Вы находитесь на странице: 1из 5

Слово «авангард» буквально означает передовую часть марширующей

армии, разведчики, которые первыми направляются на неизведанную


территорию. В качестве метафоры его начали использовалось с XIX века для
обозначения прогрессивных политических и художественных движений,
которые, как считалось, опережают свое время. Авангард борется со старым,
движется навстречу новому. Радикально и противоречиво, оно борется
против согласия и ищет диссонанс. Авангард радикализирует основной
принцип современности: стремление к постоянным изменениям и развитию.
По словам Матея Калинеску (1987), сама радикальность толкает его к
сознательному поиску кризиса: поскольку авангардный подход
подразумевает грубейший отказ от таких традиционных идей, как порядок,
ясность или даже успех, его главные герои ищут искусство, которое должно
стать сознательно пережитым опытом неудач и кризисов. Поэтому наиболее
характерной чертой авангарда может быть непрерывная цикличность
кратковременных движений, которые появляются и исчезают в быстрой
последовательности.

Еще в 1962 году Ренато Поджиоли описал авангард как совокупность


четырех элементов: активизм, антагонизм, нигилизм и агонизм. Активизм
означал приключения и динамизм, стремление к действию, которое не
обязательно связано с какой-либо позитивной целью. Антагонистический
характер авангарда связан с его воинственностью; авангард всегда борется
против чем-то - против традиций, против публики. Активизм и антагонизм
часто подвергаются гонениям, в результате чего авангардное движение все
больше склоняется к нигилизму, в непрерывном поиске чистоты выражения,
заканчивая растворением в ничто. Авангард действительно склонен
приносить себя в жертву на алтаре прогресса - характеристика, которую
Поджиоли называет агонистической.

В последние десятилетия термин авангард приобрел более точное


теоретическое выражение благодаря работе Питера Бургера (1974). Авангард
четко отличается от модернизма тем, что он ограничен кругом идей и
движений. По словам Бургера, авангард в изобразительном искусстве и
литературе стремился отменить автономию искусства как института. Его
цель состояла в том, чтобы положить конец существованию искусства как
чего-то отдельного от повседневной жизни - автономной области, не
имеющей реального влияния на социальную систему. «Авангард, говорит
Бургер, стремится к новой жизненной практике, практике, основанной на
искусстве и являющейся альтернативой существующему порядку». Эта
альтернатива больше не могла бы организовывать общественную жизнь на
основе экономической рациональности и буржуазных условностей. Он
предпочел бы опираться на эстетические чувства и творческие возможности
каждого человека.

Авангардизм был наиболее заметен в литературе и искусстве, в то время как


его использование в контексте архитектуры было менее распространено. Тем
не менее, появлялась тенденция отождествлять современное движение с
авангардом в архитектуре. Однако теоретическая доработка, к которой
призывает Бюргер, требует модификации этого слишком простого
определения. Работа Бюргера также привела к согласованности в отношении
различия между историческим авангардом, хронологически расположенным
до Второй мировой войны, и неоавангардом, который является более
поздним явлением.

Проблемы и темы, вокруг которых кристаллизовалось современное движение


в архитектуре, несомненно, были связаны с авангардной логикой разрушения
старого и построения нового. Современное движение было основано на
отрицании от буржуазной культуры мещанства, которая использовала
претенциозный орнамент и китч, который был в виде эклектика (Гусевич,
1987). Вместо него, движение отдало предпочтение безупречности и
аутентичности. В 1920-х годах эти темы приобрели четкий политический
аспект: новая архитектура стала ассоциироваться со стремлением к более
социально уровновешенной и эгалитарной формой общества, в которой были
бы реализованы идеалы равноправия и эмансипации. Архитектурный
авангард, тем не менее, не стал таким непреклонным и радикальным, как его
аналог в искусстве и литературе. Большинство архитекторов, никогда не
отказывались от принципа рациональности, даже если он отстаивал
буржуазные ценности.

Поэтому, возможно, было бы более продуктивно не рассматривать движение


Модерн как авангард, а выделять определенные авангардные моменты в его
рамках, поскольку движение вряд ли было единым целым; скорее, оно
состояло из широко различающихся направлений и тенденций.Манфредо
Тафури и Франческо Даль Ко относят к архитектурному авангарду такие
тенденции, как Де Стейл в Голландии, продуктивизм и конструктивизм в
России, а также поздние экспрессионистские течения Arbeitsrat für Kunst
(“Рабочий совет по искусству”) и Ноябрьская группа в Германии. Эти
движения, по их мнению, были вдохновлены интенсивным обменом между
изобразительным искусством и архитектурой и новой социальной
реальностью, основанной на современном художественном взгляде на мир.

