: Ничем иным нельзя стяжать истинную сла­
ву, если не благородными способами. Поразмысли над
тем, что сделало твое имя известным и легко пой­
мешь, истинна ли Твоя слава или это молва, которую
случай дал, случай и отнимет.
Радость: На мою долю выпало много славы.
Разум: Будь настороже: а вдруг ты считаешь ис­
тинным то, что лишь кажется истинным, не являясь
таковым. Ведь заблуждения правят многими вещами.
Радость: Мне досталось немало славы.
Разум: Как ни один бедняк не скажет; что он при
деньгах (разве только он наведет тень на плетень), так
и о праздном человеке не подумают, что он доблестен
(разве только он попытается выдать себя за такового):
но и тот, и другой сам о себе знает, сколько у него де­
нег в сундуке или доблести за душой.
Радость: Слава моя выдающаяся.
Разум: Если ты заслужил славу, пользуйся ей уме­
ренно, чтобы не запятнать ее высокомерием; если за­
слуг у тебя мало, не стоит выдавать желаемое за дейст­
вительное.
О средствах против превратностей судьбы______185

Радость: Я окружен ореолом блистательной славы.


Разум: Или стремись ее заслужить, или сними с
себя тяжелое чужое облачение. Только истинная слава
может быть признана, а не та, что достается обманом.
С трудом сохраняется даже заслуженное признание, а
от дутой славы и вовсе ждать нечего. Всякий обман
рано иди поздно открывается, а уж о славе нечего и
говорить: поскольку человек на в,иду, все быстро ста­
новится ясно.
Конечно, славные люди редки, да ц таковых темная
и злобная чернь ненавидит, поскольку, они несхожи с
ней. Тяжело, когда и недруги скрежещут зубами, и
толпа дышит ненавистью. Трудно укрыться от козней
врагов, И вовсе невозможно выдержать, когда тебя
съедают взглядами низкие люди.
Радость: Слава моя очевидна.
Разум: Скрывать это было бы, пожалуй, лучше, в
любом случае — безопаснее. Вот что совершенно серь­
езно сказал тот, кто по многим другим поводам шутил:
«Тот хорошо прожил жизнь, о ком ничего не знали».
Радость: Я известен, знаменит, далеко обо мне
идет молва.
Разум: Зависть проникает и в тайное, выведывает
все и там, а ты надеешься, что она проищет мимо того,
что бросается в глаза? Я не уверен, что нужно быть
слишком известным: очень немногим становилось лучше
от того, что они заметны и на виду, мало кому извест­
ность не причинила вреда. Все знают слова Клацциана1:
Присутствие уменьшает славу.
Еще больше она меркнет при личном знакомстве.
Редко случается, чтобы люди были тем, чем кажутся.
Р а д о с т ь : Я кажусь славным.
Разум: Достаточно легкого облака, чтобы твоя
слава покрылась тенью. Если ты вынырнешь на какое-
то время, то чем больше будет ложная слава, тем боль­
ше будет истинное бесславие.
Радость: Моя слава истинна.
Разум: Этого никто не знает лучше, чем ты сам.
Но так будет лишь при том условии, если и со сторо­
186 Франческо Петрарка

ны станет ясно, что твои дела позволили сохранить ду­


шу неиспорченной. Слава ведь, как мудрецам кажется,
словно некая тень доблести2: ей сопутствует, ей следу­
ет, иногда даже впереди нее идет. Это мы видим на
примере юношей из прославленных семейств, которых
делает известными возлагаемая на них надежда, хотя
сами они еще не успели проявить Доблестей; надежда
служит стимулом скромным и благородным душам,
разжигает их, побуждает оправдать ожидания сограж­
дан. Если же они глупы и надменны, слава их покида­
ет. Отсюда то превращение подающих надежды юно­
шей в безвестных старцев, вызывающее смех. Похвала,
полезная разумному, Вредит глупому.
Из сказанного ясно: как сама от себя не возникает
тень, так на пустом месте не рождается слава. Она
достигается лишь благодаря большим делам. Если ты
стремишься достичь истинной Славы, истинной и
прочной должна быть твоя доблесть.

CVIII. О СЧАСТЬЕ
Радость: Я счастлив.
Разум: Ты полагаешь, что понтификат, или власть,
или могущество и богатство делают счастливым? Оши­
баешься: они не делает ни счастливым, ни несчаст­
ным, но лишь обнажают и обнаруживают счастье или
несчастье. И если они все же делают, то скорее несча­
стным, чем счастливым, поскольку приносят опасно­
сти, которые суть корень человеческих несчастий.
Р а д о с т ь : Счастлив я.
Разум: Несчастен тот, кто в стольких бедах счита­
ет себя счастливым.
Радость: Я счастлив.
Разум: В своем воображении, а поскольку оно
ложное, то счастья не прибавит, а вот несчастий при­
несет много. Высшее же несчастье не знать о собст­
венном несчастье.
Радость: Я счастлив.
Разум: Так сказал о себе великий Помпей среди
мечей убийц1; так, однако, если глубже копнуть истй-
О средствах против превратностей судьбы______187

ну, никогда, не будет, даже если ты процветаешь и ка­


жешься счастливым.
Радость: Я счастлив.
Разум: Ты счастливо живешь, редкий путник, уди­
вительный бегун, который счастлив на этой камени­
стой и трудной тропе, в то время как тысячи опасно­
стей влекут неведомо куда. Но если, ты действительно
счастлив, то ты единственное исключение: таких ни­
когда не было и, я думаю, не будет. Ведь какой, если
спросить, человек счастлив среди несчастий? Никто не
может называться счастливым, пока не выберется из
этой долины несчастий.
Лишь двоих из всех смертных называют счастливы­
ми, среди которых самый известный — Квинт Метелл.
Его считал счастливым и народ, и писатель. Но хотя
Квинт Метелл знаменит как счастливый человек, од­
нако, насколько я знаю, некоторые дотошные писате­
ли заявляют, что это не так: ведь однажды он претер­
пел тяжелейшую обиду от ничтожного — что вдвойне
досадно — человека2.
В отношении остальных ложность счастья очевид­
на. Уж насколько, как говорили, был счастлив Сулла,
однако гнусность жизни и смерти с очевидностью по­
казала, что и он несчастлив3. И если Александру Ма­
кедонскому и Юлию Цезарю фортуна благоволила,
жизнь они, однако, вели беспокойную и тревожную,
потому ни тот, ни другой не был счастлив, и обоих на­
стигла внезапная смерть: одного в самом разгаре вой­
ны, другого — после победы; первый внезапно умер от
яда, второй — от кинжалов4.
И военное счастье Сципионов5 не было полным:
один пережил изгнание, другой — недостойную и не­
отомщенную смерть.
Долго можно говорить и о других лицах, я перейду
к высшему из них. Почти во всех отношениях пред­
ставляется счастливым один человек — Август Цезарь.
Он был счастлив самой великой монархией, длитель­
ным миром, очень приятным жизненным путем и при­
ятным же его концом, а также тем, что важнее всего —
нравами и постоянным спокойствием души. Кто же
188 Франческо Петрарка

решится отрицать, что он был счастлив? Найдутся та­


кие, если обнаружат, что его домашняя и Семейная
жизнь была далека от счастья: судьба не дала сыновей,
преждевременно вырвала из жизни пасынков и вну­
ков, а других родственников наградила строптивостью,
худшей, чем смерть; к этому следует добавить много­
кратные заговоры против него и еще более многократ­
ные прелюбодейства обожаемой И единственной доче­
ри и внучки. Наконец, не любимый и не родной на­
следник и преемник, избранный больше по необходи­
мости, чем по велению разума, совершенно недостой­
ный ни Августа, ни власти6.
Итак, если из таких лиц никто не счастлив, то или
назови мне счастливца, с которым ТЫ будешь счаст­
лив, или без товарища стань счастливым, или, наконец,
прислушайся к верному высказыванию, согласно которо­
му, повторю, до смерти никто из людей не Счастлив.
Радость: Я счастлив в душе.
Разум: Я знаю, о каком счастье ты говоришь. Или
ты, по словам того персонажа, счастлив в своем заблу­
ждении7, и это счастье на самом деле — как я сказал —
несчастье, или ты счастлив добродетелями души. Это
не есть полное счастье; хотя дорога к нему. Наконец,
все опровергая, не скрою, что меня удивляет, как не­
которые во сне находят счастье у меня и пропускают у
других. Во многих вещах эти люди очень проницатель­
ны, а в данном деле более чем слепы. Ведь либо для
счастья приобретается куча всякого добра, и эта куча
не тает и не убывает — но всякий знает, сколь многого
недостает в человеческой жизни, как бы мы ни стара­
лись, да и то, что есть, непрочно и недостойно, либо —
надо признать —только доблесть дает счастье.
Конечно, те, кто ведут жизнь согласно доблести и
кого называют счастливыми, ближе других к счастью,
и жизнь саму переносят как непрерывное сражение с
испытаниями, и готовы всегда ко многим и тяже­
лым опасностям, и до самой смерти не имеют по­
коя. Знают ли об этом, нет ли — равно несчастны те'
и другие: ведь нет счастья в заблуждении, нет его И
без спокойствия.
О средствах против превратностей судьбы______189

Радость: Как мне кажется, я счастлив.


Разум: Ответ тебе уже известен. Если бы заблуж­
дение делало счастливым, очень немногие были бы
несчастливы. Твое счастье — ложное и очень краткое.
Заблуждения никому не позволяли долго радоваться.
Одна только истина обладает прочностью, заблужде­
ние же, некоторым образом, ничтожное, хилое и пус­
тое; оно просачивается сквозь пальцы, словно дым
или тень.
Но приходит та, которая прогоняет тени и выводит
на чистую воду фальшивые радости, та, что назначает
истинную цену человеческому счастью и кладет конец
снам. Спроси у тех, о ком шла речь, спроси у всех, кто
себе или другим казался счастливым, где они теперь и
в каком состоянии и что думают о своем прошлом
счастье: они промолчат, но истина ответит, что те, что
виделись счастливыми, стали самыми несчастными.

CXXXI. О НАДЕЖДЕ НА ДУШЕВНЫЙ ПОКОЙ


НадежДа: На покой души я надеюсь.
Разум: Что ты предпочитаешь: надеяться на этот
покой или иметь его? Ты найдешь его, как только нач­
нешь желать всей душой.
Надежда: Надеюсь на мир души.
Разум: Надеяться на мир свойственно тому, кто
сражается. Кто же ведет войну в твоей душе, кроме те­
бя самого? Что же ты неразумно требуешь от другого
того, что сам у себя отнял?
Надежда: Надеюсь на душевный мир.
Разум: Откуда, хочу спросить тебя, и когда ты на­
деешься получить то, что можешь дать себе теперь и
чего никто другой, кроме тебя самого, не может от­
нять у тебя? Сложи оружие страстей и гнева, и ты об­
ретешь полный мир души.
Надежда: Я надеюсь на мир и душевный покой.
Разум: И что же? Зачем же ты поступаешь про­
тивно миру и действуешь вопреки собственным наде­
ждам? Насколько люди должны стремиться быть не­
190 Франческо Петрарка

вредимыми, настолько они стремятся погибнуть. Мно­


гие обретают непрерывную войну и страдание души, а
надо бы стремиться к обретению мира и покоя.
Надежды и желания смертных противоположны их
влечениям, словно они живут не в одной душе, а во
многих, причем ни на что не надеющихся.
Надежда: На покой я надеюсь.
Разум: Удивительно, как сильно в вас страстное
чувство надежды. О смертный род! Если вы достигли
того, к чему стремились, вы снова обращаете надежды
на что-то отдаленное, а потом еще и еще: разве вче­
рашний день не яснее сегодняшнего и будущее всегда
не туманнее для тех, кто к нему стремится? Есть, ко­
нечно, такие, для которых смысл жизни — в надеждах
на градущее. Я бы советовал им призадуматься: откла­
дывая все на завтра, не теряют ли они то хорошее, что
есть в сегодняшнем дне, и не старятся ли в бесплод­
ных надеждах? Я бы хотел, чтобы они поняли, что наде­
ются тщетно, и увидели бы, оглянувшись назад, что на­
прасно ихцут в другом месте то, что у них есть и сейчас.
Надежда: Надеюсь на мир и покой души.
Разум: Большая часть человеческих дел — только
видимость; большая часть смертных находит удоволь­
ствие в грезах. О сколь многие так и переходят с этой
надеждой к вечным страданиям и сражениям.

КНИГА ВТОРАЯ
IV. О БЕЗВЕСТНОЙ РОДИНЕ
Скорбь: Я — сын безвестного отечества.
Разум: Стань сам известным. Ведь этому ничто не
препятствует: не следует смешивать свою известность
с известностью родины.
Скорбь: Я — житель маленького города.
Разум: И в больших городах есть безвестные граж­
дане. И, напротив, случалось, что малые города имели
О средствах против превратностей судьбы 191

великих людей. Вот Ромул был брошен и вскормлен в


лесах1, а построил Рим — повелитель всех городов, а
Катилйна, рожденный в самом большом городе, хотел
его разрушить2.
Скорбь: Незначителен мой отчий дом.
Разум: Стремись его возвеличить. Ничто так не
возвышает государство, как слава и доблесть граждан.
Ошибается тот, кто полагает, что оно становится луч­
ше благодаря постройкам или изобилию и богатству.
Как отдельных мужей, так и города, и царства, и им­
перии облагораживают не древность, не башни и сте­
ны, це улицы, не дворцы, не мраморные храмы, не
статуи, не картины, не золото, не Драгоценные камни,
не легионы солдат, не гавани, полные кораблей, не
рынки; переполненные чужеземными товарами, не
морская гладь, изборожденная кораблями, ищущими
прибыли, наконец, не внешний вид и число граждан,
не изобилие вещей и не базар, изобилующий продук­
тами, не пурпурные плащи мужей, отягощенные кам­
нями удивительной обработки, не спесь, не веселье, не
удовольствия, — но только Доблесть, то есть слава во­
енных дел, которую приносят мужи, а не стены.
Скорбь: Я происхожу из маленького провинци­
ального города.
Разум: Разве ты не знаешь, что Биант был из Пи-
ренн3, Пифагор — с Самоса4, Анахарсис — из Ски­
фии5, Демокрит — из Абдеры6, Аристотель — из Ста-
гира7, Теофраст — с Лесбоса*, Туллий — из Арпина9.
Маленький остров Кос в Эгейском море был родиной
известного поэта Филета10, а также — подумать только! —
Гиппократа, отца медиков11, и Апеллеса — царя живо­
писцев12, и Фидия — царя скульпторов13. Как можно
заметить, незначительность места не служит помехой
для величия таланта.
Скорбь: Безвестна моя родина.
Разум: Не помешала малая известность родины ни
Нуме Помпилию стать царем14, ни Септимию Северу —
императором15. И если говорить о более близком к нам
римском прошлом: высший из людей — Август хотя и
был рожден, как известно, во дворце, однако начало
192 Франческо Петрарка

его рода — вельтрийское16. Веспасиан — антиец, но из


безвестной реатинской деревни17. Славу Лариссе при­
нес Эакид18. Филипп поднял от века темное и безвест­
ное имя пелейца19, а Александр20 вознес это имя до не­
бес. Не достаточно ли сказанного, чтобы понять, что
безвестность родины не приносит вреда гражданам, а
их слава лишь помогает прославиться родине. Рим был
пастушеским поселком и безвестным убежищем, пока
его не прославили военные подвиги и выдающаяся
доблесть его граждан.
Скорбь: Я происхожу из темного и безвестного места.
Разум: Зажги сам свет доблести. С его помощью
ты будешь блистать в потемках, и, по крайней мере,
это пойдет на пользу твоей родине. И ты сам станешь
заметнее при малом свете. Так или родина тебя сдела­
ет известным, или ты — ее.
Скорбь: Я обитаю в незначительном месте.
Разум: Пусть будет так. И сам ты — незначителен,
и дух, обитающий в тебе, — незначителен. Но у тебя
перед глазами пример общей матери21, ты не улетишь
от гнезда до тех пор, пока доблесть не даст тебе кры­
лья. Воспользуйся ими. Мы только что говорили, что
весьма многие ими пользовались счастливо. Поэтому, бу­
дучи смертным, удерживай уздой высокомерие. А то не­
которые чванятся одной славой родины. Глупое племя.

V. О НЕЗНАТНОМ ПРОИСХОЖДЕНИИ
Скорбь: Я рожден незнатными родителями.
Разум: Может быть, не стоит считать тягостным
это обстоятельство. Возможно, даже лучше родиться
неблагородным (ignobilem), если ты рассмотришь раз­
ные жизненные пути. Действительно, если ты решишь
предаваться наслаждениям и идти проторенной доро­
гой по следам толпы, тебе легче простятся ошибки и
заблуждения, поскольку у тебя не было домашних на­
ставников;, не будет резких попреков в том, что ты не
походишь на славных родителей, поскольку у твоего
дома нет никакой славы, одна безвестность.
О средствах против превратностей судьбы 193

Если же ты выберешь малоисхоженную тропу доб­


лести (virtus), то тем известнее ты станешь, чем из
большей безвестности и потемок поднимешься. Вся
слава будет проистекать только из твоих дел. Ничто не
отнимет подражание. Нисколько славы не отнимут ро­
дители, деды, прадеды, советники и учителя. За все,
что ты сделаешь хорошего, ты один пожнешь славу,
тебя одного будут восхвалять, тебя одного назовут ос­
нователем и создателем рода, чего не случилось бы,
если бы ты был рожден благородным (nobilis). Вот ви­
дишь, какой случай прославиться выпал на твою долю:
благодаря себе самому сделаться благородным, дать, а
не принять благородство. Ты дашь своим потомкам то
благородство, которого не дали тебе родители. Намно­
го важнее стать основателем благородного рода, чем
получить благородство от предков.
Скорбь: Нов и прост мой род.
Разум: Стал же больше известен, чем последую­
щие правители, основатель Рима, вскормленный пас­
тухом1, хотя те воздвигали величественные дворцы, ук­
рашенные мрамором и золотом, а он лишь построил в
лесу крепость и простой, жалкий царский дворец, по­
крытый не менее жалкой соломой. Но велика всегда
слава новизны и большого начала.
Скорбь: Я начал свою жизнь от неблагородного
корнй.
Разум: Стремись стать благородным к концу жизни.
Ведь вначале —труд (labor), в конце — плод; если его со­
рвать незрелым, то он не будет долговечным.
Скорбь: Низкое происхождение обрубает корень
славы.
Разум: В действительности-то не обрубает, а глуб­
же закапывает, чтобы она возросла более крепкой,
пусть и более поздней. Впрочем, я назову здесь не
только неблагородных (ignobilis), но и безвестных
(ignotos) людей из любого рода, которые стали знаме­
нитыми благодаря доблести и усердию (industria). Дей­
ствительно, если доблесть делает человека истинно
благородным (si verum nobilem virtus facit), то я не по­
нимаю, что мешает тому, кто хочет стать благородным,
194 Франческо Петрарка

и почему же лучше, чтобы его сделали благородным


другие, чем он сам себя?
Скорбь: Я происхожу от неблагородных родителей.
Разум: А Сократ2, Еврипид3, Демосфен4? У перво­
го отец был облицовщиком мрамора, мать — повитухой;
у второго и мать, и отец — неблагородны; третий про­
исходил не просто от жалких, но и сомнительных ро­
дителей. Из крестьян вышел ваш Вергилий5. Не крас­
нел Флакк6 из-за того, что его отец был вольноотпу­
щенником и глашатаем. Оба достигли выдающейся
славы и удостоились расположения высочайшего из
правителей7, перед которым все другие склоняли голо­
вы, благодаря деяниям которого рождалось все вели­
кое, на кого возлагались надежды почти всех смерт­
ных, особенно благородных; заслужить близкого зна­
комства с ним было высшим стремлением лучших лю­
дей. Так этот правитель, судя по его льстивым и слад­
ким письмам, настоятельно добивался как чего-то
очень важного дружбы и общения с этими двумя не­
знатными людьми, приехавшими в Рим из деревни:
один был из Мантуи, другой — из Венузия.
Мы думаем, что тогда при дворе было много благо­
родных — бесполезных и невежественных людей, так
это часто случается. Им казалась вполне благородной
и даже вызывающей зависть незнатность тех двоих. И
это вполне справедливо.
Скорбь: Я происхожу от безвестных родителей.
Разум: Если не волнуют душу приведенные при­
меры, перейду к более внушительным. Марк Цицерон,
как о нем написано, вышел из всаднического сословия
и, будучи простого происхождения, достиг консульст­
ва, пройдя прежде, благодаря выдающемуся таланту, дру­
гие почетные ступени [власти]. И я не знаю, было ли еще
чье-либо консульство столь полезно государству*.
Скорбь: Предки мои деревенские и безвестные.
Разум: Как я понимаю, они из-за этого кажутся
тебе достойными презрения. И ты теперь устремля­
ешься к более высокому [положению]. Однако и Ма­
рий9 был деревенским мужем, но именно мужем, как
говорил о нем его земляк Цицерон. Марий долго был
О средствах против превратностей судьбы______195

пахарем у марсов10, а в Риме семь раз избирался консу­


лом. Как рассказал о нем тот же самый соотечественник,
он стяжал великую славу, с тех пор как сумел дважды
спасти Италию от опасности и страха порабощения11.
И Марк Катон12 — муж плебейского происхожде­
ния, долгое время бывший безвестным жителем ма­
ленького городка, — стал затем известнейшим инозем­
цем великого -города, а вскоре выдающимся граждани­
ном, и консулом, и цензором. Если недостаточно даже
этих примеров, вспомни о царях. В самом деле, низкое
происхождение не запрещает надеяться на достижение
этой власти за заслуги — через избрание. Вспомним
третьего, четвертого и шестого из римских царей13.
Как сообщают надежные авторы, пусть и не у всех об
этом написано, Тулл Гостилий в детстве воспитывался
в деревенской хижине:, в юности был пастухом. Отец
Тарквиния Приска был купцом, к тому же неримского
и даже неиталийского происхождения. У Сервия Тул­
лия мать была то ли рабыней, и притом пленной, как
считают одни, То ли знатной, так говорят другие. А он
заслужил римское царство благодаря доблести.
И ты перестанешь удивляться, если поймешь вы­
сказывание Платона: «Всякий царь выходит из рабов,
всякий раб из царей»14. Так смешали долгий век и
судьба дела людей.
Я уж не -говорю о правителях других народов, попа­
давших на царский трон прямо от стада или из ничтож­
нейшей ремесленной мастерской. Александр Македон­
ский в Азии сделал царем некоего садовника. И был тот
не из последних, благодаря своим похвальным деяниям.
Я уж не говорю, с другой стороны, о тех, кто с вершины
царской власти соскальзывал до рабского положения. Так
фортуна уравновешивает свои деяния. Однако больше
всего может сделать доблесть. Благодаря ей надежно под­
нимаются к высшим ступеням. И пусть знают правители:
если они начнут колебаться или покинут вовсе стезю
добродетели — то окажутся перед угрозой не только па­
дения вниз, но и полного краха. Возвращаясь к тебе,
спрошу: так ущербно ли происхождение того, у которого
не отнята надежда ни на царствование, ни на успехи?
196 Франческо Петрарка

Скорбь: Я происхожу от темного корня.