Ранние труды швейцарского историка и критика Зигфрида Гидиона


свидетельствуют о стремлении отказаться от архитектуры как типологии или
отдельной дисциплины.В 1928 Гьедион ставит под сомнение саму идею
архитектуры с определенными границами, и его неявное предположение
заключается в том, что архитектура больше не имеет ничего общего с
объектами. Если она вообще хочет выжить, то должна стать частью более
широкой области, в которой пространственные отношения и проблемы
имеют центральное значение. Таким образом, Гидион формулирует в
качестве задачи архитектуры выход из ограничений, наложенных на нее
традицией и функционированием в качестве института.

Хотя в своих последующих работах Гедион не развивал эти потенциально


разрушительные идеи (соображения) в полной мере, они также не были
полностью идиосинкразическими(уникальными, особенными ). Мысль о том,
что архитектура больше не должна ограничиваться проектированием
репрезентативных зданий, а должна развиваться в более комплексную
дисциплину, которая фокусируется на всей окружающей среде и сливается с
социальной реальностью и самой жизнью, разделяли многие выдающиеся
современные архитекторы начиная с 1920-х годов.

Архитекторы-авангардисты, такие как Вальтер Гропиус, Ханнес Мейер и


Эрнст Май, считали, что их миссия связана с проектированием всех аспектов
жизни, и стремились переосмыслить весь процесс строительства, включая
строительные технологии, типологию жилья и урбанизм. Одну из самых
радикальных интерпретаций таких убеждений можно найти в работах
Вальтера Беньямина.

Бенджамин считал, что разрушительный жест авангарда, направленный на


очищение, был необходим, чтобы освободить путь для революционного
будущего. Прозрачность и открытость новой архитектуры указывали
Бенджамину на революционное бесклассовое общество, основанное на
свободе и многофункциональности. Он рассматривал эту архитектуру как
инструмент противостояния авангарда буржуазной культуре. Новая
архитектура научила обывателей и потребителей адаптироваться к новым
социальным условиям, которые предопределили светлое будущие.
Бенджамин рассматривал архитектуру как дисциплину, способную
подтолкнуть людей к изменению своих взглядов в соответствие с
требованиями будущего нового общества (Хейнен, 1999).

Таким образом, взаимосвязь между современной архитектурой и


политически тенденциями прослеживалась и в 1920-х, и начале 1930-х годов
как в самоанализе их представителей, так и в дискурсе влиятельных
критиков. Подобная авангардная позиция утвердила новую, более открытую
и более социально значимую для архитектуры цель, которая была
нереалистичной и рискованной. Согласно ей, новое будущее может быть
достигнуто только начав работу с чистого листа. Однако данная позиция
недолго занимала главенствующее положение в архитектуре. Генри-Расселл
Хичкок и Филип Джонсон представили вниманию США современную
архитектуру в качестве новейшего и наиболее актуального стиля, оставив в
стороне любые социальные или политические вопросы (The Interational Style,
1932). Сам Гедион тяготел к аналогичной позиции в более поздней книге
«Пространство, время и архитектура» (1941). Представляя пространственно-
временную концепцию как «скрытый синтез», способный построить
единство в самых разных дисциплинах, Гидеон больше не ссылался ни на
социальные эксперименты, ни на революционные цели новой архитектуры.
Вместо этого он стремился к созданию общего знаменателя, который мог бы
объединить разнообразные тенденции под знаменем единой «современной
архитектуры», формулируя таким образом некую ортодоксию, которая
расходилась с постоянной жаждой перемен, характерной для авангарда.

В области архитектуры также существовали группы, такие как Archizoom,


Archigram и Superstudio, которые вышли за рамки модернистских идей и
относились к неоавангарду. Однако не ясно, какими стали значения терминов
«авангард» и «неоавангард» в последние десятилетия. С одной стороны,
наблюдается явный отказ от авангардной логики разрушения старого и
утопического строительства нового. Утверждается, что эта логика основана
на идеологии прогресса, которая с тех пор оказалась ложной; что она
породила элитарный герметизм, который сделал ее идеалы совершенно
недоступными для широкой публики; и что ее якобы радикальные инновации
и изобретения, тем не менее, слишком хорошо поддаются присвоению
индустрией культуры. Эта широко распространенная критика заставила бы
думать, что авангард мертв – утверждение, которое неоднократно делалось.
С другой стороны, в 1980-х и 90-х годах современное понятие неоавангарда
возродилось в творчестве Питера Эйзенмана, Бернарда Чуми.

Самый последний однако кажется очевидным, что такое использование


термина основано на восприятии их положения в дискурсивном поле и что
егo применение не имеет ничего общего с тем, как они, в содержательном
плане, думают об архитектуре. Таким образом, авангард и его значение для
архитектуры 20-го века основываются на постоянном стирании границ
между искусством и архитектурой, изображением и текстом, а также
значениями старого и нового.

Вам также может понравиться