Разум: Всякий корень темен и грязен, но именно
из него произрастают ветви, покрытые листьями и
цветами. Важно, не откуда что-нибудь происходит, но
каким становится.
С к о р б ь : Я рожден самыми незнатными родителями.
Разум;: Я чувствую, ты призываешь меня погово­
рить о самой высшей власти. Сам Септимий Север15, о
котором выше мы говорили, был из всаднического со­
словия. Гелий Пертинакс16 — сын вольноотпущенника
и сам был продавцом дешевых бревен. И тот, и другой
стояли во главе Римской империи. Ею правили Фи­
липп Аравитянин, происходивший из самого низкого
арабского корня, Максимин и Максим17. Максимин
имел родителей безвестных и варварского происхожде­
ния: он их стыдился, когда захватил власть. У Макси­
ма отец был то ли кузнецом,= то ли плотником, неясно.
Среди добрых правителей, несомненно, числился Вес-
пасиан18, прославившийся не знатным происхождени­
ем, а тем, что отлично управлял государством и имел
двух сыновей, по очереди унаследовавших достоинство
власти. Впрочем, что говорить о менее значительных
людях* если много сомнительного в происхождении
самого цезаря Августа19. На то, как складывается жиз­
ненный путь человека, не оказывает большого влия­
ния высокое происхождение. Отовсюду можно возвы­
ситься: либо судьба поможет, либо доблесть.
Скорбь: Слишком жалок и темен мой род.
Разум: Относительно рангов человеческой власти
мы уже привели примеры, лучше которых нельзя и
найти. Остается сказать о том, что достопамятно не
благодаря власти или царствованию, но благодаря не­
коему другому, своему собственному достоинству.
Вёнтидий Басс, имевший простую мать и безвестного
отца, был в юношеском возрасте проведен вместе с
другими пленными за колесницей триумфатора Гнея
Помпея Страбона (отца великого Помпея)20, покорив­
шего его родину. Но фортуна переменилась: пленник
стал военачальником римлян, одержал победу над пар­
фянским царем, кичившимся древностью власти и не­
О средствах против превратностей судьбы______197

давней победой, убил царского сына, истребил враже­


ские легионы; судьба не обещала этого в тот день ни­
кому из римских военачальников. Тем самым он доб­
лестно отомстил за небывалый разгром римлян и
смерть Красса21. Победителем и триумфатором почти­
тельно въехал на Капитолий на собственных колесни­
цах тот, кто украшал когда-то как, пленник чужие;
пленными врагами наполнил римскую темницу тот,
кто сам когда-то был связан и брошен в подобную
темницу. И тем приятнее было зрелище и удивитель­
нее победа, что случилось это по истечении лет в тот
же самый день, когда произошло то страшное пораже­
ние при Каррах22. Кто же до такой степени честолюбив
и столь жаждет власти, чтобы не предпочесть эту славу
без власти бесславному царствованию? Разве что-ни-
будь помешало счастью и высшей славе Вентидия?
Быть может, то, что он был низкого происхождения?
Или то, что в юности его положение было униженным и
жалким? Нет. Во всяком случае Рим высоко почтил му­
жа, презираемого соотечественниками, и поместил тем­
ное имя чужеземца среди славных имен своих граждан.
Вот лестница для Восхождения, вот ступени для
доблести, идя которыми, прилагая все усилия, надеясь
и неутомимо трудясь (intendo, sperando, vigilando),
можно достичь не только славы и лучшей судьбы, но и
самого неба. Так и ты, если рожден безвестным —
стремись возвыситься, направляй свои шаги от начала
до конца по следу доблести, никуда не отклоняясь и
не останавливаясь.
Скорбь: Начало было низким.
Разум: Оно осталось в прошлом; думай о том, что
последует. Некоторым кажется, насколько мне извест­
но, что первый и последний дни жизни более всего
определяют или, как они говорят, заключают в себе
сущность человеческого состояния. Относительно по­
следнего дня я, возможно, согласился бы, относитель­
но первого — нет. Пусть даже они считают очень важ­
ным, с каких предзнаменований этот день начинается.
Пусть даже Сатирик, соглашаясь с ними, так написал,
говоря о самом Вентидии: «Узнай же, какие звезды
198 Франческо Петрарка

встретили тебя, только начинающего издавать писк и


доныне краснеющего из-за матери».
Мы, однако, отвергаем подобное, отрицаем и эти
предзнаменования, и эту столь великую силу звезд, от­
давая всю власть благому их создателю23. И ни одного
человеческого Создания мы не лишаем возможности
ступить на стезю доблести, счастья и славы.
Скорбь: Род очень низок.
Разум: Неужели ты предпочтешь назойливое вы­
сокомерие? Или ты чувствуешь, что тебе чего-то не
хватает, если атрий24, наполненный закопченными
изображениями и разбитыми статуями, и фамильный
склеп с множеством полуосыпавшихся надгробных
надписей не служат твоему безумию, по причине кото­
рого ты мог бы спесиво болтать на площадях о тех, ко­
го не знаешь25.
Скорбь: Я рожден незнатным.
Разум: Некоторым казалось, что счастье не только
родиться, но и жить незнатным. Или ты не читал у
Цицерона в «Тускуланских беседах» стихотворение мо­
гущественного царя, который хвалит старца и говорит,
что тот счастлив, так как незнаменит. И намеревается
остаться незнатным до смертного часа.

VI. О ЗАЗОРНОМ ПРОИСХОЖДЕНИИ


Скорбь: Мое происхождение не только презрен­
но, но к зазорно.
Разум: Настоящая и высшая зазорность — одна:
зазорность души. Если ты от нее избавишься, — все
остальное прекрасно.
Скорбь: Мое рождение дурно.
Р азум: Тот, кто живет нравственно, у того и рож­
дение — нравственно, и умрет он с честью. Не может
быть нравственным рождение того, кто дурно жил. В
самом деле, важно ли для слепца, что он будет идти по
сверкающей дороге? И важно ли, откуда ты происхо­
дишь, если впадешь, к несчастью, в грехи.
Скорбь: Мое рождение дурно.
О средствах против превратностей судьбы______199

Разум: Именно это оплакивает некий достослав­


ный человек!1 И, конечно, все рождаются в грехе. Ста­
райся не прибавить [к этому греху] более тяжких, хотя
очищение есть и от них. А тот первый грех часто смы­
вается на самом пороге жизни, и ослепительная чисто­
та наполняет душу.
Скорбь: Отец и мать родили меня дурно.
Разум: Ну и что же. Каждый дурно рождается.
Считай, что ты рожден хорошо, если не присоеди­
нишь к чужому пороку — свой.
Скорбь: Стыдно позорного происхождения.
Разум: Ну, я не удивлюсь, что вы выходите из се­
бя по поводу чужого и краснеете за чужое. А вообще-
то где, как не в самих себе, носите и доброе свое, и
дурное. Оно и может быть только в вас и нигде боль­
ше. И если ты не сделаешь ничего постыдного, то и
наказан не будешь: твоя ли вина и тебе ли стыдиться
распутного отца? Только остерегайся унаследовать ро­
дительский позор, стремись стать как можно более не­
похожим на него с этой стороны. Ты ведь не знал о
порочности отца, когда родился, и без твоего желания
он не сможет передать тебе свои пороки. Будешь ты
славен или безвестен, — зависит только от тебя.
Скорбь: Я появился на свет от бесчестных родителей.
Разум: Всякий родитель должен казаться сыну
достойным уважения, но не в том смысле, что его
нужно бояться. Должно вот чего придерживаться: вся­
кий отец есть отец, и пусть будет решено, в чем ему
не подражать. Не иди по стопам отца: если он настоя­
щий отец, то сам не захочет, чтобы ему следовали в
дурном и любили его вместе с пороком. Найден лишь
один способ: сыновьям должно жить славно и при­
стойно, свято и целомудренно, независимо от того,
что говорят об отце. И сын пусть не порицает вслух
бесчестных родителей. За него скажет несхожесть об­
раза жизни, нравов и дел. Прекрасна та похвала, кото­
рая звучит вслед сыну: «Насколько он скромнее стари­
ка». И наоборот: нет ничего хуже клейма старческого
распутства. Как бы подошла старику юношеская стыд­
ливость. Конечно, если сыновья живут дурно, то слава
200 Франческо Петрарка

родителей им обременительна. Зато когда сыновей


хвалят за скромность — уменьшается бесславие дурно
живущих отцов.
Скорбь: Я произошел от любви, достойной осу­
ждения.
Разум: Пусть лучше о тебе говорят, что ты чест­
ный сын бесстыдного отца, чем бесстыдный сын чест­
ного отца. Ибо при всякой похвале или порицании
нужно обращать внимание преимущественно на то,
что является свойством данного человека. Несправед­
ливо, если из-за чужого кого-либо порицают или хва­
лят. А если что-либо вам свойственно, то оно стано­
вится яснее, когда сравнивается со своей противопо­
ложностью. Впрочем, как есть у каждого собственная
слава, так и бесчестье, то подобает, чтобы была и соб­
ственная причина того и другого. И действительно, хо­
тя от меча одного гибнет другой и от огня одного му­
чается или сгорает другой, однако от греха одного не
гибнет слава другого. Потому что достоинства души
прочнее достоинств тела и произвола судьбы. Доброде­
тели не могут быть опорочены вопреки воле владею­
щих ими.
Скорбь: Я рожден нечестиво и противозаконно.
Разум: Ты не сделал ничего против закона, про­
ступок совершили твои родители; ты же все делай в
соответствии с законами. В нечестивом рождении не
было совершенно никакого твоего преступления.
Пусть другие судачат о твоем происхождении, ты сам
поступай так, чтобы говорили о твоих добрых нравах.
И хотя из-за ненависти к распутству мщение граждан­
ских законов распространяется на сыновей, не заслу­
живающих его, однако Бог меряет каждого своими
мерками и не вменяет в вину отцу неправедность сы­
на, а неправедность отца — сыну. Из философии ты
понял, что она судит иначе, чем законы. Следователь­
но, душа твоя, удрученная несправедливостью зако­
нов, утешена поддержкой божественных и философ­
ских суждений. Ведь не запрещено тебе наследовать
имущество, гражданские доблести. Первое разрешает­
ся установлениями людей, второе достигается заслуга­
О средствах против превратностей судьбы 201

ми. До рождения ты ничего не заслужил — ни славы,


ни бесчестья.
Скорбь: Мое происхождение недозволенное и
нечистое.
Разум: Что касается нечистого происхождения и
того, дозволено ли родиться от внебрачной связи, то
можно привести в пример Ромула и Алквда2; Персей
стал царем Македонии3, а Югурта — Нумйдии4 в то
время, когда законные братья не были допущены к
царствованию. После устранения дурных обычаев и
правил Александр Македонский5 был назван сыном
Филиппа — об этом ты, наверное, знаешь. Правда, в
конце жизни Филипп отказался признавать Александ­
ра за своего сына, прогнав по этой причине и Олим­
пиаду6. Писатели считают, что из-за этого и произо­
шел развод.
Сам Константин по предзнаменованию пришел к
власти вместо законных братьев, хотя был рожден на­
ложницей7. Добавлю к ним короля Артура®, если толь­
ко дозволено смешивать сказку с историей: ведь из-за
лжи уменьшается доверие к правде. Таким образом,
происхождение не имеет такой силы, которая могла
бы низвергнуть тебя вниз.
Скорбь: Я рожден постьздно.
Разум: Чистота нрава и слава жизни не только
смоют позорные пятна, но и всякую память о позоре
происхождения. Этими средствами пользуйся, на­
сколько возможно, других, поверь мне, нет.
Скорбь: Стыдно бесславных родителей.
Разум: Отбрось этот сщц. Один отец у всех — Бог.
Одна мать — земля.

VIII. О БЕДНОСТИ
Скорбь: Я придавлен бедностью так, что не могу
подняться.
Разум: Часто именно бедность заставляет стойкую
душу быть умеренной: бедности удается то, чего не
может добиться философия.
202 Франческо Петрарка

Скорбь: Бедность осаждает мой порог.


Разум: Не осаждает, но охраняет: нет в этом ни­
чего нового или необычного — когда-то именно она
охраняла Рим в течение многих веков. В хижинах уме­
ренной и озабоченной бедности нет места бездеятель­
ной и расслабленной роскоши, равно как и апатичной,
утомленной пороками лени.
С к о р б ь . Бедность вошла в мой дом.
Разум: Я посоветовал бы: поспеши ей навстречу.
Когда она: преследует грешного паломника или воен­
ного человека, то нападение ее грозно и внезапно, а
лик хладен и печален, Когда же придет в семейство и
будет встречена, то окажется гостем легким и безза­
ботным, не требующим расточительных расходов.
Скорбь: Бедность стучит в мои двери.
Разум: Открой их скорее, прежде чем она внезап­
но сломает запоры и войдет победительницей в двери
с испорченными петлями: насколько сопротивляющимся
она тягостна, настолько давшим ей место приятна.
Радость: Бедность вторглась в мой дом:
Разум: Наоборот, вторгаются как воры и хуже,
чем воры, непрерывные наслаждения. К этому добав­
ляются насмешки толпы и пошлые суждения, бессла­
вие из-за скупости или из-за расточительности, кото­
рые чаще всего располагаются на пороге богатого че­
ловека. От этого зла ничто лучше не сможет сохранить
твой дом, чем бедность. Если богатый человек, даже
очень щедрый, что-нибудь себе оставит, то сразу же
будет окрещен толпой жадным, и напротив, стеснен­
ный в средствах бедняк все равно считается щедрым:
богатству соседи завидуют, бедность жалеют. Облада­
телей первого беспокоят и хулят, бедных побаиваются
и хвалят.
Скорбь: Бедность захватывает мой дом.
Разум: Зато не будет места ни высокомерию, ни
зависти, не будет больших потерь, ни страха убытков,
ни множества подозрений, ни коварства, ни отвраще­
ния, ни подагры от зависти к чужому богатству. Когда
все это будет исключено, ты будешь иметь больше по­
коя, и безмятежности, и доблести. Чем меньше места
О средствах против превратностей судьбы 203

будет занимать богатство, тем больше места останется


всему этому.
Скорбь: Бедность сурово приблизилась к моим
ларям.
Разум: Я понимаю, на что ты жалуешься. Богатст­
ва приблизились бы мягче* но бедность безопаснее.
Нет никаких богатств, которым нельзя предпочесть ду­
шевное спокойствие. Люди и все живое стремится к
счастью и жаждет его обрести. Однако счастье без бо­
гатства возможно, без душевного спокойствия — нет.
Скорбь: Я давно угнетен беспощадной бедностью.
Разум: Нельзя долго стерпеть то, что невыносимо,
но все трудное имеет конец. Ты говоришь, что бед­
ность трудна. Подумай, что бы ты предпочел: трудно­
сти из-за богатств, или из-за золота, или г- из-за доб­
лести. Разве ты не читал у стоиков1, что богат только
мудрец? Или прочитал, быть может, но пренебрег?
Что и делают многие читающие. Потому что стоики
рассказывают не о том, как жить лучше, но как — прият­
нее. И все внимание они уделяют знаниям и красноре­
чию. Ничего нет более пустого, чем заботы о богатстве.

ХСШ. О ПЕЧАЛЯХ И НЕСЧАСТИЯХ1


Скорбь: Я печален.
Разум: Важна причина — отчего ты печален или
радостен. Ибо это при разных обстоятельствах может
быть или хорошим, или плохим. Конечно, полезно пе­
чалиться о грехах, лишь бы к людям не подкрадыва­
лось отчаяние, Тайно налагая руку. Радоваться же при­
лично добродетели или при воспоминании о добрых
деяниях, лишь бы эта радость не отворила двери спе­
сивому высокомерию.
Скорбь: Я печален из-за несчастий этой жизни.
Разум: Счастье тебя возрадует в иной жизни. На­
сколько несчастная эта жизнь, даже если она самая
несчастная, настолько та будет счастливой.
Скорбь: Я печален.
Разум: У этого зла очень много корней. О них
многое мы уже сказали, но, поскольку ты склонен к
204 Франческо Петрарка

жалобам, как я вижу, немало еще следует рассказать.


Бывает, что ты не видишь явной причины несчастий —
каких-либо болезней, или осуждения, или бесславия,
или несправедливости, или разговоров о каком-нибудь
подобном деле, — но некое наслаждение страданием
делает душу печальной. Зло тем тягостнее, чем неиз­
вестнее причина, — и поэтому труднее исцеление. По­
добного зла нужно, по мнению Цицерона2, избегать на
всех веслах и парусах, словно некоего камня души. В
этом, как и во многом другом, я с ним согласен.
Скорбь. Размышление о моих теперешних несча-
стиях делает меня печальным.
Разум: Я не отрицаю, что несчастия человеческого
состояния велики и многочисленны. Они оплакивают­
ся в некоторых недавних книжках3. Но если ты по­
смотришь на жизнь с другой стороны, то увидишь
многое, что делает ее счастливой и приятной. Об этом,
если я не ошибаюсь, никто до сих пор не писал, а те,
кто принимался, отказывались от своего намерения,
поскольку понимали, что этот предмет труден, проти­
воречив, бесплоден для пишущих и далеко не равно­
значен тому, что можно написать о несчастиях: до та­
кой степени многие из них бросаются в глаза. Счастье
мало и скрыто, тут нужно глубже копнуть пером, что­
бы можно было показать его неверящему.
Я выделяю главное из многого: мало ли вам причин
для радости? Образ и подобие Бога-творца, имеющие­
ся в человеческой душе: ум, память, предвидение,
красноречие; столь многие изобретения (inventa),
столь многие искусства (artes), служащие этой душе и
этому телу, в котором божественной милостью преду­
смотрено все необходимое для вас. А красота столь
многочисленных и столь разнообразных вещей, удиви­
тельным и непостижимым образом служащих не толь­
ко ваЩим нуждам (necessitati), но и вашему удовольст­
вию (oblectationi). Что за великая сила корней, травя­
ных соков, какое разнообразие цветов. Сколько запа­
хов, тепла, вкусовых ощущений, из различия которых
рождается гармония (ex contrariis orta concordia). Как
много животных в небе, на земле, в морях, предназна­
О средствах против превратностей судьбы_____ 205

ченных только для вашей пользы и подчиненных только


вашей власти. И если бы вы не покорились добровольно
ярму греха, то владели бы всем, что есть под небом.
Прибавь холмы, согретые солнцем долины, тени­
стые ущелья, льдистые Альпы, теплые побережья.
Прибавь многочисленные источники целебных вод:
сколько среди них серных и дымящихся, сколько про­
зрачных и холодных ключей. А сколько морей, омы­
вающих землю или вдающихся в нее. Прибавь стреми­
тельные потоки и незыблемые пределы материков.
Прибавь озера, схожие с морями, и обширные болота,
и ручьи, стремительно низвергающиеся с горных тес­
нин, и цветущие берега.
«И берегов защита, и свежие луга у ручьев», — гак
сказал Вергилий4.
Что добавить о гулких пещерах и покрытых пеной
утесах, о влажных побережьях; об отливающих золотом
нивах и виноградниках в перлах ягод, и об удобствах
городов, и о деревенском покое, и о свободе уедине­
ния. А что может быть прекраснее и божественнее из
всех зрелищ, чем вид неба с едва заметным вращением
звезд? И среди них, неподвижных или блуждающих,
или, как говорят, плутающих, взгляните прежде всего
на Солнце и Луну, яснейшие светильники неба и ми­
ра, как говорит Марон5, его сверкающее украшение,
как говорит Флакк6. От них — земные плоды, от них
— жизнь существ, от них — изменение погоды; при их
помощи мы измеряем годы, месяцы и дни, и ночи, и
мгновенья, без чего возникло бы отвращение к жизни.
То же касается тела: пусть оно бренно и слабо, однако
имеет приятный вид, выпрямлено и приспособлено к со­
зерцанию неба. Присовокупите бессмертие души, и путь
к небу — при малой плате неоценимую награду, и многое
такое, чего не стоит касаться вне наставлений веры. Есть
надежда, что после смерти возродится И тело, станет лег­
ким, светящимся, непорочным, им можно будет пользо­
ваться с еще большей славой. И оно превзойдет не толь­
ко человеческое, но и ангельское достоинство.
Сама человеческая природа будет соединена с бо­
жественной так же, как у того, кто был Богом и стал
206 Франческо Петрарка

человеком. Ведь он, единосущный, совершенным об­


разом объединив в себе две природы, стал Богом и че­
ловеком, — так, чтобы, сделавшись человеком, сделать
человека Богом (ut hominem Deum facere, foetus homo)7.
Невыразимое благочестйе и смирение Бога — выс­
шее счастье и слава человека, во всех отношениях воз­
вышенное и сокровенное таинство, удивительная и
благотворная связь, которую, не знаю, как небесный,
но человеческий язык выразить не может.
Разве тебе мало, что уже одним этим человеческое
состояние облагорожено и несчастия уничтожены? О
чем, спрашиваю, более возвышенном может помыш­
лять человек, если не о том, чтобы стать Богом? Вот
уже он Бог (ессе jam Deus est). Что еще остается, спра­
шиваю я, о чем вы могли бы вздыхать и чего могли бы
желать? Вполне достаточно того, что ты приобрел, и
нечего выдумывать, что остальное является большим.
Действительно, когда сила провидения склонялась к
вашему спасению, Христос, хотя я мог избрать что-ни­
будь другое, принял, однако, человеческое тело и че­
ловеческую душу и пожелал обрести не ангельский, но
человеческий облик, — чтобы ты знал, таким образом,
насколько Господь любит тебя, и возрадовался этому.
Как превосходно сказал Августин®, Бог показал, что
нужно обращать внимание не на плоть и не на мощь,
а на то, чтобы вы придали добродетельность телесным
ощущениям, — в чем человеческая природа занимает
выдающееся место между прочими творениями. И тот,
кто с удивительным достоинством предпочел вас анге­
лам, самих ангелов сделал вашими стражами, чтобы
еще раз показать ваше преимущество. Иероним гово­
рил, что достоинство душ таково, что каждая в отдель­
ности имеет ангела, поставленного ей в охрану?. В са­
мом Деле, забота Бога о нас — отеческая и более, чем
просто отеческая. И как сказано Сатириком10, поисти-
не неизменная. Воистину, Богу человек дороже, чем
самому человеку. Откуда же берется место печали и
жалобам? Не природа ваша, очевидно, но грех делает
вас печальными и жалующимися.
О средствах против превратностей судьбы_____ 207

Скорбь: Меня удручают недостойное рождение,


хрупкость и слабость природы, и нужда, и суровость
судьбы* и краткость жизни, и неизвестность конца.
Разум: С большим рвением ты сетуешь на причи­
ны своих печалей. Следует перейти к противополож­
ному, Чтобы ты возликовал от радости. А при нынеш­
них нравах слишком жадно вы склоняетесь к Дурному.
Посему все, что касается недостойного рождения или
безобразия тела и прочего, — оно не только уменьша­
ется стремлением к воскресению, на что надеется каж­
дый верующий, равно как и на то, что будут облагоро­
жены тела, — Но также опровергается существующей
красотой и неким исключительным величием человека
среди всех божьих творений.
Ибо что утрачивает от недостойного рождения че­
ловеческое достоинство? Разве не из безобразных кор­
ней вырастают высокие и стройные деревья и одевают
благодатной тенью травянистую землю? Не из грязней­
шего ли навоза поднимаются веселые нивы? И не из
презренного происхождения — дела наилучшие? Вы —
божий урожай, который должен провеиваться на току
судилища и ссыпаться в амбар высочайшего отца. Зем­
ным, хотя отчасти благородным и небесным было про­
исхождение. И каким бы ни было рождение И сколь
трудным ни было бы возвышение — небо становится
последним обиталищем.
Что сказать о наготе, телесной слабости и многих
тяжких испытаниях несчастьем, из-за которых приня­
то считать человеческое состояние жалким? Разве не
восполняется это при помощи разнообразных искусств
(artium) и многих лекарственных средств? Если для
животных, лишенных разума, природа позаботилась о
прочной шкуре, когтях и шерсти, только человека,
изобретателя всего, она наделила разумом. Не больше
ли славы, чем бесчестья, можно извлечь из этого для
людей? Как те защищены чем-либо, так он защищен
своим собственным внутренним средством. Все про­
чее, как бы сильно оно ни защищало существа, все
равно слабее разума. Один только человек имеет
столько, сколько сможет достичь проницательным ра­
208 Франческо Петрарка

зумом. Так, если господин случайно расщедрится, то


быкам и пахарям он назначает небольшую порцию
благородной пищи, каждому свою, а жене и сыну —
ничего. Быки и пахари имеют этой пищи назначенное
количество, а жена и сын берут больше или меньше в
зависимости от потребностей; так первым назначена
узда, вторым — свобода.
Всем существам, которых мы видим, облезлым от
старости или от чесотки, хромым, слепым, никто не в
состоянии помочь, кроме человека. Человек же, нагой
сам по себе, одевается и украшается при помощи ума
и, если дело потребует, вооружается. Хромой и бес­
сильный скачет на лошади, или едет в повозке, или
опирается на палку. Всеми способами помогает себе и
себя поддерживает. Он научился изготавливать дере­
вянные н о т , или железные руки, или восковые носы
и тем самым противостоять случайным несчастиям,
потере какого-либо члена тела. Пошатнувшееся здоро­
вье он восстанавливает лекарствами, отсутствующий
аппетит возбуждает лакомствами, ослабевшее зрение
исправляет очками. Они, кстати, были выдуманы ва­
шими предками: Сенека пишет, что они пользовались
с этой целью сосудами, наполненными водой11. Вооб­
ще удивительна шра природы, ласковой и щедрой ма­
тери: одно у сына отняв, другое даст и утешит.
Лошади, быки, слоны, верблюды, львы, тшры, бар­
сы и подобные им существа, состарившись, становятся
ненужными, умирая — исчезают бесследно. Только че­
ловека, одаренного доблестью, свойственной только
ему, старость делает уважаемым, а смерть — счастли­
вым, унося, а не уничтожая бесследно.
И самое главное: некоторые животные сильнее че­
ловека, некоторые быстрее, некоторые обладают более
острыми чувствами, но нет ни одного, превосходящего
человека достоинством, ни одного, о ком забота Твор­
ца была бы такой же, как о человеке. Только человеку
дана круглая форма головы и небесный лик.
И когда, склоненные, видят животные только землю,
Глазам человека дано видеть высоты и небо
И поднимать обращенный к звездам лик, —
О средствах против превратностей судьбы 209

как прекрасно сказал Назон12; возможно, такие слова


есть и у Цицерона.
Только человеку даны лицо и глаза, отражающие
тайны души, дан разум, дана речь, даны слезы, дан
смех — признаки скрытых чувств. Некоторые полага­
ют, что последнее служит доказательством несчастий и
ничтожества человека, так как плакать младенец начи­
нает с момента рождения, а смеяться — только на со­
роковой день13.
Я называю человека счастливым, если им управляет
доблесть, но жить ему непросто, так как от рождения
предстоят непрерывные труды и тяготы. И, наконец,
что касается силы и быстроты, ловкости и приспособ­
ленности животных — всего этого недостает человеку.
Но человек приручил к ярму диких быков и к узде —
необъезженных лошадей. Человек сделал украшением
своего стола медведей, страшных своими когтями, ве­
прей, опасных своими клыками, оленей, убивающих
рогами. Человек использует мех и шкуры лис, рысей и
прочих зверей, мясо которых нельзя употребить в пи­
щу. С помощью сетей человек покорил себе моря, с
помощью собак — леса, с помощью птиц — небо. Он
обучил животных понимать человеческий голос и по­
виноваться человеческим жестам. Так из каждой части
природы он что-нибудь поставил себе на пользу.
У тебя нет силы быка, но бык для тебя пашет. У те­
бя нет быстроты лошади, но ты на ней разъезжаешь. У
тебя нет способности летать как цапля, но и она для
тебя летает. Нет у тебя силы слона или верблюда, но
первый возит для тебя осадную башню, второй — гру­
зы. Нет у тебя шкуры оленя, нет шерсти ягненка или
меха лисицы, но они этим владеют для тебя. Иметь
всех качеств животных человек не хочет, но хочет по­
велевать теми, кто их имеет. Эти слова римского пол­
ководца служат прекрасным ответом тем, кто говорит,
что люди немощны и беспомощны.
Об этом и я кратко сказал, отчасти по-католически,
отчасти по-философски. Для устранения скорби души,
ибо так это называют философы, и для обретения спо­
койствия полезно знать, что говорит о первом Цице­
210 Франческо Петрарка

рон в третьей книге «Тускуланских бесед», а о втором —


Сенека в книге «О спокойствии души».
Итак, своевременно перевязана рана и указаны вра­
чеватели душ, которых ты смело можешь призвать на
помощь, если этой беседы тебе недостаточно... Приро­
да установила неопределенный конец жизни, чтобы
всегда верилось в настоящее и ближайшее будущее.

XCVIII. ОБ ОТВРАЩЕНИИ К ЖИЗНИ


Скорбь: Я испытываю огромное отвращение к
жизни.
Разум: Не знаю, есть ли какое-то зло опаснее это­
го. Оно и само по себе очень тягостно и недалеко от­
стоит от отчаяния; впрочем, это — прямая дорога к
отчаянию. В таких случаях в ваших храмах учат обра­
щаться за помощью к счастливым душам, которые, осво­
бодившись от ужасного отвращения и от телесных оков,
наслаждаются радостями и вечным душевным покоем.
Скорбь: Во все поры моей души проникло отвра­
щение к жизни.
Разум: Отгоняй его радостными мыслями и доб­
рой надеждой, утешением в друзьях и детях, разнооб­
разных пристойных наслаждениях, бегством от бездея­
тельности и более всего — постоянным терпением в
делах, но не ненавистью к настоящему, не тоской по
будущему и, наконец, не страхом и не надеждой по­
кончить с собой, как делали некоторые жалкие глуп­
цы. Такие люди сводят счеты с бедностью, отвращени­
ем к жизни и временными страданиями, но взамен об­
ретают вечные. Правда, наш Цицерон в сочинении
«Об обязанностях» оправдывает самоубийство послед­
него Катона1. И Сенека прославляет подобную смерть
сильными словами, неоднократно заявляя, что при оп­
ределенных обстоятельствах самоубийство проститель­
но2. Нам же более истинной и лучшей кажется другая
мысль Цицерона: и тебе, и всем благочестивым людям
следует удерживать душу в темнице тела; она может
быть унесена только по велению того, кем дана. И
О средствах против превратностей судьбы_____ 211

пусть тебе не кажется, что назначенный дар бежал от


тебя, ведь и для тебя звучит с неба следующее: «Если
тот Бог, храмом которого является все, что ты видишь,
не освободит тебя от этих темниц тела, не откроется
для тебя вход сюда. Остерегайся при любых тяготах
жизни думать, что тебе позволено ускорить смерть; и
при любых радостях не забывай, что смерть в любую
минуту может низвергнуть беспечную душу».

CXVIII. О СТРАХЕ СМЕРТИ


Страх: Я боюсь умереть.
Разум: Бояться не следует, но поразмышлять об
этом нужно: ты бездумно прожил жизнь, если страх
появился недавно, а не живет в тебе с раннего детства,
если он нападает на тебя по временам, а не присутст­
вует постоянно. До мозга костей должны внедриться в
душу вот эти очень поучительные строки Флакка:
Среди надежд и забот, среди гнева и страхов
Всякий день для тебя крайним может явиться1.
Надо стремиться быть похожим на того, о ком Го­
раций же в другом месте сказал так:
Тот лишь
Жизни рад, кто может сказать при всех:
«Сей день я прожил! Завтра — тучей
Пусть занимает Юпитер небо
Иль ясным солнцем»2.
Немногим дано жить так, словно каждый день —
последний, хотя многие философы именно к этому
призывают.
Страх: Я боюсь умереть.
Разум: Тогда ты должен испытывать страх и перед
рождением, и перед жизнью. Ведь вступление в жизнь
есть начало смерти; жизнь сама — путь к смерти, или
еще точнее — некая смерть; ты идешь к смерти каж­
дый день, или, как мудрецы полагают, ты умираешь с
каждым часом. Чего же именно теперь бояться, если
смерть постоянно или сопровождала твою жизнь, или
212 Франческо Петрарка

шла за ней следом? Первое понимают ученые люди,


второе — даже толпа. Все, что родится, умрет; все, что
умирает, имело начало.
Страх: Я боюсь умереть.
Разум: Ты, разумное животное, будучи смертным,
боишься умереть. А ведь если ты обладаешь первым
свойством, т.е. разумен, второго, насколько я пони­
маю, ты не должен бояться. Ведь человеческую приро­
ду создают два главные свойства, связанные воедино: ра­
зум и смертность. Первый — свойство души, вторая —
тела. Страх смерти порожден недостатком разума.
Страх: Я боюсь смерти.
Разум: Не следует бояться ничего, что происходит
по законам природы. Тот, кто ненавидит естественное
или боится его, несомненно, ненавидит или боится са­
му природу; разве только будет позволено одну часть
этой природы любить и восхвалять, а другую — отвер­
гать и осуждать. Но ничего нет хуже этого не только
по отношению к Богу, но и в отношениях между
людьми. У природы, так же как у друга, или все при­
нимается, или все отвергается: если же ты будешь при­
нимать только приятное, то окажешься этой дружбы
недостоин.
Страх: Я страшусь смерти.
Разум: Если в смерти есть что-то дурное, то оно
усиливается этим страхом. Если же в ней дурного нет,
сам страх — большое зло. Глупо зло увеличивать, еще
глупее — сотворять.
Страх: Я ужасаюсь, когда слышу само слово
«смерть».
Разум: Слабость смертного делает это слово ужас­
ным. Если в душе есть хоть какая-то сила, ничего бо­
лее ужасного не будет для нее в смерти, чем в прочих
вещах, которые случаются по законам прирды. Почему
Ты больше боишься умереть, чем родиться, расти, ста­
реть, испытывать голод, жажду, бодрствовать, засы­
пать? Последнее особенно схоже со смертью. Не слу­
чайно одни называют сон явлением, родственным
смерти, другие — образом смерти. Можешь счесть это
поэтической метафорой, можешь — философским вы-
О средствах против превратностей судьбы_____ 213

оказыванием, но сама Истина сказала, что сон — друг


смерти: так почему же ты однажды должен убояться
того, чем наслаждаешься еженощно? Ученые люди
удивляются такой несообразности и порицают ее.
Страх: Эти три сравнения есть у философов, они
общеизвестны и радуют, когда находят отклик в душе
человека, но замолчи — и вновь возвращается страх.
Разум: Он так и оставался, ведь если бы его не
было, он не вернулся бы. Я не отрицаю, в душах тол­
пы есть врожденный страх смерти. Но просвещенному
мужу стыдно мыслить так же, как толпе; ему прилич­
нее следовать немногим.
Я не перестаю удивляться тому, что вы презираете
советы философов относительно образа жизни, хотя
прислушиваетесь к советам моряков о плавании, паха­
рей — о севе, военачальников — о войне. Заботясь о
здоровье тела, вы обращаетесь к медикам, но не при­
бегаете к философам в заботах о душе. А ведь кто, как
не истинные философы — врачеватели душ и настав­
ники жизни. Я говорю именно об истинных, потому
что наш век, лишенный настоящих мужей, в изобилии
породил философов только по имени: не только их со­
ветов, но и самих их нужно бежать, поскольку бес­
стыднее. и пошлее никого нет. От нынешних филосо­
фов ты ничего не получишь, кроме чистого вздора^ а
вот если обратишься к прежним, то многое найдешь
для облегчения твоей болезни, и тогда не будешь по­
вторять то, что говорят неучи.
Я предостерегу тебя вместе с Цицероном: я боюсь, что
ты будешь действовать через посредников. И действи­
тельно, где же лучше всего ловить рыбу и охотиться, если
не там, где обитают рыбы и звери, — в водах и лесных
чащах; где лучше всего добывать золото, собирать драго­
ценные камни, если не там, где они родятся, —то есть в
землях, на морских побережьях, где они изобилуют? Где
взять товары, если не у купцов, ще статуи и картины, ес­
ли не у скульпторов и художников? И от кого, если не от
философов, ты можешь искать философских советов?
Флакк объясняет в «Искусстве жизни», что часто
один так, другой иначе, иной слабее, иной сильнее бу­
214 Франческо Петрарка

дет влиять на души — в зависимости от известности


рассказчика и изящества стиля, такая добавляется но­
визна к старому, такой свет к прежнему блеску, такая
прелесть к существующей красоте. Здесь я не буду боль­
ше говорить об этом, да и в другом месте не собираюсь,
так как все уже ясно. Я не хочу, поскольку твой нрав
чужд высокомерия, чтобы ты пренебрег однажды услы­
шанным и, возможно, не понятым, как затасканным и
ставшим обычным от многократного повторения.
Страх: Я успокаиваюсь, чувствую, что ты повер­
нул меня в правильную сторону этими увещеваниями.
Давай пойдем дальше: ведь до сих пор я страшусь
смерти ничуть не меньше.
Разум: Есть некоторые вещи, которые при рассу­
ждении представляются более Значительными, чем это
есть на самом деле: бывали многие устрашены на рас­
стоянии тем, что вблизи вызывало смех. Не стоит до­
верять неопытным. Никто из тех, кто порицает смерть,
ничего не может сказать о ней достоверно. Ничего не
может сказать тот, кто ее претерпел, ничему нельзя
научиться от того, кого она постигла. Сколько ни
спрашивай отошедшего в мир иной, будет молчать тот,
кому известна истина дела; а болтать будут те, кому
неизвестна, и доказывать попусту то, чего не знают. С
одной стороны, самая открытая, а с другой — самая
тайная из всех вещей смерть. Тайное и неопределен­
ное внушает недоверие. Так стоит ли размышлять о
ней, или скорее следует думать о том, что принесет
душе радость, чем о том, что ее опечалит?
Страх: Душа боится смерти.
Разум: Если своей — совершенно напрасный
страх: она же бессмертна, если же боится за тело, то
подобает ли благочестивому человеку проявлять заботу
в отношении врага? Если душа боится оторваться от
тела, значит, слишком сильно любит свои кандалы и
свою тюрьму. А эта любовь глупа.
Страх: Меня тревожит страх смерти.
Разум: Боятся.умереть только глупцы. Я не удив­
ляюсь этому, потому что для них в телесном все сча­
стье, а смерть несомненно губит тело. Поэтому они
О средствах против превратностей судьбы_____ 215

вправе думать* что со смертью тела наступает конец их


блага, и от того печалятся. Природе человека свойств
венно не хотеть быть несчастным. Ученый муж должен
заботиться о теле не больше, чем о презренном слуге, а
все заботы, всю любовь, все желание должен направить
на воспитание души. В смерти тела надлежит видеть не
что иное, как своевременный уход из некоего неприят­
ного и совершенно тягостного ночного пристанища.
Страх: Не могу не бояться смерти.
Разум: Ты мог бы не бояться конца этой жизни,
если бы надеялся на ту и желал ее прихода. Много на­
ходится причин бояться ухода из этой жизни, но все
они исчезают перед надеждой на предстоящую буду­
щую жизнь.
Страх: Я боюсь смерти.
Разум: Страх рождается, во-первых, видом смер­
ти, Во-вторых, мыслью о ее неизбежности. Для учено­
го и мудрого, а особенно старого человека этот страх
позорен; ведь для действительно ученого и поистине
мудрого вся жизнь — подготовка к смерти. Если это
было очевидно античной философии, то что же может
увидеть теперь новое благочестие, которое есть выс­
шая философия и истинная мудрость.
Представь себе тех, кому будет внезапно приказано
собраться в долгий путь. Они взволнуются и опечалят­
ся, начнут сетовать, что им не было сказано об этом
заранее, и разинув рты глядеть на узлы, которые им
нужно собрать, и выйдут в дорогу в полном негодова­
нии. И конечно, часто оглядываясь, будут жаловаться,
что забыли то одно, то другое.
Так не таким ли долгим путем является дорога к
смерти? Нет ее длиннее, нет тяжелее, нет темнее, нет
неопределеннее, нет неизвестнее и опаснее. И по­
скольку путники будут всего лишены, а дорога невоз­
вратна, нужно очень тщательно предвидеть все и ни­
чего не забыть; для ушедших туда не будет возможно­
сти, как для обычных путников, поручить друзьям или
написать о том, чтобы им передали забытое: путь та­
ков, что ни возвратить что-нибудь, ни взять, ни вер­
нуться возможности нет. Но путь неизбежен, возвра­
216 Франческо Петрарка

щение невозможно, идти туда необходимо. Путники


эти — воины, идущие туда, откуда нет возврата. У Се­
неки римский полководец говорит своим воинам:
Это приказывает вам вождь ваш.
Итак, когда надлежит идти [туда], откуда невозмож­
но возвратиться, и когда неизбежность этого пути ста­
нет ясна, а неизвестен лишь час смерти, одно есть
средство: быть в душе готовым всегда, и когда вас
призовут — должно отвечать, прикажут — повиновать­
ся, назначает же путь каждому власть вождя. Лучше
охотно сделать то, что все равно предстоит совершить
всем вам, и веселым, и печальным. Это обстоятельство
в наибольшей степени уменьшает и страх смерти, и
скорбь; оно сделает вас не только бесстрашными, но и
жаждущими отсюда уйти. Не то смерть придет неожи­
данно, когда еще не будешь к ней готов. Цицерон
очень верно предрекал подобное в письме к Бруту:
«Поверь мне, Брут, — писал он, — вы будете захваче­
ны врасплох, если не приготовитесь заранее». Повто­
ряю, именно так случится у любого, так выйдет у всех,
кто не предвидит того, что придет.
И если во всех делах необходимо предвидение, то в
этих — более всего, ибо они случаются только однаж­
ды. В них достаточно одной ошибки, и, куда бы ни
скользнула нога, шаг сделан безвозвратно.
Страх: Даже теперь я сильно страшусь смерти.
Разум: Нелегко вырвать то, что глубоко укорени­
лось. Я уже говорил, что знаю: страх смерти внушен­
ное чувство, прежде всего — у толпы. Однако филосо­
фы смерть не причисляют ни к добру, ни к злу, саму
по себе ее не должно бояться, не нужно и желать. Они
полагают, что смерть становится добром или злом в
зависимости от обстоятельств. А это одобряется даже
тем из ваших, который полагает, что смерть — самая
сладостная вещь для святых, самая худшая — для
грешников.
Страх: Смерти я боюсь, смерть я ненавижу.
Разум: Я бы удивлялся, откуда этот страх у смерт­
ных, откуда эта ненависть, если бы не была известна
О средствах против превратностей судьбы 217

изнеженность души; и вы, подумать только, еще уси­


ливаете ложный страх и вскармливаете ужасы. Разве
ты не замечаешь, как большая часть смертных ужаса­
ется, услышав само слово «смерть»? А ужасаться этому
значит ужасаться собственной природе, и ненавидеть
то, что тебе присуще. Ничего нет глупее в людях, ни­
чего нет неблагодарнее в отношении к Богу. Как мно­
го людей с болью слышат слово «смерть», в то время
как его нужно постоянно воспринимать внутренним
слухом. Разве хоть один может избежать смерти? И
тот, кто способен понять, кто он таков, разве не ска­
жет о себе, что он — смертное животное? Каждый
должен постоянно к себе прислушиваться: не идет ли
к нему смерть в эту минуту. Но вы бежите этого слова,
будто смерть входит в вас через уши, и душу отворачи­
ваете, и надеетесь забыть то, чего нельзя забыть, хоти­
те вы того или нет.
Вы отказываетесь размышлять о смерти, а она меж­
ду тем в любой момент сможет наступить, и тогда при­
дется о ней думать и ее перенести. И если размышле­
ние предшествовало, то претерпеть ее легче. Иначе од­
новременно придется и думать, и претерпевать в бед­
ственных обстоятельствах. А всякая неожиданность и
внезапность душу потрясает. В равной мере глупо или
напрасно чего-либо Домогаться Или пытаться избежать
того, что неизбежно; и чем гибельнее будущее, тем
глупее попытка исполнить и то и другое. Среди чело­
веческих зол ничего нет страшнее, чем забвение Бога,
себя самого и смерти. Эти Три вещи так между собой
связаны, что едва ли возможно их разделение. Вы же хо­
тите помнить себя самих, не помня ни начала ни конца.
Посмотрите на тех, которые рассуждают о своих де­
лах; среди ,них едва ли найдется такой, кто осмелится
сказать: «Когда я умру», но: «Если я умру». Словно со­
мневается в том, несомненнее чего нет. И даже не го­
ворится «если я умру», но — «если со мной что-то слу­
чится». А разве может случиться что-либо иное, что
со всеми было или будет, со всеми, кто уже родился
или когда-либо родится? Они будут жить и умирать
по-разному, но сама неизбежность смерти останется
218 Франческо Петрарка

той же самой. А ты хочешь избежать этой неизбежно­


сти, которой не избежали ни твои предки, ни вожди
племен и вообще никто.
Откройте шире глаза и не будьте похожи на тех, кто
при виде вражеских мечей закрывает их и считает, что
так опасность минет его. С закрытыми глазами или с
открытыми, Вы все равно будете поражены мечом.
Стремитесь хорошо умереть, а это стремление окажет­
ся напрасным, если вы не будете хорошо жить; ста­
райтесь изо всех сил, что в вас есть, действуйте. Ос­
тальное вверьте тому, кто дал вам жизнь, хотя вы его
об этом и не просили. Он даст руку и уходящим из
нее, если вы его призовете и попросите, И не лелейте
желания не умирать. Оно бесстыдно, высокомерно,
бесполезно, безумно. Свыкнитесь, о смертные, с зако­
нами природы, и подчините выи неотвратимому ярму. И
если вы любите вас самих, любите то, что вам свойствен­
но, и не желайте того, что несвойственно. Нужно, чтобы
не природа вас, но вы ее слушались и ей подчинялись.
Страх: Долго и напрасно я пытаюсь изгнать страх
смерти,
Разум: Я удивляюсь, что столь долго ты тщетно
делаешь то, к чему тебя должно привести давнее раз­
мышление. Позорно же из-за столь краткой опасности
(если смерть является опасностью, а не свойством
природы), повторяю, мужу позорно претерпевать столь
долгий страх и проводить так много тревожных и на­
полненных трепетным ожиданием лет из-за длящегося
одно мгновенье критического положения, из-за одного
часа или одного вздоха. Не хочешь ли обрести самого
сильного средства против этого зла, не хочешь ли ос­
вободиться от постоянного страха смерти? Так вот, хо­
рошо живи. Похвальная жизнь презирает смерть, а
часто, даже желает ее. Самое ужасное, если тяготы,
скорбь, неудачи, бесславие, тюрьма, изгнание, рабство,
потери, война, сиротство, бедность, старость, болезнь и
смерть будут для сильных мужей чем-то иным, кроме
школы опыта, плаца выносливости, стадиона славы.
ИНВЕКТИВЫ ПРОТИВ ВРАЧА

КНИГА I
Кто бы ни был ты, разбудивший спящего льва и за­
ставивший взять в руки лежавшее праздно перо, ты
поймешь, что одно дело поносить шелудивым языком
чужую славу и совсем другое — напрягать мозги для
защиты своей1. Правда, наш с тобой бой неравен: ме­
ня есть куда ударить, Тебя — нет. Кому известно твое
имя, жалкий наемник й безвестный ремесленник? А
ведь Весь бой идет не за богатство или власть, а за
славное имя. Стоит ли напоминать, что ты обойден
славой, что называется, гол как сокол? Я бы никогда
не начал этого разговора, если бы ты меня не выну­
дил. Можно бы ответить презрительным молчанием,
да, боюсь, ты о себе многое возомнишь. Потому бе­
русь отвечать и заранее прошу прошения — не у тебя,
у читателя — за возможные резкости, мало присущие
мне обычно. Ведь ты говоришь столько глупостей, что
отвечающий на них может показаться еще глупее.
Начну с Того, что твое письмо заставило меня сме­
яться до слез. Ты исхитрился доказать совсем не то,
что хотел, и, выйдя из своих пределов, тотчас заблу­
дился в чужих, да не один, а с Толпой доверчивых
простаков, не ведающих опасности и не знающих, что
вместо долгожданных плодов исцеления в их руки по­
пали жалкие цветочки бесполезных слов, в то время
как нужно действовать, а не говорить. Сколько тяжко­
220 Франческо Петрарка

го труда и скольких мук тебе стоило твое напыщенное,


чванливое, бранное, однако совершенно бессодержа­
тельное послание! Но так у вас заведено: подходить к
истине только с руганью. Чем ты сразу показал и цену
себе. Не будь ты самым худшим и самым бесчестным из
всех, ты бы, по моему разумению, еще мог бы надеяться
на участие в консилиуме относительно понтифика2.
Только одному выпадает подобная доля, но признак
благородного характера — стремиться стать этим од­
ним. В случае успеха наградой будет исполнение дос­
тойного желания, при противоположном исходе — по­
хвала за стремление. Насколько я помню, я осуждаю
не ваше ремесло, а ремесленников, и притом не всех,
а лишь самых надоедливых и непоследовательных.
Удивительно, что и ты, знающий себе цену, и другие
восприняли это так болезненно и воспылали таким
гневом. В чем тут дело? Ни Платон и Аристотель, ни
Гомер и Вергилий, ни Цицерон и Демосфен никогда
не раздражались, если за вялость ума ругали филосо­
фов, за неискусность поэзии корили поэтов, за не­
стройность речи осуждали ораторов. А разбрани негод­
ных и невежественных врачей — туг же все до одного
начинают бесноваться и скрежетать зубами. Коротень­
кое письмецо обнаружило неведомые раньше и изум­
ляющие меня вещи. Может, у каждого рыльце в пуш­
ку? Прискорбно, если это так, но надеюсь встретить
хотя бы одного из врачей, который полностью одобрит
все, мною сказанное и еще не сказанное, и найдет,
как свойственно большим умам, славу в несхожести с
другими, ,и порадуется, что он похож на немногих и
непохож на многих. Если бы я не. верил в это, я бы и
не советовал выбирать одного из многих, выделяющихся,
повторю свои слова, не красноречием, а знаниями и
добросовестностью. И я бы удивлялся твоим нападкам,
вызванным этим советом, если бы не знал о твоем не­
вежестве и неуверенности в себе. Ведь даже самые
ученые из вашего сословия, как я позже узнал, гово­
рили, что лечение больного лучше поручать одному
опытному врачу, редко допускающему ошибки, чтобы,
Инвективы против врана 221

ища совета многих, он не стал жертвой многих оши­


бок. Нет сомнения, что тебя таковым не признают,
иначе ты не стал бы излагать свои бессвязные мысли
человеку, бранящему неуверенных в себе и невежест­
венных врачей. Но ты решил, что камешки — в твой
огород, потому так громко и запротестовал.
Среди невнятного бормотания ты не постыдился
заявить; что я угодничаю перед понтификом. Я не
угодничал и не собираюсь угодничать ни перед каким,
даже всем известным лицом, разве только перед пре­
небрегающим всем, кроме доблести и славы. Ничто не
заставит меня стать иным, чем я был едва не с пеле­
нок^ Спроси того самого, о ком вдет речь, как часто
он предлагал мне такое* о чем ты, ненасытно жажду­
щий многого, не осмелился бы и мечтать, а я отказы­
вался от всего из-за любви к свободе, блага, тобой не
испытанного и тебе неведомого3. Итак, перестань пе­
реносить свою заразу и порок суетности на здоровых
людей. Это ты подлиза и прилипала, ты самый отвра­
тительный из льстецов, причем не только перед пон­
тификом, но и перед последним бедняком, если от не­
го можно хоть чем-то поживиться. Я же привык искать
благоволения у цветущих лесов и уединенных холмов
и стремлюсь только к познанию и славным деяниям.
Скорей не сочинением, а презрительным смехом
стоило ответить на твои слова и мучительные потуга
вырваться из крепких сетей истины. Ты заявляешь, что
я из-за зависти не называю твоего славного имени и
написал письмо лишь ради очернения тебя и твоего
стада. Несчастный, можно ли тебе позавидовать? Да не
приведи Господи! Кто завидует несчастному, сам
вдвойне несчастен. Я стремлюсь лишить тебя извест­
ности, которой у тебя и не бывало? Не бойся, звони о
ней хоть по всему белому свету! Что касается опасения
потерять славу, то, идя без клади, поет И разбойников
встретивший путник4. Тебе могут отрезать нос, выко­
лоть глаза, но славы, которой нет, не отнимут.
Нет ничего несноснее высокомерного человека, по­
терявшего стьщ: он готов отрицать любые слова. Что
искать стыда у блудницы? Вот ты заявляешь о посто­
222 Франческо Петрарка

янном согласии врачей между собой, хотя весь челове­


ческий род жалуется на их разногласия. Если бы было
по-твоему! Я хотел бы обманываться, хотя в таком де­
ле обмануться трудно; я предпочел бы ошибиться
один, лишь бы были здоровы все, чем знать точно, что
тысячи людей подвергают себя опасности, отдавая в
руки ненадежных и говорящих разное врачей. Ты, яс­
ное дело, уверяешь, что при недавнем лечении понти­
фика все врачи были единодушны; ты можешь врать,
сколько влезет, поскольку это у вас дело привычное,
но смотри, все тайное становится явным, да еще при
стольких свидетелях. К согласию вы пришли только
после его выздоровления, а оно случилось бы гораздо
быстрее, если бы ты на время его болезни уехал на от­
даленные берега Инда или Ганга. В этом ни у него са­
мого, ни у других сомнений нет. Страшно подумать,
но, если бы наместник бессмертного Бога, но смерт­
ный сам, отдал дань природе, сколько бесполезных
споров поднялось бы у вас о пульсе, слизи, критиче­
ском дне, лекарствах! Ваши крики разносились бы от
земли до неба, но причина болезни так и не была бы
ясна. Несчастны те, кому приходится к вам обращать­
ся! Понтифик обязан своим исцелением Христу, все­
общему целителю, а не вашему невежеству. Да исцелит
его Христос и впредь, сколько потребуется ему и церк­
ви, главой которой он является. Его подняло на ноги
Божье благодеяние да прирожденная крепость, а вы
приписали это себе и теперь, лукавые люди, приходите
к единому мнению, чтобы ученейший падре, знающий
или предугадывающий— не скажу все, как ты, льстец,
говоришь, лебезя перед ним, но — многое, не почувст­
вовал ваших разногласий, не стал бы вас презирать и
ненавидеть и не отставил бы от себя подальше таких
ненадежных проводников по полной опасности Жизни.
Поверь мне: на виду у птиц ловушек не расставляют.
Понтифик не обманывается в отношении вас и скорее из-за
ложного чувства неловкости поддается общему обычаю об­
ращаться к врачам, чем из-за незнания, что нельзя верить
вашей болтовне и что поддаваться ей еще опаснее, чем бол­
таться в море при шторме без руля и без ветрил.
Инвективы против врача 223

Я же меньше всего удивлен твоей раздраженности,


поскольку прекрасно помню слова сатирика:
Кто правду скажет, доносчиком станет5.
Или близкие к ним слова комического поэта:
Податливость родит друзей, а правда — ненависть®.
Это и вообще верно, а особенно часто случается
среди тех, кто живет во лжи. И еще меня удивляет, от­
чего твой гнев перерастает в бешенство и ярость? Лич­
но тебе я ничего не писал, да и сейчас пишу без охоты
и без всякой надежды на понимание. Писал я, движи­
мый опасениями и благоговением, римскому понтифи­
ку* страдавшему в то время от тяжкого недуга. На­
сколько я понимаю, это краткое письмецо оказалось
для него полезным, а для тебя не особенно, поскольку
я убеждал его больше всего опасаться толпы несоглас­
ных между собой врачей, да и одного врача тоже, если
в нем меньше знаний, чем пустого красноречия; а та­
ких врачей в наше время великое множество. При
всем твоем негодовании я не собираюсь раскаиваться
в своем совете, не думаю, что меня следует побить кам­
нями только потому, что я дал надежный совет, пусть
и непрошенный, человеку, которому все мы, гордя­
щиеся званием христиан, обязаны не только советом,
но покорностью и послушанием. По-хорошему ты не
мне, тебе ничего не писавшему, должен отвечать, а
написать ему самому; может, и задурманил бы его сво­
им ароматным врачебным красноречием настолько,
что он вверил бы тебе и себя самого, и свои дела и На­
деялся, что его жизнь и здоровье находятся в надеж­
ных руках, а меня и мне подобных бежал бы как чумы,
называй меня хоть поэтом, хоть как-то по-другому.
Поскольку ты себе все позволяешь, ты из-за ненавис­
ти ко мне, а еще больше к истине нападаешь на ни в
чем неповинных поэтов. Ведь по этому поводу я ни
строчки не написал в стихах; это ясно по стилю всяко­
му, кто в своем уме. Может, за твое бесстыдство И
стоило бы сказать о тебе в стихах, опозоривши тем са­
мым навеки, да не хочется руки марать и делать тебя
224 Франческо Петрарка

известным потомкам, да еще и место давать в моих


опусах.
Но что слепому до красок, что глухому до звуков?
Прошу тебя, занимайся своим ремеслом; можешь —
исцеляй, нет — убивай и не забудь при этом потребо­
вать плату. Род человеческий по слепоте своей позво­
ляет тебе, властелину над жизнью и смертью, как ты
хвастливо себя называешь, то, что запретно даже им­
ператорам и королям. Пользуйся страшной привилеги­
ей! Ты нашел самое лучшее и самое безопасное ремес­
ло: тот, кто поправится, обязан жизнью тебе, тому, кто
умрет, ты не обязан ничем, кроме опыта; вина за
смерть — всегда на природе или на больном, жизнь —
всегда подарок от тебя. Как не вспомнить слова Со­
крата, сказанного по поводу живописца, ставшего вра­
чом: «Будьте осторожны; он оставил ремесло, в кото­
ром ошибки на виду, и занялся таким, в котором их
скрывает земля»7. Думаю, ты ни на чем не остано­
вишься, если с неслыханным кощунством подчиняешь
риторику медицине, то есть госпожу — служанке, сво­
бодное искусство — ремеслу8. А может, к этой безум­
ной мысли ты пришел потому, что увидел, как в наше
время бесчестнейшие люди по воле рока правят луч­
шими, и решил, что подобные поряцки можно при­
нести и в искусства? Если бы подобная мысль тебе,
действительно, пришла в голову, то ее нельзя было бы
назвать совсем тупой и ослиной. Но здесь фортуна не
властна. Она может позволить править Неронам и Ка­
лигулам, процветать в своем отечестве Дионисиям и
Фаларисам9, бродить по ливийским зачумленным пес­
кам Катону, умереть в тюрьме Регулу, в бедности —
Фабрицию, в ловушке —- Марцеллу, в изгнании — Сци­
пиону10. Оца может позволить себе многое вроде это­
го, но подчинить риторику медицине — не в ее власти.
Но что это я? А вдруг придется изменить мнение и
согласиться, что фортуна имеет власть и над искусст­
вами? Ведь будь по-другому, ты бы при своем невеже­
стве не чувствовал себя столь же уверенно в завтраш­
нем дне, сколь неуверенно идут к нему нищие ученые
Инвективы против врана 225

мужи. Правда, это скорей судьба людей искусств, чем


самих искусств.
Ты не можешь объяснить мне одну вещь: если тебе
кажется, что на свете все перепутано и потому можно
перепутать искусства, сделав свободные рабами ремес­
ленных, хотя даже названия препятствуют этому, то
почему служанкой медицины ты сделал именно рито­
рику, а, например/ Не мореходство? Некоторые, ска­
жем, называли Мореходное искусство сВОего рода ри­
торикой, точнее, риторикой ремесленных искусств —
ведь у кого в подчинении торговля, должен быть очень
красноречивым, ради безопасности, при знакомстве с
новыми побережьями или народами. Потому-то и само
имя Меркурия, бога торговли, выводили из слов
«mercatorum kyrios», то есть «господин купцов»11. Если
это так, то вернее сделать риторику служанкой море­
ходного искусства, смотришь, ей было бы и полегче
из-за большего сходства. Но твое невежество и слепота
затуманенного ума не позволяют додуматься даже до
этого. Боюсь, смехотворный моралист, что в своих
очередных писаниях ты прикажешь подчинить грамма­
тику ткацкому делу, а диалектику — военному. Думаю,
ты не ведаешь сомнений, коли заявляешь, будто я, за­
дев врачей, божественное и небесное сословие, возвы­
сил голос против неба, когда ты не побоялся раскрыть
свой нечистый рот на Плиния Старшего, самого вы­
дающегося из ученых людей своего времени12. Такого
мнения о нем были тю гие, в том. числе и врач Гален,
его современник, если мне память не изменяет, и тоже
муж не без учености, только уж очень богатый неуче­
ными и болтливыми преемниками13.
Что же это за безумие? Что за страсть? Удар, полу­
ченный от пехотинца, ты возвращаешь ни в чем непо­
винному всаднику; тебя оскорбили прозой, а ты выме­
щаешь гнев на поэтах, словно Все, что тебе неведомо,
является поэтическим. Если это так, то что же оставим
вне поэзии? Трудно поверить, что ты не совсем невеж­
да, когда ты так по-детски силился выразить вполне
вздорные идеи. Боже милостивый, какое безумие! Ка-
8 — 2Ч5Х
226 Франческо Петрарка

кой бред! Ты наскакиваешь на поэзию, которую и в


глаза не видал; восхваляешь медицину, которую и я не
осуждаю, да и кто в здравом уме и трезвой памяти ре­
шится это делать? Я знаю, что это искусство не беспол
лезное. Нашими латинянами оно было принято позд­
но, однако скоро обрело большой почет и даже, так
утверждают, было объявлено изобретением бессмерт­
ных богов: настолько оно казалось великим, что не
могло считаться человеческим изобретением14. Это
мнение подтверждает в Экклезиасте и еще более за­
служивающий доверия автор: «Господь создал из земли
врачества»15. Впрочем, подобное можно сказать вооб­
ще обо всем: все, что мы узнали, все, что мы познаем,
все, в чем мы мудры, — это божественное изобретение
и дар Божий; и в начале той же книги написано: «Вся­
кая премудрость — от Господа Бош»16.
А чтобы ты не ублаготворял себя похвалой только
твоему ремеслу, послушай написанное в той же книге
о другом ремесле, земледелии: «Не отвращайся от
трудной работы и от земледелия: которое сотворено
Всевышним»17. Чем же ты превосходишь живущего ря­
дом земледельца? И твое ремесло, и его происходят из
одного источника, оба созданы Всевышним. Мало то­
го, сравнение Тебя и земледельца оборачивается не в
твою пользу, он поддерживает человеческую жизнь, а
ты на нее покушаешься, хотя уверяешь в противном;
он своим трудом помогает человеческому роду, а ты
своим бездействием ему вредишь; он, нагой и голо­
дный, в молчании готовит в полях Народную сытость,
а ты, разодетый и сытый, своей болтовней разрушаешь
в покоях народное здоровье.
Есть и еще одно расхождение между вами: ты счи­
таешь результаты врачебного лечения достойными
удивления. Какие, скажи на милость, результаты? Мо­
жет, те, что вы сами болеете, чаще других, если не бес­
престанно? Ваши лица в любой толпе выделяются
бледностью, ставшей поговоркой: «лицом, что врач»,
— говорят при виде бледного чахоточного человека.
Великое ли чудо обещать другим то, чего нет у самого
себя? Это можно было бы принять за чудо, если бы
Инвективы против врача 227

веру в него не подрывали ваши лживые уверения. А


самый чудесный результат в том, что поверивший ва­
шему совету навсегда распрощается со здоровьем. По1
добные результаты врачебных вмешательств не просто
чудесны, но прямо-таки ошеломительны, правда, дос­
тигают их не все врачи, но все же многие, и ты пер­
вый среди них.
Думаю, Гиппократ был мужем весьма ученым18; ду­
маю, что и Гален, опираясь на него, внес много ново­
го в медицину. Я не черню знаменитых людей и не со­
бираюсь тебе, объединившему меня с Плинием, дабы
умалить мои заслуги, в этом уподобляться. Кстати,
Плиния я тебе посоветовал бы прочитать: если бы ты
его понял и его взглядом посмотрел на себя, то увидел
бы свое уродство и начал избавляться либо от него,
либо от надменности. Но боюсь, ты бы принял его за
грека, хотя Макробий причисляет его к редким вдох­
новителям латинского красноречия19. Твои письма вы­
казывают тебя высокомерным и невежественным; из-
за высокомерия ты ничему не учишься, из-за невеже­
ства ничего не знаешь. Что за бред ты несешь об этом
великом муже? По-твоему, все, что он имеет верного,
он воспринял от древних врачей, а вот от кого ты нау­
чился такой лжи, ты молчишь. Но что ты вновь выпя­
чиваешь свой возраст? Обычно им хвалятся невежест­
венные люди, состарившиеся в пороках и только в них
всех превзошедшие. Я бы не хотел уступать тебе даже
этого повода для хвастовства. Каждое твое слово обна­
руживает твое ничтожество, глупость, невежество.
Сочти года, и тогда выяснится, что Плиний жил
раньше почти всех тех врачей, которых ты упомина­
ешь. Да, если бы они могли вернуться в этот мир, то
единодушно признали бы вас своими единственными
и злейшими врагами, сгубившими плоды их трудов и
бдений своей умственной тупостью, непролазной ленью
и наглой ложью, будто все древние врачи были лжецами.
Потрудись прочесть целиком упомянутое письмо,, и,,
если я не покажусь тебе греком тоже, ты увидишь, что
оно лишь предупреждает владыку мира о необходимо­
сти соблюдать осторожность; оно вызвало у тебя, уже
.4*
228 Франческо Петрарка

и не знаю, как бы тебя назвать поточнее, или, лучше


сказать, знаю, но притворюсь незнающим, сердечный
приступ и бешенство. Но все же перечитай его и тогда
ты обнаружишь, что в нем нет ни слова против меди­
цины как таковой и против настоящих врачей, но
лишь против противников и врагов Гиппократа, кото­
рый меня только одобрил бы. А что делаешь ты? На­
падок на меня тебе мало, и ты, с присущей вам любо­
вью говорить о вещах чуждых и неизвестных, изрыга­
ешь еще больше проклятий на поэтов и поэзию. Ты,
верно, не читал написанное о поэтах ученейшим из
римлян Варроном или первым из римских писателей,
как бы тебя ни возмущала эта оценка, Цицероном?
Приведу его высказывания дословно, чтобы ты не
имел повода уличить меня в изменениях или добавле­
ниях: «От величайших и мудрейших людей мы знаем:
успех в прочих вещах зависит от науки, предписаний и
искусства; поэта создает сама природа, пробуждая си­
лы его ума и вдохновляя как бы каким-то божествен­
ным дыханием. Оттого наш Энний по праву называет
поэтов святыми: они предстают перед нами, как будто
хранители некоего божественного дара. Пусть же, су­
дьи, у вас, самых Человечных из людей, остается свя­
щенным имя поэта, которое никогда не осквернялось
даже варварами»20. Это Цицерон; у него много других
серьезных высказываний в подобном же духе, у других их
тоже не счесть, но я намеренно не упоминаю их имена,
чтобы они не гремели славой в твоих ушах. Высшая сла­
ва для них именно то, что ты их не знаешь. И, значит, к
чему мои рассказы? Не выставлю ли я и себя на посме­
шище, погоняя осла Лирой? Ты ответишь: «Я слушаю, Но
Ничего не понимаю» — и оскорбишь такой варварской
дикостью имя поэта, не известное тебе ни с какой сторо­
ны, которое, как только что было сказано, никогда не
осквернялось даже варварами.
Раз уж к слову пришлось, я повторю тебе сказанное
мною недавно в присутствии многих и с их одобрения
одному человечку твоей профессии. Как-то он, по ва­
шему обычаю, скорее пищал, чем говорил нечто про­
тив поэтов, причисляя к ним то Цицерона, то Плиния.
Инвективы против врача 129

Тогда я спросил у него, что же приносит поэту имя?


Он не смог ответить, и я тут же припомнил одну ма­
ленькую, но интересную историю, сообщенную боль­
шими писателями21, которую и хочу рассказать, если ты
способен слушать о чем-либо кроме твоих лихорадок.
Ганнибал, самый воинственный из мужей, побеж­
денный римлянами, бежал в Эфес к сирийскому царю
Антиоху2?. Тот принял его с большой радостью и окру­
жил большим почетом, видя в Ганнибале лучшего со­
ветника относительно римлян, которых ненавидел лю­
той ненавистью. При дворе в это время находился не­
кий Формион из школы перипатетиков, считавшийся
тогда блестящим знатоком наук. Ганнибалу предложи­
ли его послушать, и тот охотно согласился, поскольку
слава об этом философе доходила й до его ушей. Фор­
мион оказался старичком, не лишенным учености,
дерзким и многословным, как всякий грек. Он решил,
что в Присутствии Такого полководца уместнее всего
говорить на военйую тему, и заладил многочасовую
речь о порядке ведения Войска, боевом построении,
месте для лагеря, сигналах к наступлению и отступле­
нию, наконец, о том, на что следует обратить внима­
ние перед сражением, во время сражения и после не­
го. Когда он закончил, Ганнибала спросили, как ему
показался этот учитель мудрости. Тот ответил; «Много
я видел глупых и выживших из ума старцев, но н и ш
из них не позабавил меня так, как этот, столь про­
странно рассуждавший о вещах, в которых ничего не
смыслит», Ганнибал весьма резко заклеймил бесстыд­
ную дерзость и формиона, и иже с ним. Ведь вы тоже
рветесь обсуждать все на свете, забыв о своей профес­
сии, обязывающей вас разглядывать мочу и кое-что
похуже, о чем стыдно и говорить;, это только вам не
стыдно по-петушиному наскакивать на; тех, чья обя­
занность — забота о доблестях! души. А потом о Фор-
мионе прекрасно написал Цицерон: «Можно ли пред­
ставить большее самомнение и болтливость, чем у это­
го грека, никогда не видевшего лагеря и вообще' не
имевшего понятия о государственных делах й реПшв-
230 Франческо Петрарка

шего давать наставления в военном деле самому Ган­


нибалу, победителю всех народов, столько лет боров­
шемуся с римским народом за власть»23.
Впрочем, твой случай не совсем такой, как у Фор-
миона, и дает мне еще больше оснований насмехаться
над тобой, чем Ганнибалу над незадачливым ip ek o M .
Ведь тот говорил о вещах, известных ему из книг, пусть
и незнакомых из опыта, ты — о вещах, с которыми
незнаком ни теоретически, ни практически и которых
совершенно неспособен воспринимать твой ум. Кста­
ти, тот сварливый человечек, которому была рассказа­
на история, сильно разгневался, поскольку был уже
стариком и решил, что его упрекают в старческой глу­
пости. Я не очень представляю, сколько же лет тебе;
но из ума чаще всего выживают старики, а из них чаще
всего те, чьи молодые годы прошли в низменных заботах
и позорных занятиях. Твой ум ты показал сполна.
Слушая тебя, я понял, насколько ты охвачен жела­
нием укусить меня побольней, да оцепенел от невеже­
ства и потому, словно больной аспид, не можешь из­
лить накопившийся яд, разве что добравшись до моей
пяты и напугав не столько укусом, сколько шипением.
Я имею в виду то место твоего опуса, где ты вызыва­
ешь в свидетели против священных Пиэрид Боэция
Северина и ради придания свидетельству большей ве­
ры называешь его, пугливый спорщик, патрицием, как
будто бы речь идет о претуре или о консулате и как
будто бы в этом деле Боэцию нельзя предпочесть мно­
гих других свидетелей, пусть они и не патриции24. Я не
стану отвергать свидетельств ни его, ни любого друго­
го достойного доверия человека, поскольку к отыска­
нию истины я допускаю всех, кроме ремесленников. А
что же Боэций? Перстом Философии он отстраняет от
забот о больном театральных блудниц и лицедеек. Ра­
дуйся, славный воин: ты убил всю поэзию одним уда­
ром. Конечно, если бы ты представлял себе материи, о
которых взялся рассуждать, ты припомнил бы, что Муза
сцены, заклейменная Боэцием, не ценилась и среди
самих поэтов25. А ты, слепец, даже и не заметил напи­
санного рядом, хотя именно это место, не раскусив
Инвективы против врача 231

его, включил в свое письмо. Что там сказано? А вот


что: «Лечить и исцелять оставьте истинным Музам»26.
Он имеет в виду тех Муз, которыми гордятся поэты,
если они не перевелись, и которым они доверяют, и с
помощью которых научились помогать страждущим
душам, а не губить страждущие тела. Но глупое дело
'говорить тебе об этом и ждать, что твой разжиженный
и слабый ум усвоит столь великие вещи. Кифара Ам-
фиона или Орфея не смогла бы растрогать такой твер­
дый камень или смягчить такую косматую варварскую
жестокость27. Поэтому ты с удивительным даже для per
месленника и плебея безрассудством осуждаешь и
Муз, и всякого рода поэтические вымыслы, словно
они противники истины. А ведь на самом деле в этих
вымыслах угадывается намеренно скрытый от тебя и
тебе подобных сладчайший и приятнейший аллегори­
ческий смысл; такими же аллегориями изобилует все
Священное Писание, над которым, не сомневаюсь, ты
смеешься в душе, хотел бы и вслух, да боишься нака­
зания. Поэтому я спокойно перенесу твои суетные на­
падки на неизвестных тебе поэтов, принимая их за до­
брый знак и в отношении себя. Что мне возмущаться
твоими нападками на меня, когда ты готов сделать это
против самого Христа, предпочтя ему Аверроэса, если
бы был уверен в безнаказанности?28 Ты не говоришь
об этом вслух, но знаешь, что правда на моей стороне,
хотя на словах ты кричишь об ином. Не будь страха
перед наказанием, ты захотел бы стать еретиком, как
сегодня хочешь казаться знающим.
Но вернусь к вымыслам, на которые ты нападал.
Послушай Лактанция, мужа, прославившегося знанием
поэтов и философов, цицероновским красноречием, и —
что самое важное — ревностного католика29. В первой
книге своих «Установлений» он пишет: «Не знают, ка­
кова мера поэтической вольности и до каких пор по­
зволено идти в вымысле, когда обязанность поэта со­
стоит в том, чтобы представить истину с помощью
иносказательных образов в другом виде, с некоей
красотой; а изображать все так, как ты видишь, —
бессмысленно и скорее лживо, чем поэтично»30.
232 Франческо Петрарка

Проглоти язык, чудовище, ты же ничего подобного


никогда Не слышал!
Оставляем ложь вам, в. особенности самый тяжкий
вид лжи: сознательный и потому приносящий большой
вред доверчивым людям. Не веришь мне, спроси на­
род, у которого уже вошли в поговорку слова: «Врешь,
как врач»; так говорят самому беззастенчивому лгуну.
Поэт (я не осмелился бы удостоить себя этим именем,
которое ты, безумец, бросил мне в лицо, пытаясь
обесславить меня) стремится под прекрасными noiq>o-
вами скрыть истину вещей от лишенной вкуса толпы,
в которой ты стоишь позади всех, чтобы подарить лю­
дям пытливым и способным радость находки после
Трудных поисков. Впрочем, если ты убедил себя, как
бывает с неучами, клянущими все непонятное, что
обязанность поэта — лгать, то я, со своей стороны, хо­
тел бы убедить тебя в том, что ты — величайший поэт,
поскольку лжи у тебя больше, чем слов. Тебе добро­
вольно уступит место меонийскйй старец, уступит по­
бежденный Еврипид, уступит Марон, тебе достанется
опустевший Геликон, несорванные лавры, нетронутый
Кастальский источник31.
Но проснись, призываю, и пошире раскрой воспа­
ленные глаза, ты увидишь, что поэты рождаются ред­
ко, Поскольку природа вещей распорядилась так, что­
бы все дорогое и славное появлялось не часто. Ты уви­
дишь их, сияющих славой бессмертного имени, сози­
дающих эту славу не только для себя, но и ДЛЯ других:
ведь им дано заботиться о бессмертии имени выдаю­
щихся людей и о поддержке доблести, конечно, не са­
мой по себе, а в борьбе со временем и забвением. А
себя самого и своих приверженцев ты увидишь голыми,
лишенными истинной славы И погрязшими во Лжи.
Все это, повторю, сказано не против медицины и
не против замечательных врачей, которые и всегда бы­
ли редки, а в наше время особенно и которым нет
причины Возмущаться, а против тебя и тебе подобных
безумцев. Возможно, кого-то удивит, что против пись­
ма я написал целую книгу, но надо ли напоминать*
что рану Легче причинить, чем залечить, и быстрее ос­
Инвективы против врана 233

корбить, чем ответить на оскорбление. Поэтому защи­


тительная речь Демосфена длиннее обвинительной ре­
чи Эсхина и речь Цицерона больше, чем инвектива
Саллюстия32.
Но довольно. Прочее оставим до другого случая. Не
мучай себя подозрениями, будто я, словно пчела, оста­
вил в ране жало вызывающего стиля и более чем спра­
ведливого негодования. Проверь еще раз на опыте раз­
ницу между умом и умом, пером и пером, если взду­
маешь. Я не хотел бы причинить'лишние заботы тем, у
кого ты отнимаешь и деньги, и здоровье одновремен­
но, тратя время на непривычные споры и отвлекаясь
от своего Дела ради этого смехотворного красноречия.
Впрочем, дело твое. Я же прибавлю в копилку своей
славы все, что ты пытался у меня’отнять. Если стре­
мишься к высокому, порою полезно не молчание, а
сопротивление тех, кого можно победить без ущерба
для себя.
Начал бы ты по-хорошему, и дождался бы хороше­
го. А теперь получил то, что заслужил; обычно я так
не говорю. Помолчи немного и перевари сказанное, да
испроси у себя самого прощения за глупое поведение
и спор. С меня довольно, чего доброго, разболеешься
от такого разговора. В конце своего письма ты уж со­
всем потерял чувство Меры, возвестив от имени меди­
цины о моей Скорой Смерти. Если медицина еще как-
то способна ее отдалить; то ты — совершенно никак, а
вот ускорить — за тобой дело нестанёт. Славное ре­
месло досталось тебе, научив скорехонько избавлять
душу от бренного тела. Если бы медицина заговорила,
она выразила бы мне живейшую благодарность за об­
личение НыНешних бесславных медиков, Запятнавших
ее древнюю славу недавними ошибками.

КНИГА II
Тебе есть за что благодарить меня: из безъязыкого и
немого ты стал и красноречивым, и остроумным. Ты и
не догадываешься, самый говорливый из Гиткнфатов,
234 Франческо Петрарка

сколь многим обязан моему перу. Вот ты стал пописы­


вать прозу; скоро возьмешься за стихи; уже начинаешь
бормоча сплетать гимны: превратишься в мальчика,
подающего большие надежды. Но сказать по правде,
тебе, глупый и невежественный старец, гораздо умнее
было бы молчать: не для того, чтобы казаться филосо­
фом, а чтобы по крайней мере скрыть свое невежест­
во. Если ты будешь молчать, то это еще можно как-то
сделать, а заговоришь — и оно сразу очевидно. Язык —
засов души: никто еще не стучал у входа, а ты, неиз­
вестно зачем, его отодвинул, распахнув при этом
мрачное и отвратительное жилище своей души. Пусть
бы оно было заперто навсегда. Разве что уже стало
трудно скрывать безумие?
Боюсь, тебе неизвестно такое высказывание: «Если
глупец будет молчать, он еще может сойти за мудреца
и сам не разожмет губ — за человека сведущего»1. Не­
даром Сократ, увидев миловидного молчаливого юно­
шу, попросил: «Скажи что-нибудь, чтобы я мог по­
нять, кто ты»2. Он считал, что сущность человека про­
является не столько в его внешности, сколько в речи.
Ты заговорил — и стало ясно, кто ты таков; теперь ты
можешь хоть тысячу раз промолчать — мы тебя видим.
Ты захотел открыться и стать посмешищем для мно­
гих, хотя мог бы этого и не делать. Поэтому, могучий
оратор, радуйся, — ты не нуждаешься в посторонней
помощи. Тебя, хлопотливая мышь* не нужно представ­
лять, ты выдаешь себя своими собственными речами,
и едкий дым твоего бессвязного красноречия далеко
расползается.
О забавное животное, ты еще и книгу пишешь, а
если воспользоваться твоим профессиональным язы­
ком — пачкаешь покрывала липкой мазью. Там, в тво­
ей профессии, ты привык говорить о смерти несчаст­
ных больных намеками и добавлять иноземные окон­
чания с корнями наших слов, чтобы выдать дешевое за
доброе и смелей обманывать. А здесь ты хочешь пока­
зать, что исследуешь философские вопросы, хотя, по-
моему, пишешь о никчемных пустяках. Но чтобы эти
пустяки казались книгой, ты, ловкий автор, делишь их
Инвективы против врача 235

на главы. Возможно, ты добьешься своего: лавочники


скажут, что ты написал книгу. Тогда почему бы мне не
начать усердно взывать: спешите, философы; спешите,
поэты; спешите, школяры, спешите, все, кто когда-
нибудь пытался писать книги! Вот смотрите: книги пи­
шет ремесленник, в полном соответствии со словами
еврейского мудреца: «Составлять много книг — конца
не будет»3.
Что же это будет, если повсюду ремесленники нач­
нут хвататься за перо? Дойдет до того, что начнут пи­
сать и быки, и камни; так и нильского папируса не
хватит. Если у вас есть хоть капля стыда, оставьте бу­
магу литераторам. И если уж вас съедает желание сла­
вы, пишите на ветре и на воде — так вара слава быст­
рей дойдет до потомков4.- Впрочем, на что я жалуюсь?
Зачем высказываюсь? О чем говорю? Перестаньте — про­
шу — вы, искусно изготавливающие бумагу или превра­
щающие шкуры животных в тонкий пергамен: Появляет­
ся нечестивое и опасное чудовище, которое должно
пройти обряд очищения с помощью этрусских святынь.
Что мы удивляемся двухголовому или четырехголо­
вому ребенку? Почему нас приводит в изумление из­
вестие, что мулица произвела потомство или храм
Юпитера поражен молнией; почему мы поражаемся,
видя сияние под облаками? Почему нас поражает мо­
ре, пылающее от извержений Этны, и кровавые пото­
ки, и каменный дождь или что-то в этом роде, опи­
санное в анналах древних авторов? Чудеса бывают и в
наше время: ремесленник намолачивает книги. Любой
человек простит Росцию книгу об актерском искусст­
ве5. Этот Росций тоже был ремесленником, но выдаю­
щимся, и заслужил не только признание самых вели­
ких военачальников, но и дружбу Цицерона. Он услаж­
дал взоры, а наш ремесленник бьет по ушам, он делал то,
что нравилось всем, наш —то, что не нравится никому.
Никто не станет возмущаться тем, что знаток кули­
нарии Апиций облек в литературную форму свою нау­
ку6. Почему бы и не Писать на кухне или в бане?
Название показывает, что есть соответствующие те­
мы. Или почему бы книгам не возникать среди пиров?
236 Франческо Петрарка

Возникают же они среди пробирок с мочой, для про­


славления которой перо использует весьма цветистую
риторику, заимствованную у высоких искусств. Эта
риторика и народы смиряет, и в душах правителей
царствует, и у врачей в служанках находится. Спрошу
тебя, властелин философии и искусств: с каким чувст­
вом и с каким рвением излагал бы в своих многочис­
ленных трудах учение о риторике Цицерон, если бы
знал, что. она станет рабыней такого ума, как твой. Я
бы назвал ее даже не рабыней, а твоей лучшей при­
ятельницей; и если даже не знать, откуда она, об этом
скажет сама твоя речь, чрезмерно украшенная и более
сладкая, чем иблийский мед7.
Конечно, обязанность ораторского искусства — «го­
ворить для того, чтобы убедить высказыванием в кон­
це»8. Это известно любой риторической школе. Вся­
кий, кто тебя услышит хоть раз, тотчас поймет, с ка­
ким искусством делаешь это ты, насколько удачно за­
вершаешь ты. Но об этом я скажу в своем месте; а те­
перь нужно начать сначала. Пусть оправданием много­
словия моей речи послужит чудовищность твоего неве­
жества. А об этом невежестве или вообще не стоит го­
ворить ничего, или, если уж возьмешься, то придется
сказать много.
В первой части книги ты рассказываешь о самом
себе: кто ты есть и каков ты. Уже это вызывает насто­
роженность. Ты понимал, что тебя не знает никто, и
по обычаю нотариусов решил сказать что-нибудь о се­
бе, чтобы заявить о своем авторитете как писателя.
«Кто я таков, — пишешь ты, — читатель узнает, если
прочтет это произведение с начала до конца».
О великий муж, ты скромничаешь: я узнал тебя, ед­
ва взяв твою книжку в руки, причем таким, каким уз­
навал и раньше. Но теперь ты обнаружил свою сущ­
ность полностью и, как написано в псалме, «ты обна­
жил ее от основания до верха»9.
Что же ты о себе говоришь? Каким себя изобража­
ешь? Давайте послушаем. «Я, — заявляешь ты, — врач».
Слышишь ли ты это, изобретатель медицины Аполлон,
или ты, последователь Аполлона Эскулап10? «Я также и
Инвективы против врана 237

философ». Ты слышишь это, Пифагор11, первым упо­


требивший это слово? Рыдайте, изобретатели искусств:
осел, украсивший свою голову священной повязкой,
вторгается в ваши владения, не только горделиво на­
зывая себя философом, но и философию своею. «Наша
философия», — говорит. Что же это такое, создатель? А
нам, живым, приходится выслушивать4еще худшее. Да,
как мне кажется, мы уже близки к концу времен.
«И будут знамения в солнце й луне и звездах...»12 А
вот такого знамения Евангелие не знало: когда осел
начнет философствовать, небо обрушится. Каких же
слов ты от меня ждешь? Мне жаль философию, если
она твоя. Но я готов поклясться собственной жизнью,
что ты не знаешь, что значит быть философом. Чтобы
не сваливать все в одну кучу, я хотел бы сейчас пого­
ворить с тобой только об одной вещи. Прежде всего
должен сказать: в моих глазах ты не являешься фило­
софом. А ведь какой вывод сделал для себя Зтот дерз­
кий глупец? Что он, вооруженный этими искусствами,
может исцелять не столько болезни тела, сколько по­
роки души! Придите сюда, болящие: избавление не
всегда приходит из Иудеи; есть спаситель поЛуварвар13.
И ты еще называешь, меня гордым! Перечитай еще
раз мои записи, которые заставили тебя бесноваться и
заставят умереть. Я никогда не называл философию
или поЗзию моими; я называл себя человеком, прези­
рающим твои нравы и способности. Думаю, что об
этом мне говорить не только позволительно, но и не­
обходимо.
Августин скромно называл себя только учителем
риторики14. А ты называешь себя философом и вра­
чом, да еще и третий титул присваиваешь: знатока ри­
торики. Коли тебе нравятся титулы, можно добавить и
четвертый: ты большая и глубокая клоака, если вос­
пользоваться словами Сенеки15. Вот мой ответ на пер­
вую часть твоего хвастливого произведения.
Вторая- часть твоего апологетического сочинения
относилась ко мне, и меня не удивляет, что ты соста­
вил обо мне ошибочное представление. Чем же может
казаться тебе другой, когда ты себе кажешься филосо-
238 Франческо Петрарка

фом? Ведь ты заявил: «Я философ». Это столь же ис­


тинно, как и то, что отсюда вытекает: ты такой Же фи­
лософ, как я честолюбец, наглец и гордец. Не стану
спорить, у меня никогда не было близких связей с на­
родом, однако в душе я доверяю ему настолько, что не
откажусь иметь в качестве судьи. А разве я домогался
каких-то почестей и скорее не отвергал их, когда мне
их оказывали? Разве я когда-нибудь что-то себе при­
писывал? Где я вел себя надменно? Об этом я кое-то
уже говорил и собираюсь продолжить.
Я хотел бы говорить с тобой не как с дерзким и не­
приязненно настроенным противником, но как с чело­
веком, имеющим хотя бы малую каплю благоразумия
(признаюсь, в этом я не очень уверен). Буду говорить
о вещах, которые ты вряд ли сможешь понять, по­
скольку видеть различия в сходных понятиях трудно
даже людям ученым, не то что невеждам. Но попыта­
юсь излагать свои мысли проще, чем это обычно дела­
ется, и если ты не поймешь их, то вини свой ум, а не
мой язык.
Слушай же: человеку надменному: всякая уверенность
представляется надменностью; мудрый человек видит ме­
жду указанными понятиями разницу и спокойно отли­
чит, что стоит за этими словами или поступками. Доста­
точно напомнить о том известном муже, знающем себя
лучше всех, который в ответ на реплики и возражения
народа заявил в публичном выступлении: «Замолчите! Я
один гораздо лучше всех знаю, что полезно для государ­
ства»16. Сказано и смело, и верно. Но те, чьи нравы не
отличаются от нравов черни, пытались представить это
как надменность; люди же ученые объясняют такой по­
ступок благородной уверенностью.
Сципион, величайший муж, первым получивший
прозвание Африканского, имея твердое намерение до­
казать свою невиновность в суде, рассматривавшем
уголовное дело, в первый же день произнес, по словам
Ливия, «столь великолепную речь о своих военных
деяниях, не упоминая об обвинении, что стало ясно:
никто никогда не заслуживал лучшей и более справед­
ливой похвалы»17. И что же? Разве похвала, исходящая
Инвективы против врана 239

из собственных уст, внушала презрение? Послушай:


«Это говорилось с тем же умом, с той же силой духа, с
какими он все свершал, и слушали его с неослабным
вниманием, ведь это была речь в защиту себя Самого,
а не ради похвалы»18
На второй день судебного, разбирательства, когда
страсти, разгорелись еще сильнее, он не стал, как это
положено обвиняемым, надевать темную и потрепан­
ную одежду или униженно молить судей о снисхожде­
нии. Случайно этот день совпал с тем, в который мно­
го лет назад Сципион победоНосно закончил вторую
Пуническую войну, самую опасную и самую тяжелую
из всех19. Вспомнив о собственной доблести и военном
счастье, добавивших ему уверенности в правоте, он
возложил на голову победный лавровый венок и тор­
жественно сказал, что в такой день нужно воздержать-1
ся от споров и тяжб. Ведь он ежегодно празднуется
как день, в который сам он некогда славно И счастли­
во сразился с Ганнибалом и карфагенянами. Поэтому
без промедления следует вознести благодарственные
молитвы богам, чтобы они и впредь даровали римско­
му народу вождей, подобных ему. Оставив в курии
своих обвинителей и судей, он, как положено триум­
фатору, обошел в почтительном сопровождении всего
народа Капитолий и храм богов. Так, будучи ответчи­
ком, Сципион стяжал не меньшую славу, чем в мо­
мент триумфа за победу над врагами.
Я напомнил о случае очень известном, хотя твои
авторы о нем не рассказывали. Не вызывает сомнения,
что самая восторженная похвала прозвучала бы на­
прасно, если бы ее не исторгла сама природа вещей и
как бы некая необходимость справедливости.
Если я сравнил себя со львом, разбуженным лаем,
если тебе кажется, что я всегда Надменно презираю
все, кроме доблести и доброй молвы, — ты во многом
ошибаешься. Знай, что я говорил не нагло, а уверен­
но, разбуженный громким рычанием (Ты узнал самого
себя?). О чем же ты думаешь или что говоришь? Неуже­
ли, Боже мой, ты даже не покраснеешь? Или твоя
смертельная и неизлечимая бледность навсегда про­
240 Франческо Петрарка

гнала краску с лица? Неужели, безмолвный и бледный,


ты не начнешь распознавать то, о чем я говорю уже во
второй раз, — разницу между умом и умом, пером и
пером? Естественно, та любовь к доблести и славе, на
которую, представляется, я претендую, не является
признаком пустого хвастовства, но имеет целью пока­
зать тебе, что я далек от того бесславия льстеца, в ко­
тором ты меня упрекаешь; ведь у меня нет того често­
любия, которое научило угодничать твой язык и языки
многих других. «Но хотя это и верно, из собственных
уст звучит некрасиво». Вот мой ответ: с тобой можно
было бы согласиться, если бы это говорилось без вся­
кого справедливого .основания, а только из стремления
к пустой славе. Теперь ты должен спокойно перенести
сказанное не ради защиты моего имени, а, скорей, ра­
ди защиты самой истины и остерегаться обвинять ме­
ня, последний Катон, суровейший цензор нравов20.
Добавь к этому: я не говорил, что у меня есть зна­
ние и слава, но есть стремление к ним; и я не гово­
рил, что имею доблесть и доброе имя, но хотел бы их
иметь, или, что еще меньше, не пренебрегаю ими. Что
же ты, спрашивается, видишь здесь надменного? Тебе
просто непривычно желать любить что-либо иное,
кроме денег. Ты можешь все истолковывать преврат­
но; я скажу только одно: я ничего себе не присваиваю,
кроме желания добра и стремления к добру. Тот, у ко­
го этого нет, живет, не принося пользы и другим;
впрочем, трудно даже сказать «живет» о том, у кого и
понятия нет о делах наилучших и кто погряз в делах
самых худших.
Я скажу тебе прямо в глаза, что ты, жалкий завись
ник, печалишься по поводу того, что во мне может
оказаться что-то достойное похвалы или что-то по-на­
стоящему доброе. Я же хвалю за это не себя, но Бога,
творца всего доброго, и не самим собой хвалюсь, но
тем, Кто дал мне все, кроме моих недостатков и заблу­
ждений, в которых я виноват сам. Господь знает, что го­
ворю искренне. Вот что пишет Августин, ссылаясь на
144-й псалом: «Я придумал, каким образом можно себя
похвалить и не оказаться при этом самонадеянным»21.
Инвективы против врача 241

Добавлю кое-что о поэтах, на которых ты лаешь,


словно пес на Луну. Помнишь, что ответил Вергилиев
Эней, когда его спросили, кто он? «Благочестивым зо­
вусь я Энеем, до небес прославленным молвою»2?.
Мы знаем, что то же самое ответил у Гомера Улисс.
А тебе и другим, которые не могут сказать о себе ни­
чего подобного, одновременно и величественного и
истинного, остается кричать, что слова Энея и Улисса
самонадеянны или что Гомер и Вергилий бесстыдно
это выдумали. Но люди более ученые оправдывают их:
ведь никому не было известно, кто они такие, и по­
хвалы себе вызывались необходимостью, а не тщесла­
вием. Вот и я говорю для незнающего, причем не
знающего; ни себя, ни меня, ни вообще ничего. Кот
нечно, если бы ты знал себя, или меня, или что-то хо-.
рошее, то, повторю, хотя тебе это и неприятно, ты не
нападал бы на меня с таким жестоким лаем — ведь я
тебе ничего никогда не говорил и не собираюсь говорить,
Я с тобой не знаком и не собираюсь знакомиться.
Думаю, сегодня ты оставил бы свое намерение, ес­
ли бы спесь не мешала это сделать. И вот, беспокой­
ный и вызывающий смех спорщик, ты ищешь чужой
помощи своим жалким возражениям. Поверь мне в
этом, хоть мы и не знакомы. С одной стороны, ее не­
приятно принимать, с другой — стыдно отказаться;
вот ты и крутишься, и, по старой пословице, хочешь
удержать быка за рога, сомнительный владелец.
Теперь я хотел бы специально подчеркнуть одну
вещь, хоть ты и сочтешь это еще одним доказательст­
вом моего высокомерия: мне кажется недостойным
называть твое имя в моих скромных творениях.
Смотри, как бы твое желание быть названным не
показалось доказательством твоего высокомерия.
Я уже написал кое-что и сейчас и не перестану пи­
сать, пока буду в состояний держать перо в руках. И
чтобы не заслуживать упреков в том, что я беспрерыв­
но рассказываю в возвышенном тоне о себе, оставим
эту тему; я пишу о знаменитых мужах. Не стану объяс­
нять, что это за сочинение, — пусть судят читатели.
Скажу только о его объеме: произведение большое,
242 Франческо Петрарка

стоило мне многих бессонных ночей и достойно упо­


минания, если не из-за уважения к автору, то опреде­
ленно из-за уважения к предмету исследования23. Там
ничего не говорится ни о врачах, ни о поэтах, ни о
философах, но только о тех, которые отличались воен­
ными доблестями или большим рвением в государст­
венных делах и которым ,их прекрасные деяния при­
несли славу. Если ты считаешь, что в этом произведе­
нии должно найтись место и для тебя, скажи, куда по­
местить тебя, это будет исполнено. Есть только опасе­
ние, как бы эти знаменитые мужи, которых я, на­
сколько позволил мне мой скудный ум, собрал в одно
место, не разбежались с твоим приходом и не остави­
ли тебя одного. Тогда и название книги придется из­
менить: не «О знаменитых мужах», а «О выдающемся
глупце». Если хочешь знать мое мнение, так тебе ско­
рее место в книге Апулея о философствующем осле24;
можно попросить и Плавта, чтобы он поместил тебя
где-нибудь в «Амфитрионе» и ты строил бы там свои
силлогизмы, доказывая, что Биррия — ничто25. Тогда
ты бы благородно отказался от места в моих жалких про­
изведениях, а я не искал бы места в твоих творениях.
Обратимся еще к одной теме: насколько безопасно
и насколько спокойно можно говорить с тобой об ис­
тине. Не стыдно ли тебе поносить уже увидевшие свет
сочинения и строить козни с помощью необдуманных
слов? С чего это ты взял, что я проклинаю старость?
Нет ничего лживее этой лжи. Никто не относился к
старости почтительней меня, никто не ценит так вы­
соко эту часть жизни, как я, наступление которой сле­
дует принимать со спокойной душой; так же спокойно
нужно ожидать ее приближения. Я считаю, что ста­
рость достойна уважения, если ее есть за что уважать,
кроме морщин, и прежде всего — за добытое в тече­
ние жизни благородство. В книге «Sapientie», если у
тебя есть интерес к таким вещам, ты можешь найти
такие утверждения: «Старость достойна уважения».
Эта мысль совпадает с твоей, но дальше я добавил,
«но не из-за числа прожитых лет». Вот это уже расхо­
дится с твоим мнением. Продолжим? «Благоразумие, —
Инвективы против врана 243

говорится, — присуще седому человеку и поре старос­


ти — незапятнанная жизнь».
Прославленный старец Катон, которого Цицерон
изобразил защитником и хвалителем этого возраста,
сказал, что старость деятельна и всегда чем-нибудь за­
нята, и добавил: «разумеется, тем, к чему каждый
стремится всю свою жизнь». В другом месте он пишет:
«Помните, что я прославляю только такую старость,
которая зиждется на фундаменте, заложенном в юно­
сти»27. Если ты, философ, это осуждаешь, то осуждай и
мое мнение — ведь я согласен с Цицероном и не ска­
зал ничего, что опровергало бы его суждения.
Совершенно изменить мои сочинения ты не мо­
жешь; да и сам я, сочинивший их, уже не могу изме­
нить то, что написано: после обнародования мои сочи­
нения уже не принадлежат мне. Итак, что же я писал
о старости? «Старики очень часто бывают лишены ра­
зума». Вот где корень клеветы. Но иди дальше, не ос­
танавливайся на середине дороги: «Не все, но те, ко­
торые провели юность в мелочных заботах и безнравст­
венных занятиях». Пожалуй, на словах ты с этим не со­
гласишься, но своей жизнью подтверждаешь, что это —
несомненная истина. Бог свидетель: когда я это писал,
я думал именно о тебе. Какой же еще старик соста­
рился во лжи, лести й обманах?
Глупых стариков очень много. Знаешь, почему? По­
тому что прискорбно мало мудрых юношей. А те, ко­
торые состарились среди пороков, чем ближе подходят
к порогу смерти, тем больше впадают в безумие. Я не­
редко называл их сумасбродными; и не удивительно,
если старость, последняя часть жизни, накладывает на
них больший отпечаток, чем предыдущие: ведь более
густой осадок обычно оказывается на дне.
По этой же причине те, кто провел всю жизнь в
доблестных деяниях, на старости лет собирают удиви­
тельные плоды минувшего времени. И больше всего
они счастливы, когда уходят из этой жизни, чтобы на­
чать вечную. Правда, такие люди встречаются редко, и
именно их старость можно назвать почтенной. Я не
говорю о тех, кто находится посередине и живет, скло­
244 Франческо Петрарка

няясь то в одну, то в другую сторону; так и в старости:


кто-то из них становится лучше, кто-то хуже.
Итак, есть тысячи разновидностей и беспредельное
разнообразие характеров не только стариков, но и
юношей. Если я не ошибаюсь, природу и тех, и других
хорошо обрисовали Аристотель в «Риторике» и Гора­
ций в «Науке поэзии»28. Я теперь ясно вижу это разли­
чие между стариками; а если тебе мои суждения не по
нраву, изложи свои, и мы высечем твои слова на мра­
море. Хотя ты и в молодости был чрезвычайно легко-
мысленен, однако в те годы не осмелился бы так глупо
болтать об этом, даже если бы тебе этого хотелось, по­
тому что юности обычно свойственна застенчивость. И
поверь, самое неприятное — это глупый и отврати­
тельный старик, у которого осталась глупость, как у
ребенка, а ему кажется, что он обрел авторитет старо­
го человека,
Все, с этого момента я больше не буду следовать
твоей манере располагать доказательства; думаю, я из­
ложу твои мысли более упорядоченно, если подальше
отойду от плана той книга, которую ты мне представ­
лял, как признаешь сам, с полной серьезностью. Из
чтения книги я мог вынести ясное заключение об од­
ном твоем поспешном и беспорядочном стиле, как
будто все это писалось при свете лампы или вовсе в
сумерках.
Итак, самым худшим сортом людей являются те, у
кого есть склонность к высоким знаниям и при этом
глупость, соединенная с изворотливостью. Поскольку
я знал, что имею дело с противником этой породы, то,
думаю, был достаточно осмотрительным, чтобы не
дать тебе законного повода меня кусать. Я часто гово­
рил, что не унижаю медицины, но скажу, выражаясь
странным образом: ничто не может быть унижено ни­
чем. Понятно, что я хотел сказать: ты, наглый лжец,
отклоняешь простое и истинное объяснение. Думаю,
ты делаешь это намеренно, чтобы по свойственной те­
бе подлости заставить меня говорить о том, о чем не
хотелось бы. Однако тебе не удастся добиться, чтобы я
осуждал прекрасное с помощью ненависти к безобраз­
Инвективы против врача 245

ному. Даже саму медицину ты сделаешь для меня бо­


лее милой, коли ты ее бесчестишь и позоришь. Я уже
говорил и не отрицаю теперь, что медицинское искус­
ство небесполезно и служит для помощи бренному те­
лу. Правда, ты вместе со своими приверженцами ос­
корбляешь ее, нося имя врача. Смехотворный софист:
обвиняют всадника, а -ш хвалишь коня; ты рассужда­
ешь совершенно на другую тему.
Но что же я, ни для кого не делаю исключения?
Нет, для некоторых делаю. «А для кого?» Никто не за­
ставит меня ответить на это, если я не захочу — пусть
дело дойдет хоть до преторского суда29. Тут не место
говорить о благосклонности к другим — дело касается
только тебя. Я хорошо знаю твой нрав; если бы и ты
знал его так же, то возненавидел бы себя. Если я на­
пишу так, как хотел бы, ты скажешь, что я угождаю
соотечественникам и друзьям; ведь ничтожный и про­
дажный ум не может вообразить ничего такого, что не
было бы подобным его поведению. Он думает, что все
такие, каким он знает себя. Это самая большая чело­
веческая слепота. Ты глупец и все измеряешь своей
мерой: карлик не может вообразить себе великана, а
муравей — слона.
Я знал нескольких настоящих врачей, одаренных и
обладающих рассудительностью — качествами, необхо­
димыми при любом ремесле. Думаю, чем лучше они
тебя узнают, тем больше неприязни ты у них вызо­
вешь. У них нет сомнения, что своим невежеством ты
бесчестишь их профессию. Представь же, вдруг бы я
не знал ни одного врача и не делал исключения' ни
для кого. Со мной, далеким от медицины и занятым
совершенно иными делами, обязанным здоровьем при­
роде, а не врачам, такое могло быть. Но так или ина­
че, у меня нельзя найти высказываний против медици­
ны или такого-то ее служителя. Возможно, как это
бывает, я своим откровением уколол кого-нибудь из
тех, кто извращает любое ремесло, и при этом ранил
тебя, скрытого в их толпе. Извини, философ: я пресле­
довал не тебя, а невежество. Ибо нужно подавлять не­
вежество людей самонадеянных, а простым людям —
246 Франческо Петрарка

помогать от него избавиться. Если тебя оскорбил мой


выпад, я заслуживаю прощения, так как не знал, что
ты примешь его на свой счет. А теперь ты, гордец, ли­
куешь, будто я обвдел тебя, припавшего к алтарю и
молившего о пощаде. Я скорее смеюсь над твоей глу­
постью: ты кажешься себе очень ученым, а навлекаешь
на себя славу человека невежественного. Ты стал себе
самому сообщником в крайнем невежестве, коли пола­
гаешь (и с полным основанием), что все, сказанное
против людей невежественных, касается тебя.
А если бы я говорил о тех немногих и очень немно­
гих врачах, которые послужили не к бесславию своей
профессии, а к ее славе? Только человек благородной
души, которого трудности не просто не пугают, но по­
буждают к действию, решит, что он относится к этому
славному меньшинству и причастен к его славе. Но
это, ясное дело, не всем дано, и малочисленность та­
лантов приятна. Потому там, где благородный дух ли­
ковал бы, низкий сокрушается. Почему, спрашиваю?
Или я и здесь ошибаюсь? Или лгу? У любого, кто вни­
мательно вглядится в свое время или оглянется на да­
лекое прошлое, не возникнет и сомнения, что талант­
ливые люди появляются редко, а мудрые еще реже;
так было всегда, а не только сейчас.
О глупец, — я не хочу, чтобы забыли, кто ты таков, —
глупец и безумец, едва ли было время, более бедное
талантами и доблестями, чем наше. Не знаю, из-за
грехов ли человеческих или просто ему такая выпала
судьба, если можно воспользоваться таким словом и
не лучше назвать это по-католически Божьей волей
или провидением. Возможно, и мир сам, стареющий и
идущий к концу, вялый и равнодушный, как дряхлею­
щий человек, уже не в силах сделать многого. Правда,
подобное мнение ты считаешь баснями. Но даже в на­
ше время, столь бедное талантами, для твоего таланта
не найдется места. Напрасно ты ввязываешься в споры
и лезешь не в свое дело: я ведь не нападаю на медици­
ну, да и она сама предпочла бы твоему заступничеству
чьи бы угодно поношения. Ты оскорбляешь ее тем,
что занимаешься ею и гнетешь ее своей защитой.
Инвективы против врана 247

Впустую стараешься: на этом пути тебе не снискать


славы. Никому ты не известен, как ни заходись кри­
ком, разве только тем, кого ты одурачил бессмыслен­
ными словами или убил чужеземными снадобьями, —
они-то запомнили тебя навеки.
Прежде чем опровергнуть твои более серьезные об­
винения, я хочу сейчас отмести два незначительных,
которые ты выдумал или изобрел во сне: будто я гово­
рил, во-первых, что врачи иногда выступают против
истины, а во-вторых, что они не всегда исцеляют, и
то, и другое ты с большим старанием вменяешь мне в
вину. Но где же я об этом говорил? Перетряси мое
письмо, что, думаю, ты уже не раз делал из ненависти
к истине. Я, перечитывая его, не нахожу в нем ничего
подобного.
Но о врачах я скажу в другое время, а теперь, враг
Гиппократа, погибель больных, позор для врачей, —
речь о тебе.
Итак, я говорю, если не сказал раньше, что ты ино­
гда не борешься против истины намеренно, может, из-
за склонности к шутке или на пробу; ты глупейшим
образом этим хвастаешься, но всегда с исключитель­
ной умственной тупостью. Я говорю, что ты подчас не
исцеляешь (это высказывание ты радостно несешь пе­
ред собой, ограждая, как щитом, свое губительное не­
вежество), но мало-помалу ведешь к гибели здоровых,
а к смерти — больных. Это я говорю. И хотел бы, что­
бы ты мне на это ответил и доказал свою правоту с
помощью риторики — своей служанки и защитницы.
Ведь особенностью тех, кто отрицает очевидное, явля­
ется как навязывание истины, так и устранение повода
для словесного спора.
Если ты от этого отказываешься, то я, сняв притя­
зания, позову в свидетели народ.
Знаю, о чем ты сейчас думаешь: «Жалкая чернь, ни­
когда не умеющая найти решение, напрасно он обра­
щается к тебе, даже принужденный столь великими
дурными обстоятельствами». А кого же я приведу в
свидетели твоего невежества? Конечно, только народ;
и я не изменю своего решения: оно правильно в обоих.
248 Франческо Петрарка

случаях. Народ на опыте узнал твое невежество; но он


же требует от тебя и помощи. Радуйся, дерзкий глупец:
ты не только врач, ты уже стал подобен Богу, о кото­
ром написано в Псалме: «Когда Он убивал их, они ис­
кали его»30. Он мог воскрешать; и ты говоришь, что
можешь. Именно это прозвучало в твоей пустой и сме­
хотворной похвальбе: «С помощью нашего дела люди
как бы воскресают Из мертвых». И чего же не хватает,
чтобы ты стал богом? Но погоди у меня: в конце этого
розыгрыша помещу я тебя в совет богов и, если смогу,
подыщу и имя* достойное твоей божественности’. А те­
перь следую твоему плану. Итак, ты безнаказанно уби­
ваешь, коща пытаешься лечить. Но, оставив твои бес­
конечные нечестивые остроты, спросим, почему же
народ обращается к врачам? Я отвечу, что он делает
это с осторожностью* как й все остальное. Есть Изре­
чение мудреца: «Число Глупцов беспредельно». На­
прасно искать разум в поступках таких людей. Если ты
хочешь точно знать причину этого, то ее называет друг
врачей Плиний (ты и о нём отзываешься презрительно
как о несведущем); я тоже когда-то указал на нее в
том письме к папе Клименту, откуда и возник весь
спор. Плиний говорит: «В одной этой профессий слу­
чается так, что каждому, кто объявит себя врачом, тот­
час верят, и ни в одной лжи нет большей опасности, чем
в этой», И немного дальше говорит как бы от лица наро­
да: «Однако мы не обращаем на это внимания, до того
заманчива для каждого надежда на исцеление»31. Это и
есть та причина, по которой умерщвляемый тобой народ
вверяет себя тебе, и эта причина заставляет забывать о
твоих всем известных недостатках, и получается, что на­
род в горячем желании и необдуманной надежде ищет
спасения там, где его ждет смерть. Столь велико упорст­
во человеческой надежды и настолько царит в душах не­
счастных забывчивость! Именно она помогла тебе отпра­
вить в Тартар многих доверчивых людей. Если бы они
могли вернуться, они-то и дали бы тебе истинную оцен­
ку. Но ты можешь спать спокойно: оттуда нет возврата.
Однако я не дам тебе обмануть тех, кто еще жив: ты
на виду у всех и, думаю, Не найдешь практики среди
Инвективы против врача 249

людей ученых; умерщвления прочих меня меньше все­


го печалят. А уж если ты случайно вотрешься в ipynny
ученых, говори, что те, кого ты лечил, воскресли из
мертвых, так как, по словам Цицерона, «то, что назы­
вается жизнью, есть смерть»32, ибо для хороших людей
она — начало жизни лучшей. Вот так, с моего благо­
словения, пожалуй, и станешь настоящим философом.
Но при этом пусть у тебя не будет возможности думать
и говорить подобные вещи. А вернее, вот что: всех,
кто выздоравливает, приписывай себе, всех, кто поги­
бает, — природе, так что у тебя всегда будет повод
хвастаться и радоваться; и никогда не ,будет недостатка
в несчастных, чтобы скорбеть и оплакивать их.
Что сказать по поводу остального? Ты швыряешь в
меня много приводящих в дрожь определений, ты ме­
чешь копья ничтожных слов. Кто не побоится сойтись с
таким врагом? Знай, что я не боюсь ничего, кроме мер­
зости твоих речений. Если слово «мерзости» покажется
тебе неподходящим, будь снисходителен к Цезарю Авгу­
сту — он, как известно, любил подобные выражения.
Ты, конечно, скажешь, что мне не хватает логики.
Я не думаю, что ты можешь запретить мне риторику и
грамматику, которые подразумевают и знание логики,
хотя это ты бы мог сделать, и с полным правом, бес­
ценный образец всего варваризма. Но ты считаешь,
что я не владею только той диалектикой, которую ты
называешь логикой. «Вот, судьи, преступление!»33 Если
угодно, я моту представить знаменитых философов,
высме!шающих эту самую диалектику, в отсутствии ко­
торой меня обвиняют. Я мог бы указать то место у
Цицерона, где он говорит, что известнейшее философ­
ское направление, древних перипатетиков, лишено
этой самой диалектики34. Но, глупый человек, я не ее
лишен: я точно знаю, что нужно отдать диалектике, а
что прочим свободным искусствам; от философов я
усвоил, что ни к одному из них не нужно относиться с
чрезмерным пиететом. Конечно, усвоить их похвально,
но заниматься ими всю жизнь, до старости, — ребяче­
ство. Люди, делающие это* вдут по бесконечной доро­
ге, будто странники или скитальцы, жизнь которых не
250 Франческо Петрарка

имеет гавани. Для тебя, не имеющего серьезной и бла­


городной цели, целью является все, что в данный мо­
мент находится перед тобой. Ты полагаешь, что ока­
зался на высшей ступени счастья, сумев бессонной но­
чью при напряжении всех своих мозговых извилин
сплести один шаткий силлогизм, так и не ставший вы­
водом. Тогда ты, безумец, говоришь в душе: «Бога нет,
и не надо стремиться выше. Что мы можем знать? Ве­
ликие мужи Платон и Аристотель спорят о мире, о ду­
ше, об идеях; Демокрит создает бесчисленные миры;
Эпикур утверждает, что нет никакого Бога и душа
смертна; Пифагор заставляет ее переселяться; некото­
рые помещают ее в свое тело, а другие рассеивают по
телам животных; одни возвращают ее на небо, другие
заставляют блуждать вокруг земли; есть такие, которые
объявляют, что она в царстве мертвых; а есть и те, кто
это отрицает; некоторые считают, что каждая душа су­
ществует сама по себе, а другие думают, что все души
были созданы одновременно;! был и такой, который
осмелился говорить еще более удивительные вещи, а
именно, наш вдохновитель Аверроэс, заявивший о
единстве разума». Примерно так ты рассуждаешь сам с
собой, если, конечно, все это знаешь. И добавляешь:
«Кто в этом разберется? И что мне до какого-то Хри­
ста, которого сам Аверроэс35 безнаказанно поносит,
чего не сделал никогда никто из поэтов и вообще ни­
кто из смертных?»
Да, многое пишется и написано многое, и этому не
будет конца. Иногда кажется, что стремление писать —
это неизлечимая болезнь и какая-то лихорадка души,
засевшая в самых ее недрах36. Но никто никогда ни
раньше, ни позже земного рождения Христа не осме­
лился сказать или написать что-нибудь без высшего
благоговения. Величие имени Христа сдерживало даже
тех, которые создали ереси или учения, расходящиеся
с христианством, например, вождя такого учения —
Магомета37. Одни видели в Христе Бога, но не челове­
ка, другие — человека, но не Бога, а некоторые — че­
ловека совершеннейшего, неописуемого, несравненно­
го, рожденного Девой. Те, которые наделяют Его
Инвективы против врача 251

меньшей силой, называют его пророком, кроме одной


этой собаки, которая не на Луну, по поговорке, лает,
но с бешеной пеной у пасти — на само солнце спра­
ведливости38; убежденный в своем необыкновенном
разуме и в том, что ему все позволено, он дерзает на­
падать на такое священнейшее и почитаемое у царей и
народов имя, чего никогда не осмеливались делать ни­
какое нечестие, никакое легкомыслие.
А вы чтите этого вашего Аверроэса, вы его любите,
вы за ним неотступно следуете, и только потому, что
ненавидите живую истину Христа, отворачиваетесь от
Него. А так как вы не осмеливаетесь открыто хулить
Того, Кого чтит весь мир, то вы почти так же чтите
Его нечестивого врага и хулителя. Это манера зависти
и трусливой злобности: сам ты боишься клеветать на
Него, а тем, кто клевещет, рукоплещешь.
Но довольно об этом. Я знаю, что тебе тяжело слу­
шать, как я черню твоего полубога. Прими это спо­
койно: ведь Аверроэс чернит моего Бога. Именно не
своего, не твоего, но моего и всех тех, кого надежда на
другую жизнь и любовь направляют к счастливой цели
по безопасной тропе39. А ты, несчастный, заблудший
вслед за твоим идолом, наслаждайся ухабистыми пово­
ротами, идя к цели, к которой приводит бесчестие и
которой достиг твой Аверроэс. И давай, верь ему, опи­
райся на него, по заведенному у вас обычаю, говори:
«Разве кто может сравниться с таким умом? Кто еще
защитит обнаженную истину от одетого в доспехи вра­
нья? Что могут ответить столь великому мужу простые
католики, на которых обрушатся горы силлогизмов,
есЛи им доведется прийти на собрание? Вот я, кото­
рый еще позавчера был Ничем, уже начинаю стано­
виться великим: я уже создаю силлогизмы, уже есть
моя диалектика. Разве я был рожден для чего иного? У
меня есть то, чего я добивался: я уже не боюсь рассуж­
дать и, если угодно, докажу, что мой собеседник осел».
Поверь мне: гораздо легче доказать, что осел — ты
сам. И ты, жалкий сморчок, состарился среди по­
добных занятий, не стыдясь того, что ничего друго­
го не делаешь. Учитесь, несчастные, не отвергать
252 Франческо Петрарка

Христа: Он часто показывает вам, Кто Он есть и что


Он может.
О злосчастный! Ты поставил себе ничтожную цель —
диалектику: и со странным безрассудством путника пола­
гаешь, что достиг ее, хотя ты Никогда и не приблизишься
к ней. Но ты уверен, что достиг и оставил позади Хрис-
шша40. И что тебе от нее, кроме несчастья и стыда? Ведь
ничего не может быть хуже глупости. А есть ли большая
глупость для старика, чем крутиться весь день среди ре­
бяческих Дел и, поздно возвращаясь домой, ничего не
нести с собой нового, причем происходит все это не
раньше, чем неожиданная смерть сделает свой вывод в
отношении тебя как раз в тот момент, когда ты будешь
обдумывать свои жалкие заключения.
Размышлять о смерти, всегда быть во всеоружии,
готовиться с презрением Претерпеть ее, идти ей на­
встречу, если заставят'обстоятельства, с высокой ду­
шой отдать эту краткую и жалкую жизнь за жизнь веч­
ную, за счастье И славу вечной жизни — вот истинная
философия. Некоторые философы говорят, что фило­
софия не что иное, как размышление о смерти. Это
определение философии, хотя и принадлежит язычни­
кам41, однако не чуждо и христианам, у которых долж­
но быть презрение к этой жизни, надежда на жизнь
вечную и желание смерти. Если бы ты, напыщенно
называющий себя философом, хоть раз за свою долгую
жизнь основательно поразмыслил, ты или не Дерзнул
бы назвать себя таковым, или не направил бы ход сво­
ей жизни туда, куда идет она теперь, или не продавал
себя так позорно за малую плату, разрушая делами то
учение, которое на словах возвышаешь. Ибо филосо­
фы, чтоб ты знал, презирают деньги. Философию ты
не можешь сделать продажной: как продавать то, чего
нет. А если бы ты ей владел, то не. делал бы ее про­
дажной, а она не позволила бы тебе быть продажным.
Теперь же ни ты ее не украшаешь, ни она тебя; но ты
бесчестишь ее имя позорной алчностью. Ты слышишь
меня, легкомысленный софист, — берегись, славный
логик, берегись, говорю, если я называю тебя софис­
Инвективы против врана 253

том: само дело вынуждает меня к этому; ибо я верю


делам, а не словам, противоречащим делу. Приведи
мне рогатый силлогизм от противного, пошли на ды­
бу; только тогда ты, может, и вынудишь признать твое
мнение, но согласиться с тобой ты не заставишь меня
никогда.
Как я могу поверить, что ты философ, если я знаю
тебя как наемного ремесленника? Я охотно повторяю
именно такое наименование, так как знаю, насколько
омерзительно оно для тебя. Я называю тебя ремеслен-
никоМ не просто так, но вполне сознательно и, чтобы
уязвить тебя еще больше, — ремесленником не из пер­
вых. Спроси тех, кто написал о ремесленниках, — Они
пальцем покажут на твое место. Ты, однако, от этого
звания отказываешься и хочешь считаться философом.
Чтобы добиться этого (усилия, достойные гомериче­
ского смеха), ты много раз употреблял слово «метод».
О хитрец! Ты добился высшей выгоды: уже и другие
стали называть тебя философом. Я же стану называть
тебя философом, если ты перестанешь начинять мно­
гими методами каждую свою строчку.
Признаю, часто даже в душах глупцов есть некая
безудержная и безрассудная страсть к славе, и не в мо­
их Силах лишить ее тебя. Но непреложно следующее:
ты не философ и не кажешься им. Поэтому слезно
проси помощи всех софизмов и всей твоей логики: ты
ясно показывал, что скорее удода можно назвать фи­
лософом, Чем тебя. Ты, неуч, удивляешься и говоришь:
«Чем же Я похож на удода?» Да всем! Эта птица с хох­
лом на голове и гребнем на макушке очень нравится
детям; а на самом деле птица нечистая, питается от­
вратительными вещами. Мне не хочется называть их
не из-за тебя: ведь тебя не смутить упоминанием о та­
ких вещах, более того, их зловоние тебе приятно, а из-
за тех, кому придется это читать или слушать. Спроси
любого знатока природы — он расскажет, чем питает­
ся эта птица42. А потом оцени себя и свои привычки,
только без самообмана (самое опасное и пагубное, —
увериться в собственной лжи), и ты увидишь, что пи­
таешься той же пищей, что и удод. И я прошу тебя,
254 Франческо Петрарка

удод: не философствуй; скорее осел начнет философ­


ствовать, чем ты. Известный платоник Апулей, приняв
волшебное зелье, по словам Августина, «рассказывает о
себе действительный или вымышленный случай»43, как
он превратился в осла и философствовал в этом облике.
Но о философствующем удоде ни единого рассказа нет.
Эй, удод, делай, что тебе положено, ройся в кучах (о
прочем умолчу), а философию оставь философам.
Ты считаешь себя философом. Ошибаешься. Фило­
соф, как показывает само слово, — тот, кто любит
мудрость. А ты раб денег. Разберемся логически, на­
сколько несходны эти вещи: думаю, и без простран­
ных рассуждений нетрудно сделать вывод, что ты не
тот, за кого себя принимаешь.
Что же ты не отважишься признать, что философ­
ствуешь только во сне? Ведь во всех других случаях ты
без колебаний закрываешь глаза и кривишь душой, до­
казывая правоту. Скажем, по поводу твоей бледности.
Ты заявляешь, что не бледен.
Значит, или у нас нет глаз, или у тебя нет зеркала.
Далее, если и есть бледность, то ты приписываешь ее
общественным заботам. Не довольствуясь этим доказа­
тельством правоты, ты начинаешь говорить, что блед­
ность это признак философа. Благий Боже, насколько
приятно для ученых людей истинное звание философа,
настолько тебе приятно выдуманное, и среди множе­
ства смехотворных высказываний есть и о цвете лица
как у философа. Между тем, известно, что наставник в
любви наделял бледностью влюбленных; вот его слова:
«Всякий влюбленный должен быть бледным: этот цвет
лица подходит для влюбленного»44. А это у другого
эта: «Окрашенная фиалкой бледность любящих»45. Но
ваша бледность совершенно иного рода и, как ты сей­
час поймешь* иного происхождения. Этой бледностью
наделяю вас не я и какой-либо древний писатель, но
общее мнение. Ты с ним не соглашаешься и говоришь,
что это свойство философов, как будто порок станет
меньше от того, что к нему будут причастны и фило­
софы. А так как всем известно, что у главы философов
было прекрасное лицо, о чем писали и треки, и рим­
Инвективы против врача 255

ляне, я оцениваю его не по цвету лица46. И вообще,


какими бы ни были лица философов, разве ты, бес­
стыднейший из людей, относишься к их числу? Разве у
меня не было бы оснований уже много раз исключить
тебя из сонма философов? Я отвечу тебе словами од­
ного красноречивейшего мужа: «Бороду и плащ (если
угодно, добавим болезнь и бледность) вижу — филосо­
фа не вижу»47. Безупречный ответ. Ибо для философа
не имеет значения, какой у него цвет лица и внешний
облик. Нужно, скажем так, смотреть на облик и цвет
души. Кроме твоего собственного, вызывающего смех
мнения, у тебя нет ничего от философа: ни славы, ни
облика, хоть ты и бледен, ни поступи; она же скорей об­
наруживает в тебе глупца. Ты защищен своим обликом
ровно столько, сколько заяц или олень в стае собак.
И, наконец, ты не имеешь ни одного из отличий
философов: ни жизни, ни души, ни характера, ни ума,
ни языка. Предупреждаю, не потерплю, чтобы ты оск­
вернял звание философа, присвоив его себе. Ты же,
как я понимаю, внушил себе, что ты прямо-таки нечто
великое. Хорошо. Тебе это повод для радости, а нам —
для смеха.
Если ты хочешь, чтобы в „тебя поверили как фило­
софа, необходимо делать что-то соответствующее: фи­
лософия проявляется больше всего в делах, а не на
словах. Когда я увижу, что ты презираешь дела прехо­
дящие, почитаешь доблести, стремишься к истинной
славе, презираешь деньга, с благоговением смотришь
на небо, далеко обходишь богатые бани, тогда я пове­
рю во все, что ты захочешь. «Кроме того, — как гово­
рит Августин вслед за Платоном, — если мудрость есть
Бог, чрез которого сотворено все, как показывают бо­
жественные писания и истина, то истинный философ
есть тот, кто любит Бога»48.
А ты, безумный бродяга, возвращайся в свою спаль­
ню, там ищи ту философию, которую ты столь легко­
мысленно называешь своею: никогда не найдешь. Ведь
философия божественна, а ты об этом и не слышал.
Итак, давай поступать в соответствии с древней посло­
вицей: «Не делай ничего, когда Минерва неповоротли­
256 Франческо Петрарка

ва». Этого требует твой неповоротливый ум. Если ты


усвоишь все общее в земной философии или хоть что-
то из нее, ты будешь достоин сидеть радом с Плато­
ном, обучать Аристотеля, вести споры с Ксенофонтом.
Теперь же, лишенный всего, что делает человека фи­
лософом, ты с бесстыдным видом присваиваешь имя
философа или — уж буду держаться начатого — поч­
тенную бледность философа, происходящую от ночного
чтения книг. А твоя порочная бледность вызвана днев­
ным развратом; если бы эта бледность была вызвана бес­
покойством о друзьях, состраданием к несчастным или,
как ты выдумываешь, заботами об общественных делах,
она была бы не только не бесчестной, но и славной. А
теперь ненасытная жажда даже к небольшим деньгам
влечет тебя, несчастного, через все клоаки и делает тебя
таким, что, если бы ты сам себя увидел, не без основания
ужаснулся бы и обратился в бегство.
Так что приписывай «вою бледность не заботам о
республике, а своим страстям; и вини не занятия, а
свою жизнь. Ибо нет сомнения, прозорливейший фи­
лософ, что ты не заметил истинную причину дела, хо­
тя она лежит на поверхности. Хочешь увидеть то, что
скрыто в самой глубине недр, а не видишь того, что
перед глазами.
Хоть я и не врач и не силен в логике, я объясню те­
бе причину твоей бледности, и ты, хочешь не хочешь,
признаешь ее истинной. Ты ходишь по местам тем­
ным, недоброжелательным, вонючим, гнилым, ты ню­
хаешь зловонные выделения зада, рассматриваешь мо­
чу больных, думаешь о золоте. Что же удивительного в
том, что, находясь среди бледного, темного и желтого,
ты сам стал бледным, темным и желтым? И если из­
вестное библейское стадо благоразумнейшего' патриар­
ха некоща принимало цвет разных прутьев, лежащих
перед ним50, то нет ничего нового в том, что и с тобой
происходит подобное. Ты надеешься услышать от меня,
что получил цвет лица от золота. На самом же деле — от
того, что находится перед тобой.
Я слишком долго рассуждал и охотно закончил бы
на этом. Но предмет рассуждения требует истинного
Инвективы против врача 257

названия; оно часто встречается в Священном Писа­


нии и один раз окажется и в этом сочинении. Так вот,
говорю, от дерьма, с которым ты постоянно возишься,
ты получил и свой цвет, и запах, и чувство вкуса.

КНИГА III
Может быть, я обманываюсь, Гиппократ и второй
Аристотель, но мне кажется, что в этой баталии, кото­
рая у нас с тобой ведется и для которой ты призвал на
помощь все твое злословие, первый, Легковооружен­
ный строй твоего войска уже рассеян. Теперь я под­
ступаю к тяжеловооружённому силлогизмами войску,
построенному клином. На эти силлогизмы, как на отбор­
ную конницу, ты возлагаешь всю надежду На победу. Что
же, попробуй и здесь показать, на что ты способен.
Достаточным доказательством твоего безумия является
уже то, что ты не стал возносить похвал медицине — а ее
заслуги значительны, хотя ты и пытаешься умалить их
не столько своими речами, сколько своим ослиным
ревом; мало того, охваченный внезапной яростью, ты
безо всякой причины обрушиваешься на поэтов и, пу­
тая известное с неизвестным, как тебе свойственно, сно­
ва вынуждаешь меня смеяться над тобой.
Я мог бы высмеять твой навет в двух словах. Ты на­
падаешь на поэтов — но при чём тут я? Пусть поэты и
отвечают или, еще лучше, просто не обращают внима­
ния на твой нападки. Не стоишь ты того, чтобы тебе
серьезно возражать, а поэзия не нуждается в моей помо­
щи, да и я не считаю себя поэтом. «Я чести такой недос­
тоин», — как Написано у Вергилия1. И если ты и многие
другие захотят называть меня поэтом, тем не менее, ни­
каких вопросов, связанных с поэзией, мы с тобой не об­
суждаем. Но хотя ты не сумел понять этого из других мо­
их писем к тебе, а для утомленного ума объяснения тако­
го рода и беседы с глупцами мало привлекательны, я ос­
тановлюсь и без досады выслушаю любые глупости.
Ты своим безрассудным, тупым, липким и ядови­
тым языком изрыгаешь На поэтов измышления, будто
258 Франческо Петрарка

они противники веры, будто отлучены от церкви и ве­


рующие должны их избегать. Прежде чем это заявлять,
тебе неплохо было бы вспомнить об Амвросии, Авгу­
стине и Иерониме, а еще и о Киприане, мученике
Викторине, Лактанции и других католических писате­
лях2. Почти любое бессмертное произведение скрепле­
но цементом поэзии. И напротив, ни один из еретиков
не мог включить в свои жалкие творения ничего по­
этического, то ли по неумению, то ли потому, что в
поэзии нет ничего созвучного их заблуждениям. Хотя
они упоминали много имен богов (надо думать, они
делали это по требованию времени и в угоду народу, а
не по своему убеждению; как ясно из «Риторик», они
думали, что боги существуют3), однако самые прослав­
ленные из поэтов признают в своих произведениях
Бога единого, всемогущего, все сотворившего, над
всем царящего, творца вещей.
Ты ответишь, что не знаешь происходящего у като­
ликов, так как, по твоему признанию, ты читаешь
только «Терапевтику» Галена, которую я, увы, не чи­
тал. Отвечу словами выдающегося полководца Мария:
«Греческого языка я не выучил: у меня не было охоты
его учить, ведь он нисколько не прибавил мужества
тем, кто его знает»4. Вот если бы эта твоя «Терапевти­
ка» сделала тебя лучше, или ученее, или хотя бы здо­
ровее телом, то я бы мог пожалеть, что не прочитал ее.
Теперь, когда я вижу тебя и изнутри, и снаружи, я
очень благодарен и своему зрению, и судьбе, уберег­
шей меня от чтения, сделавшего тебя таким, каков ты
есть; тогда и меня постигло бы то же, что тебя.
Но вернусь к поэтам. Ты спрашиваешь, в чем поль­
за поэзии и в чем ее назначение. Пищи для рассужде­
ния на эту тему много, и оно само не лишено прият­
ности и небесполезно. Я смог бы разъяснить это если
не для те^я, то хотя бы для истины, да и тебе сказать
несколько слов — не потому, что уверен в понимании,
а ради самого вопроса. Но ты не позволяешь этого
сделать и, торопясь на манер одержимого, сам по­
спешно и многословно отвечаешь на свой вопрос со­
вершенно избитыми словами и при этом совершенно
Инвективы против врача 259

удивительным образом определяешь цель поэзии: об­


манывать, успокаивая. Но поэты — не торговцы мазя­
ми: успокаивать и обманывать — ваше дело. Впрочем,
я полагаю, выше об этом сказано достаточно.
Куда, куда несется дальше наш философ? С помо­
щью чудовищного силлогизма он доказывает, что по­
эзия не нужна. Стыдно повторять этот силлогизм: я не
хочу помещать в мои сочинения подобный вздор. Пе­
реверни силлогизм — и он докажет противоположное
тому, что ты измышлял в течение стольких месяцев.
Нет, лучше ничего не меняй и доведи до конца заду­
манное: этого я хочу, здесь и я с тобой согласен, и са­
ми поэты. Именно этого хочет Гораций, если вспом­
нить то высказывание в «Науке поэзии»5. Но оно по­
кажется тебе варварским, поэтому я не буду его приво­
дить. Впрочем, в отношении самого предмета рассуж­
дений я с тобой согласен, но совершенно расхожусь в
мнении о причинах и характере воздействия поэзии; и
не только я, но и сама истина. Поэзия не является не­
обходимостью, но не по той причине, которую ты на­
зываешь; из нашего признания ее не-необходимости
вовсе не следует того, что мнится тебе.
Кажется, дело требует, чтобы я повторил те доказа­
тельства, которые много лет назад излагал некоему
старому сицилийскому диалектику; он тоже самым
серьезным образом нес чепуху, Но в более сносной ма­
нере6. Ибо он, хоть смыслил в стилистике, не отважи­
вался писать. А ты, склонный ко всякой глупости и
безрассудству, осмеливаешься в речах нападать на са­
мого Цицерона, а в писаниях крушить самого Демос­
фена7. Чтобы привлечь к себе внимание, ты, жалкий
легкомысленный человечишка, не побоялся вступить в
неравную борьбу. Так вот, сицилиец воздерживался от
писания, значит, в нем еще жили остатки скромности.
Однако он ежедневно нашептывал что-то на ухо одно­
му моему другу, а перо этого самого друга вплоть до
недавнего времени передавало его нашептывания мне.
Среди многочисленных высказываний было и подоб­
ное тому, что я теперь слышу от тебя: поэзия менее
всего необходима. Так как никто из присутствующих
260 Франческо Петрарка

этого не отрицал, он с помощью слабой и уязвимой


энтимемы сделал именно такой вывод8. Так и кажется,
что эти доводы принадлежат школяру или, твоему на­
ставнику. Он заявляет: «Если поэзия не необходима,
значит, она неблагородна и малоценна». То же самое
говоришь или думаешь ты. Именно к такому выводу
приводит твое легковесное, на полпути выдохшееся
доказательство, на которое ты потратил столько труда.
Пусть то, что говорится одному глупцу, обдумают и
многие.
О, безумец! Итак, ты считаешь, что необходимость
искусств — доказательство их благородства. Наоборот;
иначе самым необходимым из художников будет зем­
леделец; в большой цене будет башмачник и рыбак, да
и ты, если перестанешь хвастаться. Но такого не слу­
чится! Никакая необходимость не придаст вам цены,
никакая необходимость не исключит из числа ремес­
ленников. Разве вы не знаете, что часто домашний раб
тем нужней, чем он дешевле? Как необходимы и как
дешево стоят солдаты и наставники гладиаторов! А
чернь скорее откажется от философских школ и ар­
мии, чем от мясного рынка и бань. Идите теперь,
старцы диалектики, и доказывайте благородство через
необходимость — вам ведь кажется, что она есть.
Попробуйте обратиться к вещам, лишенным жизни,
смысла и разумности, и здесь испытать действие ваше­
го ремесла! «Осел нужнее льва, курица нужнее орла —
следовательно, они благородней; фиговое дерево нуж­
нее лавра, камень для мельничного жернова нужнее
яшмы — значит, они тоже благородней». Нескладно
вы делаете заключение, неверно говорите, по-детски
рассуждаете: это соответствует вашей натуре, вашим
нравам и устремлениям, но не летам. Наглые невеж­
ды, вы всегда готовы сослаться на Аристотеля, которо­
му, верно, горше быть у вас на языке, чем в царстве
теней. Клянусь Гераклом, он ненавидит свою правую ру­
ку, написавшую понятное немногим, но перелетающее
из уст в уста многих невежд. Конечно, ваше жалкое за­
ключение не имеет ничего общего с его словами: «Все
искусства более необходимы, но достойнее нет ни одно­
Инвективы против врана 261

го». Я не указываю, откуда эта цитата: ведь и она очень


известна, и ты выдающийся аристотелик9.
То, что ты не числишь поэзию среди свободных ис­
кусств, — твое право, но Гомер и Вергилий умоляют
тебя, по, 1файней мере, не исключать их из числа ре­
месленников, доколе ты сам, согласись, ремесленник.
Правда, так тебя называют другие, а сам-то ты велича­
ешься философом. Ты что же, не допускаешь в свое
сословие поэтов? Будет слишком несправедливо, если
ты их попросишь и оттуда. Но шутки в сторону; пере­
числи свободные искусства: я Что-то не нахожу среди
них не только медицины, обитающей в другом месте и
занимающей там шестое место10, но и философии.
Часто отсутствие среди великих — доказательство ис­
ключительного величия. Приведу тебе знаменитый
пример из истории, хотя, подозреваю, ты охотней по­
слушал бы сказочки о преисподней и привидениях,
как привык это делать, нежась у очага после обеда; но
ты уже далеко не дитя, и, если можешь, привыкай к
лучшему.
Так вот, Тит Ливий рассказывает: Ганнибала, мужа,
бесспорно знающего свое ремесло, спросили* каких
полководцев всех времен и народов он считает самы­
ми прославленными? Тот назвал первым Александра
Македонского, вторым Пирра Эпирского, а третьим —
себя: и не по самонадеянности, а из-за сознания сво­
его достоинства, о чем я уже имел случай говорить11.
Когда Ганнибалу заметили, что он позабыл о Сципио­
не Африканском, от которого потерпел поражение, он
заявил, что сделал это намеренно, не считая нужным
искать место для величайшего среди многих и несрав­
ненного среди величайших, выделив, По словам Ли­
вия, Сципиона из ряда полководцев как несравнимого
ни с кем12.
Можно было бы еще Долго говорить на эту тему, но
для понимающего достаточно уже сказанного, а для
непонимающего тем более.
Я пройду мимо всех тех нелеПиц, которые ты сил­
ком хочешь навязать Аристотелю, ибо мне стыдно за
тебя, совершенно невежественного в самых простых
262 Франческо Петрарка

вещах. Скажу только о самом очевидном: ты совер­


шенно не знаешь, что такое трагедия и что такое пере­
ход от тетраметров к ямбу13, хотя ученому мужу стыдно
говорить невесть что.
Прислушайся к совести — и поймешь, что я говорю
правду. Мне и этого было бы довольно. Ты Можешь
заявлять на людях, что я возвожу на тебя напраслину,
но в душе-то знаешь, что абсолютно несведущ в этих
вещах; и я бы не стал тебя корить, если бы ты не ввя­
зывался, куда не следует, губя себя и своих больНых.
Ведь они ждут от тебя не трагедий, не тетраметров или
ямбов, а здоровья; боюсь, что ты своими силлогизма­
ми отнял у них последнее.
В самом деле, кто без головной боли может выслу­
шать твои речи? Ты говоришь, и вполне верно, что
наука прочна и непоколебима, но добавляешь, что по­
эзия пользуется стихотворными размерами и словами,
со временем меняющимися. Отсюда ты заключаешь,
что поэзию следует исключить из числа наук и ис­
кусств. О невежда, самый невероятный из тех, кого
мне доводилось слышать! Где здесь аргументы против
поэзии как таковой? Разве другие науки обходятся без
слов? И разве ты не ведаешь, что написано относи­
тельно слов в той же «Науке поэзии»?
Многие падшие вновь возродятся; другие же ныне,
пользуясь честью, падут, лишь потребует властный обычай,
в воле которого все — и законы, и правила речи14.
Обращусь к нескольким примерам, конечно, не ра­
ди тебя, упрямый невежда, а ради читателя. Ромул, ос­
нователь Рима, назван Квирином. Почему? Потому
что в сражениях он пользовался копьем, которое на
сабинском языке называется quirisls. Или другой при­
мер. В последний год жизни Цезаря Августа его статуя
была разбита молнией; под статуей находилась над­
пись «Cesar», первая буква которой отпала, а осталь­
ные остались. Август спросил прорицателей-гаруспи-
ков, что это может значить. Они ответили, что ему ос­
талось жить не больше ста дней, о чем и свидетельст­
вует сбитая молнией буква «С», сам Август после
Инвективы против врача 263

смерти будет причислен к богам, ибо оставшиеся бук­


вы составили слово «esar», что на этрусском языке оз­
начает бог16. Обойди сейчас Этрурию и землю сабинян,
спрашивай у каждого порога, что такое quiris и что оз­
начает esar, подумают, что ты говоришь по-арабски.
Можно привести еще тысячу подобных примеров, но,
думаю, довольно. Вывод один: слова меняются, вещи
остаются, а науки основаны на вещах. Правда, грек
Аристотель бранил своих поэтов за какие-то измене­
ния, много подобного мы наблюдаем ныне у наших
теологов17.
А у латинских поэтов таких изменений нет. Разве
кто-то из наших отклонился От тропы Вергилия18? Уж
не Стаций ли Папиний, приказавший своей «Фиваиде»
следовать вергилиевой «Энеиде» и всегда благоговев­
ший перед проторенной ею тропой19?
Читай, несчастный, и перечитывай то известное ме­
сто из третьей книги «Риторики» Аристотеля, откуда
ты вывел свой плохо отшлифованный силлогизм; и не
выдергивай отдельные слова, не вникая в смысл, а
разбери все это место полностью. Если у тебя хватит
разума, ты, конечно, увидишь, что тот человек пылко­
го ума в свойственной ему манере стремился охватить
все и высказаться о многом: о красноречии, оратор­
ском искусстве, поэтике, о различиях между ними, о
том, чего они должны избегать, о недостатках и изъя­
нах каждого. О том, что тебе прибредилось, он вовсе
не думал; сказав в заключение так: «Ясно, что мы ptac-
смотрели не все, касаемое красноречия, но лишь то,
что имеет отношение к теме», — то есть, что касается
ораторского искусства, которому посвящена «Ритори­
ка». И добавлено пояснение: «Об этом же сказано в
книгах, посвященных поэзии».
Покинутый Аристотелем, ты вновь спешишь к Бо­
эцию и ищешь помощи в «соотносительности»20. Это
настолько смешно, что ты можешь показаться не про­
сто пьяным, а сумасшедшим. При чем тут твоя неуме­
стная и глупая соотносительность? И вот, прижатый
со всех сторон, встревоженный и не помнящий себя
от страха, — как тут не смеяться — ты летишь за по­
264 Франческо Петрарка

мощью к врагу, призываешь к .себе Присциана, при­


чем не на латинском, как следовало бы, языке, а на
родном, и самом просторечном21. Неотесанный невеж­
да! Велика нужда, коли ты просишь помощи у врага!
Нет, явно после соотносительности, за которую ты ух­
ватился, словно утопающий за соломинку, и далеко
после того, как Философия приказала уйти «продаж­
ным актеркам», она и сказала: «Оставьте лечить и вра­
чевать его моим», то есть философским музам.
Об этом я говорил и в первой книге, и до сих пор
не могу увидеть никакой связи с соотносительностью;
речь идет совершенно о другом. И напрасно ты, слов­
но страус, прячешь голову в песок: невежество трудно
скрыть, разве что от невежд же. А уж такое и от них
не скроешь! Любой, едва переступивший порог шко­
лы, мальчишка укажет на него пальцем. Впрочем, по­
чему бы не осквернить и грамматику тому, кто запро­
сто оскорбил философию?
Оглянись вокруг: музы присущи поэтам, в этом ни­
кто никогда не сомневался. И лишь ты, безумец, не
видишь, что философия считает этих муз своими: ведь
недаром она назвала своим Еврипида и не постыди­
лась объявить своим близким другом Лукана22.
Если бы это было не так, Аристотель, философ чуть
меньший, чем ты, не написал бы книгу о поэтике, в
которую, чует мое сердце, ты и не заглядывал и кото­
рую, точно знаю, не понял бы, если бы и попытался.
Тот же Аристотель никогда бы не взялся толковать
Гомера, Цицерон — переводить, а некоторые знамени­
тые писатели не захотели бы предпочесть его величие
философам. Никогда бы Анней Сенека с таким рвени­
ем не сочинял трагедии, а первый из греческих мудре­
цов Солон, склонный к виршам, не стремился бы
столь горячо продолжить занятия поэзией уже в пре­
клонном возрасте, после того как:разработал для Афин
свои законы23.
Если бы Солон смог посвятить себя этому занятию
целиком, то он, по словам платоника Тимея, стал бы
поэтом, равным Гесиоду или Гомеру24, но гражданские
смуты помешали ему.
Инвективы против врана 265

Довольно, я слишком много говорил о вещах из­


вестных^ хотя тебе неведомых и непонятных, и пони­
маю, что тратил время напрасно. Впрочем, я обраща­
юсь не к тебе, а к читателю: насколько я хотел бы тебе
досадить, настолько ему — прийтись по душе. Во всем
этом не было бы необходимости, если бы ты знал сам
или мог уразуметь со слов другого, как характеризуют
многие лицедейную часть поэзии; я и сам в ранних
произведениях рассматривал отличие поэзии драмати­
ческой от эпической.
Я писал, что почти во всех вещах, даже нематери­
альных, есть свой осадок, как в вине или масле. Не
случайно же некоторые направления в философии и
некоторые философы обрели в народе дурную славу. К
ним относится Эпикур и все стадо эпикурейцев —
Аристипп, Гермак, Метродор и старый Иероним (не
тот, что занимает четвертое место среди учителей
церкви)25. По праву подвергались осуждению и более
знаменитые философы. Так апостол Павел, истинный
философ Христов, а за ним Августин, славнейший его
толкователь, и другие, перечислять которых нет нуж­
ды, предают проклятию превозносимую другими фи­
лософию, поскольку никакая философия никогда не
будет и не может быть выше той, что ведет к истине. На­
ши христиане обрели, Конечно, с божьей щедрой помо­
щью, высочайшую и непревзойденную славу и оказались
впереди всех философов с их бдениями и трудами.
И что же? Как связать между собой эти противопо­
ложные вещи: философия осуждается с помощью фи­
лософии? Это не совсем так. Философию восхваляют,
но не всякую, а только истинную; ложную же осужда­
ют. «Но если она ложная, то это не философия».
Вполне согласен, но она может носить ложное назва­
ние философии. И от опасностей, с этим связанных,
предостерегает благочестивый и прозорливый апостол
Павел: «Смотрите, (братия), чтобы кто не увлек вас
философиею и пустым обольщением, по преданию че­
ловеческому, по стихиям мира, а не по Христу»26. Сле­
дуя ему, Августин в восьмой книге «Града Божия» пи­
шет буквально: «Но чтобы он не считал всех такими,
266 Франческо Петрарка

ему сказано тем же апостолом относительно некото­


рых: “Либо, что можно знать о Боге, явно для них, по­
тому что Бог явил им. Либо невидимое Его, вечная си­
ла Его и Божество, от создания мира чрез рассматри­
вание творений видимы, так что они безответны”»?7
Итак, сам Августин, следуя Павлу, говорит: «Сочи­
нения философов полны лжи и обмана»28. Ты думаешь,
что это обо всех? Нет! Ведь там же он дальше одобри­
тельно отзывается об учении платоников. И в той же
восьмой книге «Града Божьего», которую я только что
цитировал, приводит слова самого апостола, говоря­
щего афинянам «великое слово о Господе, которое не­
многими может быть понято, ибо мы им живем, и
движемся, и существуем», и добавляющего в конце:
«как некоторые из ваших стихотворцев говорили»29. Но
Августин осуждает жертвоприношения платоников,
так как они, познавши Бога, не прославили его «и не
возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих,
и омрачилось немысленное их сердце; называя себя
мудрыми, они обезумели, и славу нетленного Бога из­
менили в образ, подобный тленному человеку, и пти­
цам, и четвероногим, и пресмыкающимся»30.
К чему я это говорю? Чтобы ты понял, что в фило­
софии как целом восхваляется только одна сторона, да
и та не целиком. Потому оставь свои яростные напад­
ки: к этому варианту можно свести и все прочие вещи.
Но вернемся к началу разговора. В последней ше­
ренге поэтов стоят те, кого я называю драматическими
и к кому относятся слова Боэция и все вообще упреки
к поэзии. К ним и со стороны самих поэтов отноше­
ние презрительное. Платон в книге «О государстве»
заявил, что поэты, какими бы хорошими они ни счи­
тались, должны изгоняться из государства31.
Впрочем, он имел в виду не всех поэтов, а только
пишущих драмы, что становится ясно из его рассужде­
ний, приведенных Августином. Тот пишет: Платон
считал театральные представления «недостойными ве­
личия и благости богов»32, замечая, что это можно ска­
зать о произведениях многих авторов его времени.
Обычное дело: дурного всегда больше, чем хорошего!
Инвективы против врача 267

Эти суждения Платона не просто не были во вред


эпическим и другим поэтам, они сослужили им: вели­
кую службу: ведь он, словно веяльщик, пришедший на
поэтический ток, сильным порывом своего слова отде­
лил зерно от мякины и плевел. Да разве их Гомер, или
наш Вергилий, или другие знаменитые поэты пачкали
перо драматическими сочинениями? Никогда! Удиви­
тельным стилем, который я тщетно пытаюсь разъяс­
нить тебе, они писали о доблестях, о природе людей и
всех вещей, и вообще о человеческом совершенстве.
Нельзя сказать все же, что этих поэтов совершенно
не в чем упрекнуть, когда, как видим, и вожди фило­
софов за многое справедливо порицаются. Впрочем*
здесь скорей виновато не занятие, а направление ума.
Кто не знает или кто станет отрицать, что как среди
философов, так и среди поэтов некоторые растрачива­
ли свой ум на пустое? И кто будет удивляться тому,
что до прихода истины?3 возможны были заблуждения,
если даже, познав ее, некоторые великие католические
мужи сбивались с пути настолько, что становились
злейшими врагами этой истины? Как случается с
людьми необыкновенно острого ума, они хотели про­
никнуть слишком глубоко, но чрезмерными усилиями
притупили остроту ума настолько, что не до